Михаил АХМАНОВ

СКИФЫ ПИРУЮТ НА ЗАКАТЕ

Предисловие автора

Случается так: раскрываешь книгу с незнакомым именем на обложке, начинаешь читать и лишь к середине понимаешь цель и намерения автора. То ли он собрался преподнести читателю нечто серьезное, глубокое, с оригинальными мыслями и моралью, то ли развлечь его сказкой либо боевиком, то ли заинтриговать тайнами, которые будут раскрыты на самых последних страницах, то ли попугать, удивить или рассмешить… Я думаю, многие читатели сталкивались с подобной ситуацией, особенно когда дело касается жанра фантастики, где обыденность не ограничивает писательского воображения. Мы знаем, чего ждать, когда к нам в руки попадает роман братьев Стругацких, Кира Булычева, Хайнлайна или, скажем, Филипа Фармера. Эти авторы при всем многообразии их творчества нам знакомы, а значит, мы с первых же строк как бы настраиваемся на их волну – это создает своеобразный эффект сопричастности, адекватного восприятия авторского текста, идеи, замысла.

Но если писатель нам незнаком, возможны всякие неприятности. Собрались мы, к примеру, поразвлечься, а книга оказалась совсем непроста, не для легкого чтения, и вот она уже мнится нам не умной, не глубокой, а просто нудной. Или наоборот, ждешь чего-то серьезного, оригинального, тогда как автор всего лишь стремится увлечь и поразить нас каскадом невероятных приключений, битвами и погонями, тайнами да секретами, которые расследует победительный супермен с мускулатурой из дамасской стали. Это, разумеется, условность, сказка для взрослых, но если ждешь чего-то иного, то войти в мир этой сказки нелегко. Можно вообще туда не попасть, если книга пришлась не под настроение.

Поскольку я своих читателей уважаю, то готов всемерно облегчить им отмеченную выше задачу. «Скифы», как и весь сериал «Двеллеры», созданы лишь с одной целью – развлечь. Признаюсь в этом без всякого смущения, ибо полагаю искусство развлекать весьма серьезным и непростым делом, в котором не всякий достигает успеха; и я буду очень доволен, если мой роман подарит читателям несколько приятных часов, заставив их позабыть на время о реальном мире, полном невзгод, хлопот и тревог.

А посему, дорогие читатели, предупреждаю сразу: не воспринимайте всерьез написанное мной. Быть может, где-то по нашей Земле и бродят со зловещей целью пришельцы-двеллеры, но для меня они лишь повод для сотворения сказочного сна, в который я и намереваюсь вас погрузить. Там вы встретитесь с некими загадками, но не все они будут раскрыты в конце романа, ибо «Двеллеры» задуманы как дилогия либо трилогия, так что кое-что приберегается мной на потом. В первом же романе – «Скифах» – я постараюсь как следует заморочить вам головы, о чем сообщаю прямо и откровенно. На мой взгляд, это благое намерение, ибо как я могу развлекать вас, если вы догадаетесь о том, что будет дальше?

МИХАИЛ АХМАНОВ

Петербург,

октябрь 1995 – апрель 1996

Часть I

НА ЗЕМЛЕ И В ИНЫХ МИРАХ

Глава 1

Земля, Петербург и другие места,весна 2005 года

На столе лежала пачка сигарет. Он не мог отвести от нее взгляда. Зрачки его лихорадочно поблескивали, на висках выступила испарина, темные курчавые волосы слипшимися прядями падали на лоб.

Продолговатая ярко-красная коробочка, закатанная в прозрачный целлофан… Четкие латинские буквы, над ними – золотой листок, окруженный крохотными блестками звезд… Пачка была надорвана, и трех сигарет уже не хватало. Но оставалось еще семнадцать! Семнадцать часов блаженного забытья…

Его рука легла на стол, с осторожностью двинулась вперед, будто подкрадывающийся к добыче паук, пальцы заметно дрожали. «Тремор, – подумал он, – тремор, как у алкоголика-забулдыги». Он знал, что каждая затяжка крадет каплю жизни – нет, даже не жизни, а чего-то более важного и ценного, определяющего саму его сущность, его "я"… Но удержаться не мог.

Вдоль стен просторной комнаты выстроились стеллажи, заваленные книгами, рукописями, подшивками газет, старыми компьютерными распечатками. Плотные шторы на окне приспущены, за ними светлая северная ночь, запах весенней листвы, мерцание редких фонарей. И тишина… Такая оглушающая тишина, что бывает на городских улицах перед рассветом, когда сон крепок и глубок и ничто не тревожит спящих. Ему тоже хотелось погрузиться в сны – в сновидения, что таились в маленькой красной коробочке, блестевшей посреди стола словно тревожный глазок светофора.

Он откинулся на спинку стула. Сигарета уже подрагивала в его руке – желанная добыча, драгоценный дар звезд.

Дар?

«Бойся данайцев, дары приносящих… бойся данайцев… бойся данайцев…» – молотом стукнуло в висках.

Данайцы, как же! Хозяева! Синельников, простая душа, зовет их двеллерами, обитателями мрака… или пустоты… или иных пространств… Знал бы он! Знал бы!.. Не данайцы, не двеллеры, не призраки в тумане – хозяева! Господа! И все будут им покорны… Все, все!

Щелкнула зажигалка, крохотный желтый огонек затрепетал рыжим флажком. «Флаг капитуляции», – мелькнуло в голове. Он медленно поднес пламенный завиток к кончику сигареты. В его черных зрачках стыл ужас, струйки пота текли по щекам. Зажигалка дрогнула в кулаке, едва не опалив усы.

Зря Синельников написал ту статью, подумал он. Слишком много в его писаниях правды, а такие вещи не проходят даром. Придется, видно, и Синельникову сменить сорт сигарет… Впрочем, он вроде бы курит трубку? Ну, не будет курить. Вернее, будет, только не табак…

При мысли о табаке и табачном дыме ему сделалось совсем худо. Мерзость, мерзость, мерзость! Но Рваный предупреждал, что это неизбежно. Аллергия на запахи… на определенный запах… Не табак, так что-нибудь другое… хорошо еще, не кофе и не хлеб…

Он прикурил, затянулся – глубоко, с наслаждением. Сладковатый аромат привычно кружил голову, успокаивал, торил дорожку к сонным миражам – таким прекрасным, таким ярким и многоцветным, что рядом с ними реальность казалась смутным серым призраком. Таким же смутным и серым, как дома и деревья, маячившие за окном в полумраке весенней петербургской ночи.

Его глаза остекленели, потеряв тревожный блеск, лицо стало спокойным, умиротворенным. Быстро и жадно он сделал еще несколько затяжек. Перед ним в сияющей небесной голубизне возникла радужная дорожка – семь цветных лучей, изогнутых аркой, мостик в мир снов и грез, где все сущее было покорно его желаниям, где он был князем, королем, повелителем. Богом… Дорога в рай, подумал он, ступая на зыбкую тропу.

Сигарета дотлела, погасла, упала на ковер, выскользнув из бессильных пальцев. Он не заметил этого; золотые райские врата распахнулись, и владыка вступил в свое призрачное царство.

* * *

Дха Чандра робко погладил иссохшими пальцами резную створку двери. Над нею, прикрепленный к столбам высокого забора, нависал щиток с надписью: «Обитель Братства Обездоленных». Надпись была сделана на трех языках – санскрите, арабском и английском.

Приют Обездоленных, якорь спасения, врата последней надежды, дом святых братьев… Место, где приобщаются к божеству…

По крайней мере, так говорили Дха Чандре.

Мысль, что ему предстоит слиться с божественной сущностью Звездного Творца, сейчас его почти не волновала, заглушенная острым чувством голода. Он не ел уже двое суток и едва держался на ногах.

Интересно, накормят ли его перед обрядом? Или придется поручить свою душу, свое сердце и разум Богу, мечтая о горсти риса? Благословенного риса, белоснежного и теплого, приправленного острым соусом.

В этом было что-то неправильное, нехорошее. Хоть голодные спазмы едва не сводили Чандру с ума, краешком сознания он понимал, что контакт с божеством слишком важное дело, чтобы отвлекаться на мелкие житейские неприятности. Но – увы! – терзания плоти были сильней его духа, и тарелка с рассыпчатым рисом, маня и дразня, упорно маячила перед глазами.

О, Создатель! Неужели святые братья не снизойдут к его слабости?

Тем более что Богу тоже кое-что нужно от него – так сказали сами братья. Их Бог-Творец, говорили они, не Христос, не мусульманский Аллах и не Будда – словом, не высшее и недоступное существо, безразличное к человеческим мучениям и горю. Нет, Он – Великий, Обитающий Среди Звезд – готов уже сегодня принять в лоно свое страдальцев, снизойти ко всем обездоленным, к неудачникам и калекам, к больным и голодным, к неприкаянным, старым и сирым; Он готов принять их под Свою божественную руку, исцелить, накормить и обогреть. Но только тех, кто добровольно Предастся Ему, искренне сольется с Ним душой и телом!

По правде говоря, за горсть риса Дха Чандра согласился бы сейчас слиться с кем угодно, хоть с девятиголовым демоном-ракшасом. Но если Бог святых Обездоленных братьев добр и чист, то это еще лучше! Приятней вкушать пищу, что дарована праведным, счастье принять подаяние из его рук… И в том нет позора.

О, как хочется есть!

Чандра скорчился, прижав ладонь к тощему животу. Кому он нужен, дряхлый старик, бывший кули, бывший поденщик, бывший нищий, изгнанный отовсюду, где можно перехватить хоть мелкую монетку? Разве что этому Богу, снизошедшему к обездоленным Калькутты?

Дверь открылась, и Дха Чандра перешагнул порог обители.

* * *

Доктор Хорчанский осторожно приподнял веки пациента, направив ему в глаза световой лучик, отраженный зеркальцем. Никакой реакции! Зрачки оставались расширенными и неподвижными, будто вокруг царила непроглядная тьма. Столь же неподвижен был и сам пациент – костлявый мужчина лет пятидесяти, бледный, как накрахмаленная больничная простыня. Хорчанский, однако, полагал, что этому типу до полувекового юбилея, как до луны; ему могло быть и двадцать пять, и тридцать, и тридцать пять. Спиртное и наркотики творят с людьми страшные вещи…

Вздохнув, доктор стянул с головы обруч с прикрепленным к нему зеркальцем. Да, двадцать первый век на дворе, третье тысячелетие, а воз и ныне там! Как лечил он алкоголиков, так и лечит… И по большей части все они люди безымянные, отребье и бомжи, перекочевавшие в Томскую наркологическую клинику прямиком из КПЗ и в совершенно бессознательном состоянии… Точь-в-точь как этот тип, подобранный в каком-то притоне пару часов назад.

Однако спиртным от него не пахло. Хорчанский, склонившись к лицу пребывавшего в коме пациента, сильно втянул носом воздух.

Запах… Да, какой-то запах был, но абсолютно не похожий на знакомые ароматы сивухи, денатурата или дешевого одеколона. Скорее так мог пахнуть медвяный луг, согретый жарким солнцем… Странно! И никаких следов от иглы – ни на запястьях, ни на сгибе локтевых суставов… Чем же кололся этот парень? Или не кололся вообще? Принимал внутрь? Но что? Чаек с медом?

Глаза застывшие, оловянные, пульс едва прослушивается, сердце на пределе… И при всем том никакой заметной патологии, никаких кожных повреждений! Да, странный случай! Такого доктор Хорчанский припомнить не мог – за все двенадцать лет своей весьма богатой практики.

Снова вздохнув, он отщелкнул крепления диктофона, висевшего на спинке кровати, и нажал клавишу вызова, соединившись с больничным компьютером. Затем принялся заполнять историю болезни, нашептывая в диктофон привычные фразы:

– Личность пациента не установлена. Мужчина, лет пятидесяти на вид. Доставлен в клинику 12 мая 2005 года. Предварительный диагноз: каталепсия, обусловленная наркотическим угнетением центральной нервной системы. Кроме одежды, органами УВД переданы: бумажник с тремя рублями, носовой платок, сломанная расческа, спички, пустая пачка из-под сигарет…

* * *

Щедрое сицилийское солнце уходило на покой; краешек его коснулся сине-зеленой поверхности моря, расплескав над горизонтом алые краски заката. Со своей «голубятни» Джемини Косса мог видеть весь город – жаркийи пыльный Палермо, унылый, как кусок засохшей пиццы. Эта картина неизменно повергала его в ярость, усиливавшуюся сейчас с каждым глотком.

Он не любил джин, но Сорди посоветовал накачаться для храбрости чем-нибудь крепким, и тут голландская можжевеловка была незаменима. Поморщившись, Косса отхлебнул из стакана и с отвращением оглядел свое жалкое жилище. Кровать с железной сеткой, колченогий стол, пара стульев, обшарпанный комод, в углу треснувший фаянсовый умывальник… Нищета, убожество – и никаких перспектив! Так он и сдохнет – в «шестерках» у дона Винченцо! Окочурится, не увидев ни Рима, ни Лондона, ни Нью-Йорка, ни Лос-Анджелеса! Лос-Анджелес… Один Лос-Анджелес стоит бессмертной души! Как сказал тот хитрый французский король, когда католики прищемили ему хвост: «Париж стоит мессы!»

И правильно! Если Париж стоит мессы, то ради Штатов можно заключить союз с самим дьяволом! Что, собственно, Джемини и собирался сделать.

Нет, Сорди прав: только в Черной Роте умеют ценить настоящих парней, которым что кровь пустить, что стаканчик кьянти опрокинуть – все едино. Прав он и в том, что нельзя засиживаться на родине после тридцати. Годы бегут, и, глядишь, реакция уже не та: нож идет вбок, пуля летит в сторону, гаррота никак не желает захлестнуть шею. Такая работенка подходит для молодых, шустрых да быстроногих… Человеку же зрелых лет надо заниматься чем-нибудь посерьезней и посолидней… Например, сделаться капо…

Капо! Сомнительно, чтобы у дона Винченцо он дослужился до капо! Да и что это ему сулит? Сбор пошлины с мелких торговцев и с игорных заведений? Рэкет по маленькой? Или поставят надзирать за шлюхами… за птичками, как любовно именует их дон Винченцо… Жалкая судьба, жалкая участь! И жалкие «семьи», жалкие «отцы», прозябающие тут, в вонючем Палермо, на задворках мира!

Джемини пригубил из стакана, чувствуя, как гнев его растет, выплескивается в распахнутое окно, грозным валом катится вниз по городским улицам, сметая дона Винченцо, его особняк, его шикарный электромобиль, его девок, его разжиревших прихвостней… Ярость, однако, не могла заглушить страха – страха перед тем, что он собирался сотворить этой ночью. То был какой-то иррациональный ужас, впитанный с материнским молоком, боязнь посмертного воздаяния, грозившего ему с мрачной неотвратимостью. Наверно, подумалось Джемини, будь он проклятым баптистом или магометанином, союз с силами тьмы его бы не страшил. С другой стороны, душа правоверного католика стоит куда дороже, чем какого-нибудь еретика либо иноверца! Судя по щедрым обещаниям Сорди, дела обстояли именно так.

И деваться тут было некуда. Черная Рота с охотой вербовала людей в Палермо, суля американский паспорт, работу по специальности, пропасть денег и все блага земные, однако лишь при одном условии, весьма неприятном для приверженцев истинной церкви. Многие отказывались, но только не Джемини Косса! Нет, только не он! Лос-Анджелес стоит мессы! Или тот французишка говорил о Париже? Ну, дьявол с ним!

Схватив бутылку, Джемини сделал несколько торопливых глотков и встал. Пора было собираться; Сорди предупреждал, что скрепить договор кровью нужно в тот момент, когда месяц окажется в зените. Такие уж обычаи в Черной Роте, и не ему, Джемини Косса, их нарушать!

Он натянул потрепанный белый пиджак, сунул в карман кастет и начал спускаться по лестнице.

* * *

Сжимая фонарь в левой руке, патрульный Боб Дикси потянулся правой к кобуре, расстегнул ее и вытащил пистолет. Негромко щелкнул предохранитель, рукоятка привычно легла в ладонь, палец скользнул к курку, ощутив его напряженную упругость. Впрочем, Боб надеялся, что ему не придется пустить оружие в ход. Не многие в Грейт Фоллзе, заглянув в зрачок его «кольта», решились бы сопротивляться – и уж, во всяком случае, не та троица, которую он сейчас выслеживал.

Неслышно ступая, Дикси обогнул полуразрушенный корпус старой лесопилки. Было уже темно, и он мог разглядеть лишь маячившие впереди смутные силуэты: двое в долгополых плащах вели под руки третьего – рослого мужчину в берете и распахнутой куртке. Странно, но человек, над которым – по соображениям Дикси – творилось насилие, даже не пытался сопротивляться; тяжело обвисая в руках спутников и едва волоча ноги, он тем не менее шел сам. Правда, и приятели его казались немногим бодрее: хоть их и не качало, но двигались они как-то скованно, словно брели по колено в воде. «Насосались, сучьи дети, – мелькнуло у патрульного в голове, – залили до бровей или нанюхались какой-то дряни… А может, „голубые“? Ищут щель потемней, чтоб развлечься?»

Он скривил рот и едва слышно хмыкнул. В Грейт Фоллзе, городке не из самых больших, но и не из самых маленьких, к «голубым» относились с презрительной брезгливостью. Не смертный грех, разумеется, но все же… Здесь, на севере Монтаны, вблизи канадской границы, обитал консервативный народец, склонный держаться прежних путей и старых обычаев, – независимо от того, в чьей копилке, демократической или республиканской, собирались их голоса. Как и повсюду, люди тут разъезжали в шестиколесных слидерах, не отказывались сменить старый телевизор на трехмерный «эл-пи», но души их принадлежали двадцатому веку. Быть может, и не двадцатому, а девятнадцатому или более ранней эпохе – эдак времен войны за независимость.

Такая приверженность традициям ценилась весьма высоко, а потому в верхних эшелонах власти всегда маячила какая-нибудь долговязая фигура из уроженцев северной Монтаны. Вроде Шепа Хилари из Кануги, небольшого городка в тридцати милях от Грейт Фоллза. Этот Шеп, размышлял патрульный, важная птица – из тех, что отворяют двери в Белый дом ногой. Однако он не зазнался, не стал чужаком. Поговаривали, что Шеп каждые три-четыре месяца гостит в родных краях – ловит за водопадами рыбку, а заодно и голоса избирателей.

Что до чужаков, то их и в Грейт Фоллзе, и в Кануге не слишком жаловали или, говоря иными словами, относились к ним без большой приязни; парни же, ковылявшие впереди Боба Дикси, были явно не из местных. Во всяком случае, парочку в плащах он не признал, а третий, предполагаемая жертва, хоть и казался смутно знакомым, но Боб никак не мог вспомнить, где и когда он видел этого типа. Так или иначе, сию компанию стоило проверить. Проверить, а потом, смотря по ситуации, упрятать под замок либо спровадить пинком под зад на все четыре стороны.

Патрульный крался вдоль стены, выжидая, когда троица уткнется в тупик между массивными основаниями пилорам, похожих на древние кладбищенские склепы. Лесопилка, некогда процветающее предприятие «Грейт Фоллз Форестс», скончалась вместе с окрестными лесами еще в те времена, когда юный Боб бегал в коротких штанишках и выпрашивал у папаши Дикси полдоллара на мороженое. Жители городка сюда не заглядывали; все ценное было давно снято и вывезено, а среди бетонных руин и ржавых железяк не составляло труда сломать ногу или шею – кому как повезет.

Но эти трое добрались до конца, до самого тупика, и теперь стояли, сблизив головы, будто бы о чем-то толкуя. Похоже, парни в плащах уговаривали долговязого – того, что в берете. Беседа велась чуть ли не шепотом, и Боб не слышал ни слова.

Пора брать, решил он, момент самый подходящий. Включив фонарь, патрульный стремительно рванулся вперед, благополучно обогнул с полдюжины глыб с торчащей из них арматурой и замер точно посреди прохода меж бетонными фундаментами. Яркий световой пучок накрыл злоумышленников и их жертву, словно колпаком. Боб чуть довернул фонарик, чтобы они получше разглядели «кольт» в его руке, и рявкнул:

– Полиция штата! Лицом к стене, ладони за голову, ноги расставить! И шевелитесь живей, ублюдки!

Трое медленно повернулись к нему. В свете мощного фонаря он видел лица мужчин в плащах – бледные, с затуманенными глазами, не выражавшими ничего – ни страха, ни удивления, ни злости. Один из них мерно помахивал гибким стеком, будто отсчитывал секунды; второй вцепился в рослого, удерживая его на нотах. Бобу показалось, что этого парня в мягкой кожаной куртке и в берете, украшенном какой-то эмблемой, совсем развезло, вряд ли он мог приподнять руки повыше ширинки. Голова долговязого свесилась на грудь, и патрульный никак не мог разглядеть его лица.

– Вы, двое! – Он властно повел стволом. – Кладите вашего приятеля на землю. Сами к стене!

Мерно посвистывал стек, пустые зрачки глядели на Боба Дикси, такие же темные, равнодушные и бездонные, как дульный срез его «кольта». Похоже, люди в плащах рассматривали полицейского, словно бы какого-то червяка или крысу… ну, в лучшем случае как приблудного пса, брехавшего на ветер. Сообразив, что они не собираются подчиняться приказу, Дикси осатанел.

– Только не говорите, что вас не предупреждали, засранцы! – Он вытянул вперед руку с пистолетом. – А сейчас… сейчас у каждого будет дырка в брюхе… аккуратная такая дырочка, пониже пупка, повыше колена.

Целился Боб, однако, в бетонный фундамент пилорамы, прикинув, что брызнувшие осколки наверняка пустят кровь кому-то из троих. Скорей всего нахальному типу со стеком…

Он еще успел заметить, как справа в сером бетонном фундаменте словно бы обрисовался светлый прямоугольник двери; успел удивиться этому и разглядеть, как кто-то метнулся к нему; успел подумать, что там наверняка скрывается сообщник; успел выставить локоть, отражая невидимый удар… Затем гибкий штырь ткнул его в шею под самым затылком, стрельнул обжигающей молнией, и Боб Дикси, патрульный пятого полицейского участка Грейт Фоллза, штат Монтана, потерял сознание.

Очнуться ему было не суждено.

Глава 2

Земля, Петербург, 2 июля 2005 года

Дверцы стального шкафа разъехались с едва слышным лязгом, и куратор шагнул на рифленую плиту, заменявшую пол. Теперь слева от него темнела узкая вертикальная щель для пластинки Стража, справа, в небольшой выемке, стеклянисто поблескивал цилиндрический ствол боевого лазера. Двери сошлись, лазерный глазок вспыхнул фиолетовым, и такой же проблеск метнулся в щели Опознавателя; затем раздалось негромкое гудение.

Пятисекундная готовность, отметил куратор. Он осторожно протянул руку, и квадратная пластина вошла в щель. Опознаватель щелкнул, анализируя запах. Выделения потовых желез, состав слюны; пластинка выскочила обратно – прямо в подставленную ладонь. Лазер, нацеленный человеку в висок, погас. Рифленая плита, на которой он стоял, начала опускаться – неторопливо, словно бы нехотя, но с плавностью хорошо отрегулированного механизма. Ровно через две минуты пол под его ногами перестал двигаться, дверь бронированного лифта отъехала в сторону, и куратор, облегченно вздохнув, вышел. Он был крупным, рослым мужчиной, и эти путешествия в крохотной кабинке под дулом лазера всегда действовали ему на нервы.

Но в камере связи, открывшейся перед ним пещерным зевом, ждали еще два лучемета. Он встал посередине тесной комнаты, на круг, очерченный белым, и замер, разглядывая Решетку. Связь еще не включилась, но лазеры, торчавшие по бокам эллипсоидальной металлической паутины, были уже активированы. Оба с равнодушием роботов целили куратору в лоб. В такие минуты он чувствовал себя приговоренным к расстрелу.

Решетка вспыхнула; радужные блики пробежали по переплетению серебристых проволок, ячейки меж ними заполнила бирюзовая дымка. Миг, и перед глазами куратора повис матово-голубой овал экрана. В отличие от телевизионного, он не мерцал, не переливался, не подрагивал, голубизна его была блеклой и недвижной, будто летнее небо севера. Никто не знал, как работает это странное устройство, точная копия добытого агентом С.03 в двадцать седьмой экспедиции, но функционировало оно безотказно. Предполагалось, что эта штука не поддается обнаружению всеми мыслимыми средствами и гарантирует полную секретность переговоров. Правда, речь шла о земных пеленгаторах, радарах и подслушивающих приборах; у Них – тех, о ком куратор думал с привычным чувством опасливой настороженности, – могло обнаружиться что-то посолидней армейских систем радиоперехвата.

Из-под Решетки, ставшей теперь экраном, выдвинулся компьютерный пульт с боковой прорезью, щелью утилизатора и принтером, смонтированным под клавиатурой. Все это было местного производства, как и анализатор запахов, главный идентифицирующий блок Опозиавателя, как и лазеры, с тупой угрозой смотревшие сейчас куратору в лицо. Их фиолетовые зрачки казались глазами хищника, подстерегающего каждое движение жертвы, и если б человек, стоявший в белом круге, допустил ошибку, она была бы фатальной. В этой камере, перед этим экраном мог находиться лишь тот, кому известны все нюансы предстоящей процедуры.

Куратор вогнал пластинку Стража в прорезь; клавиатура ожила. Мигнули и погасли зеленые огоньки, коротко рыкнула пасть утилизатора, негромко загудело печатающее устройство – он отключил его с резким щелчком. Сегодняшний сеанс ему не хотелось фиксировать на бумаге: вполне достаточно, если запись сохранится в компьютерной памяти. Впрочем, и фиксировать было нечего; нечем даже накормить утилизатор.

Его пальцы – толстые, обманчиво неуклюжие – нависли над клавишами. Пошевелив ими, словно для разминки, человек набрал:

«Куратор звена С на связи».

Слова всплывали в небесной голубизне экрана темными цепочками букв – колонна мурашей, выступивших в поход за добрую тысячу километров. Возможно, за две или три – человек у пульта не знал, где находится его невидимый собеседник.

Однако тот ответил – на экране возникло:

«Отчет».

Куратор снова пошевелил пальцами, коснулся клавиш.

«Blank» – работа ведется, отклика нет.

Феномен Д:

агент С.02 – нет информации; агент С.0З – нет информации;

агент С.04 – нет информации; агент С.01 – нет информации".

В последнем случае он чуть-чуть помедлил, затем решительно отстучал стандартную фразу. Агентом С.01 являлся он сам, и информация у него была – насколько полезная, вот в чем вопрос. Сведения на уровне бреда, предупреждения, получаемые то от одного, то от другого «слухача»… Возможно, они и были бредом; «слухачи» – не агенты, не «механики», и их прогнозы нередко лежат на грани кошмарного сна и столь же кошмарной яви. Но Монах и Профессор относились к лучшим, да и Кликуша им не уступал, так что их пророчествами не стоило пренебрегать; не исключалось, что они имеют какое-то отношение к операции «Blank».

На экране вспыхнуло:

«Ваши предложения?»

Этот вопрос был неизбежен – после отчета, в котором информации не больше, чем в дырке от бублика. Даже меньше: одна дыра и никакого вещественного обрамления…

Человек у пульта застучал по клавишам. Ему хотелось курить, но тут, в связной камере, это было бы непозволительной роскошью: табачный дым сбивал тонкую настройку детектора запахов. Если его электронный нос учует что-то непривычное, лазеры плюнут огнем, и звену С срочно понадобится новый куратор.

Толстые пальцы двигались с неторопливой уверенностью, блеклый голубоватый экран Решетки высвечивал фразу за фразой:

"Предложения:

пункт 1 – приступить к расширению агентурной сети;

пункт 2 – ввести новых агентов в курс дела с целью более эффективного их использования;

пункт 3 – приступить к развернутому изучению феномена Д".

Это лежало на поверхности – и катастрофическая нехватка сотрудников, и неопределенность их занятий. Ощущение собственной значимости поднимает моральный дух людей – куратор знал о том по собственному опыту. Агенты же звена С, как и сотен прочих подразделений Системы, частенько не ведали, что творят и кого ищут, – впрочем, как и их начальство. Многим, вообще говоря, даже не было известно, чьи они агенты. Считалось, что эти парни занимаются своим опасным ремеслом только ради денег, и подобная ситуация вызывала у куратора лишь чувства неприятия и глухого неодобрения. Деньги казались ему слишком ненадежным фундаментом; он был человеком консервативных взглядов и полагал, что преданность идее – настоящей идее! – гораздо важней бумажек с портретами американских президентов или российских изобретателей.

На экране появился ответ:

«Пункт 1 – принято; пункт 2 – отказано; пункт 3 – отказано».

«Причина отказа?» – набрал куратор, недовольно насупив брови.

«Не сообщается. W.».

Символ в конце фразы означал, что с ним беседует сам Винтер, глава Восточно-Европейской цепи, командор Винтер, а не один из его заместителей. И то, что сообщение оказалось подписанным, говорило о многом – в частности, в нем содержался намек, что куратору звена С не следует задавать лишних вопросов. Кто много знает, долго не живет! Особенно занимаясь делами опасными и непредсказуемыми…

Куратор молча ждал отбоя связи, но в голубом овале вновь начали появляться слова. "Директивы:

1. Ваша основная задача – объект Д. Обеспечьте его надежными клиентами. Ищите их.

2. Ищите странных.

3. Ищите странных клиентов.

Продолжайте работу в этих направлениях.

Жду информации по «Blank».

Конец связи. W.".

Как всегда, указания командора были краткими и точными; их лапидарный стиль доказывал, что Винтер не являлся соотечественником куратора. Русский человек так не говорит и не пишет; русский за фразой «Ищите странных клиентов» неизбежно поставил бы: «для того чтобы…» – с последующим развернутым указанием, кого искать, зачем искать и как искать. Винтер же формулировал суть проблемы, но очень редко касался способов ее решения, а тем более цели, ради которой трудились тысячи, возможно, десятки тысяч специалистов на всех континентах Земли. Цель, собственно, была ясной если не политикам и ученым-ортодоксам, так тем людям, что затеяли всю эту историю еще в конце прошлого века.

Ищите клиентов, ищите странных, ищите странных клиентов! Иначе – людей со странными фантазиями, в которых они и сами не могут разобраться! Только о том и забота, думал куратор, с сопением втискиваясь в лифт, под дуло лазера. Странные! А сам он разве не странный? Лет десять назад он бы только расхохотался, узнав, какими делами будет заниматься, справив полувековой юбилей! Он счел бы это веселой шуткой… или кошмарной, смотря как поглядеть… Вся его нынешняя деятельность напоминала ловлю призраков в темной комнате, причем никто не гарантировал, что призраки эти реально существуют и представляют хоть какую-то опасность. Впрочем, имелись косвенные подозрения… хоть и не слишком веские, но вполне достаточные для людей предусмотрительных и осторожных. Да, вполне достаточные, чтобы возникли звенья, региональные цепи, континентальные кольца и весь гигантский глубоко законспирированный аппарат Системы! Кто предупрежден, тот вооружен – так, кажется, говорили латиняне?

Лифт поехал вверх, и в призрачном фиолетовом отсвете лазера куратор вновь подумал о призраках. Призраки, привидения, фантомы, миражи! Ха! Не поспешил ли он с таким определением? Решетка призраком не являлась – как и квадратная пластинка Стража, которую он держал в руках. Ее приволок все тот же эс-ноль-третий, на редкость удачливый парень, из вояжа по неким курортным местам, где Страж заменял аборигенам ключи, деньги, паспорта и все прочие документы. Ценная находка, очень ценная и никак не из разряда миражей! Миражем являлось нечто иное – Они, те, которые могли появиться в любой день и в любой час, но пока ни явно, ни тайно не обнаруживали своего присутствия.

Или их неощутимость, невещественность тоже была своеобразным миражем? Иллюзией безопасности? Призраком мнимого благополучия?

Размышляя об этом, куратор звена С покинул тесную кабинку, и дверцы за его спиной сошлись с чуть слышным шорохом. Он запечатал их, спрятал Стража под рубашку, к самому телу, потом направился к выходу. Очень хотелось курить.

* * *

Поднявшись к себе и притворив дверь, он задумчиво оглядел кабинет. Стол, шкаф, массивный сейф, кресла, два окна, у одного из них – небольшой диванчик… Привычная обстановка успокаивала, вселяла уверенность, являя разительный контраст с камерой связи, с ее бронированным лифтом, бирюзовым мерцанием Решетки и лучеметами, нацеленными в виски. Здесь, в просторной и светлой комнате, ощущалось нечто надежное, домашнее, пришедшее еще из прошлого столетия, тогда как камера со всем ее фантастическим антуражем была продуктом двадцать первого века, к коему куратор относился с опасливой настороженностью. Он понимал, что эта новая эпоха никогда не станет для него близкой и родной: в конце концов, человек всегда принадлежит тому времени, в котором провел свою молодость. Однако подобные соображения не сказывались на его работе, ибо он умел отделять эмоции от дела.

Неторопливо набив трубку, он подошел к окну – к тому, что глядело на улицу. Второе выходило во двор, но вид на мраморные скамьи, фонтан и теннисный корт давно набил куратору оскомину. Собственно, и на улице не наблюдалось ничего интересного: десяток киосков с фруктами-овощами, сигаретами, жвачкой и горячительным, плюс стоявший чуть на отшибе пивной ларек. У ларька, как обычно, сгрудились жаждавшие «поправиться» алкаши да всякая гопота, мусолившие мятые «мишки» и «димки», и куратор с раздражением подумал, что где-то в таком же сером месиве – весьма вероятно! – затаился и предмет его поисков. Не клиенты и не странные, которых можно было обнаружить и отличить в пестрой человечьей стае по экзотическому и яркому оперению, но те, что кажутся столь же серыми, как эти личности с застывшим взглядом, мрачно сосавшие пиво.

«Где умный человек прячет лист? – мелькнуло в голове. – Разумеется, в лесу… Камень – на берегу моря, труп – на поле брани…» Но эта аналогия была неполной; для тех, кого он разыскивал, серый цвет являлся лишь маскировкой. Правда, отличной – и потому, быть может, операция «Blank», начатая пару месяцев назад, не давала никаких результатов. Куратор уделял ей много внимания – искал сам и следил по сводкам, регулярно возникавшим на экране его компьютера, за действиями других групп, но пока все полученные сведения лишь оправдывали кодировку проекта.

Blank! Пустота!

Он засопел, стиснул разлапистую трубку, похожую на гнездо аиста, и гневно уставился на столпившихся у ларька мужчин. Отсюда, с третьего этажа, он мог разглядеть лишь их головы да спины, но натренированная память легко воскрешала и все остальное: мутный взгляд оловянных глаз, потрепанную одежонку, трясущиеся руки, пальцы с грязными обломанными ногтями… Зомби, живые покойники! Наркоманы, алкаши, необозримый лес серых листьев! Кого среди них выловишь? Кого найдешь?

Впрочем, возразил он самому себе, склонность к алкоголю и наркотикам отнюдь не свидетельство низкого интеллекта. Как в России, так и в Штатах! Ему встречались многие достойные люди, питавшие необоримую страсть к горячительному или «травке», либо и к тому, и к другому. Взять хотя бы «слухачей»… да и того же Доктора – самое ценное приобретение за последний год! Человека, который значил теперь побольше всей группы С, а возможно, и региональной цепи! В былые времена Доктор сильно увлекался спиртным, что и привело его, в сочетании с весьма нестандартным мироощущением, в клинику для душевнобольных. В психушку, проще говоря, где он и просидел лет десять или около того. К счастью, это не сказалось на его способностях.

Куратор выколотил трубку о подоконник и сунул ее в карман. Стоило вспомнить о Докторе, как это потянуло за собой другие мысли, весьма неприятные и тревожные – не только о двух сделанных им предложениях, на которые Винтер наложил безоговорочный запрет, но и о директивах начальства. Основная задача – объект Д… Обеспечьте его надежными клиентами… Надежными и странными… Ищите их…

Дьявольщина! Где ж их сыскать, надежных и в должной степени странных? Клиенты с богатым воображением еще попадались, но разве можно удержать их от болтовни? Да и распространявшийся по городу слушок был по сути дела полезен: он привлекал людей необычных, жаждавших погрузиться в мир своих фантазий и готовых ради этого рискнуть многим, даже собственной жизнью. Тут таилось некое противоречие, которое куратор в принципе не мог разрешить: с одной стороны, он должен был трудиться в обстановке максимальной секретности, с другой – нуждался в притоке новых людей и свежих сил. И, хотя он действовал с подобающей опытному конспиратору осторожностью, слухи об экзерсисах Доктора расходились все шире и шире, привлекая совершенно нежелательное внимание. А значит, группа С становилась уязвимой – пожалуй, самой уязвимой среди всех прочих подразделений Системы.

Это тревожило его. В последние месяцы он начал ощущать смутное беспокойство – особенно в те часы, когда анализировал бессвязные доклады эмпатов и «слухачей», а также ту гораздо более четкую информацию, которой снабжали его Сентябрь, Сингапур и Самурай. Похоже, клиенты Доктора принялись задавать вопросы; теперь их интересовало не только Куда и Почем, но Как и Зачем. Не всех, разумеется, но некоторые проявляли весьма подозрительную настырность! И прежде всего женщины – наказание рода человеческого! К примеру, та рыжая девица, успевшая погостить в четырех или пяти фэнтриэлах…

Нахмурившись, куратор вновь потянулся за трубкой. Согласно рапортам агентов, рыжая не представляла особой ценности – всего лишь типичная дама со средствами, скучающая красотка, охваченная страстью к игре. Но, кроме казино, тотализатора и скачек, ее почему-то стали интересовать другие дела, касавшиеся манипуляций Доктора, его возможностей и весьма необычных талантов. Оставалось лишь догадываться, были ли ее расспросы проявлением неистребимого женского любопытства или за ними стояло нечто большее. Что же именно? Во всяком случае, не интерес со стороны многочисленных спецслужб, разведок, контрразведок и секретных ведомств – тут все было схвачено на самом высоком уровне. На сей счет куратор не беспокоился, ибо Система являлась автономным и независимым органом, имевшим твердую договоренность с потенциальными конкурентами – если не о содействии, то о полном невмешательстве.

Он притворил окно и направился к громоздкому цилиндрическому сейфу, напоминавшему ракету на старте. Вставил в щель пластинку Стража, откинул верхнюю дверцу, за которой обнаружился матовый экран компьютера, сосредоточенно насупил брови, набрал пароль. Экран вспыхнул – не голубым фантомным сиянием Решетки, а привычным, серебристым. Коснувшись пары клавиш, куратор вызвал файл текущих сообщений, проглядел его, потом принялся изучать архив клиентов за последние три месяца. Их было несколько десятков, но он помнил в лицо почти каждого, помнил беседы с ними, отчеты агентов-проводников, оценки перспективности того или иного человека, вопросы, которые тот задавал. Пожалуй, кроме рыжей, было еще два-три кандидата в список подозрительных личностей…

Хмыкнув, он перевел компьютер в режим ожидания, откинулся на спинку кресла и поднял взгляд к потолку. «Может, отправиться в Заросли, пострелять бесхвостых?» – промелькнула мысль. Он любил охоту; пожалуй, то был единственный случай, когда он не стеснялся использовать должностные привилегии.

В Заросли, так в Заросли, подумал он и, потянувшись к телефону, набрал номер Доктора.

Глава 3

Земля, Петербург, 9 июля 2005 года

«Богато живут, гадюки», – подумал Кирилл, нажимая на кнопку звонка. Оглядевшись еще раз по сторонам, он убедился, что живут здесь не просто богато, а роскошно. Двор кондоминиума, в который его пропустили после долгих и унизительных объяснений с охраной, в самом деле поражал редкостным великолепием: бассейн в мраморе, по сторонам мраморные же скамьи, пара фонтанов с нагими наядами и дельфинами, розы, пионы размером с два кулака, дорожки, посыпанные чистейшим песком… Шеренга кленов и серебристых елей отделяла детскую площадку и теннисный корт, за ним высилась горка из розоватых и серых гранитных валунов, меж коими росло нечто яркое, пестрое, экзотическое – с невысокого крыльца Кирилл мог разглядеть лишь огромные резные листья в пурпурных прожилках да какой-то кустарник с алыми цветами. Все эти чудеса замыкал квадрат кирпичных трехэтажных коттеджей, по десять с каждой стороны. Они казались такими новыми и чистыми, словно попали сюда, на городскую окраину, прямиком с полок игрушечного магазина.

Да, тут шикарно устроились… Как говаривал майор Звягин, незабвенный комбат, всякий хочет отхватить дворец с фонтаном и блюдо с фазаном, да не всякому это удается. Кириллу дворцы, фонтаны и фазаны определенно не светили; пяток сосисок на ужин – это казалось более реальным. Еще была у него комната в крохотной родительской квартирке, а вместо бассейна и фонтанов – ванна. Он помещался в ней, только поджав колени к подбородку.

С раздражением дернув плечом, Кирилл опять надавил на звонок. Дверь перед ним тоже выглядела неплохо – мореный дуб с бронзовой инкрустацией. Видно, дела у конторы, в которую он сейчас ломился, шли на подъем, как и у всех остальных заведений, обосновавшихся в этом сказочном местечке, среди жилищ новоявленной элиты. Аптека… три бара… ателье… еще одно ателье… ресторан… парикмахерская… четыре магазинчика – все под громким названием «салон»… гараж, рядом роскошный «Форд-Таурус» о шести колесах с электроприводом… бюро услуг – интересно, каких?.. ритуальных или по другой части?.. Его наметанный взгляд скользил вдоль ярко-оранжевых фасадов, по вывескам, просторным окнам и витринам, мимо цветников и резных мраморных скамеек, мимо полосатых тентов на другой стороне бассейна. Тут, со двора, все выглядело на редкость приветливым и уютным, и оставалось лишь удивляться, что снаружи огромное квадратное здание кондоминиума своими узкими бойницами в облицованных камнем стенах и глухими железными воротами так напоминает шведскую цитадель века что-нибудь шестнадцатого или семнадцатого. По сути дела оно и являлось цитаделью – кирпично-гранитным бастионом благополучия среди бетонных трущоб питерской окраины. В случае чего здесь вполне удалось бы отсидеться, причем с полным комфортом – под надежной охраной, за крепкими воротами, меж цветочных клумб и витрин шикарных магазинчиков, баров и ателье.

Теперь предстояло выяснить, какое же место среди всех этих заведений отводится фирме «Сэйф Сэйв» – «Надежное спасение», как перевел Кирилл. Контора сия была целью его нынешнего визита, и Кириллу представлялось, что носит она сугубо оборонительный характер; вероятно, именно ее сотрудники, крепкие мордовороты с электродубинками, дежурили у врат этого райского уголка, храня его от посягательств всякой голытьбы. В таком случае у него имелись реальные шансы получить работу – настоящую работу с настоящим окладом, а не тот символический дым, который сулили в гимназии. Сто двадцать часов нагрузки в месяц, дым в получку и никакой романтики… Зато спокойное место, говорила мама, учителя всегда нужны. Кирилл против спокойного места не возражал, однако труды свои оценивал в пять «толстовок» – на меньшие деньги прокормиться было бы тяжело. Жизнь постоянно дорожала, хоть и не такими темпами, как в черные девяностые годы, и ему, привыкшему к щедрому довольствию спецназа, уже приходилось прокалывать дырки в ремне, несмотря на все мамины заботы.

Он снова потянулся к звонку и тут заметил, что за ним наблюдают: над роскошной дубовой дверью рядом с сеточкой микрофона торчал карандаш телекамеры, уставившейся прямо ему в лицо. Святой Харана! Хорошо еще, не сунули под нос что-нибудь огнестрельное… Секунду подумав, Кирилл скорчил зверскую рожу – такую, что подходила, по его мнению, вышибале из какого-нибудь салуна на Диком Западе, – и тут же услышал:

– По объявлению?

Голос был хриплым и басистым.

– Да. – Вытащив позавчерашнюю «Вечерку», Кирилл помахал ею перед камерой.

– Звонил? – осведомился бас.

– Разумеется. Здесь же только телефон, без адреса. – Он снова помахал газетой.

– Имя? – поинтересовались за дверью.

– Карчев. Кирилл Карчев.

Дверь бесшумно растворилась. Тот же голос, звучавший теперь из динамика на стене, скомандовал:

– Прямо по коридору до лестницы, потом на третий этаж. Тебя ждут.

Кирилл зашагал, куда было ведено. В коридор выходили пять металлических дверей, похожих на дверцы сейфов, все плотно притворенные; в неглубокой нише сверкали полированные створки лифта. Лифт? В трехэтажном особняке? Направляясь к лестнице" довольно широкой и выложенной искусственным камнем, он в задумчивости потер висок. Забавное местечко! Впрочем, Харана молчал, не посылая никаких тревожных сигналов, а значит, все было в порядке – более или менее. Что же касается лифта, то у богатых свои причуды: почему бы им не ездить на лифте с первого этажа на третий? Но ему предстояло подняться своим ходом – видимо, лифт берегли для почетных гостей.

Приемная с волоокой девицей при компьютере и телефонах, картины на стенах, зеркальный бар, дверь в кабинет – все как полагается… В кабинете его действительно поджидали: густобровый плечистый мужчина лет пятидесяти, с офицерской выправкой и могучими волосатыми лапами, восседавший за письменным столом, и еще один, тощий, длинный и бледный, похожий на кузнечика-альбиноса; этот устроился на диване у открытого окна и со скучающим видом разглядывал небесную синеву. Слева от плечистого в массивной бронированной стойке о двух этажах серебрился компьютерный экран, но не такой, как у секретарши, а попросторней; справа подмигивала зелеными огоньками пара обычных «ви-ти» – видеотелефонов. Больше в комнате не было ничего, если не считать второго окна, узкого и забранного решеткой, а также кресла посередине. Решив, что оно приготовлено для него, Кирилл подошел и сел. Чувствовал он себя, как жених на смотринах, да по существу так оно и было.

Плечистый, похоже, здороваться не собирался; взглянув на часы, он пробасил:

– Явился ты вовремя, парень, минута в минуту. Что, служил?

– Служил… – Пожалуй, этот тип тянет на полковника, мелькнуло в голове, или на подполковника как минимум: с ходу начал тыкать и засекать время. Впрочем, такие штучки казались Кириллу еще в порядке вещей, ибо на штатском положении он находился всего лишь месяц.

Оглядевшись, он заметил, что компьютер слева от плечистого из самых лучших и дорогих – «Ланд» специального исполнения, с полуметровым экраном, встроенным в верхнюю часть стального шкафа. Сейчас створка его, на которой размещалась клавиатура, была откинута, и Кирилл мог оценить толщину броневой пластины – похоже, выстрел из гранатомета не нанес бы ей особого вреда. Ему и раньше доводилось видеть такие штуки – в армии чего не насмотришься! – но тут все же была частная лавочка, а не пункт управления дивизией. Но, судя по всему, фирма «Сэйф Сэйв» к вопросам безопасности относилась весьма серьезно. И к секретности тоже: панель компьютера украшали пять щелей дискетных вводов, и можно было побиться об заклад, что четыре из них – с паролем.

– Где служил? – Взгляд предполагаемого полковника уперся Кириллу в переносицу.

– Спецназ, команда «Зет»… иначе – международные силы быстрого реагирования. Слышали о таких?

– Слышали, про все мы слышали… Документы есть? Награды? Ранения? – Сильная короткопалая рука выжидательно повисла над столом.

Кирилл вытащил бумаги. Орденов он за шесть лет своей воинской карьеры не выслужил, а вот ранения имелись: шрам от бандитской заточки под локтем и дырка в бедре. По счастью, пуля, что оставила ее, не задела ни кости, ни сухожилий, иначе он был бы сейчас инвалидом.

Плечистый навис над столом, засопел, разглядывая документы, но, кажется, никакого криминала там не обнаружилось. С особым пристрастием он изучал Кириллов послужной список, включавший три операции в Африке и одну в Индокитае, стоившую Кириллу той самой дырки в бедре. Эти четыре зарубежных вояжа совсем не означали, что ему удалось повидать мир, разве что африканские да таиландские джунгли и болота. Правда, заработав ранение, он провалялся полгода в сингапурских госпиталях, где и помер бы с тоски, если б не Кван Чон. Наставник Кван его многому научил – таким вещам, что и не снились штатным инструкторам группы «Зет».

Закончив шелестеть бумагами, хозяин кабинета поднял голову, насупил густые брови и вдруг распорядился:

– Ну-ка, встань, солдат! Встань и сними рубаху. Штаны тоже!

Кирилл поднялся и начал расстегивать ремень. «Это будет стоить тебе лишнюю сотню в месяц, старый пердун», – подумал он, стягивая джинсы и злобно кривя губы. Впрочем, настроение его улучшилось, когда на лице нанимателя мелькнула одобрительная усмешка.

– Неплохо выглядишь, парень! Видать, крепкая порода, э? Ноги у тебя длинные, и бегаешь ты, должно быть, быстро… Ну, одевайся! – Плечистый задумчиво пошевелил бровями. – Роста в тебе, я думаю, сто восемьдесят восемь… шесть футов два дюйма, как говорят янки… вес – девяносто два… Так?

– Девяносто три, – уточнил Кирилл, застегивая «молнию» на брюках.

– По габаритам подходишь. – Плечистый, кивнув, вновь зашелестел бумагами. – Ну, что тут у нас еще? Холост, тридцати еще нет, два легких ранения и неплохие рекомендации… сержантский контракт истек месяц назад… – Он небрежно похлопал по Кирилловым документам. – Чего бы тебе, сержант, и дальше не служить? Или деньги не устраивали?

Уже сержант, не парень, отметил Кирилл; очевидно, это стоило рассматривать как повышение.

– Деньги устраивали, не устраивало вот что. – Он коснулся пальцем шрама, потом хлопнул себя по бедру. – Сегодня пальнут в руку, завтра – в плечо, а послезавтра и вовсе вынесут ногами вперед…

– Выходит, ты напугался, э? – Взгляд плечистого вдруг стал пронзительно-острым.

– Не то чтобы напугался… просто решил не искушать судьбу. Шесть лет, два ранения… Подошла моя очередь.

– Твоя очередь? Это как же?

– Ну, так у нас говорили в батальоне. Чувствуешь, когда подходит твоя очередь на неприятности похуже этих. – Кирилл покосился на белую полоску шрама. – Я почувствовал и ушел. Решил, что пора менять ремесло.

Пару секунд он колебался, не рассказать ли про Харану, потом решил, что откровенничать не время. Мистика, предчувствия, тайны амазонской сельвы… Нет, не стоит! Примут его за сумасшедшего да укажут на дверь – и делу конец.

– Думаешь, у нас безопасней? – Хозяин кабинета откинулся в кресле, скрестив волосатые лапы на груди. Кирилл пожал плечами.

– А что у вас опасного? Стой у ворот, помахивай дубинкой, впускай, выпускай, спасай… Ну, если надо, спасем. – Стиснув свой внушительный кулак, он повертел им в воздухе. – Вот этим самым и спасем, без всяких сильнодействующих средств. Все-таки Питер не Чикаго, на улицах из автоматов еще не палят.

– А в Чикаго, насколько мне известно, уже не палят. – Плечистый усмехнулся, крепко потер ладони и заявил: – Боюсь, сержант, чего-то ты нафантазировал – эти кретины у ворот, к которым ты хочешь прилечь, не мои люди. У нас, видишь ли, медицинская фирма. Народные методы лечения, травки, массаж, подкачка половой энергии и всякое такое… То да се… Спасаем людей от хворей, от болезней, ну а заодно от скуки.

– Так, может, вам санитары нужны?

В конце концов, подумал Кирилл, можно пойти и санитаром: неприятная работа, но оплачивается получше, чем школьная тягомотина. И спокойней, чем служба в охране, ибо больные в основном люди тихие, придавленные судъбой… Однако объявление в «Вечерке» было адресовано крепким молодым мужчинам с особой подготовкой, так что не исключалась и клиника для буйных. Но их, как мнилось Кириллу, травками и массажами не лечили.

Плечистый басовито хмыкнул и в первый раз покосился на тощего; тот попрежнему любовался небесами и выглядел словно бы не от мира сего. Физиономия у него была, как у покойника: на впалых щеках ни кровинки, узкие губы сжаты, длинный костистый нос выдавался над ними меловым утесом, длинные бесцветные волосы свисали до плеч. Кирилл не видел его глаз и не испытывал желания в них заглянуть – этот тип чем-то напоминал графа Дракулу, застывшего в ожидании очередной жертвы. Оставалось надеяться, что бывшие сержанты спецназа шести футов и двух дюймов роста ему не по зубам.

Что касается плечистого, то этот мужик внушал Кириллу все больше симпатии. Теперь он разглядел, что брови у него походят на пару темных мохнатых гусениц, в карих зрачках посверкивают насмешливые огоньки, а полногубый рот словно бы готов с минуты на минуту сложиться в усмешку. Правда, минута эта все не наступала, а в очертаниях слегка раздвоенного подбородка и крепких скул явно ощущалась начальственная суровость. Тем не менее интуиция подсказывала Кириллу, что на этого человека можно положиться, что являлось добрым знаком, во-первых, потому, что он доверял Харане и своим предчувствиям, без коих выжить в команде «Зет» было бы нелегкой проблемой, а во-вторых, мысленно Кирилл уже окрестил плечистого шефом и надеялся, что работа в этой конторе – хоть охранником, хоть санитаром – от него не уйдет.

Его наниматель тем временем пошарил в столе, вытащил трубку – гладкую и обтекаемую, словно летящий по волнам дельфин, чиркнул зажигалкой, прикурил и выдохнул сизую струю прямо в компьютерный экран. Затем он помахал рукой, разгоняя дым, и произнес:

– Санитары у нас есть, и больше, я полагаю, не нужны. Видишь ли, санитар – слишком узкая специальность, да и с фантазией у санитаров дела обстоят плоховато. Согласен, э? А мы ищем лихих парней, с воображением… – Он выпустил пару колечек, пронзив их дымной стрелой. – Да, лихих и умелых, на все руки мастеров. И на ноги тоже – на тот случай, если надо вовремя смыться. Я тебе говорил, что мы спасаем людей от скуки – богатых людей, должен заметить, – а это, сам понимаешь, требует определенной подстраховки. Словом, поблизости должен быть крепкий мужик с железными нервами и тяжелыми кулаками, надежный, как скала… – Еще пара колечек взмыла к потолку. – Кулаки у тебя подходящие, это я уже разглядел… и стрелять ты умеешь, и с реакцией наверняка все в порядке, иначе не прослужил бы ты в этом своем спецназе шесть лет… Ну, а что еще за душой? Выкладывай!

Вербует в телохранители, подумал Кирилл. Небезопасная работенка, зато романтическая и наверняка оплачивается неплохо… Впрочем, к кому попадешь! Он потер висок, мысленно перебирая все свои таланты и умения, от полузабытой латыни до ремесла сапера, и поглядывая на плечистого с некоторым подозрением. Хочет парня с фантазией и крепкими кулаками, это надо же! Впрочем, ни тем, ни другим судьба Кирилла не обошла, и хотя фантазия доставляла ему одни неприятности, кулаки спасали – и в прямом, и в фигуральном смысле.

– Вожу машину, – начал он, – разумеется, профессионально… при случае могу починить… ну, еще плавание с акваскафом, бег, борьба… подрывное дело, но этим я бы заниматься не хотел. Себе дороже.

– Если случится попасть в тайгу с ножом и топором, не пропадешь?

– Не пропаду. – В тайге Кириллу случалось бывать и без топора, когда их взвод подняли по тревоге, бросив вдогонку сбежавшим зекам. Страшные были люди, упокой их Господи, хуже зверей! Таиландцы с маковых плантаций им в подметки не годились, хотя каждый узкоглазый мафиози волок целый арсенал и черный пояс в придачу.

– Еще? – Плечистый выбил трубку и откинулся в кресле; тощий у окна, казалось, заснул.

– Еще? – Кирилл вдруг широко усмехнулся. – Еще могу преподавать историю. В школе.

– Это как же? – Сунув трубку в стол, плечистый уставился на Кирилла с неподдельным интересом; мохнатые его брови сошлись на переносице.

– Да так… До армии закончил истфак, потом забрали на срочную, потом остался по контракту… так все и пошло-поехало.

– Выходит, ты у нас не просто сержант, а дипломированный специалист, э?

– Выходит… Только кому нужны специалисты по скифам? Скифы-то вымерли подчистую, остались мы, их потомки, а нам до скифов, как до…

– Постой, постой! – Плечистый оборвал его, прихлопнув ладонью. – Ты спрашиваешь, кому нужны специалисты по скифам, так? Мне нужны! – Словно припечатывая, он вновь опустил ладонь на крышку стола – с такой силой, что подпрыгнули телефоны. Не берегут технику в этой конторе, подумал Кирилл.

Плечистый тем временем решительно поднялся и обошел вокруг стола, на ходу потирая руки.

– Я тебя беру, скифеныш! Беру на испытательный срок! Так что пора бы нам и познакомиться… Обоюдно, так сказать! – Он протянул мощную длань. – Сарагоса!

– Что?! – Кирилл автоматически пожал протянутую руку и уставился в карие насмешливые глаза.

– Сарагоса – так меня зовут. А тебя будут звать Скиф. Скиф, понял? И запомни свою кодовую фразу… – Он поднял глаза к потолку, поразмышлял секунд пять и пробасил: – Скифы пируют на рассвете! Вот так!

– Лучше уж на закате, шеф, – пробормотал ошеломленный Кирилл.

– Пусть на закате… тебе видней, когда они любили заливать зенки… Но пароль запомни! Надо будет вернуться, произнеси его – вслух, хоть громко, хоть шепотом. Доктор тебя вытащит.

– Вытащит? Откуда?

– Оттуда, куда мы тебя сейчас отправим! – рявкнул Сарагоса. – Должен же я тебя проверить, парень? Э? Как ты полагаешь? – Толстый палец уткнулся Кириллу в грудь. – Ну, куда отправишься? В лес? В горы? В кабак? В гарем турецкого султана? На Гавайские острова? На Марс или альфу Центавра? В ад или в рай? Доктор доставит куда угодно… вернее, куда у тебя пороху хватит.

Либо разыгрывает, либо издевается, мелькнуло в голове у Кирилла; затем он подумал, что надеялся обрести спокойное место на пять «толстых», а нарвался Бог знает на что. С неохотой он признал, что загадочные намеки Сарагосы будоражат воображение и вселяют романтические мечты – примерно такие же, как речи офицеров из военкомата, вербовавших его некогда в спецназовский батальон. Воспоминание об этом, как и о сибирской тайге и заирских болотах, было не из самых приятных, и он решил считать слова плечистого шуткой. Скажем, умный полковник дурачит глупого сержанта… Тут ясно, у кого все козыри на руках: шеф есть шеф, и остается только пасовать.

Криво ухмыльнувшись, он сказал:

– Лучше уж в кабак… Ну, в бар – хоть в этом самом Чикаго.

– Чикаго не обещаю, но что-нибудь в подобном духе мы сообразим. Сообразим, будь уверен! Отправишься ты в свой кабак, посидишь часок-другой, погудишь, потом скажешь четыре волшебных слова и вернешься прямиком в это самое кресло. Вся недолга! Только постарайся Там, – Сарагоса с многозначительным видом ткнул пальцем куда-то вверх, – не ввязываться ни в какие истории.

– А на что я гудеть-то буду в этом кабаке? – Сунув руку в карман, Кирилл вытащил пару мятых «гагаринок» и сморщился. – На наши, что ли, на «деревянные»? На них и минеральной не подадут!

Его шеф, в задумчивости поигрывая бровями, направился к столу.

– Это ты верно заметил, – бурчал он, роясь в ящике. – На наши, будь они неладны, не подадут… ни в Чикаго не подадут, ни в Париже, ни на Гавайских островах… ни в том заведении, куда тебя отправит Доктор… Вот, держи! – Он бросил Кириллу что-то блестящее, мелодично позванивающее, золотистое.

Обручальные кольца… Три штуки, самого простого вида, без гравировки и украшений… Кирилл заметил, что проба внутри стерта.

– Одно надень на палец, остальные – в карман! – распорядился Сарагоса. – Мне еще не встречались кабаки, где б не шла такая валюта. Отпустят тебе чего-нибудь, я уверен… на девочку, может, и не хватит, а на пойло, закуску и сигареты – в самый раз! – Он повернулся к окну и повелительно взмахнул рукой. – Ну, Доктор, давай! Клиент ждет. Ты ведь слышал, куда ему нужно попасть, э? Вот и отправь, только ненадолго.

– Это уж как получится, – вымолвил тощий, вставая. Голос у него оказался скрипучим и резким, похожим на карканье ворона.

Затем, не сказав больше ни слова, он в три долгих шага пересек комнату и склонился над Кириллом – так низко, словно хотел клюнуть его носом в лоб. Лицо Доктора было бесстрастным, как у египетской мумии.

Невольно вздрогнув, Кирилл откинул голову, да так и не смог опустить ее – шея вдруг одеревенела. Теперь он смотрел прямо в физиономию тощего, уставившись на него будто во сне, не в силах оторвать глаз от розоватых зрачков на бледном челе альбиноса; казалось, он внезапно превратился в кролика, зачарованного змеей. Затем стены комнаты вдруг помутнели, потолок взмыл куда-то ввысь, паркет под ногами затянуло зыбкой мглой, яркий июльский полдень за окнами сменился сумеречным светом вечерней зари, а фигура Сарагосы, маячившая у стола, уплыла вдаль, растаяла, слившись с сейфом и стенами, которые тоже растворились в багровой дымке, колыхавшейся словно гигантский и темный театральный занавес. За ним чудились некие неясные формы, слышался мерный усыпляющий гул – не то рокотали морские валы, не то шумел лес под тугими порывами ветра.

«Что со мной? – подумал Кирилл, ужасаясь своей беспомощности, беззащитности и глухому молчанию Хараны. – Что он делает? Этот вурдалак… Этот…»

Бледное лицо склонилось над ним; сейчас Кирилл видел только зрачки – огромные, горящие алым огнем. Беззвучно и неотвратимо он погружался в их пламенную глубину, не в силах шевельнуть рукой, не чувствуя ни боли, ни холода, ни жара; он падал, падал, падал, будто бездонные недра звезды раскрывались перед ним, затягивая вглубь, вращая и кружа в стремительном водовороте. Теперь он не слышал и не видел ничего, кроме сияния этой красноватой пропасти; гул прекратился, и великое алое безмолвие сомкнулось над ним непроницаемой скорлупой.

Он упал.

Переход был внезапным и резким. Он ощутил, что стоит на ногах, что локти опираются на что-то твердое, надежное; до ушей доносились негромкий звон, шелест, звуки льющейся жидкости. Потом он увидел лицо, маячившее на расстоянии вытянутой руки: широкоскулая, слегка одутловатая физиономия, полные губы, набрякшие веки, сизые прожилки на отвислом носу, голая макушка в венчике темных волос. Обычное лицо человека за пятьдесят, долго и преданно дружившего с бутылкой, но с него на Кирилла взирали алые глаза Доктора.

Глава 4

Вне Земли, бар папаши Дейк,

местная дата неизвестна

Нет, не алые. Зрачки у этого типа были скорее темно-багровыми, цвета остывающей лавы – невероятного 'оттенка, какой не встречался Кириллу нигде и никогда. Ошеломленный, он сильно потер виски, повернул голову. Перед ним, в обширном и мрачном зале, теснилось изрядно народу – в основном молодые парни и мужчины лет под тридцать; одни – в привычной одежде, другие – в длинных пестрых хламидах или нагие по пояс. Были они всех мастей, от жгучих смугловатых брюнетов до белокожих блондинов, и выглядели довольно устрашающе, но, если не считать хламид и странных татуировок вокруг сосков, такую компанию удалось бы встретить на любой мафиозной тусовке – что в Питере, что в Москве, что – без всякого сомнения! – в Чикаго, в Париже или на Гавайских островах. Отличие заключалось лишь в одном: их зрачки багровели, пламенели, отливали оранжевым и розовым, светились пурпуром, сияли красками восхода и заката. Иных расцветок тут не было.

Бар в Чикаго? Не слишком похоже, с лихорадочным возбуждением размышлял Кирилл. Правда, здесь имелась стойка, а за ней целые батареи откупоренных бутылок, из которых явственно тянуло спиртным, но и этот запах был каким-то странным, едким, будто бы с примесью паленой резины, от него пощипывало в носу и першило в горле.

Судорожно вздохнув, он вновь воззрился на бармена – в том, что этот пожилой толстяк с сизым носом является либо барменом, либо хозяином заведения, сомневаться не приходилось. С минуту они смотрели друг на друга в полном молчании, затем красноглазый лег животом на стойку и заглянул вниз, словно высматривая дырку в полу, оставленную возникшим из небытия клиентом. Дыры, однако, не наблюдалось, и толстяк, почесав нос, подвинул к себе пару стаканов да объемистую бутыль.

– Великий Буга, что творится на свете! Надо бы выпить, сынок… Нам обоим надо выпить – и тебе, и папаше Дейку. Клянусь потрохами шайкала!

Они выпили. Жидкость была прозрачной и огненно-жгучей – крепче водки, как показалось Кириллу. Он поперхнулся, закашлялся, и папаша Дейк ловко сунул ему в рот солоноватый хрустящий сухарик, потом налил еще. Чем-то неуловимым этот крупный красноглазый мужчина напоминал Сарагосу – то ли гулким басом, то ли манерой держаться, уверенной и властной, то ли короткими толстыми пальцами.

– Выпьем, приятель! Не каждый вечер можно пропустить глоток с парнем из Койфа… да еще с таким ловкачом, что ломится к стакану сквозь стены! Боюсь, папаше Дейку никто не поверит! Эта пьянь, – он небрежно мотнул головой, – ничего не заметила. Каждый шворц льет пойло в свою глотку, жрет и не глядит по сторонам.

Кирилл покосился на посетителей, сгрудившихся у дальнего конца стойки и за шестигранными столиками в полутьме у самых стен. Кажется, никто не обращал на него внимания; там орали, пили, жевали, и звон стекла, постукивание металла о тарелки, шарканье ног и человеческие голоса сливались в невнятный гул, прерывавшийся то и дело пьяным смехом. Он нерешительно покрутил свой стакан, стараясь не принюхиваться к странному аромату спиртного.

– Пей, чего глядишь! – Красноглазый был настойчив.

– Выпить-то можно. Вот только… – Пошевелив пальцами, Кирилл выжидающе уставился на толстяка.

– Синюшек нет? – Папаша Дейк вдруг подмигнул. – А что есть? Может, ваша койфитская травка? Могу взять пару-тройку упаковок.

– Травкой не балуюсь. Это пойдет? – Кирилл стянул с пальца кольцо, немедленно исчезнувшее в огромной ладони красноглазого.

– Пойдет! Еще как пойдет! Хотя и не по той цене, что предложили бы тебе кидалы… – Он зашелестел бумажками. – Но ты ведь не станешь возражать, сынок? Не станешь, я вижу… вижу ясно, как дырку в заднице ойла.

Кирилл, не говоря ни слова, сгреб деньги и сунул в карман, где позванивали еще два кольца. Теперь он чувствовал себя уверенней.

– Горячего подать? – Толстяк двинул к нему бутылку, в которой плескалось еще на добрых четыре пальца.

– Горячего?

– Ну, есть запеченный урдур… птера… окорок трипидавра… Все свежее, как в раю у Махамота, не сомневайся! Я бы советовал птеру на вертеле.

– Давай! – Поморщившись, Кирилл пригубил из стакана и огляделся. Первое ошеломление уже прошло, первая сделка была заключена, и теперь он пытался сообразить, куда же отправил его проклятый вурдалак с алыми зрачками? К своим родичам, что ли? Но человеческую кровь здесь явно не потребляли; здесь хватало других напитков, хотя и с мерзким запахом. Впрочем, к запаху он уже притерпелся.

Несколько минут он изучал обширное помещение, тонувшее в полумраке, размышляя, в каком месте – на Земле, в стране кошмарных снов или в иной Галактике – находится этот притон. Его зал имел форму пятиугольника с серыми бетонными стенами; вдоль одной из них шла длинная оцинкованная стойка с кружками, стаканами и большим лотком, где поблескивало что-то яркое, металлическое. Позади нее шеренгой выстроились низкие глубокие шкафы с бутылями без наклеек – кажется, на темном стекле были выдавлены какие-то надписи, но разглядеть их никак не удавалось. Над шкафами мерцали потускневшие зеркала, подсвеченные двойной нитью голых электрических ламп. Иного освещения здесь не имелось, и Кирилл не мог заметить чего-либо напоминавшего окна или дверь. Видимо, тут обходились и без того, и без другого, зато в самой середине маячила некая конструкция вроде винтовой лестницы. Решив, что бар располагается в подвале, он сунул руку в карман и вытащил тоненькую пачку местной валюты.

Символы и знаки, усеивавшие эти синеватые купюры – синюшки, как назвал их красноглазый Дейк, – оставались для него загадкой. На долю секунды неясным отблеском что-то всплыло в памяти; казалось, еще мгновение, и он сумеет прочитать ровные строчки неведомых иероглифов, уловит тайный смысл геометрических фигур, красовавшихся в центре каждого банкнота… Но воспоминание промелькнуло и исчезло, заставив Кирилла улыбнуться в радостном предвкушении; романтик по натуре, он любил неразгаданные секреты.

Значит, синюшки… Интересно! В родных краях то же самое именовалось «зеленью» – конечно, по традиции; зеленой была лишь «толстовка», сторублевая купюра с роскошным портретом Льва Николаевича. «Ломоносовки», «гагаринки» и прочие послереформенные банкноты пестрели всеми цветами радуги, что, однако, веса им не прибавляло. Банкиры и солидные финансисты упоминали о них как о новых российских деньгах, но народ изобрел иной термин – «портретная галерея». Отдельные же ее шедевры назывались по-разному: одни отдавали предпочтение фамилиям великих людей, другие – именам-отчествам, а третьи и вовсе были с ними запанибрата, мусоля и пересчитывая «мишки», «юрки» да «левы» – кому что Бог послал.

Решив, что местная валюта глядится не хуже родной, Кирилл сунул ее в карман и, подняв голову, снова осмотрел пятиугольный залец с бетонными стенами. Нет, ни на какой из чикагских баров это заведение не походило! Никак не походило! Он мог поклясться в том потрохами загадочного шайкала, хоть не бывал в Чикаго и не знал, что там пьют и что едят. Во всяком случае, не запеченных урдуров, не птер на вертеле и не окорока трипидавров! Насколько он помнил, в Таиланде, Заире и Намибии таких зверей тоже не водилось, не говоря уж о вилюйской тайге, карельских лесах и ущельях Кавказа, где случалось ему бывать в разные времена и по разным поводам.

Сон, сказал он себе, я сплю, и все это мне снится. Забавное сновидение, и только! Но если оно начнет переходить в кошмар…

Впрочем, Харана молчал, и никакие мрачные предчувствия Кирилла не томили – верный признак того, что он находится в безопасности. В относительной безопасности, ибо Харана не утруждался предупреждениями насчет синяков и ссадин и начинал бить тревогу лишь по самым серьезным поводам. Как тогда, на берегу Вилюя…

Кирилл облокотился о стойку и замер, вслушиваясь в неясный гул, вопли, хохот, вбирая незнакомые запахи, наплывавшие со всех сторон – из кухни, где скрылся папаша Дейк, от полок со спиртным, от столов, где веселились посетители. Бывает, обоняние и слух говорят не меньше глаз – так случилось в сибирской тайге, когда под ногой бандита хрустнул сучок, когда тяжелый смрад потного тела ударил в ноздри и в висках забились, зазвенели тревожные колокола. В тот раз Кирилл отделался шрамом на руке, а беглый зек, что охотился за ним, остался лежать в лесу, среди огромных сосен с бурыми стволами; глаза его закатились, череп был разбит ударом приклада, кровавая каша все текла и текла из жуткой трещины на затылке, пачкая мох… Грязный, обросший, изголодавшийся, он походил на дикого зверя, на смертельно опасного волка-человекоубийцу и все же оставался разумным существом – таким же, как сам Кирилл, как парни из его команды, как офицеры, возглавлявшие ту облаву…

Нет, не таким, сказал он себе, все же не таким. Разум еще не делает человека человеком, необходимо что-то еще, неощутимое, но столь же важное… Способность к любви, к состраданию?.. Чувство юмора?.. Стремление к цели?.. Возможно, душа? А есть ли душа у этих красноглазых? Люди они или звери, натянувшие людскую личину, как тот беглец, убитый им в вилюйской тайге?

Сзади послышались шаги, и мысль оборвалась. Похоже, он наконец-то привлек внимание – к стойке шествовали человекоподобные аборигены, но в багровых их зрачках не было ни намека на любовь или хотя бы на здоровый юмор. Что же касается цели, то в ней не приходилось сомневаться: красноглазым был нужен он, Кирилл. Было их трое: длинноволосый парень с крысиной физиономией, щедро накрашенная девица и голый по пояс гигант с двухлитровой кружкой, которую он бережно придерживал у подбородка. Парень и девица болтали и хихикали, искоса поглядывая на чужака; голый детина то и дело прикладывался к кружке, сосал нечто бурое, пенистое, с острым запахом дрожжей. Вроде бы пиво, подумал Кирилл.

Компания устроилась рядом с ним, на расстоянии вытянутой руки. Теперь Кирилл заметил, что девица недурна на вид, особенно если стереть со щек серые спиральные разводы и пригладить брови – каждая их волосинка, намазанная серебристой краской, торчала, словно крохотная игла. На крысомордого он не обратил внимания, но от голыша, мрачного, с мощными мышцами, бугрившимися на плечах, веяло опасностью. Вокруг сосков у этого типа были наколоты синие точки, а меж ключиц – треугольник с выпученным багровым глазом – точно такой же попался Кириллу на одной из его купюр. Он незаметно примерился к бутылке, где еще плескалось немного спиртного, соображая, что в случае неприятностей увесистая емкость может оказаться весьма полезной.

Затем, покосившись на соседей, Кирилл прислушался. Великан угрюмо молчал, посасывая свое пиво; парень и девица болтали, поминая шайкала во всех анатомических подробностях, а заодно и задницу ойла, шворц, ксенявых койфитов и прочие загадочные вещи. Слова эти по большей части оставались Кириллу непонятными, но тянуло от них оскорбительным душком. Он нахмурился, отхлебнул из стакана и невольно стиснул кулаки.

– Твоя птера, приятель! – Папаша Дейк возник на фоне шкафов и тусклых зеркал, держа на ладони большой пятиугольный поднос, над которым вился парок. Опустив его на стойку, он скосил багровый глаз в сторону крысомордого и шепнул: – Видишь того тощего подлога? Джеки-кидала с подельщиками… не из самых крупных храпарников, но лучше с ними не связываться, сынок. Обдерут, да еще кровь пустят…

– Мне не пустят, – заметил Кирилл, склонив голову к плечу и подозрительно рассматривая птеру. Этот неведомый зверь обладал маленьким вытянутым туловищем со скрюченными лапками и широким мясистым хвостом длиной сантиметров сорок, который, судя по всему, и являлся главным его гастрономическим достоинством. Однако мясо было розовым, поджаристым и без неприятных запахов.

Красноглазый Дейк потянулся к лотку, достал огромную вилку с двумя зубцами и воткнул ее птере в бок.

– Ну, гляди, койфит… Я советую так: коли в твоем кармане еще что позванивает, сдай лучше папе Дейку. От меня, скажем начистоту, не самый большой барыш, зато все честно и без мордобоя. – Он подождал с полминуты, выжидательно глядя на Кирилла, потом вздохнул и вымолвил: – Ну, не хочешь, не надо… С тебя двадцать три синюхи, сынок.

Кирилл полез в карман, снова вытащил деньги. Толстяк, все еще поглядывая на него, отобрал две бумажки с квадратом посередине и три с кружком, многозначительно мигнул в сторону Джеки-кидалы и направился к другому концу стойки, где уже стучали кружками жаждущие. Кирилл остался один на один с птерой.

Пробовать эту тварь ему не хотелось – слишком уж она походила на аллигатора-недоростка. Святой Харана! Лучше бы он заказал окорок трипидавра… Взявшись за вилку, Кирилл нерешительно ковырнул мясо и вдруг почувствовал, как справа ему в ребра врезался чей-то острый локоток.

Крысомордый… Придвинувшись поближе, парень ткнул пальцем в поднос, на котором среди печеных белесых плодов уютно устроилась птера.

– Привередливый ты, ссыпун… Чего не жрешь? Кирилл, не моргая, уставился в багровые зрачки крысомордого; на щеках у него заходили желваки.

– Он же из Койфа, Джеки, – проворковала девица. – Глаза, видишь, как шайкалье дерьмо! Такому с ходу по черепу да шизу обрить!

– Свою побереги, – буркнул Кирилл, стискивая вилку. Черенок начал сгибаться в его кулаке.

– Ты, выродок, усекай, куда попал, – с ленцой произнес крысомордый Джеки. – Если Райза мигнет, так Одди – вон тот, здоровый, – от тебя и соплей не оставит, ясно? Но Райза не мигнет… Ведь так, моя красавица? – Он ухмыльнулся девице. – Не мигнет, если у тебя найдется что-нибудь подходящее…

– Травка, что ли?

– Смотри, догадливый! – обрадовался парень. Не оборачиваясь, он протянул руку и похлопал Одди прямо по татуированному меж ключиц глазу. – Иди сюда, храпарник! Поторгуемся с койфитским отродьем!

Великан, не выпуская кружки, сделал пару шагов и пристроился слева. Маневр этот Кириллу не понравился, но, прикинув, что тощего Джеки вместе с его подругой можно снести единым махом, он решил подождать с началом боевых действий.

Странное ощущение вдруг охватило его: в этом чужом и явно неприветливом месте он словно был окружен какой-то незримой стеной, предохранявшей от опасности. Он твердо уверился, что видит сон, а значит, что бы ни случилось с ним среди всех этих фантомов и сонных миражей, это не имело отношения к реальности – к привычному миру, где Харана оберегал его, к миру, что находился где-то рядом, за стенами новенького щеголеватого особнячка на питерской окраине. И, если верить словам Сарагосы, он мог вернуться туда в любой момент! Достаточно вспомнить четыре магических слова… достаточно выкрикнуть их, сказать вполголоса или произнести шепотом…

Острый локоть Джеки снова ткнулся ему в бок.

– Ну, так чего мы ждем? – прошипел крысомордый. – Чего ждем, я говорю? Ты знаешь, шворц, Одди у нас такой нетерпеливый… Лучше его не раздражать, не то, клянусь пятым ребром шайкала…

– Я тебе его в глотку заколочу вместе с остальными четырьмя, – пообещал Кирилл, наслаждаясь внезапно обретенным чувством безопасности. – У меня, знаешь ли, терпения еще меньше, чем у твоего Одди.

Джеки переглянулся с напарником, потом осклабился. Передние зубы у него сильно выдавались вперед, и выглядел он сейчас точь-в-точь как крыса, готовая вцепиться в лакомый кусок.

– Цену набиваешь, ксенявый койфит? Зря, зря… Мы все равно больше сотняги за пачку не дадим, и никто не даст, не рассчитывай! Ты что думаешь: если травка растет только в ваших вонючих болотах, так можно обдирать честных храпарников? – Он приподнял жидкие брови, выдержав многозначительную паузу. – Сотня, и не синюхой больше! На границе ты бы и столько не получил.

– Что ты с ним треплешься, Джеки? – вновь вмешалась девица. – Я ж говорю: дать по башке и обрить шизу! А там посмотрим, чего у него в карманцах.

Кирилл покосился на голого детину – тот с каменным лицом сосал пиво. Но жидкость в его кружке подходила к концу, и за этим наверняка должны были последовать какие-то решительные меры.

– Вот что, подлот… – Кирилл оторвался от стойки и расправил плечи. – Иди-ка ты туда, откуда пришел. Я травкой с вонючих болотин не торгую. Я зашел выпить стакан-другой вашей сивухи, и больше ничего.

– Ты, отродье шайкала, мне не заливай! Кто бы тебя пустил в приличный кабак с этакими-то зенками? Есть что – выкладывай, а нет – так живо вылетишь башкой вперед! И все ступени пересчитаешь, клянусь шворцем самого Махамота! – Джеки махнул в сторону лестницы.

Пиво в кружке у Одди кончилось, и Кирилл, не спуская глаз с полуголого верзилы, отрицательно покачал головой. В нагрудном кармане у него торчала полупустая пачка «Стюардессы», но вряд ли ей удалось бы заменить зелье с койфитских болот. Очевидно, Койф был местным Таиландом, и, подумав об этом, Кирилл представил плантации опиумного мака, контейнеры со студенистым напалмом, дым и рыжее пламя, пожиравшее зелень, маленькие фигурки с автоматами, что метались среди пылающих бараков и стреляли, стреляли, стреляли… Такие воспоминания не вызывали приятных ассоциаций.

Крысомордый подмигнул своему поделыцику.

– Не желает он по-доброму, Одди. Не желает, и все! Что станем делать? Может, Райза права? Насчет шизы-то?

Одди стер пену с губ, неторопливо выпрямился и напряг мышцы. Был он, видно, очень силен и силу свою любил выставлять напоказ. За столами сразу примолкли, и в пятиугольном зале воцарилась напряженная выжидательная тишина. Папаша Дейк куда-то исчез; скорее всего он знал, что сейчас произойдет, и не жаждал вмешиваться в разборку с койфитским отродьем.

Джеки повернулся к стойке спиной, оперся на нее локтями, выпятив цыплячью грудь, и картинно скрестил ноги.

– Тут ссыпун из Койфа, парни! Ксенявый шворц! Вместо гляделок – две синюхи! Ну, сейчас Одди приведет его в нормальный вид.

Огонь, пылавший перед Кириллом, погас; исчезли тени, поливавшие его свинцовым дождем, ослепительно синее южное небо сменила тускло-серая поверхность бетонного потолка. Сейчас он был не в Таиланде; он снова очутился в этом странном заведении с пятью стенами, среди красноглазых ублюдков, каких на Земле не было и быть не могло. Впрочем, если не считать особенностей пейзажа, ситуация не столь уж отличалась от таиландской.

Бей первым, если не хочешь любоваться своими кишками, говаривал майор Звягин. Мудрый совет! Кириллу припомнилось, что наставник Кван Чон тоже склонялся к подобному мнению. Ну, если два умных человека утверждают одно и то же…

Сомкнув пальцы, он с размаху рубанул крысомордого ладонью. Удар пришелся туда, куда и был нацелен, – в горло, чуть повыше ямки промеж ключиц; не самый смертельный прием из его армейского арсенала, но Джеки-кидале придется отдохнуть денек-другой. Девица ошеломленно уставилась на приятеля, потом взвизгнула и потянулась к вилке – это оружие выглядело весьма опасным, поскольку каждый из зубцов был подлиннее пальца и наточен на совесть. Проколет не хуже штыка, подумал Кирилл, чуть отклонившись в сторону. Затем он отбросил Райзу локтем, попав, вероятно, ей в солнечное сплетение: девица свалилась на крысомордого, и визг моментально стих.

– Говорил я тебе, побереги шизу, красотка, – пробормотал Кирилл, поворачиваясь к Одди.

Великан замер, выпучив багровые глаза и судорожно втягивая воздух. В триумвирате храпарников, промышлявших травкой и Бог знает чем еще, он, несомненно, олицетворял силу – в той же степени, в которой Джеки представлял разум, а Райза – агрессивность. Сейчас, оставшись без руководства, Одди пытался додуматься, что же делать; он, конечно, понимал, что надо бить, но вот как бить? До смерти или только до крови?

Об этих нехитрых мыслях можно было догадаться по выражению его лица, и Кирилл невольно усмехнулся, представив скрежет и гул, что раздавались сейчас под черепом у Одди. Оглядев великана, он решил, что увесистая бутылка ему не понадобится: противник был одет лишь в штаны, плотно обтягивавшие бедра, и нигде, кроме причинного места, ничего не выпирало; этот местный мафиози явно полагался не на нож и кастет, а на свои кулаки. Но кулаки и у Кирилла были не меньше.

Наконец, придя к какому-то решению, Одди резко выдохнул и занес руку. Делал он это неторопливо, как бы с ленцой, и было ясно, что основная проблема для него не в том, чтобы ударить сильно или послабей, а в том, чтобы попасть. Кирилл не собирался выяснять, куда нацелен огромный кулак – в висок, в подбородок или в поддых; нырнув под руку Одди, он прихватил его стопой за коленом и сильно толкнул в грудь.

Раздался грохот. Верзила рухнул на спину, крепко приложившись затылком, проехал метра два по скользкому полу и, взбрыкнув ногами, перевернул ближайший стол. Сидевшая за ним компания сперва разразилась руганью, затем красноглазые начали торопливо перебираться поближе к стене – они явно не хотели пропустить редкостный спектакль. Их путь в полумраке, среди прочих зрителей, сопровождался шарканьем, звоном и бесконечными поминаниями шайкала, его задницы, ребер и потрохов.

Одди вскочил. Его лицо налилось кровью, сделавшись таким же багровым, как радужина глаз; по расцарапанному предплечью текли алые струйки. Внезапно он раскрыл рот и прохрипел что-то неразборчивое, пуская слюну и тыкая пальцем в обитый толстой жестью угол стойки. С трудом Кириллу удалось разобрать:

– Об этот… башку… об этот!..

«Хочет раскроить мне череп, – догадался Кирилл, отступая к винтовой лестнице. – Вряд ли получится, шайкалий потрох!»

У него по-прежнему не было никаких дурных предчувствий – тех, что мучили его последние месяцы в батальоне, вынудив наконец расстаться с командой «Зет». Сон есть сон, что может тут случиться? Разве набьешь шишку, свалившись с кресла… Но даже во сне он был готов выполнить свою привычную работу самым наилучшим образом: пусть не убить, но проучить. И крепко!

Справа раздался чей-то возглас, и, на миг скосив глаза, он увидел за стойкой толстого бармена. Папаша Дейк помахал рукой и прошипел:

– Эй, койфит, смывайся! Я позвонил в участок, и скоро эти потомки шайкала будут здесь! Я не хочу, чтобы вы разнесли мне заведение! Смывайся, парень, и поскорей!

– Зачем? – Кирилл шевельнул губами, не спуская взгляда с приближавшегося Одди.

– Затем, что они тебя сперва прикончат, а потом станут разбираться, кто в чем виноват. Беги, ойлиная задница!

Одди ринулся в атаку – огромный и яростный, как носорог. Кирилл подпрыгнул, нанес удар ногой под ребра и, когда противник согнулся, врезал сомкнутыми в замок руками по толстому загривку. Вот так! Как говорил майор Звягин: там, где побывал спецназ, нечего делать морской пехоте. Прав был комбат, прав! Он добавил Одди левой в челюсть.

Всхлипнув и держась за живот растопыренной пятерней, великан начал сползать на пол, но тут Кирилл поймал голыша за волосы, вздернул вверх, прижал к лестнице. За столиками взревели – не то с яростью, не то одобрительно. Кирилл, не жалея кулаков, обрабатывал челюсть и скулы Одди, стараясь не попасть в висок – все же убивать мерзавца он не собирался. Голова Одди моталась из стороны в сторону, по подбородку текла кровавая слюна.

– Ребро шайкала! – вдруг выкрикнул кто-то у стены. – Патруль! Ложись! Ложись, братва!

Скрипнули столы, зазвенела посуда. Краем глаза Кирилл заметил, как посетители бросаются на пол, прикрывая руками затылки. Очевидно, папаша Дейк не соврал: местные блюстители порядка сначала били, а уж потом разбирались с виноватыми.

Вверху по железным ступенькам загрохотали сапоги. Наверняка там выход, промелькнуло в голове у Кирилла. Выпустив Одди, он отступил назад, к стойке и папаше Дейку, взиравшему на него с искренним сочувствием. По лестнице спускалось несколько человек в красных мундирах и блестящих касках, с дубинками в руках. Судя по грозному виду патрульных, от них не приходилось ждать ничего хорошего, и Кирилл понял, что его вояж к красноглазым любителям травки подходит к концу. Сон становился кошмаром, а значит, пора было звонить в колокола пробуждения.

Протянув руку в прощальном жесте, он похлопал папашу Дейка по плечу. Этот жуликоватый толстяк, похожий на Сарагосу, все-таки вызывал у него симпатию; кажется, она была взаимной.

– Ну, и что ты теперь собираешься делать, парень? – пробасил бармен, грустно покачивая головой и почесывая отвислый нос в сизых прожилках.

Кирилл усмехнулся, пожал плечами.

– Ничего, папаша Дейк, абсолютно ничего. Пожалуй, отправлюсь назад в свой Койф… – Он скосил глаз на остывшую птеру и чуть слышно пробормотал: – Туда, где скифы пируют на закате…

Вселенная снова разорвалась перед ним, полыхнув огнями адской бездны.

Глава 5

Земля, Петербург, 9 июля 2005 года

После заведения папаши Дейка кабинет Сарагосы, наполненный воздухом и светом, казался обителью богов. «Из бездн Тартара к сиянию Олимпа», – подумал Кирилл, щурясь от плескавших прямо в лицо солнечных лучей. Окно во двор было по-прежнему распахнуто, и все так же стоял около него диванчик, но альбинос с алыми зрачками исчез, растаял, словно кошмарный призрак поутру. Быть может, в свой черед отправился в мир красноглазых?

Кирилл встал, шагнул к дивану, перегнулся через подоконник, оглядел двор. Все было на месте: бассейн, мраморные скамьи, фонтаны, розы, горка, теннисный корт… Из парикмахерской, взбивая пепельные локоны, выплыла моложавая дама в воздушном сиреневом туалете – не иначе как от Диора. К гаражу подрулил роскошный слидер, вроде бы «Твинго», припарковался рядом с «Форд-Торосом». Машина, серо-серебристая, сверкающая, походила на огромного жука с шестью круглыми лапками. Дверца мягко отъехала в сторону, пропустив солидного брюнета с орлиным носом при трости, чемоданчике «Сенатор» и в соломенном канотье. Стрельнув глазами на стройные ножки дамы в сиреневом, он куртуазно приподнял шляпу.

Странно, но сейчас все эти зримые свидетельства чужого успеха и роскошной жизни совсем не раздражали Кирилла. Слишком реальным – неправдоподобно реальным! – было то, что он оставил за гранью знакомого и такого близкого мира, слишком не походило его видение на сон… Внезапно он понял, что до боли, до одури рад вернуться в этот обласканный июльским солнцем город, в этот двор, еще недавно казавшийся ему кричащей иллюстрацией к роману о современных нуворишах, и в этот кабинет, к человеку, о котором он не знал ничего – почти ничего, кроме странной клички.

– Где я был? – Он повернулся к Сарагосе, спокойно восседавшему в кресле, но тот лишь повел плечами.

– О том никому неведомо, ни Доктору, ни мне, ни дьяволу, ни Богу… Был, и все! – Задумчиво пригладив брови, шеф вытащил из кармана трубку, повертел ее в руках, затем бросил любопытный взгляд на Кирилла и поинтересовался: – Ну, скифеныш, доволен своим кабаком? Как развлекся? Посидел, погудел?

– Погудел… одного колечка хватило! Там были такие… ну, красноглазые, вроде вашего Доктора… Приняли меня за торговца наркотой из какого-то Койфа. Все просили отвесить им травки.

– И что же?.. – Сарагоса покосился на Кирилловы кулаки с разбитыми в кровь костяшками.

– Я и отвесил.

– От души отвесил, я вижу!

– Старался.

Они помолчали. Плечистый шеф, сдвинув брови, сосредоточенно набивал трубку, Кирилл разглядывал витрину бара в углу дворика; там, над батареями бутылок с яркими наклейками, плавно покачивались цветные фонарики и висела модель парусника. В таком бы посидеть, подумалось ему; не Чикаго, конечно, но и не гадючник папаши Дейка…

– Значит, хотели разжиться у тебя наркотой, – протянул Сарагоса, пристально всматриваясь в лицо Кирилла. – Жаль, я не догадался, снабдил бы тебя чем-нибудь подходящим. Вроде «эрмитажа»… Не знаешь о таком?

– Нет. Мне без надобности, – буркнул Кирилл, но шеф словно бы его не расслышал и, уминая пальцем табак, продолжал бубнить свое:

– «Эрмитаж», он же «прадо», он же «лувр»… еще называется «голд»… золотистый, значит… а «эрмитаж» потому, что глаза от одной дозы разбегаются, как в Эрмитаже… Неужели не слышал?

– Никогда, – отрезал Кирилл. Если не считать таиландского инцидента, с наркотиками он дела не имел и иметь не собирался. К тому же было ясно, что Сарагоса вновь пустился шутки шутить, и никаких «голдов», «прадо» или «лувров» в столе у него не припрятано – так, на пушку берет. В другое время Кирилл не отказался бы узнать кое-что новенькое о галлюциногенах, но сейчас его интересовали совсем иные материи – к примеру, про сны и реальность.

Вспомнив заведение папаши Дейка, он вдруг рассмеялся и потер висок. Сарагоса, на секунду оставив трубку, поднял на него строгий взгляд.

– Я сказал что-то смешное, э?

– Нет, шеф… В том кабаке хозяин был похож на вас. Голова собеседника утвердительно качнулась; щелкнула зажигалка, к потолку взвился ароматный дымок.

– Такое бывает, Скиф, такое бывает. Доктор, он, понимаешь ли… – Сарагоса неопределенно пошевелил пальцами, – он вроде и не телепат, однако кое-что способен уловить в момент Погружения. Не мысли… так, эмоции… А в результате попадаешь Туда и видишь знакомые картинки. Не всякий раз, конечно, но случается, случается… – Шеф вскинул глаза на Кирилла и ухмыльнулся. – Выходит, я тебя впечатлил, так?

– И вы, и глаза вашего вурдалака.

– Какой же он вурдалак! Доктор – самый что ни на есть почтенный экстрасенс. Ну, со странностями… Так кто из них без странностей? Такие люди, можно сказать, рядом с Богом ходят, а это даром не дается! А глаза… Что глаза… все альбиносы красноглазые, как белые кролики. Ты об этом думал, вот и отправился к ним. – Сарагоса сделал паузу, старательно обкуривая свой компьютер. Над монитором уже вздымалась целая дымовая завеса, но несчастная машина сносила все с покорностью йога, дремлющего на раскаленных углях.

В комнате вновь воцарилась тишина. Кирилл молчал, разглядывал двор, все еще желая убедиться в его надежности и реальности. Сарагоса, приспустив веки, следил за ним не без любопытства. Наконец, взмахнув рукой, он разогнал дым и поинтересовался:

– Ну, и как ты назовешь этот свой сон о красноглазых?

– Как назову? Разве его нужно как-то называть?

– Разумеется!'Тобой открыт целый новый мир, и коль Доктор не удосужился выяснить его название, ты вправе придумать свое. Так уж у нас заведено: всякой реальности – сдое имя. Для порядка и систематизации в будущем. Представь, что кто-то захочет прогуляться к этим красноглазым, э?

– Представить могу, но с трудом! Неприятное местечко! – Передернув плечами, Кирилл на мгновение задумался. – Ну, раз нужно имя, пусть будет Альба. Сон об Альбе, где живут альбиносы…

– Альба, – пробормотал Сарагоса, откладывая трубку и поворачиваясь к компьютеру. – Альба так Альба… Альбион, конечно, звучит благороднее, но дело твое. Альбы у нас еще не было… – Он принялся тыкать в клавиши толстыми пальцами. – Зарегистрируем ее под номером сто два и укажем, что сия реальность привиделась во сне Скифу, бывшему сержанту спецназа с богатым воображением…

– Так все же – реальность или сон? – Брови Кирилла вопросительно приподнялись.

– Я ведь сказал, о том никому не известно! Ни Богу, ни дьяволу, ни всем академиям наук, сколько их ни есть в России! Вроде бы не совсем сон и вроде бы не совсем реальность… Кстати, – Сарагоса нанес последний могучий удар по клавишам и потянулся за трубкой, – ты понимал, что они там болтали? Ну, эти твои красноглазые?

– Да. Читать не мог.

– Разумеется. – Шеф значительно поиграл бровями. – Малое Погружение, видишь ли… на час-полтора… Если б Доктор послал тебя на месяц, ты бы все освоил – и обычаи, и язык, и письмо. Ну, это у тебя впереди, скифеныш! И теперь ты знаешь, чего Там ожидать.

– Где – Там? – спросил Кирилл. Голова у него вдруг начала кружиться, в висках застучала кровь.

– Ну, в тех снах, которые не совсем сны, куда ты можешь заглянуть с помощью Доктора. Впечатляет, не правда ли? Садишься в кресло, и – фьють! – Трубка Сарагосы описала замысловатую кривую, оставив дымный след. – Готово! Ты попал туда, куда просит душа! Ну, почти туда… Доктор наш, хоть и гуляет рядом с Богом, все-таки не чародей и не космический пришелец со звездолетом в правом кармане и машиной времени в левом. У него есть талант… один-единственный талант… Он, видишь ли, может отправить тебя в фантастическую реальность – в фэнтриэл, как мы их тут называем… Ну, примерно в такой мир, какой ты ему опишешь. И это не иллюзия, Скиф, отнюдь не иллюзия! Там все, как на самом деле, верно?

Кирилл почувствовал, как на лбу проступает холодная испарина. Сидевший перед ним человек – наверняка из отставных полковников, отнюдь не склонных к романтике, – утверждал невероятные вещи! Сны, которые не являются снами… Может ли быть такое? Но заведение толстого Дейка выглядело совсем реальным, не походившим на фантастический сон! Все было, как в действительности, – и это пойло с запахом жженой резины, и птера на пятиугольном блюде, и компания красноглазых кидал-храпарников… Невозможно, невообразимо, страшно! И в то же время пугающе привлекательно…

Не увлекайся, сказал он себе, романтические бредни не доводят до добра. Собственно, один раз ему уже случилось пострадать из-за своей тяги к авантюрам – именно она привела его с университетской скамьи в батальон спецназа. Шесть лет… Вполне достаточно! Теперь ему хотелось чего-нибудь поспокойней, желательно без стрельбы, без ночных десантов и прыжков с парашютом.

Однако не пытался ли он обмануть себя? Где-то в глубине, интуитивно, подсознательно, он чувствовал, что тихая жизнь не про него, и ощущение это оставалось с ним уже много лет, еще с юности, со студенческих времен. Недаром же ему захотелось выбрать темой диплома скифов! Племя степных наездников, вольнолюбивых и непокорных, казалось символом Хаоса – или, вернее, таинственного и пленительного Вдруг, антитезой железного римского порядка, в конце концов павшего под напором восточных орд. Быть может, мелькнуло у Кирилла в голове, он унаследовал каплю крови тех диких степняков? И Сарагоса, мужик бывалый и догадливый, присвоил ему кличку не по наитию, а по праву?

Что ж, кому суждено быть повешенным, тот не утонет…

Пытаясь собраться с мыслями, он вытащил сигарету, закурил и с нарочитой небрежностью произнес:

– Значит, фэнтриэл… все, как на самом деле, и никаких иллюзий… Почему же вы мне сразу не сказали? На челе Сарагосы заиграла усмешка.

– А если б сказал, ты бы поверил? Э?

«Он прав, не поверил бы», – пронеслось в голове. Кирилл выдохнул дым в окошко, наблюдая, как горбоносый брюнет размахивает тростью и о чем-то горячо толкует с механиком из гаража. Потом оба направились к слидеру, и хозяин приподнял капот. Судя по экспансивным жестам и богатой мимике, он был кавказцем – скорее всего армянином или грузином. Не спуская с него взгляда, Кирилл сказал:

– Вот вы говорили, что спасаете толстосумов от скуки…

– Э? – Сарагоса привстал, посмотрел в окно на брюнета, хмыкнул и кивнул. – Да, такова одна из наших задан. Я бы сказал, главная – в коммерческом отношении.

– И много находится охотников эдак поразвлечься? Крезы наши, они ведь осторожные… берегут шкуру… а в этих снах – не снах всякое бывает… – Кирилл потер разбитые в кровь костяшки.

Короткопалая волосатая лапа шефа протянулась к компьютеру, любовно огладила клавиши; монитор ответил вспышкой розоватых огней, затем по экрану сверху вниз побежали ровные строчки.

– Наш архив! – не без гордости произнес Сарагоса. – Ты не поверишь, сержант, какая выстроилась очередь! Вот, пришлось целую картотеку завести… Да, целую картотеку… – Его глаза лукаво блеснули, и Кирилл подумал, что шеф чего-то не договаривает. – Видишь ли, – продолжал он, – с развлечениями у нас не густо… ну, с развлечениями для богатых… очень богатых… Казино там, девочки, кабак, эротический массаж с чесанием пяток… Собственно, и все. А если двинуть в заокеанские края в поисках чего-нибудь этакого… – он снова хмыкнул и пошевелил пальцами, – то тут возникают всякие сложности – языки, визы, провоз валюты, время, нервы… Мы же доставляем экзотику прямо к порогу, Скиф, и экзотика наша вне конкуренции!

– К порогу, это точно, – заметил Кирилл, разглядывая кавказца с механиком, увлеченно копавшихся во внутренностях серебристого «Твинго». – И местечко вы нашли подходящее… Поближе к клиентам, э? – Сарагоса строго шевельнул бровями, но смолчал, и Кирилл, решив, что дерзость сошла с рук, опустился на диван. – Может, вы поведаете все как есть, шеф? Про сны и фэнтриэлы, про Доктора и эту вашу экзотику… ну, которая вне конкуренции?

– Поведаю. – Строгое выражение внезапно исчезло с лица Сарагосы, и на полных его губах тенью промелькнула улыбка. – Поведаю, парень, отчего же не поведать… Только сперва сдай-ка казенное имущество.

– А! Универсальную валюту! – Поднявшись, Кирилл полез в карман, нашарил колечки, вздрогнул и вдруг застыл подобно кариатиде, придавленной неподъемным грузом. Прошло, наверное, с полминуты, пока ему удалось вытащить руку из кармана и раскрыть ладонь.

Колец было три!

Некоторое время он взирал на золотые ободки, весело сиявшие у него на ладони. Казалось, они искрятся загадочно и насмешливо, точь-в-точь, как карие глаза Сарагосы, словно намекая, кто тут записной враль, а кто – доверчивый простак. «Может быть, – подумал Кирилл, – пробуют меня на зуб? Испытывают? На первое – гипноз, на второе – порция баек от шефа плюс намеки на наркотики… Вполне разумная мысль,э?»

Он поднял взгляд на Сарагосу – тот откровенно ухмылялся.

– Значит, все-таки сон… – протянул Кирилл, ощущая под сердцем какую-то пустоту. – Зачем же вы так?.. Язвительная улыбка на губах шефа исчезла.

– Ну-ка, проверь в другом кармане! – резко приказал он. – Что там у тебя?

Кроме родимой валюты – «мишек», «димок» да «юрок», там было с дюжину синеватых купюр: одна – с треугольником и выпученным багровым глазом, четыре – с квадратом, из коего, словно из клетки, скалился неведомый зверь, быть может, шайкал или трипидавр, а остальные – с кружком. Кирилл взглянул на деньги, затем на кольца и осторожно, словно хрупкую фарфоровую вазу, положил и то и другое на краешек стола. Нет, произошедшее не было сном! Внезапно он вспомнил про свои руки – костяшки пальцев саднили, и кровь – там, где была содрана кожа, – только начинала подсыхать.

– Ну, ценности сданы, – с удовлетворением заметил Сарагоса, пряча золото в ящик и небрежно сметая синюхи в мусорную корзинку. – Теперь послушай, сержант…

* * *

Когда Кирилл покинул апартаменты фирмы «Сэйф Сэйв», в голове у него гудело, а перед глазами расплывались радужные ореолы. Точно сомнамбула в полнолуние, он промаршировал к воротам, не замечая уже ни бассейна, ни фонтанов, ни мраморных скамей, вышел на улицу, окинул невидящим взглядом кирпичную крепость кондоминиума и направился мимо длинной шеренги киосков к автобусной остановке. Мужики, толпившиеся у пивного ларька, проводили его сочувственными взглядами. Похоже, перебрал кореш – читалось в них; перебрал, а похмелиться не на что… Ну отчего бы не составить компанию честным людям?

Однако ни у ларька, ни на остановке Кирилл не задержался. Он шел и шел, не поднимая глаз на металлические штыри с желтыми прямоугольниками, пока улица не уткнулась в парковую зону. Тогда он свернул на поперечную магистраль и двинулся дальше, словно хотел добраться пешком с южной окраины до своей Гражданки, отмерив километров двадцать пять, а то и все тридцать. Долгий путь, немалое расстояние! Но сейчас в голове у него кружились совсем другие мысли.

По словам Сарагосы, который действительно оказался отставным полковником, только железнодорожных войск, получалось, что фирма «Спасение» названа так недаром. Тут и вправду спасали – если не от смерти, так от радикулита, подагры и остеохондроза, отпаивали целебными настойками язвенников и сердечников, лечили иглоукалыванием и гипнозом, снимали бородавки, родимые пятна и нервные стрессы. В штате фирмы числилось несколько отличных специалистов по массажу и мануальной терапии, пяток гомеопатов, гипнотизеры-профессионалы и пара загадочных личностей, именовавших себя народными целителями. Правда, деятельность всей этой медицинской братии осуществлялась в филиалах, разбросанных по городу, особнячок же в шикарном новом кондоминиуме был предназначен для иных целей.

Главным в нем являлся Сарагоса, совмещавший должности менеджера, рекламного агента и первого инструктора-проводника, – главным, но не самым важным. Несомненно, красноглазый альбинос был поважнее отставного полковника, ибо на нем, на его уникальных паранормальных талантах и держалось все предприятие. Хотя он именовался Доктором, но лечить не умел, так что титул сей можно было рассматривать как почетное прозвище – точно такое же, как Скиф, Сентябрь или Самурай. По сути дела Доктор обладал лишь одной способностью – навевать сны, жуткие или сладостные, смотря по Желанию пациента. Человеком он был нелюдимым и странным, что, однако, не мешало ему трудиться с потрясающей эффективностью; как утверждал Сарагоса, в голове у него пощелкивало быстрей, чем в любом компьютере.

Но больше всего шеф Кирилла толковал не о Докторе, а о том, что Доктор мог и чего не мог. Результат манипуляций красноглазого экстрасенса он называл то Сном, то Погружением, то фэнтриэлом или странствием в иную реальность, либо эфемерную и воображаемую, либо существовавшую да самом деле где-то в иных пространствах и временах, в прошлом или будущем, на расстоянии ногтя или по другую сторону Млечного Пути. Оба эти предположения имели право на жизнь, ибо факты в пользу той или другой гипотезы, накопленные за три с лишним сотни путешествий, распределялись поровну, а значит, ценность их в части установления истины была близка к нулю.

С одной стороны, Тот мир мог оказаться настолько невероятным, настолько невозможным с точки зрения логики и здравого рассудка, что его полагалось бы счесть сновидением, с другой – его воздействие было столь же явственным, столь же осязаемым, как зубная боль или чувство голода. Свет и краски, ароматы и запахи, жар и холод, звуки, вкус, тактильные ощущения… Если это и был сон, то поразительно реальный!

Но может ли одинаковый сон сниться сразу нескольким людям? Можно ли пропутешествовать в сновидение с мешком, набитым припасами, с ножом на поясе, с золотыми кольцами в карманах? Можно ли надеяться, что твои спутники, снаряженные всем Необходимым для пикника, для охотничьей экспедиции или для праздного времяпрепровождения в каком-нибудь курортном местечке, не исчезнут, не растают, как дым?

Однако они не исчезали. В снах, в которые погружал Доктор, люди оказывались вместе, и все, что они брали с собой, все, что можно было повесить за спину, на плечо, сунуть в карман или прицепить к поясу, оставалось при них – палатки и оружие, рюкзаки и фонари, консервы и фляги, надувные лодки, рыболовная снасть, драгоценности и коробки с дорогими туалетами. Все, что нужно для романтического вояжа в горы и джунгли или для отдыха в более цивилизованных краях. Обвешанные всем этим добром путники садились в кресла и – фьють! Как выразился Сарагоса, они попадали туда, куда стремились их души; если же говорить точнее – в сновидение или реальность, заказанную и описанную Доктору. Ее соответствие желаемому было тем полней, чем более детальную информацию заказчик мог предоставить экстрасенсу, и Кирилл не удивился, узнав, что многие использовали с этой целью документальные или художественные видеоленты.

Итак, компании не распадались, люди не исчезали, отправляясь в Мир Снов, но – что самое поразительное! – и место старта тоже не было пустым. Радужная дымка скрывала путников – на миг, на час, на день или неделю, затем туман пропадал, и странники, пробуждаясь, раскрывали глаза. Так это выглядело со стороны, и случалось, что малое время в земной реальности растягивалось в волшебном сне на сутки или месяцы, если не на годы или на целую жизнь. Пока самый долгий вояж длился всего сто пятьдесят дней, и этот срок был слишком незначительным, чтобы подметить возрастные изменения. Возможно, их не существовало вообще. Способен ли постареть человек, погруженный в сон на пару дней или на долю секунды?

Значит, все-таки сон? Может быть, да, а может быть, нет, говорил Сарагоса с неопределенной усмешкой. Может быть, клиент-сновидец никуда не исчезает под своим радужным колпаком, как и его снаряжение, и все потерянное, все истраченное во сне на самом деле остается при нем, словно в иной реальности он питается запахом взятого с собой хлеба, тратит призрачное золото и убивает дичь не пулей, а звуком холостого выстрела… Все, как положено во сне! Но почему же тогда, пробуждаясь, он достает из кармана камешек или травинку, птичье перо, монетку или цветок – нечто реальное, принесенное из мира сновидений?

Сновидений ли? А травмы, ссадины и синяки, любые телесные повреждения, полученные Там? Разве они мираж, фантом, иллюзия? Раны болят и ноют, они мучительны и столь же опасны, как если бы их нанесли на Земле… Плоть человеческая, в отличие от мертвого металла, от дерева или ткани, сохраняет знаки иного мира – быть может, потому, что сотворен он разумом? Воображением? Ментальной силой? Но, что бы и каким бы способом ни создавало этот мир, можно ли считать его иллюзией? Бывает, что кровь, пролитую в подобном сновидении, удается остановить лишь на Земле…

Так утверждал Сарагоса. Возвращаясь, путник приносит с собой не только безобидные сувениры вроде фотографий, перышек и монеток, говорил он, тыча пальцем в разбитые кулаки Кирилла. Ссадины, царапины – пустяк, но если клиент подвергся нападению хищника?.. Если стал жертвой стихийного бедствия, бури, наводнения или пожара?.. Если получил стрелу под лопатку или пулю в живот?.. Если ему переломали руку или – упаси боже! – свернули шею?.. Если его прикончили одним из сотен способов, изобретенных иномирянами и практикуемых, как правило, на подозрительных чужаках?

Допустить такое было нельзя. И потому, если даже клиент выбирал идиллический отдых на каком-нибудь безлюдном атолле в теплых морях или желал посетить уже проверенную и безопасную реальность, ему придавался проводник-инструктор, персональный ангел-хранитель, отвечавший за подопечного головой. Как правило, любая подобная экспедиция в чужой мир занимала от нескольких дней до месяца, и Доктор умел программировать момент возврата с исключительной точностью практически до минуты; если все шло гладко, клиенту не мешали наслаждаться плодами собственного воображения весь оплаченный срок. Предусматривались, однако, и аварийные ситуации, когда лишь быстрое возвращение могло спасти его здоровье или жизнь. Тут все решал проводник; он мог попытаться ликвидировать опасность на месте либо произнести кодовую фразу и вернуться. Фирма «Спасение» обычно рекомендовала второй путь; ей были не нужны трупы и увечные клиенты.

Этим предупреждением Сарагоса и завершил инструктаж или, вернее, ту его часть, которая попахивала не то мистикой, не то фантастикой. Затем он перешел к вещам более прозаическим, сообщив, что зовут его Пал Нилыч, что фамилия его – Ивахнов, а прозвище себе он взял, как и остальные инструкторы, по самому звучному слову из персональной кодовой фразы: «Над Сарагосой ясное небо». Проводников же, лихих парней с воображением, крепкими нервами и тяжелыми кулаками, в настоящий момент насчитывалось трое, и Кирилл должен был стать четвертым; Скиф замыкал список, в который, кроме шефа, уже входили Сентябрь, Сингапур и Самурай. Ожидалось и новое пополнение. Фирме «Сэйф Сэйв» были нужны люди, и, как понял Кирилл, шеф разыскивал подходящих кандидатов уже не первый день.

Заверив, что новобранцу предстоит познакомиться с коллегами в самом ближайшем будущем, Пал Нилыч принялся заносить сведения о нем в компьютер. Делал он это не спеша, басовито хмыкая и осторожно прикасаясь к клавишам толстыми волосатыми пальцами; невольно чудилось, что ему привычней нажимать на курок или выдергивать чеку из гранаты. Почти механически отвечая на вопросы шефа, Кирилл пытался отыскать алмаз истины в сверкавшей перед ним груде соблазнительных побрякушек. Он верил – не мог не верить! – этому человеку, который, как опытный фокусник, сначала вытащил кролика из шляпы и лишь потом пустился в объяснения. Но были ли показанные им чудеса всего лишь развлечением для богатых? Экзотическим сафари, оплаченным долларами или пачками зеленых «толстовок»? Отдыхом для избранных, бегством в странные сны, навеваемые красноглазым экстрасенсом?

Что-то в голосе Сарагосы подсказывало Кириллу, что дела обстоят не так просто, не столь прямолинейно, как виделось с первого взгляда. Но никакие доводы рассудка, никакие предчувствия и расчеты уже не могли остановить его, слишком необычным и манящим являлся предложенный ему выбор. Собственно, выбора уже не было: затарахтел принтер, и Пал Нилыч Ивахнов, новый его шеф, протянул Кириллу бланк контракта. Бедная мама, подумал он, ставя свою подпись; кажется, мечты о тихом месте учителя, охранника или санитара канули в Лету!

Но это его совсем не расстроило. Скорее, наоборот! Он был готов хоть сейчас доставить в кабачок папаши Дейка любую компанию толстосумов – любителей пожировать в иных мирах. Они тоскуют? Они желают поразвлечься? Они готовы раскрыть кошельки? Прекрасно! Получат массу свежих впечатлений, и фирма «Спасение» в самом деле спасет их от скуки! Развеет тоску, доставит экзотику прямо к порогу! Что ж, если шефу хочется убедить в том нового сотрудника… Почему бы и нет, э?

Он решил, что ничего не скажет родителям. Отец, возможно, поверил бы, но мама… Мама скорее всего подумает, что он ввязался в какое-то странное и темное дело, в какую-то новую авантюру, еще похлеще, чем пресловутая команда «Зет»… И она, пожалуй, будет права! Кирилл не представлял, чем и как смог бы ее успокоить – разве что солдатскими байками насчет бдительного Хараны? Харана и в самом деле молчал; выходит, смерть Кириллу не грозила. По крайней мере в ближайшие двадцать четыре часа.

…Поперечная улочка закончилась тупиком, и он очнулся. Он стоял у ветхой пятиэтажной «хрущевки», столь же прозаической, сколь и неприглядной, но напротив нее шаловливые летние ветры играли в чехарду среди древесных крон, серебристая поверхность пруда выглядела стартовым полем для космолетов, а темные стволы дубов вздымались вверх подобно башням рыцарского замка.

Парк, как страна фей… А что за ним? Другой мир, другая Вселенная? Сказочный сон фэнтриэла, в котором скифские всадники стремительно мчатся по степи, торопясь поспеть к закату на пир в родном становище?

Сунув руку в карман, Кирилл нащупал позабытую там синюшку, вытащил ее, расправил и подарил ветрам.

Глава 6

Земля, Петербург, ночь с 22 на 23 июля 2005 года

Чертов «слухач»! Напророчил бед, хоть топись! Да, несчастный мужик этот Синельников Петр Ильич, плохи его дела… С Вышними Силами не поспоришь!

Куратор резко вдавил педаль газа, проскакивая перекресток; в этот поздний час все светофоры дружно подмаргивали желтым. Машина у него была не из новых слидеров, четырехколесная модель, однако мощная и надежная – «Аккорд-145» образца прошлого века. 'Собственно, принадлежала она журналисту Синельникову, и, вспомнив об этом, куратор почти автоматически свернул по Некрасова направо, к мальцевским домам, где находился его персональный «пресс-центр»; сегодняшней ночью ему хотелось поразмышлять, не выходя из своей журналистской ипостаси. «Аккорд» мягко взял поворот, урчания мотора почти не было слышно.

Отличная машина, но – прошлого века… Ха! Звучит так, будто он разъезжает на колымаге с паровым двигателем… А до века этого – рукой подать! Детишки, что родились в двухтысячном, еще и в школу не пошли! Однако – прошлый век… прошлый, язви его в корень… И сам он – человек прошлого, хоть занимается делами не совсем обычными… просто невероятными, если не сказать больше! Взять хотя бы этого «слухача»…

«Слухачи» не относились к его постоянному штату, а работали сдельно, если только занятия их можно было считать работой. Люди среди них попадались всякие – и физики, и лирики, и доморощенные колдуны, и откровенные шарлатаны либо шизоиды. На таких кликуш да юродивых Россия всегда была щедра, и хотя куратор относился к подобной братии весьма подозрительно, но платил исправно – разумеется, тем, кто этого заслуживал. Монах же, которого он покинул с полчаса назад, был из лучших в его коллекции экзотов и эмпатов и свои гонорары отрабатывал в поте лица, с зубовным скрежетом, стонами, воплями и прочей впечатляющей атрибутикой. Таким являлся его профессиональный имидж, неизменно включавший полумрак, оплывающие свечи и бутылку водки на столе. Кликуша, еще один «слухач», предпочитал иное: череп, колоду карт таро, древние фолианты с изъеденными мышами переплетами, жаровню, в которой курились снадобья с мерзким запахом, разукрашенный звездами и кометами халат. Он выбрал роль средневекового мага и мистика и в этом качестве производил не меньшее впечатление, чем Монах. Что касается Профессора, третьего в сей коллекции эмпатов-прекогнистов, тот был поскромнее – он представлялся биофизиком, окончившим некогда Ленинградский университет, и его приемную загромождали таинственные аппараты, напоминавшие помесь осциллографа со стиральной машиной. Ни один из них, насколько мог заметить куратор, не работал.

Для всей этой команды он являлся журналистом, пишущим на темы черной и белой магии, кошмарных пророчеств о конце света и посещений Земли инопланетными пришельцами. Лже-Синельникову и в самом деле довелось тиснуть с полсотни статеек на сей счет и обрести определенную известность; правда, он лишь подбирал материалы, давал задания и ставил свою фамилию – одну из своих фамилий. Сочиняли же другие люди – темные лошадки из журналистского агентства «Пентаграмма», принадлежавшего на паях Синельникову и Догалу. После каждой статьи туда приходило несколько десятков писем, и кое-какие из них были прелюбопытными. Их авторы обычно пополняли коллекцию «странных типов», превращаясь со временем либо в клиентов «Сэйва», либо в «слухачей», либо в поставщиков всякого рода необычной информации, которая интересовала Систему; большинство из них трудились не за страх, а за совесть, причем совершенно бесплатно.

Монах, однако, хоть деньги и презирал, от гонораров никогда не отказывался, и потому-то нынешний визит беспокоил куратора все сильней и сильней. Как обычно, его «слухач» и предсказатель грядущего умылся потом и слезами, но денег за свои пророчества не взял, заявив, что он-де и так в неоплатном долгу перед своим кормильцем, благодетелем и дорогим другом. И совсем ему не хочется, чтобы оного кормильца взяли к ногтю – не то зловредные демоны, не то пришельцы из космоса или из мира духов. Уточнить отправителей посланий, коим внимал Монах в своем наркотическом трансе, не было никакой возможности: он просто «слушал», ловил мысли и слова, пришедшие неведомо откуда – с соседней улицы, с другого конца света, с края Галактики… Куратор давно убедился, что его бессвязные речи, как и пророчества других «слухачей», нельзя считать игрой воображения, ибо таилось в них и рациональное зерно. Какое, вот в чем вопрос! Года два назад Монах предсказал деноминацию – с точностью до дня, часа и минуты; сегодня он поделился новостью не столь важной, зато имевшей прямое отношение к кормильцу и благодетелю. Благодетеля предупреждали ясно и недвусмысленно: не лезь в дела Сфер Вышних и Горних, не будоражь народ, не копайся там, где не положено, не кропай писулек о запретном и тайном. Иначе явится демон злобный, зверь алчущий, чудище непостижимое – явится и вынет душу из благодетеля, а заодно изо всех его родных да близких! Примерно так это звучало на цветистом языке Монаха вперемешку с воплями, стонами и скрежетом зубовным – «слухач», когда находился в ударе, мог разыграть целое представление.

Демонов куратор не боялся, что же до чудищ и зверей алчущих, то пострелял он их на своем веку немало, особенно в последний год. Не тревожился он и за семью, не имевшую к лже-Синельникову никакого отношения: сын с невесткой трудились в почтовом ящике под Арзамасом, а вынуть душу из жены-покойницы было бы трудновато. Так что не демоны и не звери беспокоили его в эту летнюю ночь, но то, что таилось за истерическими выкриками Монаха, – зерно истины, скрытое шелухой слов. Предупреждение! Тем более что было оно не первым, о чем давно полагалось бы доложить Винтеру, запросив помощи и совета.

Но какой помощи? Какого совета?

«Слухачи» представлялись куратору современным изданием Дельфийского оракула – в их пророчествах было куда легче разобраться, когда событие уже произошло. Иногда и этого не удавалось, и аналитики Системы безуспешно ломали головы над очередной загадкой; темный смысл ее ускользал, не подчинялся ни логике и здравому рассудку, ни попыткам подсознательной корреляции фактов. Слишком далек был феномен «слухачества» и от того, и от другого, напоминая чем-то таинственную Решетку, связной прибор, изобретенный Бог знает где и Бог знает кем… Никто не ведал, как она работает, однако ж пользовались – и с немалым эффектом! Правда, к ней приложили руку «механики», чьи паранормальные таланты заключались в интуитивном постижении всяческой машинерии, что позволяло если не объяснить принцип функционирования, то хотя бы воспроизвести чужое устройство из земных материалов.

Что же касается «слухачей», то специалисты утверждали, что их способности лежат на грани между телепатией и прекогнистикой. Они не были телепатами в полном смысле слова и не могли отчетливо улавливать мысли. Впрочем, этакие «странные типы» куратору до сих пор не попадались, несмотря на тщательные розыски. Похоже, «слухачи» воспринимали лишь ментальное излучение большой мощности, когда множество людей думает об одном и том же; ну, а мысли и намерения масс, как известно, движут историю. Это позволяло предвидеть некоторые события, но смутно, очень смутно… Четкое предсказание было редкостью, и случай с российской денежной реформой являлся скорее исключением, нежели правилом. Как полагал куратор, о дне и часе выпуска «портретной галереи» знали многие, гораздо больше народа, чем рассчитывали в правительственных сферах, – знали и думали об этом постоянно, что и помогло Монаху в тот раз. Воистину деньги правят миром! А если не деньги, так заботы о них!

Этот вывод подтверждался наличием еще одной категории эмпатов, обладавших совершенно невероятной способностью делать деньги из ничего. По аналогии с «механиками», «фермерами», «синоптиками» и «слухачами» они обозначались как «финансисты» или «мультипликаторы», причем последний термин не имел никакой связи с киноискусством, выступая в своем исконном значении – «способный приумножать». Как раз с таким приумножителем куратор должен был встретиться на следующее утро, и эта перспектива вкупе с мрачными прогнозами Монаха его совсем не радовала. «Финансисты», в отличие от «слухачей», в гонорарах Системы не нуждались и сами могли взять на жалованье кого угодно, а потому были людьми независимыми и высокомерными.

Он свернул в распахнутые ворота, проехал в самый конец двора, притормозил у парадного и взглянул на часы. Черт, полночи как не бывало! Долгонько же задержал его Монах! Хоть бы четыре часа поспать…

Огромный двор, вымощенный булыжником, был тих и безлюден; огромный дом – из тех, доходных, что строили столетие назад, – казался крепостной стеной, увенчанной выступающими башенками мансард. Под стеной прятались ночные тени; кое-где, укрытые их темным пологом, дремали машины, все больше шестиколесные «Солектрии», «Лексусы» да «Клио», и у каждой, словно упавшая с неба звезда, за лобовым стеклом тлел красный огонек. Куратор вылез, запрокинул голову вверх, проверил – звезды вроде были все на месте, да и месяц тоже, изогнутый и тонкий, как лезвие турецкой сабли. Он достал брелок, включил сигнализацию и усмехнулся, когда «Аккорд» чуть слышно пискнул, прощаясь с хозяином до утра.

Тут его и ударили.

Врезали крепко, но не милицейской палкой-глушителем, а чем-то похожим на гибкую бамбуковую трость с электроразрядником на конце. К счастью, голову он успел отдернуть, так что синеватая молния разряда прошила воздух, а сам удар пришелся на плечо, ближе к шее. Значит, не в кость, а по мясу, подумал куратор, скривившись от боли и быстро отскакивая назад, – он был мужчиной в зрелых годах, но прежней сноровки не растерял. Пальцы сжались сами собой, мышцы напряглись, в плече стрельнуло – рука, однако, работала.

«Кто ж это тут шалит?» – мелькнула мысль. Шалунов, промышлявших ночами у подъездов, в городе хватало, но своих он знал наперечет. И они его знали, и было им ведомо, что связываться с Петром Ильичом Синельниковым, бывшим офицером, крутым и крепким мужиком, небезопасно.

Однако ж связались! Вот только с кем? С припозднившимся жильцом, коего можно побыстрому обобрать у подъезда? С журналистом, кропавшим забавные статейки о магах, телепатах, лохнесском чудище и озоновой дыре над Антарктидой? Или с удачливым бизнесменом, чей карман распух от «толстовок» и кредитных карточек на предъявителя? Или… Или им нужен куратор звена С? Функционер Системы? Тот, кто прячется под семью личинами, расплывчатыми, как осенний туман?

Выяснить это было куда важней, чем разделаться с тремя типами, неторопливо отжимавшими его в тупик, к глухой стене, справа от парадного. Куратор полез за пазуху, с сожалением огладил ребристый цилиндр ручного лазера и вытащил бумажник.

– Эй, парни! Обойдемся без неприятностей, э? Берите, что есть, и ноги в руки!

Он швырнул бумажник, как бросают кость злобному псу. Ни один из троих не нагнулся; они попрежнему надвигались на него в полном молчании, поигрывая чем-то блестящим и гибким – то ли хлыстами, то ли бамбуковыми тростями. Лиц их куратор не видел – под стеной было темно, но походка, медлительная и неуклюжая, его удивила. Волка ноги кормят, и бандитам вроде бы полагалось бегать порезвей!

Вытащив брелок с ключами, он отправил его следом за бумажником.

– Берите тачку, ублюдки, и оставьте меня в покое! Никакой реакции. Ни деньги, ни машина им не нужны, понял куратор; эти типы хотели достать его самого. Кого же именно? Был он владельцем пяти квартир, и проживали в них разные люди – все, правда, почти на одно лицо; в этот же момент он находился рядом со своим двухкомнатным журналистским логовом на четвертом этаже мальцевского дома. От Монаха он мог поехать куда угодно – туда, где обитал отставной железнодорожник и бизнесмен Ивахнов, или к Августу Рихардовичу Мозелю, чудаковатому коллекционеру-сибариту, или в апартаменты Чардецкого, сотрудника федеральной разведслужбы… Не исключалась и Фонтанка – место законной прописки. Но он отправился сюда, в обитель писаки Синельникова. Выходит, Синельникова и ждали!

Прижавшись спиной к стене, он вскинул руки, словно сдаваясь на милость победителя, и с наигранной дрожью в голосе произнес:

– Так не пойдет, ребята! Так дела не делаются! Бумажник вам не нужен, тачка тоже – значит, будете бить. За что? Кому я дорогу переехал, э? Могу узнать, пока вы не вышибли мне мозги?

– Пишешь много… – донеслось из темноты. Голос был каким-то безжизненным, механическим, и куратор даже не смог бы сказать, кто из троих уточнил причину намечавшейся экзекуции.

Он с облегчением вздохнул. Значит, до журналиста добираются! Пишет он, видите ли, много! И не о том! Лезет в дела Вышних Сфер, будоражит народ, копается в запретном и тайном… О чем еще вещал Монах? Что явится демон злобный, зверь алчущий… Вот целых три зверя, только чего они алчут? Вынуть душу из благодетеля, как предсказывал «слухач»? Ну, раз ситуация прояснилась – хотя бы отчасти! – можно поглядеть, кто из кого и что вынет… Но поработать придется кулаками – с чего бы журналисту Синельникову носить при себе лазерный ствол? Или другие интересные штучки…

Тут, вспомнив об одной из них, куратор быстро расстегнул воротник и вытянул цепочку с висевшим на ней Стражем. Пластинка была тонка, но прочности неимоверной – хоть какая-то защита для пальцев! Он намотал цепь на кулак и шагнул вперед.

Два хлыста свистнули разом, куратор рванулся в промежуток между нападающими, ударил среднего в висок, крайнего слева – носком тяжелого башмака в голень. Тот упал, но средний – странное дело! – лишь покачнулся, хотя по задумке ему полагалось тоже прилечь на булыжник. Удар был тяжел, в полную силу, и нанесен в уязвимое место – такие вещи даром не проходят!

Хотя кому как… Встречаются люди с крепкими черепами, размышлял куратор, выбравшись из тупика и готовясь принять бой там, где было посветлее. Кричать и звать на помощь он не хотел – да и кто рискнет вылезти во двор в такое время? Подумают, шпана сводит счеты… Ну и пусть сводит! На то она и шпана…

Сбитый наземь поднялся. Троица разошлась, окружая жертву; один слегка прихрамывал, у другого из рассеченного виска струилась кровь. Теперь куратор разглядел их лица – бледные, неподвижные; глаза – пустые дыры в обтянутых кожей черепах. Выглядели эти трое чуть ли не братьями-близнецами, хотя прямого сходства и не замечалось, однако оловянный взгляд, будто ушедший в себя, делал их на удивление схожими. «Зомби?» – промелькнуло в голове. И впрямь напоминают зомби, словно в фильме ужасов… либо тех пропащих мужичков, что осаждают пивные ларьки или толкутся у метро, надеясь сбыть уворованную банку краски, пяток лампочек и водопроводный кран… Имелись, однако, и отличия – скованная походка и нечувствительность к боли. «Ну, придется приложить покрепче!» – решил куратор.

Он ринулся в атаку – на крайнего, который хромал, – и заработал кулаками. Виски, переносица, челюсть, живот… Он молотил его, как боксерскую грушу, но кости и мышцы у парня были покрепче железа – даже апперкот под ребра он перенес без заметных последствий, только выдохнул воздух да попытался отодвинуться. В ближнем бою трость его только мешала, и о боксе этот тип не имел ни малейшего понятия, даже не знал, как прикрыть подбородок и виски.

Сзади навалились двое. Куратор, зарычав, словно разъяренный медведь, стряхнул обоих, отскочил; пластинка Стража была окровавлена, в левом плече постреливало болью, но иного ущерба он пока не понес. Пока! Эти странные бандиты не умели драться, но казались неуязвимыми, как настоящие зомби. Может, и в самом деле демоны, которых напророчил Монах?

Но демонам электроразрядников не полагалось. Вилы там, клещи да раскаленные сковородки – еще куда ни шло, но никак не разрядники! Или у их хлыстов было иное назначение? Как чудилось куратору, они норовили ткнуть его в шею, да и первый удар был нанесен туда же. Еще он заметил, что от нападавших тянет каким-то сладковатым запашком, словно каждый держал в зубах медовый пряник или заявился с адской кондитерской фабрики, где варят карамель к столу сатаны. Вполне возможно, там и журналист пригодился бы – к примеру, на марципаны… Чем плохая гипотеза?

Куратор мрачно усмехнулся, раскачивая цепочку с квадратным медальоном.

– Ну что, хватит? Повеселились? – Теперь его голос звучал уверенно, без дрожи. – Выбирайте: или разойдемся тихо-мирно, или я вас пришибу. Всех пришибу! Бить больше не буду, буду убивать! Журналисты, они тоже кое-что умеют…

Зомби с прежней неторопливостью надвигались на него: двое впереди, третий, весь в крови, чуть приотстал. Угроз они, похоже, не испугались, да и вряд ли эти странные типы могли испытывать какие-то чувства – во всяком случае, по лицам их это было незаметно.

Странные типы… Внезапно куратор подумал, что они целиком и полностью подпадают под очередную директиву Винтера: ищите странных. И искать не надо, сами нашли! Избавиться бы от них… Он ощутил, как ндкатывает злость, и буркнул:

– Ладно, мерзавцы… Не нравится, как я на бумаге пишу, будет вам роспись на ребрах!

Ему уже было ясно, что апперкотами да свингами дело не обойдется, тут требовалось что-то покруче. Не пистолет, но что-нибудь посерьезней кулаков… К сожалению, любые серьезные меры грозили увечьем или смертью, и тут журналист Синельников не блефовал: он мог пришибить всех троих. С помощью куратора, разумеется… Куратор все-таки умел побольше журналиста.

Он кинулся вперед заметил, как кончик хлыста скользнул над плечом, ударил – пальцами правой руки в горло. Зомби захрипел, пошатнулся, но на ногах устоял, глаза у него сделались совсем бессмысленными. «И карате тебя не берет, тварь!..» – пробормотал куратор и резкой подсечкой сшиб противника на землю. Потом он подпрыгнул. Подошвы башмаков с глухим звуком опустились на грудную клетку, раздался треск, словно обломилась сухая ветвь, и больше ничего. Ни стона, ни вскрика!

«Помер, что ли?» – пронеслось у куратора в голове. Нет, зомби еще ворочался, пытался встать, тянул руку с хлыстом; в груди у него клокотало, по подбородку струилась кровь, но он был жив! И молчал, хотя полагалось ему сейчас вопить благим матом и корчиться в смертных муках. К нему подскочили двое приятелей – уцелевший и тот, что послужил куратору боксерской грушей, – поставили на ноги, покачали – небрежно, будто вещь. Он было выпрямился, потом свесил голову на грудь – еще живой, но уже не боец. Минус один, отсчитал куратор, изготовившись к новой атаке.

Но троица вдруг повернула к воротам. Крайние шли неторопливо, волоча изувеченного под руки; куратор слышал лишь шарканье башмаков по камням да хриплое натужное дыхание. Потирая плечо, он смотрел на удалявшиеся темные фигуры, потом окинул взглядом окна огромного дома. Третий час ночи, нигде ни огонька, ни лучика света… Пожалуй, при ином раскладе дел журналист Синельников провалялся бы во дворе до самого утра и истек бы кровью… Или не истек? Может, не стоило заводиться? Ну, ударили бы разрядником, потом всыпали для вразумления и отпустили на все четыре стороны… Зато, глядишь, услышал бы что-нибудь любопытное… к примеру, какая из статеек вызвала гнев Вышних Сил…

Опасный получился бы эксперимент, подумал куратор с усмешкой и отправился на розыски бумажника и ключей. Можно было считать, что приказ Винтера он не выполнил: наткнулся на странных, да взять их не сумел. Вот только какой лороды эти странные? Не гипнофединги, не ортодромы, не «фермеры», не «слухачи» и не «синоптики»-адвекты… Эндовиаты, что ли? Либо трансформеры? Прямиком из мертвяков? Или… или Они? Двеллеры? Обитатели тумана?

Куратор замер на секунду, потом покачал головой. Нет, Они не станут подстерегать с хлыстами в темном дворе, не станут… Сами не станут! Да и на кой черт им сдался журналист Синельников? Писака, промышлявший байками для полоумных?

Но' тогда кто же? Кто послал этих зомби? И чьи мысли уловил «слухач»? Не мысли – скорее их отзвук, тень предупреждения…

Предупреждения? Теперь он получил целых два сразу: и словом – от Монаха, и делом – от троицы оживших мертвецов.

Над этим стоило поразмыслить, и куратор, подобрав брелок с ключами и бумажник, направился к парадному. «Что-то ждет в квартире? – мелькнула мысль. – Еще одна команда зомби?»

Но в эту ночь в его двухкомнатных апартаментах царили покой и тишина. Он решил не ложиться и, проглотив таблетку бетламина, расслабился на минуту-другую, дожидаясь, пока перед глазами не перестанут мельтешить цветные круги. Бетламин, превосходный бодрящий препарат, к сожалению, давал кое-какие побочные эффекты, ибо предназначен он был не для людей и на Земле очутился тем же способом, что Решетка и Страж.

Почувствовав прилив энергии, куратор помассировал плечо, потом сбросил пиджак и уставился на темную полоску – след хлыста, четко выделявшийся на желтой ткани. Согласно давней привычке, журналист Синельников носил щеголеватые светлые пиджаки и яркие рубахи, в отличие от сотрудника ФРС Чардецкого, предпочитавшего строгий костюм-тройку и длинный плащ; что касается Мозеля, то Август Рихардович был любителем пушистых свитеров «под горлышко» или пуловеров с вырезом, позволявших продемонстрировать белоснежный воротничок и темный галстук. Ивахнов же одевался так, как подобало преуспевающему бизнесмену: мягкая кожаная куртка, однотонная сорочка, габардиновые брюки. У каждого был свой вкус, свои манеры, свой стиль поведения; каждого окружали люди, знакомые, приятели, коллеги, платные осведомители, и куратор мог прозакладывать голову, что ни один из них не ведал о прочих ипостасях коллекционера Мозеля или, скажем, журналиста Синельникова. Таковы были правила игры, которую он вел уже больше трех лет, с тех пор как попал в Систему и возвратился домой из Штатов; в игре же этой всякий эпизод, любое начинание требовали своего персонажа, подходящего для определенной роли. Иногда он казался себе самому неким многоглавым драконом с неимоверно длинными шеями, позволявшими высовывать нос, глаз или ухо то тут, то там, прислушиваться, приглядываться, принюхиваться… Но все, что ему удавалось узнать в каждом из своих обличий, поступало туда, куда положено, – в мозговой центр, к куратору группы С, регионального филиала Системы. И сейчас именно куратор, а не журналист, не бизнесмен, не отставной офицер, собирался поразмыслить над происшествием, случившимся с Синельниковым Петром Ильичом, любителем светлых пиджаков и ярких рубашек.

Тут было несколько вопросов, нуждавшихся в ответах. Во-первых, какая из его статей вызвала столь острую реакцию, столь быстрый и недвусмысленный отклик, причем двойной – и словом, и делом? Во-вторых, кто откликнулся? Кто скрывался под маской Вышних Сил и Сфер, если использовать терминологию Монаха? Кто пожелал запугать журналиста Синельникова, писавшего на темы вполне безобидные, не связанные ни с мафией, ни с биржевыми спекуляциями, ни с коррупцией властей предержащих? В-третьих, что с ним собирались сделать? Оглушить, избив потом до полусмерти? Похитить и уволочь куда-то для заключения некоей сделки? Оба эти предположения казались куратору довольно примитивными. Деловые люди, чьи интересы он мог по неведению ущемить, так не поступают. Тут разработана целая процедура, принятая и в России, и на Западе, и на Востоке: звонок с предупреждением, второй звонок, превентивная акция – скажем, угон автомобиля, и только затем силовое воздействие. И уж послали бы опытных боевиков, а не трех неуклюжих зомби с дьявольской кондитерской фабрики!

Наконец, существовал и четвертый вопрос, не менее важный, чем все остальные: почему взялись за Синельникова, а не за Догала? Формально «Пентаграмму» возглавлял Марк Догал, и именно он нес ответственность за все материалы агентства. Хотя Синельников был старшим из компаньонов, имя его в этом качестве не фигурировало даже в уставных документах; он числился одним из рядовых сотрудников «Пентаграммы», и лишь Догал знал, с кем положено делиться прибылями и кому направлять приходившую в агентство корреспонденцию. Куратор не сомневался, что в финансовых делах его партнер чист как стеклышко, что показывали негласные проверки осведомителей, присматривавших и за Догалом, и за «слухачами», и за прочей экзотической публикой. Агентство Догала работало с многочисленными газетами и еженедельниками вроде «Тайн магии», «Парапсихолога», «Чертова ока», исправно поставляя им материалы и принося неплохой доход. Сам же Догал был отличным организатором и журналистом-профессионалом, умевшим и писать, и оценить написанное, и продать оные писания с максимальной выгодой. Кроме того, три года назад, еще до создания «Пентаграммы», его тщательно проверили, выбрав из семи или восьми подходящих кандидатов. И до сих пор куратор считал, что с Марком Догалом он не ошибся.

Однако три года – большой срок, подумалось ему, но мысль эта была тут же отложена про запас. В составленном им списке Догал шел четвертым номером – значит, и разбираться с директором «Пентаграммы» полагалось в последнюю очередь. Первое и главное – статья!

Поразмыслив, он решил остановиться на «Осеннем лесе» – все прочие из последних материалов казались совсем уж безобидными. Лес, упоминавшийся в публикации, являлся аллегорией, почерпнутой не то у Честертона, не то у Конан Доила: место, где легко спрятать лист среди множества других таких же. Но речь шла именно об осеннем лесе, где землю устилают груды увядших листьев; кто может догадаться, какой из них сорван осенними ветрами, а какой – руками человека? Пли нечеловека…

Эта статья была подготовлена в рамках все той же операции «Blank» – полномасштабного расследования, проводившегося всеми континентальными кольцами Системы. Куратор всегда обозначал его английским термином, ибо на русском под «бланком» понимался лишь чистый формуляр некоего документа. На самом же деле смысл слова был совсем иным – «пустой», «бессмысленный», что полностью отвечало целям операции, касавшейся весьма значительной части человечества – той, что принято называть «дном»: алкоголики и наркоманы; бродяги, лишенные пристанища и средств; люмпены, задавленные монотонным бессмысленным трудом; фанатики – с мозгами, замкнутыми на одну-единственную идею, обожествлявшие любимого певца, великого вождя или нового религиозного пророка; гангстеры, покорные «шестерки», у коих волосы на лбу росли от самых бровей… Все они были увядшей листвой на древе человеческом, все отличались потрясающей узостью интересов, полной социальной инертностью, неконтактностью – за исключением малого круга «своих». Пустота, бессмысленность существования, порожденная в бедных странах нищетой, в богатых – дразнящей недоступностью мирских соблазнов… Но только ли этим?

В статье Синельникова отмечалось, что «увядшие листья» – превосходный фон, способный скрыть, замаскировать следы чужого вмешательства. Конечно, люди с «пустым взглядом» по большей части были жертвами спиртного, наркотиков и жизненных обстоятельств, но не таились ли среди них и нежеланные свидетели? Те, кому повезло – или не повезло – столкнуться с чем-то странным, кто был наказан за свое любопытство? Или же те, кого намеренно превратили в слуг, в рабов, в «пятую колонну», в зомби?

В зомби…

Куратор сдвинул густые брови, напоминавшие мохнатых гусениц. Пожалуй, этот темный след на пиджаке можно считать ответом… откликом на «Осенний лес» и причудливые гипотезы журналиста Синельникова… Но кто откликнулся? Определенных предположений на сей счет у него не было, как и ответа на вопрос, что же все-таки хотели сотворить с Петром Ильичом? Не исключалась самая тривиальная ситуация – скажем, наезд наркомафии, ибо Синельников в своей статье связывал Их с проблемой распространения наркотиков. В самом деле, если Им что-то нужно на Земле и, если Им мешает земное человечество, то к чему швыряться бомбами и вконец губить экологию, уже балансирующую на лезвии бритвы? Проще озаботиться каким-нибудь галлюциногеном, который за пару столетий всех сведет с ума.. Вполне логичный вывод, э? «И если так, – писал Синельников, – то почему бы не использовать готовые каналы – земные каналы, по которым новое зелье легко довести до всех желающих?»

Тоже логичный вывод! И весьма обидный для боссов наркомафии! Гипотеза о том, что их «пасут» чужаки, могла кое-кому показаться оскорбительной. Или опасной – предположим, в деловом отношении…

Но почему же тогда не позвонили? В конце концов, устрашенный Синельников мог написать другую статью, в которой все вышесказанное объявлялось бы бредом сумасшедшего или первоапрельским розыгрышем.

Однако ж не позвонили… Или позвонили? Прямо Догалу, в «Пентаграмму»? А тот решил не предупреждать… Вот только с чего бы?

Куратор стиснул ладонями виски. Снова ему казалось, что он месит кулаками туман, пытается разглядеть призраков, бродящих во мгле, ловит в облаках смутные тени, неясные отблески потусторонних миров. Очевидно, подобные ощущения испытывал не он один, так как на жаргоне Системы И х, эти отблески и тени, прозвали «dwellers in the mist» – обитателями тумана. Именно тумана, а не тьмы, ибо темноту изгоняет свет, но даже он бессилен, когда все вокруг затянуто белесой непроницаемой дымкой…

Надо звонить Догалу, подумал куратор, бросив взгляд на часы. Четыре тридцать семь, третья стража, предрассветное время… Догал наверняка спит… Ну ничего, проснется!

Он решительно потянулся к телефону и набрал номер. Пару минут слышались долгие гудки и маленький экранчик над дславиатурной панелью был темен; внезапно он вспыхнул, явив круглую физиономию Догала. Против ожиданий, тот не выглядел заспанным, скорее наоборот: темные глаза лихорадочно блестят, темные волнистые волосы спадают на лоб мягкой волной, темные усики топорщатся над сочными яркими губами. «Не с женщиной ли он?» – мелькнуло у куратора в голове. Это было бы совсем некстати…

– Ты один?

Полные губы Догала недоуменно дрогнули.

– Само собой. А ты что же, решил проверить?

– Нет. Имею пару вопросов… только не для чужих ушей.

– Пару вопросов? Какого черта!.. Ты не мог подождать с ними часиков до девяти?

– Значит, не мог. Да и ту вроде бы не спишь, э?

– Верно, не сплю. Работаю. – Голова Догала сместилась влево, и теперь куратор видел стол, заваленный бумагами. – Хотелось бы к утру закончить одну статейку, – произнес его партнер, поглядывая на свои рукописи, – так что давай к делу, Петр Ильич. Что там у тебя стряслось?

– Сначала я буду спрашивать, а ты отвечать. – Куратор пристально всматривался в маленький экран. – Скажи-ка мне, Марк, не звонила ли нам какая-нибудь гнида? С серьезными претензиями, я имею в виду? Мол, не о том вы, ребята, пишете, не там печатаете и вообще ваше агентство пора взять к ногтю. Соображаешь?

Что-то промелькнуло в глазах у Догала. Или только показалось?

Голос его, однако, был ровным.

– С чего бы нас – да к ногтю? Платим кому положено, в политику не лезем, компромат на генералов и президента не собираем, бандитов не трогаем. Сам подумай, кому мы нужны со своими зелеными человечками да байками о йети?

– Значит, никаких неприятных звонков, ни угроз, ни писем, ни предупреждений?

– Нет. Ни сном ни духом, Петр Ильич!

Похоже, говорит правду, отметил куратор. Не звонили и не писали, это точно, не станет Догал врать… И резона втихую избавиться от Синельникова у него нет. Три года Синельников помогал, чем мог, а в дела агентства не мешался… •не лез, так сказать, в конторские книги…

Догал вновь заговорил, и теперь лицо его, плававшее на крохотном экранчике, казалось встревоженным.

– Слушай, Петр Ильич, говори, что случилось, или кончай морочить голову. Меня работа ждет.

– Подождет. Можешь вообще ее спустить в унитаз и заняться новой статейкой. Весьма, весьма любопытной! Сенсация, можно сказать. Материал я тебе предоставлю.

– Это о чем же?

– О нападении команды двеллеров на журналиста Синельникова, спецкора агентства «Пентаграмма». Брови у Догала полезли вверх.

– Ты серьезно?

– Вполне.

– Не пил?

– Ни капли.

– Не разыгрываешь?

– Какие уж тут розыгрыши! – Куратор, скривившись, потер плечо.

– Ну и дела!.. – Веки его собеседника опустились, словно Догал хотел скрыть лихорадочный блеск зрачков. – И когда же это произошло?

– Часа полтора назад, рядом с моим подъездом. Трое пришельцев с бластерами и оловянными пуговицами вместо глаз. Не то живые, не то роботы, Бог их знает… Поверишь ли, едва отбился…

На губах Догала заиграла ироническая улыбка.

– Смеешься, Петр Ильич! Ну-ка говори, что тут правда, а что сказка с намеками?

– То, что отбился, – правда. Одного покалечил… здорово покалечил, Марк, почти до смерти, но он молчал, только ребра трещали. И правда то, что было их трое. Очень странные типы… Без бластеров, разумеется, зато с разрядниками… или с чем-то похожим на разрядники… Только у наших милицейских короткие палки с набалдашником, а у этих зомби были хлысты… или стеки, дьявол их разберет!

Внезапно черты Догала на экране дрогнули и расплылись, лицо вытянулось вширь, превратившись в белую полоску, которая тут же свернулась в крохотное яркое пятнышко и исчезла. Куратор прикусил губу; в самый последний момент ему почудилось, что в глазах партнера мелькнул ужас. Неприкрытый ужас, превративший его усатую пухлощекую физиономию в маску приговоренного к смерти, узревшего топор палача. Впрочем, это могло оказаться лишь иллюзией.

– Извини, Петр Ильич… – Голос Догала тоже звучал странно, словно бы он никак не мог отдышаться. – Мой «ви-ти» что-то забарахлил… Так что ты говоришь? Зомби с хлыстами? А почему, собственно, зомби?

– Сказано тебе, глаза оловянные, – буркнул куратор. – Атак бандиты как бандиты. И рожи бандитские, и замашки… Говорили, что, мол, пишем много. Не догадываешься, к' какой из наших сказок намек?

– Пожалуй, нет, – протянул Догал с какой-то неуверенностью в голосе. – Подумать надо, Петр Ильич… Загадочная история… Не экстрасенсы ли к тебе ту команду подослали? Ты, часом, в своих писаниях никого не задел? Ну, что он жулик да паразит, жиреющий на хворях и бедах народных? Не было такого?

– Не было, – произнес куратор. – Я экстрасенсов уважаю, Марк. Сам только у них и лечусь.

– Ха, лечишься! Не помню, когда ты болел… – Потом, осторожно: – Заявлять будешь?

Сдвинув брови, куратор покосился на темный экран своего «ви-ти». Чего-то Марк не договаривает… о чем-то другом хотелось ему спросить… И аппарат испортился так не вовремя… Или в самый нужный момент?

Жаль, подумал он, что в мире нет настоящих телепатов; хотелось бы послушать, что творится сейчас у Догала в голове.

– Никаких заявлений. – Голос его, как всегда, звучал спокойно. – Никаких заявлений, Марк. Расскажи я эту историю в подробностях, меня примут за сумасшедшего. И потом, я же прикончил одного из этих типов… вернее, думаю, что прикончил. Человеку с раздавленной грудной клеткой выжить трудновато.

– Человеку – трудновато, – согласился Догал, затем после недолгой паузы произнес: – А эти подробности… они что же, такие интригующие?

– Весьма.

Трубка донесла тяжелый вздох. Похоже, Догал волновался.

– Ты в самом деле заметил что-нибудь необычное? Кроме этих хлыстов и оловянных глаз? Ну, в их поведении, в словах? Может быть, запах?..

Он резко оборвал фразу.

Запах, подумал куратор, массируя плечо. Случайно это вылетело у Марка или партнер Синельникова о чем-то знает? О чем-то хочет узнать? Например, о запахе…

Подождем, решил он, подождем, проверим, посмотрим. Пусть Догал спрашивает – вопросы иногда говорят больше ответов. А сейчас пора закругляться с разговорами: бетламин бетламином, но пара часов сна не помешает, особенно перед грядущей встречей с «финансистом». Тот еще тип! С капризами!

Насупившись при этой мысли, он буркнул в трубку:

– Про запах ничего сказать не могу, я к ним не принюхивался. Некогда было, Марк. Понимаешь?

– Понимаю. – Голос Догала казался напряженным. – Ты вот что, Петр Ильич, поостерегись, – неуверенно протянул он, – поостерегись, говорю тебе. Не пиши с месяц ничего, не марай бумагу, не дразни гусей… Мало ли… История-то для тебя может оказаться с продолжением.

– Как бы продолжение и по тебе не въехало, – сказал куратор и повесил трубку.

Глава 7

Земля, Петербург, 23 июля 2005 года

Первый клиент Кириллу запомнился надолго – как и первое самостоятельное странствие. Слишком многое обрел он в нем и слишком многое потерял; не все подарки Мира Снов были безопасными, как монетка, цветок или ссадины на кулаках. Ну, как говаривал майор Звягин, знать бы, откуда пуля прилетит…

В неожиданности, однако, тоже была своя прелесть. Не для всех, конечно, – для тех, кто испытывал тягу к рискованным авантюрам, кого манили миражи необычайного, призраки невиданного, отблеск тайны. Таковых, кроме Кирилла, в ближайшие дни нашлось еще четверо: Снайпер, мрачный неразговорчивый кавказец Самум, Селенит и Стилет, великолепный каратист и фехтовальщик. Снайпер, майор ВДВ в отставке, квадратный, как шкаф, и Самум пришли по объявлению, Стилета же Пал Нилыч выудил в какой-то спортивной школе, где тот трудился на ниве восточных единоборств. Что же касается Селенита, то его привел Снайпер – они были сослуживцами и давними приятелями.

Новые инструкторы выглядели людьми солидными, в возрасте – под сорок или за сорок, что не могло не вызвать удивления. Как полагал Кирилл, опасности и романтика больше привлекают молодых, и ему казалось вполне естественным, что трое старожилов,"Сентябрь, Сингапур и Самурай, были его ровесниками. Почти ровесниками – Сингапур, пожалуй, уже добрался до тридцати. Этот красивый темноволосый парень, напоминавший молодого Шона Коннори из фильмов о Джеймсе Бонде, нравился Кириллу; веселый, удачливый и находчивый, он, похоже, числился у шефа на особом счету.

Но Сентябрь с Самураем тоже были отличными ребятами, без всяких следов чванства или оскорбительной небрежности, которую нередко проявляют к новичкам. Правда, им случалось поглядывать на нового коллегу с каким-то загадочным выражением, будто бы знали они нечто такое, о чем он не подозревал, но взгляды эти Кирилла не задевали. В конце концов, он обретался в фирме без году неделя, и трудно было' рассчитывать, что все ее секреты откроются ему в первые же дни. Он этого и не хотел: таинственное и недосказанное завораживало его.

Но насчет сорокалетних крепышей он все же поинтересовался у Сарагосы. Шеф, насмешливо прищурясь, оглядел Кирилла с ног до головы, помянув чечако, полагающих, что сила и ловкость заменяют опыт и мозги. Затем он сказал:

– Припоминаешь, как было у римлян? Как они строили легион к бою?

– В три линии. – Кирилл пожал плечами. – Ну и что?

– А то, что старый конь борозды не испортит. Молодежь стояла впереди, за ней – мужики постарше, а в последнем ряду – ветераны. Те, кто'решал исход битвы.

– Вы говорите о гастатах, принципах и триариях, шеф. Но роль ветеранов была не так уж велика. Считалось, что эти люди отвоевали свое, потому их и берегли, как последний резерв. У римлян ходила поговорка: дело дошло до триариев – значит, дело плохо. Так что битвы все же выигрывали молодые!

– Ну-ну, историк, – пробормотал Сарагоса, – ты, выходит, не только про скифов изучал, э? – Не дождавшись ответа, он усмехнулся. – Может, ты и прав, но я все-таки предпочитаю триариев. Тех, что сначала думают, а потом стреляют.

Бог ведает, кто слышал этот разговор, но с тех пор четверку новобранцев стали называть триариями. Стилет, Снайпер и Селенит относились к сей кличке со сдержанным юмором, Самум же по большей части отмалчивался; из него даже общительный Сингапур не мог вытянуть ни слова. Что касается шефа, то он явно был доволен пополнением: карие его глаза весело поблескивали, лик сиял, как майское утро. В последнюю неделю, если не считать редких и таинственных отлучек «по делам», он трудился в фирме от зари до зари, гоняя новобранцев из одного сна в другой.

Но в то утро он показался Кириллу весьма раздраженным – редкий случай, по правде говоря. Пал Нилыч бывал грубоват и язвителен, но особой эмоциональностью не отличался – это Кирилл уже выяснил с полной определенностью. Его дежурства, пока еще чисто номинальные, шли через три дня на четвертый, и за истекшую половину месяца он совершил еще несколько тренировочных вылазок Туда – все в компании Пал Нилыча, желавшего выяснить, чего стоит его приобретение. Пару раз они странствовали в горах, очень неприветливых, холодных и мрачных – Сарагоса хотел лично убедиться, что в спецназе Скифу преподали основы альпинистского искусства и что новому инструктору известно, с какой стороны берутся за альпеншток. Во время одного из Погружений Кириллу довелось стрелять на речном берегу, заросшем тростником, каких-то жутких зверюг, напоминавших тигров. По бокам у этих тварей тянулись желтые разводы на пепельном фоне, и среди сероватых камышей они были почти не видны; помимо того, отличала их редкая свирепость, стремительность и бесшумность движений плюс полное отсутствие хвоста и внушительная пасть с пятисантиметровыми клыками. Кирилл уложил троих, а Сарагоса – пятерых, причем действовал он с невероятным хладнокровием и сноровкой. Нет, такой человек не стал бы сердиться по пустякам!

Однако .сегодня он был хмур, неприветлив и раздражен – пожалуй, даже разгневан. Трубка его испускала не столько дым, сколько искры, будто крохотный вулканический кратер, готовый взорваться с минуты на минуту, а карие глаза, обычно хранившие насмешливо-спокойное выражение, поблескивали с такой же свирепостью, как у бесхвостых пепельных тварюг из речных камышей.

– Сегодня никаких Погружений, – буркнул Сарагоса, едва инструктор по кличке Скиф переступил порог и отрапортовал о прибытии. – Тут впору не погрузиться, а нагрузиться… – Он потер плечо, болезненно сморщился, потом поднял трубку внутреннего телефона и крутанул диск. – Доктор, ты? Скиф появился… Ну и что? Как ну и что? Мы же собирались сходить к этому… к этому потомку картлийских князей… Не видишь смысла? А я вижу! Я для него, понимаешь ли, тупой бизнесмен, ты – безграмотный колдун, а Скиф у нас историк! Специалист по таким делам! Может, ему удастся напугать кретина… Так что пойдем! Через десять минут!

Он грохнул трубкой и повернулся к Кириллу.

– Трудный клиент? – сочувственно поинтересовался тот.

– Трудный? Не то слово, парень! Заносчив, упрям и богат, что твой Крез… и когда успел столько нахапать! Финансист, одним словом… А пыжится-то как! Гордости хватит, чтобы заново вымостить всю Военно-Грузинскую дорогу! К тому же редкостный бабник, – добавил Сарагоса с явным отвращением.

– Ну и послали бы его куда подальше… скажем, мостить шоссе в кавказских ущельях, – посоветовал Кирилл. Ему доводилось бывать в тех местах, и он отлично помнил, что хорошими дорогами Кавказ похвастать не мог – впрочем, как и Россия.

Начальник взглянул на него и испустил глубокий вздох.

– Молод ты, парень, горяч… Разве я могу потерять такого клиента? Он ведь деньги платит, Скиф, ба-альшие деньги! Э? И мы ему кое-чем обязаны… К тому же хоть я и шеф, но надо мной есть босс. – Тут Пал Нилыч выразительно поднял глаза к потолку. – И он мне голову оторвет, коли я провороню этакий заказ!

Кирилл мог поклясться, что шеф его блефует: не деньги его интересовали, а нечто другое, о чем не говорилось вслух, не намекалось ни словом, ни взглядом. Что же касается оторванных голов и грозного босса, – если тот не был личностью совсем мифической, сродни скифскому богу Таргитаю, – вряд ли Пал Нилыч так уж сильно его побаивался, он сам мог оторвать голову кому угодно.

– Ну, пойдем. – Сарагоса снова вздохнул, выбил трубку и сунул ее в карман. – Пойдем к моему торговому князю…

Они спустились на первый этаж, где уже топтался у двери красноглазый Доктор, и пересекли двор, наполненный запахами хвои и цветущего жасмина. Альбинос вышагивал важно и неторопливо, заложив руки за спину и не глядя по сторонам, на лице же Пал Нилыча застыло выражение мрачной решимости.

– Здесь, – сказал он, кивнув на окна особняка, выступавшего между баром и магазинчиком готовой одежды. Апартаменты люкс, отметил про себя Кирилл. Ему было уже известно, что хотя бедняков среди населения кондоминиума не водилось, всякий жилец как бы входил в одну из двух групп: богатых и очень богатых. Первые занимали по два этажа над каким-нибудь заведением, вторые владели целым коттеджем – полным жилым блоком, по местной терминологии. Вероятно, клиент, которого Сарагоса собирался удостоить личным визитом, был и в самом деле очень богат.

За дверью лязгнули засовы, потом она сдвинулась – не распахнулась, как ожидал Кирилл, а ушла в стену. Мужчина, возникший на пороге, – темноволосый, с блестящими черными глазами и орлиным носом на подвижном выразительном лице, – был ему знаком. Тот самый грузин, хозяин шестиколесного серебряного «Твинго», припомнилось Кириллу. Вслед за Сарагосой и Доктором он шагнул в холл, увешанный коврами с великолепной коллекцией холодного оружия.

– Пал Нилыч, дорогой! Гамарджоба! – произнес брюнет сочным баритоном и картинно вскинул руки. – Заходи, генацвале, будь гостем! Мой дом – твой дом!

Судя по взгляду, который Сарагоса бросил на ковры с шашками, кинжалами, ятаганами и японскими клинками, он не отказался бы от столь щедрого предложения. Затем, сухо кивнув, Пал Нилыч шагнул вслед за хозяином к лестнице мореного дуба; балясины, поддерживавшие перила, были выточены в форме нагих женских фигурок, ступени же прикрывала пурпурная ковровая дорожка с ворсом по щиколотку.

Они поднялись наверх, и Кирилл невольно прижмурил глаза. Тут все сияло и сверкало: люстры, увешанные хрусталем, натертая воском резная мебель с расписными фарфоровыми медальонами, высокогорлые серебряные кувшины на малахитовой столешнице, лаковые шкатулки, причудливые китайские вазы с драконами, парившими над горами, ширмы из небесно-голубого шелка, по которому плыли белые курчавые облачка, старинные иконы в окладах с самоцветами… Как и многим питерцам, Кириллу синонимом роскоши казался Зимний; из поколения в поколение в северной столице говорили: богато, как в Эрмитаже… Но здесь было еще богаче! Каждая комната смотрелась пещерой Али-Бабы, заполненной несметными сокровищами Севера и Юга, Запада и Востока. Востоку, впрочем, хозяин отдавал явное предпочтение: ковры, низкие диваны и ларцы, инкрустированные слоновой костью и перламутром, делали его жилище похожим на дворец Гаруна аль Рашида.

Гости вошли в кабинет; панели розового дерева, низкая широкая оттоманка и фривольные полотна на стенах придавали ему вид игривый и легкомысленный. В торце, в глубокой нише, серебрились экраны трех огромных телевизоров, сблокированных с видеомагнитофонами и аудиосистемой, располагавшейся рядом. Фирменных обозначений на всей этой шикарной технике не было, и Кирилл решил, что делали ее на заказ. Еще тут стояли огромные кресла, обитые алым плюшем, фигурные канделябры с толстенными свечами и роскошный бар, к которому сразу и устремился хозяин. Три бокала были наполнены вином, четвертый, предназначенный для Доктора, – минеральной водой. Заметив это, Кирилл сообразил, что богатый клиент не первый раз пользуется услугами фирмы «Сэйф Сэйв» и знает вкусы ее руководства.

– Гость в дом, Бог в дом! – Черноволосый хозяин поднял бокал, и все выпили в торжественном молчании. Затем Сарагоса похлопал Кирилла по плечу.

– Скиф. Наш эксперт по вопросам выживаемости в особа опасных условиях. А это, – он кивнул на хозяина, – Джамаль Георгиевич Саакадзе, великий финансист и потомок грузинских князей… Правда, папа его родился в Петрограде, а дедушка – в Санкт-Петербурге, но…

Темноволосый экспансивно замахал руками, заставив Сарагосу смолкнуть.

– Просто Джамаль, без Георгиевичей, дорогой! Это у вас, у русских, принято отцовское имя калечить – Иваныч, Степаныч, Петрович… Нехорошо, вах! У нас говорят с уважением: Джамаль, сын Георгия! Понял, генацвале?

Он уставился на гостя блестящими антрацитовыми глазами, и Кирилл решил, что сей владелец пещер Али-Бабы ему, пожалуй, нравится. Забавный мужик! Видный и в самом соку – лет сорока пяти, не больше. Его живая выразительная физиономия резко контрастировала с хмурым лицом Сарагосы и застывшими в равнодушном спокойствии чертами Доктора.

Пал Нилыч устроился в глубоком кресле, сморщившись, помассировал плечо.

– Слушай, Джамаль, Георгиев сын, перейдем к делу, – буркнул он. – Я привел к тебе большого специалиста. Ты не гляди, дорогой, что парень молод. Он всю историю изучил, от самых древних греков до Карла Маркса и Уинстона Черчилля, если ты о таких слышал. Он тебе живо разобъяснит, на что ты нарываешься.

– Ты, Нилыч, все о делах да о делах… Голова болит от дел! Ты пришел? Пришел! Сел? Сел! Теперь кушать будем, пить будем, веселиться будем! Или я не грузин? Грузин! Или я не княз? Княз! И все у меня, как у княза! И питье, и еда! Хочешь, можем девок пощипать? Вах! – Он с озорством подмигнул Сарагосе и закатил антрацитовые глаза.

Заметив, как грозно сошлись брови шефа, Кирилл решился разрядить атмосферу. Он отставил бокал, придал лицу самое невинное выражение и поинтересовался:

– А девки-то где? – Тут он глянул на распахнутую дверь с таким видом, будто ждал, что из соседней пещеры Али-Бабы всплывет сейчас нагая гурия с томными очами и подставит ему для щипка крутое бедро. – Княз есть, вино есть, а девок нет!

Джамаль на секунду замер с раскрытым ртом, затем расхохотался – да так, что подвески на люстре зазвенели.

– Вот – эх-перд! Вот – специалист! Вай, что за парень! Понимает! Потому что молодой, кровь горячая, вина не надо, еды не надо, девушек давай! – Он бросил на Кирилла неожиданно острый оценивающий взгляд. – Слушай, генацвале, нравишься ты мне. Та-а-кой ба-а-льшой, та-а-кой красивый, сильный! Настоящий мужчина, хоть и эх-перд! Оставайся, будут тебе и девки!

– Слушай, Джамаль, – сурово произнес Сарагоса, – ты мне парня не порть! Понял, э? Мы сюда не пить и закусывать пришли и не шлюх твоих щипать, а по делу. Вот им и займемся. Так!

– Вай, обижаешь, Нилыч! Вай, как обижаешь! – Джамаль сокрушенно покачал головой и вдруг с заговорщицким видом подмигнул Кириллу: мол, парень, будет у нас время потолковать и без твоего начальства. – Ну, к делу, так к делу…

– Тогда показывай… показывай, что мне показал. А ты, Скиф, гляди! И ты. Доктор, тоже.

– Все готово, дорогой. Только кнопку нажать. – Джамаль важно продефилировал к своим телевизорам и магнитофонам, коснулся клавиш и отступил в сторону.

Три огромных экрана вспыхнули разом, взорвавшись красками и звуками, выплеснув в уютную комнату грохот копыт, лязг стали, яростные вопли сражающихся, стоны, крики, скрежет и звон. Посередине виднелась степь, заполненная конными ордами; слева Арнольд Шварценеггер, Конан Варвар, рубил в капусту каких-то всадников в кольчугах и рогатых шлемах с развевающимися султанами; справа Джон Терлески, принц воров, спасался от погони, размахивая окровавленным мечом. При каждом из героев было по красотке; они робко жались за их могучими спинами и тоненько вскрикивали в нужных местах. Сияло солнце, искрилась сталь, дождем сыпались стрелы, пылал огонь, блистали доспехи и женские глаза; вечный праздник сказки разворачивался своим чередом, переливался радужным многоцветьем, манил, звал в неведомые дали… Кирилл внезапно почувствовал, как к горлу подступает комок. То, что творилось сейчас на экранах… Так нарочито ярко, так откровенно, подетски жестоко, так наивно – и так прекрасно! Нет, не прекрасно, поправился он, скорее завлекательно, чарующе завлекательно и абсолютно нереально. Впрочем, чего же требовать от сказок?

Но хотя перед глазами его плыли сказочные миражи, Кирилл заметил, что два фильма, с Терлески и Шварценеггером, являются старыми и лишь третий, со степью, всадниками и маячившим в отдалении городом, предназначен для современного «эл-пи». Эта лента была ему незнакома и показалась великолепной; трехмерное изображение травянистой равнины и городских башен, заснятых сверху, разительно отличалось от плоских картинок, мелькавших на экранах двух других телевизоров.

Джамаль испустил протяжный тоскливый вздох.

– Вот! – Рука его протянулась к экранам. – Хочу туда, генацвале! Туда! Чтоб кони… чтоб женщины… чтоб битвы и шашки наголо… Хочу! Вай, как хочу!

Полные губы Сарагосы сложились в ядовитую усмешку.

– Ну, ты и тип! В газете прописать – не поверят! За аномальное явление сочтут! Видишь ли, дорогой, это лишь в кино все так красиво. А на деле… – Он многозначительно подмигнул Кириллу, но тот, глядя на экран, смолчал. – На деле снимут скальп или получишь стрелу в одно место, и что тогда? Ни сесть, ни лечь… Прощай, кони, прощай, бабы… Ты-то, генацвале, не этот… как его… не Шварценеггер!

– Я – княз! – Джамаль гордо выпрямился. – Я, если хочешь знать, потомок самого Георгия Саакадзе! О! Георгий! – Он погрозил Сарагосе пальцем. – Это тебе не Карл Маркс, не Черчилль! Ты знаешь про них, твой эх-перд знает про них, а я знаю про Георгия! И про свой род! Мы – картлийцы, воины!

– Были воины, да все вышли, – с нехорошей усмешкой сказал Сарагоса. – Остались одни торговцы помидорами…

– Нехорошо говоришь, дорогой, вай, нехорошо! Обижаешь! И у торговца может быть отважная душа… у настоящего торговца, который ищет настоящий товар! Торговцу в таком деле без смелости никак нельзя… Так что ты меня стрелами и скалпами своими не пугай! Не на того напал, клянусь памятью матери!

Тут Сарагоса свирепо уставился на Кирилла, и тот вдруг сообразил, что репликой насчет девок не отделается. Взор начальника недвусмысленно намекал: что сидишь, парень? Тебя сюда привели не телевизор глядеть и не пить вино! Давай работай!

Откашлявшись, Кирилл задумчиво произнес:

– Копали мы однажды курган…

– Вах! – восхитился Джамаль. – Курган! Это где же?

– В приазовских степях. И был там похоронен скифский вождь, старец лет семидесяти. А при нем кони, оружие, жены и рабы. Молодые парни да мужчины, которым еще топтать да топтать землю… Но, по обычаю, их закопали вместе со старым вождем. Живыми! – добавил Кирилл для устрашения.

– Вай! – Склонив голову набок, Джамаль уставился на эксперта недоверчивым взглядом. – А скажи, откуда тебе знать, что рабы и жены были молодые, а вождь – старый? Может, он сам шепнул, а?

– Он помер две с гаком тысячи лет назад! – отрезал Кирилл. – А примерный возраст легко установить – по зубам, по виду суставов. Так что вождь был в самом деле старый, а уложили в его могилу сотню молодых!

– Ну, ладно, ладно! – Джамаль махнул рукой. – Не кипятись, дорогой! Я верю… Вах! Только к чему ты мне это рассказываешь?

– К тому, что в древние времена всякий чужак становился рабом. И это реальность, а не сказки! – Кирилл кивнул в сторону экранов, краешком глаза уловив, что Сарагоса одобрительно поигрывает бровями. – Хотите туда попасть? Ну, вольному воля, спасенному рай… Может, и обойдется без стрелы в промежность, но уж каменоломня или галеры обеспечены! На месяц или на два… сколько вы там захотите повеселиться…

– И ты меня пугаешь, генацвале! Вай, такой парень! Кра-а-сивый, смелый, сильный! Ну, пусть эх-перд… так эх-перд – это ж до могилы, а молодость раньше пройдет! Погляди на меня, дорогой… внимательно погляди… моя молодость – вах! Улетает! И твоя улетит… Будешь сидеть эх-пердом на горшке и вспоминать, куда мог отправиться, да не отправился… – Джамаль посмотрел на экраны, где Шварценеггер свежевал жуткую рогатую тварь, а Терлески бился насмерть с огромной амазонкой, похожей на ожившую статую богини Кали. Глаза его вдруг налились тоской, и, поворотившись к Кириллу, он спросил: – А ты-то сам… ты… хочешь туда?

Кирилл резко вздернул голову. Слова Джамаля словно бы прорвали некий барьер, кокон, отделявший реальность от сказки. Дом, город, Земля, родители, команда «Зет», Сарагоса – все, все это будничное и повседневное осталось по одну сторону, по другую же бушевало море, вздымались горные пики, расстилались леса и степи и скакали в их просторах всадницы на горячих конях. Он понимал, что в мире том смерть ходит за спиной, но не боялся ее: томительный звон колоколов Хараны, пророчивших беду, не стучал в висках похоронным грохотом. Значит, все будет хорошо… настолько хорошо, насколько возможно.

Он поднял взгляд на лицо Джамаля и, неслышно шевеля губами, повторил: «А ты-то сам хочешь туда?»

– Хочу! – вдруг вырвалось у него – раньше, чем он понял, что несет. Со стороны Сарагосы послышалось возмущенное фырканье. «Выгонит он меня, – подумал Кирилл, – как пить дать выгонит! И будет прав, клянусь святым Хараной-хранителем и пятым ребром шайкала! Недаром набрал этих сорокалетних… которые сначала думают, а потом стреляют…»

Наступило молчание. Потом Джамаль торжествующе рассмеялся.

– Вай, Нилыч, хорошего ты мне парня привел! Честного! И в жилах у него кровь, а не собачья моча! Мы с ним…

– Не с ним, – угрюмо буркнул Сарагоса. – Хочешь лезть к черту на рога, давай… Но проводника получишь поопытней. Скажем, Сентября или Самурая…

– Хочу этого! – Джамаль царственным жестом указал на Кирилла. – Хочу и плачу! С Сентябрем твоим я ходил? Ходил! С Самураем этим узкоглазым ходил? Ходил! Скучные парни, дорогой! А этот… – он покосился в сторону Кирилла, – этот мне по сердцу… Глаза цвета сирени, губы как мак… Вай, хорош! Красавец! Опять же – эх-перд! Люблю таких!

Он вдруг начал кружить около Кирилла, пожирая его взглядом и сладко причмокивая – не то в шутку, не то всерьез.

– Но-но! – на всякий случай строго произнес Сарагоса. – Только без этих ваших штучек, кацо! Мы «голубым» товар не поставляем! А начнешь рукоблудить, учти: этот парень рубли пальцами ломает. Настоящие рубли, юбилейные, советской чеканки! Понял, э?

Джамаль оскорбился.

– Ты за кого меня принял, дорогой? Или я не мужчина? Не выгляжу мужчиной, не похож, да? Ты думал, я гнусный развратник? Хожу по баням, гляжу, кто наклонится за мылом? Ты думал, мне баб не хватает, да?

– Ничего я не думал. – Густые брови Сарагосы сошлись на переносице. – Я предупредил; остальное – дело твое. Прости, если что не так.

Джамаль царственно повел рукой – видимо, в знак того, что извинения приняты. Затем он опустился на оттоманку напротив Кирилла, подпер голову руками и сокрушенно произнес:

– А ты ведь прав, Нилыч, прав, дорогой… Вай, как прав! Баб мне и в самом деле не хватает… не потому, что к мужикам тянет, клянусь мамой! Просто бабы измельчали… Попробуй закопать ее в мужнюю могилу… как у того вождя… Вопль подымет, дорогого покойника разбудит! Ой, не хватает мне баб, не хватает… таких вот…

Он повернулся к экрану, где принц воров, замирившийся с амазонками, вел их на штурм вражеской цитадели. Резня была в самом разгаре: свистели стрелы, грохотали барабаны, трещали черепа. Амазонки одолевали.

– Дьявол с тобой! – сказал Сарагоса. – Дьявол с вами обоими, кретины! – Он посмотрел на панораму просторной степи, на Шварценеггера, потрясавшего окровавленным мечом, и на Терлески – у того клинок был поменьше, но крови на нем тоже хватало. – Так куда же ты хочешь, финансист-романтик? Туда, туда или сюда? – Взгляд Сарагосы поочередно скользнул по всем трем экранам.

– Хочу, где степь, где девки с луками, – мечтательно прижмурив веки, прошептал Джамаль. – И чтоб на конях… полуголые… и побольше… Туда хочу… – Рука его вытянулась к среднему экрану, где на скале, окруженной толпами всадниц, белым венцом сиял многобашенный город. Глаза князя вдруг раскрылись, распахнулись широко-широко, словно два темных колодца, наполненных нетерпеливым ожиданием и надеждой.

Он выглядел совершенно искренним – пожалуй, даже подетски простодушным, но Кириллу почудилось, что по губам Джамаля скользит лукавая улыбка, а в черных зрачках мелькают, кружатся странные искорки. Он будто бы подсмеивался втайне над гостями – если не над всеми тремя, то над мрачно хмурившимся Сарагосой.

– Дьявол с тобой! – повторил шеф Кирилла. – Дьявол с тобой, княжий сын! Одно скажу: каменоломня по тебе плачет. Каменоломня и галеры! А еще курган в приазовских степях!

– На конях… полуголые… – продолжал шептать потомок славного Георгия, не слушая потомка Нила. – – А сперва… сперва чтоб было море… буря… кораблекрушение… дикий берег, как под Сухуми… степь, горы, крепость, царица Тамар на белом жеребце…

– Ну, сообразишь такой идиотизм по двойной цене? – Сарагоса повернулся к Доктору. Тот как пришел и устроился в кресле, так и застыл в нем, изредка отпивая глоток воды; алые зрачки его потухли, словно подернулись пеплом. Он и сейчас не шевельнулся, только произнес скрипучим голосом:

– Я отправляю клиентов туда, куда просят, и не отвечаю за последствия. Все, что мне нужно, ключевые моменты сюжета. Итак, море, шторм, кораблекрушение…

– Только чтоб море было теплым! – поспешно уточнил Джамаль. – Я не хочу вылезать на берег с отмороженной задницей!

– Хорошо. – Доктор выудил из кармана крохотный магнитофон и нажал на кнопку. – Фиксирую: теплое море, буря, разбитый корабль, субтропический берег, лес, горы, степь, крепость, конные амазонки в необозримом количестве… Космические пришельцы не требуются?

– Вах, почему нет? – Джамаль пожал плечами. – Но лучше бы пришелицы… и чтоб пофигуристей…

Доктор забормотал в микрофон, потом протянул маленький аппаратик Джамалю.

– Заказ подтверждаете?

– Да.

– Срок?

– М-м-м… Месяца хватит, дорогой. Это сколько же будет в наших днях?

– Не знаю, – мотнул головой Доктор. – Может, пять суток, может, десять, независимо от срока сновидения… Сейчас точней не скажу, пока не подобрал вам что-то подходящее. – Он зыркнул алым глазом на экран, по которому плыли заключительные титры.

– Клади неделю, – Джамаль махнул рукой, – на неделю я могу освободиться. Только про срок я не понял. Па-ачему независимо? Я думал: дольше там, дольше здесь. Разве нет?

– Нет. Время Погружения обычно короче реального земного, но тут сложная зависимость. Я узнаю точный срок, когда разыщу… м-м-м… словом, когда разыщу то, что вам нужно.

– Вах! Если выйдет неделя, я вздремнул бы подольше, – заявил Джамаль. – Месяца два, дорогой.

Сарагоса поднялся, сунул руки в карманы, сгорбил плечи и сразу стал похож на быка, готового проткнуть рогами живот матадору. Он покачался с носка на пятку, с пятки на носок, озирая Джамалевы чертоги, ковры, картины, бронзу, фарфор и прочее злато-серебро, и задумчиво протянул:

– Два месяца… Долгонько! Это тебе обойдется, генацвале!

– Ха! Один раз на свете живем, дорогой… Могу позволить! Или я не княз?

– Князь, князь, а потому и заплатишь по-княжески. – Отпустив это многозначительное замечание, Сарагоса повернулся к Кириллу и вздохнул. – Да, Скиф, молод ты еще, горяч… Не триарий, принцип… чечако, одним словом! Не хотелось бы рисковать твоей шкурой, да и княжеским скальпом тоже, но что поделаешь… Желание клиента – закон! Так что иди… иди с полной выкладкой и тройным боекомплектом! И постарайся уберечь клиента, не то… – Пал Нилыч поднял глаза вверх и выразительно провел по горлу ребром ладони.

Глава 8

Земля, Петербург, 25 и 26 июля 2095 года

Кирилл стоял в подвале, где размещался арсенал фирмы «Спасение». Комната была большой, пятнадцать на двадцать метров, в размер этажа, и запиралась мощной стальной дверью с кодированными замками. Это помещение охраняли самым тщательным образом, хотя и в остальных апартаментах фирмы ценностей хватало – пожалуй, в пересчете на твердую валюту их оказалось бы не меньше,'чем в сказочных пещерах Джамаля, сына Георгия. На самом верху была приемная с волоокой и юной секретаршей Элечкой, которая уже строила Кириллу глазки, кабинеты Доктора и Сарагосы, предбанник – комната инструкторов-проводников и еще одна, предназначавшаяся для отбывающих Туда, ее называли «спальней». Оборудование ее выглядело до смешного простым: полдюжины кресел и табурет для Доктора. Сюда же выходили дверцы грузового лифта, замеченного Кириллом еще при первом его визите; он был предназначен для транспортировки пострадавших на первый этаж. Там, за пятью дверями, находился великолепно оборудованный медицинский стационар – с операционной, реаниматорской и дежурной бригадой врачей. Фирма «Сэйф Сэйв» не могла рисковать здоровьем клиентов, а тем паче их жизнью; к тому же гибель любого из них вызвала бы обязательное расследование и привлекла бы внимание властей.

Второй этаж был не менее любопытен, чем остальные, включая и подвальный арсенал. Половину его занимала кают-компания – уютный зал для совещаний и банкетов, в котором Сарагоса пару недель назад представил Кирилла коллегам – Сентябрю, Сингапуру и Самураю. В другой половине находился склад, или каптерка, где держали всяческое походное снаряжение, не столь опасное, как хранившиеся в арсенале предметы. Здесь же громоздился массивный сейф для универсальной валюты – колец со стертой пробой, золотых и серебряных слиточков, цепочек, самоцветов и прочего товара, способного обеспечить клиентам лучшие номера в лучших отелях Мира Сновидений. Если не считать медицинских бригад, посменно дежуривших на первом этаже во время Погружений, в особняке находились шестеро: Сарагоса с Доктором и секретаршей Эльвирой, два инструктора-проводника да Николай Андреич, или дядя Коля, которого шеф не без важности именовал «механиком». Дядя Коля, старый финн, и в самом деле был мастером на все руки и мог починить что угодно; в фирме на него возлагались обязанности кладовщика, водопроводчика, слесаря, электрика и оружейника. Он сидел в каморке при складе, где была оборудована мастерская – небольшая, но с превосходными миниатюрными станками и полками, забитыми измерительной аппаратурой. Выглядел дядя Коля лет на шестьдесят, брился раз в неделю и любил порассуждать о жизни за стаканчиком спиртного. Однако меру он свою знал и на работе старался не перебирать.

Особняк на южной окраине значился точкой «Один». Были еще точка «Два» – большой медицинский комплекс в Гавани, точка «Три» – сектор технической поддержки с гаражом, складами и группой снабженцев, а также другие точки и подразделения, с коими Кириллу пока ознакомиться не удалось. Что касается охраны, то ее на первый взгляд в фирме не держали, во всяком случае, в особняке. Тут окна-бойницы, выходившие на улицу, к ночи перекрывались решетками, а под стенами кондоминиума торчали штатные бойцы – те самые мордовороты, к которым Кирилл еще так недавно жаждал присоединиться.

Недавно? Ему казалось, что с тех пор прошли месяцы, протянулись годы, миновали десятилетия! Вот он стоит в подвале перед стальным шкафом, и в руках у него не жалкая дубинка-глушитель, не нож и даже не разрядник – такая штука, какую он в своем спецназе и в глаза не видал! А в шкафу… Вороненые стволы охотничьих «тулок», нарезные карабины, снайперские винтовки, автоматы – «АКД» и «узи», с полдесятка разных модификаций, базуки, авиационные пулеметы и черт знает что еще… Шкафов же – восемь, по два у каждой стены; один – особый, с дверцей из броневой стали, с узкой пятисантиметровой прорезью, похожей на щель для компьютерной дискеты. По углам тут громоздились ящики с гранатами и боеприпасами, с какой-то непонятной аппаратурой и массивными дисками противотанковых мин, на них лежали кассеты с дымарем, рвотным газом и слезогонкой.

Одного боевого оружия хватит на пару взводов, решил Кирилл, оглядываясь в некотором ошеломлении. Он был в этом подвале впервые; раньше, когда Пал Нилыч отправлялся с ним в Заросли, в фэнтриэл, где обитали бесхвостые тигры, то приносил охотничьи карабины прямо в свой кабинет.

– Дай-ка сюда. – Сарагоса потянулся к автомату в руках потрясенного инструктора. – Отличная модель, из самых последних, – сказал он, ласково поглаживая приклад. – Магазин на сто двадцать патронов, подствольный гранатомет, лазерный прицел, пуля не теряет убойной силы на дистанции до двух километров. Вес… ну, сам видишь, какой вес! Чудо, не оружие! «АКД», десантный вариант… В просторечии – «шершень».

– Наш?

– Само собой. Импорта, кроме «узи», не держим. Они все-таки полегче наших.

– Откуда же все это? – Взгляд Кирилла скользнул по запертым стальным шкафам по ящикам с боеприпасами, по столу, на котором лежали два ножа, миниатюрные рации, рюкзаки, пистолеты и запасные обоймы. – Ведь тут боевое оружие, Пал Нилыч… не охотничье…

– Откуда-откуда… Имеем лицензию и покупаем, вот откуда, – буркнул Сарагоса и аккуратно опустил «АКД» на стол. – Укладывай все свое добро в мешки, – распорядился он.

– Лицензию? На отстрел пациентов, что ли? Кто ж ее выдал медицинской фирме? Сарагоса насупился.

– Кому положено, тот и выдал. И вообще… кто много знает, долго не живет. Понятно, инструктор Скиф?

Понятно было одно: щекотливых вопросов не задавать, рот держать на замке. «Любопытный солдат – – мертвый солдат», – говаривал майор Звягин; вероятно, нынешний шеф Кирилла придерживался того же мнения. Кляня себя за неосторожные слова, инструктор Скиф начал молча укладывать в рюкзак оружие. Сарагоса, заперев шкаф, обошел остальные, перед бронированной дверцей задержался, окинул ее бдительным оком и хмыкнул.

– Идешь надолго, сержант, – вдруг произнес он. – Большой заказ, крупный! Четверть твоя, плюс благодарность от клиента… комиссионные, так сказать… Наш торговый князек хоть и обалдуй, да не скуп. Не скуп, я знаю! Но – странный мужик… не такой, как Доктор, однако странный… Правда, душа у него широкая, и за деньгами он не постоит.

Кирилл кивнул. Фирма платила инструкторам сдельно, от пяти до двадцати пяти процентов вырученной суммы – в зависимости от срока командировки и потенциального риска, коим грозил избранный клиентом вояж. По самой низкой ставке шли простые задания – скажем, сопроводить пожилых супругов на недельку-другую в какой-нибудь благоустроенный отель в теплых краях – аналоге земных Гавайев или Таити; охотничьи сафари, особенно на хищников или иных экзотических и злобных тварей, оплачивались в два-три раза выше. Кириллу же за фантазии Джамаля, сына Георгия, полагалась самая высокая ставка: древний мир, эпоха меча и стрелы, был полон опасностей, да и месяц – немалый срок. Правда, если придется использовать пароль, процент будет поменьше… Но тут все зависело от клиента: коль он оставался доволен, то и инструктор не терпел никакого ущерба. Скорее наоборот!

– Пожалуй, считая с комиссионными, хватит тебе на крышу, – продолжал рассуждать Сарагоса, поглаживая брови. – Как говорится, сны – снами, а деньги – деньгами… и деньги-то немалые, надо сказать.

Немалые, согласился про себя Кирилл, взвалив на плечо рюкзаки и направляясь вслед за Пал Нилычем к выходу. Если по правде, то гонорар казался ему астрономическим; пять сотен «деревянных» – предел недавних мечтаний – в сравнении с такой суммой не значили ничего. Впрочем, то были дела житейские, не слишком волновавшие Кирилла; главное – как сложится первый его вояж. Смерти и тяжких ран Харана ему не пророчил, но в остальном выбор представлялся небогатым: каменоломни, галеры или долгие скитания в степях и лесах. Сейчас, очнувшись от романтического наваждения, он мог трезво оценить опасности и тяготы предстоящей экспедиции.

Шагая следом за Сарагосой по лестнице, он попытался отвлечься, на минуту обратившись к тем самым житейским делам. Крыша, то бишь квартира, нужна была позарез, и рассчитывать тут ему приходилось на себя самого. Родители Кирилла были людьми небогатыми, если не сказать больше: мать, всю жизнь тянувшая лямку в школе, недавно вышла на пенсию, отец же, геолог-поисковик, еще трудился в полную силу, но особых доходов не имел. От отца, человека могучего, энергичного, Кирилл унаследовал богатырскую стать и неистребимую тягу к опасным авантюрам, и, пожалуй, ничем другим родитель одарить его не мог. Экспедиции в последнее время стали редкими, денег в институте, где служил отеЦу постоянно не хватало, и он, привыкший к неоглядным сибирским просторам, метался в их маленькой двухкомнатной квартирке, как барс в клетке. Смотреть на это было тягостно, и столь же тягостной и нудной казалась воркотня матери – она все мечтала, чтоб сын устроился в школу, определился, остепенился, завел семью… Кирилл же, несмотря на видную внешность, девушек избегал – не всех, разумеется, а лишь питавших серьезные намерения на его счет. В команду «Зет» вербовали только холостяков, да и сейчас, в штатском своем состоянии, он предпочитал оставаться холостым. Ирония судьбы! Раньше заводить жену и детей запрещал устав, теперь – скудные метры жилплощади, которых в его комнатушке насчитывалось меньше, чем пальцев на руках.

Существовали и другие проблемы, обрушившиеся на него в первый же месяц после демобилизации. Он внезапно обнаружил, что отвык от родителей: заботливость матери раздражала, метания отца вгоняли в тоску. Оба они были типичными интеллигентами, растерянно плутавшими в руинах постсоветской эпохи; они не умели зарабатывать и – что самое ужасное! – не стремились к этому. Два человеческих существа, дрейфующих в бурном и неласковом море смутных времен… Разумеется, Кирилл любил их, но жить хотелось одному.

Сарагоса протопал через приемную, где за изящной финской конторкой восседала при компьютере и телефонах изящная секретарша Элечка, и отворил дверь в свой кабинет. Они вошли; шеф кивнул Кириллу на диван и, словно продолжая прерванный разговор, изрек:

– Немалые деньги, немалые и хлопоты. Причем не только с нашим финансистом.

Кирилл удивленно воззрился на шефа.

– Разве с нами еще кто-нибудь пойдет?

– Я не это имел в виду. – Сарагоса вытащил из кармана трубку – на сей раз небольшую, плоскую, похожую на лезвие кинжала – и привычными движениями начал уминать табак. – Понимаешь, окажешься ты в новых местах… мало ли что увидишь интересного, э? Так запоминай, запоминай… не ленись… – Он прикурил и, прикрыв глаза, затянулся с видимым наслаждением.

– Нельзя ли поконкретнее? – спросил Кирилл.

– Можно и поконкретнее.

Сарагоса склонился к своему огромному сейфу, что-то нашаривая на фуди; письменный стол заслонял его, и проследить за всеми его манипуляциями не удавалось. Нижняя дверца сейфа звонко щелкнула, шеф засунул руку в глубины стального шкафа, потом выпрямился и перебросил Кириллу большой пакет, плотно набитый фотоснимками.

На них были запечатлены развалины какого-то поселения – остатки высоких стен с треугольными и звездчатыми отверстиями, занесенными красноватым песком, перекошенные ребристые шпили из блестящего металла, спиральные пандусы, треснувшие и осевшие на землю, выложенная каменными плитами мостовая – по периметру каждой плиты торчали тугие валики мха с крохотными розовыми цветами. На одной из фотографий Кирилл разглядел невысокие колонны, тянувшиеся ровной шеренгой в пустыню; каждую сверху прикрывала выпуклая крышка, превращая ее в некое подобие гриба. На следующем снимке крышка на первой из колонн была откинута и рядом, лихо подбоченившись, стоял Серж Никитин, он же – инструктор-проводник по кличке Сингапур. Вылитый Джеймс Бонд! Осанка льва, уверенность во взоре, на губах чуть насмешливая улыбка, у пояса нож и пистолет, над плечом торчит ствол «шершня»… Но взгляд Кирилла лишь скользнул по лицу счастливца, открывшего чудесный город. Простиравшаяся за ним панорама казалась гораздо интересней.

От поселения, запечатленного на снимках, веяло неимоверной древностью. Какое-то шестое чувство подсказывало Кириллу, что тут речь идет не о тысячелетиях, а об иных сроках, сравнимых с жизненным циклом звезд или самой Галактики; чудилось, что ветры времен миллионы лет играют и звенят среди этих руин, то засыпая их песком, то нежно сдувая красноватую пыль с камня и металла. Странный город, однако, не производил впечатления гигантского могильника, быть может, потому, что над ним сияло фиолетовое небо и среди развалин тут и там высились деревья с плоскими, похожими на продавленные зонты кронами.

Стараясь унять дрожь в руках, Кирилл еще раз просмотрел снимки и поднял взгляд на Сарагосу.

– Что это, Пал Нилыч?

– Фэнтриэл Эгонда… Некое место, с которым пожелал ознакомиться один наш клиент… человек с изрядной фантазией, должен заметить. Там нашлись любопытные штучки – не на поверхности, а внизу, в подземных камерах, и Сингапур притащил, что смог. Ну, и ты не зевай. Интересные находки оплачиваются особо.

Бережно собрав фотографии, Кирилл засунул их в пакет и вернул шефу. Эти снимки будто обжигали пальцы. Загадочный город вставал перед ним в древнем своем великолепии, тянулся к фиолетовым небесам сверкающими остриями шпилей, оттеснял пустыню стенами домов, ширился и рос, закрывая горизонты.

Сарагоса, спокойно попыхивая трубкой, сказал:

– В общем, приглядывайся и принюхивайся, парень, но не забывай, где торчат ближайшие кусты. Это, – он похлопал по пакету со снимками, – безлюдный мир, а значит, безопасный. Но у твоего сна совсем другие сюжеты… Шашки наголо, как сказал наш финансист. А шашка, знаешь ли, пренеприятная вещь, когда подбирается к твоей шее.

– Вернемся без потерь, Пал Нилыч. – Кирилл потер висок, соображая, не покажут ли ему еще что-нибудь – нижнее сейфовое отделение под экраном «Ланда» выглядело очень вместительным, и снимков там могла оказаться не одна тысяча. – Вернемся без потерь, – повторил он, – я знаю.

– Х-м-м… Это откуда ж такая уверенность?

– Харана шепнул. Точнее, смолчал насчет неприятностей.

– Харана?

«Ну, сейчас я тебе выложу, – подумал Кирилл. – Не один Доктор умеет морочить голову!»

Загадочно усмехнувшись, он произнес нараспев, словно читая заклинание:

– A'xap а'на ритайра ден кро. A'xap а'на… Харана!

Сарагоса выпустил клуб сизого дыма.

– Это на скифском, парень? Так я скифского не понимаю.

– Бог с жалом змеи стоит за твоим плечом, – перевел Кирилл. – Речение индейцев экрива, из Амазонии… так, во всяком случае, утверждал мой комбат.

– И что сие значит? – В карих глазах Сарагосы мелькнуло любопытство.

– Некоторые люди умеют предчувствовать неприятности… серьезные неприятности, я хочу сказать. Звенит в висках, замирает сердце, давит… давит вот здесь. – Кирилл коснулся лба. – Индейцы в таких случаях говорили: «Бог с жалом змеи стоит за твоим плечом». В смысле: рука судьбы занесена. Чтобы отвести ее, надо изменить жизнь. Резко изменить! Понимаете?

Шеф вдруг подобрался в своем кресле, закаменел, прожигая Кирилла взглядом; лицо его покраснело, на скулах вздулись желваки, брови прыгнули вверх, да так и застыли, словно пара изогнутых мохнатых гусениц. Казалось, где-то в груди у него, отсчитывая последние мгновения, тикает часовой механизм бомбы и Сарагоса неимоверным усилием пытается предотвратить взрыв.

Вероятно, это ему удалось. Расцепив стиснутые зубы, он пробормотал:

– Выходит, ты чувствуешь грядущую опасность? Кирилл молча кивнул, удивленный произошедшей с шефом метаморфозой.

– И многие в твоей части… ну, в этой вашей команде «Зет»… умели такое?

– Кто как. Кому-то удавалось – не всегда, время от времени. Редко.

– А ты?

– Что – я?

– Ты чувствовал каждый раз? Непременно? Ну, этот звон, давление в голове? Каждый раз перед серьезными неприятностями?

– Да. Вначале я не понимал, в чем тут дело, но мне объяснили. Майор наш объяснил. Ему и раньше попадались парни вроде меня.

Лицо Сарагосы приобрело нормальный оттенок, желваки исчезли.

– Ну и ну, – в задумчивости протянул он. – Выходит, ты у нас не только спец по скифам, а еще и кузен Доктора… Или родной брат, э? Если не Доктора, так всяких там «слухачей», провидцев да адвектов?

– Это кто ж такие? – поинтересовался Кирилл.

– Адвекты? Предсказатели погоды… ну, еще они умеют дождь вызывать или бурю, рассеивать тучи и всякое такое. Синоптики, одним словом.

– Погоду я предсказывать не могу.

– Ясное дело, не можешь! Тут важна не конкретика, а суть, смысл паранормальной способности. У тебя свой дар предвидения, очень полезный для человека твоей профессии… – Сарагоса сделал паузу, потом спросил: – Выходит, ты не зря уволился из армии, сержант? Что, в голове звенело?

– Звенело. – Кирилл не стал уточнять, что не просто звенело, а бухало, словно молот о наковальню. A'xap а'на ритайра ден кро! Он не знал, какое слово в этой фразе обозначает бога, какое – змею и не является ли она от начала и до конца выдумкой хитроумного майора Звягина, однако в даре своем не сомневался. Харана! Может, экстрасенсы и парапсихологи называли сей талант по-иному, но Кирилл предпочитал свое, привычное: святой Харана, друг солдата!

Внезапно он сообразил, что Сарагоса не спускает с него напряженного взгляда.

– Значит, звенело у тебя в голове, – произнес шеф, катая в ладонях трубку. – А как сейчас? Ничего не чувствуешь?

– Нет.

– Х-м-м… В самом деле, нашел ты себе спокойную работенку, так? Ну, ладно… – Сарагоса усмехнулся и махнул в сторону сложенных на диване рюкзаков. – Оставь это барахло у меня, завтра заберешь. Минут через двадцать загляни в каптерку к дяде Коле, пусть приготовит пару фляг, комбинезоны, ремни, ну и все прочее… А сейчас – за мной, сержант! – Он вытащил карманные часы на серебряной цепочке, сверился с ними и хмыкнул. – Сегодня у нас Погружение… Самурай ведет одну парочку повеселиться… Идем, понаблюдаешь, как это выглядит со стороны.

Они вышли в коридор. Кирилл чувствовал, как томные взгляды Элечки щекочут ему лопатки. Девушка она была стройная, длинноногая и с броской внешностью, но не в его вкусе: по закону притяжения противоположностей ему больше нравились темноглазые брюнетки, а не блондинки, тем более крашеные. Впрочем, прелестную Эльвиру он о том в известность не ставил и с удовольствием любовался ее точеной шейкой и круглыми коленками, что соблазнительно белели под столом.

В «спальне» все было готово; ждали только Сарагосу, почитавшего своей святой обязанностью присутствовать при каждом Погружении. Посреди комнаты стоял табурет для Доктора, напротив, у стены – три кресла, похожих на авиационные, но без ремней. Клиенты – сытая супружеская чета в средних летах – выглядели слегка смущенными: видно, предвкушение грядущих удовольствий боролось с испугом. Оба были одеты в щегольские белые костюмы; мужчина, по виду бизнесмен из «новых русских», держал на коленях невероятных размеров чемодан, дама – объемистую сумку, наверняка с туалетами. Супруги заказали недельный тур по взморью типа Лазурного берега, но с индийской экзотикой и шведским сервисом: шикарные отели, солнечные пляжи, восточная кухня, кабаре, казино, обязательное катание на слонах – и никаких острых ощущений. Вероятно, этого добра им хватало и дома.

Самурай, тоже облаченный в белое и с еще одной сумкой под мышкой, сидел в кресле справа; пиджак у него на груди чуть заметно оттопыривался. Он и в самом деле походил на японца благородных кровей – изящный, невысокий, узкоглазый, с тонкими чертами смугловатого лица, – хотя являлся чистопородным тувинцем из Кызыла и звали его Дорджи Чучуевым. Но здесь, в этой комнате, он был Самураем и, вероятно, повторял сейчас про себя, что «клинок самурая сияет как зеркало». Пароль этот, как и все прочие, выдумал Сарагоса.

Дверь в коридор неслышно приоткрылась, и в «спальню» проскользнули Снайпер и Селенит – угрюмые, мощные, с колючими зрачками профессиональных стрелков. Значит, им тоже было велено присутствовать при очередном Погружении – с учебной целью, как и Кириллу. Расставив ноги, оба экс-десантника застыли у стены; лица их казались вырубленными из серого обветренного гранита.

Кирилл занял позицию у дверцы лифта, в самом дальнем углу, чтобы все видеть и не мешаться под ногами. Шеф его, окинув взглядом инструкторов-новичков, направился к Самураю, требовательно протягивая волосатую длань. Дорджи извлек из-за пазухи массивный пистолет весьма странного вида – с толстенным стволом и цилиндрической ребристой рукояткой. Пал Нилыч оглядел его, пощелкал предохранителем, что-то сдвинул в торце рукояти. С оружием он обращался умело, с привычной уверенностью, и оставалось лишь гадать, где, когда и по какому случаю железнодорожный полковник мог набраться этакой сноровки.

– Приступим! – скомандовал Сарагоса, возвращая пистолет. Он повернулся к замершим в напряжении клиентам, одарив их неласковой улыбкой. – Михаил Сергеевич Заднепровский и Ася Денисовна, так? – Мужчина кивнул. – Расслабьтесь, друзья мои, и не цепляйтесь за чемоданы, они не пропадут. Представьте, что вы очутились в самолете – в самом обычном аэробусе, который вот-вот унесет вас к теплому морю, слонам, устрицам и берегу в пальмах.

– И с самолетами случаются аварии, – с нервным смешком произнесла дама, по-прежнему судорожно сжимая свою сумку. Пальцы женщины были унизаны перстнями, в ушах покачивались филигранные сережки. Запах ее духов, сладковатый, отдававший медвяным лугом, наполнял комнату.

Брови Сарагосы шевельнулись.

– Гарантирую вам мягкую посадку, сударыня, – бросил он, поворачиваясь к красноглазому экстрасенсу.

– А ваших гарантий достаточно, Пал Нилыч? – спросила дама. – Ведь все-таки не вы нас отправляете, а ваш сотрудник… – Ее глаза стрельнули в сторону Доктора. – Или я ошибаюсь?

Сарагоса воззрился на женщину с каким-то странным любопытством – так, во всяком случае, почудилось Кириллу. Он уже усвоил, что шефу не нравятся лишние вопросы, особенно когда речь идет о Докторе. С другой стороны, клиент есть клиент – его не оборвешь на середине слова, как подчиненного.

«Интересно, что же он ответит?» – промелькнуло у Кирилла в голове.

Но шеф не собирался вступать в дискуссию и не ответил ничего – лишь бросил значительный взгляд на Самурая и кивнул Доктору.

Кирилл, подпиравший стенку в пяти шагах от красноглазого, отчетливо видел его лицо. Как всегда, оно было бледным, словно у оголодавшего вампира, на впалых щеках – ни кровинки, бесцветные волосы свисают на лоб, тонкие губы плотно сжаты, плечи напряжены. Казалось, Доктор приготовился поднять некую тяжесть, какой-то груз, непомерно огромный для его костлявых рук; еще он походил на бегуна-спринтера, замершего на старте в ожидании сигнала. Кирилл заметил, что на висках у него проступила испарина, а в алых зрачках вспыхнули едва заметные огоньки. Зрелище это было неприятным, и Кирилл перевел глаза на троицу у стены. Дама вроде бы утихомирилась, ее супруг по-прежнему цеплялся за чемодан.

– Ну? – пробасил Сарагоса, нетерпеливо поглядывая на Доктора.

– Реальное время – секунды, – прошелестел тот. – Три-четыре, не больше.

– Давай!

Внезапно фигуры в креслах обволокла радужная дымка. Кирилл не сумел бы сказать, сколь долго длилось Погружение: секунду, половину секунды, десятую часть? Миг сей казался таким малым, таким ничтожным, что уловить его – а тем более точно измерить! – человеческие чувства были не в состоянии. И все-таки непостижимым образом это краткое мгновение растягивалось Там, в Стране Снов, в сказочном фэнтриэле, будто нематериальная и фантастически упругая пружинка, сжатая до микронной толщины искусством и волей красноглазого экстрасенса. Меж ее витками помещался целый мир, иногда уже знакомый, иногда другой, отличный от предыдущего, но в каждом было то, чего ждали и чего жаждали погруженные в сон странники.

Но, разумеется, Доктор создавал лишь фон, развешивал задник и декорации, как неодушевленные, так и живые; играть же на этой сцене предстояло самим путешественникам. И если роль туриста в краях спокойных и тихих, вроде тех, куда сейчас отправился Самурай, почти ничем не грозила актеру, то выступление под героической личиной становилось предприятием сомнительным, сопряженным с опасностью и риском. Впрочем, раз Харана молчал, то и Кириллу об этом думать не хотелось; будет день, будет тебе и наряд на кухню, как говаривал майор Звягин.

Дымка исчезла. Три человека в креслах, двое мужчин и женщина, сидели в прежних позах, слегка расслабившись, прижимая к себе вещи. Ничего не изменилось, почти ничего; все так же оттопыривался пиджак на груди Самурая, все так же цеплялись за сумку пальцы женщины, посверкивавшие радугой самоцветов, все та же нерешительная улыбка застыла на губах у мужчины. Кириллу, однако, почудилось, что щетина на его подбородке стала погуще – может, не успел побриться перед возвращением.

– Ну, что? – раздался голос Сарагосы, и, повернувшись к начальнику, Кирилл заметил, что тот смотрит на Доктора с напряжением и заметной тревогой.

– Пароль не использован, нормальный возврат. – Экстрасенс поднялся со своего табурета, прошел к окну, глубоко втягивая воздух и массируя виски. Потом он вытащил платок и вытер лоб. – Устал! Пойду-ка я к себе, приму душ.

– Не забудь про бетламин, – произнес Сарагоса с непривычной заботливостью.

– Не забуду.

Сухо кивнув. Доктор вышел; скрипнула дверь, веки на смуглой физиономии Самурая чуть дрогнули и приподнялись. Он моргнул несколько раз и улыбнулся. Клиенты тоже зашевелились.

– Все в порядке? – Гулкий бас Сарагосы наполнил комнату.

– Да, сэнсей. Так точно, сэнсей. Все было безоблачно и ясно, словно лик богини Аматерасу, – произнес Самурай. – Слоны, устрицы, берег в пальмах и никаких, прошу прощения, любопытных сюрпризов. – Он сложил ладони перед грудью и склонил голову – как всегда, Дорджи был исключительно вежлив и в присутствии клиентов старался не выходить из образа.

– Как слоны? – поинтересовался Сарагоса.

– Выше всяких похвал, сэнсей. – Дорджи скосил на супругов Заднепровских лукавый агатовый глаз. – – Хобот, четыре клыка и спина шире дивана. Клиенты остались довольны.

Шеф привычным жестом разгладил брови, хмыкнул и, поглядев на подпиравших стену Снайпера и Селенита, вдруг подмигнул Кириллу.

– Как просто, э? Дух не успеешь перевести! Засыпаешь в кресле, просыпаешься на слоне! С четырьмя клыками! – Он довольно покивал головой, вытащил из кармана миниатюрный детектор, трубку и пакетик с табаком. – Ну, все свободны! Я тут займусь досмотром, обыском и прочими таможенными делами, а ты. Скиф, давай-ка в каптерку… Потом двигай домой и отдохни как следует. До завтра! До двенадцати.

* * *

На следующий день ровно в двенадцать Кирилл сидел в кресле, похожем на авиационное, откинувшись на спинку и вытянув ноги. Рядом в такой же позе расположился Джамаль, сын Георгия; в отличие от вчерашней парочки, он отправлялся в свое третье или четвертое путешествие, и потому на горбоносой его физиономии не замечалось ни следа тревоги, ни проблеска недоверия. Антрацитовые зрачки потомка картлийских князей поблескивали, сильные руки сжимали объемистый рюкзак, из которого торчал вороненый ствол «шершня». Второй мешок покоился на коленях у Кирилла.

Да, снаряжены они были не в пример основательней туристов Самурая! Комбинезоны, куртки, сапоги; на поясных ремнях – кинжалы, фляги, чехлы с биноклями и фонарями; в карманах, коих насчитывалось больше дюжины, – кисеты со слитками и золотыми украшениями, зажигалки, аптечки, перочинные ножи, мотки нейлонового шнура, таймер, которому полагалось отсчитать ровно тридцать дней, и прочие мелочи; в рюкзаках – оружие, боеприпасы, рации, фотоаппараты, консервы на первый случай, немного сухарей, запасная обувь. Палатку решили не брать, так как клиент заказывал теплые края, зато у каждого под курткой прямо к спине была прикручена ремнем катана – короткий японский меч. На этом настоял Джамаль, пожертвовав два лучших образца из своей коллекции. Кирилл же, поразмыслив вчера в каптерке дяди Коли и вспомнив спецназовские хитрости, зашил в лямку комбинезона кусок стальной проволоки – страшное оружие в рукопашном бою, если уметь им пользоваться.

Сейчас, поглядывая на красноглазого экстрасенса, он заметил, что тот взирает на всю их амуницию с какой-то неопределенной ухмылкой, не то ироничной, не то совсем презрительной. Казалось, на лице у него написано: ну, ребята, поглядим, на что сгодится все ваше добро там, куда я вас отправлю, – в диких степях, где свищут стрелы и земля гудит под копытами скакунов! Кириллу усмешка эта показалась странной; обычно физиономия Доктора была столь же выразительна, как кусок белой штукатурки.

– Ну, князь, не передумал? – Сарагоса, скрестив на могучей груди волосатые лапы, окинул путников придирчивым взглядом. Сейчас он напоминал профессора Челленджера, отправляющего экспедицию в Затерянный мир, разве что роста в нем было побольше да отсутствовала борода. – Так что же? Не натянуть ли вам одежку непригляднее и не отправиться ли в кабак? Или в казино? Или в веселый дом? Если хочешь, генацвале. Доктор укомплектует его амазонками… Представь, все сплошь амазонки, только скачут не на лошадях, а по диванам!

– Вай, Нилыч, прекрати комедию! – Ноздри Джамаля нервно дрогнули. – Я тебе за настоящих девок плачу, а не за тех, что из веселого дома. Тем и цена иная, сам знаешь!

– Не знаю. Откуда мне знать? Я по таким местам не таскаюсь, – резко бросил Сарагоса и повернулся к Кириллу. – Значит, так. Скиф: звенит у тебя под черепом или не звенит, но рекомендую вести себя аккуратно. С местными не задираться, на рожон не лезть, при первой же серьезной угрозе – назад! Понял? И не пали там зря!

– Я не убийца. – Кирилл поджал губы.

– Ну, тогда пригляди, чтобы князь не палил. А то поведет своих амазонок в кусты под дулом автомата… Для таких дел у него есть золото, подарки и личное обаяние.

– Все будет в порядке, Пал Нилыч. Вот так! – Соединив кольцом большой и указательный пальцы, Кирилл потряс в воздухе кистью. Он вообще не собирался стрелять в людей; звери – другое дело. Места дикие, глухие; может, там водятся драконы да василиски? Правда, в скифских степях, рядом с коими обитали амазонки, страшней волков и туров зверей не было… Он тут же напомнил себе, что отправляется не в античную Тавриду, не в Скифию, не в Киммерию, а совсем в иной мир, в другую реальность и аналогии с земным прошлым небезопасны. Просто рискованны, если не сказать больше!

Сарагоса вздохнул, огладил брови.

– Ну, в порядке, так в порядке. Все же ты приглядывай за князем… чтоб не умер от полового истощения…

Возмущенно фыркнув, Джамаль собрался что-то возразить, но Пал Нилыч уже подавал знак Доктору. Тот, сгорбившись на своем табурете, стиснул руки меж тощих колен и словно бы над чем-то размышлял; на лице его по-прежнему блуждала улыбка. Внезапно губы экстрасенса дрогнули, к Кирилл услышал скрипучий невыразительный голос:

– Реальное время – тринадцать дней, местное – тридцать суток, фэнтриэл Амм Хаммат… А теперь держитесь-ка покрепче за свои мешки!

В следующий момент алое зарево прыгнуло к нему, сгустилось, потемнело, сдавило плечи и грудь, плеснуло в рот и глаза чем-то теплым и соленым, накрыло с головой, потянуло вниз. Кирилл судорожно закашлялся и понял, что находится в воде.

Глава 9

Вне Земли, мир Амм Хаммат, день первый

Самой неотложной заботой было избавиться от мешка, вопреки совету красноглазого. Впрочем, теперь Кирилл понимал, что слова его носили иронический оттенок – шутка, так сказать. Лишь в том компьютере, что угнездился под черепом Доктора, вся программа экспедиции была зафиксирована с абсолютной точностью, от старта до финиша, и первым номером в ней значилось: море, шторм, гибнущий корабль. В такой ситуации пригодился бы спасательный плотик, а не тяжеленный рюкзак! Выпустив его, Кирилл сбросил куртку, расстегнул пояс, стянул сапоги. Прощай, «АКД», подумал он, глядя, как темное пятно исчезает в морских глубинах. Прощайте, консервы, фляжка и кинжал! Прощай, аптечка!

Однако процедуру расставания с дорогим имуществом нельзя было затягивать надолго – шторм вроде бы стихал, но волны еще бросали Кирилла вверх и вниз, плескали в глаза и рот, норовили столкнуть в зеленый провал меж пенистых гребней.

Джамаль! Первым делом отыскать Джамаля… помочь ему избавиться от куртки и сапог… потом… потом высмотреть берег… он наверняка недалеко… Хоть Доктор и подшутил над ними, но вряд ли он собирался утопить клиента. Странный человек, размышлял Кирилл, загребая воду, странные и шутки! Впрочем, Сарагоса предупреждал о его странностях… Предупреждал, а сам-то!.. Не догадался, что они окажутся в воде – со всем своим добром! Или не захотел догадаться? Решил проучить заносчивого потомка князей?

Тут Кириллу удалось наконец разглядеть темноволосую голову Джамаля, и он поплыл к нему саженками, не опуская лицо в воду. Князь держался вполне прилично, только сыпал страшными грузинскими проклятиями, таращил глаза и то и дело сплевывал соленую влагу. Мешок он, разумеется, уже отправил на дно, и теперь Кирилл помог клиенту расстаться с курткой, поясом и сапогами.

– Закрой рот и держись за меня! – Ему пришлось кричать; ветер завывал над головой, словно сотня морских дьяволов сразу. – Сейчас поднимемся на гребне… посмотрим, где берег!

Огромная волна подхватила их, взметнула вверх, к самому небу, затянутому сизым маревом. Водная толща подпирала, выпячивалась горбом, будто бы могучий гигантский конь вставал на дыбы, грозя сбросить с хребта двух жалких карликов-седоков. Над ними метались тучи, жадно вытягивали темные облачные пальцы, шарили в воздухе сотнями гибких расплывчатых щупалец, то сворачивая их спиралью, то простирая в безмолвной и непонятной мольбе, то закручивая в кольца и перистые дрожащие гирлянды. Но где-то над тучами, над мутно-серой пеленой уже сверкало солнце; лучи его тут и там пронзали темную завесу, золотили облака, плавили их своим жаром. Буря кончалась, ибо так было предрешено; в этом спектакле ей выпала второстепенная роль – всего лишь вывести на сцену главных персонажей.

Сильно толкнувшись ногами, Кирилл вынырнул по грудь. Рядом тяжко сопел и плевался Джамаль, вцепившись в лямку его комбинезона, тянул вниз, в воду. Перед глазами бесконечной чередой вставали волны – такие одинаковые, сине-зеленые, похожие друг на друга, как солдаты в глубоких касках, скрывающих лица. Но один из валов был неподвижным, серым и угловатым, торчавшим, словно бык на краю овечьего стада. Он не дрожал, не струился, не выгибал гребень в неистовом усилии достичь берега; он сам был берегом ~ прибрежным утесом, стоявшим уверенно и крепко, как подобает твердому камню среди текучих вод.

– Туда! – Кирилл рванул своего подопечного за ворот рубахи. Они соскользнули вниз, снова взмыли к небесам, раскачиваясь на теплых влажных качелях; волны, подталкивая их могучими кулаками, тянули на сушу, к одинокой серой скале, чья вершина уходила в облака. До нее оставалось не больше сотни метров, когда Кирилл услыхал крики. Странно, но доносились они не с берега, а со стороны открытого моря, и звучали в них бессильный гнев, ужас и смертная тоска.

Джамаль, кажется, тоже расслышал их. Вывернув шею, он прохрипел:

– Что?.. Что… там?..

– Корабль!

Слово вылетело будто бы само собой – и сразу же, подброшенный огромным валом, Кирилл разглядел гибнущее судно. Необычная конструкция, пронеслось в голове. Длинный высокий корпус, с боков к нему прижались еще два, пониже и покороче, над ними гребенкой торчат весла. Двойная мачта с перекладиной в форме буквы А оголена – паруса не то спущены, не то их сорвало ветром. Над кормовой надстройкой выдаются изогнутые рога рулевых весел, острый бушприт окован медью, с него на цепях свисают крюки-якоря…

Корабль был очень велик и на первый взгляд казался неповрежденным, но, когда особенно крутой и высокий вал подбросил Кирилла к облакам, он заметил, что в среднем корпусе зияют пробоины, что весла переломаны, мачта покосилась и грозит рухнуть за борт, что балки, крепившие боковые поплавки, изогнуты и расщеплены, а медный таран на носу мотается туда-сюда, сокрушая обшивку. Тримаран – а это был несомненно тримаран размером с римскую пентеру – погибал; трепали доски, лопались канаты, захлебывались в соленой воде моряки, сон становился жуткой явью. Однако все шло по заказанному сценарию: море, шторм, кораблекрушение… Скольким же людям с этого судна сулили смерть нелепые фантазии Джамаля?

Князь снова крутил головой, вытягивал губы, хрипел:

– Что?.. Кто… кто… зовет?

– Кто зовет, тому мы не поможем, – со злостью пробормотал Кирилл. – Давай греби к берегу, великий финансист.

Минут через пять он оглянулся. Над водой торчал остроконечный таран, освещенный прорвавшимися сквозь тучи солнечными лучами; начищенная медь отливала красным золотом, словно огромный рожок или бивень сказочного левиафана. Казалось, морское чудище сейчас затрубит в него, испустит долгий протяжный стон, взяв первую ноту погребального реквиема, но от гибнущего корабля не слышалось уже ни звука. Людские крики смолкли, лишь ветер выл и ярился, разгоняя облака, да грохотали волны, накатываясь на близкий берег. Окованный медью бушприт сверкнул последний раз и скрылся. Сцена опустела, занавес пошел вниз.

«Может, кто выплывет…» – промелькнула мысль. Мощно загребая воду, стараясь дышать размеренно, Кирилл направился к берегу. Плыть было тяжело: волны захлестывали рот, мокрый комбинезон лип к телу, сковывал движения, Джамаль, по-прежнему цеплявшийся за него, болтался, как баржа на буксире. Его лицо посерело, темные волосы прилипли ко лбу, воздух хрипел и клокотал в глотке. На воде он держался не слишком уверенно и был, вероятно, перепуган до смерти, но из упрямства не выказывал страха – подгребал ногами и правой рукой, стараясь не наваливаться на инструктора всей тяжестью.

«Сбросить комбинезон?» – подумал Кирилл. Потом он припомнил, сколько полезного распихано тут и там, начиная от стальной проволоки и кончая компасом и мешочком со слитками, и решил, что нельзя жертвовать остатками имущества. Берег казался близким. С волны уже можно было разглядеть подножие серого утеса, мокрый песчаный пляж и нависавший над ним крутой обрыв. Медленно, но неуклонно они приближались к суше и к спасению.

Валы вдруг стали выше. Теперь они изгибались шеями непокорных скакунов, закручивались водоворотом, и Кирилл догадался, что под ним береговая отмель. Наступал самый опасный момент. Если отдаться на милость волне, она завертит, закрутит, ударит о каменистое дно… В лучшем случае оглушит, в худшем – переломает кости. Он вспомнил, как их учили десантироваться в шторм: поджать колени к груди, опустить голову, сгруппироваться, затем, когда почувствуешь дно, резко выпрямиться и бежать – бежать, чтобы откатившийся вал не потащил в море. Но сейчас некогда было втолковывать Джамалю все эти премудрости – тот еле шевелился и слабел с каждой секундой.

Придется седлать волну, понял Кирилл. Рискованный способ – тут все зависело от удачи и от умения удержаться на гребне хотя бы минуту-другую, пока волной не вынесет на берег. Он повернулся к Джамалю, нащупал его плечо, подтянул князя поближе и крикнул:

– По моей команде греби! Греби сильнее, ногами и рукой, иначе нам крышка!

Тот что-то промычал в ответ – видно, понял. Лицо у него совсем побледнело, глаза блуждали.

Раскачиваясь вверх-вниз, Кирилл выбирал волну. До пляжа было метров двадцать, и тут полагалось действовать с осторожностью: если врежешься головой в камень, второй попытки не будет. А камней здесь хватало! Они торчали у самого уреза воды – буро-зеленоватые, обросшие водорослями, шершавые… Будто туши больших мохнатых чудищ, погрузившихся в море и выставивших на поверхность крутые спины и хребты с острыми шипами.

Накатился вал, еще один и еще… Сейчас! Кирилл вскрикнул, потащил Джамаля вперед. Тот догадался, что пора пришла, яростно заработал ногами, вспенивая воду. Волна подняла их, швырнула к берегу; ее прозрачный край затрепетал крыльями бабочки, потом начал скручиваться в тугой валик тарана, готового обрушиться на камни, гальку и песок. И в этом мире, как на Земле, воды и твердь вели свой вечный спор за господство; море, изменчивое и бурное, штурмовало сушу, суша оборонялась, подставляя под удары волн скалистые бастионы, песчаные отмели, груды земли и валунов. В этой борьбе гигантов люди были всего лишь крохотными мошками, захваченными ураганом; их ловкость, упорство и сила не значили ничего.

Почти ничего! Почти!

Им удалось удержаться на гребне. Огромный вал прокатился по пляжу до самого берегового откоса; внизу стремительно промелькнули мохнатые каменные спины, потом длинные пучки водорослей, скатанная водой галька, серая песчаная поверхность… Кирилл перевернулся, принял завершающий удар плечом, прикрывая собой Джамаля. Они рухнули на песок, вцепились в него скрюченными пальцами, уперлись ступнями в податливую, пропитанную влагой массу. Волна с шорохом откатилась назад, вылизывая пляж прозрачньш языком, и Кирилл, пошатываясь, поднялся.

– К скале! – Он помог спутнику встать. – К скале! Быстрее!

Серый утес был совсем рядом. Он нависал над морем, вдавался в воду, словно исполинская гранитная башня, прикрывая своей массивной тушей маленький клочок земли – расселину между скалой и береговой кручей. Перед ней желтела полоска песка и неровной грядой торчали каменные обломки – довольно большие, человеку по грудь. Волоча за собой Джамаля, Кирилл бросился под их защиту.

Они успели добежать, ускользнув от очередной волны, с гулом прокатившейся по камням и песку. Она, однако, была пониже той, что выбросила их на берег. Ударившись о гранитную стену и обессилев, вал сполз в море с раздраженным шипением. Кирилл сделал несколько шагов, ощущая, как босые ступни вязнут во влажном песке, и выпустил плечо Джамаля – тот тряпичной куклой рухнул вниз. Лишился чувств? Кирилл с тревогой склонился над своим клиентом, нащупывая пульс, но князь был жив-здоров, только грудь у него ходила, как кузнечные мехи. Крепкий мужик! Против Самума не потянет, но в триарии сгодится вполне! Кирилл размышлял об этом без тени сарказма; к счастью, для своих сорока пяти Джамаль находился в отличной форме, иначе оба они уже кормили бы рыбешек в этих теплых водах.

Внезапно ему стукнуло в голову, что во время недавнего заплыва он даже не вспомнил ни про Харану, ни про спасительный пароль. Он боролся за свою жизнь и жизнь спутника так, словно это не было игрой, словно они могли умереть по-настоящему, погибнуть необратимо и навсегда, потерпев поражение в бескомпромиссном споре с волнами и ветром. Тревожный признак! Нельзя так забываться… и нельзя забывать, что возвращение всегда гарантировано, что все опасности этого мира – или этого сна – всего лишь лекарство от скуки, источник сильных ощущений, но никак не гибельной угрозы…

Ощущения в самом деле оказались сильными – его клиент лежал от них пластом. Размотав ремень, прикрепленный к ножнам катаны, Кирилл стянул комбинезон и рубаху, пристроил свое добро на ближайшем валуне и вновь склонился над спутником. Дыхание его уже стало успокаиваться, но глаза были еще закрыты; и сейчас, всматриваясь в побледневшее лицо торгового князя, Кирилл понял, что тот красив. Казалось, перенесенное напряжение смыло, стерло все чуждое и наносное, приоткрыв истинную сущность этого человека, – здесь, на диком берегу, у мятущегося моря. В своих пещерах Али-Бабы он был другим – капризным, высокомерным, самоуверенным… Но сейчас пышные перья опали, смылись яркие краски, и на поверхность проступило иное: мужественная красота, зрелое достоинство, упорство и бесконечное терпение горца. А также нечто таинственное, почти неощутимое, нечто такое, что находилось за гранью понимания и чувств… Отблеск древней крови? Печать бесчисленных поколений, вдруг проступившая в момент смертельной опасности?

Может, он и в самом деле князь, в смущении подумал Кирилл, настоящий князь, последний в роду великого Саакадзе? Биографию картлийского моурави он представлял весьма смутно, но, кажется, у него были сыновья… много сыновей… Вот только кто из них выжил в те далекие страшные времена?

Присев на корточки, он похлопал Джамаля по щекам. Глаза клиента приоткрылись, он глубоко втянул воздух, закашлялся и попробовал сесть. Кирилл помог ему, придерживая за плечи, потом снял ножны с японским мечом, расстегнул лямки комбинезона и содрал рубашку. На голой груди князя болталась витая цепь с вычурным медальоном – похоже, старинной работы.

Минут пять Джамаль не мог произнести ни слова. Он судорожно кашлял, сплевывал, пытаясь избавиться от соленой влаги – судя по всему, воды он нагло'тался изрядно. Наконец его вытошнило, и после этого дела пошли на лад: он перестал трястись, глаза обрели осмысленное выражение, на щеки начала возвращаться прежняя смуглота. Вскоре ему удалось прохрипеть:

– Ты… ты меня вытащил? Вах, генацвале, ты меня вытащил?

– Вы выплыли сами. Я немного помог.

Некоторое время Джамаль сидел, уставившись взглядом в море и собираясь с силами. Вроде бы скандалить и предъявлять претензии он не собирался, но Кирилл, выждав немного, решил, что пора поддержать престиж фирмы.

– Все, как вы заказывали, – сухо произнес он. – Море – теплое, шторм – самый настоящий, и корабль, на котором мы плыли – как бы плыли, – уже на дне. Мы – два морехода, два воина или купца из неведомых краев, которым повезло остаться в живых. Все остальные, похоже, погибли, и некому нам объяснить, где находятся те края и куда шло судно… Вот так, мой князь.

– Слушай… – Джамаль откашлялся, прочищая горло. – Слушай, дорогой, мы не в том месте, чтоб выкать и поминать, кто княз, кто поп, а кто холоп. Не надо, прошу! Мы здесь компаньоны. Так что обращайся ко мне по-людски.

– Но вы старше на семнадцать лет…

– И вот этого тоже не надо, генацвале! Старше, но еще не старик… – Он сильно надавил на голый живот и сплюнул, избавляясь от остатков влаги. – Вай, что за гадость! Совсем не похоже на «Букет Абхазии», да?

– Ну, чего ты хотел, то и получил. – Кирилл усмехнулся, решив, что клиент и в самом деле прав: на этом диковатом берегу «вы» звучало как-то неуместно.

– А разве я что сказал? Разве я недоволен? – К Джамалю быстро возвращались силы. – Разве я не весел? – Он оскалил белоснежные зубы, но улыбка получилась какой-то вымученной. – Подарки вот жаль… Ай, какие подарки! Изумрудный браслет, кольца, серьги! Любая женщина душу отдаст! И все на дне… Лишь это осталось. – Он смял в горсти висевшую на шее цепочку и сокрушенно помотал головой.

– Мои слитки были в нагрудном кармане, – сказал Кирилл, покосившись на свой комбинезон.

– Вах, это только золото! Только золото! А кольца, браслет, камни… То была красота, дорогой! Красота! Понимаешь?

– Все вернется, Джамаль, все вернется вместе с нами. А здесь… Ты ведь не потонул вместе с кольцами и браслетом, верно? И твоя красота при тебе. Чего еще надо?

Компаньон, внезапно приободрившись, кивнул.

– Хорошо сказано, дорогой! Но запомни: покорив женщину, ты должен сделать ей подарок, красивый подарок. Иначе какой ты мужчина?

– Вот лучший подарок для амазонки. – Кирилл пнул валявшийся на песке меч. – Они больше всего любили оружие.

– Ты думаешь? – Джамаль недоверчиво уставился на него.

– Знаю. Хороший клинок они предпочитали любым побрякушкам.

Князь вздохнул.

– Молодой ты еще, генацвале, хоть и эх-перд… Понимаешь, женщина есть женщина, и блестящий камешек она не сменяет на ножик… Ну, ладно! – Джамаль с кряхтеньем поднялся, бросил взгляд на светлеющее небо. – Что будем делать? Поднимемся наверх, да?

– Обождем. Снимай комбинезон, клади на камень, пусть сохнет. А мы пока что проверим, чего удалось спасти. Потом вычистим одежку, и в путь! – Кирилл всмотрелся в солнечный диск, золотившийсясреди облаков, – похоже, в этом мире, как и на Земле, миновал полдень. Его часы показывали сорок минут первого. Всего сорок минут! За'это время они едва не отдали концы и распрощались с большей частью своего имущества.

Но кое-что осталось – два великолепных клинка, зажигалки, компас, нейлоновый шнур, перочинные ножи, таймер в наколенном кармане – в его окошечке ярко горели цифры «01». День первый! Двухсотграммовый кисет с небольшими золотыми слитками сейчас особой ценности не представлял, лучше бы сохранилась обувь или аптечка. Впрочем, стоило благодарить судьбу и за то, что есть: они могли развести костер, вырезать себе дубинки, сплести сандалии, сделать луки. Из лука Кирилл умел стрелять – не очень хорошо, но с сорока шагов смог бы подбить птицу размером с фазана. Если тут водятся фазаны… Ну не фазаны, так будет другая дичь! Наверняка в местных лесах найдется что-нибудь съедобное – плоды, Ягоды… Волнение на море успокаивалось, с суши потянуло ветерком, и Кирилл, принюхавшись, различил запахи леса, свежей листвы и хвои и еще какой-то незнакомый аромат, сладкий и возбуждающий – от него слегка кружилась голова.

Тучи рассеялись. Солнце тут было ярким, щедрым – – видно, Доктор уловил бродившие у Джамаля мысли насчет кавказского взморья, теплого, ласкового и изобильного. Над комбинезонами поднялся легкий парок, клинки катаны заблистали серебром, их лакированные ножны, очищенные от песка, переливались словно отшлифованный обсидиан. Джамаль подставил грудь солнечным лучам и с шумом выдохнул воздух.

– Как называется, дорогой? – Он распростер руки, словно обнимая необозримое морское пространство и дикий скалистый берег. – Как это называется? Красноглазый говорил, да я не помню…

Кирилл наморщил лоб.

– Амм… Амм Хаммат, точно!

– Красивое имя… И хорошо здесь! Вах, хорошо! Как в Сухуми в бархатный сезон! – Глаза Джамаля обрели прежний антрацитовый блеск и жадно шарили сейчас по краю берегового обрыва, словно он хотел разыскать что-то знакомое, привычное – некий признак, дарующий этому миру устойчивость и нетленность. Ноздри его раздувались: видно, и он уловил доносившиеся издалека сладкие ароматы.

Вдруг князь ударил себя по лбу и повернулся к компаньону.

– Эй, генацвале, надо бы нам разобраться с'одним делом! Мы в этот Амм Хаммат добрались? Добрались. Из моря выплыли? Выплыли. Теперь подумай, кто мы есть? Кто ты, кто я? Кто мы вместе? Подумай и скажи, как эх-перд!

– Ты клиент, я проводник. – Кирилл перевернул быстро сохнущие комбинезоны. – Чего еще мудрить?

– Ха! Так у Нилыча мы записаны – клиент, проводник… А здесь мы кто? В этом Амм Хаммате?

Догадавшись, в чем суть вопроса, Кирилл кивнул.

– Тут мы два морехода с погибшего судна. И приплыли мы… – он бросил взгляд на компас, – откуда-то с запада.

– Вай, мореходы! Простые мореходы! Еще скажи – гребцы, так нас сразу и усадят за весла! Нет, дорогой, – Джамаль многозначительно покачал пальцем, – мы не простые моряки. Тут, видишь ли, как в торговом деле: не пустишь пыль в глаза, не дождешься уважения, не получишь и выгоды… – Он опустил веки, размышляя, потом Широко улыбнулся. – Значит, так: я – княз, путешественник, ты – воин, мой телохранитель… нет, лучше племянник! Оба мы – благородной крови, клянусь мамой!

– В племянники я тебе не подхожу, – сказал Кирилл. – Масть у нас больно разная.

– Масть, вах! У моего брата – кровного брата! – Джамаль стукнул себя кулаком в грудь, – была красотка с севера. Ты в нее и уродился! Пойдет?

– Пойдет, дядюшка. Давай-ка собираться. Одежда высохла. Что ж, легенда не хуже всякой другой, подумал Кирилл, натягивая комбинезон и рассовывая имущество по карманам. Нож вместе с упругим нейлоновым шнурком он спрятал на груди, намереваясь сразу же, как попадет в лес, вырезать лук и стрелы. Ремень, на котором висели ножны катаны, плотно охватил его талию. Застегнув пряжку с чеканным силуэтом дракона, Кирилл полюбовался серебристым лезвием и вложил меч в ножны. Не так уж было все скверно, и неизвестно, что пригодится более в этом мире: тупая мощь «шершня» или хороший клинок. И умные речи, разумеется! Прав Джамаль: не пустишь пыль в глаза, не дождешься и уважения. А не будет уважения, будет нечто иное… к примеру, каменоломня или скамья на галере.

Они неторопливо побрели вдоль берега. Влажный песок холодил ступни, солнце пекло затылок, море играло сапфировыми отблесками, словно недавний шторм и гибель корабля были всего лишь ночным кошмаром. Почти инстинктивно Кирилл направился к северу от серой скалы – как будто там, за степями и лесами, под хмурым балтийским небом лежал родной город. Тянувшийся справа обрыв был крутым, почти отвесным, высотой метров пятнадцать; не стоило рисковать и лезть на него очертя голову. Найдется где-нибудь трещина, лениво размышлял Кирилл, убаюканный ласковым теплом и мерным шумом прибоя. Да, найдется трещина, или разлом, или устье какой-нибудь речушки… А где река, там и рыба, как говаривал майор Звягин. В наколенном кармане рядом с таймером у него был припрятан пакетик с леской и парой крючков вполне достаточного размера, чтобы подцепить форель.

– Смотри! Смотри, дорогой! – Джамаль, прищурившись, показывал на море. – Человек, клянусь могилой матери! Голый! И совсем черный! Из Африки, что ли?

– Вряд ли тут есть Африка, – бросил Кирилл, заторопившись к воде.

Возможно, Африки в этом мире и не было, но негры определенно существовали. Мертвец, покачивавшийся у берега на толстой доске, выглядел не просто смуглым – влажная кожа его отливала цветом ночного неба, затянутого тучами. Плечи его были широки, на спине бугрились мощные мышцы, безвольно опущенные руки с растопыренными пальцами чуть подрагивали в такт набегавшим волнам. Кирилл не видел лица погибшего – тот лежал ничком поперек доски, навалившись на нее грудью и свесив голову в воду, – но вряд ли стоило сомневаться, что он мертв. Половина черепа у него была снесена, и багровая рана казалась еще огромней по контрасту с черной кожей и полоскавшимися в воде смоляными волосами. Чудовищная дыра, сквозь которую вылетела жизнь… А она, вероятно, была нелегкой – Кирилл заметил цепь, тянувшуюся от кольца в доске к металлическому обручу, что охватывал талию мертвеца.

Гребец, прикованный к своей скамье… Вероятно, в первый момент ему повезло – вышвырнуло в море вместе с обломком скамьи, но потом удача кончилась, а вместе с ней и жизнь. Либо волна бросила его, беспомощного, на корабельный борт, либо сверху свалилась мачта… Так или иначе, боги этого мира отвернулись от него.

– Мертвый… – разочарованно протянул Джамаль. – Совсем мертвый… И не похож на амазонку… Кто такой, как думаешь?

– Раб. Гребец с тримарана, на котором плыли благородный князь и его племянник. – Кирилл приложил ладонь к груди.

– Как ты сказал, генацвале? Трима… Как дальше? Это что? На лице Джамаля застыла недоуменная гримаса, но в голосе чудилась Кириллу некая лукавинка – будто .хитрый бес подсмеивался над ним, затеяв свой спектакль, отличный от сценария Доктора. Возможно, то была лишь шутка разыгравшегося воображения. Но в любой из пьес, поставленных на сцене Амм Хаммата, инструктору Скифу отводилась одна и та же роль – охранника, проводника и всезнающего эксперта. А потому он со вздохом пояснил:

– Тримаран – это судно. Такой корабль, Джамаль, с двумя поплавками по бокам. На Земле их тоже строили, в Полинезии, но поменьше размером… – Сощурив глаза, Кирилл разглядывал цепь, гладко отшлифованную доску и покачивающееся на ней тело. – На корабле был не один десяток таких гребцов… все прикованные… и все пошли ко дну…

– Вай, нехорошо! Я виноват, такое страшное придумал! – Джамаль, будто продолжая игру, страдальчески сморщился, потом лицо его вдруг посветлело. – Слушай, дорогой! Там ведь не все были гребцы, да? Кто-то же ехал первым классом… купец, капитан… ну, вроде нас с тобой… И еще матросы! Они ведь без цепей, да? С цепью на мачту не полезешь, так?

– Так. Думаешь, кто-нибудь спасся?

– Почему нет?

Кирилл поглядел на скалу, маячившую позади метрах в трехстах, – она сильно вдавалась в море, закрывая южную часть берега. Может, волны и впрямь выбросили кого? Но с таким же успехом спасшиеся мореходы могли очутиться и к северу от утеса… Поразмыслив, он решил не метаться, а идти в прежнем направлении.

– Пойдем, Джамаль. Встретится кто живой – поможем, не встретится – значит, не судьба.

Не судьба!

Они отшагали пару километров вдоль береговой крутизны, пока не наткнулись на каменистую осыпь. По дороге никто больше не попался, ни живой, ни мертвый, да и обломков не было видно. Быть может, их потом выбросит на песок очередная буря, но вряд ли среди изломанных корабельных останков найдется что-то интересное… Разве еще один труп с цепью на поясе?.. Махнув рукой на розыски, Кирилл решил взбираться наверх.

Путники полезли по камням – осыпь, видно, была старой, и темные угловатые глыбы держались прочно: все, что могло упасть, уже упало и валялось сейчас внизу, на пляже. Подъем, однако, занял с четверть часа – щебень и острые края обломков немилосердно кололи ноги, а кое-где приходилось пробираться на четвереньках или подтягиваться на руках. Наконец они перевалили за гребень. Джамаль отдувался и тяжело дышал, у Кирилла на висках выступила испарина.

Теперь, когда крутой берег не закрывал горизонта, он мог окинуть взглядом этот неведомый мир – или реальность сновидения, в которое занесли его фантазии Джамаля и непостижимое искусство Доктора. Перед ним простирался'луг, поросший невысокой сочной травой; за лугом темнели стволы деревьев – огромных, разлапистых, похожих на сибирские кедры; справа за этим лесным массивом вздымались горы. От деревьев тянуло острым и свежим Запахом смолы, их кроны были изумрудно-зелеными, ажурными, словно нити неимоверно толстой паутины, усеянной длинными иглами хвои. К северу характер растительности менялся, гигантские кедры уступали место другим деревьям, золотистым и не таким высоким. Эти и пахли иначе – ветерок доносил сладковатый медвяный аромат, тот самый, который Кирилл почуял еще на берегу. Запах возбуждал, словно легкое игристое вино; казалось, воздух над луговиной пропитан неким волшебным зельем, покоящим душу и просветляющим разум.

Джамаль, уставившись на деревья, недоуменно покачивал головой. Вид у него был странный – он как будто надеялся разглядеть что-то знакомое в расстилавшемся перед ними пейзаже, но эта попытка явно успеха не имела. Наконец Джамаль пробормотал:

– Лес! Откуда лес? Леса я не заказывал! Должны быть степь и девушки на конях! Потом город с башнями на скале! Как в фильме!

– Лес тоже предусмотрен контрактом, – возразил Кирилл. – Я думаю, ДокторВыполнит все обещанное. Будут тебе и степи, и девушки на конях, и башни, и царица Тамар на белом жеребце. А сейчас пошли. Туда! – Он мотнул головой в сторону золотых деревьев.

– А почему не туда? – Рука Джамаля протянулась к изумрудным кедрам. – Вах! Они похожи на сосны в Пицунде! И пахнут… вах, как пахнут!

– Я хочу сделать лук. Сосна не годится, нужно лиственное дерево вроде тиса или ясеня. Может, эти золотистые подойдут…

– Ну, так двинемся к ним, генацвале! Они тоже неплохо пахнут… сладко, как девичья грудь.

Они повернули влево, пересекая неширокую луговину. Трава ласкала босые ноги, словно шелковый ковер, жаркий глаз солнца сиял в лазурных небесах, за спиной тихо рокотало море; грозовые тучи рассеялись, и лишь легкие, пушистые облака плыли в вышине, гонимые береговым ветром на запад. Медвяный запах с каждым шагом становился все сильнее. Теперь путники уже могли разглядеть золотую рощу. Деревья там были стройными, с прямыми ветвями и резными листьями бледно-желтого и оранжевого оттенков; среди них цветом червонного золота светились огромные гроздья плодов с нежной кожицей, набухших сладким соком.

– Виноград! – промолвил Джамаль, облизнув пересохшие губы. – Клянусь мамой, виноград! Ты посмотри, дорогой, каждая ягода с кулак! Сам растет, ухаживать не надо' Сейчас мы…

– Погоди!

Кирилл замер, ощутив под босой ступней что-то твердое и колючее. В траве, шагах в двадцати от опушки белел скелет небольшого животного размером с кошку или кролика. Ни черепа, ни челюсти с зубами при нем не оказалось, так что нельзя было установить, что грыз этот зверек – травы и корешки или кости и хрящи. Сейчас он сам превратился в хорошо обглоданный костяк и пролежал тут долго – тонкие ребра успели уже посереть.

– Крыса, – уверенно определил Джамаль.

– Ну, разумеется… Крупнее мыши, но меньше лошади… – Присев, Кирилл коснулся хрупкого ребра. Оно было сухим, шершавым, прокаленным солнцем.

– А вот тебе и лошадь! – раздался голос Джамаля. Вытянув шею, он разглядывал что-то в траве, но приблизиться к своей находке не решался. – Вах, лошадь! Только маленькая!

Однако второй скелет принадлежал не лошади. Он сохранился лучше, и Кирилл с первого взгляда заметил небольшие рожки, торчавшие над побелевшим черепом, конечности с раздвоенными копытцами и на удивление длинную цепочку шейных позвонков.

Лань… Лань или олень, погибший неведомо как и почему в двадцати шагах от опушки… Выпрямившись, Кирилл уставился на рощу, благоухавшую медом и вином. Чувствовал он себя превосходно, и никакие мрачные мысли его не томили, а это значило, что голову под этими деревьями ему сложить не придется. Впрочем, такой вывод не исключал опасности и риска, ибо предсказания Хараны касались не перспектив, а конечных результатов. Кирилл помнил, как стучало у него в висках перед злополучной таиландской операцией. Солдат, однако, идет туда, куда посылают; он плюнул на предупреждение и словил пулю. Но сейчас индейский бог молчал.

Его настороженный взгляд скользил вдоль опушки. Выглядела эта роща мирной, приветливой, и прямые, ровные ветви золотых деревьев подходили и для лука, и для стрел, и для копья, но что-то настораживало Кирилла, что-то внушало сомнения. Вдруг он понял что.

– Птицы!

– Какие птицы, дорогой? – Джамаль оторвался от созерцания оленьего костяка.

– Где птицы? Плоды, сочные на вид, запах приятный… Тут должны быть стаи птиц! А я не вижу ни одной.

– Ну-у… Может, здесь вообще нет птиц. – Князь насмешливо приподнял брови. – Море, женщин и коней я заказывал, лес – пожалуй, тоже, а вот птиц… Вах, не помню!

– Ты заказывал целый мир со всем, что положено. – Ухватив компаньона за локоть, Кирилл потянул его назад. – Вот что я думаю, дядюшка: лучше мне прогуляться в этот виноградник одному. Ты отойди чуть подальше и подстрахуй меня. Дальше опушки я соваться не стану.

– Почему один? Нехорошо, дорогой! Идем вместе, я помогу. Потом будем кушать это… – Джамаль ткнул пальцем в золотые фозди.

– Это мы кушать не будем, – твердо произнес Кирилл. – Что птицам негоже, и нам не подойдет.

– Но, генацвале…

– Не спорить! – гаркнул Кирилл. Командирский голос у него был поставлен совсем неплохо. – Ты клиент, я проводник, а потому – двадцать шагов назад! Стой, где стоишь, и следи за мной!

Вот так! Я – комбат, ты – солдат, получи в гальюн наряд, как говаривал незабвенный майор Звягин! К счастью для Джамаля, нуждавшихся в чистке гальюнов в окрестностях не наблюдалось, и он, слегка ошеломленный, отступил на положенную дистанцию и замер по стойке «смирно».

Кирилл же вытащил из ножен клинок и зашагал к ближайшему дереву. Лезвие катаны поблескивало холодно и успокаивающе; длинная рукоять, обтянутая шершавой кожей, лежала в ладони как влитая. Расширив ноздри, он принюхался, словно гончий пес. Медовый аромат с каждой секундой становился все насыщенней, все крепче, воздух будто бы загустел, превратившись в сладкий опьяняющий сироп; запах уже не бодрил, не возбуждал, а с необоримой силой вгонял в сон. «Ну, сон не смерть, – подумал Кирилл, ускоряя шаги, – дойти бы только до опушки…»

Он все-таки добрался туда и резким взмахом клинка успел срубить толстую прямую ветвь, почти без листьев, со светло-кремовой корой, походившей на нежную девичью кожу. Потом в ушах у него раздался мерный усыпляющий гул, крохотные иголочки кольнули губы и ноздри, глаза застлало дрожащим золотистым маревом – оно колыхалось, словно туман на ветру, и жгло гортань. С хриплым вскриком Кирилл опустился на землю, прополз метр-другой, извиваясь подобно зверю с перешибленным хребтом, потом ткнулся лицом в траву и замер.

Гул смолк, золотистый туман сменила тьма.

Глава 10

Земля, Петербург и другие места, 26 июля 2905 года

Закончив редактировать статью, он заложил в принтер лист бумаги, украшенный в левом верхнем углу причудливым " вензелем – статуэтка догу на фоне колец Сатурна. Рисунок был заключен в правильный пятиугольник, а под ним на русском и английском значилось: "Агентство «Пентаграмма».

Принтер затарахтел. Отбросив со лба темные волнистые волосы, он уставился на ровные строчки, не вчитываясь, не пытаясь понять их смысл. В последние дни, после звонка Синельникова, он выполнял свою работу чисто механически и сейчас не смог бы сказать, о чем говорилось в этой статье – то ли об африканских заклинателях дождя, то ли об очередных эзотерических тайнах Востока, то ли о встречах с йети в канадских лесах или среди снегов Памира. Мысли его вращались совсем в иных сферах.

Он сменил лист и сморщился – хотя дверь в кабинет была прикрыта, сквозь щели тянуло отвратительным запахом табака. В «Пентаграмме» курили все, начиная от молоденькой секретарши и вплоть до маститых литобработчиков, способных выдать двадцать страниц текста за день – разумеется, расправившись при этом с пачкой сигарет. Он понимал, что бороться с этой привычкой бесполезно и что его внезапная аллергия к табачному дыму способна лишь вызвать нежелательные пересуды среди сотрудников. Оставалось только пошире распахивать окно да не слишком часто появляться в общей комнате, где сидели редакторы и литературные «негры».

Принтер с мягким шорохом втянул новый лист.

Ему не хотелось докладывать о том ночном разговоре Рваному – слишком уж это походило на предательство. Намеренное предательство! Все же зла Синельникову он не желал, никак не желал. Впрочем Рваный, наверное, уже в курсе. Рваный или тот, кто подослал к Синельникову атарактов.

Об этой личности, таинственной, как граф Калиостро, ему было известно не многое – скорее домыслы, чем твердо установленные факты. Рваный, поставщик зелья, уважительно звал графа Хозяином и не скупился на леденящие душу подробности; из путаных его речей выходило, что сей Хозяин, обитающий где-то в пригородах, способен вывернуть человека наизнанку, поменяв местами голову и ноги. Это было правдой; он сам видел таких «вывернутых». Жуткое зрелище! Судьба атарактов казалась страшнее смерти.

Но Рваный поминал и других – тех, кто подобно ему попался в капкан дурманного зелья и не имел силы превозмочь искушение. Были среди них Двенадцать Апостолов – Иуда, Петр, Симеон и прочие дружки Рваного, цепные псы, хранившие хозяйский покой; были некие Ксюша, Ася, Михаил, Сергей и Колька-стрелок; были еще десятки, а может, сотни служивших Хозяину верой и правдой за глянцевитые коробочки с золотым листком, за сладкие запахи, таившиеся в невинных баллончиках с дезодорантами и духами. Они не являлись атарактами – пока еще не являлись. Они еще могли думать, могли чувствовать, могли испытывать страх, наслаждение или боль, могли предвидеть неизбежное – то, что ожидало их в конце пути. Но они уже были пленниками, и вряд ли кому-нибудь из них удалось бы вырваться на свободу…

Атаракты! Все они станут атарактами! Как и он сам! Станут покорными воле Хозяина или других Хозяев, пришедших издалека, из тумана, как говорит Синельников…

Он вспомнил о Синельникове и недовольно сморщился.

Впрочем, Петр Ильич – молодец, промелькнуло в голове. На первый раз отбился! Отбился от такой команды! Хоть атаракты, по словам Рваного, обладали замедленной реакцией, силы у каждого было что у быка плюс практическая нечувствительность к боли… А дел-то у них всего ничего: ткнуть в щеку или в ямку под черепом и уложить потерпевшего на асфальт…

Но Синельникова они не взяли! Редкий случай… уникальный, можно сказать. Кто б подумал, что журналист в годах совладает с троицей атарактов! Ну, на первый случай ему повезло, но будет и второй, и третий… Словом, история с продолжением!

Принтер призывно пискнул, и он заложил в каретку чистый лист.

Да, история с продолжением… А Синельников-то, простая душа, сказал: как бы продолжение по тебе не въехало! Уже въехало, Петр Ильич, да еще как!.. Правда, не разрядником по шее, что сразу превращает человека в атаракта, а тоньше, хитрее, изощреннее… Но разве в том суть? «Голд» тоже делает свое дело, и сам он уже на четверть атаракт… или на треть… Как тут измеришь, сколько в тебе еще осталось от того, прежнего…

Его вдруг потянуло к столу, где в нижнем ящике ждала своего часа ярко-красная коробочка с золотым листком, окруженным крохотными блестками звезд. В последний месяц такие приступы случались все чаще и чаще, напоминая, что срок отмерен, жизнь исчислена и время ее истекает. Скоро все придется делать по приказу – по приказу есть и спать, мочиться, натягивать штаны, застегивать ширинку… На что он тогда станет годен? Подстерегать в темном углу кого велено и тыкать разрядником в шею?

Мысль эта была горькой, но воспоминания о красной коробочке и паре часов ночного блаженства загнали ее на самое дно сознания. Только бы дотерпеть, думал он, глядя на стрекочущий принтер, только бы дотерпеть до вечера…

* * *

Прислонившись спиной к шершавому стволу платана, Дха Чандра рассматривал блюдо с рисом, умостившееся на его голых коленях. Взгляд его, бессмысленный и тусклый, словно пересчитывал белые рисовые крупинки, взвешивал их одну за другой. Он походил на скупца, впавшего в транс при зрелище невиданного богатства.

Но есть ему не хотелось. За два с лишним месяца, проведенных в приюте Братства Обездоленных, лицо Чандры округлилось, кожа посвежела, и ребра уже не грозили проткнуть ее насквозь. Рис, овощи, лепешки и молоко с приютской кухни пошли ему на пользу. Теперь он не мог уже справиться с изобилием, что извергалось ежедневно на его тарелку, в его чашку и в желудок. Святые братья и их "Звездный Творец были щедры, безмерно щедры и добры и просили за все свои благодеяния столь немного!

Собственно, почти ничего. Всего лишь раз Дха Чандра соединил душу свою и тело с божеством, приобщился к небесному блаженству, и память об этом была, пожалуй, единственным, чем он владел сейчас, – кроме подносов с едой, регулярно опускавшихся в его дрожащие руки.

Ему смутно помнилось, что обряд был очень торжественным. Святые братья проводили его в подземную камеру, просторную, тихую и богато убранную кашмирскими коврами, хрустальными сосудами и курильницами из чистого серебра. Едва они появились на пороге, в сосудах вспыхнул неяркий свет, и Дха Чандра увидел статую Звездного Творца, что была выточена из дерева с запахом сандала. Создатель простирал к нему руки и ласково улыбался; на шее у него сверкала цепь, сплетенная из золотых листьев, чело увенчивала тиара, похожая на виноградную гроздь. Этот Бог выглядел добрым и щедрым, совсем не похожим на Иисуса, в муке застывшего на кресте, на каменноликого Будду или на грозного трехглазого Шиву-Разрушителя с серьгами из змей и ожерельем из человеческих черепов.

Братья тихо запели, подыгрывая себе на флейтах, и сияющие огни в хрустальных сосудах начали мерцать в такт мелодии. Дха Чандра не видел и не слышал ничего более величественного; песнопение и волшебная музыка чаровали и усыпляли его, открывая врата в мир сладких снов и исполненных желаний. Братья помогли ему улечься на мягком ковре, у самых ног Звездного Творца, который с нежностью глядел на Чандру. Потом они ушли, ибо в момент слияния с Богом человек должен пребывать в одиночестве; ни шорохи, ни звуки, ни лица людские не должны отвлекать того, кто смотрит в милосердные очи Создателя.

Сами собой зажглись курильницы, золотистый дымок окутал Дха Чандру – сначала зыбкий и прозрачный, потом загустевший до цвета меда. Хоть братья удалились и унесли с собой флейты, мелодия в подземной камере не смолкала: она струилась, текла, покачивала Чандру, словно воды священного Ганга. Прозрачный поток нес его к вратам рая.

Внезапно они распахнулись, и Дха Чандра ощутил, как Бог входит в него, проникает в сознание, растворяет в себе ничтожную и жалкую человеческую сущность, оценивает его разум, его жизнь, его деяния. Чандра не страшился слиться с Творцом, ибо чувствовал, что Он милостив и будет не карать, но прощать. И в доказательство сего Он послал слуге Своему знамение, чудное знамение! Бездонное небо, усеянное звездами, плыло перед Чандрой, и на фоне этого бархатного занавеса танцевали апсары, изгибая стройные станы, колебля прозрачные шелка. Воистину божественное зрелище? И воистину божественная мощь переполняла Дха Чандру в тот святой миг!

Потом Творец покинул его, и видение райских небес исчезло. Чандре казалось, что он превратился в глиняный сосуд, из которого вылито вино, в пустой мешок, в обломок безгласного камня, в пень от срубленного дерева, в груду песка или гниющих листьев. Он застонал от горечи потери, и тогда Бог, смилостивившись, снизошел к нему еще раз, повелев, чтобы слуга Его не забывал сытно есть, пить и сладко спать, чтобы он совершал все то, что положено человеку и что отличает человека от дикого зверя.

С тех пор Дха Чандра выполнял божественную волю, и святые братья заботливо присматривали за ним – как и за остальными новообращенными, что жили в обители Звездного Творца. К ним ко всем Бог был милостив и щедр; Он не требовал ни молитв, ни постов, ни истязаний плоти, ибо уже получил от каждого то, что было Ему необходимо.

Дха Чандра потянулся к блюду, взял щепотку белоснежного риса и нехотя отправил в рот. Потом он прикрыл глаза и задремал, убаюканный шелестом листьев платана. Дремота его была тихой, мирной и пустой, как водоем без воды; уже два месяца он не видел снов. Он даже не помнил, что это такое – сны.

* * *

Доктор Хорчанский выложил на стол четыре пустые пачки из-под сигарет. Они выглядели грязными и помятыми, но на каждой на алом фоне сиял золотой листок в окружении крохотных звезд. От пачек тянуло едва заметным сладковатым запахом.

– Это было у всех? – спросил следователь.

– Да. Помимо обычных мелочей – спичек, расчесок, носовых платков. Ну, вы понимаете, платки у такой публики попадаются нечасто… – Хорчанский поднял глаза к потолку, припоминая. – Платков было два, еще пара расчесок, ключ, бумажник, кошелек, карандаш и авторучка… А вот спички и коробки из-под сигарет я обнаружил у всех.

– У вас отличная память, доктор.

– Пока не жалуюсь, друг мой, – усмехнулся врач.

– И что же, все четыре случая показались вам сходными?

– Несомненно. Я выяснил это три-четыре дня назад, когда просматривал истории болезней. Понимаете, и в нашей клинике умирают люди, но все-таки мы занимаемся не раком и не СПИДом. Четверо за два месяца для нас рекорд! Причем все скончались при сходных обстоятельствах.

– Вы можете описать их поподробней? – Следователь щелкнул клавишей магнитофона.

– Да, разумеется. Зрачки не реагируют на свет, слабый пульс, одеревеневшие мышцы, нечувствительность к боли, кома… Ну, это, так сказать, признаки внешней патологии; в таком виде пациенты Доставлены к нам из учреждений УВД. Но поразительней другое – невероятная, практически полная заторможенность мозговой активности! – Доктор всплеснул руками. – Полное угнетение центральной нервной системы, паралич! Конечно, афазия, утрата почти всех базовых рефлексов, кроме, быть может, дыхательного… Понимаете, друг мой, даже младенец умеет сосать, вопить и двигаться, а эти четверо утеряли не только способность к речи, но и разучились жевать! Мы держали их на внутривенном питании по нескольку дней, но ни один не пришел в себя. Конец был один: медленное угасание, остановка сердечной деятельности, смерть. Забавно, не правда ли?

– Чрезвычайно забавно, – согласился следователь с кривой усмешкой. – Но, если не ошибаюсь, существует несколько причин, способных вызвать такое коматозное состояние…

– Да, и большинство из них относится к криминальной сфере, – живо перебил Хорчанский.

– Вы имеете в виду наркологические препараты?

– Конечно. Но я могу утверждать с полной определенностью, что эти четверо не кололись и ничего не принимали внутрь… ничего известного нам. Мы сделали гистологический анализ – ткани чисты. Нет даже следов алкоголя и никотина.

– И вы предполагаете… – начал следователь.

– …что мы столкнулись с чем-то новеньким, – закончил врач. – Потому я и пришел к вам с этим. – Брезгливо опустив уголки рта, он покосился на измятые сигаретные пачки.

…Минут через пятнадцать, распрощавшись с Хорчанским, следователь выключил магнитофон и извлек кассету. Некоторое время он сидел, прикрыв глаза, прокручивая в голове только что закончившийся разговор. Он был уже немолод, всякое повидал на своем веку и привык серьезно относиться к самым невероятным заявлениям. Тем более что он знал тех, кого такая информация крайне интересовала.

Аккуратно упрятав кассету и сигаретные пачки в ящик стола, следователь потянулся к телефону.

* * *

Сорди, стоявший на самом углу, рядом с зеркальной витриной кафе «Дабл Кроун», стащил свою широкополую шляпу и с недовольным видом принялся обмахивать покрытое влажной испариной лицо. К вечеру жара сделалась еще невыносимей, горячие камни, бетон и асфальт отдавали тепло, превращая город в гигантское подобие финской бани, накрытой тучами смога. Сорди истекал потом, и шляпа в его руках колыхалась с бешеной скоростью.

Что касается Джемини Коссы, то он не испытывал никаких неприятных ощущений. С недавних пор он перестал бояться холода и жары, полицейских дубинок, ножей, ушибов, синяков и переломов; сам дьявол, великий Сатана, сиятельный патрон Черной Роты, оберегал его от всех неприятностей, кроме пули в сердце или в лоб. Это порождало сладкое чувство могущества и безнаказанности.

Заметив подаваемые Сорди сигналы, Косса неторопливо извлек из сумки пулемет, повернулся к перекрестку и пошире расставил ноги. Редкие прохожие еще не успели разглядеть длинный ствол его «файрлорда», как из-за угла вывернул голубоватый восьмиколесный слидер. Роскошный «Линкольн-Аполло», модель люкс, бесшумно и плавно скользил над серым асфальтом, сверкая целой батареей фар и хромированной отделкой дверец; стекла салона были затемнены, и Косса не видел ни шофера, ни людей на задних сиденьях. На всякий случай ему полагалось расстрелять всех в этой шикарной машине, хотя Черную Роту интересовал лишь один из пассажиров.

Джемини прицелился и дважды, с интервалом в секунду, нажал на гашетку. Отдача едва не отшвырнула его к стене, рифленый ствол дрогнул, пули выбили в асфальте канавки шириной с ладонь. Но первая очередь пришлась точно в лобовое стекло голубого «Аполло», прикончив водителя; слидер вильнул в сторону и врезался в каменный поребрик.

Такие машины с компактным и мощным электромотором не взрывались и были во всех отношениях безопасней прежних керосинок с их бензобаками, нелепыми двигателями, коробкой передач и архаичной системой охлаждения. К тому же слидеры, посаженные на три или четыре пары колес с двенадцатидюймовыми шинами, могли перевернуться лишь при падении с отвесного горного склона или под напором бульдозера. Что же касается бронированной модели люкс, то она гарантировала своим пассажирам почти полную неуязвимость – в огне и в воде, в горах и на равнине, при столкновении и при обстреле. Само собой, на гаубицы и реактивные снаряды эта гарантия не распространялась; речь шла о ручном оружии – от пистолета до снайперской винтовки включительно.

Но «файрлорд», которым снабдили Джемини, пел песни совсем из другой оперы. Это была дьявольская штучка, предназначавшаяся для стрельбы с турели, закрепленной на палубе корабля или на танковой броне; ни один нормальный человек не сумел бы удержать в руках это грохочущее чудище.

Джемини Косса, однако, не был нормальным человеком.

Он прицелился, краем глаза заметив, как Сорди юркнул в кафе, и прошил «Аполло» длинной очередью. Оглушительный грохот выстрелов слился со звоном стекла и гулкими ударами пуль, пробивавших металл дверец, затем где-то неподалеку взвыла полицейская сирена. Самое время уходить – дворами, как предусматривали полученные Коссой инструкции, однако вначале ему полагалось убедиться, что пассажиры слидера мертвы. То был главный и основной приказ, и Джемини Косса никак не мог его нарушить.

Выпустив еще одну очередь, он подошел к машине, наклонился и заглянул внутрь. На заднем сиденье, залитом кровью и усыпанном осколками стекла, скорчились три человека: один – с наполовину снесенным черепом, два других – с развороченной грудью. Жизни в них было не больше, чем в раздавленных тараканах, и Косса, довольно хмыкнув, выпрямился.

Рев сирен стал громче. Он повернулся к перекрестку, поднял тяжелый ствол «файрлорда», намереваясь встретить полицейский слидер очередью в упор, но машин, видимо, было две. Первая тормознула за углом, и выскочившие из нее патрульные с ходу открыли пальбу, вторая накатила сзади.

Этого Джемини не ожидал – вернее, подобный поворот событий не учитывался в полученных им инструкциях. А инструкциям он повиновался с той же истовой верой, с какой адепт внимает словам пророка. Он не мог уйти, а значит, ему оставалось лишь выполнить последнее распоряжение – сражаться и умереть.

Он нажал гашетку «файрлорда», чувствуя, как пули атакующих впиваются в его голени и бедра, дробят колени.

* * *

– Не надо терять надежду, миссис Дикси. – Шериф округа Грейт Фоллз опустил глаза, стараясь не встречаться взглядом с пожилой седовласой женщиной. – Никогда не надо терять надежду, ибо Бог с теми, кто защищает закон и справедливость. Все-таки ваш сын открыл глаза и…

Женщина всхлипнула и полезла в сумочку за платком.

– Да, но он не говорит, мистер Рэндел! Он не может есть! И он… он… – миссис Дикси подавила судорожное рыдание, – он меня не узнает! Ни меня, ни Бет, ни ребятишек! И врачи не понимают, что с ним! Доктор Чандлер сказал: такое впечатление, что ему выжгли мозги!

Тут она не выдержала и разрыдалась.

Шериф протянул руку и сочувственно похлопал по ее дрожащим пальцам.

– Ну-ну, миссис Дикси, не надо так отчаиваться! Чандлер – хороший врач, но он не специалист в психиатрии. Мы пошлем Боба в столицу штата… если понадобится, в Бостон, в Нью-Йорк, в лучшие клиники… О расходах вы можете не беспокоиться, такие вещи предусмотрены моим бюджетом. Боб был отличным полицейским…

– Был?.. Был?.. – Женщина вновь залилась слезами.

– Простите, я оговорился. Он был отличным полицейским, и он остается отличным полицейским. Травма, полученная им, не смертельна… Собственно, как сказал тот же Чандлер, у него нет никаких повреждений, ни наружных, ни внутренних. Все дело в голове, а голова у Боба крепкая, как у всех монтанцев. Его не так-то просто скинуть с седла, верно? – Он выдержал паузу, продолжая разглядывать свои ладони, крышку стола, телефон – все что угодно, кроме лица посетительницы. – Вот увидите, мэм, еще месяц-другой, и Боба приведут в порядок. Во всяком случае, я никого не собираюсь брать на его место.

Миссис Дикси вытерла глаза и выпрямилась в кресле; костяшки ее пальцев, сжимавших платок, побелели, но больше она не плакала. Сильная женщина, отметил шериф, и пошли Господи ей еще силы, ибо надеяться она может лишь на Него.

– Я хотела бы знать, как это случилось, – произнесла миссис Дикси твердым голосом. – Вы говорили мне и Бет, что ничего нельзя утверждать наверняка, если расследование не закончено. Что же теперь? Вам известно, кто сгубил моего мальчика?

Шериф покачал головой.

– Мы провели расследование, но… но оно не дало результатов. Поверьте, мэм, все делалось самым тщательным образом. Установлено, что той ночью Боб шел за кем-то… Неизвестно, сколько их было, на бетонном покрытии у старой лесопилки не сохранилось следов. Я думаю, что не один человек, так как у Боба в руке был пистолет. Но он не стрелял, не стрелял ни разу! Скорее всего нападение оказалось внезапным и он не успел дать предупредительный выстрел.

– Но кто они? Этот человек или эти люди? Неужели за два месяца вы ничего не смогли установить?

Покрасневшие глаза миссис Дикси наконец-то поймали взгляд шерифа. Он пожал плечами.

– Боюсь, мэм, это все, что я могу вам рассказать. Мы их искали… искали достаточно долго, чтобы я понял: в ближайшее время мы ничего не найдем. Поверьте моему опыту. Возможно, через год или два случится аналогичное дело, и тогда…

«Ви-ти» на его столе требовательно звякнул, и шериф, извинившись, потянулся к аппарату. Экран он отключил, но голос, раздавшийся в трубке, был знаком – слишком часто шерифу приходилось слушать его за два последних месяца.

Не говоря ни слова, он положил трубку и опять уставился на свои руки. С минуту они просидели в молчании, потом миссис Дикси сказала:

– Это… это касалось Боба, мистер Рэндел? Вам звонили из госпиталя?

Ее губы дрожали.

«Если ты хочешь помочь этой женщине, Господи, то сейчас самое время», – подумал шериф и поднял голову.

– Мужайтесь, миссис Дикси, мужайтесь… И помните: вы нужны Бет и детям Боба…

* * *

Огромная чаша радиотелескопа медленно развернулась. Теперь ажурная металлическая конструкция была нацелена в ту точку небесной сферы, где крохотной мерцающей искоркой всходил «Спайер-2». В нужный момент, ни секундой раньше, ни секундой позже, обсерватория Евразийского кольца приняла управление спутником, покинувшим незримые объятия астрономического центра Северо-Австралийской региональной цепи. Пройдет несколько часов, и к дежурству подключится Памирский филиал Института Дальнего Космоса, затем другие русские пункты слежения, пока не настанет очередь Гренландии и Флориды; их вахта будет длиться изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год. До тех пор, пока вопросы не получат ответов, пока не рассеется туман, пока смутные призрачные тени не обретут реальность.

Сеть многочисленных обсерваторий и астрономических центров, разбросанных по материкам и островам Земли, не предназначалась для глубокого зондирования космического пространства, хотя в критической ситуации могла выполнять и такую функцию. Но сейчас главными задачами ее были управление и связь с тремя гигантскими орбитальными радиотелескопами, введенными в действие пару лет назад. Именно они, «Спайеры», следили и за далекими звездами, и за просторами Солнечной системы; именно они ловили потоки частиц, электромагнитные излучения, отзвуки космических катастроф, последние стоны коллапсирующих звезд, победный и яростный рев сверхновых. Возможно, в этом шуме и гуле, недоступном человеческому уху, скрывалось еще что-то? Послания, инструкции, приказы, обрывки неведомых знаний, мольбы о помощи или угрозы – то, что исходило не от бездушных звезд и облаков разреженного газа, но от существ, одаренных разумом и чувствами? Земля хотела это знать, если не вся Земля, то ее частица, именуемая Системой.

Эта часть земного бытия являлась не самой малой на планете, но, очевидно, и не самой важной в текущий момент. Впрочем, кто мог предвидеть грядущее? Разрозненные его клочки иногда угадывались «слухачами», однако ях смутные пророчества не позволяли обозреть картину в целом. Тем не менее никто не стал бы утверждать, что вероятность всемирного Апокалипсиса, предсказанного еще Нострадамусом, равна нулю; споры велись скорее о его причинах и последствиях. Возможно, война, возможно, новое оледенение, возможно, экологическая катастрофа, демографический взрыв, нашествие из космоса… Что касается последнего исхода, то он все больше представлялся не в виде массированной атаки чужаков, но скорее как тайное, незаметное и длительное проникновение. Вполне вероятно, оно уже началось. То был вопрос вопросов, на который полагалось ответить Системе, первая и генеральная задача, ради которой Система и была создана. Второй и столь же животрепещущей проблемой являлись способы защиты – не бомбы, не боевые лазеры, не ракеты и флотилии космических крейсеров, которых у Земли просто не существовало, но такие средства, что могли бы решить вопрос уже сейчас, в ближайшие годы, а не в отдаленном будущем. И здесь непознанные тайны человеческого разума сулили больше перспектив, чем слепая мощь атомного ядра, во всяком случае в той незримой войне, которую пыталась вести Система.

Но нельзя было исключить и прямую агрессию – более жесткий и страшный вариант развития событий. В этом случае предполагалась своя особая стратегия обороны, пока еще неясная даже в общих чертах, ибо Система существовала лишь пару-тройку лет, все еще напоминая наполовину выстроенный небоскреб. Впрочем, обитатели сего незавершенного здания уже приступили к делу; каждый из них прекрасно представлял, что для разработки стратегии – любой стратегии! – нужна информация. Кто предупрежден, тот вооружен! И потому огромные чаши «Спайеров» кружили и кружили над Землей в безостановочном танце; каждый – чуткое ухо у скважины врат Мироздания.

Однако шепот звезд был невнятен, и к нему не примешивались чужие голоса.

* * *

Офис Шепарда Хилари, бывшего сенатора от штата Монтана, ныне помощника президента по национальной безопасности, располагался в левом подземном крыле Белого дома. Аппарат у Хилари был небольшой, ибо задачей его доверенных специалистов являлось не выслеживание шпионов, не борьба с мафией и террористами, не розыск дельцов наркобизнеса, носителей СПИДа или злостных неплательщиков •• налогов, а лишь сбор данных, поступавших от всех разведслужб с последующим предоставлением президенту интегрированной информации. Для такой работы требовались не мастера плаща и кинжала и не пистолеты с глушителями, но сверхмощные компьютеры и опытные аналитики.

Кто знал об этих людях? Кому были ведомы их имена? Они маячили за спиной Хилари подобно маленькой, но сплоченной когорте, скрывавшейся во тьме безвестности, и лишь их предводитель и глава был на виду; лишь он был известен в лицо, лишь он был политической фигурой, приближенной к президенту и облеченной немалой властью. Однако вывод этот оказался бы слишком поспешным. Знали не только о Хилари, знали и о его сотрудниках – бронированный слидер, изрешеченный пулями в Лос-Анджелесе, служил тому самым непосредственным доказательством.

Это событие произошло в полдень, и вскоре человек, носивший теперь имя Шепарда Хилари и восседавший в уютном кабинете за плотно прикрытыми дверьми, получил о нем самый подробный отчет. Очередью «файрлорда» был расстрелян его ближайший помощник Джеф Сильверсон, отвечавший за связь с ВДО – Всемирной Организацией Разоружения. Террориста, расправившегося с ним, пристрелили полицейские. Этот последний нюанс вызвал у Хилари довольную улыбку, ибо Черная Рота в точности выполнила приказ: Сильверсона ликвидировали и все концы упрятали в воду. Теперь любая информация от ВДО будет поступать лишь в один адрес – в кабинет помощника президента, на его стол! Вернее, в его компьютер, связанный напрямую с машиной их американского отделения, с этим неисчерпаемым кладезем ценнейшей информации. Придет срок, и он – тот, кто звался теперь Шепардом Хилари, – отыщет способ пробиться сквозь систему защитных паролей и вычерпать сей источник до дна! Но даже сейчас секретные справки и меморандумы, пересылаемые ВДО (так называемым ВДО, не без иронии отметил он про себя), давали повод для самых глубоких размышлений. К примеру, данные о некоей группе, занимавшейся исследованиями тайо… Он узнал об этом подразделении еще из майской сводки, адресованной президенту; о нем говорилось глухо, полунамеками, но ему хватило и такой информации.

Итак, на другом материке, в регионе, уже контролируемом Воплотившимися, работала группа, изучавшая тайо! Причем какими-то странными методами. Похоже, там был человек, способный пробиться сквозь завесу темпорального вакуума в иные миры. Подобные сведения являлись бесценными и для Великого Плана, и для всего Сархата, воистину бесценными! Он передал их соратникам и не сомневался, что те уже начали действовать.

Да, наступила пора действий! Действий, которые сокрушили бы сопротивление! Действий, которые отправили бы ВДО в сизый Туман Смерти, стерли бы в прах всю эту нелепую организацию! И тут Сильверсон, знавший об истинных ее целях, превращался в крайне нежелательную помеху.

К счастью, этот ничтожный червь земной уже мертв… Мертв! Сия мысль доставляла нынешнему Шепарду Хилари истинное удовольствие.

Теперь, после Второго Рождения, он мог испытывать подобную эмоцию и находил ее весьма приятной – как и прочие необычайные чувства, дарованные Воплотившимся Сархата. Теперь он знал, что такое гнев и радость, печаль и страх, ненависть и коварство, ложь и гордыня; понимал, как можно наслаждаться властью и почти безмерным – пусть тайным! – всемогуществом; ведал соблазны зависти, тщеславия и мести; упивался сладостным и неведомым доселе счастьем – осознанием себя как личности, чего-то отдельного, обособленного, не связанного напрямую с прочими существами.

Но вселенная эмоций, чувств и воспоминаний истинного Шепарда Хилари, давно канувшего в сизую Мглу Разложения, являлась не единственным его ценным трофеем. Человеческий облик, пусть воспринятый на время, позволял приобщиться и к другим сферам, другим чувственным порывам, пусть не столь универсальным, как удовлетворение или страх, зато весьма своеобразным. Голод и жажда, тяга к женщине, боль, запах, вкус… Наконец, юмор – странная игра словами, в которой прежний Шепард Хилари был весьма искушен. Как, впрочем, и нынешний – его наследник, его новое "я", возродившееся вторично в подземном убежище под старой лесопилкой на окраине маленького городка.

Наследник? Он усмехнулся, поймав себя на том, что мыслит земными категориями, вошедшими'в привычку за два последних месяца. Нет, не наследник! Скорее хозяин, пришедший и взявший то, что принадлежит ему по праву! То, в чем природа отказала его расе, наделив сим драгоценным даром ничтожный прах, безмозглых червей, разбросанных в тысяче потаенных уголков Мироздания!

Но все они будут найдены, обысканы и приобщены к Великому Плану Сархата…

С этой мыслью Шепард Хилари, отложив рапорт, поступивший из Лос-Анджелеса, начал просматривать другие сообщения.

Глава 11

Земля, Петербург, 27 июля 2005 года

У пульта Решетки снова был Винтер. Почему-то он представлялся куратору высоким и сухопарым, с острым ястребиным лицом, похожим на Шерлока Холмса; иногда он рисовал в своем воображении тощую фигуру командора, застывшего под прицелом лучевых метателей. Или его пункт связи – в Варшаве, Киеве, Афинах, черт знает где – обходился без лазеров? В конце концов, все бывает: взбесятся проклятые штучки, плюнут огнем, и Система лишится ценного работника…

Мрачно ухмыльнувшись, куратор покосился на стволы лучеметов, что глядели ему в лоб, и набрал на клавишах:

«Группа агентов категории С расширена до девяти человек».

Почти сразу же в блеклой голубизне экрана Решетки всплыл ответ:

«Принято».

«Повторно прошу санкционировать исследовательские работы с феноменом Д. Расширенный штат агентов позволяет приступить к его активному изучению».

«Отказано, – ответил Винтер. – Сомневаюсь, что это целесообразно».

Куратор чертыхнулся. Пальцы сами собой отбарабанили:

«Причина отказа?»

Такой же вопрос он задавал в прошлый раз, и ответ не заставил себя ждать:

«Не сообщается. Вы проявляете излишнюю настойчивость».

Разумеется, сомнения Винтера были ему понятны. Осторожнось, осторожность, и еще раз осторожность! Доктор работал на Систему не больше года, и до сих пор все шло хорошо, но кто знает, к чему привело бы вмешательство в его дела? Скажем, сохранит ли он свой поразительный дар, обвешанный проводами и детекторами ментоскопа? И что произойдет с людьми, посланными в фэнтриэл, если попытаться вскрыть защитное поле? Проникнуть в ту радужную дымку, которой Доктор окружал странников-сновидцев? К примеру, что случится, если ввести в нее датчик?

Риск был слишком велик. Пока что Доктор исправно трудился, разыскивая воображаемые клиентами миры, и даже если они и не являлись реальностью, в каждом десятом удавалось обнаружить нечто ценное и вполне вещественное – такое, как Решетка или Страж. Куратор это понимал; его раздражала не суть сказанного Винтером, а скорее безапелляционный тон приказа. Его ставили на место, словно мальчишку! Такого он не любил.

«Сообщаю свое мнение по данному вопросу. Мы действуем вслепую, используя способности Д и фантазии клиентов. Мы выжали эту линию досуха. Необходимо серьезное теоретическое исследование феномена».

Винтер был терпелив и выслушал его до конца. Затем экран мигнул, и на нем появилась фраза:

«Теории меня не интересуют, только факты. Надежные факты и новые находки».

В каком-то смысле он прав, подумал куратор; с точки зрения человека Запада, надежные факты всегда предпочтительнее самых мудрых теорий. В России же всегда было наоборот. Теоретически тут знали все: как править страной, как сровнять горы и осушить моря, как осчастливить всех и каждого, как повернуть реки вспять и вырастить цветы в пустыне. Знали, но не считались с реальными фактами, а потому и пришли к прозябанию и скудости.

Правда, к российской части Системы это не относилось. Система имела статус международного союза, для которого не жалели ни средств, ни людей, при всем том, что истинные ее цели были ведомы лишь двадцати-тридцати политикам. Без них, к сожалению, не удавалось обойтись, ибо политики ведали деньгами, а Всемирная Организация Разоружения поглощала поистине невероятные средства.

Этот официальный орган, «крыша» и дымовая завеса Системы, упоминался в прессе не иначе как ВДО, что являлось калькой с английской аббревиатуры «World Disarmament Organization», поскольку русская ВОР выглядела слишком одиозной. Однако, по мнению куратора, она лучше отвечала сути дела, ибо семьдесят процентов средств, щедро отпускаемых ВДО правительствами крупнейших держав и Комитетом по разоружению ООН, перекачивались в Систему. Чего стоил один лишь проект со «Спайерами» и десятками наземных пунктов связи! Считалось, что эта глобальная сеть предназначена для контроля за поверхностью планеты и поиска нелегальных ядерных арсеналов, но ее электронные очи гораздо чаще глядели в космический мрак, чем на голубую Землю.

Внезапно он обнаружил, что Решетка безмолвствует: видимо, Винтер ждал реакции на свою последнюю отповедь. Какой тут полагался ответ? Для человека военного – а в этом качестве куратор пребывал уже больше трех десятилетий – альтернатив не существовало. Его пальцы коснулись клавиатуры, набрав лишь одно слово:

«Слушаюсь».

«Продолжайте доклад», – передал Винтер. «Агент С.05, из недавно сформированной группы инструкторов, вероятно, обладает способностями дайнджера».

«Вероятно – или обладает?» – Как всегда, Винтер добивался четких формулировок.

«Обладает», – ответил куратор, с раздражением шевельнув бровями.

«Данные о нем? Только покороче».

«Двадцать восемь лет, бывший военнослужащий, Международные силы быстрого реагирования, отличная физическая подготовка, боевой опыт, высокий ай-кью, по образованию историк, – отбарабанил куратор; потом, после небольшой паузы, добавил: – Надежен, инициативен, смел. Любопытен, но умеет это скрывать».

«Любопытство не порок, – мелькнуло у него в голове. – Главное – не демонстрировать его всем и каждому». Ему вспомнилось, каким взглядом эс-ноль-пятый пожирал фотографии древних руин, обнаруженных в Эгонде, в двадцать седьмом фэнтриэле, – тех самых развалин, где Сингапуру удалось разыскать Решетку. Да, глазастый парень этот Скиф! У такого муха меж пальцев не проскочит! Только что полезного найдет он в примитивном мире, где звенят мечи и скачут полуголые разбойные девицы? В реальности, где нет транспорта быстрей коня? Где зажигалка – чудо, компас – магия, а гранаты и «шершень» – не иначе как Божья кара?

Тут куратору припомнилось, что у путников Амм Хаммата, официально зарегистрированного как сто семнадцатый фэнтриэл, нет уже ни гранат, ни огнестрельного оружия. Скиф, конечно, крепкий парень, но вряд ли он доволочет до берега и клиента, и свой мешок… Да еще в бурю… Ну, что ж, поделом финансисту! Что хотел, то и получил! А пускать его с автоматом в седую древность нельзя, никак нельзя… Хоть и примитивный мир, да неизвестно, на что может сгодиться, а потому лучше там не светить…

Подумав об этом, он ощутил привычное раздражение – из-за нелепых фантазий последнего клиента, нынешнего подопечного эс-ноль-пятого, из-за жутковатых пророчеств «слухачей», загадочной истории с троицей зомби и странных недомолвок Марка Догала, верного партнера и компаньона. Ну, о зомби и Догале еще предстояло доложить, а вот что касается запросов торгового князя… Его неизменно тянуло в странные края – то в архаические миры, где царили матриархат и колдовство, то в места, населенные кровожадными ведьмами, охочими до телесных утех, то в реальность крылатых гипнофедингов. Он, вне всяких сомнений, обладал удивительной фантазией, и странствия, совершенные им с Сентябрем и Самураем, принесли кое-что ценное, кроме ссадин, синяков и довольно опасных эскапад, к коим куратор относился весьма неодобрительно. Временами ему казалось, что с этим княжьим отродьем возиться не стоит, что во всех воображаемых им мирах смысла не больше, чем в луковой шелухе, однако новые находки опровергали сей скепсис. Впрочем, тут он и поделать ничего не мог, ибо вопрос о выборе той или иной сновидческой реальности, даже самой необычной, был давно решен и не подлежал обсуждению: любые капризы перспективных клиентов полагалось выполнять беспрекословно. В конце концов, они лучше знали, что им нужно, и Система питалась крохами этого знания.

В голубизне экрана повисла очередная фраза. Сейчас Винтер интересовался тем, какое применение могут найти необычные таланты эс-ноль-пятого.

"Предполагаю привлечь к операции «Blank», – сообщил куратор.

«Что-нибудь нащупали?»

«Да».

«Настолько опасное, что требуется содействие дайнджера?»

Куратор хмыкнул и, тыкая толстым пальцем в клавиши, набрал:

«Береженого Бог бережет».

«Мудрая мысль, – констатировал Винтер. – А теперь сообщите подробности».

"Синельников, журналист, псевдоличность, задействованная в розысках странных и в операции «Blank», подвергся нападению.

Нападающие: трое мужчин, непрофессионалы, реакция слегка замедленная, очень сильны, невосприимчивы к боли – на уровне эндовиатов. Вооружение: электроразрядники ' нестандартной формы и размера, напоминают гибкие палки или хлысты метровой длины. Отмечаю аномальную сопротивляемость нападавших физическим воздействиям. Возможная причина нападения – статья Синельникова об интересующих нас субъектах из слоя «лишних людей».

«Аномальная сопротивляемость физическим воздействиям? Поясните подробнее».

Куратор снова хмыкнул и принялся набирать ответ:

"У одного из нападавших была раздавлена грудная клетка.

Переломы десяти-двенадцати ребер, наверняка пробиты легкие и печень, обширное внутреннее кровотечение, болевой шок.

Однако он не умер. Сообщники увели его. Подчеркиваю: увели, не унесли. – Он подождал немного, шевеля пальцами над клавиатурой, и добавил: – Предложение: кодировать таких субъектов термином «зомби».

«Зомби. Принято, – передал Винтер. – К следующему сеансу связи будет подготовлена сводка по всем аналогичным событиям. Форсируйте операцию „Blank“. Что еще?»

«Имеются тревожные сообщения от „слухачей“. Некоторые клиенты проявляют излишнее любопытство. Расспрашивают проводников».

Реакция Винтера была незамедлительной. В бездонной голубизне Решетки возникло:

«Предмет их интереса?»

«Доктор, – ответил куратор и повторил: – Доктор».

Связь прервалась; вероятно, командор Восточно-Европейской цепи переваривал это сообщение. Наконец он откликнулся:

«Подозреваете утечку информации? На каком уровне?»

На каком уровне! Многого хочешь, подумал куратор. Кое-какие сведения об экспериментах Доктора могли просочиться в сводки Системы, регулярно направляемые главам правительств, а у политиков, как известно, языки без костей. Но нежелательная информация могла распространяться и через клиентов, например, при содействии той рыжей красотки или недавней дамочки, что отправлялась покататься на слонах. К сожалению, куратор не мог прервать контакты с подобной публикой, ибо первый же отказ клиенту разрушил бы имидж «Надежного спасения». Фирма сия являлась чисто деловым предприятием: за деньги она отправляла кого угодно куда угодно. Отказ означал бы. что «Спасение» преследует некие собственные цели, подбирая нужных людей и отказывая ненужным, а такие слухи были совершенно ни к чему. Кроме того, как отсеять нужных от ненужных? Иногда странствия в Мир Снов требовали не только фантазии, но и раскрепощенного подсознания, а такой фактор предварительной оценке не поддавался. Случалось, что бесперспективные на первый взгляд клиенты воображали такое!..

Похоже, он раздумывал слишком долго; экран мигнул, повторяя запрос Винтера.

«Утечка возможна всегда, – ответил куратор. – Мы работаем не в вакууме».

«Разумеется, – согласился Винтер. – Итак, ваши предложения?»

Предложения у куратора были. Прежде всего он собирался разобраться с Догалом – нагрянуть к нему домой и вытрясти из компаньона душу. Его не оставляла мысль, что Догал как-то причастен к нападению, если не прямо, то косвенно. Он что-то знал! Или подозревал… И куратору хотелось быть в курсе сих подозрений. Весьма вероятно, они прояснили бы два вопроса, ответов на которые у него не имелось: кто откликнулся на статью Синельникова и что собирались сотворить с автором оного опуса? Стоило прислушаться и к мрачным пророчествам Монаха относительно Сфер Вышних и Горних, демонов злобных и зверей алчущих. Сейчас разумно было бы выдвинуть вперед Синельникова – пешку, готовую сделаться ферзем, – и посмотреть, что предпримет неведомый противник. Вдруг из тумана высунется шестипалая зеленая рука и ухватит журналиста за шиворот? Самое время ее и словить…

Словить бы!

Куратор, человек в годах, свои возможности оценивал трезво и знал, что в игре в жмурки роль ведущего ему не слишком удавалась. Вероятно, потому, что большую часть своей сознательной жизни он никого не ловил, наоборот, его ловили. Без малого четверть века довелось провести ему в краях заокеанских, выступая то под личиной Боба Джонсона, то под маской Джона Робертса, так что в прятках он был лучше искушен, чем в розысках. Тем не менее его считали асом, одним из лучших специалистов, так что перевод в Систему явился вполне закономерным завершением его карьеры разведчика.

Хмуря густые брови, куратор глядел на экран, в который раз пытаясь представить лицо человека, замершего по ту сторону Решетки – в Варшаве, Киеве, Афинах или черт знает где. Он никогда не видел командора Восточно-Европейской цепи, но вполне вероятно, что десяток лет назад Винтер, агент ЦРУ или британской Эм-Ай, ловил Джона Робертса, агента ФРС. Теперь же они было заодно, впряженные в тяжкий фургон, катившийся куда-то в тумане, торивший зыбкую тропу в неведомое будущее. «Что ж, в служении друг другу обретем мы истину», – подумал куратор, слегка перефразировав древний девиз.

Его пальцы коснулись клавиш.

"Предложения:

пункт 1 – активизировать деятельность Синельникова;

пункт 2 – проследить реакцию".

«Принято, – ответил Винтер. – Хотите вызвать огонь на себя?»

«Да».

«Помните о риске. Помните о том, что безопасность объекта Д на вашей ответственности».

«Теперь у меня есть дайнджер».

«Хороший дайнджер – большая ценность. Но он предвидит лишь те опасности, что грозят лично ему».

«Это касается дайнджеров, с которыми мы имели дело прежде, – набрал куратор. – Возможно, они бывают разные? Что мы о них знаем, в конце концов?»

"Не больше, чем о всех остальных, – согласился Винтер. – Вы правы; изучение этих феноменов только начинается.

Последовала пауза, словно командор размышлял над следующей фразой. Затем по экрану поползли строки:

– Используйте вашего дайнджера, но не сразу – истина может шокировать его. Пусть привыкнет".

«Он крепкий парень, с на редкость устойчивой психикой», – сообщил куратор.

«Все равно не спешите. И помните: ваша главная задача – объект Д. Продвигайтесь в этом направлении медленно и осторожно. Не форсируйте событий».

Куратор усмехнулся и набрал:

«Слушаюсь».

«Принято. Вам нужна помощь? Люди?»

«Нет. Обойдусь своими силами».

«Информация?»

"Желательно получить сведения о новом наркотическом средстве, известном под названиями «года», «эрмитаж», «лувр», «прадо».

Надежных данных по этому вопросу не имею. Слухи, домыслы, сплетни".

«Подозреваете, здесь что-то нечисто?»

«Да».

«Вся имеющаяся информация будет вам предоставлена», – сообщил Винтер.

Затем последовала пауза, довольно длительная, с минуту или две, и на экране возникло то, чего куратор никак не ожидал:

"Желаю успеха, коллега.

Конец связи. W.".

Решетка мигнула; многоцветные сполохи пробежали по экрану, словно смывая блеклую голубизну; затем на фоне тающей бирюзовой дымки обнажилось причудливое переплетение серебристых проволочек. Зрачки лазеров померкли, мелодично прозвонил пульт с принтером и клавиатурой, и куратор запечатал его, сунув в прорезь пластинку Стража. Не слишком удачное название, промелькнуло в голове; этот квадратик металла охранял не столько его, сколько шкафы, замки и двери, за коими хранилось имущество звена С. Но охранял надежно – любая попытка проникнуть в арсенал, в камеру связи или в бронированный сейф на третьем этаже вызывала немедленную реакцию.

Куратор сошел с белого круга и направился к лифту. Пора приниматься за Догала, подумал он, с сопением втискиваясь в крохотную кабинку. Догал, Догал! С чего бы тебе любопытствовать, как пахнут зомби? И намекать на продолжение сей истории?

В щели Опознавателя промелькнул фиолетовый блик, и кабинка тронулась с места.

* * *

Вернувшись к себе, он с минуту разглядывал телефон, соображая, не позвонить ли Догалу, затем покачал головой. Нет, рано! Всякому овощу полагается дозреть… К тому же он собирался нанести визит компаньону не в одиночестве, а с кем-нибудь из новых агентов, желательно со Скифом, пребывавшим сейчас в мирах иных. Во-первых, парню пора приобщаться к серьезным делам, а во-вторых… Во-вторых, дайнджер в качестве спутника был предпочтительней даже таких испытанных бойцов, как Сентябрь, Сингапур и Самурай.

Он приоткрыл дверь, велел секретарше ни с кем не соединять и вернулся к столу. Расстегнул рубаху, вытащил пластинку Стража и, сопя, склонился над сейфом. Нижняя дверца чуть слышно щелкнула, откинулась в сторону. Куратор запустил руку вглубь, нашарил стопку плотно набитых пакетов, вытащил их, вытряхнул содержимое на стол.

Снимки… Цветные фотографии… Они рассыпались многокрасочным плотным веером – десятки, сотни изображений чужих миров, загадочных фэнтриэлов, в которых странствовали его агенты. На одних – развалины древних поселений, выветренные бурые скалы, морская гладь, бесплодные пустыни, безлюдье, тишина… На других – человеческие лица и фигуры, удивительные одежды/непривычные здания, бурлящие жизнью города, птицы, звери… Животные зачастую выглядели странными, но люди, если не считать крылатых шшадов и обитателей еще нескольких фэнтриэлов, почти ничем не отличались от землян, и было трудно свыкнуться с мыслью, что все они – чужие. Чуждые создания, рожденные под чужими солнцами, вскормленные плодами чужой земли…

Однако ничего страшного в том не было. Ведь все эти существа обитали в фэнтриэлах, а значит – скорее всего! – являлись продуктом воображения, но никак не объективной реальности. Сейчас куратору не хотелось размышлять о том, можно ли запечатлеть фантазии на фотопленку и можно ли доставить из Мира Снов нечто вещественное; эти вопросы, мучившие его не первый месяц, он отмел в сторону, как сухие прошлогодние листья. Сейчас он раздумывал над другим – над тем, что чужаки, неземляне из полусотни обитаемых миров, не внушают ему ни страха, ни отвращения, ни тревоги. Быть может, потому, что он воспринимал их как сонные миражи, фантомы, не существующие в действительности?..

Нет! Не только из-за этого!

Те чужие ничем не грозили Земле. Они не пытались тайно или явно проникнуть в земной мир, они не маячили неясными тревожными тенями в сером тумане, они не заметали своих следов в опавшей листве и, уж во всяком случае, не пытались подсылать эндовиатов-зомби к неугодным журналистам. А потому, реальные или порожденные воображением, они не представляли опасности – в отличие от тех, других, которых разыскивала Система. От двеллеров, обитателей тумана! Эти иномиряне, бродившие сейчас где-то на Земле, были не просто чужаками – они являлись незваными пришельцами, появившимися на планете с некоей загадочной и непонятной целью. И цель эту, коль они не желали себя обнаружить, полагалось рассматривать как злонамеренную.

Существовал лишь один способ распознать их и защититься от них: не сила оружия, но сила разума, чистого разума, а не его воплощений в научных теориях, формулах, машинах и чертежах. И эта стратегия, избранная Системой, отнюдь не относилась к области непроверенных гипотез и химерических предположений. Был Доктор – человек, способный творить иные миры (или, возможно, дотягиваться до них?), были и другие – «слухачи», улавливающие отзвуки грядущего, были одаренные странной интуицией «механики», «синоптики», целители и дайнджеры, были гипнофединги, умевшие обходиться без сна, были ортодромы, обладавшие поразительным чувством направления, были «тени» и «воины», умевшие скрываться и внезапно нападать, мастера энергетической борьбы, были видящие в темноте, способные управлять внутренними органами, возжигать пламя, чувствовать следы влаги, ощущать бесшумный полет радиоволн. Наконец, поговаривали о людях с совсем необычайными талантами – к примеру, проходящих сквозь стены или долгожителях, чей тайный век измерялся не одним столетием, но до них агенты и осведомители Системы еще не дотянулись. Тем не менее они существовали где-то в необозримом человеческом муравейнике – быть может, в Китае, в горах Боливии либо на Андаманских островах. И если плоть людская и разум таили подобные диковины и чудеса, то среди них могло найтись и нечто иное – то живое орудие, которое разыскивала Система.

Скажем, телепат, настоящий телепат, способный проникнуть в намерения чужих, или одаренный небывалой мощью телекинетик, который мог бы вышвырнуть их вон…

Вздохнув, куратор полюбовался на превосходный снимок шшада с распростертыми трехметровыми крыльями, потом собрал фотографии и принялся рассовывать их по пакетам. Увы, ни могущественных телепатов, ни грозных телекинетиков у него не было; был Доктор, был дайнджер Скиф, был непросыхающий «механик» дядя Коля и еще с полсотни людей, в той или иной мере одаренных странными свойствами и загадочными талантами. Что ж, совсем немало, подумал он, набивая трубку. Даже «слухачи»-трепачи полезны в своем роде… Когда нет твердого знания и надежной информации, пригодятся и смутные пророчества… Лучше уж так, чем брести совсем вслепую!

Он повернулся к компьютеру, протолкнул Стража в приемную щель, вызвал запись сеанса с.Винтером и долго просматривал ее, попыхивая трубкой и хмуря густые брови. Итак, кое-какие активные действия санкционированы командором… Хорошо, отлично! Теперь двинем вперед Синельникова… Подставим этого любопытствующего писаку и поглядим, кто клюнет на сей крючок… Посмотрим, где таятся демоны, Вышние Силы и звери алчущие…

По губам куратора скользнула усмешка, но тревожное чувство, призрак напророченной беды, не покидало его. «Проклятый Монах!» – подумал он, и улыбка его перешла в раздраженную гримасу.

Глава 12

Вне Земли, мир Амм Хаммат, дни второй и третий

Сознание возвращалось медленно, с трудом; он словно бы всплывал из темного глубокого омута, пронизывая толщу мрачных вод, поднимаясь вверх, к свету и солнцу. Вместе с ним всплывали воспоминания: перед глазами маячили то перспективы улиц с серыми коробками домов, то чья-то густобровая полногубая физиономия, то комната с диваном у распахнутого окна, то озабоченное женское лицо – немолодое, с морщинками у поблекших губ. Мать, подумал он и приподнял веки.

Над ним распахнулось звездное небо. Рядом трещал костер, от огня тянуло приятным теплом и запахом жареного, рыжие пламенные язычки плясали в груде смолистых сучьев, разгоняя темноту. Он чувствовал, что лежит на чем-то мягком, и, шевельнув пальцами, определил: трава. Травяная подстилка, в которой он прятался, как беспомощный птенец в гнезде.

– Вах, дорогой! – прозвучал над ним сочный баритон. – Проснулся! Наконец-то! Я уже думал, придется тебя водой отливать… – Сильная рука поддержала его; он сел на травяном ложе, не спуская глаз с костра. – Ну, раз проснулся, будем кушать, – весело сообщил тот же голос.

– Погоди… – Он помотал головой, потер ладонями виски, пытаясь что-то вспомнить, но под черепом царила гулкая звенящая пустота. – Кто я? Где я? И ты… Ты кто?

– Э, дорогой, нанюхался дряни, всю память отшибло, да? – Теперь баритон звучал тревожно и будто бы с оттенком упрека. – Я Джамаль… Джамаль, говорю… Ты меня защищать должен, генацвале, а вот валяешься второй день, как освежеванный барашек! Что, будем из тебя шашлык делать, а?

Джамаль… За именем сразу потянулась цепочка ассоциаций, словно звук его, подобно ключику, открыл ларец памяти. Трехэтажный особняк, хоромы в коврах и хрустале, комната с мерцающими телевизионными экранами… Лица – бледное, длинноносое, с алыми зрачками и густобровое, энергичное, уверенное… Доктор и Сарагоса! Их имена проложили новый след, и вел он от кирпичного красного здания с окнами-бойницами по питерским улицам прямо к маленькой родительской квартирке, а оттуда – в глубь времен, в прошлое, не столь уж далекое, ибо теперь он вспомнил и возраст свой, и жизнь, и дела минувшие, и нынешнее свое предназначение. Вспомнил все – или почти все. В памяти зияли странные провалы: его имя, имя отца, название улицы, на которой стоял их дом… Не мог он вспомнить и номера квартиры, хотя обстановку ее представлял до самых последних мелочей. Было и еще что-то – нечто важное, очень важное, о чем говорил человек с густыми бровями, Сарагоса, его шеф… Нечто такое, о чем ему полагалось помнить всюду и всегда, от чего зависела его безопасность – Там, в иллюзорных или реальных мирах, куда он попадал по воле Доктора.

Забавный случай амнезии, мелькнула мысль. Память словно туго натянутое полотно, и в нем прожжены дыры… Быть может, они затянутся при звуках его имени?

Он поднял лицо к Джамалю, взиравшему на него с тревогой и недоумением.

– Голова как после похмелья… Но я вспомнил! Помню все, кроме каких-то мелочей, деталей… Ты клиент, я твой проводник – так на самом деле… А здесь мы родичи и компаньоны, люди княжеской крови, пассажиры с погибшего корабля… здесь я – сын твоего брата от светловолосой рабыни с севера… Видишь, я помню, помню! Вот только мелочи… Как мое имя, Джамаль?

Его спутник откинулся назад, по горбоносому смугловатому лицу метнулись тени.

– Ничего себе мелочь, дорогой! Крепко же ты нанюхался, клянусь памятью матери!

– Крепко, клянусь потрохами шайкала! – Фраза выскочила как бы сама собой – вместе с воспоминанием о мрачноватой полутемной комнате, стойке, обитой жестью, и странном жарком на пятиугольном блюде.

– Что за шайкал, генацвале? – Джамаль удивленно воззрился на него. – Шайтан – знаю, шакал – знаю, шайкал – не знаю! Это здесь так говорят, да? В этом Амм Хаммате?

– Не здесь. Так говорят совсем в другом месте. Теперь он отлично помнил и это место, и то, как попал туда; помнил папашу Дейка, крысомордого Джеки, Райзу и великана Одди с татуировкой вокруг сосков. Вспомнилось и многое другое: поджарая фигура майора Звягина в пятнистом комбинезоне, палящий жар намибийской пустыни, огонь, бушующий над маковой плантацией, грохот автоматных очередей, резкая боль в бедре, смуглое узкоглазое лицо Кван Чона, его сингапурского наставника… Вспомнилось почти все, вот только…

– Черт! – Он схватил Джамаля за руку. – Ты скажешь, как меня зовут? Или я должен теперь всю жизнь откликаться на генацвале?

– А что, разве нехорошее слово? – Губы Джамаля растянулись в улыбке, потом лицо его приняло озабоченное выражение. – Я ведь не знаю, как тебя звать по-настоящему, дорогой. Нилыч – помнишь его? – называл тебя Скифом… но это кличка вроде Сингапура и Самурая. Ну, как водится в вашей конторе…

Скиф! Имени своего он так и не вспомнил, но теперь точно знал, что улетучилось вместе с ним. Пароль… Он не мог восстановить все нужные слова, хотя знал, что в кодовой фразе упоминаются скифы. Что-то они должны были делать, эти степные всадники… Точить свои клинки-акинаки? Мчаться на бой с врагом? Метать стрелы?

Он не помнил, и это было скверно, очень скверно. Это значило, что они с Джамалем лишались всех гарантий безопасности, что им придется пробыть здесь полный срок, весь месяц, день в день. Да за такое время их могут сорок раз четвертовать, посадить на кол, сжечь, утопить, повесить, колесовать или просто прирезать без затей! В лучшем случае – сгноить в каменоломне!

Тут ему вспомнилось кое-что еще. A'xap а'на ритайра ден кро… Сейчас Харана молчал, а это значило, что Бог с жалом змеи не стоит за его плечом, не заносит тяжкую руку, не готовится ударить в колокола. Похоже, все кончится благополучно… если не для клиента, то для инструктора… Столь же благополучно, как легкомысленный визит к золотым деревьям… Все-таки он остался жив… он даже не ранен, просто позабыл десяток слов… и собственное имя в придачу…

Дьявольщина! Зачем он поперся в ту проклятую рощу! Сделал бы лук из кедровой ветки…

Джамаль похлопал его по спине.

– Ну, дорогой! Ты Скиф, эх-перд… Вспомнил, как дальше?

– Не вспомнил. И черт с ним! Скиф так Скиф… – – Он вдруг почувствовал голод и принюхался к исходившим от костра ароматам. – Давай-ка поедим, князь. Пустой желудок – плохой советчик голове.

Мясо, хоть и несоленое, показалось Скифу восхитительным. Он быстро выяснил, что тушка, доставшаяся им на ужин, принадлежит зверьку вроде того, чьи кости белели в траве рядом с золотой рощей. По словам Джамаля выходило, что в хвойном лесу этих тварей видимо-невидимо и глупы они, как новорожденные барашки, – подходи и бери голыми руками. Свою добычу князь, однако, подшиб палкой – той самой ветвью, которую Скиф успел-таки срубить в роще.

Джамаль ел и болтал без умолку, успевая и жевать, и размахивать руками. Иногда он вскакивал и, округлив глаза, изображал, как мчится к своему поверженному наземь проводнику с намотанной на голову рубахой, как тащит его по траве, как пытается привести в чувство… Что и говорить, мрачно размышлял Скиф, сам он попал впросак, провалявшись сутки в беспамятстве, а этот баловень судьбы, этот ищущий развлечений бонвиван оказался настоящим мужчиной и сделал все что полагается: спас компаньона, доставил в безопасное место, развел костер, промыслил дичь… Словом, сработал за инструктора, за своего телохранителя! Хорошо еще, трава тут мягкая да скользкая, а комбинезон крепок… Джамаль проволок его за ноги с полкилометра, пока острый запах смолы и хвои не перешиб коварные сладкие ароматы.

Покончив с ужином, они сходили к ручью, журчавшему неподалеку, среди темных кедровых стволов. Вода оказалась холодной и чистой; там, где поверхность ее не затеняли древесные кроны, сияли отражения звезд и трех лун, быстро поднимавшихся над лесом. Одна была темно-багровой, гневной, угрожающей, две другие победно горели чистым серебром.

– Вах, хорошо! – произнес Джамаль, возвратившись к костру. – Богато тут: три луны, зверье непуганое, лес, как на картине…

– …и целые заросли дурмана, что отшибает память, – подхватил Скиф, – и утопленники с цепями, э?

– Все равно хорошо! Утопленник, он совсем мертвый был, а где-то там, – князь усмехнулся и неопределенно повел рукой в сторону опушки, – скачут к тебе и ко мне девушки на быстрых конях… Теплые, сладкие, живые! Веришь, дорогой?

В этот миг, освещенный зыбким пламенем костра, Джамаль напоминал безбородого и лукавого Мефистофеля-искусителя. Скиф не мог сообразить, говорит ли он всерьез или смеется, а потому не без мрачности отшутился:

– Как доскачут, стрелу под ребро или аркан на шею и потащат в степь… и князя, и его племянника.

Сейчас он был сыт, и в голове уже совсем прояснилось, но пароль никак не вспоминался. Может, попозже всплывет сам собой, подумал он; случается, какое-то слово, фраза, жест пробуждают забытое… или оно приходит во сне… или князь вдруг скажет нечто такое, что…

Последняя мысль показалась Скифу разумной, и он принялся расспрашивать Джамаля о роде и племени князей Саакадзе.о торговых питерских делах и о том, давно ли его компаньон знает Доктора и Сарагосу и в каких местах побывал с их помощью. Джамаль отвечал с охотой. Вскоре выяснилось, что прадед его перебрался в северную столицу еще в прошлом веке, но молодое поколение семьи Саакадзе всегда воспитывалось в родных краях, в Тбилиси, у близких или дальних родичей, дабы не растерять кровные связи и знание языка; оттуда же, из Тбилиси, брали и жен. Что же касается родства с великим моурави, то это было скорее фамильным преданием, чем реальностью. Дед Джамаля, и прадед его, и все прочие предки до седьмого колена торговали коврами; отец, проживший жизнь в советские времена, был ювелиром.

О бизнесе своем Джамаль рассказывал не столь подробно; как понял Скиф, спутник его занимался не фруктами, не пепси-колой и не импортным барахлом, а деньгами. Деньги, пущенные «в дело», приносили деньги – и такие, что трудно представить; пещеры Али-Бабы, сказочная обитель Джамаля, являлись лишь вершиной айсберга, зримым выражением его богатства. Его можно было бы назвать ростовщиком, но время, ситуация и экономическая наука давно изобрели иное слово, гораздо более пристойное и солидное, – «инвестор». Судя по всему, Джамаль был прямо-таки финансовым гением по этой части и вкладывал в свои деловые операции не меньше страстности, чем в различные романтические авантюры, коллекционирование антиквариата и погоню за женщинами. Женщин, как истый грузин, он любил,''и они, похоже, отвечали ему взаимностью.

Багровая луна высоко поднялась над лесом, две ее серебристые сестры покорно, словно на аркане, тянулись следом. Костер прогорел; головы странников начали клониться к коленям, и вдруг Джамаль, всхрапнув, мягко повалился на бок. Щеки его, уже подернутые налетом щетины, слегка запали, лицо осунулось, но на губах цвела победная улыбка – видно, скакал он сейчас на быстром коне, торопясь навстречу своим амазонкам.

Скиф поглядел на него, вздохнул и прилег рядом, положив ладонь на рукоять меча. Слов было сказано много – о коврах и паласах, о женщинах и лошадях, о финансах и романсах, о древнем Тбилиси, чья гордая красота сияла в веках, – а значит, не померкнет и в нынешние смутные дни… Да, много разных слов сказал Джамаль, сын Георгия, только нужного среди них не было. Вероятно, по той причине, что разговоры у костра велись не о скифах, которые совсем не интересовали торгового князя, а об иных вещах, более близких и дорогих его сердцу… А потому магический пароль, способный в любую секунду распахнуть перед странниками двери в родной мир, остался так же прочно запечатанным, как и прежде.

* * *

Утром они пересекли кедровник, тянувшийся неширокой полосой вдоль берега, и вышли к предгорьям. В лесу было полно живности. Скиф видел и серых упитанных зверьков, уже знакомых по вчерашней трапезе, и косуль с пепельными шкурками в желтых пятнах, и шустрых, похожих на белок созданий, скакавших с ветви на ветвь, и птиц – крохотных и пестрых, словно колибри, и побольше, в оперении столь же ярком, заметном и вызывающем. Наверное, всех этих существ привлекали орехи – большие, размером с крупное яблоко, они усеивали кедры сверху донизу, валились на землю, поросшую мхом и папоротником, падали в ручьи, целыми грудами скапливались в маленьких водоемах. Глядя на это . изобилие, Скиф с минуты на минуту ожидал встретить человеческие следы, бивак охотников или хижину сборщиков орехов, но вокруг царило полное безлюдье. Более того, животные и птицы казались непугаными и подпускали к себе чуть ли не на шаг. Оставалось только ломать голову, почему аборигены пренебрегают такими охотничьими угодьями? Возможно, в иных краях дичи, плодов и орехов было не меньше, чем здесь?

Джамаль, восхищенно цокая, поедал сочные сладковатые ядра. Тонкая скорлупа легко поддавалась нажатию пальцев, и Скиф тоже перекусил на ходу; ореховая мякоть отлично насыщала, и он решил, что пока нет необходимости охотиться. Впрочем, если здесь все звери таковы, то разве можно говорить об охоте? Просто подходи и бей любого… Он покосился на посох, который нес на плече. От него все еще исходил едва заметный медовый аромат. Стоит ли трудиться, делать лук, вырезать стрелы? Эта дубинка прокормит их с Джамалем целый месяц… Разумеется, если они не загремят в местную каменоломню…

За кедровником – или орешником, смотря по тому, как называть этот прибрежный лес, – начались холмы. Они тянулись длинной полосой к северу и к югу, к горам, встававшим на горизонте; их зубчатые красноватые вершины были словно прорисованы охрой на фоне бирюзового неба. Над горами висел золотистый солнечный шар, и Скифу чудилось, что тут он больше и ярче земного светила. Это могло оказаться лишь иллюзией; он чаще видел скупое северное солнце, чем тот расплавленный медный диск, что пылал над африканскими джунглями, горами Таиланда и небоскребами Сингапура.

Склон холма, покрытый все той же мягкой невысокой травой, что росла за лесом, круто задирался вверх, ноги скользили в сочной зелени, и Скиф то и дело пускал в ход свою палку, то втыкая ее в грунт, то протягивая карабкавшемуся следом Джамалю. Потом почва сделалась сухой и плотной, трава исчезла, сменившись кустиками вереска, появились мелкие камни, коловшие ноги. Подъем замедлился. Джамаль уже тяжело дышал и часто смахивал со лба испарину.

Наконец, незадолго до полудня, они очутились на плоской голой вершине, возносившейся над лесом метров на пятьсот. Вид отсюда открывался превосходный: на западе блистала морская гладь – серебристо-сапфировое покрывало, отороченное серыми прибрежными утесами; на юге розовели вершины горного хребта, к которому с севера и востока подкатывало степное половодье. Между холмами и берегом неширокой зеленой полосой вытягивался лес – скопище удивительных деревьев, похожих на кедры, но плодоносящих орехами; тут и там по его краю золотились дурманные рощи, сверкавшие подобно драгоценному металлу на усеяяном изумрудами поясе. Скиф заметил четыре таких участка; до ближайшего – того, где он добыл свой посох, – по прямой насчитывалось километров пять-шесть. Теперь, когда он рассматривал рощу сверху, она казалась совсем небольшой и нестрашной.

Джамаль, раздувая ноздри, уставился в степь. На его смуглом горбоносом лице промелькнуло странное выражение. Казалось, он узнавал эти места, плод собственной фантазии и непостижимого искусства Доктора, и надеялся, что вот-вот из-за ближайшего кургана появится толпа прекрасных амазонок на быстрых скакунах. Скиф повернулся было к нему, собираясь отпустить очередную колкость насчет стрел, арканов и каменоломен, но вдруг над вершинами дурманных деревьев что-то блеснуло, привлекая его внимание, – что-то округлое, выпуклое и золотистое, едва заметное на золотом фоне.

– Погляди! – Он поймал плечо Джамаля.

– Что, дорогой? Что – погляди? Там интереснее. – Князь показал на степь и горы. – А там, – его рука вытянулась к лесу, – мы уже шли, кушали, спали и все видели.

– Выходит, не все. Посмотри на рощу, где мне отшибло память. Ничего не замечаешь?

Джамаль насупил брови, прикрылся ладонью от солнца. С минуту он безмолвствовал, разглядывая золотистый клочок на краю зеленой ленты, потом покачал головой и задумчиво произнес:

– Вах, там все сверкает, глазам больно… Но посередине что-то есть… торчит вровень с деревьями… Как думаешь, племянник, что такое?

– Вроде бы купол… Может, храм или дворец. Почему бы там не быть храму или дворцу?

– Ты меня спрашиваешь, генацвале? Разве я – эх-перд? Ты – эх-перд, ты мне и объясняй! Амазонки когда жили?

– Ну, тысячи три лет назад… Никто точно не знает.

– Точно не надо. Давно жили, вот главное! В старину! Разве тогда строили такое? Ровное и гладкое, как яйцо? – Джамаль нахмурился, и взгляд его вдруг стал сосредоточенным и серьезным.

– Строили всякое, и строили крепко – вон, пирамиды до сих пор стоят, – пробормотал Скиф, потирая висок. – Хотя эта штука в роще выглядит странно… Купол, х-м-м… Подойти бы поближе, посмотреть…

Тут он скривился, выругав себя за недогадливость. Как же, посмотришь! Строение в середине рощи, в защитном кольце деревьев, к нему и в противогазе не подберешься! Разве что в скафандре с кислородными баллонами… Похоже, там и в самом деле святилище… храм, надежно упрятанный от чужих, и от людей, и от зверей…

Как же его построили? Или деревья, выделяющие наркотик, посадили потом? Но кому нужно святое место, куда не добраться, где нельзя дышать, где древесные испарения погружают в беспробудный сон?

Он посмотрел на Джамаля – тот, видимо, тоже призадумался над этими вопросами. Потом лицо князя прояснилось, и он хлопнул Скифа по плечу.

– Вах, дорогой, я понимаю, ты – эх-перд, тебе интересно. Мне тоже интересно, но мы туда не доберемся, уснем и помрем. Верно, да? Значит, я думаю так: пойдем в степь или в горы, встретим людей, познакомимся, выпьем, поговорим. Люди нам все скажут. Я прав, а?

– Прав. Прав, клянусь пятым ребром шайкала! – Скиф покосился на свою дубинку. – С меня хватит, Джамаль. Больше я туда не сунусь!

Святой Харана промолчал, словно подтверждая разумность этого решения. И хоть Скифа снедало любопытство, хоть помнил он слова шефа насчет интересных находок и особой оплаты, приближаться к роще у него не было никакого желания. Не лезь в гадючник без сапог, как говорил майор Звягин. Правильно говорил!

Путники спустились с холма; с востока он был пологим и плавно закруглялся, превращаясь в склон следующей возвышенности – небольшого курганчика, за которым виднелся еще один и еще. Увалы эти становились все ниже и ниже, но не исчезали совсем; простиравшаяся за ними степь только с высоты казалась ровной, как стол, и покрытой одной лишь травой. При ближайшем рассмотрении тут хватало и холмиков, и холмов, и невысоких скал да заросших кустарником оврагов; встречались и лесистые участки, но золотых дурманных деревьев, к счастью, больше не попадалось.

Зато здесь были животные – такие же упитанные глупыши, как в лесу, и звери покрупнее, напоминавшие африканских антилоп с саблевидными рогами, оленей и сайгаков. Скиф уже предвкушал богатую охоту, но не успели путники отшагать и километра, как выяснилось, что зверье здесь бегает быстро и палкой да коротким клинком его не достанешь.

Джамаль пробормотал какое-то грузинское ругательство.

– Что?

– Дурные головы у нас, вот что! Сняли бы в лесу рубахи, набили орехами… Пора кушать, а кушать нечего!

– Как бы нас самих не съели. – Скиф с тревогой огляделся по сторонам. – Степь широка, людей не видно, а олешки пуганые. Похоже, кто-то их тут гоняет, Джамаль.

– Гоняет? Ну пусть гоняет, дорогой, мешать не будем Мы-то не олени!

– Попробуй объяснить это волкам.

Теперь Скиф уже жалел, что они не задержались в кедровнике, таком безопасном и сытном. Хотя бы еще на день! Дня хватило бы, чтоб выстругать лук и несколько стрел; возможно, удалось бы найти и подходящие для наконечников каменные осколки.

Несмотря на прозвище, которым его удостоил Сарагоса, Скиф чувствовал себя в степи неуютно. На Земле еще оставались лесные дебри, дикие или полудикие – джунгли, сельва, тайга, в которой ему случалось бывать; оставались и пустыни, и тундра, и безлюдные горы, и топкие болота – не было лишь дикой степи. Той самой необъятной степи, где кочевали скифы и сарматы, по которой прокатились полчища Аттилы и Чингисхана; той степи, от которой Русь отгораживалась засеками, а Китай – исполинской стеной. Теперь вся она была перекопана и засеяна, пущена под пастбища, опутана дорогами и линиями энергопередачи и больше не воспринималась как степь – просто стала местом, где живут люди. И потому Скиф, повидавший всякое за шесть своих спецназовских лет, мог думать о себе как о человеке гор или леса, но не степи. Степь – такую, как эта, беспредельную и широкую, совсем не похожую на распаханные приазовские равнины, где довелось ему рыться в скифских курганах, – он видел впервые; он не знал ни нрава ее, ни характера, ни опасностей, что таились в ее просторах.

Волки… Наверное, тут были волки – быстроногие твари, от которых не скроешься без коня, не отобьешься без лука и стрел… Был бы у него сейчас «шершень»! Магазин на сто двадцать патронов, подствольный гранатомет, лазерный прицел… Но чудо-оружие уже третий день покоилось на дне морском вместе с солидным боезапасом, гранатами, пистолетами и прочим имуществом. И всплывет оно не раньше, чем через месяц, словно по волшебству возвратившись на колени хозяев – в ту самую минуту, когда пользы от него не будет ни на грош.

Скиф скрипнул зубами и остановился – похоже, предчувствие насчет волков его не подвело. Пять или шесть поджарых тварей вдруг вынырнули из ближнего овражка и, безмолвные, как ночные тени, со всех ног припустили к путникам.

Волки? Нет, пожалуй, эти чудища были посерьезней волков. Широкие, словно обрубленные, морды, мощные челюсти, скругленный абрис ушей, пестрые шкуры – коричневые полосы по серому фону… Они напоминали огромных гиен – не тех жалких вонючих созданий, что грызутся над падалью, но грозных бойцов и охотников, способных догнать и прикончить любого зверя в степи. И степь эта принадлежала им – во всяком случае, Скиф не стал бы оспаривать их права без автомата в руках и запасной обоймы в кармане

Но сейчас у него имелись лишь полутораметровая дубинка да короткий клинок – и ни секунды времени, чтобы развести огонь. Оглянувшись, он увидел шагах в тридцати заросли кустов у невысокого холма и, схватив Джамаля за руку, устремился к ним. Хоть тыл будет прикрыт, подумал он на бегу.

Путники вломились в кусты; ветви этих невысоких, по пояс, растений были усеяны острыми шипами, но комбинезоны выдержали первый натиск. Преследовавшая их стая вдруг испустила долгий, протяжный вой, и тут же из оврага возникли еще три зверя. Как бы не сожрали клиента, пронеслось у Скифа в голове. Что там говорил Пал Нилыч? Что он такое советовал? С местными не задирайся и зря не пали? Было бы из чего палить'

Джамаль, сощурив глаза, смотрел на приближавшихся тварей; щека у него нервно подергивалась.

– Эй, дорогой! Собачки-то совсем дикие… Что будем делать?

– Я – рубить. А ты объясни им, что мы не олени.

– Я же серьезно, генацвале!

– Ну, если серьезно, попробуй поджечь эти колючки, пока я с ними разбираюсь. Или хоть ветку запали… Огонь! Нам нужен огонь! Без него пропадем!

Он шагнул вперед, выставив перед собой палку, словно копье. Правда, для копья она была коротковата, зато тяжела и прочна – толщиной в руку и весом килограмма три. От светло-кремовой коры исходил слабый запах, чуть заметный, но все-таки различимый, сейчас он казался Скифу похожим на аромат сандала.

Стая растянулась цепью: в середине – два зверя покрупнее, еще по паре слева и справа; трое отставших пока держались позади в качестве арьергардного прикрытия. «Если кусты им не помеха, – подумал Скиф, – они возьмут нас в кольцо и прикончат за три минуты. Я-то выберусь, раз Харана молчит, а вот Джамаль?.. С ним-то что будет?..»

Джамаль возился за его спиной, сквозь зубы шипел по-грузински что-то непотребное, чиркал зажигалкой – колючие ветви были сочными, свежими, и поджечь их оказалось нелегко. Звери замедлили бег, трое отставших подтянулись к середине, а те, что двигались по краям, начали обходить колючую преграду. Заросли были густыми, но не широкими: просто десяток кустов, торчавших посреди травы. Скиф мог дотянуться до любого своей палкой.

Теперь он ясно видел обрубленную морду и глаза передового зверя – видимо, вожака. Его полосатое туловище будто струилось над землей, янтарные зрачки то сужались, то расширялись, подстерегая каждое движение намеченной жертвы. Странно, но они не выглядели жестоко-бессмысленными; в них словно бы читались насмешка и злорадное торжество. Может быть, разум? Вряд ли… Но тактика этих тварей доказывала, что они не глупее земных волков – тех самых, что обитали некогда в дикой евразийской степи.

Четыре гиены, трусившие слева и справа, скрылись с глаз, и Скиф почувствовал, как по спине у него пробежали мурашки. Вряд ли Джамаль сможет остановить этих зверей… Если только добудет огонь… Но боятся ли эти твари огня? Этого он не знал.

Вожак с янтарными зрачками находился уже на расстоянии пяти шагов. Взгляды человека и зверя скрестились; секунду длился этот безмолвный поединок, потом верхняя губа вожака поползла вверх, обнажая внушительные клыки, и он испустил угрожающее рычание. Но Скифу чудилось, что хищник будто бы колеблется. Четыре остальных зверя кружили позади, оскалившись и подрагивая ушами. Один из них задрал голову, понюхал воздух и вдруг завыл – тонко, по-щенячьи, другой начал чихать, сморщив нос. «Запах им наш не нравится, что ли? – подумал Скиф. – Нашлись гурманы!»

Он прыгнул вперед, в стремительном выпаде дотянулся до широкой морды вожака и нанес удар, целясь в янтарный зрачок. Зверь мотнул головой, конец палки пришелся пониже глаза, однако вожак отскочил и с жалобным визгом принялся тереть когтистой лапой ушибленное место. Боковым зрением Скиф заметил метнувшуюся справа тень, отмахнулся дубинкой, не попал, но и этот хищник отступил словно в испуге. Три остальных метались сзади, не решаясь приблизиться; их черные, влажно поблескивающие ноздри трепетали.

Боятся палки? Или запаха, что исходит от нее? Это стоило проверить; в этом мог крыться их единственный шанс на спасение.

Скиф перебросил посох в левую руку, удерживая его за середину, и выхватил из ножен клинок. Недлинная полоска стали блеснула в солнечных лучах. Он крутанул палку – раз, другой, третий, пока концы ее не принялись со свистом рассекать воздух. Веерная защита, как учил наставник Кван Чон… Тут годился любой предмет, достаточно длинный и прочный, – хоть велосипедная цепь, хоть палка от швабры. Вращая посох, Скиф двинулся в наступление. Звери шарахнулись.

Вернее, переместились вправо – туда, где мглистым мерцанием посверкивал клинок катаны. Похоже, острая сталь внушала им меньший страх, чем простая палка!

Теперь они выли, все пятеро, выли непрерывно и устрашающе; не успевал один захлопнуть пасть, как другой подхватывал боевой клич. Хоть этим полосатым хищникам и не нравились исходившие от посоха ароматы, они явно не желали отказываться от добычи. Внезапно самый нетерпеливый стремительно обогнул вожака, ощерился, присел… Сейчас прыгнет, понял Скиф, выбрасывая навстречу клинок.

Выпад оказался точным: лезвие катаны вошло под нижнюю челюсть, пронзив горло. Зверь, хрипя и захлебываясь кровью, покатился по земле; когти терзали траву, выдирая ее целыми клочьями. Рука Скифа дернулась назад – толчок был силен, и ему с трудом удалось удержать оружие. Но черенок катаны, длинный, обтянутый шершавой кожей, как будто и был рассчитан на такой случай: пальцы скользнули от эфеса вниз и мертвой хваткой сошлись на середине рукояти. Мудрые люди – японцы, пронеслось у Скифа в голове. Малайские крисы и китайские клинки, с которыми он тренировался у Кван Чона, были не такими удобными.

Он вскинул меч, когда второй зверь полосатой молнией взвился в воздух, и тут же что-то шерстистое, жаркое, большое подкатилось ему под ноги, словно сама степь метнула в незваного пришельца тяжелый валун. Двойная атака! Скиф подпрыгнул, избежав лязгнувших у самых ступней клыков, рубанул по хребту верхнюю тварь, поджал колени, перекувырнулся и рухнул в траву, сильно ударившись левым плечом. Катану он не выпустил, вцепившись в рукоять, словно клещами, но палка!.. Посох его отлетел в сторону, и добраться до него не было никакой возможности – в четырех шагах от Скифа уже насмешливо скалил зубы вожак. Два уцелевших зверя отсекли его от колючих зарослей, где возился Джамаль, пытаясь поджечь сырые ветви, еще две твари неподвижно валялись на земле. За кустами раздался торжествующий вой, и Скиф вспомнил о хищниках, завершавших окружение. Сейчас они вцепятся в Джамаля – и конец… Скрипнув зубами, он ринулся к вожаку, уже не обращая внимания на тварей, что подкрадывались с незащищенной стороны.

Вожак хрипло рыкнул, словно отдавая приказ, и оба полосатых зверя метнулись к Скифу. Где-то в кустах пронзительно вскрикнул Джамаль. «Опрокинут, – подумал Скиф, уже ощущая острые зубы на своем плече и бедре, – опрокинут, собьют с ног, начнут терзать…»

Слева, над полосатыми тварями, вдруг возникло облако – белоснежное, пушистое и в то же время осязаемо плотное. Скиф не видел, откуда оно появилось: размахивая клинком, он отбивался от наседающего вожака. Внезапно тот панически взвыл, отпрыгнул в сторону, развернулся и гигантскими скачками бросился в степь. Схватив свой посох, Скиф прянул было к кустам, но тут же замер, застыл в изумлении. Две гиены, атаковавшие его секундой раньше, валялись в траве с разбитыми черепами; кожа с них была содрана широкой полосой, кости пробиты, словно ударом молота. Белое облако стремительно неслось над зарослями, над пригнувшимся в испуге Джамалем. Скиф успел заметить длинный хвост, мощные когтистые лапы размером в две ладони, взъерошенную шерсть на загривке… Этот зверь выглядел куда массивнее и крупнее тех серых тигров, которых они с Сарагосой отстреливали в камышах у неведомой реки.

Но прыгал он здорово! И не только прыгал. За кустами послышались жалобный вой, визг, потом предсмертные хрипы. Казалось, огромный кот, умелый и безжалостный охотник, давит разбегающихся крыс.

Хрипы смолкли. Из колючих кустов выбрался Джамаль. В одной руке он сжимал зажигалку, в другой – клинок, на побледневшей физиономии – полная растерянность.

– Ты видел, дорогой? Ты видел? Как он их… Как… Быстрей, чем чихнуть успеешь! Раз – и нету!

– Два – и нас тоже нету, – заметил Скиф, покрепче сжимая рукоять катаны и приняв боевую стойку. Хоть Харана молчал, ему не хотелось рисковать.

Но на сей раз опасность миновала: огромный зверь, огибавший колючие заросли, вроде бы не собирался нападать. Он был крупнее льва и уссурийского тигра, а белая пушистая шерсть, торчавшая дыбом, делала его еще больше. Он не имел гривы, но вокруг мощной шеи топорщилась густая поросль волос, словно жабо на старинном испанском костюме; над ней чутко подрагивали остроконечные уши, под выпуклым лбом мерцали глаза – не зеленые и не желтые, как у земных хищников, а угольно-черные, резко контрастирующие с белоснежным мехом. Морда была раза в два пошире, чем у полосатых гиен, а пасть… Скиф не рискнул бы заглянуть вблизи в эту алую жаркую глотку с влажно поблескивающими клыками, острыми, как кинжалы!

«Местный махайрод?» – промелькнуло в голове. Однако саблезубый зверь хоть и превосходил тигра размерами, телосложением больше напоминал гепарда – лапы у него были длинными, приспособленными для прыжков и стремительного бега; он казался грациозным и быстрым, как удар молнии. И смертельно опасным!

– Ангорский кот… – зачарованно прошептал Джамаль. ~ Ангорский кот, чтоб мне больше вина не пить! Только та-а-кой громадный… – Он шагнул к зверю, протянул руку. – Ты ведь хорошая киска, да? Ты не тронешь папу Джамаля? Тут, дорогой, кругом полно мяса… Если не хочешь этих полосатых, можно загнать олешка… или еще кого на четырех ногах… А у папы Джамаля только две, и он тебе совсем не подходит. Я верно говорю, да?

Зверь неожиданно испустил долгий протяжный рык и уселся на задние лапы; распахнулась пасть, кончик алого языка скользнул по белоснежной шерсти.

– Мяучит! – Джамаль в полном восторге заколотил себя по бедрам. Он сделал еще один шаг, и зверь, перестав вылизывать лапы, поднял массивную голову. На этот раз рычание было другим – низким, раскатистым, угрожающим.

– Не подходи к нему, – быстро произнес Скиф, вытирая меч о загривок мертвой гиены и вкладывая его в ножны. – Слышишь, он говорит: стойте, где стоите, ребята. Забавный котяра… Может, у него и хозяева найдутся?

Уши зверя приподнялись, словно он прислушивался к звукам нового голоса; затем он шумно втянул воздух и, как показалось Скифу, с неодобрением покосился на палку в его руках. Похоже, всем степным тварям не нравился этот запах, суливший вечный покой.

Белый зверь снова зарычал, будто выпевая отрывистую и недолгую мелодию; гулкие ее трели раскатились над равниной подобно реву боевого горна. В их чередовании улавливался какой-то смысл: не то зверь о чем-то предупреждал людей, не то чего-то требовал. Тряхнув головой. Скиф попытался разогнать наваждение, но темные зрачки хищника неотступно следили за ним, будто этот огромный белый кот умел говорить взглядом. ,

Новая серия рычащих звуков оборвалась хриплым стаккато. Внезапно зверь вскочил, единым махом перепрыгнул через колючие кусты, опять взметнулся вверх, покрывая каждым скачком десяток метров, и скрылся за ближним курганом. Джамаль разочарованно вздохнул.

– Вах, мне бы такого! Ка-а-кой умный! Ка-а-кой красивый! Какой сторож был бы, а? Киска что надо!

– Колен у тебя не хватит для та-а-кой киски, – передразнил Скиф. Напряжение боя уже покинуло его, и теперь он внимательно разглядывал Джамаля. Кажется, клиент не пострадал, только руки его покрывали царапины от колючек.

– Я бы его на коленях держать не стал! – Князь гордо вскинул голову. – Я бы его так устроил… так кормил… римскому папе не приснилось бы! Ну, ладно… – Он посмотрел на трупы полосатых тварей, потом перевел глаза на Скифа. – А ты молодец, генацвале! Всех собачек порубил, да?

– Два моих, два – его. – Скиф махнул посохом в сторону кургана. – Пятый, самый главный, удрал. Главные – они всегда знают, когда смыться…

– Вах, верно сказано! – Джамаль задумчиво уставился на гиену покрупнее. – Большой зверь, да? Полосатый, зубастый… Может, шубку с него снять? Как думаешь, дорогой? Придем мы к людям…

– …как два витязя в тигровых шкурах, – подхватил Скиф. – Только я бы не стал возиться, князь. Мечом обдирать этих зверюг неудобно, перочинным ножиком – невозможно… Потерпи! Будут тебе еще сувениры.

– Ну, раз такое обещаешь, потерплю. – Джамаль потер жесткую щетину на подбородке – как истый кавказец, князь обрастал бородой на удивление быстро. – Ты бы хоть ухо отрезал, генацвале, – посоветовал он. – Похвастаешь Нилычу…

– Нилычу? Почему?

– Не знаешь, нет? Нилыч – ба-а-льшой охотник! Мы и встретились-то на охоте… на президентской охоте, с год назад.

«Ого!» – подумал Скиф, сохраняя на лице каменное выражение. Выходит, не все рассказал ему торговый князь за дружеской беседой у вчерашнего костра? Выходит, есть некие связи между этим финансовым гением, Сарагосой и самим президентом? Или президент тут ни при чем? Мало ли людей пасется рядом с властью… Но у Пал Нилыча и Джамаля, сына Георгия, явно существовали какие-то отношения, неведомые ему, Скифу; возможно, были они дружескими, возможно – деловыми… Не из-за этого ли Сарагоса потворствовал капризному клиенту, возжаждавшему опасных приключений? Может быть… Скиф подавил разгоравшееся любопытство, решив, что все прояснится со временем. Время, по словам майора Звягина, каждому вышивает свой погон: кому с одним просветом, кому – с двумя, а кому – и с маршальской звездой… Интересно, какие на самом деле погоны у Сарагосы, который охотится вместе с президентом?

Спокойно, сказал он себе, спокойно, Скиф. Ты занимаешься очень странным делом в очень странной фирме и служишь в ней без году неделя… Не любопытствуй зря! Не пытайся узнать больше положенного; кто много знает, долго не живет. И, конечно, не хвастай перед шефом своей удалью и охотничьими трофеями.

Но ухо он все-таки отрезал.

Глава 13

Вне Земли, мир Амм Хаммат, дни с третьего по шестой

В тот день путники не решились идти дальше. Отыскав подходящий холм – крутой, с валунами на вершине и деревьями у подножия, – они набрали хвороста и развели костер. Скиф немедля принялся трудиться над луком, Джамаль же после долгих и упорных попыток подбил камнями одного из упитанных серых зверьков, которых они все же согласились считать кроликами, а не крысами.

Ночь лрошла спокойно. Правда, в пятом часу Скиф вдруг пробудился и с удивлением обнаружил, что Джамаль не спит, сидит у костра, оперевшись спиной о камень, и смотрит в небо. Выглядел он так, словно пытался запомнить навсегда очертания неведомых созвездий, медленно круживших в вышине над темной степью, сказочный пожар в облаках, подсвеченных тремя лунами, и сами эти светила, то выплывавшие на темный бархат небес, то прятавшиеся за облачным покрывалом. Странно, но сейчас, ночью, Джамаль не походил на человека, являвшегося Скифу при свете дня, на того легкомысленного и неунывающего бонвивана, к которому он начал уже привыкать, возможно, даже испытывать дружеское чувство. Этот Джамаль больше напоминал странника на морском берегу, преображенного ветрами, водами и смертельной опасностью; как и тогда, в лице его проступило нечто твердое, значительное, загадочное. Он будто бы скинул дневную маску богатого туриста, искателя острых ощущений и опасных авантюр, перевоплотившись в иное обличье, более подходящее к ночной равнине Амм Хаммата, к его небесам, расшитым арабской вязью сияющих огней, к его горам, темневшим где-то у южных пределов степи, к его простиравшемуся на востоке морю…

Кашлянув, Скиф шепнул:

– Чего не спишь, князь? Ждешь своих амазонок? Джамаль обернулся к нему; в отсветах костра блеснули его зубы и белки глаз. Голос его казался задумчивым и глуховатым.

– Нет, дорогой, не жду. Думаю…

– О чем же?

– О том, что мы вчера чуть не достались полосатым на обед. Понимаешь, это было бы несправедливо… Ведь мы проделали такой путь! Очень длинный, да?

– Да, – в полусне согласился Скиф, с трудом двигая непослушными губами.

– Долгий путь, – повторил Джамаль, уставившись в костер, – долгий… Твой путь длиной от звезды до звезды, а мой еще дольше…

– Почему? Разве наши дороги не одинаковы?

– Нет. Моя длинней, много длинней, генацвале.

– Но почему? Не понимаю, – пробормотал Скиф, ощущая слабый всплеск удивления.

По лицу Джамаля мимолетной тенью скользнула усмешка.

– Потому что я старше, племянник, старше на целых семнадцать лет… а может, на сто семнадцать или на целую тысячу… – Он снова улыбнулся и, протянув руку, похлопал Скифа по плечу. – Спи, дорогой, спи! Молодым нужно много спать.

* * *

Утром Скиф опять занялся луком.

Неожиданно это оказалось сложной проблемой, ибо добытая в дурманной роще ветвь была невероятно прочна. Вчера за целый вечер он успел только ошкурить ее и слегка обстругать с концов. После завтрака Скиф продолжил свои труды, то и дело подтачивая клинок на шероховатом камне; даже превосходная сталь из Страны восходящего солнца едва справлялась с неподатливой древесиной. У нее был приятный желтоватый оттенок, словно у выдержанной слоновой кости, а характерный запах – после того, как была снята кора, сделался сильнее. Впрочем, в малой концентрации этот аромат скорее возбуждал, чем клонил в сон, как многие земные снадобья и яды, способные и лечить, и убивать – и тут, и там все зависело от дозы.

Запах показался Скифу знакомым. Он был памятлив на всякие мелочи; случалось, зрение, обоняние и,слух будто бы сами по себе фиксировали мелкие и незначительные на первый взгляд детали, а память в урочный час услужливо рисовала цельную картину. Так вышло и теперь. После недолгих размышлений ему вспомнилась женщина в филигранных сережках, ее унизанные кольцами пальцы, вцепившиеся в плотно набитую сумку, ее высокий голос и назойливый сладкий аромат духов. Мадам Заднепровская – кажется, так? Забавное совпадение… От нее тоже пахло сандалом и медом…

Он отметил этот факт и позабыл о нем, увлеченный иными, более важными думами.

Упорно соскребая мелкие стружки, Скиф принялся размышлять над тем, кто же насадил золотые рощи вокруг куполов и являются ли эти строения святилищами, крепостями, виллами местной знати или чем-то совсем другим, для чего не существовало земных аналогий. Вскоре мысли его обратились к самим дурманным деревьям, и тут в голову Скифу пришло, что растения эти – великое сокровище, невероятное богатство! Конечно, если использовать их не как наркотик, хотя наркотическое действие коварного сладкого аромата было стремительным и потрясающе эффективным, но, несомненно, он мог служить и лекарством. Все опять-таки определялось количеством и мерой: на опушке рощи запах разил наповал, но слабый аромат, исходивший от желтоватой древесины, вливался в легкие бодрящим бальзамом. Быть может, под его воздействием удастся вспомнить то, что позабыто? Скиф предпринял несколько попыток – увы, безуспешных! Что ж, решил он, придется, как и прежде, положиться на время, счастливый случай и судьбу.

Интересно, смогли бы они прихватить с собой плоды или семена этих золотистых деревьев? По словам Сарагосы, почти все возвращавшиеся из Мира Снов обзаводились сувенирами, иногда далеко не безопасными. Значит, Оттуда удавалось кое-что принести домой. Как те синеватые банкноты папаши Дейка и фотографии древнего города в пустыне… Но почему бы и не иные ценности, гораздо более реальные, чем снимки развалин и синюхи с кругом и квадратом? К примеру, те же дурманные деревья… или неведомые на Земле лекарства… или боевой лазер… чудо-компьютер… или его чертежи, описание конструкции…

Собственно, на это Сарагоса и намекал. Не намекал даже, а прямо распорядился: поищи, мол, что-нибудь любопытное… И оплату сулил сверх положенного гонорара, который и так совсем немаленький. Ну, дьявол с ней, с оплатой! Тут интересней другое, размышлял Скиф. Что и как можно извлечь из иллюзорных реальностей, из этих фэнтриэлов, сотворенных капризами клиентов и искусством Доктора?

Может, в том и заключалось истинное предназначение фирмы «Сэйф Сэйв»? И все эти сафари для скучающих богачей, все эти развлекательные круизы были только прикрытием? Дымовой завесой, за которой скрывалось нечто совсем иное? Тут он почувствовал, что открывающиеся перспективы кружат голову, и велел своей фантазии заткнуться. Не мудрствуй лукаво, солдат, не доживешь до дембеля, как говаривал майор Звягин.

Лук они с Джамалем сгибали вдвоем. Когда Скиф впервые коснулся натянутой тетивы, она запела, загудела под пальцами, словно басовая струна гитары, и звук этот показался ему первым аккордом торжественного хорала. Но чтобы гимн был сыгран до конца, требовались стрелы, и путники спустились к подножию холма, к деревьям. Еще до заката Скиф успел вырезать полдюжины стрел – самых примитивных, без оперения, с остриями, заточенными ножом и обожженными в огне, но первый же снаряд, посланный им для пробы, пролетел сотню метров. Стрелы, конечно, были плохи, да лук хорош!

Джамаль восхищенно поцокал языком и, с любопытством оглядев окрестности, предложил произвести эксперимент на живой мишени. С третьего раза Скифу удалось подбить небольшое животное с изогнутыми рожками – местную разновидность сайгака; стрела навылет пробила маленькому оленю бедро, а удар клинком завершил охоту.

Вечером, обгладывая у костра сочное мясо с кости и любуясь тремя лунами, мерцавшими в бархатисто-черном небе, Джамаль (все еще «дневной» Джамаль, в котором не было ничего таинственного) с одобрением произнес:

– Ты, генацвале, многое умеешь. Настоящий эх-перд, вах! Где научился? Институт кончал, да?

– Университет, – уточнил Скиф.

– О, какой умный! А я вот только школу в Тбилиси… Хорошая школа была, веселая, но все-таки не университет!

– А потом?

Скифа и вправду интересовало, что случилось потом. Он все надеялся услышать рассказ о той президентской охоте, где торговый князь познакомился с его нынешним шефом. Но Джамаль, печально улыбнувшись, протянул:

– По-отом? Потом, генацвале, я заболел… что-то с головой случилось, понимаешь? Ну, папа забрал меня в Питер, вылечил и устроил та-а-кой университет! И было это совсем не весело.

– Ну, – Скиф пожал плечами, – зато теперь ты умеешь делать деньги.

– А ты – луки. Никогда не думал, дорогой, что такому учат в университете.

– Этому учат в другом месте. Стрелять, рубить, колоть и вышибать мозги.

Джамаль понимающе поцокал языком, покосился на шрам, что белел у Скифа на предплечье.

– В десантниках был, да? Дзюдо, карате, нож в глотку, секир-башка?

– Нет, не в десантниках. В других войсках, посерьезней. Говоря по правде, кое-какие полезные навыки Скиф приобрел хоть и за время армейской службы, да не в армии. В Подольске, под Москвой, где стояла их часть, был шикарный офицерский клуб со множеством кружков и секций; занятия там вели неплохие инструкторы и, разумеется, не бесплатно. Но за контрактников, особенно из сержантского состава, платила казна, и Скиф перепробовал все, на что хватило времени и сил. Многому научился он и у старого Кван Чона – великого знатока ушу. Старик был из тех мастеров, что никогда не обучали чужих – ни европейцев, ни американцев. К Скифу он, однако, снизошел, узнав, что подраненный солдат из местного военного госпиталя – русский. То ли он не считал русских европейцами и вообще белыми людьми, то ли вознамерился отплатить раненому за кровь, что тот пролил в таиландских джунглях. Уничтожение маковых плантаций являлось в глазах наставника делом святым и богоугодным, ибо перевалочной базой и первой жертвой наркотического зелья был Сингапур – из его портов опасный груз расходился по всему миру.

По той ли, по иной причине, но Кван Чон согласился учить русского и выучил на совесть – за немногие месяцы, пока Скиф оправлялся от раны и приходил в себя. Конечно, стрельба из лука, фехтование на дубинках, на длинных и коротких мечах и прочие искусства такого рода были экзотикой, но разве угадаешь, когда и что может спасти жизнь? Задачи команды «Зет» были многообразны и не ограничивались лишь охотой за бандитами, террористами и боевиками наркомафии, так что иногда палка, цепочка или нож выручали не хуже гранат и автомата.

К примеру, сейчас… Скиф поднял голову, оглядывая притихшую ночную степь. Под светом трех лун травы то розовели подобно шлифованному родониту, то серебрились, как водная гладь в лучах заката. Ночи тут были гораздо светлей, чем дома, если только багряная луна со своими спутницами не пряталась за облака. Но сегодня небо оставалось ясным, и на нем, как и земной ночью, сияли мириады звезд, ярких и тусклых, пламенно-алых, изумрудных, сапфирово-синих, золотых… Рисунок созвездий, которым вчера любовался Джамаль, был, однако, странен и чужд; ничего знакомого, кроме размытой мерцающей ленты Млечного Пути.

Он лег на спину, вытянулся, ощущая на щеке струившееся от костра тепло, и смежил веки. Минуту-другую до слуха его доносились сторожкие ночные шорохи, шелест травы, потрескивание пылающих сучьев да негромкий храп Джамаля, но вскоре звуки эти отодвинулись куда-то, расплылись, растворились… Он спал, спал в Мире Снов, на чужой земле, под чужим небом. Но снились ему скифы – не то точившие свои клинки, не то плясавшие меж кострами; затем картины эти сменились девичьим лицом, незнакомым, в ореоле пышных пепельных волос. Губы девушки что-то шептали, и Скиф – как бывает во сне – твердо знал, что она произносит его имя, настоящее имя, однако не мог разобрать ни слова.

* * *

Его разбудили громкие крики Джамаля и сдержанное басовитое рычание. Он вскочил, нащупывая лук, инстинктивно метнулся к ближнему валуну, прижался спиной к прохладному камню. В прогоревшем костре тускло светились уголья, над ними таял сизый дымок, а за этой ненадежной защитой маячили четыре огромных снежно-белых силуэта.

Звери! Такие же, как саблезубый, растерзавший гиен! Огромные ангорские коты!

Скиф согнул лук, с отчаянием сознавая, что жалкая тростинка, лежавшая на тетиве, может лишь раздразнить хищника. Скверные дела! Лук-то хорош, да стрелы плохи… Против таких чудищ шансов – ноль… Он чувствовал, что жизнь клиента, да и его собственная, несмотря на молчание Хараны, висит на кончике паутинной ниточки, колеблемой ветром небытия.

– Погоди, дорогой, не стреляй. – Джамаль, похоже, справился с первым испугом. – Видишь, они стоят… не трогают нас, не трогают нашего олешка… Видно, не голодные.

Звери и впрямь не двигались и не обращали внимания на остатки их вчерашней трапезы; они только порыкивали с нетерпением да свивали в кольца длинные пушистые хвосты. Скиф, облегченно вздохнув, опустил лук.

– Чего-то им от нас надо, – заметил Джамаль, подбирая • пояс с катаной и затягивая ремень вокруг талии. – Говорят, а? Рычат и говорят… хвостом и ушами, видишь? – Уши у белых зверей заметно подрагивали в такт словам князя. – О чем говорят эти киски, не пойму… Ты у нас эх-перд, ты скажи!

Он улыбнулся, блеснув белоснежными зубами.

– Я в других делах эксперт, – буркнул в ответ Скиф. – В кошачьих разговорах разбираюсь не лучше тебя.

Кажется, хищникам надоело ждать. Один из них, огромный – не давешний ли знакомец, прикончивший гиен? – мягко ступая, обогнул кострище, с заметным презрением понюхал жареное мясо и уставился на Скифа. В его угольно-черных глазах зажглись огоньки, длинный хвост нетерпеливо охаживал бока, но шерсть на загривке не топорщилась, лежала гладко – зверь не был раздражен.

– Ну? Чего ты хочешь, животинка? Чтоб за ушами почесали? – Скиф отлепился от камня, шагнул вперед, потянулся к зверю. Тот предостерегающе рявкнул – похоже, блохи его не донимали или он просто не любил фамильярностей.

Рука Скифа инстинктивно отдернулась.

– Не бойся, дорогой, – произнес князь, глядя на хищника и словно бы пытаясь понять его рычание, – не бойся. Он нам ничего плохого не сделает.

– А ты откуда знаешь? Джамаль пожал плечами.

– Чувствую! Просто чувствую. Эти киски…

Он смолк, ибо хищник внезапно неуловимым движением развернулся и гибкий хвост ударил Скифа под колени – с такой силой, что он едва удержался на ногах. Удар сопровождался ревом – хриплым, низким, повелительным.

– Хочет, чтоб мы с ним пошли, – прокомментировал Джамаль, торопливо подбирая завернутое в широкие листья вчерашнее жаркое. – Ну, дорогой, раз приглашаешь, обязательно пойдем. Пойдем! Вот только завтрак прихвачу…

Напоминает приказ, а не приглашение, подумал Скиф. Или то, или другое… Однако звери, хищники так себя не ведут! Для них человек не гость и не пленник, а добыча! Или этих гигантских котов нельзя было считать зверями? Но выглядели они как звери и тянуло от них звериным душком – правда, не такой застоявшейся вонью, как из львятника в питерском зоопарке.

– Вот, дорогой, мы уже готовы. – Джамаль бестрепетным шагом направился к троице, поджидавшей за костром. – Веди, куда хочешь!

Скиф, не говоря ни слова, последовал за компаньоном. В молчании они спустились с холма и зашагали на юго-восток, к розовевшему на горизонте горному хребту; его иззубренные вершины казались башнями и парапетами полуразрушенного замка. Над самым крайним его донжоном, грозившим небесам тремя остроконечными зубцами, вставало солнце – золотисто-алое, огромное, ослепительное. Нет, все-таки оно больше земного, решил Скиф.

Белоснежные звери выстроились вокруг, точно охранники, конвоирующие заключенных: один впереди, другой позади, двое по бокам. Шли они неторопливо, приноравливаясь к людям, и – что самое удивительное! – даже не косились на антилоп с остроконечными рогами-саблями, на маленьких, хрупких сайгаков, стройных оленей с пятнистыми шкурами и иных, с длинными верблюжьими шеями и рожками, похожими на растопыренную пятерню. Но все эти мирные твари явно побаивались белых кошек – даже стадо косматых крупных быков с поспешностью уступило им дорогу. Такие быки Скифу раньше не встречались; окрестив их бизонами, он подумал, что равнина, на которую занесло их с князем, больше походит не на евразийскую степь, а на саванну, прерию или пампасы. Африканские степные угодья он видел только с борта самолета, а в Америке не бывал вообще, но твердо помнил, что в саванне водятся львы, гиены и антилопы, а в прерии – койоты и бизоны, о пампасах же у него имелось самое смутное понятие. Однако звучное это слово Скифу нравилось. И не одному ему. В родном батальоне экспедицию в ближайший винный магазин шифровали кратко и выразительно: смыться в пампасы. Без пампас погиб спецназ, комментировал эти походы майор Звягин. Вероятно, имелась в виду смерть от жажды.

Тут Джамаль подтолкнул компаньона, прервав его раздумья, и сунул ему ломоть мяса. Скиф вцепился в кусок крепкими зубами, пережевывая на ходу. Звери белыми призраками маячили со всех сторон: ни присесть, ни передохнуть. Впрочем, он не устал – солнце поднялось над горами всего на пару ладоней, и по земному счету времени стукнуло девять утра. Интересно, что случится в двенадцать и позже, подумалось ему. Так и станут гнать до самого вечера?

Но белые коты были снисходительны к человеческой слабости. После полудня, доставив пленников к ручью и зарослям высоченной травы с толстыми стеблями, напоминавшими бамбук, они улеглись в тени – явный признак, что пора отдохнуть. Впрочем, легли трое; четвертый неспешно потрусил в степь и через полчаса вернулся с пятнистым оленем, опустив его к ногам Джамаля. Князь восхитился.

– Ты только посмотри, генацвале! Заботятся, как о родной маме! – Он одобрительно причмокнул. – Дома этим кискам цены бы не было!

– Они нас пасут, – уточнил Скиф.

– А чего нас пасти? – Его компаньон принялся сноровисто раскладывать костер из сухих бамбуковых стеблей. – Вах, мы же не овцы! Ни шерсти с нас, ни молока.

– Ну, не пасут, так гонят по этапу.

– Гонят? Куда гонят, дорогой?

– К хозяевам, думаю. Или прямо в каменоломни. Джамаль запалил сушняк, на секунду замер, склонившись над костерком, и пренебрежительно отмахнулся.

– Ай, что ты все заладил: каменоломни, каменоломни! Пугаешь не хуже Нилыча! Какие каменоломни, дорогой? Мы сюда прибыли? Прибыли. В лесу гуляли? Гуляли. Теперь гуляем в степи… хорошо гуляем! Ну, случились маленькие неприятности: мешки утонули, ты уснул, полосатые чуть нас не покусали… Стоит ли вспоминать, племянник! Зато впереди… – Глаза торгового князя мечтательно блеснули. – Вах! Впереди девушки, кони, скачки, пиры! Нравится, а? – Тут он с усмешкой покосился на Скифа, сильным ударом клинка отрубил оленью ляжку, ободрал ее и насадил мясо на острие катаны.

– Пиры? – В голове у Скифа пронеслось какое-то смутное воспоминание, скользнуло и исчезло быстрокрылой птицей. – Пиры… – задумчиво повторил он. – Будут тебе и пиры… Только вот куда нас усадят: к столу или в котел?

– Вай, племянник, обедать надо, а ты такие речи говоришь! То про каменоломню, то про котел… Шутишь, да? Клянусь мамой, все будет хорошо! – Джамаль вдруг хитровато усмехнулся. – Если здесь покупают-продают, как у нас, будет совсем хорошо! Разбогатеем!

– Это с каких же шишей? – поинтересовался Скиф.

– Как с каких? Ты золото сберег, я – ум-разум… и оба мы – видные мужчины из благородной семьи. Внушаем доверие, разве не так? Чего ж еще надо для торговли?

– Ты и вправду думаешь, что за месяц превратишься тут в богача? – Скиф подсел к костру, втягивая ноздрями упоительный мясной аромат. Белые коты неподвижно лежали в траве: трое – уткнув массивные головы в лапы, четвертый бдительно следил за пленниками.

– Я не думаю, я знаю. – Джамаль покрутил жаркое над огнем. – У меня, генацвале, талант такой: чего ни коснусь, все дает прибыль. Потому-то Нилыч меня и уважает… и он, и другие люди… сильно уважают!

– Ты прямо как Мидас! – Заметив, как приподнялись брови Джамаля, Скиф усмехнулся: его компаньон, смуглый, горбоносый, темноглазый, мог и в самом деле сойти за мифического фригийского царя.

– Какой-такой Мидас? Объясни! – потребовал Джамаль. Скиф объяснил, но легенда князю не понравилась.

– Слышал я о нем, – заявил он. – Глупый был человек. Золото не руками делать надо, а головой!

– Как?

– Вах! Доберемся до людей, покажу, как! – И Джамаль, похлопав компаньона по плечу, снова пообещал: – Не волнуйся, дорогой, все хорошо будет!

Пока что его предсказание оправдывалось. Прошло три дня, в маленьком окошке таймера, который Скиф хранил в наколенном кармане, зажглись цифры «Об», и ничего плохого с путниками за это время не случилось. Под бдительным присмотром они двигались на юго-восток, минуя участки, , поросшие то короткими мягкими травами, то высоченными, скрывшими бы всадника с головой; четвероногие стражи сопровождали компаньонов почти в полном безмолвии – видно, догадываясь, что ни знаки их, ни вой и рычание пленникам непонятны. Иногда то один, то другой зверь отлучался и прибегал через час или два с окровавленной мордой и алыми пятнами на белоснежной шерсти; после этого начинался обряд вылизывания, дерганья ушами и хвостом, сопровождавшийся низкими горловыми звуками – словно удачливый охотник повествовал о чем-то, а остальная троица внимала, изредка прерывая его вопросами.

Звери, думал Скиф, с интересом поглядывая на мохнатых стражей, конечно, звери, но поумнее обезьян. Быть может, это местные приматы? Ближайшие родичи разумных в этом мире? Но каковы тогда сами разумные? На двух ногах, но с шерстью, клыками во рту, когтями и хвостами? Люди-кошки, как в «Записках о кошачьем городе» Лао Шэ? Вернее, люди-тигры и женщины-тигрицы! Что скажет Джамаль, увидев такую красотку вместо прелестной амазонки с золотыми кудрями? Придется ему не амуры крутить, а развлечься чем-нибудь другим… финансовыми махинациями, к примеру… И будет это очень обидно, потому как махинаций у него и дома выше крыши, а сюда он явился совсем с иной целью… с весьма куртуазными намерениями, можно сказать…

Тут Скиф начинал улыбаться, поглядывая на своего спутника не то чтобы насмешливо, но с добродушной иронией. Джамаль ему нравился, и с каждым днем все больше – «дневной» Джамаль, который был ему понятен, близок и вроде бы не таил никаких особых секретов, если не вспоминать о загадочной президентской охоте. С другой стороны, почему бы грузинскому князю не поохотиться с российским президентом? Ведь Джамаль, пожалуй, и в самом деле мог претендовать на княжеский титул – пусть не по наследству и не по роду своих занятий, но по широте душевной, гордости и несомненной отваге. Здесь, в дикой и безлюдной степи, он не ругался, не стонал, не жаловался на тяготы долгих переходов под палящим солнцем и совершенно не боялся огромных белых хищников. Для него эти саблезубые твари были кисками, и Джамаль, кажется, всерьез рассчитывал, что они доставят его туда, куда надо, – прямиком в жаркие объятия амазонок.

Скифу это казалось сомнительным – не в части амазонок, но их объятий. К фантазиям своим насчет женщин-тигриц он относился с юмором, как к игре воображения, могущей скрасить долгий путь; он знал, что красноглазый Доктор, в точности исполняя заказ клиента, отправил их в Мир Снов, где амазонки были. Такие, как некогда на Земле, или чуть иные, но в этом сновидении они являлись столь же непреложным и неоспоримым фактом, как разбитый волнами тримаран, чернокожий раб с цепью на поясе, рощи наркотических деревьев, море, горы, степь и саблезубые чудища, гнавшие двух пленников неведомо куда. Да, Скиф не сомневался, что где-то впереди маячит воинский стан амазонок или их город с башнями на скале и что окажутся те воительницы обычными женщинами, без шерсти, клыков, рогов и хвостов. Возможно, будут они очаровательными, восхитительными, прелестными, но вот захотят ли раскрыть объятия князю из неведомых краев и его племяннику? И сколь те объятия будут горячи?

Если верить греческим источникам, амазонки, дочери Ипполиты, были странным народом. И обычаи у них были странные и непростые: они в самом деле умели воевать и пользовались своим искусством с редкостной жестокостью, терроризируя соседей, устрашая их внезапными набегами, а то и истреблением целых племен. Жили они грабежом и к мужчинам относились как к трутням – использовали, а потом давили. Можно ли было надеяться, что в этом мире дела обстоят иначе?

В полдень третьего дня пути гигантские кошки внезапно остановились и собрались в кучу. Хвосты их, длинные и гибкие, возбужденно подрагивали, из глоток рвалось басовитое рычание, белые жабо вокруг шей распушились, словно веера из страусовых перьев. Вероятно, они чего-то ждали; потом самый крупный зверь вдруг задрал голову, и над степью понеслись громовые раскаты. Рев этот, пожалуй, был слышен за много километров: Скиф видел как вдали в паническом ужасе несутся олени, как грузные быки с потешной торопливостью освобождают путь, как разбегаются антилопы, исчезают в норках серые грызуны. Саванна испуганно притихла, замерла, будто ожидая, что за раскатами грома последует удар молнии.

– Ну и глотка! – заметил Джамаль, отдуваясь и вытирая пот со лба. – Выходит, раньше они не вопили по-настоящему, а так, мяукали.

– Кого-то зовут. – Скиф из-под ладони оглядел верхушки ближних холмов. – Может, друзей-приятелей… на тот самый пир, которого ты дожидался.

– Вах, дорогой, зачем пустое говоришь! Сам ведь не веришь, да? Если они кого и зовут, так это…

– А вот и первый гость, – перебил компаньона Скиф, вытянув руку. В широкой лощине меж двух холмов, заросших высоченной травой, показалось нечто белое, стремительное – будто теннисный шарик прыгал по зеленому полю, приближаясь с каждым скачком. Коты дружно взревели – да так, что заложило уши.

Скиф обернулся к спутнику.

– Ну, Джамаль, говорил я тебе, что зовут своих! Наверное, логовище их где-то рядом, а при нем сторожа. Интересно бы взглянуть… Если ты им понравишься, то и котеночка подарят, э? Вот будет сувенир так сувенир! Не то что вонючая шкура гиены! Заберешь ты котеночка с собой…

Он толковал еще что-то, пытаясь скрыть возбуждение, предчувствие неожиданного и чудесного, охватывавшее его все сильней и сильней, и вдруг заметил, что Джамаль не слушает. Глаза князя горели огнем, лоб разгладился, твердая линия рта словно бы сделалась мягче; он походил сейчас на дитя, узревшее Деда Мороза да еще с целым ворохом подарков.

Скиф резко повернул голову. Белый зверь был уже в тридцати шагах, превратившись из теннисного мячика в полное подобие своих собратьев; он мчался большими скачками, а за ним…

Святой Харана, провидец и хранитель!

Струились в воздухе конские гривы, трепетали флажки, яростно сверкала бронза щитов, копыта отбивали барабанный ритм галопа, ветер развевал белые плащи, парившие за плечами всадниц, словно крылья взметнувшихся над морем чаек. Лиц их еще не было видно, но Скиф не сомневался, что они прекрасны, так же прекрасны, как эта просторная зеленая степь, лазурный небосвод и золотое солнце Амм Хаммата. Он зажмурился на миг, потом раскрыл глаза, но чудное видение не пропало, не исчезло подобно пустынному миражу. То был сон во сне! Мчались скакуны, гибкие девичьи руки твердо держали поводья, блестели выпуклые кирасы, мерно бились о седла мечи, колыхались султаны на шлемах, в такт движениям лошадей подрагивали длинные пики, звенели удила…

Мечта Джамаля в победном сиянии и гулком топоте копыт неслась им навстречу.

Глава 14

Земля, Петербург, 29 июля 2005 года

Флот вынырнул из белесой мглы тайо, покинув призрачную вселенную, где нескончаемым водоворотом кружились туманные спирали и облака, фантомы еще не рожденных или уже погибших миров. В этом смутном трепещущем мареве, лежавшем за гранью реального бытия, разум угасал, словно пламя отгоревшей свечи, что было, пожалуй, к лучшему: никто не сумел бы выдержать Переход, сохранив сознание и память. И никто – по крайней мере под небесами Сархата – не ведал истинной природы происходящего, ибо в бездне тайо расплывались и исчезали понятия времени и пространства, тепла и холода, света и тьмы. Что можно сказать о вселенной призраков? Да и кому интересен этот мир? Быть может, Древним Расам, до сих пор стремящимся познать непознаваемое?

На мгновение он удивился, ощущая, что погружается в поток чуждого разума, в мощный и плавный водоворот странных понятий, непривычных образов, смутных видений. Тайо? Сархат? Древние Расы? Он ничего не знал об этом и в то же время будто бы знал; слова эти казались знакомыми и незнакомыми одновременно. Но всплеск удивления был краток и растворился без следа; зачарованный, он наблюдал за сверкающими точками кораблей, возникших из небытия.

Они разворачивались широким расходящимся клином, неспешно набирая скорость. Они не торопились – назначенная им добыча не ведала о начале облавы. Они походили сейчас на стаю волков, что крадутся в ночной степи к яркому огоньку костра, предвкушая миг, когда на крепких зубах захрустят кости, потоком хлынет теплая кровь и вопли гибнущих разорвут обманчивую тишину. Охота, в которой им предстояло поставить финальную точку, началась давно и теперь шла к закономерному концу; острые клыки тянулись к горлу жертвы, а та с бездумным легкомыслием даже не пыталась приподнять голову и оглядеться по сторонам.

Эти мысли нахлынули на него, породив ощущение горечи и страха. Казалось, тысячи стволов нацелены ему в грудь и он стоит перед ними нагой и беззащитный, ожидая, когда свинцовый ливень или молнии жгучих разрядов сметут его в Великое Ничто, в сизую Мглу Разложения. Или в тайо? В ту призрачную вселенную, где томились разумы умерших и еще не рожденных?

Неощутимыми тенями корабли плыли в бездонной тьме, словно проклятые души, отринутые и Богом, и дьяволом, и миром живых, и мрачной обителью мертвых. Они будто бы замерли в центре гигантской сферы, припорошенной разноцветными искрами звезд; над ними, в неизмеримой дали, спираль Галактики раскручивала свои сияющие ветви, полные блистательного великолепия, неведомого туманным пропастям тайо. Холод и жар снова властвовали над металлом и живой плотью, пространство обрело реальность, время опять двинулось вперед – и в такт его лихорадочному дыханию все вокруг пульсировало, струилось, трепетало, покорное извечному распорядку Мироздания.

Флот вновь развернулся; цель – яркое золотистое светило – была уже близка. Его система почти ничем не отличалась от сотен и сотен других, посещенных кораблями Сархата: центральная звезда, пояс астероидов да несколько мертвых сателлитов, погруженных в ледяное безмолвие и мрак, либо выжженных потоками солнечной радиации. Так же выглядело и большинство планет в Галактике, ибо Владыка Пустоты был не слишком щедр и не слишком трудолюбив, предпочитая творить самое простое из возможного – гигантские каменные шары или сферы, заполненные жидким метаном. Лишь иногда по его капризу возникало нечто иное, имевшее хоть какую-то ценность, но поиски подобного чуда требовали терпения и времени.

На этот раз затраченные усилия оправдались, ибо один из миров золотистой звезды был разительно не похож на остальные. Окутанный голубоватым покрывалом атмосферы, полный света, влаги и тепла, он торил путь вокруг светила, подобный огромной жемчужине среди тусклых каменных глыб и пузырей с ядовитым газом. Он был велик, прекрасен, полон неисчислимых богатств и жизни, разумной жизни, что само по себе являлось редкой удачей. Хозяева его, однако, даже не понимали, каким сокровищем владеют, а потому их права – и на этот великолепный мир, и на собственные тела и души – представлялись сомнительными. Тем более что они не могли защитить их силой.

* * *

Куратор очнулся. На лбу его выступили крупные капли пота; он ощущал, как тонкие липкие струйки сочатся по вискам, стекают к подбородку, щекочут шею. Мираж грядущего Апокалипсиса еще не покинул его; страх, сомнение и чувство безысходности терзали душу.

Бетламин? Вчера он снова принял таблетку… Могли бетламин вызвать подобные видения? Он изредка пользовался этим препаратом и до сих пор не замечал каких-либо неприятных последствий. Хотя… да, ему пришлось прибегнуть к бетламину в ночь на двадцать третье, после нападения зомби… Две дозы с интервалом в шесть-семь суток слишком много…

Загадочное средство, подумал он; странный препарат с непонятной селективностью и непрогнозируемым результатом. Бетламин был найден Самураем в Шшане, в тридцать четвертом фэнтриэле, и применялся поначалу с крайней осторожностью. Вскоре выяснилось, что у одних людей он вызывает рвоту, головокружение, галлюцинации и кошмарные сны, другие же испытывают прилив энергии и эмоциональный подъем. У тех, кому препарат не был противопоказан, он снимал стресс, усталость и позволял сутками обходиться без сна. Что касается животных, то их бетламин убивал.

Некоторые, например, Доктор, могли принимать препарат в значительных дозах и без каких-либо последствий. Куратор же им не злоупотреблял: таблетка в месяц, не больше, и в исключительных случаях. Но сейчас он, похоже, превысил свой лимит. Не это ли и вызвало страшные миражи? Или видение флота, что крался к Земле, и жутковатое чувство сопричастности к неведомому разуму всего лишь игра подсознания? Все его тревоги, подспудный страх, раздражение, беспомощность, всплывшие разом и породившие эту чудовищную иллюзию неотвратимой и скорой угрозы? Иллюзию, воплощенную в привычные земному мышлению образы – флот, корабли, волчья стая, облава, атака?

Что ж, некоторые факты поддавались объективной проверке.

Откинув одеяло, куратор поднялся, прошлепал босиком к терминалу связи и посмотрел последние сообщения. Они накапливались компьютером, что был установлен в его кабинете на фирме, и сюда, на домашний монитор, шли только краткие резюме – разумеется, закодированные. Но за два года он привык читать код, не используя дешифрующих программ.

Ничего тревожного, отметил он, ничего заслуживающего внимания. Все звенья, цепи и кольца Системы работали в обычном режиме, персональных указаний для него не поступало, и сеть «Спайеров», стерегущих земные небеса, не зафиксировала никаких опасностей или таинственных происшествий. Значит, флот фантомов, что подкрадывался к Земле, фантомом и был – иллюзия, игра воображения, дурной сон.

Интересно, промелькнула мысль, смог бы Доктор вновь перенести его в это сновидение? Трудно сказать… Он знал, что возможности Доктора были не безграничны; уникальный дар красноглазого экстрасенса нуждался в непременной подпитке фантазиями партнеров – тех, кого в фирме «Сэйф Сэйв» именовали клиентами. Доктор умел перемещать любого человека в некий мир, воображаемый или реальный, однако миры эти по большей части оказывались аналогами земного. Быть может, потому, что никто из сновидцев, пребывая в здравом разуме и трезвой памяти, не желал попасть в метановые облака Юпитера, в жаркие гибельные туманы Венеры или на ледяную планетку, напоминавшую Плутон.

Для большинства клиентов сны повторялись с удивительной регулярностью и незначительными вариациями сюжета, в связи с чем в трех сотнях Погружений удалось обнаружить лишь сто семнадцать различных миров. Последним из них являлся фэнтриэл Амм Хаммата, в котором странствовал сейчас эс-ноль-пятый вместе со своим капризным подопечным, а первым – Сафари-1, охотничий рай, лесной заповедник, воображенный некогда самим куратором. В свое время его посетил даже президент Федерации, большой любитель пострелять четвероногую дичь. Разумеется, эта вылазка была обставлена всеми мыслимыми и немыслимыми предосторожностями, и после нее Россия вчетверо увеличила финансовые ассигнования Системе.

С тех пор было открыто еще несколько охотничьих фэнтриэлов, получивших названия Заросли, Ронтар и Сафари-2, 3 и 4. Как правило, подобные заказы приводили в места, похожие на Африку, Индию или амазонскую сельву; лишь последняя из сновидческих реальностей, Сафари-4, являлась древним миром, где царили пресмыкающиеся и гигантские динозавры.

Но охота привлекала далеко не всех. Были люди, желавшие просто повеселиться и отдохнуть. Эти попадали на экзотические острова Фрир Шардиса, напоминавшие земную Полинезию, на взморье, аналог Лазурного берега или Флориды, либо в притоны, кабаки и игорные дома, похожие на заведения Монте-Карло и Лас-Вегаса. И дело здесь заключалось не в том, что фантазия людская не могла представить нечто самобытное, оригинальное, отличное от штампа. Существовало тонкое различие между созданием мира и желанием очутиться в нем, крохотная деталь, маленький штрих, не позволявший использовать всю мощь и силу таланта Доктора. Ибо в данном случае речь шла не о внешнем выражении воли сновидца, не о намерениях, что высказывались на словах, записывались на бумаге или повторялись про себя, но о неосознанных интуитивных побуждениях, над коими разум человеческий был не властен. Возможно, тут срабатывала защитная реакция на опасность, которой грозили не приспособленные для гуманоидов миры, – что-то вроде инстинктивного отторжения гибельных снов, холодных или слишком жарких реальностей, где плоть человеческая могла мгновенно превратиться в ледяную глыбу или горсточку пепла.

Искреннее стремление попасть туда, где не бывал никто, являлось большой редкостью. Стремление настолько страстное, что отступал подсознательный ужас перед неведомым, боязнь риска, и инстинкт самосохранения не мог заглушить, блокировать тягу к желанному… Подобное свойство натуры тоже было неким талантом, не связанным ни с силой характера, ни с личной отвагой, ни с умом, ни с умением концентрироваться на определенной цели и подавлять страх. Божий дар – такой же странный, как у «слухачей», трансформеров, адвектов, ортодромов… Куратор знал, что обладают им немногие, например, Джамаль, сын Георгия, «финансист» и торговый князь; ему же самому, руководителю звена С, в том было отказано судьбой. Как и многим обычным людям.

А значит, при всех стараниях Доктора он мог попасть лишь из обыденного в обыденное: из земного города – в подобный же город; из земных степей и лесов – в другие леса и степи, почти такие же; из мест, где тигры рыжи и хвостаты, – в иные места, где шкуры их становились серыми, а хвосты исчезали. Но тигры по-прежнему были тиграми, степи – степями, люди – людьми, и ничего необычного, ничего полезного для Системы разыскать в тех краях не удавалось. Джамаль же, сам того не ведая, измышлял сны удивительные и неповторимые. Возможно, благодаря тому, что был он, по мнению куратора, романтиком и авантюристом, натурой страстной "и склонной к азарту, тогда как сам куратор предпочитал рационалистическое мышление, как и большинство жителей Земли в век технического прогресса и торжества логики.

* * *

Вообще говоря, с Джамалем, Доктором, Монахом и прочими подобными субъектами дела обстояли весьма не просто. Все они относились к категории странных личностей – как раз таких, которых полагалось разыскивать с особым тщанием. Куратор, имевший дело с этой публикой не первый год, временами задумывался о самом понятии странности, о мере ее, о той неощутимой границе, перешагнув которую, человек становился загадочной паранормальной фигурой – не то колдуном, не то магом, мутантом или психотипом с таинственными свойствами, представлявшими ценность для Системы. Впрочем, таких терминов, как мутант или маг, никто уже не упоминал; классификация субъектов, обладавших странными талантами, была разработана еще в конце прошлого века и включала четыре основные категории: экзотов, экстрасенсов, телепатов и телекинетиков, а также фенометов.

Экзоты, самый низший класс, практически не интересовали Систему. К этой категории относились такие явления, как ультраридинг – способность к сверхбыстрому чтению и счету, мнемотаксис – феноменальная память; хроносенсинг и ортодромия – чувство времени и пространства, искусство находить верный путь. Отдельную группу составляли эндовиаты – те, кто обладал способностью управлять телом и внутренними органами; они демонстрировали такие эффекты, как нечувствительность к боли, видение в темноте, кожное зрение, умение визуализировать звуки и запахи, заживлять раны, ходить по раскаленным углям, концентрировать и высвобождать внутреннюю энергию, впадать в долгую каталепсию или погружаться в нирвану. Все это было связано с температурной и электрохимической регуляцией организма и не казалось особым чудом; подобными свойствами обладали йоги, поклонники аутотренинга и восточных единоборств, а также фанатики в состоянии религиозного экстаза.

В раздел экстрасенсорных или сверхчувственных явлений включались супер– и экстрасенсинг, иначе говоря, сверхчувствительность по отношению к окружающей среде, растениям, животным и челореку. Суперсенсы необычайно остро ощущали запахи, перепады температуры, влажности, давления, солнечной радиации, магнитного поля; они могли разыскивать воду41 залежи минералов, прослеживать электрические кабели, предсказывать погодные катаклизмы либо выращивать потрясающие урожаи – эти последние именовались «фермерами». «Механики», другая группа, интуитивно ощущали назначение любой конструкции, могли воспроизвести ее либо устранить дефекты, не представляя при этом теоретических основ функционирования того или иного устройства. Что касается собственно экстрасенсов, то их таланты были направлены на человека; они владели методами диагностики и излечения заболеваний, искусством мобилизации внутренних сил организма и могли в некоторой степени влиять на тело и разум своих пациентов. Все эти странные личности – предсказатели погоды, лозоходцы, «механики», «фермеры» и целители – входили в сферу деятельности Системы и служили ей в качестве штатных сотрудников либо консультантов. В последний год региональные цепи и звенья весьма интересовались «механиками», ибо поток загадочных находок, извлекаемых Доктором из Мира Снов, непрерывно возрастал – к немалой гордости куратора. Правда, пока что удалось разобраться с немногим – с Решеткой, Стражами и полудюжиной прочих артефактов.

Что касается телепатов и телекинетиков, то тут дела обстояли хуже, много хуже – особенно в части ментальных феноменов. В общепринятых понятиях такие эффекты сводились к считыванию и передаче мыслей, но специалисты Системы давно отвергли сей наивный подход. Была разработана детальная классификация, включавшая три формы телепатических явлений – низшую, среднюю и высшую. К низшей относилась эмпатия – прием чувств, ощущение общего настроя человека, а также проецирование на перцепиента эмоций индуктора. На грани между низшей и средней формами лежали предтелепатические эффекты – восприятие отдельных мыслей и намерений, индуцируемых большой группой лиц, размышляющих об одном и том же, то есть прием и расшифровка мощного ментального сигнала при сравнительной простоте сообщения, например, некие цифры, даты и тому подобное. Вероятно, таким даром обладали «слухачи» и отчасти мультипликаторы-"финансисты" вроде Джамаля, способные конструировать долгосрочные прогнозы ситуаций, возникавших в деловом мире.

Собственно телепатия, или средняя ее форма, сводилась к трем видам: верификации, или проверке истины, что означало полностью достоверный и устойчивый прием мыслей и мысленных образов от другого человека; экстрадикции, или передаче сведений перцепиенту ментальным путем; и, наконец, двустороннему ментальному обмену. Более высокие формы – ультра– и супертелепатия, а также телепатическое управление – подразумевали ментальную связь как с человеком, так и с любым живым существом вплоть до насекомых либо инопланетных тварей, мысленный обмен информацией на космических расстояниях и внушение собственных мыслей другому разумному либо лишенному разума созданию. Высочайшей же формой являлась телепатическая контаминация, или смешение – способность сливать несколько сознаний в единое целое для интенсификации всех ментальных и телепатических процессов. Вероятно, такой грандиозный дар сопровождался бы сонмом побочных эффектов – способностями к телепатическому управлению, телекинезу, телепортации.

К сожалению, специалистам, функционерам и агентам Системы до сих пор не удалось обнаружить ни одного телепата – настоящего телепата, способного к ментальному обмену хотя бы в рамках средней формы, не говоря уже о чем-то более серьезном. Существовало несколько теорий и вполне правдоподобных гипотез, объяснявших подобную аномалию, но все они страдали одним и тем же недостатком – отсутствием экспериментального подтверждения. Тут складывался замкнутый круг; для опытов требовались субъекты с паранормальными телепатическими способностями, а их никак не удавалось разыскать.

Зато телекинетики существовали в действительности. Впрочем, их таланты выглядели весьма скромно и заключались в умении передвигать предметы вроде пустых спичечных коробков и манипулировать ими на дистанциях от нескольких сантиметров до десяти-двадцати метров. Правда, были еще и специалисты в области телетаксиса; по непроверенным данным, они могли генерировать электромагнитное излучение чуть ли не в любом диапазоне, возжигать огонь и осуществлять адвекцию – перенос тепла и влаги на значительные расстояния. Подобные манипуляции влияли на атмосферу, а значит, и на погоду; носители же такого редкостного дара звались «синоптиками»-адвектами, или «заклинателями дождя».

Прочие же телекинетические эффекты – телепортация, теледеструкция и телеконверсия – пока оставались «терра инкогнита», вещью в себе из разряда фантастических домыслов. Однако все они были описаны (разумеется, гипотетически) и включены в сферу интересов Системы с самыми высшими приоритетами. Под телепортацией понималось искусство переносить себя самого либо живые и неживые объекты из одной точки пространства в другую, причем перенос осуществлялся мгновенно или со столь огромной скоростью, что ее нельзя было зафиксировать. Теледеструкция представляла собой жутковатый процесс разрушения любых материальных форм ментальным воздействием; наконец, телеконверсия, или трансформация, сводилась к целенаправленному преобразованию атомно-молекулярных и клеточных структур, например, к изменению собственного тела и внешности.

Разумеется, искусников, способных к таким глобальным действиям, обладавших чуть ли не божественной властью над природой и людьми, пока что не нашлось. Скорей всего их не существовало вовсе, но руководители Системы, магистры континентальных колец и командоры региональных цепей, все-таки не теряли надежды обнаружить их со временем. Ведь был же Доктор! Доктор, умевший каким-то загадочным способом переносить людей в Мир Снов или в другую реальность, фантастическую либо существовавшую на самом деле. В последнем случае его дар являлся не чем иным, как телепортацией – причем такого свойства, когда телепортируемый субъект испытывал и некую ментальную метаморфозу. Несомненно так, ведь вместе с новым миром ему дарилось и знание языка, и некий сценарий действий, если не определявший, то, во всяком случае, отчасти прогнозировавший ход дальнейших событий.

Но скорее всего необычный дар Доктора относился к разряду феноменальных явлений, высшему в разработанной специалистами Системы классификации. Сюда попадали такие поразительные эффекты, как интуитивизм, или способность мгновенно приходить к верным выводам, минуя цепочку логических рассуждений; прекогнистика, или предсказание будущего, частным случаем которой являлся талант дайнджера, связанный с предвидением опасности; акциденция – умение манипулировать случайностью и удачей; гетерохрония – власть над временем. Все эти невероятные свойства и качества в своем экстремальном выражении были, конечно, столь же гипотетичными, как телепатическая контаминация, или телеконверсия, что, однако, не исключало их из рассмотрения сразу и навсегда. В конце концов, Вселенная полна чудес! И разве Т е, от кого Система должна была защитить Землю, не являлись чудом? Мрачным чудом, грозным чудом, но все-таки – чудом…

* * *

Куратор неторопливо одевался и завтракал, пытаясь позабыть о своем сне. Лучшим способом отвлечься были размышления, и он думал – думал о Скифе и Джамале, о Монахе и Кликуше, о «механике» дяде Коле и об удачливом Сингапуре – Серже Никитине, который, вполне вероятно, был акцидентом.

Странные люди… Но что есть странность? По сути дела, отклонение от среднего, от нормы. Существуют вещи, доступные каждому или почти каждому, – способность копаться в земле, управлять автомобилем либо станком, читать, писать и считать, заниматься тысячей дел, обозначаемых как ремесло, профессия, работа. Всему этому можно научить, но можно ли выучиться на живописца или музыканта, не имея к тому природных способностей?.. Можно ли стать гениальным ученым, великим писателем или политиком, удачливым бизнесменом?.. Тут все зависело от дара, от редкостного свойства, присущего немногим – быть может, одному из тысяч или миллионов. Предрасположенность, талант, гениальность… Да, размышлял куратор, всякий талантливый человек относится к категории странных, и термин этот в конечном счете определяется лишь статистикой. Один гениальный математик на сто миллионов, один настоящий телепат из миллиарда… Поди разыщи их!

Он не всегда мог дотянуться даже до тех, кто, не попадая в категорию гениев, представлял, однако, интерес для Системы. Скажем, Доктора, Монаха и некоторых других разыскали среди пациентов неврологических клиник и психдиспансеров, а «механик» дядя Коля был извлечен из макетной группы одного приборостроительного института. Но имелись и прочие загадочные личности, к коим, несмотря на всемерную помощь петербургских спецслужб, никак не удавалось протоптать дорожку. К примеру, некий чудодей, обитавший где-то в пригороде, который пользовал болящих гипнотическим внушением и ароматной травкой. Зелье его, как поговаривали, напрочь отшибало память, зато все стрессы и неприятности развеивались как дым.

Сей факт, бесспорно, доказывал, что странные способны причинить немало бед, а значит, лучше держать их под контролем, деликатно направляя к нужной цели. Это приносило свои плоды, богатые плоды! Особенно в последнее время, когда в звене С начал трудиться Доктор… У странных людей были странные фантазии, и, овеществляясь в Мире Снов, они нередко приводили к неожиданным результатам. Взять того же Джамаля… С полгода назад ему захотелось отдохнуть и развлечься в мире гипнофедингов – созданий, не ведающих сна. Так был открыт бетламин – великолепный приз, доставшийся Самураю, который сопровождал Джамаля в той экспедиции.

Вполне приемлемая компенсация за все его капризы, подумал куратор, выбрав одну из двадцати трубок, что выстроились в специальном штативе подобно крохотному артиллерийскому дивизиону. Он уже позавтракал, выпил чашку крепкого кофе и теперь закурил, чувствуя, как уходят напряженность и тревожное беспокойство; видение хищной стай, стремившейся к Земле, больше не маячило перед глазами. За окном разгоралось ясное летнее утро, как бы напоминая, что пора приступать к делам.

«И все-таки жаль, – мелькнула мысль, – что на сей раз великий коммерсант выбрал столь бесперспективное сновидение, мир неразвитой технологии, в котором вряд ли сыщется нечто ценное. Ну пусть повеселится среди своих амазонок!» – решил куратор, повязывая строгий галстук. Сегодня ему предстояло играть роль бизнесмена, директора фирмы «Сэйф Сэйв», и тут требовался надлежащий антураж. «Пусть повеселится, – повторил он про себя, натянув куртку, – только без „АКД“, гранат и прочих сильнодействующих штуковин. Скиф со своим Хараной ему будет и оружием, и защитой… Надежный парень этот Скиф! Из тех, на кого можно положиться…»

Он был уже на пороге, когда требовательно и резко зазвонил телефон. Чертыхнувшись, куратор вернулся и снял трубку; с крохотного экрана «ви-ти» на него смотрели алые глаза Доктора. Лицо экстрасенса казалось бледней обычного.

– Я вернул людей из Амм Хаммата, – заявил он без предисловий. – Торгового князя и этого инструктора из новых… Скиф, кажется? Вернул по паролю. Что-то там у них случилось.

Куратор почувствовал, как в груди глухо ударило сердце.

– Они целы?

– Еще не знаю. Я забрал их минуту назад и сразу позвонил вам. С ними сейчас Сентябрь. Сегодня его дежурство.

– Иди к ним. Я еду.

Положив трубку, куратор бросился к двери.

Глава 15

Вне Земли, мир Амм Хаммат, дни с шестого по девятый

Их было восемь, этих всадниц в блистающих панцирях и пышных плюмажах, но Скиф глядел только на одну. Глядел и думал, что не бог с жалом змеи стоит сейчас за его плечом, а шаловливый Эрот, звенящий быстрыми своими стрелами.

Ничем не обделен мир, в том числе и женской прелестью; в его оранжереях и садах благоухают всякие цветы. Блондинки – белые лилии с нежной кожей и глазами, словно небесная синева; томные тюльпаны-брюнетки с гибким станом и огненными очами; кареглазые шатенки – чайные розы; огненноволосые красавицы-орхидеи, чьи зрачки подобны изумруду, а губы розовеют красками утренней зари. Но есть девушки, взглянув на которых, забываешь о цвете глаз и волос, не видишь, полны ли их груди, стройны ли бедра; одаренные сказочным очарованием, они пленяют сразу и навсегда. Наездница, что мчалась впереди сверкающей кавалькады, была из таких.

Кони взвились на дыбы, заржали, замерли; восемь пар глаз уставились на путников, восемь девушек разглядывали их со смесью недоверия и любопытства. Скиф видел лишь одну.

Вероятно, эта – с пепельными локонами, выбивавшимися из-под шлема, – была предводительницей; после недолгого молчания ее рука отпустила поводья и протянулась к мужчинам ладонью вперед. То был, несомненно, жест приветствия, знак мирных намерений, но сейчас Скиф не задумывался над его смыслом; он пожирал взглядом эту ладонь – розовую, с длинными изящными пальцами и чуть заметными валиками мозолей.

– Сийя ап'Хенан, – чистым звенящим голосом произнесла девушка. – Из Башни Стерегущих Рубежи. Да будет с вами милость Безмолвных Богов, странники! Пусть Небесный Вихрь помогает вам в дороге. Кто вы и откуда?

Джамаль откашлялся. Лицо его уже не выглядело по-детски восторженным; сейчас черты его были исполнены достоинства, спокойной уверенности и, как показалось Скифу, какой-то странной и жадной надежды. Подражая всаднице, он тоже вытянул руку.

– Джамаль, сын Георгия из рода Саакадзе. Княз! Этот молодой воин, – его ладонь легла на плечо Скифа, – сын моего брата. Тоже княз! Наш корабль разбился у берега пять дней назад.

Сийя взметнула тонкие брови.

– Распадись и соединись! Значит, вы миновали Проклятые Леса? Как и те, другие?

Скиф не понял, кого она имеет в виду, но девушка не стала уточнять. Спрыгнув с коня, она направилась к огромным белым зверям, лежавшим в траве. Движения ее были грациозны, как у лесной лани; плащ птичьим крылом струился по пятам. Она заговорила, и негромкий ее речитатив показался Скифу перезвоном хрустальных колокольцев:

Белый Родич, защитник и друг,

Владыка трав, повелитель гнева,

Вспомни о крови, соединившей нас.

Вспомни и говори со мной!

Один из хищников встал, вытянул шею в пышном кольце жабо, алым шершавым языком лизнул колено Сийи. Она положила руку на голову зверя, склонилась к нему, так что теперь их глаза были почти на одном уровне.

Огромный кот рыкнул – протяжно и, как почудилось Скифу, с нежностью; потом из глотки его понеслись негромкие хриплые звуки, уши и хвост зашевелились, задвигались, словно подавая сигналы, пояснявшие невнятную речь. Внезапно к первому зверю присоединился второй. Теперь они словно пели басовитым дуэтом, то задирая головы вверх, то касаясь травы мощными клыками: один начинал, тянул ноту, другой заканчивал. Сийя и семь всадниц слушали в сосредоточенном молчании, лошади девушек тихо пофыркивали, не обращая внимания ни на гигантских хищников, ни на их речи.

Скиф бросил взгляд на Джамаля, и тот, приложив палец к' губам, едва слышно шепнул:

– Разговаривают… Не мешай, дорогой, и не тревожься: они не причинят нам зла.

«Откуда такая уверенность?» – мелькнула мысль у Скифа. Впрочем, сейчас он тоже почему-то считал, что красавица с пепельными волосами не проткнет его мечом и не отправит в каменоломни.

Наконец Сийя ап'Хенан распрямила стан.

– Один из"Белых Родичей говорит, что нашел вас в половине дня пути от берега. Вы сражались с полосатыми тха… храбро сражались! – Она посмотрела на Скифа. – Однако вашим спутникам больше повезло. Не выпало славы и чести, зато улыбнулась удача! Белые нашли их прежде, чем тха или шинкасы увязались следом…. Не то им пришлось бы плохо! Они слабее вас и безоружны.

– Нашим спутникам? – Джамаль удивленно сморщил лоб.

– Да. Я думаю, что эти джараймы, карлики с запада, ваши спутники. Если только у побережья по воле Безмолвных не разбились сразу два таргада.

Компаньоны переглянулись. Похоже, кому-то повезло; кто-то сумел унести ноги с гибнущего тримарана, и вряд ли то были чернокожие гребцы. Мореходы? Скорее всего… Сийя назвала их карликами; значит, здесь, как и на Земле, было много народов и множество рас. Тем лучше, решил Скиф, надеясь, что их вид и россказни Джамаля не вызовут особого недоверия.

Однако предводительница амазонок, запустив пальцы в густую звериную шерсть, разглядывала их со всевозрастающим удивлением.

– Странный у вас вид, – наконец заметила она. – И одеяния странные, и оружие… Таких мы не встречали в Амм Хаммате!

Амм Хаммат, отметил Скиф про себя. Выходит, насчет названия Доктор не ошибся – как, впрочем, и во всем остальном.

Тонкие ноздри Сийи затрепетали, рука протянулась вперед в непривычном жесте: два пальца поджаты, три – растопырены, словно острия трезубца.

– Этот лук, – протянула она, – этот лук сделан из дерева падда и еще пахнет дурными снами! Только сену им неподвластны… но ты, светловолосый, совсем не похож на сену! Ты живой! – Глаза ее испытующе уставились на Скифа, и теперь он увидел, что зрачки у Сийи ап'Хенан темны, как южная ночь. – Может быть, ты… – начала она, и всадницы, спокойно восседавшие в седлах, вдруг встрепенулись и начали перешептываться. Одна положила ладонь на рукоять меча, другая – златовласая, на белом жеребце – потянула из-за спины горит с луком, что-то бормоча. Какое-то заклинание, подумал Скиф и, напрягая слух, разобрал:

Небесный Вихрь, защити нас!

Первая луна, стань преградой,

Вторая луна, стань вратами,

Третья луна, стань башней,

Солнце, дозволь узреть истину!

Обрати замысел злого пылью,

Смой его водами, сожги огнем!

– Тихо, сестры! – Сийя повернулась к ним, повелительно вскинула руку. – Никто не видел ару-интанов! Никто не знает, каковы они на вид, как звучат их голоса, какие они носят одежды! Но я не думаю, что проклятые демоны плавают на таргадах западных купцов. Зачем? Им не нужны вино и масло, ткани и редкие камни… Они ищут совсем другой товар!

– Демоны хитры, – возразила златовласая лучница, нацелившись Джамалю прямо в лоб. – И только Видящие Суть, Те, Что Не Спят, могут прикасаться к падда!

– Ты права, Тамма, – согласилась предводительница. – Но Безмолвные Боги защищают нас, и потому мы не должны бояться. Мы отведем этих людей в лагерь и послушаем, что скажет купец Зуу'Арборн из Джарайма.

– И Видящие! Говорящие Без Слов! – выкрикнула лучница на белом коне.

– Да, и Видящие… Но придется ехать в город, чтобы Безмолвные Боги и женщины клана ар'Такаб взглянули на чужаков.

Всадницы снова начали шептаться. «Отвезем… Белые Родичи посторожат… от них не убежишь…» – уловил Скиф. Сбросив с плеча лук, он шагнул к Сийе, наклонился и положил оружие к ее ногам. Затем швырнул рядом катану.

– Этим клинком я срубил ветвь с дерева. Падда, ты сказала? Может быть, падда… Золотое, как волосы той девушки. – Он покосился на лучницу Тамму. – Я не желаю вам зла. Я… – Скиф смолк, не в силах оторвать взгляда от бездонных зрачков Сийи ап'Хенан.

Она пошевелила лук носком ноги.

– Небесный Вихрь! Просто подошел и срубил, так? – На ее лице промелькнуло недоверие.

– Нет, не так. Срубил, но обратно вернуться не смог. Дурные сны овладели мной… Родич меня вытащил. Вот он… – Скиф покосился в сторону Джамаля. – Замотал голову тканью, чтобы не чуять запаха, и вытащил.

Теперь Сийя глядела на него с любопытством и сочувствием.

– Ты очень храбр, светловолосый, либо очень глуп, если рискнул на такое. Тамма права: лишь Видящие, мудрые женщины, могут прикасаться к падда. Сказанное же тобой может оказаться правдой или ложью… Хотя мне бы хотелось считать твои слова истинными… – Ее черные зрачки впились в лицо Скифа, и он вздрогнул. – Я слышала имя твоего родича, очень красивое имя – Джаммала, сын Гер'гия, верно? А как зовут тебя, воин?

– Скиф.

Он подумал, что с большим удовольствием назвался бы своим настоящим именем – хотя бы для того, чтобы услышать, как оно слетает с розовых уст Сийи. Выходит, не судьба… Или судьба?

– Скиф. – Сийя кивнула. – Похоже на наши имена… Ну, подними свое оружие, Скиф! Идем! И ты, Джаммала, тоже!

Всадницы неспешной иноходью двинулись к лощине, что лежала среди холмов; путники шли следом. Девушки не оглядывались, не смотрели на них, зато пять пушистых снежно-белых зверей мелькали в отдалении, то скрываясь в высокой траве, то с протяжным ревом подпрыгивая вверх. Огромные коты резвились, но один, самый крупный, не спускал с пленников темных зрачков, и Скиф, оборачиваясь, неизменно встречался с ним взглядом. «Этот, что ли, перебил полосатых тха?» – мелькнуло в голове. Спросить бы, да как? Он полез в карман, нащупал свой трофей, обернутый платком. Ухо гиены слегка попахивало, но уже начало подсыхать, сморщиваться; его покрывали жесткие короткие волоски, колючие, как стальная проволока. Подумав об этом, Скиф огладил лямку комбинезона, где было зашито его тайное оружие, – гибкий стальной стерженек оказался на месте.

– Неважные дела, – вдруг проворчал Джамаль. – Девушки хороши, особенно та, золотая, на белом коне, как царица Тамар… Да, девушки хороши, а дела плохи…

Скиф молча кивнул.

– Вах, не ко времени подвернулись эти купцы! Надо было нам не спешить, пошарить у моря… – Джамаль пощипал пробивающуюся бородку. – Как думаешь, откуда они взялись, а?

– Наверное, их выбросило к югу от скалы. Помнишь? Тот серый утес, где мы прятались от волн… Он закрывал берег.

Кивнув, Джамаль задумчиво уставился на конские крупы и фигурки всадниц, покачивавшихся в седлах. Несмотря на свои доспехи и плащи, выглядели они изящными, как цирковые наездницы.

– Хорошие девушки… вах, какие хорошие! Только зря принимают нас за демонов. Что за демон? Какой демон? Я же сказал: княз – значит, княз!

– Устроят нам эти хорошие девушки очную ставку с купцами, а потом начнут задавать всякие вопросы. Как бы не истыкали стрелами, – произнес Скиф. Он все пытался разглядеть Сийю ап'Хенан за преградой из щитов и плащей, но ее не было видно.

– Это ты как эх-перд говоришь, да? – Джамаль покосился антрацитовым глазом на компаньона и вздохнул. – Вай, если б я успел потолковать с тем купцом наедине… Как его?..

– Зуу'Арборн, – подсказал Скиф.

– Зураб, значит… Если бы я мог потолковать с ним с глазу на глаз… Купец, понимаешь ли, купца всегда поймет! – Он вдруг усмехнулся и добавил: – Ну, поглядим! Посмотрим! Быть может, я смогу… – Князь вдруг замолчал, погрузившись в размышления. «Что он собирается выкинуть?» – подумал Скиф.

Они обогнули пологий курган, к которому примыкала небольшая роща. На ее опушке, у степного озерца, высилось с полдюжины шатров, горели костры, бродили стреноженные скакуны. Скиф, окинув взглядом привычную картину походного бивака, решил, что отряд воительниц невелик – может, их насчитывалось три десятка или чуть больше. Одна девушка, на коне, но без доспехов, присматривала за лошадьми, еще две суетились у большого котла, что висел над огнем на медной треноге, остальных не было видно. У крайнего костра тесной кучкой сгрудились смуглые невысокие люди: троица в полосатых коротких кильтах, с нагими торсами, перехваченными ремнями, и важного вида мужчина в годах, чернобородый, полный, осанистый, в просторном одеянии, похожем на хитон. Метрах в пяти от них в траве лежал Белый Родич, следивший за смуглокожими недреманным оком.

Увидев потерпевших крушение мореходов, Джамаль внезапно ускорил шаги, а потом, обогнув всадниц, припустил со всех ног. Руки его раздвинулись, распахнулись – да так, что лопатки чуть не стукнули друг о друга; сейчас он напоминал орла, ринувшегося с небес на добычу. Но на лице у князя расплывалась самая доброжелательная улыбка, а глаза сияли восторгом и неподдельной теплотой.

– Вах, Зураб! Гамарджоба, Зурабчик, дорогой! Жив, клянусь могилой матери! Слава Богу, слава и хвала! Выплыл! Ни буря тебе нипочем, ни волны, ни ветер! Значит, удачлив ты, Зураб, и удачлив втройне: сам уцелел, меня встретил, а вместе со мной – золото! Немного, правда, но что уж смог спасти мой ленивый племянник…

Подведет он нас под монастырь, подумал Скиф, с тревогой наблюдая, как дородный и невысокий Зуу'Арборн со страхом отшатнулся от Джамаля. Но вдруг купец, увернувшись от княжеских объятий, пал на колени и ткнулся лбом в траву, а за ним и все его люди. Их словно бы подкосило внезапным ударом грома, грянувшим с ясных небес.

Скиф замер, ожидая, что бог с жалом змеи сейчас тоже грянет во все колокола. Но святой Харана молчал, а значит, опасности не было. Харана безмолвствовал, зато купец и его смуглые мореходы голосили в четыре глотки:

– Великий… пресветлый… благодетель и господин наш… хранитель очагов… владыка над владыками… щедрый, милостивый, справедливый… заступник… князь князей… – В этом дружном хоре Скифу слышался то басистый голос купца, то более тонкие и робкие – матросов. Он по-прежнему стоял, замерев в изумлении, и очнулся только тогда, когда почтенный Зуу'Арборн начал лобызать ноги его компаньона.

Джамаль, ничуть не ошеломленный, тянул купца вверх за ворот хитона и приговаривал:

– Ну, Зурабчик, ну, успокойся, дорогой! Все позади, все… Вах, все неприятности в прошлом, генацвале! Ты тут, я тут, оба мы живы-здоровы, ни убытков, ни потерь!

Но про убытки и потери упоминать, пожалуй, не стоило. Купец, поднявшись на ноги, взвыл с новой силой:

– Но мой таргад, господин! Мой прекрасный корабль с высокими мачтами, с крепкими веслами, с двумя сотнями черных гребцов-сену! Мое превосходное судно, что мчалось по морю быстрей урагана! Мои товары! Прозрачные ткани из Хота, шерсть из Кампары, сизамские раковины, мякоть артальских орехов, плавники морских фонарей, белый металл, красный металл! Все на дне, все! А мои люди! Ты посмотри, владыка, осталось всего трое! О, боги Джарайма, грозные боги! За что вы караете меня! – Тут он вцепился в бороду; полетели клочья черных волос, мореходы горестно застонали.

– Не сетуй на богов, Зурабчик, – со значением произнес Джамаль и похлопал предводителя джараймов по плечу. – Боги дали, боги и взяли. И еще дадут, и снова возьмут! Такое торговое дело, вах! – Он принялся нашептывать на ухо Зуу'Арборну что-то утешительное.

"Ай да Доктор, – размышлял тем временем Скиф, наблюдая за этой сценой, – ай да искусник, клянусь пятым ребром шайкала! Без осечек работает, э? Плыли мы на этом самом таргаде – значит, плыли… И все, кому положено, о том помнят! Помнят и знают, кто такой Джамаль, сын Георгия… великий и пресветлый благодетель, хранитель очагов, заступник милостивый и князь князей… о

Он повернулся к Сийе ап'Хенан и ее девушкам, следившим за трогательной встречей, и произнес:

– Купец Зуу'Арборн нас узнал. Ты довольна? Или сомневаешься и насчет купца?

– Довольна, клянусь милостью Безмолвных! А купец… что купец… – Сийя пренебрежительно повела плечом. – Обычный коротышка из Джарайма… Хвала Небесному Вихрю, они редко попадают в Амм Хаммат!

Не обращая больше внимания на Джамаля и смуглокожих мореходов, Скиф взялся рукой за стремя, поднял голову. Взгляд его утонул в темных глазах Сийи ап'Хенан, и, кроме них, он не видел сейчас ничего – ни своего компаньона, о чем-то толковавшего с дородным купцом, ни воительниц, снимавших седла с лошадей, ни огромных хищников, что редкой цепочкой окружили лагерь. Только ее глаза и его – теплое мерцание летнего ночного неба и ясная голубизна полудня.

Он выдохнул воздух, перевел взгляд на пальцы Сийи, крепко вцепившиеся в узду, и пробормотал:

– Ну, хорошо… хорошо, что ты довольна. Не хотелось бы мне, чтоб нас считали демонами… Да и не верю я в них. Рот девушки удивленно округлился.

– При чем тут вера, светловолосый? Ару-интаны, похитители душ, существуют, хоть мы и не видим их, Но ведь не все сущее можно разглядеть, верно? Ты не видишь ветра, но чувствуешь его, ты можешь закрыть глаза и не смотреть на дерево падда, но запах все равно погрузит тебя в сон. Так и ару-интаны: невидимы, но ощутимы по делам своим… Вспомни гребцов на вашем корабле – разве не были они сену, мертвецами с пустым взглядом, добычей демонов? – Она спрыгнула с коня, сняла шлем, и пепельные локоны потоком хлынули на плечи. – Ну, ладно, хватит о них! Ты не сену и не демон, светловолосый, и ты нравишься мне, как и твой родич… А потому я сама отвезу вас в город. Отвезу и замолвлю слово перед властительной Доной и мудрой Гайрой.

– Кто они? – спросил Скиф. В висках у него стучало, кровь прилила к щекам. «Ты нравишься мне, светловолосый…» Эта девушка не стеснялась говорить то, что было у нее на уме.

– Дона ок'Манур – наша хедайра, из клана Правящих Людьми, а Гайра арТакаб… О, Гайра – великая прорицательница, глава Видящих Суть, Неподвластных Сну! Все в городе Двадцати Башен покорны им…

– В городе Башен, красавица? Ты сказала: в городе Башен? – раздалось за спиной у Скифа. Он резко обернулся: сзади стоял Джамаль, покинувший купца, и на лице его застыло уже знакомое выражение радостного ожидания и надежды. – Девушки на конях, степь и город с башнями… – внезапно пробормотал князь. – Похоже… очень похоже…

– На что похоже? – переспросил Скиф, глядя на компаньона в некотором недоумении.

– На то, что обещал Доктор, племянник! – Глаза Джамаля вновь обратились к Сийе ап'Хенан; теперь он просто пожирал ее взглядом. – Так ты говорила о городе с башнями, красавица? Он выстроен прямо в степи или стоит на скале?

– На скале. – Сийя кивнула в знак согласия, и ее пепельные волосы метнулись по плечам. – Наш город стоит на скале, и властвуют в нем Дона ок'Манур и Гайра ар'Такаб, Мудрая, Не Знающая Сна! Лишь они умеют толковать знамения Безмолвных Богов, и лишь им ведомы песни Небесного Вихря, защищающие от ару-интанов.

Вдруг зрачки Джамаля сверкнули, губы беззвучно зашевелились; он выглядел, как человек, пораженный вспышкой молнии. «Что это с ним?» – промелькнуло у Скифа в голове. Потом он вспомнил фильм, виденный в чертогах торгового князя, и перед глазами на миг возникли зеленые тяжкие волны колыхавшейся под ветром травы, отряды всадниц в блистающих доспехах и темная громада скалы, увенчанной короной башен. Джамаль, вероятно, размышлял сейчас о том же самом; брови его сошлись в линию, лоб избороздили морщины, ноздри затрепетали – словно у барса, почуявшего добычу. Хриплым голосом он произнес:

– Скажи, черноглазая госпожа моя, та из владычиц ваших, что зовется мудрой Гайрой… она… она, выходит, совсем не спит?

Девушка молча кивнула.

– Вах, какое удивительное дело! А песни – песни, спасающие от зла? От всякого зла или только от… Сийя прервала его властным движением руки.

– Песни – тайна Видящих Суть, и не будем говорить о них, Джаммала, сын Гер'гия! Расспросишь о них Дону и Гайру – они, если захотят, ответят. И решат вашу судьбу! – Девушка отвернулась и начала расседлывать коня, потом бросила через плечо: – Но не беспокойтесь ты, светловолосый, и ты, Джаммала! Я обещала замолвить за вас слово, и я это сделаю.

* * *

Как оказалось, слово у Сийи ап'Хенан не расходилось с делом. Они выехали в город Двадцати Башен в тот же день, после вечерней трапезы, провели в дороге большую часть ночи и подремали несколько часов на рассвете. Когда Скиф спросил, зачем путешествовать ночью, девушка ответила коротко и непонятно:

– Шинкасы.

Он принялся расспрашивать Сийю и из ее ответов понял, что шинкасы – племя степных разбойников, охотившихся за людьми, скакунами, скотом и всем, что плохо лежит. Между этими грабителями и амазонками существовали странные связи: с одной стороны, лютая ненависть и вражда, с другой – нечто напоминавшее торговлю; товаром же служили и лошади, и ткани, и зерно, и слитки меди, и невольники. Этих последних Сийя называла «сену» – вероятно, то был местный эквивалент слова «раб».

Отряд их, направлявшийся в город Двадцати Башен, оказался немногочисленным: шестеро мужчин, считая с Зуу'Арборном и его моряками, четыре девушки и Белый Родич, неторопливо трусивший впереди цепочки всадников. Все остальные, и амазонки, и звери, остались в лагере, одном из многих станов воительниц из касты Стерегущих Рубежи. Скиф решил, что то была пограничная стража, и не ошибся. Из слов Сийи выходило, что народ ее делился по родам или Башням и каждый был занят своим делом: Стерегущие – стерегли, Надзирающие – надзирали. Правящие – правили, а Видящие Суть служили богам и защищали народ от коварства демонов. Насколько помнил Скиф, это называлось клановой дифференциацией – довольно сложная общественная структура, бытовавшая в средневековой Индии.

Впрочем, исторические изыскания его сейчас не занимали. Гораздо приятней было смотреть в бездонные глаза Сийи, слушать ее голос, любоваться пепельными завитками, падавшими на виски, ловить ее улыбки и взгляды.

Постепенно она разговорилась. Посматривая то на Зуу'Арборна с его смуглокожими матросами, тащившимися в арьергарде, то на Джамаля, пристроившегося к златовласой Тамме, девушка спросила:

– Вы в самом деле родичи по крови? Джаммала – темный и черноглазый, ты – светлый, с глазами цвета небесного камня… – Она коснулась рукояти меча, изукрашенной бирюзой. – И оба вы, клянусь Небесным Вихрем, слишком рослые для джараймов!

Обернувшись в свой черед. Скиф поглядел на Джамаля – тот, вылитый дьявол-искуситель с коварной улыбкой на устах, о чем-то толковал с Таммой. Глаза его горели любопытством и таким радостным детским изумлением, словно до сей поры ему не встречалось женщины очаровательней златовласой амазонки – что, впрочем, могло оказаться чистейшей истиной: Тамма была очень красива.

Скиф ухмыльнулся.

– Моя мать родилась в северных краях, – пояснил он. – Это правда, что мы с Джаммалой непохожи, но твои девушки тоже все разные.

У двух амазонок из их отряда кожа была смугловатой, а волосы – темно-каштановыми; у третьей, Таммы, на плечи струился водопад золотых кудрей, глаза же сияли чистым изумрудом. Она и в самом деле была очень хороша, но Сийя ап'Хенан, с черными очами и пепельными локонами, казалась Скифу прекрасней всех. Единственная и неповторимая – и на Земле, и в других мирах!

Сийя кивнула – дрогнул высокий султан из конского волоса.

– Да, мы разные. В горах, в степи и лесах, что лежат на востоке, много всяких племен, и отовсюду мы берем мужчин, как заповедали Безмолвные Боги. Они совсем дикие, ибо не знают священных песен и не умеют защищаться от ару-интанов… Но я слышала, что за морем, в Джарайме, Артале, Хоте и других странах, иные обычаи. Там мужчины правят, а женщины повинуются, да?

Скиф утвердительно хмыкнул, не решаясь спросить, как амазонки «берут» мужчин. Для чего, это было понятно, но вот какая судьба ожидала трутней, исполнивших свой долг? Не становились ли они товаром, предназначенным для шинкасов? Или их просто убивали? Или приносили в жертву Безмолвным, Небесному Вихрю и прочим божествам местного пантеона?

– Ваши женщины слишком терпеливы и покорны, – заметила Сийя. – Наверное, тебе такие и нравятся, Скиф?

– Нет. Покорные женщины рожают покорных сыновей.

– Верное слово! Пусть не станет оно прахом! – Алые губы девушки дрогнули в улыбке. – Ну, а ты, Скиф? Разве ты не из них? Ведь твоя мать тоже…

– Я же сказал, что она была невольницей, рабыней! Ее принудили к покорности!

Он представил лицо матери, согнувшейся над ученическими тетрадками, и мысленно попросил у нее прощения. Пожалуй, зря: она и в самом деле была рабыней, только властвовали над ней не мужчины, а время, долг и обстоятельства.

Сийя удивленно подняла темные брови.

– Твоя мать – рабыня? Рабыня? Но что это значит? Теперь пришел черед удивляться Скифу. Припомнив слово, которым здесь вроде бы обозначали людей подневольных, он пояснил:

– Сену.

Девушка вздрогнула и уставилась на него в полном недоумении. Скиф догадался, что сказал что-то не то.

– Сену? Распадись и соединись! Из каких же краев ты прибыл, светловолосый? При чем тут сену? Демоны отняли у них души и разум; они спят, едят и работают – конечно, если за ними присматривать. И всем известно, что у сену не может быть потомства!

– Но почему? Разве они не люди?

– Конечно, нет! Они выглядят, как люди, но… Резкий удар меча о щит прервал ее. Потом взревел Белый Родич – яростно, угрожающе; шерсть его встала дыбом, огромные челюсти с клыками-кинжалами глухо лязгнули. И тут же зазвенели стремена, заржали лошади, заскрипели седла; одна из амазонок вскрикнула:

– Шинкасы!

Из высокой травы, зеленевшей справа, словно заросли молодого бамбука, вырвался отряд всадников. Их было человек двадцать – плечистых полуголых воинов с топорами на длинных рукоятях, арканами и сетями; под высокими меховыми шапками скалились чудовищные звериные морды, и Скиф не сразу понял, что видит маски из раскрашенной кожи.

За спиной у него лязгнул металл, потом взметнулся высокий звонкий голос Таммы: она пела. Остальные девушки подхватили заклинание.

У меня нет сердца –

лед горных вершин в груди.

У меня нет глаз –

проблеск молнии мои глаза.

У меня нет жизни –

память потомков моя жизнь.

У меня нет смерти –

Вихрь Небесный унес мою смерть.

О, Безмолвные, одарите меня мужеством!

Всадники припустили в галоп, потом, не доезжая метров пятидесяти, резко осадили коней и сбились в кучу – казалось, они колеблются.

– Считают и пересчитывают, – сказала Сийя. Лицо ее оставалось спокойным, лишь брови грозно сошлись на переносице. – Как разглядят, что нас всего четверо да один зверь, нападут. Уже и сети приготовили, распадись и соединись!

Позади в три голоса гремела песня:

У меня нет плоти –

сделалась камнем моя плоть.

У меня нет рук –

клинком меча стали мои руки.

У меня нет пальцев –

обратились они в когти зверя.

У меня нет губ –

проклятье врагу мои губы.

О, Безмолвные, одарите меня ненавистью!

Скиф обернулся. Зуу'Арборн со своими людьми пребывал в замешательстве, и было ясно, что в конном бою толку от безоружных мореходов никакого. Но Джамаль… Глаза его сверкали, как угли, рот хищно ощерился; он уже выхватил меч и крутил им над головой с видом лихого рубаки-самурая. Похоже, он готовился защищать свою Тамму до последней капли крови – если только она нуждалась в защите.

«Песня на него, что ли, так подействовала?» – пронеслось у Скифа в голове. Потом он припомнил: хочу, чтоб кони… чтоб женщины… чтоб битвы и шашки наголо! Ну, чего клиент пожелал, то и получил! Вот только как исполнить приказ шефа? Приглядывай-де за князем и при первой опасности – назад! Но сейчас он и сам не вернулся бы обратно, даже если б чудом припомнил пароль: в бездонных глазах Сийи светилось ожидание и что-то еще – быть может, намек на предстоящую награду. «Черт с ним, с князем! – подумал он. – Хотел драку, так будет ему драка!»

– Нас не четверо, а шестеро. – Слова слетели с его губ, потом сверкнул клинок катаны, и обтянутая кожей рукоять привычно легла в его ладонь. Три девушки за его спиной тянули слова заклятья:

У меня нет очага –

свет солнца мой очаг.

У меня нет дум –

удар копья моя дума.

У меня нет брони –

ночная тьма моя броня.

У меня нет оружия –

тело мое оружие и защита.

О, Безмолвные, одарите меня силой!

Точеные пальцы девушки стиснули запястье Скифа. – Хорошо! Но твой клинок слишком короткий, чтобы рубить с коня. Возьми мой меч, а Джаммале пусть даст меч Тамма! – Она кивнула своим всадницам. – Песня спета. Теперь вперед, сестры! Во имя Безмолвных Богов!

Копья с трепещущими флажками опустились, четыре амазонки пришпорили коней, копыта глухо ударили в мягкую землю. Шинкасы, развернувшись шеренгой и дико взвыв, ринулись навстречу; их топоры с серпообразными лезвиями со свистом рассекали воздух, ременные петли мотались на шестах, маски, полоскавшиеся на встречном ветру, кривлялись и корчились, точно живые. Скиф скакал сразу за Сийей с длинным прямым мечом в одной руке и катаной – в другой. Рядом мчался Джамаль, грозно вскрикивая, звеня клинками; видно, он был неплохим наездником и держался в седле куда уверенней, чем на гребне волны. Справа от князя белым облаком стелился огромный зверь. Он уже не рычал, не ревел, только схлестывал бока пружинистым гибким хвостом да разевал пасть, жаркую, как жерло вулкана.

«Четыре девушки, двое мужчин, кони и тигр… или лев, кто его разберет… Ну и команда! – пронеслось у Скифа в голове. – Не слишком ли пестрая? Попугай с петухом не уживутся в одном курятнике, говаривал майор Звягин, однако..,»

Они столкнулись с шинкасами, и он забыл о комбате, забыл о своем молчаливом хранителе Харане, забыл о Земле и о прожитых там годах. Блестящие полумесяцы секир крутились перед ним, мелькали арканы да сети, дикий клич рвался из двух десятков глоток, и сам он внезапно стал таким же диким всадником, неистовым скифом, кентавром с разящими молниями в руках. «У меня нет смерти, – насвистывал ему ветер. – Вихрь Небесный унес мою смерть! О, Безмолвные, одарите меня мужеством! Одарите ненавистью и силой!»

Меч словно сам собой рассек волосяную сеть, достал плечо державшего ее воина, перечеркнул грудь кроваво-красной полосой; взлетела катана, отражая удар топора, потом ринулась вниз, к горлу шинкаса, сорвав острием маску. Мелькнуло лицо – лик демона с хищным оскалом и выпученными глазами. Катана полоснула по шее, голова воина запрокинулась, алые пузыри вспухли на губах. Захрипев, он упал с коня.

«У меня нет рук – клинком меча стали мои руки!»

Амазонки прошли сквозь разбойничий строй, как гребень с четырьмя зубцами; длинные их копья разили наповал, и четыре всадника свалились в траву – кто с пробитой грудью, кто с развороченным боком. Белый Родич ударами тяжелой лапы переломал ноги двум или трем лошадям и сейчас добирался до седоков. Рядом с ним крутилось с полдюжины шинкасов, они махали топорами, набрасывали на зверя сети; он огрызался, бил хвостом, ревел – и лошади степняков испуганно шарахались в стороны. Джамаль же, так и не успевший обагрить свои клинки, попался сразу в два аркана – кисти и локти его были прижаты к бокам, лезвия мечей болтались у колен. Он сыпал проклятиями, пытался перерезать тугие волосяные петли, но безуспешно: пара насевших на него шинкасов действовала с ловкостью опытных охотников за людьми. Разбойники, видно, не собирались убивать пленника, но хотели оттащить его подальше от свалки. Конь Джамаля ржал, мотал головой, упирался, не желая расставаться с седоком; князь, рыча что-то по-грузински, откинулся в седле, упираясь босыми ступнями в стремена.

Если сбросить со счетов двоих зарубленных Скифом, оставалось еще пятеро. Эти, не дожидаясь новой атаки амазонок, тянули к Скифу топоры и петли на шестах – похоже, желали сыграть с ним в ту же игру, что и с Джамалем. Но Скиф был быстрее; сообразив, что его хотят оглушить и связать, несколькими стремительными ударами он перерубил шесты, ранил одного из воинов в бедро, ударил жеребца пятками по бокам и помчался к князю. Того уже успели оттащить шагов на тридцать; один из шинкасов поймал узду и тянул лошадь Джамаля за собой, не выпуская из правой руки аркана. Скиф подумал, что не успеет, размахнулся и с силой швырнул катану.

«У меня нет дум – удар копья мои думы!»

Хоть и короткий клинок, хоть и не копье, да режет глубоко! Не зря, выходит, потомков Аматэрасу почитали грозными бойцами; и оружие у них было таким же грозным, беспощадным, и ковались клинки их не затем, чтоб пугать да ранить, а чтобы убивать. Острие катаны ударило степного всадника между лопаток, рассекло хребет, пробило ребра, на ладонь вышло из груди. Шинкас вскрикнул и захлебнулся кровью; один аркан ослаб, и Джамаль, вывернув кисть, полоснул по другому мечом. Лицо его покраснело от ярости; приподнявшись в стременах, он воткнул оба своих клинка в живот степняку, что пытался совладать с его конем. Тот хрипло вскрикнул и начал сползать с седла.

«Хороший человек князь, – подумал Скиф, разворачивая жеребца, – а ударил жестоко. Пробил бы горло… быстрая смерть, без мучений… Ну, бой есть бой! Нет у меня сердца – лед горных вершин в груди!»

Меч Сийи с бронзовой рукоятью, изукрашенной бирюзой, играл и пел в его руках. Он походил на шпагу, с которой Скифу приходилось иметь дело, но казался пошире на палец и длиннее; к острию лезвие слегка расширялось, напоминая древесный лист. Скиф крутил клинком, отбивал удары секир, не пытаясь нападать, – против пятерых врагов шансов у него было немного. Но вдруг рядом очутился Джамаль, потом за спиной застучали копыта – амазонки, развернув коней, снова мчались в атаку. Ударили копья, степняки отпрянули с хриплым воем – один вылетел из седла, трое, бросив оружие, зажимали раны. Глухо рявкнул белый зверь, ему ответил протяжный клич шинкасов, и поле битвы внезапно опустело – десяток уцелевших разбойников стремительно уходил к зарослям высокой травы.

Скиф вытер меч о гриву своего скакуна, свесился к земле, выдернул из мертвого тела катану. «Не задирайся с местными», – говорил Сарагоса… А он ответил: «Я – не убийца!» Он и вправду не хотел убивать, но обстоятельства были сильнее: три человека, валявшиеся на земле, пали от его клинка. Схватка, однако, шла на равных: сила против силы, ловкость против ловкости, меч против топора.

Подъехала Сийя, оглядела его забрызганные кровью руки, одобрительно покачала головой.

– Ты настоящий боец, светловолосый! Таких я еще не видела среди мужчин… Ты и с луком обращаешься так же хорошо?

– Нет. – Он протянул ей меч с бирюзовой рукоятью.

– Ну, я тебя научу… сегодня или завтра. – Девушка улыбнулась, лукаво сверкнув глазами.

Скиф осмотрелся. Тамма с Джамалем направлялись к людям Зуу'Арборна; во время скоротечной схватки маленькие мореходы сбились в кучу вокруг купца и дрожащими голосами распевали молитвы богам Джарайма. Одна из амазонок объезжала поле боя, иногда деловито тыкала копьем в распростертые в траве тела шинкасов – добивала раненых; вторая девушка, не слезая с седла, перетягивала предплечье чистой тряпицей.

– Злобные тха… – Сийя ап'Хенан повела бровью в сторону мертвецов. – Нападают, когда их пятеро на одного… Но сегодня они просчитались!

– Что им было нужно? – Скиф вытер катану, вложил ее в ножны. – Хотели убить?

– Нет, у них другой промысел. Они отродья демонов, светловолосый… Схватили бы нас и продали ару-интанам – за зелье, что дарит дурные сны.

– А что с нами бы сталось?

– Что? – Сийя нахмурилась. – Странные вопросы ты задаешь, светловолосый! Мы носим в себе частицу богов – ты и я, каждый из нас, каждый человек… Без нее мы – сену, всего лишь жалкие сену… Вот наше сокровище, вот добыча для демонов! Но мы, женщины Амм Хаммата, с ним бы не расстались… просто умерли бы! Ведь нас защищают Безмолвные, и демонам не удалось бы насытиться нашими душами. Ну, а вас с Джаммалой обратили бы в сену, в живых мертвецов… Разве их нет в Джарайме?

Слова ее были загадочны и непонятны, но Скиф решил, что пускаться в расспросы не время. Он лишь покачал головой и буркнул:

– Джарайм – не моя страна. Мы с родичем из других краев, из далеких… очень далеких, Сийя. Она пожала плечами.

– Мир велик, светловолосый, мир велик! Но если в вашей земле не слышали про ару-интанов, не видели сену, ты должен быть вдвойне осторожен. Не хотелось бы мне, чтоб ты забыл, как улыбаться и как любить женщину…

* * *

Через день, вечером, когда костер прогорел и три луны сияющими фонарями повисли в ночном небе, Сийя поднялась и протянула Скифу руку.

– Я обещала поучить тебя стрелять…

Он посмотрел на свой лук из дерева падда, на темную степь, на гаснущий костер, затем перевел взгляд на лицо девушки. Она улыбалась – лукаво и чуть насмешливо. Джамаль, сидевший рядом, подтолкнул компаньона локтем в бок, шепнул в самое ухо:

– Не сомневайся, дорогой, сейчас самое время для таких дел. Я бы тоже не отказался, чтоб меня поучили… – Он многозначительно скосил глаз на Тамму. – Заодно узнал бы кое-что интересное… про город с башнями, про демонов и тайные заклятия… Женщины становятся разговорчивей, когда их одаришь лаской.

Скиф так и не понял: то ли князь советовал ему, то ли строил собственные планы на будущее. Поднявшись, он машинально оправил комбинезон и взял Сийю за руку. Ладонь у нее была одновременно нежной и крепкой; кончиками пальцев он ощутил чуть заметные выпуклости – мозоли от рукояти меча. Локоны Сийи щекотали ему шею, легкая туника казалась туманом, окутавшим тело девушки. Пройдя два десятка шагов, он оглянулся: Джамаль, подсев к Тамме, что-то негромко втолковывал ей, с нежностью поглаживая плечо амазонки.

– Не смотри назад, – сказала Сийя, – твой родич занят. Я думаю, он будет занят до рассвета… Клянусь Безмолвными! У Таммы.горячая кровь.

Скиф обнял ее за талию. От волос девушки тянуло горьковатым ароматом степных трав, дымом костра и еще чем-то чистым и свежим – быть может, запахом звездного неба, раскинувшегося над степью. Все правильно, подумал он, все хорошо. Я здесь с ней – там, где должен быть сейчас и навсегда. В древней скифской степи, каких на Земле уже не осталось…

Прежние воспоминания таяли, уходили, размывались; призрачным миражем плыли городские улицы, мрачные коробки домов, клетки-квартиры, переполненные людьми, подольская казарма с рядами коек, оружейные шкафы в арсенале Сарагосы, серая лента шоссе, разверстый шлюз транспортного самолета, в котором маячили фигуры солдат в касках и бронежилетах, парашюты, одуванчиками повисшие над зеленой скатертью тайги… Все это было в прошлом, безмерно далеком, невозвратимом и неинтересном; настоящее и будущее были здесь: справа – гибкое и сильное девичье тело, слева – меч у пояса, а вокруг – безбрежная степь.

Он склонился к Сийе и прошептал:

– Мы не взяли ни лука, ни стрел, милая… На ее лице промелькнула улыбка; Скиф успел разглядеть ее в лунном свете, серебристом и багряном.

– Я буду луком, а ты – стрелой…

– А если подкрадутся шинкасы?

– Споем Песню Силы и будем сражаться. – Она снова улыбнулась. – Но не тревожься, светловолосый. Мы уже близко к городу, они не рискуют разбойничать здесь. И потом с нами Белый Родич. – Сийя показала куда-то, но Скиф не заметил ничего, кроме легкого колебания травы. – Он постережет…

– И нас, и Тамму с Джаммалой? Успеет ли? Опять улыбка, блеск глаз в лунном свете, темный локон, упавший на лоб…

– У Белого Родича быстрые ноги, светловолосый.

Они опустились в траву, и Скиф почувствовал, как нетерпеливые пальцы коснулись ворота его рубахи.

…Она была зарей, гонимой над степью дыханием утреннего ветра; она была, как гибкий тростник на речном берегу, прохладный и гладкий на ощупь, золотистый, наполненный сладкими соками земли; она была небом – небом дня, глубоким и синим, и небом ночи, теплым и темным, усеянным звездами; она была музыкой, песней, колдовским заклятием, птичьей трелью, шорохом крыл, шуршанием листьев, раскатом грома, шелестом робкой волны; она была ланью, скользящей меж лесных стволов, игривым бельчонком, тигрицей, яростной и непокорной… Она была!..

Два нагих тела сплетались на травяном ложе под светом лун, багряным и серебристым; два существа любили друг друга с неистовством юности, когда ритм сердец так легко настраивается в унисон, когда сила кажется неистощимой, а жизнь – вечной. Тонкие пальцы девушки ласкали волосы Скифа, пепельные локоны падали на лицо, и сквозь их невесомую паутину ночь выглядела чарующе прекрасной – ночь из ночей, полная колдовства, краткий миг счастья, подаренный судьбой. Руки Сийи обнимали его, губы касались его губ, плоть сливалась с плотью, дыхание – с дыханием… Он чувствовал трепет ее ресниц на щеке, ощущал биение крови – то медленное, спокойное в минуты краткого отдыха, то стучавшее громрвым набатом. Тело ее казалось жарким омутом, обжигающим потоком, стремительным водопадом; он тонул, растворялся в нем, он пил пьянящую влагу жизни, он жаждал исчерпать ее источник, и он страшился этого. Напрасно! Этот родник был бездонным.

Но воды каждой реки в свой срок достигают моря; наступает пора, и цветы роняют лепестки; ночь сменяется днем, день – ночью, уходит тепло и приходит прохлада, солнце затмевает звезды, а потом вновь скатывается за край земли, уступая им дорогу. Ничего вечного нет под луной, тем более под тремя лунами; в этом мире они, как и на Земле, покорно вращались в потоке времени, увлекаемые им к горизонту, к забвению, к сну…

Сон! Нет, Скифу не хотелось спать… Он лежал в траве, шелковистой и мягкой, головка Сийи покоилась у него на груди, ладонь ее ласково гладила его щеки, пальцы то касались губ, то прикрывали глаза. Где-то в вышине негромко пел предутреннюю песню ветер, и гаснущие звезды откликались звоном хрустальных колоколов. Мир был прекрасен и тих, и если в нем существовали райские сады и луга, то сейчас Скиф нежился в их ласковых объятиях.

– Завтра мы приедем в город, – негромко сказала Сийя, – в наш город на высокой скале, над которой вознеслись Двадцать Башен. Тебе там понравится, светловолосый.

– Мне понравится всюду, где будешь ты. Она рассмеялась.

– И ты повторишь эти слова перед Безмолвными Богами?

– Перед безмолвными или говорящими, моя ласточка, перед богами Джарайма и богами Земли.

– Земли?

– Да. Так зовется моя родина. Он услышал довольный вздох.

– Хорошо… хорошо. Скиф. Ты скажешь эти слова и станешь моим мужчиной… Мы будем встречаться, когда три луны поднимаются в небесах, потом расстанемся, потом встретимся вновь… Как сегодня…

– Разве я не могу всегда быть с тобой?

– Ты и будешь всегда со мной – здесь. – Она приложила его ладонь к сердцу. – Но видеться мы можем лишь в те дни, когда дозволено богами. И лишь ночи трех лун будут принадлежать нам.

– Такие ночи случаются часто или редко?

Сийя снова вздохнула.

– Реже, чем мне хотелось бы… но достаточно часто, чтобы ты не забыл меня, Скиф ап'Хенан.

– Почему ты так меня называешь?

– Потому что теперь ты принадлежишь нашей Башне – как и твой родич, если Тамма осталась довольна им. Но вначале боги испытают вас, а Дона ок'Манур и мудрая Гайра вынесут решение…

– Зачем? Разве недостаточно испытания, которое устроили вы с Таммой?

– Ш-ш-ш… – Ладонь девушки легла на его губы. – Ты не боишься ни злобных демонов, ни их слуг, и это хорошо… Но разве можно пренебрегать богами, мой светловолосый? Я ведь сказала: мы носим в себе их частицу… все мы, каждый человек… и без нее мы – сену, лишенные разума сену, Скиф.

– Ладно, я не буду ими пренебрегать. Ничем, что дорого тебе, во что ты веришь, Сийя. Если только они не разлучат нас…

– Боги милостивы. Скиф… – Она помолчала, потом негромко окликнула: – Скиф?

– Да? – Его пальцы тонули в шелковистых локонах Сийи.

– Твое имя… Оно что-нибудь значит?

– Скифы… так звались степные племена на моей родине… давно… очень давно, милая. Они оставили курганы, такие же, как в твоей степи. В курганах – могилы вождей… кости, оружие, украшения, истлевшая одежда… больше ничего.

Сийя беспокойно пошевелилась.

– Они были похожи на шинкасов?

– Возможно. Пасли лошадей, скакали по своим равнинам, разбойничали, воевали… Они считались великими лучниками…

– И служили демонам ару-интанам?

– Нет, у них были совсем другие боги. Они приносили им жертвы, воздавали хвалу во время пиров… Они пировали на… – Скиф внезапно приподнялся, не выпуская Сийю из рук, и медленно произнес: – Они пировали на закате… Понимаешь? Они пировали на закате! – Теперь он почти кричал.

Память… Туго натянутое полотно с прожженными дырами… клочья тумана, повисшие в ясном небе… Они таяли, они исчезали! Внезапно всплыло имя – его имя, потом еще одно, и он вспомнил, что так зовут отца. Между этими именами была связь… некая связь… Какая же?.. Джамаль, сын Георгия… Нет, не так! Иначе! Теперь он знал, как должно его называть: имя, отчество, фамилия… И сразу же возникло остальное – номер дома, квартиры, название улицы. Он вспомнил, вспомнил!

С торжествующим смехом Кирилл Карчев поднялся, протянул руки навстречу восходящему солнцу и выкрикнул:

– Скифы! Скифы пируют на закате!

И сразу же багровая пропасть разверзлась под ним.

Часть II

ПРЕИМУЩЕСТВЕННО НА ЗЕМЛЕ

Глава 16

Земля, Петербург и другие места, 30 июля 2005 года

На сей раз Рваный заявился с огромным портфелем, и это удивило его: Рваный был не из тех людей, что ходят с портфелями. Впрочем, он мог таскать в нем принадлежности своего ремесла – дрель и фомку для взлома замков, а то и автомат плюс пару пакетов взрывчатки. Но все оказалось гораздо неприятней.

– Тебе, – коротко буркнул Рваный и выложил на стол десять красных коробочек с золотым листком, окруженным блестками звезд. – А это остальным. – Он снова полез в портфель и принялся извлекать из его недр изящные флаконы с духами, мыло, закатанное в станиоль, баллончики с дезодорантом и шампунем и еще какие-то цилиндрики размером с палец, яркие и блестящие, как елочные игрушки. Маркировка на всех этих изделиях была различной: где – цветок ириса или розы, где – тонкий женский профиль, где – гора Фудзияма на фоне синих небес; последнее, вероятно, намекало на японское происхождение товаров. Но звездочки присутствовали всюду. Иногда они располагались колечком или вытянутым овалом, иногда – треугольником либо острым клином, словно косяк отлетающих к югу журавлей, иногда – затейливой спиралью с вытянутыми в стороны концами, походившими на щупальца осьминога.

«Дар небес, – подумал он, с невольным страхом взирая на пеструю груду. – Троянский конь, приношение данайцев…»

Рваный продолжал выкладывать на стол содержимое портфеля. Его щека, пересеченная давним шрамом, приподнимавшим верхнюю губу, чуть заметно подергивалась, словно бы гость затаил насмешливую ухмылку, но глаза смотрели пронзительно и строго. Пестрая груда на столе росла.

– Зачем мне это? – спросил он, метнув опасливый взгляд на Рваного. – Духи, дезодоранты… Я ведь не женщина…

– Не баба, – уточнил гость, кивая. – Ну, тут каждому свое: мужикам – сигаретки, девкам – конфетки. Словом, передашь кому надо.

– Кому?

– Придет к тебе Ксюша… видная такая, рыжая… – Руки Рваного взметнулись, обрисовав контур женской фигуры. – Сегодня придет или завтра, смотря по тому, сколь у нее душистой водички осталось. И другие придут, не залежатся, будь спок. – Гость наконец ухмыльнулся, и шрам, украшавший левую щеку, дрогнул, словно длинный розовый червь. – Как все раздашь, позвони. Притащу еще.

– Ты… ты хочешь, чтобы я распространял это? – Он покосился на мыло, духи и разноцветные баллончики.

– Я ничего не хочу. – Серые маленькие зрачки Рваного уставились на него, как два буравчика. – Хозяин велел! А дальше сам смотри, кореш.

«Чего уж тут смотреть, тоскливо подумал он, не спуская глаз с ярко-красных пачек с золотым листком. – Чего уж смотреть… Коготок увяз – всей птичке пропасть!»

Всю последнюю неделю ему казалось, что за ним следят. Если это и соответствовало действительности, то слежка была вполне профессиональной, и ничего явного, открытого он обнаружить не смог. Но «голд», проклятое и обожаемое зелье, обострял инстинкты; иногда он чувствовал внимательный взгляд, скользнувший по его лицу, слышал торопливую дробь шагов за спиной, ощущал горячее дыхание на затылке.

Синельников? Обеспокоился и теперь присматривает, пытается вызнать, что к чему? Но слежка – занятие непростое; тут требуется не один человек, а откуда у Петра Ильича такие возможности? Однако он ничего не знал о прошлом Синельникова, слышал лишь, что тот уволился из армии года три или четыре назад. Но в каких войсках довелось служить его компаньону и какие с тех пор сохранились связи, оставалось для него тайной за семью печатями. Ясно было одно: Синельников – мужик прыткий и крутой, его так просто наизнанку не вывернешь! Что и доказывал недавний эпизод с тремя атарактами.

«Статья! И какого дьявола Петр Ильич ее накорябал? – мелькнула мысль. – С нее, проклятой, все и началось!»

Оторвав взгляд от пачек с «голдом», он посмотрел в холодные глаза Рваного и медленно произнес:

– Хозяин желает, чтобы я занялся передачей наркотика, так? Не очень-то благоразумная мысль! Я на виду и…

– Не хочешь – как хочешь, – прервал его Рваный и потянулся к ярким красным коробочкам с золотым листком. – Какого хрена я стану тебя заставлять? Щас все сгребу обратно, руки в ноги, и пошел.

– Погоди! – Он вздрогнул, представив, что может лишиться зелья. – Погоди!

– Что – погоди? – Рваный ощерился, ровно пес над костью. – Чего годить-то? Или передумал, интилихент падлатый?

– Я… я согласен… – Слова выдавливались с трудом, будто закаменевшая зубная паста из тюбика. – Согласен… Но это же опасно! Хозяин… хозяин должен понимать…

– Опа-асно? – протянул Рваный. – Жить тоже опасно, кореш.

– Но если выследят…

– Кто?

Он ссутулился, отводя взгляд, и гость снова повторил, требовательно и жестко:

– Кто? Кто за тобой сечет? Говори, падла!

– Синельников… Я думаю, Синельников… Тот журналист…

Ему казалось, что в воздухе расплылся тошнотворный смрад предательства, перебивший сладковатый запашок, которым тянуло от сваленных на столе флаконов и коробок. «Что я делаю! Что делаю!» – стучало в висках.

– Синебрюхов? Тот самый хрен-недобиток? – переспросил Рваный. – Он, что ли, вогнал тебя в мандраж? А почему раньше не говорил? Мог бы и позвонить, блин!

– Ну, не был уверен. Собственно, я и сейчас… – Он страдальчески сморщился, стараясь не встречаться с гостем взглядом.

– Считай, твой Синерылов уже покойник! И не распускай соплей, Хозяин этого не любит! Хозяин, он такой… кому хошь рога обломает!

– С первого раза-то не получилось! – внезапно вырвалось у него.

Рваный с несокрушимым спокойствием пожал плечами.

– Не получилось с первого, получится со второго. Не мытьем, так катаньем, не палкой, так лаской… – Тут глаза Рваного многозначительно обратились к разложенному на столе товару. – Ты, кореш, главное, проследи, чтоб он больше ничего не писал… Хозяину его писания сильно не нравятся, сечешь? А потому – никаких писаний! И звякни, ежели что. Ну, а коль он тебя побеспокоит, не накладывай в штаны, а лучше соображай, как подманить мужика куда-нибудь в тихое место. В тот шалман на Крестовском, где ты кофий жрешь… или за город… – Гость, словно в раздумье, поскреб страшный шрам на щеке и повторил: – Да, лучше бы за город. На природу, так сказать. На природе всегда способней разбираться – и с палками, и с ласками.

– А если он будет не один?

– Ну и чего? Я тоже не один, – произнес Рваный, поднимаясь. – Со мной, почитай, все двенадцать апостолов и сам Господь Бог, так что оплошки, как с теми тремя кретинами, не будет! – Его взгляд снова скользнул к столу, шрам дернулся в жесткой ухмылке. – Ну, закончили с Синезадовым, кореш! Ты помни свое: сигаретки – тебе, флакошки – рыжей Ксюшке! И тем, кто еще придет. Все знают, что тут кому. Не залежится товарец!

…Стоя у окна, он наблюдал, как Рваный, вынырнув из подъезда, растворился в уличной толпе. Сверху его гость был похож на сотни и тысячи других людей: с таким же, как у многих, вялым, туповатым и утомленным лицом, с глазами, лишенными блеска, с редеющей шевелюрой и ранними залысинами у висков. Кто мог представить, что' этот мужчина, этот нестарый еще мужичок, как чаще именовали подобных типов, еще недавно тащил портфель с Небесными Дарами? С волшебным зельем графа Калиостро… Кто мог вычислить его, найти в необозримом человеческом муравейнике, кто мог добраться до Хозяина?

Никто, с тоской подумал он, никто и никогда!

Рваный исчез в толпе, словно жухлый лист среди таких же листьев, кружащихся на ветру меж голых ветвей осеннего леса.

* * *

Дни тянулись за днями, томительные и бесконечные, как серо-стальная лента Ганга, обрамленная пыльными метелками пальм. Иногда Дха Чандре казалось, что он провел в обители святых братьев лишь пару месяцев, иногда этот срок мнился вечностью или, во всяком случае, долгими десятилетиями. К ним приходило много людей, множество обездоленных и голодных, старых и молодых; Звездный Творец был ласков со всеми и всем предлагал пищу, покой и свое божественное благословение. Вкусившие его даров уже не покидали приюта; тихое счастье окутывало их, наделяя тремя радостями: есть, пить и спать.

Дха Чандра тоже ел, пил и спал. Глаза его бездумно скользили по лицам прочих обитателей этого крошечного рая, огражденного высокими стенами и рядом тенистых платанов, встречая такие же бездумные и пустые взгляды. Они не разговаривали друг с другом; им не о чем было говорить и нечего вспоминать – кроме возвышенного мгновения, когда божество соединилось с душой каждого из них. Но миг этот был уже в прошлом, и память о нем становилась все слабее и слабее.

В один из дней Дха Чандра понял, что конец его близок.

Странно, но ему больше не хотелось есть и пить, только спать. Каким-то инстинктивным чувством, не человеческим, но присущим всякому живому существу, он ощутил, что стоит на пороге Великого Забытья и Бог в тиаре из виноградных гроздьев протягивает к нему свои ласковые руки. Они пахли, словно медовые травы под жарким солнцем, и Дха Чандра, жадно вдыхая этот аромат, совсем не жалел, что наступает время уходить. Он был готов к вечному странствию: глаза его закрылись, плоть окостенела, сердце стучало медленно и редко, как у йога, погрузившегося в объятия нирваны.

В эти последние часы к Дха Чандре вернулась способность видеть сновидения. Он будто бы снова очутился в подземной камере, среди алых ковров, прозрачных сосудов и блестящих серебряных курильниц, в мире тишины, покоя и неяркого света, над которым плыла, царила статуя Звездного Творца. Нет, не статуя – живой Создатель простирал к нему руки и звал к Себе, обещая вечное блаженство, сладкие сны и исполнение всех желаний. Впрочем, желание у Дха Чандры было только одно – как можно быстрей соединиться с богом.

Он опять слышал волшебную музыку, чарующий наигрыш флейт, перезвон хрустальных колокольцев; он приближался к порогу райских врат, он знал, что теперь они распахнутся перед ним навсегда. Там, за высокими створками из золотистой древесины, вращались огненные звездные спирали, там мерцало радужное сияние необозримых облачных громад, там, на фоне черного бархата небес, изгибая стройные станы, танцевали прекрасные апсары. Дха Чандра не испытывал к ним плотского вожделения; он любовался этим зрелищем с такой же надеждой, с таким же счастьем, с каким заблудившийся в пустыне глядит на свежую зелень спасительного оазиса.

Он больше не чувствовал себя сосудом, из которого вылито вино, пустым мешком, обломком безгласного камня, пнем от срубленного дерева, грудой песка или гниющих листьев. Бог снова снизошел к нему, Бог призывал его в свои чертоги, и Дха Чандра не видел смысла задерживаться на земле.

Его последние минуты были легкими: разум – то, что еще оставалось от его разума, – померк и растворился в тишине, словно ночные туманы над рекой, исчезающие с приходом рассвета.

* * *

Обряд Посвящения новых братьев был немноголюдным, но отличался таинственностью и своеобразным мрачным торжеством. Сегодня его проводили не в катакомбах Палермо и не в одном из итальянских убежищ, а здесь, на севере Монтаны, милях в трех от небольшого городка Грейт Фоллз; тут, под корпусами и фундаментами старой заброшенной лесопилки, была оборудована база, абсолютно скрытная и недоступная для чужаков. Во всяком случае, так утверждали Отцы-Основатели Черной Роты, которым Стиг Сорди верил куда больше, чем самому себе. Он-то мог ошибаться, но Отцы – никогда! Тот, кто покровительствовал им, сумел бы предостеречь своих слуг от любых ошибок.

Камера, в которой свершался обряд, была сравнительно небольшой и необычной на вид: ни единого угла, ни единой ровной поверхности, если не считать пола. Она казалась Сорди похожей на каштан: изогнутые, искривленные стены плавно переходили в потолок столь же неопределенных очертаний, состоящий из одних впадин, выпуклостей, морщин и бугров. Внутренняя обшивка выглядела цельной, будто бы отлитой в некоей огромной форме или отштампованной под гигантским прессом. Она слегка светилась – не слишком ярко, но вполне достаточно, чтобы можно было различить каждую деталь обстановки.

Деталей этих, впрочем, насчитывалось немного. В дальнем конце камеры пол уходил вниз, образуя что-то вроде большой ванны, в которой клубился сизый вязкий туман; слева от нее в стене просматривалось сферическое углубление, а справа – узкая вертикальная щель футов восемь в длину. Щель эта бежала по изогнутой поверхности стены, словно яркий и неимоверно тонкий мазок светящейся зеленой краски, и казалась Сорди плотно сомкнутой пастью клыкастого чудища, но на самом деле ее предназначение оставалось для него загадкой. Сферическая вмятина слева была тем самым местом, откуда появлялся Он – Темный Властелин, Сатана или Люцифер, покровитель Отцов Черной Роты. Лика его Сорди не видел ни разу и видеть не желал, ибо даже лицезрение дьявольских рук, протянутых к очередной жертве, повергало в трепет; он до сих пор не мог забыть их ледяного прикосновения в тот миг, когда посвящали его самого. Что же касается ванны с клубящимся туманом, то приближаться к ней было строжайшим образом запрещено; в эту сизую мглу бросали трупы тех, кого Темный Владыка высосал до дна, до последней капли.

– Приступим, – произнес Отец, стоявший ближе всех к сферическому углублению. Голос его прозвучал неясно и глухо из-под капюшона с прорезями для глаз; рукава темной мантии взметнулись, когда он воздел руки вверх, протягивая их к неярко мерцавшему потолку.

Кроме Отца, невысокого тощего мужчины, в камере находились два кандидата и два поручителя-вербовщика; одним из них являлся Стиг Сорди, и его лицо тоже скрывал просторный капюшон. От кандидатов, обнаженных по пояс, сильно тянуло спиртным; по их щекам и крепким мускулистым шеям стекали струйки пота.

Повинуясь жесту Отца, Сильвестро Талла – тот, кого Сорди позавчера привез из Неаполя, – шагнул к стене и преклонил колени. Сорди заметил, что ноги у парня подрагивают, а глаза уставлены в пол; вероятно, он боялся чего-то ужасного – скажем, появления дьявола в облаке пламени и дыма, чудовища с пятидюймовыми клыками и огненным взором, чье дыхание отдает адским смрадом. Но действительность была не столь впечатляюще помпезной, хотя и более страшной.

Во время Обряда – а Сорди, один из самых ловких вербовщиков, повидал не меньше двух дюжин Посвящений – не требовалось попирать ногами крест, расписываться кровью на пергаментах из пожелтевшей телячьей кожи или читать католические молитвы задом наперед. Ничего подобного, никаких кощунств, принятых в идиотских сектах сатанистов! Кандидату полагалось лишь опуститься на колени перед сферической вмятиной, поручив свои душу и разум Владыке Зла. Он брал от каждого столько, сколько желал, и взятое именовалось Залогом. Залог мог быть различным. Одних, видимо, не представлявших особой ценности, дьявол высасывал досуха, и тела их затем сбрасывали в ванну с сизым туманом. Другие, назначенные в будущем на роль боевиков-атарактов, делились с Повелителем Тьмы несколько меньшим; после Обряда они выглядели совсем как обычные люди, если не считать фантастической силы и нечувствительности к боли. И они делались послушными, очень послушными! Они повиновались любому слову, любому приказу Отцов, словно роботы, лишенные человеческих чувств и разума; их можно было послать на самую гибельную операцию, не сомневаясь, что в случае провала каждый, сохраняя тайну, покончит с собой. Идеальные исполнители, думал Сорди, с невольным трепетом всматриваясь в полумрак сферической ниши.

Сам он, как и прочие вербовщики, Отцы-Основатели и функционеры высшего звена, дал наиболее скромный из всех возможных Залогов – только крохотную частицу собственной души, символ вечного единства с Хозяином Преисподней. Стиг Сорди сохранил и разум свой, и чувства, и свободу волеизъявления – в тех пределах, кои допускались уставом Черной Роты. Но не только устав и страх неизбежной кары властвовали над ним; то был лишь кнут, но имелся и пряник. И пряник этот, как бывало уже не раз, оказался куда действеннее кнута.

Сферическое углубление в стене затуманилось, и Сорди жадно втянул расширенными ноздрями знакомый сладковатый аромат. Здесь, метрах в пяти от ниши, он являлся лишь тенью, слабым отсветом того упоительного запаха, что источали пестрые баллончики, украшенные спиралью из крохотных блестящих звезд. Сорди, однако, ощутил, что погружается в нирвану; только невероятное усилие воли помогло ему вернуться к реальности. Вздохнув, он принялся мысленно пересчитывать баллоны с наркотическим зельем, спрятанные в трех разных тайниках. Их было вполне достаточно; Отцы-Основатели и сам Великий Покровитель Черной Роты ценили услуги Стига Сорди, и он не испытывал недостатка в сладких пряниках наград.

В нише, над самой головой коленопреклоненного Сильвестро Таллы, возникло смутное движение. Казалось, многосуставчатые членистые пальцы вырастают прямо из стены, жадно подрагивая и шаря в поисках добычи. Они были длинными, гибкими и, как помнилось Стигу Сорди, смертельно холодными. Ледяными, если не сказать больше! Это несколько расходилось с представлениями Сорди о пылающих адских огнях и раскаленных сковородках, но холод был не единственной странностью. Он знал, что пальцы Владыки Тьмы украшены не остроконечными когтями, а чем-то напоминавшим небольшие присоски размером с одноцентовик. Впрочем, на эти мелочи ему было наплевать: в роду Сорди, обитавшем в Штатах на протяжении трех поколений, религиозность стояла далеко не на первом месте.

Впрочем, как бы Стиг ни относился к Богу, дьяволу и идее посмертного воздаяния, происходившее сейчас внушало ему иррациональный безотчетный страх. То, что он видел, могло и в самом деле оказаться явлением Сатаны, чем-то таинственным, мистическим, чему нет места в обычной жизни; правда, лапы дьявола и место, выбранное им для демонстрации своей власти, выглядели совсем не так, как описывалось в Библии. С другой стороны, все факты наверняка удалось бы истолковать иначе, более рационалистически и трезво: например, ванна с разлагающим трупы сизым туманом, ароматный наркотик, даривший сладкие сны, тайная база под старой лесопилкой и весь загадочный Обряд Посвящения могли оказаться неким сверхсекретным экспериментом, испытанием нового оружия, совсем иного и не похожего на ядерные бомбы, ядовитые газы и смертоносные вирусы, уничтожаемые сейчас повсеместно.

Но если так, то кто же проводил эти жуткие опыты? Стиг Сорди старался о том не думать, что удавалось ему без большого труда; пересчитывать пестрые баллончики в тайниках было гораздо приятнее.

Членистые отростки, трепетавшие над головой Таллы, удлинились и походили теперь на пучок слабо поблескивающих серых щупалец. Они начали свиваться, накладываться друг на друга, образуя что-то похожее на сетчатый диск с мелкими ячейками или овальный кусок паутины, сплетенный из веревок толщиной в палец. Затем вся эта конструкция дрогнула и опустилась вниз, плотно охватив затылок и виски Сильвестра Таллы; конец самого длинного щупальца скользнул к ямке под черепом.

Талла дернулся и вскрикнул, но тут же мышцы его расслабились, руки безвольно повисли вдоль тела, голова на короткой мускулистой шее откинулась назад. Казалось, он будто бы стек вниз, к полу, и только серые гибкие щупальца поддерживают его, предохраняя от падения. Он напоминал сейчас беспомощную мышь, стиснутую в жестокой хватке совиной лапы.

Зрелище было не из приятных, и Сорди, сглотнув, закрыл глаза. Оставалось лишь благословлять капюшон, не позволявший Отцу-Основателю узреть его слабость… Но как выглядел сейчас сам Отец? Возможно, он тоже жмурил веки, чтобы не видеть того чудовищного и страшного, что творилось в этот миг у стены? Во всяком случае, когда серые щупальца выпустили Таллу, голос Отца был хриплым и дрожащим.

– Следующий, – произнес он, взмахнув рукавами мантии. – Следующий! И поторопись, сукин сын! Не заставляй Хозяина ждать!

Талла поднялся, встал, опершись спиной о стену; глаза его были бессмысленными, тусклыми, точно отлитыми из олова. С ужасом взглянув на него, второй кандидат шагнул к сферической нише, к трепетавшему перед ней вееру членистых щупалец, затем, повинуясь нетерпеливому жесту Отца, не опустился – рухнул на колени. Гибкие отростки вновь сплели свою сеть, плавно двинулись вниз, накрыли голову парня… Вскрик, трепет частицы живой плоти, стиснутой серыми змеями… Потом дьявольская лапа разжалась, и человек начал медленно приподниматься.

– Залог дан и принят! – с видимым облегчением произнес Отец. – Да будет имя Его свято, а воля – нерушима!

– Да будет! – хором подхватили Сорди и второй вербовщик.

Отец, не дожидаясь, пока щупальца втянутся в стену, торопливо приблизился к новым атарактам и начал что-то втолковывать им – вероятно, давал обычные инструкции. Сейчас, в первые минуты после свершения Обряда, этим парням стоило напомнить о кое-каких элементарных вещах – к примеру, о том, чтоб не забывали дышать.

«Пушечное мясо, – с невольной жалостью подумал Сорди, вытирая капюшоном вспотевший лоб. – Пушечное мясо, несчастные итальянские ублюдки! Месяц-другой, и оба вы станете трупами, нашпигованными свинцом! В точности как Джем Косса, проклятый кретин!»

Но он знал, что к тому сроку они исполнят предначертанное: нашпигуют свинцом тех, кому улыбнется таящийся во тьме дьявольский лик Адского Владыки. Ибо в этом и заключалось назначение Черной Роты – убивать! Уничтожать всякого, кто представлял опасность для неведомого Хозяина, помеху его планам, угрозу его замыслам. Но о замыслах этих Стиг Сорди не имел ни малейшего представления.

Об этом, как и о мистической загадочности либо реальности всего происходящего, ему тоже не хотелось думать.

* * *

Звено А, или Служба внешнего наблюдения, базировалось под Вашингтоном, в одном из огромных корпусов НИСТа – Национального института стандартов и технологии. Лет десять назад это строение из светло-серого бетона, армированного серебристыми стальными полосами, принадлежало сектору компьютерных сетей; тут располагался один из главных информационных центров Северо-Американского континента. Возможно, самый главный, и по этой причине корпус был нафарширован вычислительной техникой и оптоволоконными линиями связи, как рождественский гусь яблоками. Сейчас, оказавшись после некоторой реорганизации под щедрой рукой ВДО, это заведение процветало: к старому корпусу был пристроен пятиэтажный подземный бункер, прежние «Макинтоши» и «Пентиумы» были заменены суперсовременными «Парсифалями», «Ландами» и «Силвер Кроунами», число внешних связных каналов утроилось, емкость банков памяти возросла на порядок. Разумеется, этот важнейший блок, один из самых основных кирпичиков в воздвигаемом на протяжении трех последних лет здании Системы, был превосходно защищен – как в реальном пространстве, так и в информационном; его стерегли сталь, свинец, лучи лазеров, чуткие датчики и сложнейшая сеть программно-электронных паролей.

Сюда, в эту службу, стекались результаты наблюдений за ближним и дальним космосом; здесь хранили, сортировали и анализировали все, что удавалось зафиксировать «Спайерам» и многочисленным наземным станциям. В некотором смысле звено А само по себе являлось системой в Системе; три вращавшихся над Землей гигантских радиотелескопа были его ушами и глазами, а обсерватории слежения и каналы связи – нервной сетью. Но мозг размещался именно тут, в двадцати милях от Вашингтона, на тщательно охраняемой территории, куда не мог проникнуть никто из посторонних.

Исключения допускались лишь в одном случае – при проведении научных симпозиумов. Еще в начальный момент своей организации Системе удалось собрать большую часть материалов о посещении Земли инопланетными пришельцами, о проблеме НЛО и попытках связи с чужими мирами. Это оказалось нелегким делом; руководители Северо-Американской и обеих европейских региональных цепей выдержали настоящий бой со множеством ведомств, а также научных и псевдонаучных группировок, в распоряжении которых находилась интересующая Систему информация. Огромный массив документальных свидетельств, фотографий, кинопленок и материальных объектов был извлечен из архива ВВС США, где эти данные накапливались более полувека; кое-чем пришлось поделиться ЦРУ, ФБР, французским и английским обществам по изучению аномальных явлений и российским спецслужбам. Но, так или иначе, данные были собраны, рассортированы и каталогизированы. Изображения и тексты, вплоть до «Голубой книги» Аллена Хайнека и прочих многочисленных научных отчетов, легли в память компьютеров звена А; подлинные же документы вместе с обломками летательных машин, неведомых устройств и останками гипотетических астронавтов хранились в большом подземном бункере, упоминавшемся выше. Все это добро на девяносто девять процентов являлось подделкой, сознательной фальсификацией либо результатом ошибки неопытных в научных наблюдениях очевидцев; но оставался один процент, который стоило подвергнуть тщательному изучению. Этим и занимались входившие в звено А «механики» и группы специалистов по радиоэлектронике, информатике, астрофизике, планетологии и космической связи, собиравшиеся на конференции дважды в год. В отличие от остальных проектов Системы цель данных исследований не была засекречена.

Однако эти ученые были способны на большее, чем бесконечная возня с пожелтевшими фотографиями и якобы инопланетными раритетами. Поддерживая их, Система время от времени ставила свои задачи, носившие характер долговременных прогнозов либо стратегических игр, где наступающей стороной являлись неведомые чужаки, а обороняющейся – союз ведущих земных держав, рассматриваемых либо на современном этапе технологического развития, либо в будущем, в периоды от тридцати до ста лет. В таких исследованиях, проводившихся на компьютерных моделях, одной из основных проблем была военная стратегия пришельцев – иначе говоря, те способы, коими им удалось бы сокрушить человечество и всю земную цивилизацию.

Тут, по мнению специалистов, не стоило ожидать чего-то подобного Уэллсовой войне миров, то есть локальных схваток с использованием самолетов, бронетехники, ядерного оружия, лазеров и тому подобных устройств. Ученые с редким единодушием полагали, что удар будет носить глобальный – вернее, суперглобальный характер. Все зависело от энергетических возможностей чужаков: они могли отравить океаны и атмосферу, стерилизовать или уничтожить все живое при помощи некоего губительного излучения либо воздействовать на климат планеты. Один лишь последний результат мог быть достигнут множеством способов от изменения земной орбиты до создания экранирующего газового облака между Землей и Солнцем или уничтожения озонового слоя. Не стоило сбрасывать со счетов и такую угрозу, как непосредственное воздействие на Солнце – например, его преобразование в сверхновую звезду.

Но любой из таких глобальных катаклизмов скорей всего сделал бы Землю или всю Солнечную систему непригодной для обитания. Во всяком случае, для существ, чей жизненный цикл базируется на углеродной основе, которые способны функционировать в сравнительно узком интервале давлений и температур и не выносят длительного воздействия жесткого излучения. Если бы даже чужаки избрали самый щадящий вариант – не взрыв Солнца, но стерилизацию или отравление земной атмосферы, – им все равно пришлось бы решать проблему полностью разрушенной экологии, обеззараживать воздух, воду и почву, создавать заново то, на что природа затратила миллионы лет. Это стало бы куда более трудной задачей, чем глобальное уничтожение людей! Гораздо проще освоить необитаемый девственный мир, каких во Вселенной мириады и мириады, чем вычищать отхожее место, заваленное горами радиоактивных останков.

Да и зачем могла понадобиться чужакам Земля? Небольшая планета с огромным населением, с изрядно выработанными минеральными ресурсами – мир, не первое десятилетие балансирующий на грани экологической катастрофы? К тому же его обитатели не сумели пока освоить даже планетарный сателлит, собственную луну, до которой, по космическим масштабам, было рукой подать! Значит, люди не представляли никакой опасности для расы звездных странников или агрессоров, способных путешествовать в галактических просторах.

Что же соблазнительного, что же ценного они могли найти на Земле?

Это был вопрос вопросов!

Он возник при первой же попытке анализа стратегии чужаков, ибо способ их гипотетической атаки полностью определялся целью завоевания. Что им было нужно? Вода, воздух, полезные ископаемые? Но таких богатств в космосе имелось сколько угодно: Гигантские глыбы чистого льда, замерзшие газы, удобные для транспортировки, полиметаллические астероиды, необитаемые дряхлые миры, сохранившие, однако, свой оливиновый пояс, неисчерпаемые залежи ценного сырья.

Быть может, пришельцы желали заполучить Землю? Всю планету, как она есть, с ее городами, освоенными территориями, энергостанциями, предприятиями, информационной и транспортной сетью? Но эта гипотеза не выдерживала критики: глобальная санация Земли обошлась бы слишком дорого, и приз в виде жалкой земной технологии не окупил бы расходов.

Таким образом, задача, поставленная Системой, на первый взгляд не имела определенного решения. Сколь долго ни длились бы споры ученых, какие бы гипотезы ни выдвигались, выпадавшее в осадок резюме было неизменным: на Земле нет ничего привлекательного для агрессора, владеющего техникой космических перелетов. Этот вывод подтверждался на каждой конференции, оседая мертвым грузом в компьютерных банках памяти, пока кому-то из специалистов – быть может, сразу нескольким – не пришла в голову весьма простая мысль.

Что самое ценное на Земле? Что делает ее сравнительно редким, если не уникальным космическим объектом? Что выделяет ее среди прочих космических тел, гигантских планет наподобие Юпитера, остывших или слишком жарких миров – аналогов Меркурия, Венеры, Марса, Плутона?

Ответ был однозначен: жизнь! И высшая ее форма – человек.

То было единственное богатство, высшая из ценностей, которой могла похвалиться крохотная планетка, прозябавшая на дальней окраине Галактики, Другое дело – зачем люди понадобились чужакам, какую десятину те надеялись с них взыскать? Но ни один из экспертов Системы, ни один из трудившихся на нее специалистов, ни один эмпат, провидец и «слухач» не мог сообщить по сему поводу ничего определенного. А значит, вопрос этот, как и сами таинственные пришельцы, продолжал угрожающей тенью маячить в сером тумане неопределенности.

Глава 17

Земля, Петербург, 29 и 30 июля 2005 года

К удивлению Скифа, шеф не пожелал немедленно выслушать отчет. Он лишь убедился, что оба странника в Мир Снов – и клиент, и незадачливый проводник – возвратились в целости и сохранности, а потом властно взмахнул рукой:

– По домам! Все разговоры – завтра!

Вероятно, то было мудрое решение. Скиф пребывал в некотором ошеломлении: переход от таинственного ночного полумрака девственной степи к яркому свету земного солнца оказался слишком резким и внезапным. Еще мгновение назад он обнимал нежное девичье тело, прислушивался к негромкому шелесту трав, любовался тремя лунами, мерцавшими в темных небесах; теперь же руки его отягощал плотно набитый рюкзак с торчавшим наружу стволом «АКД», а в глаза били ослепительные солнечные лучи. Джамаль, которого тоже, очевидно, оторвали от весьма приятных занятий, с недоумением моргал и кривился, словно человек, хлебнувший ослиной мочи вместо доброго кахетинского вина. Самым лучшим в такой ситуации было последовать приказу Сарагосы, что путешественники и сделали, обменявшись парой слов. Торговый князь, с сокрушенным видом пощипывая отросшую бородку, направился в свои пещеры Али-Бабы; Скифа дежуривший в тот день Стилет отвез домой, на Гражданку.

Отец был в институте, мать, как всегда, на кухне. Трехдневное отсутствие сына не вызвало у нее вопросов: предполагалось, что он сопровождал груз ценных лекарств не то в Омск, не то в Новосибирск, а может, и в Магадан – Россия велика! Поцеловав Скифа в заросшую светлой щетиной щеку, мать задала обычный вопрос: как там? Услышав, что там все в порядке, что людей на улицах не режут и продукты в той же питерской цене, она довольно кивнула и погнала сына в ванну, а потом – за стол.

Все казалось знакомым и привычным до тошноты. Но, еще смывая с плеч пыль странствий, еще разглядывая свои исцарапанные ступни и пересчитывая синяки, Кирилл вдруг понял, что возврата к прошлому не будет. Прежде всего он больше не ощущал себя Кириллом Карчевым, выпускником истфака, несостоявшимся специалистом по скифам, оттрубившим шесть лет в рядах славного российского спецназа. Не был он и демобилизованным сержантом, пристроившимся на теплое местечко в загадочную и непонятную фирму. И оставалось весьма сомнительным, является ли он вообще одним из восьми миллиардов разумных созданий, населявших в двадцать первом веке планету Земля. Сам он этого не ощущал; казалось, девять дней, проведенных в фэнтриэле Амм Хаммата, перечеркнули все, что было с ним до сих пор, всю его земную жизнь, десятилетия учебы и работы, годы детства, юности и едва подступившую зрелость. \

«Кем же ты сделался?» – спросил он самого себя, и ответил: «Скифом, странником по чужим мирам». Они манили его, словно яркий фантом, дрожавший и переливавшийся над серой пустыней обыденности: мир зарослей на берегу неведомой реки, мир ледяных неприветливых гор Ронтара, мир Альбы, куда удалось заглянуть лишь на краткое мгновение, мир Амм Хаммата…

Амм Хаммат! Море, кедровый лес, степь, холмы… низкая трава – зеленый бархат, высокая трава – словно ковер гиганта… золотая роща, сладкий аромат, беспамятство… пламя костра, ночное небо – темный бархат, три луны – как три ярких фонаря, подвешенных в вышине… белые звери, топот копыт, яростный вопль атакующих шинкасов, блеск клинков, грозная песнь амазонок… «У меня нет сердца – лед горных вершин в груди… У меня нет глаз – проблеск молнии мои глаза…» И потом: «Я обещала поучить тебя стрелять, светловолосый… Я буду луком, а ты – стрелой…»

Сийя! Сийя ап'Хенан из Башни Стерегущих Рубежи! Темноглазая мечта, воительница с пепельными кудрями!

Тогда он сказал ей:

«Мне понравится всюду, где будешь ты».

И она спросила:

«Ты повторишь эти слова перед Безмолвными Богами?»

Затем… затем было еще что-то… А, вот так:

«Ты скажешь эти слова и станешь моим мужчиной. Мы будем встречаться, когда три луны поднимаются в небесах, потом расстанемся, потом встретимся вновь… Как сегодня…»

Сегодня! Скиф знал с полной определенностью, что сегодня наступило утро двадцать девятого июля две тысячи пятого года на планете Земля; в небе сияло солнце, а вечером, возможно, выглянет месяц… Один-единственный, ибо другого в этом мире не полагалось. И ночь трех лун он увидит теперь лишь во сне…

Скиф вылез из ванны и уселся за стол, к сосискам, яичнице и кофе. Мать, приписав его угрюмый вид усталости после командировки, не рискнула приставать с расспросами. Он ел, наливаясь злостью, проклиная свой торопливый язык и вурдалака Доктора, выдернувшего их с Джамалем из амм-хамматской степи, словно пару морковок с огорода. Но в чем он мог винить красноглазого экстрасенса? Пароль был назван, а за этим, как и положено, следовало возвращение.

Завтра еще предстоит объясняться с шефом, мрачно подумал он, отправляясь в свою комнату. Эта перспектива тоже не радовала, и Скиф, не желая предаваться горестным раздумьям, постарался уснуть. Вероятно, скитания в лесах и степях Амм Хаммата вымотали его. Он проспал до ужина, а потом – до следующего полудня.

Увы, эта земная ночь, как он и подозревал, не была ночью трех лун! Постель его оставалась холодной, и сердце стыло в тоске одиночества.

* * *

На следующий день, ближе к вечеру, Сарагоса отвез его в облицованный гранитом дом на Каменноостровском проспекте, в тихую просторную квартиру со стенами, увешанными холодным оружием. Очевидно, шеф знал толк в саблях, кинжалах да мечах; теперь Скифу сделались понятны те жадные взгляды, коими он обласкивал коллекцию Джамаля. Но тут были не только клинки, дротики да боевые секиры – на верхней полке застекленного серванта сверкали старинные ордена, подколотые к пурпурным и голубым лентам, а ниже на темном бархате круглились бронзовые, серебряные и золотистые диски медалей.

Скиф, слегка отошедший после вчерашних печальных раздумий, с благоговением обозрел весь этот музей и поинтересовался:

– Вы тут живете, Пал Нилыч?

– Иногда, – буркнул шеф. – Вообще-то здесь живет некий Август Рихардович Мозель, бездельник, сибарит и коллекционер.

Однако в квартире этого Мозеля Сарагоса чувствовал себя как дома: без церемоний провел Скифа в хозяйский кабинет, к столу с компьютером, включил блок аудиозаписи, раскурил трубку и выдохнул струю густого дыма прямо в микрофон.

– С такой штукой знаком? С компьютерным рекордером?

– Нет. – Скиф помотал головой, разглядывая миниатюрное устройство, подмигивавшее ему зеленым глазом.

– Можешь излагать, не напрягаясь. Микрофон уловит звук, рекордер передаст его в машину, и все сказанное будет расшифровано и переведено в текстовую запись. Завтра проглядишь то, что наболтал, и откорректируешь. Очень удобно… Понял,э?

– А если я раскашляюсь? – не без любопытства спросил Скиф.

Пал Нилыч нахмурился.

– Умничаешь, скифеныш! Ну, если тебе придет случай чихнуть, посмеяться или произвести иные бессмысленные звуки, то в файле будет запись: «Лечись, парень!» Теперь понял?

Дождавшись утвердительного кивка, Сарагоса постучал ногтем по микрофону.

– Ну, раз понял, излагай! Все в хронологическом порядке, не опуская деталей! Сначала факты, потом домыслы, гипотезы и соображения.

Скиф начал излагать. Пал Нилыч слушал, почти не перебивая, спокойно потягивая свою трубку; постепенно кабинет наполнялся светлым вечерним сумраком, кольцами сизого дыма и запахом крепкого табака. Шеф никак не отреагировал на потери, понесенные экспедицией в момент финиша над бездной морской, и Скиф догадался, что сие было предусмотрено; не вызвала его интереса и заключительная сцена, в которой Скифа обучали стрельбе. Он лишь махнул рукой и пробормотал:

– Тут можно без подробностей, парень. Дело житейское. Без подробностей, так без подробностей, решил Скиф. Лицо Сийи в ореоле пепельных кудрей, озаренное светом трех лун, маячило перед глазами, и ему пришлось напрячься, развеивая этот мираж. Нахмурившись, он приступил к последней части отчета – к тому, как и по какой причине был назван пароль. Он старался говорить четко и немногословно, как привык за время армейской службы; оплошность свою не скрывал и оправдываться не пытался. Если уж уделался, не лей слезы зря, советовал майор Звягин, слезами задницу не отмоешь.

– Выходит, радость в тебе взыграла… там, на травке, с девушкой, – заметил Сарагоса, когда с отчетом было покончено. – С другой стороны, амнезия… и внезапное исцеление… х-м-м… все-таки повод для счастья. – Он выпустил густой клуб дыма и задумался, словно пытаясь взвесить, так ли уж виноват его сотрудник. – Ну, ладно! С князем я сам потолкую, а ты впредь веди себя поаккуратнее… всякой дряни не нюхай, понял, нет?

– Так точно, – ответил Скиф, стараясь изгнать видения золотой рощи, бескрайней степи и темных ласковых глаз Сийи ап'Хенан. «Где она сейчас? – с тоской подумал он. – Что делает? Вернулась ли в лагерь или сопровождает в свой город Двадцати Башен джараймских мореходов? Или ее вообще нет на свете, ни в нашей Галактике, ни в туманности Андромеды, и все лишь сон, наваждение, призрачная тень, навеянная красноглазым Доктором?»

Он вздохнул и перевел взгляд на шефа.

– Ну, подведем итоги, – произнес Сарагоса. – Вернулся ты, скажем прямо, с излишней поспешностью, но не в том суть… Главное – что ты принес? Что отыскал в этом Амм Хаммате и припрятал в карман? – Сдвинув брови, он уставился на Скифа. – Так что же, парень?

Скиф, досадливо скривившись, вытащил полиэтиленовый пакет, вытряхнул из него платок, развернул. Засохший кожаный треугольничек с грубой шерстью, колючей, как проволока… Это была вся его добыча – разумеется, если не считать воспоминаний.

Брезгливо пошевелив мизинцем ухо полосатого тха, шеф покачал головой.

– Небогато! Совсем небогато! Мог бы хоть палку от своего дурманного дерева прихватить!

Ответа, видимо, не требовалось, и Скиф смолчал, озирая невидящим взглядом сокровища Августа Мозеля. Клинки на стенах уютной комнаты и ордена в шкафу поблескивали тускло и загадочно в свете угасавшего дня, неярко мерцал экран, лукаво подмигивал зеленый огонек рекордера, под потолком клубился дымок – трубка Сарагосы работала не переставая.

– Впрочем, другого я и не ждал, – буркнул шеф, отодвигая в сторону Скифа охотничий трофей. – Полезного – ноль, зато масса приключений: амнезия, драки с разбойниками, скачки, пляски, красотки…

– Плясок не было, Пал Нилыч, – уточнил Скиф. – Были песни.

– А, эти их заклинания? Ну-ну…

– Не заклинания, просто песни. Но говорилось, что есть среди амазонок женщины, Видящие Суть, которые владеют настоящей магией. Они способны защищаться от ару-интанов и защитить других. Сийя объясняла, что ни одна из ее девушек не станет сену, потому что…

Сарагоса небрежно махнул рукой.

– Ха, настоящая магия! Ты о чем это, парень? Ты толковал мне про ару-интанов, сену и шинкасов – то бишь о демонах, рабах да бандитах-работорговцах. Вот и все! Примитивный мир, наивное колдовство! Что в нем толку, э?

– А Доктор – разве не колдовство? – возразил Скиф. Сделал он это из чистого упрямства, так как, по большому счету, истина была на стороне шефа. Действительно, что толку в заклятиях против демонов? Кому они нужны – и эти мифические демоны, и заклятия? Вот если б он принес ветвь с дурманного дерева падда…

– Доктор – человек с паранормальными способностями, – тем временем пояснил Сарагоса. – Доктор – это реальность, Скиф. Его, к примеру, можно увидеть и даже пощупать… А ты видел этих демонов да рабов? Ты знаешь, какие они? Ты разведал, что стоит за всеми этими баснями? При чем тут, скажем, золотые деревья? И запах?

– Нет. – Скиф привычным жестом коснулся виска, поправил светлую прядь. – Но сену не рабы, Пал Нилыч. Я тоже сперва так решил, аналогия напрашивалась сама собой… Но у них там, в Амм Хаммате, и слова-то такого нет – рабы… Сийя называла их по-другому – лишенными душ, живыми покойниками…

– Живыми покойниками… х-м-м! Зомби, что ли? – В голосе Сарагосы вдруг послышалось любопытство.

«Чего это он покойниками заинтересовался?» – промелькнуло у Скифа в голове. Он на мгновение прикрыл глаза, увидев озаренную ярким солнцем морскую гладь, волны, набегавшие на серый песок прибрежной отмели и раскачивающие мертвое тело.

– Зомби? Черт их знает! – пробормотал он. – Мне ведь попался только один, да и тот был не живым покойником, а самым натуральным трупом. Чернокожий гребец, прикованный к скамье… И я его не разглядывал, Пал Нилыч.

– А зря! Может, и высмотрел бы что интересное. – Сарагоса, откинув голову, полюбовался очередным дымным колечком и, словно принюхиваясь, втянул ноздрями воздух. Видно, аромат крепкого табака навел его на новую мысль. Хмыкнув, он задумчиво произнес: – Вот эти твои деревья и запах… да еще купола в рощах… Пожалуй, тут что-то есть! Что-то есть! – Он резко взмахнул трубкой, роняя искры на полированную столешницу. – Ну, со временем выясним! Раз уж Доктор проложил туда дорожку, она не зарастет!

Не зарастет! – колоколом отозвалось где-то у Скифа в груди. Не зарастет! Во имя пятого ребра шайкала и святого Хараны! Он вдруг почувствовал, как невесомые волосы Сийи коснулись его лба, как пальцы ее с твердыми валиками мозолей гладят его щеку, и, торопясь избавиться от наваждения, сказал:

– Насчет запаха, Пал Нилыч… Запах-то показался мне знакомым! Будто бы… – Он сделал паузу и нахмурился, припоминая.

– Будто бы?.. – с вопросительной интонацией поторопил шеф, но голова Скифа отрицательно качнулась. Воспоминание ускользало от него, как юркая рыбка в быстрой воде; он был уверен, что запах дурманных деревьев ему знаком и что однажды ему припомнилось, где и когда он с ним повстречался. Но вдруг нахлынул нежный горьковатый аромат, ударил в голову, спутал мысли, смешал их, будто ветер в степи… Так пахла кожа Сийи, и Скиф почувствовал, что в этот миг не сможет вообразить иного запаха.

Похоже, Сарагоса догадался, что от его инструктора толку сейчас немного. Притушив трубку, он тщательно выколотил ее в большую мраморную пепельницу, затем, словно подводя итог беседе, ткнул чубуком рекордер. Зеленый огонек погас.

– Ну, давай-ка отставим демонов, заклятия и прекрасных дам и перейдем к делам серьезным… – Шеф значительно поиграл бровями, и Скифу сделалось ясно, что теперь начнется главное – то, ради чего была назначена эта встреча в тихой просторной квартире Августа Мозеля, бездельника и сибарита. Он не имел понятия, о чем пойдет разговор, ибо главными делами ему все еще казались столь внезапно прерванное странствие в Амм Хаммат, возможные претензии клиента и разлука с пепельнокудрой Сийей, царицей его амм-хамматских грез. Особенно последнее – пожалуй, впервые за восемь или десять лет он испытывал такую томительную, не отпускавшую ни на минуту тоску по женщине. Не это ли звалось любовью? «Я буду луком,, а ты – стрелой…» – припомнилось ему, и, возвращаясь к реальности, Скиф глубоко вздохнул.

Однако любопытство его тоже не дремало, и потому он, навострив уши, принялся искоса разглядывать сосредоточенную физиономию шефа. Он надеялся, что сейчас, быть может, ему откроется краешек загадки – тот самый секрет, о коем он размышлял во время недавних странствий в Амм Хаммате, тайна фирмы «Сэйф Сэйв», ее странных клиентов и странных сотрудников, среди которых сам Скиф, инструктор за номером ноль-пять, числился уже три недели. Он словно бы ждал чуда, и это ощущение, тревожное и острое, вдруг затопило его, изгнав ненадолго амм-хамматские миражи.

Сарагоса, неторопливо набивая трубку, сказал:

– Хочу порасспросить тебя кое о чем… Помнишь, ты говорил о предчувствии всяких бед? Словно бог с жалом змеи…

– …стоит за твоим плечом, – закончил Скиф, испытывая легкое разочарование: сейчас он с ббльшим удовольствием потолковал бы об иных материях. – Да, помню. A'xap а'на ритайра ден кро… Харана!

– Да, Харана… Но мы называем это иначе: дар дайнджера, предвидение опасности.

Шеф произнес это «мы» легко и небрежно, так что Скифу оставалось лишь догадываться, о ком идет речь: не то о самом Сарагосе и Докторе – главных фигурах в фирме «Спасение», не то обо всем ее необычном персонале, включая пожилого умельца дядю Колю, не то об иных загадочных личностях, ему пока неизвестных. Но шеф продолжал говорить, и времени для раздумий не оставалось.

– Тебя дважды ранили, и оба раза ты чувствовал звон в ушах… или что там к тебе приходит… За какое время? Я имею в виду, за какое время до события?

Скиф машинально потер шрам на предплечье.

– Трудно сказать, Пал Нилыч. В тайге, пожалуй, было предчувствие задень… и всплеск, мощный всплеск в последние секунды, перед тем, как зек с заточкой бросился на меня. Во время таиландской операции в висках гудело суток за двое – здорово гудело, словно колокол гремел. Ну и еще, когда я решился уйти…

– Демобилизоваться? – уточнил Сарагоса.

– Да. Постоянное давление тут и тут. – Скиф коснулся виска и затылка. – Больше месяца, Пал Нилыч.

– А как сейчас? Здесь, дома, и в Амм Хаммате?

– Все нормально.

– Нормально, х-м-м… – Сарагоса покивал головой, машинально разгладил пальцем лохматые брови и спросил: – Еще случаи были?

– Были. Ударит, громыхнет – ну, значит, надо поостеречься. А через день-другой припоминаешь: пригнулся вовремя – пуля в небо ушла, отскочил – осколок рядом свистнул, остановился, прилег – на мину не наступил. Раз в Заире…

– Обойдемся без армейских воспоминаний, – отрубил Сарагоса. – Ясно, что твой дар Божий за пару дней стрекочет по-тихому из пулемета, а коль беда на носу, бьет из главного калибра. То есть, как говорят специалисты, наблюдается резонанс перед самым печальным событием… Ну, все, как в прочих случаях, не больше, но и не меньше. – Он устремил взгляд на широкий шведский тесак, висевший на стене между двух прихотливо изогнутых малайских крисов, и Скиф не решился спросить, что это за «прочие случаи». Вдруг Сарагоса резко повернулся к нему.

– А случалось ли тебе предчувствовать чужие беды? Ну, неприятности с родителями, с товарищами по службе? Их ранения, смерть? Про других Харана этот тебе когда-нибудь звонил?

«Что ему дался Харана!» – подумал Скиф, отрицательно покачивая головой. Нет, про чужие горести бог с жалом змеи ему не сообщал – даже тогда, когда дело касалось самых близких людей. Как-то отец в одной из своих бесчисленных экспедиций сломал ногу и двое суток ползком добирался до базового лагеря – голодный, одинокий, затерянный в болотах таймырской тундры… Скифу тогда уже стукнуло двадцать, он учился на четвертом курсе, и странный дар, еще не называвшийся в те времена Хараной, для него секретом не был. Однако в случае с отцом его не посещали никакие предчувствия… Быть может, у Карчева-старшего имелся свой ангел-хранитель, что-то наподобие Хараны? Ведь он в конце концов выполз из тех проклятых болот… Скифу как-то не приходило в голову порасспросить его об этом. Он снова покачал головой и сказал:

– Нет, Пал Нилыч, другим я пророчить не могу. Ни беды, ни счастья! Мои предчувствия… они… – он замялся, пытаясь сформулировать мысль, – они сугубо личное дело… индивидуальное, так сказать.

– Ну, личное так личное. – С некоторым разочарованием Сарагоса похлопал широкой ладонью по столу. – Жаль, конечно. Я-то надеялся…

Он смолк. Скиф, сложив руки на коленях, ждал с каменным лицом, стараясь не выказать нетерпения. В общем-то все эти недомолвки шефа, это таинственное «мы» и смутные намеки на «прочие случаи» его не раздражали, а скорее подстегивали любопытство. Казалось, он шаг за шагом отступает от стены, разрисованной огромными фигурами, охватывая взглядом все большую и большую часть некоей загадочной и сложной картины. Но он сознавал, что отдельные ее детали еще не складываются в связные образы; дистанция была слишком мала, чтобы полностью оценить замысел живописца.

Наконец Сарагоса вытащил изо рта трубку и прервал затянувшееся молчание.

– Придется мне, парень, посидеть за твоей спиной, – произнес он загадочно и тут же пояснил: – Надо бы нанести визит одному моему знакомцу… опасный визит… Не потому опасный, что знакомец мой, скажем, вояка-супермен, черный пояс или там киллер с пушками в каждом кармане. Он, по совести-то говоря, не знает, где у карабина приклад, а где затвор… Но возможны всякие неприятности! Да, всякие! – Шеф сосредоточенно пыхнул трубкой. – Мне будет спокойнее, парень, если ты поприсутствуешь на этом нашем рандеву. Мой приятель… он…

– Из наших клиентов? – подсказал Скиф. – С ним какие-то сложности? Как с торговым князем?

– Нет. Не клиент, не конкурент, не вампир и не половой извращенец. Просто он что-то скрывает… что-то такое, что нам полезно знать.

– Нам – это кому? – рискнул наконец спросить Скиф. Сарагоса, откинувшись в кресле, одарил его неласковым взглядом.

– Ты сколько у нас служишь, сержант?

– Три недели… если считать с Амм Хамматом, то чуть дольше.

– Вот видишь, всего три недели… А уже вопросы задаешь! – Шеф со строгим видом побарабанил по столу пальцами. – Скажу тебе одно, парень: фирма наша, конечно, не простая, но к рэкету, разбою и прочим мафиозным делам отношения не имеет! Как, впрочем, и к пустобрехам из правительственных сфер.

«Еще бы не простая!» – подумал Скиф, припомнив внушительный арсенал, хранившийся в подвале, золотые кольца со сбитым клеймом, бригаду медиков за плотно притворенными дверьми и фантастические упражнения красноглазого экстрасенса. Странно только, что Сарагоса помянул правительство… в отрицательном смысле помянул… Выходит, с секретными службами он тоже не связан и кто-то другой ворожит фирме «Спасение»… Кто? Интерпол, ЦРУ или парагвайская сигуранца? Предположения эти были одно нелепей другого, и Скиф, мысленно поминая шайкальи ребра и потроха, вслух сказал:

– Что я должен делать, Пал Нилыч?

– Сейчас я тебе объясню, что ты должен и чего не должен. – Шеф принялся перечислять, загибая толстые пальцы: – Во-первых, Пал Нилычем меня не зови – ни Пал Нилычем, ни Сарагосой. Для того знакомца я – Петр Ильич. Петр Ильич Синельников, журналист. Запомнил, э?

Скиф кивнул. «Надо же, журналист!» – промелькнула мысль. А почему, скажем, не композитор? Впрочем, на композитора глава фирмы «Спасение» походил в сей момент не больше, чем на журналиста. Каменные скулы, твердый подбородок, жесткий прищур темных глаз… Сущий тигр, готовый наброситься на добычу!

– Во-вторых, – продолжал Сарагоса, – тебя я представлю как племянника. Племянник, и все! Без имени и отчества, вот так! Значит, я тебе буду приходиться дядей Петей. Родственником, так сказать, по матери.

«Еще один дядюшка на мою шею», – усмехнулся про себя Скиф, вспоминая Джамаля. Вот не везет, так не везет – оба не в масть! Шеф его, подобно великому «финансисту», был черноволосым.

– В-третьих, ты должен сидеть тихо и мне не мешать. Что бы я ни делал! Может, захочется мне приятелю усы подпалить…

– Это в фигуральном смысле?

– В самом прямом, парень, в самом прямом! – не без удовольствия пояснил Сарагоса. – Так вот, когда я начну развлекаться с усами, ты хозяина усов должен придержать… легонько так придержать, чтоб он не брыкался… Понял, нет?

– Чего ж не понять! – кивнул Скиф, размышляя, чем же усатый знакомец ухитрился так насолить шефу. – А пилу с собой не возьмем? – спросил он, скрывая ухмылку.

– Пилу? Зачем пилу?

– Ну, если понадобится голову отпилить – вместе с усами…

Яростно засопев трубкой, Сарагоса буркнул:

– Все шутки шутишь, парень, а дело-то серьезное! Дело-то о моей голове идет, и о твоей, и о всех прочих! – Он выдохнул клуб дыма, припечатав по столу кулаком.

«Ого! – подумал Скиф. – Во что же это я влип? Не мафия, не Интерпол, не родная российская ФРС и, уж во всяком случае, не развлечение для богатых клиентов… Может, война чародеев да ведьм, всяких паранормальных типов вроде Доктора? Так сказать, передел сфер влияния в трансцендентных мирах?..»

Но эта гипотеза тоже не проходила: слишком малый интерес выказал Пал Нилыч к амм-хамматскому волшебству. И потому Скиф, напомнив себе о дисциплине, выбросил досужие мысли из головы и отрапортовал:

– Все будет исполнено, шеф! Надо держать – буду держать! Так, что ваш усач не шелохнется!

Сарагоса, сменив гнев на милость, благосклонно кивнул.

– Держать – это в-третьих. А четвертое и самое главное – слушай своего Харану. Как зазвонит – кричи!

– И что дальше?

– Дальше – смотря по обстоятельствам. Либо смоемся, либо будем драться. Я скажу.

– Ну, ежели драться… – начал Скиф, вытягивая над столом руку и шевеля указательным пальцем – так, словно под ним чувствовалась упругая сталь курка, – ежели драться, было б чем! Или кулаками, Пал Нилыч?

– Кулаками много не навоюешь, – буркнул Сарагоса и, засопев, полез в стол Августа Рихардовича Мозеля. Действовал он совершенно по-хозяйски, что Скифа уже перестало удивлять: видно, коллекционер Мозель и коммерсант Ивахнов доверяли друг другу, как братья-близнецы.

Шеф молча извлек на свет Божий массивный тупорылый пистолет с ребристой цилиндрической рукоятью и непривычно толстым стволом; на рукояти были желобки для пальцев, а на месте спусковой скобы круглился диск, выступающий краем наружу. Серьезная пушка, решил Скиф, пытаясь разглядеть зрачок дульного среза. Но никакого отверстия, откуда полагалось бы вылетать пулям, он не нашел – там посверкивало нечто фиолетовое, непроницаемое, сплошное.

Тем временем на столе появился еще один предмет – квадратик размером с половину ладони, похожий на дискетку для компьютера в защитном металлическом кожухе. С одной стороны к нему была приделана прочная стальная цепочка, и Скиф догадался, что носить эту штуку нужно на шее, на манер медальона.

– Прижми пальцы сюда, – сказал Сарагоса, осторожно подтолкнув квадратик. – Видишь, где риски нанесены? Вот к ним и прижми.

Скиф осторожно коснулся холодной металлической поверхности. Кожу чуть заметно кольнуло, словно бы током; затем над столом метнулся смутный световой проблеск, и металл под пальцами потеплел.

– Ну, теперь он твой. – Шеф, довольно кивая, поднял медальон на цепочке. – Надень на шею, к телу, и не снимай. Никогда не снимай!

– Никогда? – Опустив квадратик за ворот рубашки, Скиф почувствовал, как тот холодит кожу; вероятно, ощущение тепла под пальцами было обманчивым. – Ну, а как быть с девушками? Эта железка всю грудь исцарапает!

Сарагоса задумчиво поиграл бровями.

– Когда надо, перевернешь на спину. Или в зубы возьми, если угодно. Но не снимай! Ты ведь во время службы таскал на шее жетон с номером? Ну, так это тебе вместо него. Называется Страж: твой хранитель, прибор связи и ключ ко всяким замкам.

– Каким замкам?

– Не спеши, парень, все узнаешь со временем. – Сарагоса уже двигал к нему пистолет с цилиндрической рукоятью. – А вот с этой игрушкой будь поосторожней. Боевой лазер, на вооружение в войска не поступал. Стреляет, конечно, не так далеко, как «АКД», но в ближнем бою страшная штука. Придется в дело пустить – смотри, чтоб меня не разрезал напополам. Вот тут рычажок… вместо предохранителя… – Он показал, где.

Это мы уже видели, подумал Скиф, пряча оружие в карман. Это мы видели – у Самурая, когда тот отправлялся кататься на слонах. Интересно, а Страж у него тоже есть? Наверное, есть, решил он, чувствуя, как металлическая пластинка холодит кожу на груди. Получалось, что инструктор инструктору рознь: те, прежние, были людьми доверенными, тогда как он. Скиф, вместе с четверкой хмурых триариев всего лишь проходил испытательный срок.

Но не являлась ли сегодняшняя беседа своеобразным посвящением? Ему выдали оружие и медальон-хранитель; он должен был принять участие в весьма загадочном деле – в боевой операции, судя по всему. Как бы шеф ни темнил, что бы ни болтал насчет безобидного своего знакомца, Скифу чудилось, что визит окажется не из простых. Об этом напоминали висевший под рубахой Страж и лазер, который оттягивал карман. Святой Харана! До сих пор он и знать не знал, что такие штуки существуют на Земле!

– Ну, все! – произнес Сарагоса, приподнимаясь. – Отчитаться ты отчитался, инструкции получил, снаряжение тоже. Пойдем с тобой на пару, порастрясем моего приятеля… – Он вдруг резко вывернул шею и уставился на Скифа с каким-то напряженным и тревожным ожиданием. – Твой бог… Харана этот… он ничего не говорит?

– Ничего, Пал Нилыч. – Скиф пожал плечами.

– И ладно. Ты, как минимум, останешься цел. Тоже утешает!

Они вышли в коридор, пробираясь мимо заточенных клинков, лезвий секир и Протазанов, связок дротиков и стрел. Внезапно Скиф остановился, хлопнул себя по лбу.

– Пал Нилыч, хотел спросить насчет Доктора…

– Да? – Сарагоса, возившийся с замками у двери, обернулся.

– Доктор как-то моделирует реальность? Ну, в тех снах, куда мы попадаем? Он может влиять на события в фэнтриэле? Скажем, подгоняя их к заказанному клиентом сценарию?

– Отчасти. Ведь отправляясь Туда, – Сарагоса показал взглядом на потолок, – мы не испытываем проблем ни с языком, ни с письменностью, ни с…

– Я не это имею в виду. В момент Погружения он как бы меняет нас, вкладывает знание языка в наш разум, – Скиф коснулся лба, – и это в какой-то степени понятно. Но способен ли он воздействовать на местных аборигенов? На тех, с кем мы встречаемся во сне?

Сарагоса лукаво сощурился.

– Боишься, что Доктор внушил той девице излишне теплые чувства? Как ее… Сийя ап'Хенан, Стерегущая Рубежи?

– Такая мысль не приходила мне в голову, – медленно произнес Скиф, ощущая ледяной холод под сердцем. – Но сейчас меня интересует другой эпизод… Помните, я говорил о встрече с мореходами с погибшего корабля? С этим Зуу'Арборном и карликами-джараймами. Они ведь нас узнали! Откуда? По велению Доктора?

– Действительно, откуда? – Шеф оперся плечом о стену и призадумался. – Не могу сказать, – сообщил он наконец, тряхнув головой. – Не могу, но это ничего не значит. Видишь ли, все эти манипуляции Доктора… они… Словом, ему самому неведомо, как получается то, что получается. А мы о его фокусах знаем и того меньше. Пока… – На лице Сарагосы промелькнула тень недовольства, потом он протянул руку и крепко стиснул плечо Скифа. – Ты уж прости, парень, но хочу тебе сказать: люди, которых мы встречаем Там… мужчины и женщины… да, женщины, самые прекрасные из них… они, быть может, нереальны. И их чувства к нам – любовь, ненависть, страх или презрение – нереальны тоже. Как и наши… Понимаешь?

– Понимаю. Сон?

– Да, сон. Возможно. Или ..

– Или?..

Но Сарагоса только пожал плечами и отвернулся к двери.

* * *

Домой Скиф возвращался на метро в первом часу ночи, пребывая в довольно угрюмом настроении Некоторое время он разглядывал припозднившихся пассажиров и размышлял о том, что метро в Питере гораздо глубже московского, но людей словно бы не волнуют десятки метров глины, камня и воды, нависшие над головой. Сила привычки, думал он, ложное чувство безопасности, даруемое бетонными сводами и каменной облицовкой. Но вот своды треснули, рухнул мрамор и гранит, хлынули воды, полезла сквозь трещины жирная темная глина, и мы пробуждаемся от иллюзии стремительного движения к застою, к гибели… от сияния электрических ламп к могильному мраку… от сна к реальности…

Скиф вздрогнул, подумав о снах и о том, что сказал на прощание Сарагоса.

Нет, она, Сийя, не была сном! Что бы ни утверждал Пал Нилыч! Она была теплой, живой, настоящей… такой же, как люди, окружавшие его сейчас… Она могла бы находиться рядом, ехать с ним… Куда? Домой, конечно же, домой!

Тут мысли Скифа невольно обратились к делам житейским, и он попытался представить свой дом – не родительскую квартирку, а собственное свое жилье, с тремя комнатами, с кухней и с ванной, где он мог бы вытянуться во весь рост. Если Джамаль не устроит скандала и не лишит названого племянника положенных премиальных, мечты эти вполне могли осуществиться. Каким-то шестым чувством Скиф предвидел, что скандала не будет и, уж во всяком случае, его оплошка в Амм Хаммате не скажется на финансовых делах. Ему выдадут все что положено, а значит, собственная крыша почти в кармане. Можно сказать, над головой!

Ну и что с того?

Он свирепо нахмурился, перепугав сидевшую рядом женщину с утомленным лицом.

Что с того? Ему-то нужна не крыша и не кухня с ванной, а Сийя! Предположим, он мог бы забрать ее с собой… взять на руки, произнести пароль… вырвать из Мира Снов, из миража фэнтриэла… Предположим! И что дальше?

Он не мог представить Сийю ап'Хенан, воительницу из Башни Стерегущих Рубежи, на питерских улицах, под серым питерским небом, среди машин, чадящих парами бензина, людей в унылых одеждах или в тесной квартирке многоэтажного дома; он не мог представить ее ни на кухне у плиты, ни в переполненном троллейбусе, ни за рулем автомобиля, ни в магазине – по любую сторону прилавка. Он не мог представить, как она тащит тяжелые сумки с продуктами или, достав кошелек и опасливо озираясь по сторонам, роется среди многоцветных ликов «портретной галереи»…

Пожалуй, этот его мир был не так уж плох, но в нем не оставалось места для стремительных конных схваток в безбрежной степи, для заклинаний и колдовских песен, для Белых Родичей и полосатых тха, для города Двадцати Башен, выстроенного на скале. Мечи и доспехи сменились пулеметами и защитной формой, скакуны – шестиколесными слидерами, волшебство чар – монотонным бормотанием телевизора. Пожалуй, между миром Земли и миром Амм Хаммата существовало лишь одно общее: и там, и тут были сену – живые мертвецы, которые по команде ели, спали и отправлялись на работу. Возможно, общее заключалось еще и в том, что обе реальности населяли демоны – таинственные фигуры, обитавшие в сером тумане обыденности.

Нет, Земля решительно не подходила для Сийи ап'Хенан! И отсюда следовал лишь один вывод, непреложный и "прозрачный, как хрустальное стекло: быть с ней – значит остаться в Амм Хаммате.

Некоторое время Скиф, тяжело вздыхая, обдумывал эту возможность, но тут вагончик метро добрался до «Академической», его станции, и он зашагал к эскалатору. Тяжелый пистолет оттягивал карман куртки, пластинка Стража, нагревшись, уже не холодила под ключицами, а напоминала о себе, слегка царапая кожу острыми уголками. Незаметно мысли Скифа переключились с пепельнокудрой Сийи на густобрового Сарагосу. Быть может, впервые он ясно осознал, что испытывает глубокое и нерушимое доверие к этому едва знакомому человеку, словно выписав ему некий карт-бланш, которым тот мог распоряжаться по собственному ведому и разумению. На этом доверии держалось все – и участие в невероятных экспериментах Доктора, и то, что Скиф старался не замечать всех странностей новой своей службы, всех недомолвок шефа. «Не спеши, парень, все узнаешь со временем», – сказал он… Оставалось надеяться, что время это не за горами.

Вернувшись домой, Скиф вытащил пистолет, сунул его за пояс и осторожно, стараясь не потревожить мать, прокрался в ванную. Под чугунной ванной лежало с дюжину переломанных керамических плиток – еще с тех времен, когда отцу пришла идея облицевать пол. Скиф, согнувшись в три погибели, нашарил плитку, пристроил ее на полу у бетонной стены и пальнул из лазера. Ни грохота, ни свиста; тонкий фиолетовый луч прошил обломок, оставив аккуратное отверстие с оплавленными краями размером с горошину. Отбросив плитку ногой, Скиф убедился, что лучик ушел в стену, хоть и не пробил ее насквозь.

В самом деле опасная игрушка, решил он; затем, покачав головой, стащил пропотевшую одежду и полез под душ.

Глава 18

Земля, Петербург, 31 июля 2005 года

Он снова принял бетламин, совсем немного, четверть обычной дозы. Проводив Скифа, он вдруг почувствовал, что сегодня не сможет уснуть: то ли сказывалось напряжение последних дней, то ли раздумья о предстоящих наутро делах – не слишком приятных, нужно признать, – не давали смежить веки. Что ж, решил куратор, обычное дело: его ждет бессонная ночь, не первая и не последняя, одна из многих в долгой череде таких же ночей. Припомнив выслушанный только что доклад агента, он усмехнулся. Эс-ноль-пятому, несмотря на молодые годы, тоже случалось страдать от бессонницы… не далее как позавчера, в амм-хамматской степи, озаренной светом трех лун…

Ночь трех лун! Когда мы молоды, подумалось ему, всякую ночь на небе сияют три луны, но в зрелых годах приходится довольствоваться одной. В старости, может, и ее не увидишь…

Он вздохнул и поплотнее уселся в кресле, собираясь обду' мать завтрашние неприятные дела – беседы с Догалом, лукавым компаньоном, и с заносчивым наследником грузинских князей. Еще вертелись у него в голове всякие идеи насчет любопытных клиентов, пророчеств Монаха да операции «Blank», нежданно вступившей в активную фазу; хотел он поразмыслить и об отчете своего агента, и о том, какие материалы пришлет Винтер в ответ на последний запрос. Миновало уже четыре дня, пора бы командору и откликнуться…

Однако ночи размышлений не получилось. Бетламин, коварное снадобье, не даровал ему сейчас привычной ясности мыслей – быть может, потому, что доза была мала. Но и уснуть куратору тоже не удалось; вместо этого он погрузился в какое-то странное забытье, балансируя на грани реальности и зыбкого тумана беспамятства.

Он будто бы видел сон, но не такой, как в прошлый раз. На первый взгляд этот мираж казался не столько угрожающим, сколь отвратительным; в нем не было ни туманной мглы, обители потерянных душ, почему-то звавшейся тайо, ни видений готового к атаке флота, подобно волчьей стае кружившего над Землей. Вместо этих позавчерашних фантомов перед широко распахнутыми глазами Сарагосы, куратора звена С, ворочалось в вышине нечто смутное и неопределенное, какая-то гигантская амебоподобная масса, истекавшая слизью, с мириадами щупалец, свисавших понизу густой бахромой. Щупальца эти находились в непрестанном движении: они подергивались и извивались, подрагивали над плотной толпой нагих людей, стиснутых будто сельди в бочке, сжатых плечо к плечу, грудь к спине. Казалось, на бескрайней равнине под колыхавшейся в небесах чудовищной серой амебой выстроено все земное человечество: смуглые арабы и индусы, темнокожие африканцы, обитатели Европы и их потомки, расселившиеся по всем земным градам и весям, курчавые австралийские аборигены, пигмеи из конголезских джунглей, бесчисленные монголоиды – от коренастых шерпов Тибета до стройных, изящных японцев. Щупальца неведомой твари скользили над людскими головами, жадным и вороватым движением касаясь то виска, то затылка, то обнаженной шеи; затем следовал наплыв, ближний план, как в кинофильме, и Сарагоса мог разглядеть одно-единственное лицо в восьмимиллиардной толде. Он видел рот, распяленный в безмолвном крике, стекленеющие глаза, дрожь сведенных судорогой мышц, тень ужаса и странной покорности в зрачках… Это было отвратительно, мерзко!

Но чудище, как мнилось ему, не убивало людей, домогаясь от них не жизни, не плоти и крови, а чего-то иного – возможно, более ценного. Он вдруг обнаружил, что может следить за толпой обреченных и в то же время размышлять – холодно, спокойно, логично, со всей мощью разума, тренированного опытом и годами. Похоже, на сей раз бетламин раздвоил сознание; и ту его часть, что оставалась трезвой и еще покорной ему, куратор мог вырвать из-под власти жуткого сна, наблюдая за ним извне, как бы с некоторого отдаления.

Это было непривычно, и мысли его вначале смешались Он пытался думать обо всем сразу – о пришельцах-двеллерах, затаившихся в сером тумане, о зомби с оловянными глазами и амм-хамматских сену, лишенных душ, о пророчествах Монаха насчет демонов злобных и зверей алчущих – не подобных ли тем, которых Скиф называл ару-интанами? Каким-то краешком сознания он размышлял и о бетламине – загадочном препарате крылатых шшадов; быть может, это средство даровало ему, человеку обычному, лишенному паранормальных талантов, пророческий миг предвидения? Потом раздумья Сарагосы пришли в стройный порядок, и он, продолжая следить за трепетавшими щупальцами монстра, сосредоточился на главной проблеме.

Итак, чего же О н и ищут на Земле? Что И м нужно? Или кто? Вероятно, люди, как подсказывал этот его сон. Но зачем? Что можно взять с человека как такового?

Все ту же плоть и кровь, подумал куратор, внутренние органы, сухожилия, кости и мышечную ткань либо то, что содержится в ней – ничтожное количество йода и железа, немного кальция и прорву воды… Вот и все! Но вряд ли такая мелочь могла интересовать амебоподобное чудище – загадочный символ тех, кого он искал на протяжении последних лет.

Однако имелось и кое-что еще – к примеру, труд человеческий. Он представлял собой великое богатство и иногда, если дело касалось умных мыслей и новых идей, ценился весьма недешево – правда, в земных, а не в инопланетных мерках. Труд этот всегда похищали и отнимали, с древности до нынешних цивилизованных времен; отнимали под тем или иным благовидным предлогом, то ли во славу богов, то ли ради спасения отечества, то ли во имя прогресса и грядущих поколений. Причин и поводов было много, суть одна: всегда находился хозяин, претендовавший на чужие мускулы и чужие мозги. Но хоть мозги, конечно, стоили подороже мышц, вряд ли они представляли особую ценность в галактическом масштабе. У тех, кто сумел добраться до Земли, преодолев пустоту, холод и мрак межзвездного пространства, головы тоже были устроены преотлично – разумеется, если у них были головы.

Что же еще, кроме силы мышц и разума, кроме самой жизни, являлось непреходящей ценностью, дарованной человеку? Быть может, его индивидуальность, умение любить и ненавидеть, различать добро и зло? Его отвага и трусость, эгоизм и гордость, любопытство и юмор, тяга к неведомому, воинственность, благородство, религиозный экстаз? Все доброе и дурное, что делает человека человеком, что переплетается в его душе подобно колючему терновнику, проросшему сквозь розовый куст? Считалось, что это нельзя отделить от личности, нельзя отнять, нельзя похитить… Но так считали м ы, с ледяным спокойствием отметил куратор, считали, не зная и не ведая, как подступиться к этакому глобальному грабежу. Однако те, другие, могут оказаться похитрее…

Итак, талант и труд человеческий можно отнять; их и отнимали не раз, калечили жизни, ломали судьбы, обкрадывали мозги… А душу? Можно ли выкрасть душу?

С этой мыслью он очнулся от наваждения.

За окном разгорался рассвет, в висках гудело и давило, будто сам Харана, бог с жалом змеи, стоял за его плечом, предупреждая о неведомой опасности. Куратор, еще погруженный в ночной кошмар, не сразу понял, что гулкие назойливые трели вовсе не почудились ему, не выплыли из сна вместе с прочими малоприятными воспоминаниями. Они, похоже, существовали сами по себе, и Сарагоса, распознав звонок, вначале дернулся к видеотелефону. Но звонили в дверь, что показалось ему странным: для визитов было рановато.

Он поднялся, пошарил в наплечной кобуре, свисавшей со спинки кресла. Пальцы обхватили ребристую цилиндрическую рукоять, удобно расположились в глубоких желобках; фиолетово-серый кристалл ствольного наконечника словно налился зловещим светом. Сняв оружие с предохранителя и сбросив туфли, Сарагоса неслышно шагнул в коридор, к двери.

Дверь в жилище Августа Мозеля была весьма основательной, бронированной и столь же надежной, как в квартирах журналиста Синельникова, полковника ФРС Чардецкого и прочих кураторовых ипостасей. Глазков в ней не имелось; глазкам он не доверял, памятуя, сколько неосторожных конспираторов словили пулю сквозь предательское отверстие. Что же касается монолитной двери, то вряд ли б кто-нибудь ухитрился прострелить ее из пистолета либо автомата; лишь «файрлорд», базука да еще, пожалуй, лазер справились бы с броневой сталью. Но ручными лазерами на всей Земле располагали только доверенные сотрудники Системы, а что до «файрлордов» и гранатометов, то их владельцы не удосужились бы нажать звонок. Они скорей всего разнесли бы в пух и прах запоры и замки, а потом продырявили все, что есть ценного в квартире, не исключая и хозяина.

Однако ж звонили! Выходит, хотели поговорить… И, подумав об этом, Сарагоса решительно распахнул дверь и выскочил на площадку. Массивный и тяжелый, он наверняка сбил бы с ног всякого поджидавшего за порогом; ну, а если б тот предусмотрительно отступил к стене, то и здесь имелось немало приемов и способов расправиться с нежданным визитером. Каким-то шестым чувством куратор предвидел, что пришли к нему неспроста, и твердо надеялся, что не выпустит гостя из рук. Гостя или гостей – неважно! Никого не выпустит – ни человека, ни зомби, ни даже ту жуткую тварь, что потревожила сегодня его сны!

Он с грохотом врезался в клетку лифта, присел, перекатился по полу, готовый нажать на спуск, вскочить, нанести оглушающий удар, ткнуть напряженными пальцами в горло, дотянуться до виска…

Но площадка была безлюдной. Звонок, заклеенный клочком липкой ленты, верещал по-прежнему, а у самого порога валялась небольшая ярко-красная коробочка величиной с сигаретную пачку. Бросив взгляд на лестницу – разумеется, пустую, – Сарагоса резво поднялся, освободил звонок и подхватил оставленный ему дар. Через секунду его вновь защищала надежная дверь; щелкнули замки, встали на место засовы, лязгнула тяжелая задвижка. Привычным движением он сунул лазер в карман и перевел взгляд на стиснутый в кулаке подарок.

Глянцевитая пачка, плотно закатанная в целлофан… на алой поверхности – золотой лист в обрамлении крохотных звездочек, под ним – четкая надпись латинскими буквами «Gold»… Куратор невольно вздрогнул, ощутив, как вдоль позвоночника пробежала холодная волна. Воспоминания о ночном кошмаре, о монстре с мириадами щупалец, о всех вчерашних делах и делах будущих мгновенно испарились у него из головы.

«Голд»!

Похоже, тайное зелье, о коем ходили слухи среди поклонников запредельных странствий, добралось к нему само, своим ходом… добралось, ухитрившись нажать кнопку звонка… Он искал эту штуку еще с весны, пытался выйти на распространителей и через собственных агентов, и через службу по борьбе с наркотиками. От службы, впрочем, толку было немного; там полагали, что «голд», он же «прадо», «лувр» и «эрмитаж» – одна из фантастических легенд сдвинутых любителей «травки». Но Сарагоса так не считал.

Говорили, что новый наркотик практически безвреден и что вкусившие его моментально излечиваются от пристрастия к опиуму и марихуане; говорили, что к нему привыкаешь чуть ли не с первой затяжки, а со второй мир превращается в эдемские сады; говорили, что он не вызывает ни ужасных видений, ни мучительных припадков и судорог в период абстиненции; говорили, что зелье это, сулившее неземные радости и полное блаженство, не иначе как божественный дар погрязшему в грехах человечеству – быть может, не совсем божественный или вообще не имеющий отношения к Богу, но доставленный издалека… из такого далека, что немыслимо и представить! Эти последние слухи и подогревали профессиональный интерес куратора; он полагал, что сведения о загадочном звездном подарке небесполезны для операции «Blank».

Но слухи оставались слухами, а «голда» так никто воочию и не видел. Возможно, тот, к чьему порогу доставляли эти ярко-красные коробочки, погружался в такое блаженство, что забывал поделиться радостью с другим?

Размышляя на эту тему, куратор содрал с пачки целлофан и осторожно втянул носом сладковатый аромат. В голове у него слегка просветлело, словно бы чья-то милосердная рука отдернула темную шторку, обволакивающую мозг; виски больше не наливались тяжестью, крохотные иголочки нежно покалывали кожу. Запах, исходивший от красной коробочки, казался ему слабым, но вполне заметным и приятным, навевавшим неторопливые мысли о медоносных лугах, обласканных щедрым солнцем, о пестроте цветов и зелени трав, о мерном гудении пчел, о каплях золотистого нектара, о…

Золотистый нектар!

Золотистый мед, золотистое таинственное зелье, золотистые дурманные деревья Амм Хаммата с гроздьями налитых сладким соком ягод… Эта ассоциация возникла внезапно, и он, еще не догадываясь, какой в ней толк и смысл, постарался отложить ее в памяти. Он знал, что в нужное время она всплывет, а'сейчас мысли его, совершив резкий зигзаг, обратились к событиям недавних дней, к нападению троицы зомби, с которого миновало немногим больше недели. Теперь, как мнилось куратору, кое-какие вопросы стали ясны; незримый враг сделал новый ход, и это давало информацию для размышлений.

Синельникова пытались оглушить электрошоком… или чем-то похожим на электрошок… Августу Мозелю – или Ивахнову, главе фирмы «Сэйф Сэйв»? – подбросили к двери коробку с загадочным зельем… Не значило ли это, что гибкий хлыст в руках зомби и ярко-красная коробочка с обрамленным звездами листком преследовали одну и ту же цель? И приводили к одному и тому же результату? Так сказать, кнут и пряник…

Он посмотрел на этот пряник, все еще зажатый в кулаке и распространявший сладковатый медовый аромат. Он будто бы манил – вкуси меня! Попробуй! Пусть не для того, чтоб испытать райское блаженство, пусть из любопытства, из желания приобщиться к тайне, разглядеть первый проблеск света в сером тумане неизвестности… Все так просто: раскрой пачку, вытяни ароматный тонкий цилиндрик, поднеси огонь, вдохни дым – и узнаешь…

Узнаешь? О чем?

Но, что бы ни предстояло узнать, куратор предпочитал для этого иные способы, более безопасные. Отправившись на кухню, он выгреб из шкафа пяток полиэтиленовых пакетов, сунул в первый попавшийся красную коробку, завернул, затем повторил это еще раз и еще… Он трудился так до тех пор, пока запах не исчез совсем, усмиренный десятками слоев плотного пластика. Тогда, сунув подарок в карман, Сарагоса удовлетворенно хмыкнул и принялся хлопотать у плиты.

Хорошая кружка горячего кофе – вот что ему сейчас нужно! Кофе и трубка, чтобы забыть о бетламине, принятом вчера, и об этом сладком запахе, дьявольском соблазне… Проклятые снадобья – и бетламин, и этот «голд»! Одно другого стоит! Он торопливо раскурил трубку и вновь принялся размышлять о событиях последних дней.

Теперь он был почти уверен, что на Синельникова вышли через агентство «Пентаграмма» и пресловутую статью об осеннем лесе, Ивахнова же достали через любопытных клиентов. Взять хотя бы ту рыжую! Красивая девка, но ведьма, без сомнения, ведьма! И язык без костей!

Догадывался он и о том, что собирались с ним сделать. Детали были пока смутными, но его явно стремились нейтрализовать, исключить из игры либо заставить подчиниться чужой воле – тем или иным способом. Возможно, неведомый противник еще не ведал, что Петр Синельников, Павел Ивахнов, Август Мозель и все остальные – одно и то же лицо, но не стоило сомневаться, что тайна сия будет раскрыта в ближайшие дни. На это намекал пакетик в кармане куртки, словно бы поддразнивавший его: мол, знаем мы, что почем! Все твои «точки» пересчитали – и первую, и вторую, и третью, и так далее!

Но и он подергал тигра за усы! В «Пентаграмме», на точке «Четыре», уже готовились новые материалы и об осенних лесах, и о камешках, затерявшихся на морском берегу, и о странном случае с журналистом Синельниковым – вроде бы совсем фантастическом эпизоде, а может, и реальном… Как поглядеть! Со статьей этой возились уже пару дней, и куратор полагал, что к завтрашнему вечеру ее закончат. Тогда она и попадет на стол к Догалу… Интересно бы узнать реакцию компаньона!

Коль клюнут на статью, а заодно установят тождество всех его креатур, то следующий шаг вполне ясен… Некая активная операция, способная вывести любопытствующих прямиком на Доктора, на звено С, на филиал Системы! Но это Сарагосу не пугало; в отличие от Винтера он предпочитал стремительное действие и быстрый удар медленному и осторожному прощупыванию затаившегося во мгле противника. Собственно, все развивалось по плану: его «Осенний лес» и другие материалы, направленные в «Пентаграмму», его игры с любопытными клиентами, его настойчивые розыски «странных» – все это преследовало одну цель. Вызвать огонь на себя! Вспышки выстрелов в тумане обнаружат врага!

Невзирая на мрачные пророчества «слухачей», он считал, что почти готов к ответным контрмерам. Оставалось лишь дождаться информации от Винтера, а затем выяснить одно последнее и самое важное обстоятельство: кто же клюнул на крючок? И об этом куратор надеялся разузнать у своего компаньона по агентству «Пентаграмма».

* * *

К щекам Джамаля прихлынула кровь, глаза метали молнии.

– Нет, дорогой, так не пойдет! Мы договаривались на месяц, верно? На месяц! А сколько я там пробыл? Сколько, спрашиваю? – Он поднял взгляд к потолку, словно на ровной беленой поверхности были написаны ответы на все вопросы, и гневно закончил: – Всего девять дней! Девять вместо тридцати!

– Считаешь, виноват твой проводник? – Нахмурившись, Сарагоса принялся уминать табак в трубке. Выглядел куратор звена С мрачным, ибо Скиф и в самом деле был виноват. Не столь уж сильно, ибо шок после амнезии не следовало сбрасывать со счетов, но все-таки виноват. И у клиента имелись все основания для претензий.

– Вах, Нилыч! Виноват, не виноват – кому то интересно? Не мне, клянусь могилой матери! Этот твой Скиф – хороший парень, красивый, смелый! Вах, какой смелый! И делал он все как надо! Я его не виню… Он меня из моря вытащил, от собачек полосатых защитил, от разбойников спас… Чего ж еще?

– Вот видишь, сколько неприятностей, – сказал Сарагоса, никак не реагируя на последний вопрос. – Шторм на море, да дикая степь, да собачки эти полосатые и разбойники… Страх один! И к чему тебе это, князь? Придумал бы что другое, э? Повеселее, поприятнее! Как с теми крылатыми, куда вы ходили с Самураем. Вполне цивилизованные существа, пристойный мир, ни тебе разбойников, ни полосатых псов…

Лицо Джамаля выразило крайнюю степень отвращения.

– Они ж не люди, Нилыч! Кожаные бурдюки с крыльями, и все! Я хочу…

– …к амазонкам, – закончил куратор, усмехаясь. – Ну так отправляйся в Шардис! В том сне полно амазонок, одна другой краше. И любят они мужчин удачливых и видных, вроде тебя с Сингапуром. Райские острова, казино, игрища да зрелища… Отличная компенсация за все тяготы с собачками и разбойниками! Ну, договорились?

Однако Джамаль, раздраженно сморщившись, лишь помотал черноволосой головой.

– Нет! Не хочу!

«Куда ж тебя несет? – подумал Сарагоса. – Чего ты забыл в этом Амм Хаммате?» Ему решительно не хотелось пускать туда торгового князя: во-первых, перспективный клиент мог сгинуть в диких степях вместе со своим проводником, а во-вторых, как он и предполагал, на особо ценную добычу в амм-хамматском фэнтриэле рассчитывать не приходилось. Все, чем мог похвастать Скиф, – ухо гиены да россказни о виноградных рощах, демонах и дурных снах! Впрочем, ощупав плотный пакетик в кармане, куратор признал, что было и в Амм Хаммате кое-что любопытное, о чем стоило бы поразмыслить на досуге. Золотистый «голд», золотистые дурманные деревья, медовые ароматы… да еще этот купол, гладкий, как яйцо, и странная амнезия, поразившая эс-ноль-пятого… Такие вещи – особенно купол – не слишком вязались с амазонками на лихих скакунах, степными разбойниками да чародейными заклятиями.

Куратор взглянул на своего клиента, отметив, что тот уже не гневается, не хмурит брови, не сверкает глазами, а скорее погружен в печальные раздумья. Он сидел на диванчике – там, где обычно устраивался Доктор, – и с грустным видом рассматривал цилиндрический сейф, торчавший у письменного стола Сарагосы подобно огромному тупорылому артиллерийскому снаряду. Но мысли торгового князя витали где-то далеко-далеко – быть может, в степи, где высился город с двадцатью башнями, быть может, в иных пространствах выдуманного им мира. Или не выдуманного, а существовавшего в реальности? Об этом Сарагоса знал не больше, чем его агенты, его начальники и сам Доктор.

– Понимаешь, Нилыч, – вдруг промолвил Джамаль, – мне хочется вернуться туда… очень хочется! Ты не думай, тут не в девушках дело. Они-то, конечно, хороши, вах, как хороши! На конях мчатся, песни поют, саблями рубят! Тигрицы, а не женщины! И еще на лесные орешки похожи… сверху твердая броня, будто скорлупа, а под ней все мягкое и нежное… сладкое, как ядрышко ореха… Но не в них дело! Клянусь, не в них! – Он поднял голову, и куратора поразили его глаза – темные, глубокие, застывшие, точно гладь лесного озера в безветренный вечер. Такого Джамаля, сына Георгия, он еще не видел. Казалось, его капризный клиент пребывает сейчас в странной растерянности, в тоске, а может быть, и в горе.

«Чего ж он там потерял, в этом своем Амм Хаммате? – вновь промелькнула мысль. – Не нанюхался ли медовых запахов, пока вытаскивал Скифа из дурманной рощи? Только этого не хватало!»

Сарагоса еще раз ощупал пакетик в кармане и угрюмо свел брови. Ему не хотелось продолжать этот неприятный разговор; были вещи поважнее, иные темы для раздумий и хлопот. К примеру, сегодняшний подарок, подброшенный к порогу Августа Мозеля… или предстоящая беседа с Догалом… Но он понимал, что так просто от Джамаля не отделается: князя отличали не только финансовый гений и странные фантазии, но и редкостное упрямство. С другой стороны, Сарагоса боялся обещать ему что-то определенное – скажем, скорое возвращение в Амм Хаммат. Слишком опасным и непредсказуемым был тот мир, дикий и грозный, будто оскаленная волчья пасть.

Джамаль словно подслушал мысли куратора. Склонившись к нему, он вытянул руку и проникновенным тоном произнес:

– Подумай, генацвале, разве тебе самому не любопытно? Ну, не хочешь посылать меня с этим своим эх-пердом, так пойдем вместе! Ты да я! И без всяких опасных штучек… без бомб твоих и ружей, с одними ножиками… Ты ведь представь, сколько там интересного! Какие чудеса, а? – Он принялся перечислять, загибая пальцы: – Кони, девушки да песни – раз, город с башнями на скале – два, белые звери, что умеют говорить – клянусь мамой, умеют! – это три… Да еще дичь непуганая, да…

– … Да зомби, полосатые псы, демоны, степные бандиты и наркотик, что бьет по мозгам почище кувалды, – подхватил Сарагоса, пытливо всматриваясь в лицо Джамаля. Но, судя по всему, наркотики князя не интересовали. Он только пожал плечами и произнес:

– Скиф тебе порассказал, ты и напугался, да? Ну так никаких таких зомбов и демонов мы не встречали, а от собачек да разбойников отбились без всякого убытка. Разве то разбойники! – Джамаль пренебрежительно махнул рукой. – Ты в банк загляни, дорогой, на биржу сходи, ко всяким брокерам-покерам – вот разбойники! Хоть на конях не скачут, саблями не машут, а оставят без штанов! Волки, натуральные волки!

– Ну, так ты в этих делах сам волкодав, – не без ехидства произнес куратор, однако Джамаль пропустил это замечание мимо ушей. Глаза его вдруг озарились отблеском новой идеи.

– Слушай, Нилыч, дорогой, а не пойти ли нам туда втроем? Ты, да я, да твой эх-перд? По первому разу, может, и было страшно… ну там каменоломни, галеры… Чем еще твой парень пугал? Но все ведь не так получилось, верно? Девушки хорошие, приветливые… Не к чужим людям теперь идем! Да и не только к девушкам, понимаешь? Теперь у меня в их краях знакомец завелся, Зурабом зовут. Мы с ним…

«Это какой же Зураб?» – подивился куратор, но тут вспомнилась ему загадочная история с Зуу'Арборном, хозяином таргада, про которого толковал эс-ноль-пятый. Краем уха внимая пылким речам Джамаля, он удивленно сморщился и покачал головой. Воистину даже Доктору были неведомы границы его собственного дара! А может, для случая с Зуу'Арборном, джараймским купцом, имелись иные объяснения и причины? Но пока ни один из агентов не попадал в этакую ситуацию… Никто и никогда не докладывал куратору, что был опознан кем-нибудь в Мире Снов и принят за своего… Даже счастливчик Сингапур…

Он прислушивался к голосу Джамаля, и постепенно начало ему казаться, что князь, возможно, в чем-то прав. Не столь уж опасен этот самый Амм Хаммат, зато изучить сей фэнтриэл было бы весьма любопытно. Пусть не найдется в нем ни чудесных приборов, ни новых знаний, пусть бесполезен он для Системы, но разве все определяется одной лишь пользой? Взять, скажем, Заросли… тоже, на первый взгляд, ничего полезного… река, камыши да бесхвостые тигры… Однако успокаивает! Пальнешь разок-другой и видишь, что рука еще тверда, что рано подумывать об отставке…

Усмехнувшись, куратор вдруг с удивлением обнаружил, что Джамаль толкует уже о чем-то другом – о каком-то эпизоде, случившемся во время президентской охоты в Сафари-1, Он до сих испытывал легкий шок, размышляя, как Джамаль ухитрился пристроиться к подобному ответственному мероприятию. Во время той славной и многолюдной экспедиции ему мнилось, что Джамаль – человек из окружения президента, и, только вернувшись, он понял, что сами президентские (а их было тогда не меньше двух десятков) считали торгового князя сотрудником фирмы «Спасение» – таким же, как Сентябрь, Сингапур и Самурай. И самое любопытное, что потом он как-то забыл об этой неувязке, хотя обычно не забывал ничего – ничего важного. Быть может, не забыл, а просто счел не столь уж существенным? Ведь после той охоты ему удалось приобрести нового клиента, обитавшего под самым боком и весьма полезного, если вспомнить странствие в Шшад…

Голос Джамаля чуть не загипнотизировал его. Что-что, а убеждать этот странный тип умел! Вероятно, такое искусство было весьма полезным во всяких финансовых махинациях и переделках. Не убедишь, не обманешь, подумал куратор, чувствуя, что его почти уговорили. В конце концов, почему бы и не сходить в этот Амм Хаммат втроем?.. Но тут он вспомнил о коробочке, лежавшей в кармане, о нападении на Синельникова, о предстоящем разговоре с Догалом, о прочих делах и сокрушенно нахмурился. Нет, времени поразвлечься не оставалось!

Постучав трубкой о столешницу, он прервал воспоминания Джамаля.

– Договоримся так, князь… С одной стороны, фирма перед тобой в долгу, а я, будь уверен, о долгах никогда не забываю. С другой… Ну, странствуешь ты не в первый раз и с принципом нашим – главным принципом! – знаком: жизнь клиента превыше всего. А потому в места опасные мы клиентов не посылаем. Понял, нет?

– Какие опасности, дорогой? – начал было Джамаль, но смолк, когда куратор вновь сердито пристукнул трубкой.

– Какие опасности, я выясню сам! Схожу туда и выясню! После того и будем решать, то ли ты к своим амазонкам отправишься, то ли еще куда. Вот так!

– Сам сходишь? – В глазах Джамаля промелькнула надежда. – Вах, ладно! Только когда сходишь, Нилыч? Сегодня? Завтра?

– Не сегодня и не завтра, – сказал куратор, удивляясь своему внезапному решению. – Но схожу! Когда дела позволят.

– Дела, дела… У меня, может, тоже дела, – пробормотал Джамаль, приподнимаясь. Однако выглядел он вроде бы довольным и распрощался без обиды, не настаивая на уточнении сроков предполагавшегося вояжа.

Кликнув секретаршу Элечку и распорядившись проводить почетного гостя вниз, Сарагоса раскурил трубку и направился к окну – к тому, что выходило на улицу, к пивному заведению и прочим торговым точкам. Вид с другой стороны, на бассейн, в котором резвились детишки, на фонтаны, цветочную горку и пышную зелень был, разумеется, поприятнее, но у фонтанов сейчас шествовал Джамаль, а глядеть на него куратору не хотелось. Он и без того представлял, как стражи у ворот взяли под козырек, как почтительно раскланиваются с Джамалем садовники и механики из гаража, как прилипли к окнам смазливые девчонки во всех барах, кафешках да салонах. В крохотном мирке кондоминиума Джамаля, сына Георгия, уважали – как, впрочем, и в иных мирах, реальных либо воображаемых. Он всюду умел настоять на своем! Настоял и сегодня… почти настоял… И Сарагосе, который редко поддавался на уговоры, это казалось едва ли не оскорбительным.

«Ну что ему в этих степях да амазонках?» – в который раз подумал он, досадуя на вылетевшее обещание разобраться с Амм Хамматом. Впрочем, у странных людей странные причуды!

Он уставился на пивной ларек, мрачно попыхивая длинной, напоминавшей кинжал трубкой. В его размышлениях ларьку отводилась роль некоего символа – как операции «Blank», так и прочих мероприятий, связанных с поиском листьев в осеннем лесу. Временами он представлял, как беседует за кружкой пива с кем-нибудь из серой толпы, облепившей заведение со всех четырех сторон, будто куча муравьев, разыскавших каплю меда. Люди эти, невзирая на убогий вид, обладали своеобразной бесшабашностью, проистекавшей, несомненно, из равнодушия ко всему, что не касалось их крохотного жалкого мирка. Но все же им нельзя было отказать в смелости и даже какой-то доле здравого смысла – правда, направленной на один-единственный предмет. Подойди к такому, думал Сарагоса, и скажи: парень, среди нас чужие! Чужаки, понимаешь? Пришельцы на Земле! Скорее всего ответит: зови, мол, мужик, своего пришельца, сообразим на троих!

Раздраженно отвернувшись от окна, куратор бросил взгляд на телефон. Пожалуй, пора звонить Догалу, условиться о встрече на завтра или послезавтра… Осведомители, следившие за компаньоном уже с неделю, отмечали его нервозность и бледность, а также поток визитов, не иссякавший два последних дня. Первым к Догалу заявился какой-то тип криминального вида, со шрамом на щеке и основательно набитым портфелем – явно не новичок в играх в сыщики и воры, поскольку люди Сарагосы его упустили. За ним последовала целая толпа – человек семь или восемь, мужчины и женщины самого разного возраста и обличья. Одни выглядели людьми вполне благополучными и обеспеченными, другие словно отлучились ненадолго от пивного ларька – такого же, какой минутой раньше разглядывал куратор.

Вся эта внезапная активность казалась ему подозрительной. Можно было подумать, что кто-то нарочно подставляет Догала либо провоцирует его встречу с Синельниковым, не то собираясь заманить журналиста в ловушку, не то понаблюдать за ним или, возможно, о чем-то сговориться. При таком раскладе куратор не собирался появляться у Догала в одиночку, ибо в квартире компаньона его могла поджидать новая команда зомби. Ну, ничего, размышлял он. Скиф со своим Хараной прикроют тылы, а что касается флангов… на флангах он мог бы выставить целую роту из сотрудников полковника Чардецкого! Мог, но не собирался этого делать; фланги возьмут на себя самые доверенные люди – Сентябрь, Сингапур и Самурай.

Сарагоса уже принялся набирать номер Догала, как Страж под рубашкой потеплел, а от сейфа, скрывавшего терминал «Ланда», донесся мелодичный трезвон. Внизу, в темной камере под арсеналом, заработал подключенный к Решетке принтер, и значить это могло лишь одно – пересылались материалы, запрошенные четыре дня назад. Очень кстати, мелькнуло у куратора в голове. Возможно, какие-то новые сведения прояснят дело с Догалом и троицей зомби.

Он торопливо спустился вниз, сказав секретарше, чтоб не соединяла его ни с кем в ближайшие час-полтора. За пультом Решетки – в Афинах, Праге или Киеве – был один из помощников Винтера. Печатающее устройство уже смолкло, и из узкой его щели свисала недлинная бумажная полоска. Разумеется, всю эту информацию было бы несложно передать наверх, прямо в компьютер, куда поступали текущие сводки Системы, но с секретными сообщениями полагалось знакомиться только здесь, в камере связи.

Доложив о прибытии, Сарагоса подтвердил, что материалы получены.

«Новости?» – возникло в белесоватой голубизне Решетки. Помощник Винтера отличался такой же лаконичностью, как и сам командор.

«Имею образец наркотика, сведения по которому запрашивались 27 июля», – набрал куратор.

«Обстоятельства появления образца?»

«Подброшен сегодня утром к дверям Августа Мозеля – псевдоличности агента С.01», – отрапортовал Сарагоса, не без удовольствия представляя, как невозмутимый Винтеров помощник раскрывает рот и закатывает в изумлении глаза. Дождались, мстительно подумал он, вот цена вечной осторожности и опасений сделать неверный шаг!

К чести его корреспондента, реакция была почти моментальной.

«Если „голд“ связан с интересующими нас вопросами, то появление этого образца означает, что ваше звено раскрыто».

«Я так не думаю. Возможно, пытаются прощупать».

Затем, пошевелив толстыми пальцами над клавиатурой, Сарагоса решительно отстучал:

«Вопрос о переводе операции „Blank“ в активную фазу согласован с W. Приступаю к действиям. Имеете дополнения, комментарии?»

«Нет», – последовало с секундной задержкой.

Потом на экране всплыли слова:

«Полученный вйми образец перешлите в центр по обычным каналам. Отправьте немедленно».

«Через два дня, – ответил куратор. – Он мне нужен».

«Принято. Подтверждено».

Решетка погасла, и Сарагоса, оторвав испещренный убористыми символами бумажный язычок, вышел из белого круга. Минут пять он изучал сообщение, сосредоточенно хмурясь и оглаживая ладонью крутой подбородок, затем, слегка отставив лист, принялся читать по новой, привычно фиксируя в памяти каждую строку.

"На ваш запрос от 27 июля сего года сообщаю:

1. «Голд», он же «эрмитаж», он же «лувр», он же «прадо», при длительном воздействии (от трех месяцев до двух лет) приводит к деструкции психики, потере памяти и, в конечном счете, к летальному исходу. Информация предположительная, точных данных не имеется. Источники поступления наркотика не выявлены. Не исключена их связь с проблемами, находящимися в сфере нашего внимания. Соблюдайте крайнюю осторожность!"

Хмыкнув, куратор поморщился; глаза его скользнули дальше.

"2. Вероятно, наркотик распространяется под видом сигарет, духов и прочих изделий со специфическим сладковатым ароматом.

В Томске (источник – местная наркологическая клиника), в Осло (источник – Интерпол), в Нью-Орлеане (источник – госпиталь ветеранов) обнаружены пустые пачки; их описание прилагается. Есть предположение, что вещество, аналогичное «голду», используется некоторыми религиозными сектами, сообществами сатанистов, преступными группировками и другими организациями подобного толка (Калькутта – Братство Обездоленных; Италия, Сицилия, США, Канада – Черная Рота; Япония и Индокитай – триада «тху»; Намибия – Мстители Квары; Иран, Ирак и Сирия – секта Кааба). Описание обнаруженных пачек «голда»…"

Сарагоса пробежал его вскользь, отметив, что тут не имеется ничего нового; такую же коробочку он получил сегодня утром, только она не была пустой.

"З. Случаи нападений, подобных описанному вами, не выявлены; имеется лишь косвенная информация двоякого рода. Первое: нераскрытые покушения, в результате которых жертва лишалась памяти и некоторых базовых подсознательных рефлексов. Второе: нераскрытые террористические акты, в ходе которых уничтоженные полицией киллеры демонстрировали поразительную силу и живучесть.

Полагаю, что жертвы покушений, равно как и означенные киллеры, демонстрирующие некоторые черты эндовиатов, соответствуют предложенному вами термину – зомби.

Конец сообщения. W.".

Почти автоматически куратор отметил, что никаких сведений о возможном проколе в каком-нибудь подразделении Системы ему не передали. Либо Винтер пока не располагал нужной информацией, либо не считал необходимым доводить ее до агента С. 01. Утечка могла случиться на слишком высоком уровне, который не стоило обнародовать функционерам среднего звена. Подобными вопросами занимались Конклав и, разумеется, те группы, которым поручалось расследование.

В плане же предстоящих событий Сарагосу более всего интересовал третий пункт. Перечитав его несколько раз, он приподнялся на носках, возвел глаза к серому бетонному потолку и возмущенно засопел, вспоминая угрюмые бледные лица трех зомби. В конце концов, это дело касалось лично его! Его собственной шкуры, его разума, его жизни, наконец! И безопасности его людей! Полученная же информация представлялась ему двусмысленной и неполной. Как, скажем, понимать это замечание насчет потери «некоторых базовых рефлексов»? Что к ним относится? Способность есть, пить, дышать, двигаться? Что еще? Какими еще бедами грозила встреча с Догалом и с тем неведомым и страшным, что, быть может, стояло за его спиной?

Тут он вспомнил о Скифе и о его незримом хранителе и успокоился. Великое облегчение, когда дайнджер под рукой!

Сунув листок с текстом в щель утилизатора, Сарагоса втиснулся в лифтовую кабинку, поднялся в арсенал, распечатал и вновь'запечатал пластинкой Стража входную дверь. Потом он направился вверх по лестнице, миновал располагавшийся на первом этаже медицинский отсек, заглянул в каптерку к дяде Коле (как он там, трезвый ли?) и в комнату инструкторов-проводников. Сегодня дежурили Сентябрь и Стилет; Самум был на задании, сопровождал двух любителей крупной дичи в мир Сафари-4, к птеродактилям и динозаврам. Куратор наведался и в «спальню», поглядел на три мерцающих защитных кокона и пяток пустых кресел. Сновидцы отправились в путь как раз перед визитом Джамаля, и Доктор сказал, что они пробудут в фэнтриэле шесть часов реального времени.

Шесть или семь? Внезапно куратор засомневался, и это вызвало у него недовольную гримасу. Прежде он ничего не забывал, ни единой мелочи… С минуту он разглядывал радужные переливы колпаков, под коими, быть может, находились сейчас погруженные в сон путники со всем своим скарбом – крупнокалиберными ружьями, боезапасом и рюкзаками. Так сколько же все-таки – шесть или семь? Ему не хотелось беспокоить Доктора, и, вернувшись в коридор, он кликнул Сентября.

– Запамятовал я… Сколько будет длиться это Погружение? Что Доктор говорил?

Сентябрь, высокий, светловолосый, с открытым улыбчивым лицом, вытянулся по стойке «смирно» и отрапортовал:

– Было сказано: шесть или семь часов, шеф! Еще было сказано: готовиться к приему четвертого объекта!

– Это кого же7

– Не иначе как тиранозавра, шеф'

Сарагоса неодобрительно покосился на шутника

– Ну, если они прибудут в его пасти .. все втроем… Шуточка насчет тиранозавра была дежурной; на самом деле сновидцы отправились на невысокое лесистое плато, где бродили в основном травоядные чудища. Великолепное место для охотничьих развлечений, и без большого риска… Но если б там даже водились тиранозавры, оно тем не менее показалось бы Сарагосе не столь опасным, как Амм Хаммат. В Амм Хаммате были люди, а ведь известно, что страшней человека зверя нет.

Улыбка исчезла с лица Сентября, и уже серьезно он сказал:

– Не беспокойтесь, шеф, не в первый раз. Да и Самум – мужик подходящий… Хоть рожа угрюмая, да глаза на месте.

– А этот-то как?.. Каратист-искусник?.. – Куратор мотнул головой в сторону двери, за которой скучал в одиночестве Стилет.

– Что – как? – Сентябрь вновь расплылся в улыбке. – Тоже отличный парень! Боец! Кирпич ладонью пробивает! Мы тут с ним… – Он принял боевую стойку, слегка согнувшись и взметнув руки к груди.

– Ну-ну, – сказал куратор. – Мебель мне не повредите, бойцы!

Повернувшись, он направился в приемную, размышляя о том, что для Сентября все отличные парни, все подходящие мужики. Лучше прочих, разумеется, Сингапур, задушевный друг-приятель, но и остальные хороши… Легкий характер у человека! Особенно если учесть род его занятий, прошлых и настоящих… Настоящие были вполне ясны, определенны и весьма небезопасны, а в прошлом Сентября был французский Иностранный легион, служба наемником в Приднестровской республике и еще много всякого. Но оптимизма он, похоже, не растерял.

Взглянув на часы, Сарагоса убедился, что до возвращения сновидцев время еще есть. Все-таки ничего он не запамятовал насчет срока, лишь «или» пропустил… Шесть или семь… Обычно прогнозы Доктора были точны и никаких «или» не содержали, но на сей раз у охотников имелась льгота: при желании им разрешалось продлить сафари на один день. Вспомнив об этом, куратор кивнул головой и направился к столу секретарши.

На столе у Элечки был полный порядок, ибо беспорядка шеф не терпел. Прямо под носом – раскрытый блокнот, слева – монитор с миниатюрной клавиатурой, справа – факс и полдюжины разноцветных телефонов. Сарагоса покосился в их сторону.

– Звонили, красавица?

– Два заказа, Пал Нилыч, больше ничего. – Ресницы Элечки приподнялись и опустились, как крохотные ажурные веера.

– Ну, занеси их в файл очередников… Что за люди-то? Новые? Или из прежних?

– Из прежних, Пал Нилыч. – Волоокий взгляд Элечки скользнул к блокноту. – Одна дама желает посетить Фрир Шардис, а еще…

– Погоди, – остановил ее Сарагоса. – Это какая ж дама?

– Да вы ее вспомните, Пал Нилыч, вспомните! Видная такая, рыжая, лет тридцати, одевается от Диора, в ушах алмазы, и глаза, как на витрине с бижутерией… Зеленые и блестят, я хочу сказать. Бывала у нас уже раза четыре и…

Та самая любопытная ведьма, вспомнил куратор, пропуская детальное описание внешности, драгоценностей и сногсшибательных туалетов зеленоглазой. В Шардис красавице приспичило, в Девять Сфер поиграться! Как раз туда, куда хотелось бы сосватать Джамаля свет Георгиевича… Ну, скатертью дорога, рыжая! Кого бы только с ней отправить? Угрюмца Самума? Из него она много не вытянет… Или, скажем, Скифа? Скиф поумнее и парень хоть куда – может, чего и принесет в клюве…

Он постучал по блокноту Элечки.

– Хватит про эту ювелирную выставку! Кто второй? Еще кто звонил?

– Джамаль Георгиевич, – с почтительным придыханием сказала Элечка. – Князь! Минут двадцать назад. Брови Сарагосы взлетели вверх.

– А ему чего надо? Он же был у меня! Не далее как утром!

– Он, – Элечка с отменной вежливостью выделила это «он», – он сказал, что желает сделать официальную заявку. Слова, мол, словами, а что в компьютер попадет, то ишак языком не слизнет… – Она хихикнула. – Так Джамаль Георгиевич и сказал!

– И куда этому остроумцу пожелалось? – буркнул куратор, уже предчувствуя ответ.

– Туда же, куда они ходили с новеньким… с Кириллом, – томно блеснув глазками, доложила Элечка.

Сарагоса ничего не ответил, хмыкнул, скривил губы и прошествовал к себе в кабинет. Устроившись в кресле, он некоторое время пристально разглядывал телефон, мысленно цитируя все три пункта полученной от Винтера информации, потом коснулся клавиш и вызвал агентство «Пентаграмма». Маленький экранчик «ви-ти» вспыхнул, в трубке раздался щелчок блокирующего устройства, и на мониторе возникла физиономия Догала. Правду докладывали шпики, подумал куратор. Нервозен, бледен и глаза бегают!

– Кто? – опросил Догал и тут же, не меняя тона, произнес: – Я занят!

– Ты всегда занят, Марк. Чем бы, хотелось знать? Выглядишь так, будто гильотина шею щекочет. Усики компаньона дрогнули.

– Петр Ильич, ты? Почему я тебя не вижу?

– Еще наглядишься, – сказал куратор. Охранный блок его «ви-ти» не позволял собеседнику видеть изображение и ознакомиться с номером, откуда делался вызов. Для Догала он был сейчас Синельниковым Петром Ильичом – если уж не на вид, так на слух.

– Есть новости? – спросил Догал, понижая голос.

– Есть.

Глаза компаньона испуганно метнулись в сторону.

– Ну я же тебя предупреждал, Петр Ильич! Затихарись и ничего не пиши! Не марай бумагу месяц-другой! А ты вывалил груду материала! Плюс статью о том самом случае. И что теперь? Что у тебя за новости такие? Опять… опять эти?..

– Опять, но не эти, – пробурчал Сарагоса. – Слушай, Марк, сам понимаешь, дело не телефонное, а потому хотел бы я повидаться с тобой в любое удобное время. И в любом удобном месте. Встретимся, будет минутка и о статье моей потолковать.

– Всегда рад, Петр Ильич. – Догал изобразил раздумье. – Ну, завтра я свободен после обеда… Почему бы нам не прокатиться за город? В Шувалове, скажем? Побродим, поговорим…

– Не пойдет. Ты свободен, я занят!

– Тогда послезавтра, с утра, часиков в десять? Знаешь кафе на Крестовском, где я обычно завтракаю?

– Время раннее, место глухое, а заведение дорогое, – отрезал куратор. – Послезавтра, в девять вечера, у тебя на квартире!

Полные губы Догала обиженно надулись.

– Ну вот!.. А говорил: в любое удобное время, в любом удобном месте!

– В удобном для меня, Марк, не для тебя, – сказал куратор и повесил трубку.

Глава 19

Земля, Петербург, 2 августа 2005 года

К знакомцу Пал Нилыча отправились под вечер, пешком, ибо обитал он неподалеку от жилища Августа Мозеля, на том же самом Каменноостровском проспекте, только поближе к Песочной набережной.

Неспешно вышагивая рядом с шефом. Скиф с удивлением поглядывал на него. Сарагоса разительно преобразился: его могучие плечи обтягивал нежно-розовый полотняный пиджак, шею украшала «бабочка» цвета бычьей крови, светлые кремовые брюки великолепно гармонировали с шоколадной итальянской обувкой на подошве толщиной в два пальца. В подобном виде Пал Нилыч был похож не на удачливого дельца, не на охотника – специалиста по отстрелу бесхвостых тигров и даже не на загадочную личность, продававшую оптом и в розницу экзотические сны. Сейчас он более всего напоминал маститого мэтра – возможно, скульптора или писателя, ваявшего с равным успехом статуи или романы, причем всякому было ясно, что и то и другое он делал с отработанной за долгие годы творческого труда лихостью, сноровкой и монументальностью. Стоило только заглянуть ему в лицо, в глаза, слегка насмешливые и пронзительные, как у дельфийской сивиллы, оценить вальяжное достоинство движений, уверенность и силу жестов – стоило только сделать все это, как невольно напрашивался вывод: если уж такой человек берется за резец, то статуя будет размером с башенный кран, если же он присядет к пишущей машинке, то создаст никак не меньше трех тысячестраничных томов за раз.

Рядом с этакой личностью Скиф, облаченный в потертые джинсы и скромную тенниску, чувствовал себя неловко. Вечер выдался жаркий, так что куртку он не взял, ограничившись сумкой на длинном ремне, в которой до поры до времени угнездился лазер. К нему добавилось еще одно оружие – нунчаки, прощальный подарок Кван Чона. Что же до Пал Нилыча, то он на первый взгляд не имел при себе ничего костоломного, кроме массивной трости с набалдашником в форме нераскрывшегося тюльпана.

Они не спеша прогулялись с полкилометра, добравшись к старинному шестиэтажному дому с высокими входными арками и фонарями, свисавшими с округлых каменных сводов. Позади арок находился двор, мощенный брусчаткой, и в одном его углу Скиф обнаружил серый обтекаемый «Лексус», на котором Сарагоса обычно разъезжал «по делам». За тонированным стеклом маячила чья-то знакомая физиономия, а в подъезде у труб парового отопления копошился какой-то светловолосый парень в спецовке; он лихо подмигнул Скифу, усмехнулся, и тот узнал Сентября. Теперь вид Сингапура, тоже облаченного в спецовку и трудившегося над распределительным щитом двумя этажами выше, уже не вызвал удивления; само собой, Пал Нилыч в роли маститого мэтра не мог обойтись без пары-тройки «темных лошадок» или помощников-"негров".

Но Скиф проследовал за ним в квартиру усатого знакомца как белый человек, без всяких спецовок, гаечных ключей и прочих производственных аксессуаров. Правда, лицо знакомца, темноглазого мужчины средних лет с сочными яркими губами, несколько вытянулось, едва он узрел, что старший из гостей явился не один. Но Сарагоса, подпихнув Скифа вперед, величественно кивнул и представил спутника хозяину:

– Кирюша, племянничек… А это Марк Догал, мой друг и компаньон… – Затем, повернувшись к другу и компаньону, Пал Нилыч пояснил: – Сам понимаешь, Марк, боюсь я теперь расхаживать один, особенно по вечерам. Ну, Кирюша нам не помешает: у него больше в кулаках, чем в голове.

Темноглазый Догал, сунув Скифу вялую руку, проводил гостей в комнату. Она оказалась очень большой и длинной, поделенной на три части арками: в правой был кабинет хозяина с полками, заваленными книгами, рукописями и подшивками газет и журналов, в левой – спальня, а посередине – нечто наподобие холла, где стояли круглый обеденный стол, полдюжины стульев с резными спинками и старинный буфет красного дерева. Раскрытое окно кабинета, полукруглое, утопленное в небольшом эркере, выходило на улицу; противоположное, в спальне, глядело, вероятно, во двор. Сориентировавшись, Скиф понял, что «Лексус» находится как раз под ним.

– Ты уж извини, Марк, – добродушно прогудел Сарагоса, умащиваясь на скрипнувшем под его тяжестью стуле, – племянничек-то мой страдает. Переминается с ноги на ногу, иначе говоря. Забыл, видишь ли, забежать куда надо.

– Я сейчас… сейчас покажу… – Догал начал было приподниматься, но шеф небрежно махнул рукой.

– Не беспокойся, он сам найдет. Не дите, уже под тридцать мужику.. Ну, давай, Кирюша! Иди!

Скиф, как было ведено, удалился в коридор, вытащил из сумки лазер, щелкнул предохранителем. Потом отправился путешествовать по квартире, осматривая обстановку и стены от пола до потолка с привычной тщательностью. Конечно, не хоромы Джамаля, решил он, но весьма недурно… весьма! Кроме маленькой уютной прихожей с медными старинными бра, тут было все что полагается: ванная и туалет в перламутровом кафеле, а также довольно просторная кухня с импортной плитой, переносным «эл-пи» и гигантским холодильником, который также полагалось обследовать. Окно кухни, как и в спальне, выходило во двор. Скиф бросил взгляд на крышу «Лексуса», убедился, что с этой стороны ничего не угрожает, заглянул в туалет, спустил воду, потом направился в ванную. Тут он подзадержался, с завистью разглядывая фаянсовое финское чудо, в котором даже ему удалось бы вытянуться в полный рост. Судя по этой детали обстановки и по тому, что он увидел на кухне, знакомец шефа отнюдь не бедствовал. То ли бизнес у него был прибыльный, то ли наследство богатое, то ли какая колдунья ему ворожила. И куда щедрей, чем учителям, геологам или, к примеру, бывшим бойцам спецназа!

Спрятав лазер под тенниской, к самому телу, Скиф, вздыхая, вернулся в комнату. Харана молчал, и никаких оснований тревожиться не было, разве что гладкая полированная пластинка Стража, ласкавшая грудь, нет-нет да и напоминала о ладошке Сийи. С ночи трех лун прошло не столь уж много времени, чтобы позабыть о ее пальцах с твердыми валиками мозолей, о сухих жарких губах и пьянящем аромате пепельных волос. Сийя, Сийя!..

– Все в порядке, Кирюша? – спросил шеф, поворачивая к нему спокойное лицо.

– Все, дядя Петя.

– Удобства обследовал? Ну, тогда посиди там, – рука Сарагосы протянулась к раскрытому окну, – погляди на улицу, побеседуй с Богом и небесами. Понял, э?

Чего ж не понять! Кивнув, Скиф отправился в кабинет, придвинул к окошку кресло (из золотистого ореха, с плюшевой обивкой), и сел, пристроив рядом сумку с нунчаками. Отсюда он мог слышать и видеть все: тротуар, заполненный толпой гуляющих, и серую ленту асфальта, по которой плавно скользили слидеры или погромыхивали обычные тачки на четырех колесах, и длинную комнату, напоминавшую разгороженный на три секции пенал. Сарагоса и Марк Догал, темноглазый хозяин, сидели к нему в профиль, так он мог наблюдать и за их лицами; впрочем, пока что там ничего интересного не замечалось. Но разговор шел любопытный.

– Говорю тебе, ребра у него были переломаны, – толковал хозяину шеф. – И ведь не сдох, ублюдок! Подняли его, повели, так он еще и ногами перебирал!

– Ну, Петр Ильич, все в жизни бывает! Такие чудеса! Нам ли не знать? Возьми, к примеру, этих, которые не спят… ты их, кажется, гипнофедингами называл… или вот еще ортодромы, колдуны всякие, вампиры, да те же экстрасенсы… Ты ведь их к чужакам не приписываешь, верно?

– Никого я никуда не приписываю, Марк. Я просто пишу. И сейчас написал о том, что видел.

– А вот это зря, Петр Ильич, зря! Говорил я тебе: затихарись, не возникай пару месяцев. И об этом случае – ни-ни! Сам понимаешь, если кто на тебя зуб затаил, то такая публикация будет воспринята как вызов. Мол, не напугали вы меня, ребята, что хочу, то и пишу! А ребята эти рассердятся вконец и подошлют к тебе не троих, а семерых! Тут уже и с племянником не отобьетесь!

Скиф отметил, что беседа идет вроде бы мирная; пока что Сарагоса подпаливать хозяину усы не собирался. Однако все могло измениться вмиг, ибо Пал Нилыч был человеком резким, непредсказуемым и неожиданным. Памятуя об этом, Скиф нес службу на полном серьезе, поглядывая то на улицу, то в комнату и время от времени касаясь локтем рукоятки лазера, бугрившейся под рубахой. Догал казался ему сущим мозгляком, и было непонятно, к чему шеф, мужик не слабый и опытный, прихватил с собой и его, Скифа, и еще трех дюжих молодцов, способных скрутить самого черта. Может, потому и прихватил, что имелся у него опыт в подобных делах!

– Ты ведь о чем подумай, Петр Ильич, – упорно толковал тем временем Догал, – ты ведь о деле нашем подумай! Ну, будет для тебя история с продолжением, так на то твоя воля и власть! А ежели налет на «Пентаграмму» устроят? Сам же говорил: как бы продолжение и по мне не въехало! Вот и въедет… По всем нам въедет! И по делу тоже!

– Х-м-м… – Сарагоса значительно приподнял бровь. – О деле-то я и забочусь, Марк. А что касается продолжения, так оно уже было. Было, мой дорогой!

– А! Новости! – У Догала был такой вид, словно он внезапно вспомнил о чем-то. – Ты же говорил о новостях! Ну, так что?

– Пока ничего, – ответил Сарагоса. – В свое время доберемся и до новостей. А сейчас скажи-ка мне, Марк, долго ли моя статья будет валяться на твоем столе?

– Так ты настаиваешь?

– Настаиваю. Продай материал «Чернокнижнику» или «Тайному оку»… Словом, кому хочешь продай, только не тяни! И больших денег не спрашивай! Сотню «толстовок», и хватит! Если начистоту, так я им сам готов приплатить!

– Даже так! – Скиф заметил, как губы Догала растянулись в неприятной улыбке. – Даже так! Ты, похоже, завелся, Петр Ильич!

Шеф привычным движением пригладил брови, набычился, и лицо его вдруг потеряло всю барственность и вальяжность. Слегка отвисавшие щеки внезапно запали, глаза сощурились, и теперь в них не было заметно ни прежней насмешливой снисходительности, ни пророческого сивиллина огня. Сарагоса вновь стал Сарагосой, и никакие розовые пиджаки и «бабочки» с тростями уже не могли скрыть истинное его обличье. Клыкастый охотник затаился перед прыжком, приглядываясь к будущей жертве, беспечной и не ведавшей о скором конце.

Что-то будет, подумал Скиф, что-то сейчас будет!

Но Пал Нилыч лишь покосился в его сторону и спокойно сказал:

– Заводятся молокососы, мой дорогой, молокососы-чечако. А я… я… г-м-м… триарий! Я думаю, прежде чем воткнуть копье!

– Думаешь? Незаметно, Петр Ильич! – Полные губы Догала вновь изогнулись в усмешке. – Ну, кому-то что-то не понравилось в твоих писаниях, подослали к тебе бандитов… самых обычных бандюков, какие за две «гагаринки» отцу родному шею свернут… А ты из них пришельцев-зомби сделал! Двеллеров этих, оборотней!

– А вот это не оборотни ли подбросили? – Сарагоса полез в карман и вытащил что-то обернутое в добрый десяток слоев пластика.

Шеф казался совершенно спокойным, но Скиф предчувствовал, что то было затишье перед бурей. Посматривая одним глазом на улицу, он привстал, пытаясь разглядеть, что находится в пакете. Пал Нилыч разворачивал его неторопливо, и Скифу чудилось, что эта процедура не закончится никогда. Он сглотнул и с любопытством уставился на стол.

Красная коробочка размером с сигаретную пачку… Скорей всего сигареты и есть… К чему они шефу, поклоннику трубок? Кто ему их подбросил? Какие оборотни? Какие двеллеры?

Со своего места у окна Скиф не мог разглядеть ни марки сигарет, ни того, раскрыта ли пачка или запечатана. Но Догал, темноглазый их хозяин, увидел все. Лицо его вдруг переменилось, покрывшись смертельной бледностью, полные губы дрогнули, а на лбу под тугими завитками черных волос, проступила испарина. Скиф моргнул и в изумлении приоткрыл рот, потом ноздри его затрепетали, впитывая знакомый сладковатый запах, и перед мысленным взором промелькнуло призрачное золотистое видение рощи – ветви и стволы, покрытые нежной, как девичья кожа, корой, огромные грозди ягод, полных сока, гладкий купол над аккуратными шаровидными кронами…

Он дернулся было к столу, на котором лужицей крови алела маленькая блестящая коробочка, но Сарагоса, метнув в его сторону строгий взгляд, раскатисто кашлянул, и Скиф, расслабившись, опустился в кресло.

* * *

Эту пакость Догал видел не в первый раз!

Куратор готов был поклясться в том всеми звеньями, цепями и кольцами Системы и ее Конклавом в придачу.

Но он разглядел не только помертвевшее лицо Марка Догала; Скиф, агент эс-ноль-пять, его ангел-хранитель, вдруг дернулся, будто пораженный током, пропущенным вдоль позвоночника. Однако ж не Харана, предвестник опасности, встревожил парня! Стоило бросить на него взгляд, как он пришел в себя и спокойно уселся в кресло, лишь ноздри раздувались, точно у почуявшей след гончей. Узнал запах, догадался куратор, и тут же мысль-воспоминание пронзила его: золотистый нектар, золотистое пахучее зелье, золотистые дурманные деревья Амм Хаммата. Как Скиф называл их?.. Пинии?.. Падубы?.. Нет, не падубы… А, падца! Дерево Дурных Снов!

Но сейчас было не время разбираться с амм-хамматскими дурными снами, ибо куратору хватало и земных кошмаров. Один из них разворачивался прямо перед ним: бледный человек с остекленевшими глазами смотрел на алую коробочку, и казалось, что с губ его сейчас закапает слюна.

Зомби! Вылитый зомби!

Эта мысль почему-то привела Сарагосу в бешенство. Он потянулся через стол, крепко стиснул плечо Догала, встряхнул его и рявкнул:

– Узнал? Узнал, недоносок? Вижу, что узнал! Ну так хватит финтить' Рассказывай!

Догал словно бы пришел в себя; взгляд его сделался осмысленным и переместился на покрасневшую физиономию Сарагосы.

– Что… что рассказывать? – с трудом вытолкнул он – Ты о чем это, Петр Ильич?

– Об этой чертовщине, что мне подбросили' – Брезгливо подцепив пачку ногтем, куратор перевернул ее. – И про все остальное! Про зомби, от которых воняло такой же сладкой парфюмерией, про их хозяина и про клиентов, что зачастили к тебе в последние дни! Давай-ка, милый, выворачивай все сюда! – Он ударил по столу кулаком, и красная коробочка подпрыгнула.

Догал неловко растянул губы в ухмылке.

– Не понимаю, Петр Ильич… Что за бес в тебя вселился9 Что за хозяин? Что за клиенты?

– А такие, – с готовностью пояснил Сарагоса. – Один – явный бандюган со шрамом во всю рожу, другие поприличней на вид", но никого из них ты до позавчерашнего дня в приятелях не числил. В этом я уверен! На все сто уверен, любезный компаньон!

– Ты что же, следил за мной? – пряча взгляд, пробормотал Догал.

– Давай сразу договоримся, Марк: вопросы задаю я. Ты отвечаешь, вот так. Понял, нет?

– Не понял. По какому праву ты собираешься меня допрашивать? Что бы я ни сделал, что бы ни сотворил, то – личное… Личное! И к тебе касательства не имеет!

«Ишь как повернул! – промелькнуло у куратора в голове. – Не имеет, э? Ну, ладно, сейчас разберемся, что к чему!» Он воззрился на красную коробочку, уже совершенно уверенный в том, что Догал видит ее не в первый раз. В секретных органах его компаньон не служил, лицедейскому искусству не обучался, а потому бледность и проступивший на висках пот выдавали его с головой. Вид у Догала был жалкий, но сердце куратора не дрогнуло.

– Значит, личное, говоришь? – в раздумье повторил он. – Возможно, возможно… Всякий тешится, чем может… Только это твое «личное», Марк, очень похоже на предательство.

Догал содрогнулся; по щекам его текли струйки пота, губы прыгали, как у эпилептика.

– Я тебя не предавал, Петр Ильич, – с трудом пробормотал он.

– Ты предал всех нас. Всех!

– Кого – всех?

– Людей. Всех людей!

– Я тебя не понимаю… решительно не понимаю, Петр Ильич… Бред какой-то…

– А я думаю, понимаешь, э? И вот что я тебе скажу, Марк, дорогой мой… – Куратор придвинул к себе трость, обхватил набалдашник в форме тюльпана широкими ладонями и пристроил на них подбородок. – Вот что я тебе скажу… Парни мои со всех сторон – и в этой комнате, и на лестнице, и во дворе, так что никуда ты от нас не денешься. Никуда!

– Парни? Твои парни? Какие парни?

– Племяннички! – рыкнул Сарагоса. – У меня, знаешь ли, чертова прорва племянников, и все косая сажень в плечах вроде него! – Он ткнул пальцем в Скифа. – Так что коли ты не припрятал целый полк в сливном бачке, то дело твое труба. Поговорим еще минут пять, а потом возьмемся за тебя по-настоящему.

Глаза Догала воровато метнулись к красной коробочке. Она лежала на столе между ним и Сарагосой, будто неоспоримое свидетельство предательства; один из них догадывался об этом, другой знал наверняка. И было не столь уж важно, кто предал и кого; пожалуй, эти вопросы интересовали сейчас куратора в последнюю очередь.

Но кто платил за предательство? Кто? И как его найти?

– Возьметесь по-настоящему… – прошептал Догал, подняв взгляд на каменное лицо Сарагосы. – Пытать меня будешь, что ли, Петр Ильич? Объясни!

– Нечего мне объяснять, Марк, – сухо промолвил куратор, вытягивая из кармана кисет. – Объяснять будешь ты!

Он медленно набил трубку, вдыхая терпкие запахи табака и прокуренного, просмоленного дерева, перебивавшие сладкий медовый аромат «голда». Потом стиснул чубук крепкими зубами, огладил коричневую чашечку с острым краем, похожую на изогнувшегося в прыжке дельфина. Эта трубка, одна из самых его любимых, так и называлась – «дельфин». Еще были «катенька», длинная и стройная, как юная красавица, разлапистый «спрут», «пенек», «гнездо» и два десятка других; трубки куратор любил трепетно и нежно. Мысли о них всегда успокаивали его, успокоили и сейчас. Хоть он жалел Догала не больше раздавленного таракана, но сама процедура выбивания сведений была неприятной – столь же неприятной, как всякое насилие. К нему надлежало подготовиться, собрав нервы в кулак.

Чиркнула зажигалка, и к потолку взвилось сизое кольцо. Одно, другое, третье… Куратор заметил, что Догал следит за этими дымными арабесками как зачарованный; губы его посерели, а щеки, и без того бледные, сделались белей свежевыпавшего снега. Вдруг он словно бы очнулся; в глазах промелькнул ужас, лицо сморщилось в какой-то жуткой гримасе, зубы лязгнули, точно компаньон получил сокрушительный удар под челюсть. Потом из горла его вырвался хрип:

– Т-ты… хрр… т-ты что д-делаешь?.. Что? Брови Сарагосы взметнулись вверх.

– Да вот раскурю трубку и прижгу тебе задницу, – не без издевки пообещал он. – А племянничек мой посодействует… чтоб ты, значит, не дергался.

– Хрр… н-не надо… н-не надо…

Куратор, удивленный, привстал. Глаза Догала закатились, на брюках начало расплываться мокрое пятно, и в ароматы табака и «голда» внезапно вклинился резкий запах мочи. «Что это с ним? – мелькнула мысль. – Приступ? Эпилептический припадок? Только что был жив-здоров, хоть и бледноват… сидел да торговался, тянул время, финтил, выкручивался так и этак, и вдруг – приступ! Как у черта от святой воды! С чего бы?»

Заметив краешком глаза, как напрягся Скиф, куратор махнул ему рукой: сиди, мол, не вмешивайся! С Догалом происходило что-то странное, что-то необъяснимое, в чем полагалось разобраться немедля, но помощь «племянника» тут, пожалуй, была не нужна. Сарагоса поднялся, обогнул стол и, попыхивая трубкой, сверху вниз глянул в помертвевшее лицо компаньона. Сизый дымок струился вверх, к потолку, образуя миниатюрные подобия перистых облачков – полупрозрачных, как матовая калька, невесомых, безобидных… Но в зрачках Догала стыл такой ужас, будто здесь, в его комнате, расплывался смертоносный гриб ядерного взрыва.

– Н-не надо… – опять прохрипел он, слабо отмахиваясь рукой. – Н-не надо…

– Что не надо? – Сарагоса склонился к нему. – Прижигать не надо? Беспокоишься за свою задницу?

– Д-дым… о-от та-абака .. н-нельзя… н-не могу… н-не могу вынести…

Глаза Догала стали закатываться, и куратор, пока не пытаясь понять, в чем же дело, повернулся к Скифу.

– Ну-ка, распахни окно во двор, пусть протянет… Да поживее, парень!

Эе-ноль-пятый метнулся к окну, а Сарагоса прошествовал на кухню, выбил трубку о край голубой фаянсовой раковины, открыл кран и постоял в задумчивости, глядя, как прозрачная струйка воды смывает пепел. Потом он хмыкнул и, опустив «дельфина» в кисет, снова наполнил его чашечку табаком, аккуратно примял табак пальцем и вернулся в комнату.

Скиф уже находился у окошка, на боевом посту; глаза у него были что два блюдца. Догал, похоже, очухался, хоть выглядел еще бледноватым и сидел на стуле как-то боком, скорчившись, словно бы левая половина тела перетягивала правую. Губы его пока что не обрели былую яркость, но шевелить ими он мог вполне.

Протянув к нему ладонь, на которой уютно устроилась трубка, куратор спросил:

– Попробуем еще разок? Или хватит? Догал помотал головой, жадно втягивая прохладный вечерний воздух.

– Ну, тогда объясни, друг любезный, с каких это пор ты валишься в обморок от табачного дыма? И почему?

– Нам… нельзя… – просипел Догал, пытаясь сесть прямо. – Нельзя… Запах… убивает…

– Кому это – нам? – приподняв бровь, спросил Сарагоса.

– Тем, кому приносят дары… Вот такое… – Рука компаньона потянулась к ярко-красной коробочке. Пальцы его дрожали, но голос звучал вполне внятно.

– Кто приносит?

– Мне – Рваный… Что-то для меня, что-то для других… С Рваным случай свел… еще зимой… Дал он мне пачку, попробовать… Ну, и с тех пор… – Догал смолк.

– Рваный – это тот, со шрамом? – уточнил куратор. Дождавшись утвердительного кивка, он пробурчал: – По виду типичный уголовник. Ну и где же он берет товар?

Губы Догала плотно сомкнулись. Казалось, он даже закусил их, чтобы не проговориться; лицо его закаменело, но в глазах, как заметил куратор, по-прежнему стыл ужас.

Не говоря ни слова, Сарагоса сунул «дельфина» в рот, вытянул из кармана зажигалку, высек огонь. Догал, отстраняясь, слабо пробормотал:

– Не надо, Петр Ильич… не надо.,, я скажу… все равно… – Губы его зашевелились почти беззвучно, но куратор, склонившись, разобрал: – Все равно… я конченый человек… конченый… Уже, собственно, и не человек… так, наполовину зомби…

– И зомби умеют говорить, – жестко сказал Сарагоса. – Выкладывай! У кого этот Рваный берет товар?

– У Хозяина… Ты был прав, Петр Ильич… Товар – от Хозяина… и те, кто на тебя напал… атаракты… тоже от Хозяина…

Куратор кивнул, не спуская пронзительного взгляда с бледной физиономии Догала.

– Это я понимаю: у всякого гнусного товара и у всякой швали есть хозяин. И кто же он?

– Мне неизвестно. Человек… или нечеловек… Связь только через Рваного… Я звоню… звоню какой-то женщине… Она ничего не знает, просто передает… Звоню, и Рваный приходит…

– Черт с ним, с Рваным! – рявкнул Сарагоса. В сером волглом тумане, так долго застилавшем ему глаза, начинали маячить смутные тени. Он еще не видел лиц, не мог разглядеть очертаний фигур, но подсознательно уже ощущал их присутствие, словно всматривался в стаю бесплотных духов, призраков, мельтешивших на грани яви и сна.

– Черт с ним, с Рваным! – повторил он, склоняясь к самому лицу Догала. – Кто Хозяин? Где он?

– Не знаю, Петр Ильич… крест святой, не знаю… Он… оно… это существо… граф Калиостро… где-то под городом обитает… Рваный так говорил… И еще говорил, что писания твои сильно Хозяину не нравятся.

Сарагоса резко выпрямился. Теперь он стоял, возвышаясь надДогалом, словно башня: плечи развернуты, руки скрещены на груди, в глазах охотничий блеск. Скиф, застывший у окна, глядел на него со смесью любопытства и почтительного восхищения.

– Значит, Рваный так говорил… Ну, любезный мой Марк, придется тебе устроить мне встречу с этим Рваным… Или сразу с Хозяином! Позвони, скажи, что, мол, журналист Синельников хочет взять интервью… встретиться, значит, и кое-что обсудить. Насчет осенних лесов, увядших листьев и все такое… Пообщаться с братьями по разуму! Ну, сделаешь?

Догал кивнул, и куратору показалось, что в темных глазах компаньона промелькнула искорка жалости. Промелькнула – и погасла, словно ее и не было. Остались лишь мрачная обреченность и страх.

Крепко же он напуган, подумал Сарагоса. Крепко! Впрочем, могло ли случиться по-иному? Догал был один – одинокий растерявшийся человечек перед смутным ликом чего-то неведомого и ужасного; за ним не стояла мощь Системы, раскинувшей свои бесчисленные щупальца по всем материкам и океанам Земли. Глядя на посеревшее лицо компаньона, Сарагоса процитировал про себя: «Голд», он же «эрмитаж», он же «лувр», он же «прадо», при длительном воздействии приводит к деструкции психики, потере памяти и, в конечном счете, к летальному исходу. Соблюдайте крайнюю осторожность!" Выходит, осторожности-то Догалу и не хватило!

Он сунул в карман трубку, которую все еще сжимал в кулаке, и спросил:

– Ты как Хозяина называешь? Граф Калиостро? А почему? Плечи Догала приподнялись и опустились.

– Как мне еще его звать? Таинственная личность… владыка над душами людскими… Калиостро и есть… или, если хочешь, Шива-Разрушитель… Ариман, Сет, Люцифер, средоточие зла… Зови как угодно!

– Ну и что этому Калиостро надо? Догал снова пожал плечами.

– Что надо Князю Зла? Мы сами, я полагаю. Люди! В обмен вот на это. – Его рука, протянутая к красной коробочке, уже не дрожала.

– Люди? – повторил куратор, вспоминая свои недавние раздумья. – Люди, если рассматривать их как предмет торговых операций, слишком неопределенное понятие, мой дорогой. Так что же ему нужно, поконкретней? Рабы? Пушечное мясо? Скот? Наши почки и печень? Наши мысли, идеи, наша технология? Или одалиски для гаремов?

– Все шутишь, Петр Ильич… Вот встретишься с ним, сам и спрашивай! Спрашивай, коль пороху хватит!

– Куда торопиться, Марк? Сначала я тебя порасспрошу. Обо всем, что знаешь! – Убедившись, что компаньон вроде бы ожил, Сарагоса вернулся к своему стулу и сел. Трубка его, точенный из грушевого корня дельфин, снова вынырнула из кармана, словно лапоминая о том, что запираться Догалу не следует. – Ты, кажется, и других поминал? Не Рваного, а тех, для кого он товар носит? Ну и что ж это за люди?

По лицу компаньона скользнула тень улыбки.

– А ты разве не знаешь, Петр Ильич? Разве твои племянники не доложили? Их ведь на Литейном пруд пруди, а?

– Ишь ты, совсем оклемался! Уже и Литейный начал поминать. – Куратор поднес трубку к ноздрям и глубоко втянул воздух. – Только я не с Литейного, Марк. Я скромный журналист и пекусь лишь о своей шкуре… ну, и о своих племянниках, разумеется. А потому желаю знать, кому на ногу наступил. – Он смолк, сосредоточенно уминая табак. – Ну, какие же люди к тебе ходили? Давай рассказывай! А племянники мои проверят.

– Ну, чернявый такой заходил, Сергеем звать, – неохотно промолвил Догал. – Еще Колька-стрелок… совсем мальчишка, юноша лет семнадцати… Женщина была, Ася Денисовна, с мужем… кажется, Михаил… Слушай, Петр Ильич, – он вскинул полные муки глаза на куратора, – они ведь мне по фамилиям не представлялись, адресов-телефонов не давали! К чему тебе все это? Меня, что ли, проверить хочешь?

– Ты говори, говори! А я послушаю. Журналисты, сам знаешь, любопытный народ… – Не спуская с компаньона взгляда, Сарагоса принялся заворачивать «голд» в свои бесчисленные пакеты, потом понюхал сверток и, довольно кивнув, опустил его в карман розового пиджака.

– Ну, еще одна женщина была… красивая, молодая, одета хорошо. Волосы, как начищенная медь, а глаза…

– …как на витрине с бижутерией, – по какому-то наитию подхватил куратор. – Зеленые и блестят, так? Догал, казалось, не удивился, а только кивнул.

– Да, зеленые… Ксения ее зовут.

«Неужто та самая ведьма? – промелькнуло у Сарагосы в голове. – Брильянты в ушах, тряпки от Диора, язык без костей?»

Теперь он припомнил, что рыжую и впрямь звали Ксенией – Ксенией Сикорской, точно! Вспомнилось куратору и кое-что еще: мимолетный разговор с секретаршей Элечкой и ее блокнот, где регистрировались все заявки, поступавшие в фирму «Сэйф Сэйв». Вчера в блокноте этом появилась пара новых строк, ибо рыжая Ксения опять решила постранствовать в Мире Снов… Что и было подтверждено телефонным звонком!.. Он еще раздумывал, кого бы с ней послать. Самума или Скифа…

Глаза Сарагосы довольно блеснули. Таинственный граф Калиостро, Шива-Разрушитель, пока был для него недосягаемым многоруким кракеном из океанских глубин, Рваный оставался затаившейся в мутных прибрежных водах акулой, но одну рыбку все же удалось отловить! Не простую рыбку, золотую! Рыжую!

Он сунул трубку в рот и энергично потер ладони.

– Ну, любезный мой Марк, ответь-ка мне на последний вопрос: что за странная аллергия к табаку? Ты ведь раньше курил. Или я ошибаюсь?

– Курил, – вяло согласился компаньон. – Теперь не курю. И никто не курит… почти никто. Но у всех бывает по-разному, понимаешь? Одни не выносят запах табака, другие – сыра, лимонов или спиртного, третьи – паленого дерева… Цена блаженства, так сказать. – Его глаза скользнули по карману Сарагосы, где была запрятана ярко-красная коробочка, надежно обернутая в целлофан.

– Выходит, зря я кулаки расшиб об этих… как ты их назвал?.. атарактов?.. Достаточно было пустить им в морды немного дыма, э?

– Не знаю. – При упоминании атарактов Догал сморщился, как от зубной боли. – Говорили мне, атаракты уже ничего не чувствуют… ничего… Одни приказы выполняют…

– Кто говорил? Рваный? А сам он кто? Он и прочая публика? Они – атаракты?

– Не атаракты, так будут ими!

– А ты?

Но Догал промолчал и, не выдержав пронзительного взгляда Сарагосы, спрятал лицо в ладонях.

* * *

Прощаться с хозяином не стали – консистенцией и цветом лица тот напоминал сейчас досуха выжатый лимон и, пожалуй, не смог бы приподняться со стула. В прихожей, у двери. Пал Нилыч замер на пару секунд, приложив палец к губам, и Скифу почудился едва слышный скрежет, доносившийся с лестничной площадки. Звук был слабым, но отчетливым; казалось, кто-то водит напильником по ребру жестяного листа.

– Оружие к бою, – негромко произнес Сарагоса.

Выдернув из-за пояса лазер. Скиф приготовился метнуть яростный луч – вверх, вниз, налево или направо, смотря по тому, где окажется источник странного звука. Святой Харана, заступник и хранитель, помалкивал, что вселяло в Скифа обычную уверенность: он знал, что промашки не случится, что огненная игла настигнет цель, а цель эта, чем бы она ни была, ущерба стрелявшему не причинит. Но вывод сей не относился к Сарагосе, и Скиф решительно оттеснил шефа в сторонку, а затем распахнул дверь.

Скрежет сразу сделался сильнее – скрежетала крышка распределительного щитка, у которого возился Сингапур. Пожалуй, за то время, что они провели у Догала, он успел бы три раза собрать и разобрать все местное электрооборудование, а заодно подмести лестницу от подвала до чердака.

Увидев Сингапура, Пал Нилыч сразу успокоился, кивнул ему и направился к выходу. Скиф и Сингапур молча последовали за шефом, как и Сентябрь, присоединившийся к ним внизу. Они разместились в просторном «Лексусе» – Сарагоса впереди, рядом с сидевшим на месте водителя Самураем, трое «племянников» – сзади. Негромко зашуршал мотор, слидер дрогнул и плавно выкатил на магистраль. Время было позднее, метро закрылось, и Самурай, переглянувшись с шефом, повернул к северу. «Отвезут меня домой, на Гражданку», – понял Скиф.

Визит к знакомцу Пал Нилыча камнем давил на душу. Он вроде бы слышал и видел все, но ничего не понимал; разговор о каком-то нападении, о каких-то статьях, написанных шефом, о двеллерах-оборотнях, подбросивших Сарагосе красную коробочку с таким знакомым запахом, – все это было сплошной загадкой. Еще большей загадкой представлялось поведение Догала, его странные полуобрывочные фразы, которых шеф, казалось, ждал с жадным нетерпением и был готов вышибить из своего несчастного знакомца чуть ли не пытками. А в том, что Догал несчастен, Скиф не сомневался ни на одно мгновение. Этот жалкий человек, и в обычных обстоятельствах не внушивший бы ему симпатии, явно очутился в беде. В большой беде! Симпатий это по-прежнему не вызывало, но сочувствие – дело другое.

Ему о многом хотелось расспросить Сарагосу, но он молчал и терпел. Терпеливому солдату сержант постель стелет, а взводный чай подает, говаривал майор Звягин, и мудрость эта засела в голове Скифа столь же крепко, как и статьи армейского устава. Странно, подумалось ему, речи своего бывшего комбата он помнит лучше, чем лекции университетских профессоров – словно бы шесть спецназовских лет заслонили годы учебы на истфаке. Не стерли, нет, но заслонили… Возможно, потому, что армия была жизнью, суровой и реальной, а университет – лишь преддверием к ней?

Преддверие к жизни… А как назвать то, что происходит сейчас? С нами? За последний месяц он просмотрел целую череду снов: восхитительный – о Сийе ап'Хенан, пепельно-кудрой амазонке из Башни Стерегущих Рубежи, таинственный – о фирме «Сэйф Сэйв» и красноглазом Докторе, ужасный – о Марке Догале и красной коробочке с непонятным зельем… Какой же сон ждет его теперь?

Сарагоса гулко откашлялся, нарушив тишину.

– Скиф!

– Да, Пал Нилыч?

Он шевельнулся на заднем сиденье, покосившись на Сингапура и Сентября. Сингапур, Серж Никитин, будто бы дремал, и лицо его с точеными чертами и широким разлетом темных бровей казалось безмятежным. Сентябрь что-то едва слышно мурлыкал себе под нос. Похоже, недавняя операция н& вызывала у них ни вопросов, ни недоумения.

– Ты что дергался-то – там, у Догала? – спросил шеф. – Запах узнал, э?

– Узнал, – ответил Скиф. – Слабый, а похож… Что это было, Пал Нилыч?

– Не было, а есть. – Сарагоса похлопал по карману, в котором, завернутая в полсотни слоев пластика, лежала красная коробочка. – А вот что есть… Это, сержант, придется выяснять тебе.

Намек был понятен, и сердце Скифа взыграло. Амм-хамматская степь вдруг раскинулась перед ним, за степью вставали золотые рощи и зеленые леса, лежало прозрачно-изумрудное теплое море, вздымалась розовая пена гор, а по равнине, блистая броней, мчались всадницы на быстрых скакунах.

Сийя, Сийя!

– Приятель твой заявился позавчера, князь, – заметил Сарагоса. – Скандалить не скандалил, тебя хвалил, но и от контракта отступиться не пожелал. Подавай ему этот Амм Хаммат, и все дела! Собачек полосатых, да белых зверюг, да разбойников, да амазонок! Правда, на амазонках он вроде бы не слишком настаивал… – добавил Пал Нилыч, помолчав.

– Значит… значит, мы сходим Туда? – хрипло выдохнул Скиф.

– Сходим, но без князей, графов и прочей публики. Либо ты сходишь, либо мы вдвоем. Только не сразу! У меня к тебе есть и другое порученьице… Вот после него и отправимся в Амм Хаммат. Отправимся, разберемся, что к чему, тогда можно и клиентов пускать… особливо этаких привередливых, как наш князек… – Сарагоса сделал паузу и поинтересовался: – Догала видел, х-м-м?.. Ясно, что бывает с неосторожными да слишком любопытными? Их только пусти к молочным рекам, кисельным берегам да золотым дурманным рощам… Никаких твоих ару-интанов не надо – сами всякой дряни нанюхаются! Так что с князем мы подождем. Не усохнет он с горя.

Не усохнет, про себя согласился Скиф. И деваться Джамалю, сыну Георгия, некуда: лишь Доктор может протоптать тропку в Амм Хаммат, а Доктор делает то, что велит Сарагоса.

Еще он подумал о том, что внезапное решение шефа наверняка вызвано последними событиями – скажем, коробочкой с непонятным зельем, подброшенной не то вурдалаками, не то оборотнями. Несмотря на предупреждение Пал Нилыча об излишне любопытных, этот эпизод все больше интересовал Скифа, распаляя его воображение. Решив, что коль начальник поддерживает беседу, то можно и вопрос задать, он произнес:

– Вот вы, Пал Нилыч, с этим Марком про оборотней толковали… Это как – в шутку или всерьез?

Сентябрь, сидевший слева от Скифа, фыркнул, Сингапур приоткрыл глаза; белки их, словно выточенные из нефритовых пластин, влажно блеснули в полумраке салона. Сарагоса грузно заворочался на переднем сиденье, вывернул голову на короткой мощной шее, оглядел своих сотрудников.

– Объясните ему, парни… ты, Сергей… Видишь, не верит сержант! Думает, мы шутки шутим. Сингапур негромко кашлянул.

– Представь, Кир, человека с маниакально-депрессивным психозом. Такому типу чудится, что теща намерена его отравить… или, скажем, что мафия идет по его следам… или ЦРУ, ФРС, или инопланетные пришельцы… Представил?

Скиф пожал плечами.

– Ну, положим.

– А еще человеку может помниться, что он, скажем, волк. Волк, барс, тигр-людоед… Такое случается из-за болезни – самовнушение, очень стойкое, длительное. А бывает, что человек здоров, но внушение действует извне – нечто вроде сглаза, порчи, наложенной колдуном…

– Гипнотизером, – добавил Сентябрь. – Вроде тех, что у нас на точке «Два» от запоев лечат.

Ровный баритон Сингапура не изменился; он продолжал, будто не слыша реплики приятеля:

– Если внушение очень сильное, оно ломает некий барьер сопротивляемости, разный у разных людей. За ним – полная или частичная психическая трансформация. Человек внешне остается человеком, но временами – или всегда – воображает себя волком, кровожадным волком, и ведет себя как волк. В часы затмения он зверь, понимаешь? Зверь! Вот тебе и оборотень, Кирилл. Вампир, вервольф, вурдалак!

– Граф Дракула, – подсказал Сентябрь.

– Ну, не волки же подбросили Пал Нилычу… – начал Скиф и осекся. Пожалуй, слова эти были лишними; откуда он ведал, положено или не положено прочим инструкторам знать про красную коробочку?

Но Сарагоса лишь кивнул массивной головой.

– Не волки, разумеется! Другого сорта были оборотни… Зомби, или эти… атаракты, как их Догал называет! Ну, ничего – Шеф пристукнул, огромным кулаком по колену. – Ничего! Туман: редеет, племяннички!

«Про какой это он туман?» – мелькнуло у Скифа в голове, но Пал Нилыч, опять повернувшись к нему, спросил:

– Ну, а что думаешь про Догала? Про усатого моего знакомца?

С ответом Скиф помедлил. Что, в самом деле, мог он думать про Догала? Наркоман… Наркоман, испробовавший какого-то нового и особо гадкого зелья… Возможно, доставленного прямиком из Амм Хаммата. Почему бы и нет? Граф Калиостро, таинственный Догалов Хозяин, мог оказаться вторым Доктором, ибо редкие вещи в мире существуют в единственном числе; выходит, и странный дар красноглазого экстрасенса монополией в принципе не был.

Но мысли эти Скиф затаил про себя, а вслух произнес:

– Крутовато вы с ним обошлись, Пал Нилыч… Круто! Больной ведь человек…

– Был человек, да, похоже, весь вышел, – отрезал Сарагоса, вперив в Скифа пронзительный взгляд. – Ты ведь не думаешь, парень, что я бандит? Что все мы здесь уголовники и рэкетиры, э? И что служишь ты не в добропорядочной медицинской фирме, а у каких-нибудь «тамбовцев» или «казанцев»?

Смешливый Сентябрь снова фыркнул, а Скиф благоразумно промолчал. Но вопросы шефа вроде бы и не требовали никаких ответов, так что тишина, воцарившаяся в просторном салоне «Лексуса», казалась вполне естественной, без тени напряженности или недоверия. Чуть слышно урчал мотор, обтекаемый приземистый корпус слидера скользил над асфальтом подобно призраку, всплывшему из невских туманов, мерцал на небе остроконечный месяц… Белая питерская ночь была прекрасна, но Скифа вдруг охватила тоска по другим небесам, по тем, на которых кружили в хороводе три луны, играя в прятки среди облаков и ярких чужих звезд с неведомыми странными именами.

«Сийя, Сийя! – подумал он. – Скоро! Скоро я вернусь к тебе!»

Глава 20

Земля, разные места, начало августа 2005 года

Доктор Хорчанский плотно притворил дверь своего крохотного кабинетика, затем, с минуту поколебавшись, запер ее на ключ. Пожалуй, эта предосторожность была излишней. Его дежурство закончилось, и в ближайшие двадцать четыре часа он мог находиться где угодно – в своей городской квартире, на даче или тут, в клинике. Однако привычка к пунктуальности победила. Двенадцать лет доктор Хорчанский занимался весьма неприятными патологиями, и среди людей, которых ему доводилось лечить, были всякие, в том числе и довольно агрессивные, с коими приходилось держаться начеку. Это приучило его к осторожности.

Постояв в раздумье у своей рабочей конторки, он обогнул ее, с трудом протиснувшись между краем стола и шкафом, и сел. Креслами и стульями он не пользовался, предпочитая тому и другому высокий медицинский табурет, который позволял с комфортом расположить локти на столе, а это, в свою очередь, являлось немалым удобством, когда он делал записи или работал с больничным терминалом, стоявшим на конторке слева. Но сейчас терминал был выключен и на столе не лежало ничего лишнего – ни распечаток с историями болезней, ни блокнота с заметками, ни диктофона. Обозрев ровную поверхность под толстым стеклом, доктор Хорчанский сдул с нее невидимую пылинку, затем опустил руку в карман белоснежного накрахмаленного халата и тут же вытащил ее На ладони доктора лежала ярко-красная коробочка с золотым листком в овале из маленьких блестящих звезд, чуть ниже сверкала надпись, тоже выполненная золотом, – «Gold». Слово это не ассоциировалось у Хорчанского с чем-либо знакомым – ни с маркой сигарет, ни с названием медицинского препарата; «голд» – и больше ничего.

Он положил алую пачку посередине стола и посмотрел на нее, склонив голову сначала к правому плечу, потом – к левому. Четыре такие же пачки он передал следователю Томской горпрокуратуры с неделю назад – почти такие же. Те были измятыми и надорванными, а эта алела свежими красками утренней зари, сияла золотой надписью, красовалась колечком голубоватых звездочек… На ней даже сохранился целлофан! Но главное заключалось в другом: она не была пустой.

Конечно, и не набитой битком – в ней сохранились лишь три белых цилиндрика, похожих на обычные сигареты. Фильтров у них не было, но каждый заканчивался небольшим пластмассовым мундштучком, не позволявшим табачным крошкам лезть в рот. Однако начинка этих непонятных изделий имела к табаку лишь самое отдаленное отношение: она была плотней, иначе пахла и видом своим напоминала мелко искрошенный чайный лист.

Эту пачку с тремя «сигаретами» Хорчанский обнаружил у очередного пострадавшего, которого привезли в клинику утром – и, как всегда, в бессознательном состоянии. В отличие от постояльцев-бомжей новый пациент, нестарый еще мужчина, был хорошо одет и относительно чист, с аккуратно подрезанными ногтями и щеголеватыми усиками щеточкой. Впрочем, соблюдение правил гигиены ему не помогло; попав на больничную койку, он скончался спустя пару часов. Симптомы были уже привычными – отсутствие реакции на свет, замирающий пульс, одеревеневшие мышцы, полная нечувствительность к боли, афазия, кома… Но прежние больные продержались на внутривенном питании хотя бы несколько дней, а этот угас почти сразу. Разумеется, он не мог ничего сказать, ничего объяснить.

Но объяснения, пожалуй, были Хорчанскому уже не нужны. Он твердо уверился, что имеет дело с каким-то новым дьявольским препаратом, чья притягательность для наркоманов превозмогала страх печального конца. Он еще не знал, какие меры предприняты прокуратурой, дан ли ход его заявлению или оно навсегда похоронено в чиновничьем столе, что казалось ему весьма вероятным. Во всяком случае, никто не вызывал его – ни на экспертизу, ни для, уточнения показаний; следователь, получивший от него пустые пачки, тоже не звонил.

И теперь этот пациент… пятый… Пятая смерть за два с небольшим месяца!

Доктор Хорчанский испытывал большое искушение разобраться с этой историей своими силами. Его не слишком занимало, откуда брались эти алые коробочки, кто ими торговал и по какой цене, его интерес относился к сугубо профессиональной сфере.

Как применяется препарат? Какую реакцию вызывает? В чем его притягательность – сравнительно с марихуаной, героином, кокаином, маковой соломкой, чистым опием и прочими алкалоидами? Производит ли он возбуждающий эффект или, наоборот, успокаивающий – подобно барбитуратам и нейролептикам? Каковы сроки его влияния на организм после приема однократной дозы? Что касается результата длительного воздействия, то сия проблема уже не стояла: таковой результат был, как говорится, налицо.

Ответы на все остальные вопросы Хорчанский мог получить немедленно. Ну, если не через минуту, так через час или два… Он медленно вытянул сигарету с пластмассовым мундштучком, понюхал ее, хмыкнул, затем полез в стол за спичками.

Хорчанский, нарколог опытный и искушенный, полагал, что рискует немногим. Ему случалось пользовать кое-какие средства, ибо лечение больных предполагало, что сам врач исследовал болезнь досконально, во всех ее симптомах и проявлениях. У него имелся стойкий иммунитет – возможно, наследственный либо питаемый чувством долга и преклонением перед медицинской этикой, но, так или иначе, ему никогда не хотелось возобновить свои редкие путешествия в нирвану, полеты в беспредельное Ничто, странствия в мире кошмаров и грез. Знал он также, что ни одно наркотическое снадобье не приводит к эффекту мгновенного привыкания; скорее наоборот, первое знакомство вызывает у всякого нормального человека неприятие, отвращение и страх.

Он сунул в рот пластмассовый мундштучок и прикурил. Руки его не дрожали.

* * *

Существо, присвоившее имя Шепарда Хилари, не относилось к людскому роду. Впрочем, в некотором смысле его можно было бы назвать человеком, ибо оно, это создание, не только трансформировалось сейчас в человеческую форму, но и сохранило определенные черты личности Хилари, его память, его эмоциональный настрой, его склонность к юмору и его политический талант. Пожалуй, лишь очень близкий друг или женщина, знакомая с бывшим сенатором от штата Монтана много лет, сумели бы подметить различия между Хилари прежним и Хилари нынешним. Однако Хилари был вдов и детей не имел; что же касается близких приятелей и друзей юности, то он, как и положено сделавшему карьеру политику, старался их избегать. Это вполне ему удавалось – и прежде, и теперь.

Вообще говоря, он мог принять не только облик Шепарда Хилари. Воплотившиеся сархи, как и Перворожденные, могли находиться в своем естественном состоянии, в привычном бесформии, что не требовало никаких энергетических затрат и ментальных усилий. Чтобы скопировать другое существо, приходилось затратить некую энергию – во-первых, на сам процесс трансформации, а во-вторых, на поддержание нужной формы, воспроизведенной с той или иной степенью подробности. Подробности, тонкости, детали – вот в чем была главная сложность! Нынешний Шепард Хилари мог бы принять обличье президента Соединенных Штатов, но что такое внешний вид без комплекса воспоминаний, привычек, опыта, характера, манеры поведения – всего того, что делает личность личностью? Мыльный пузырь! Тонкая пленка, прикрывающая вакуум, готовая лопнуть при первом же прикосновении!

И потому Шепард Хилари оставался Шепардом Хилари, помощником президента по национальной безопасности, хотя он предпочел бы занять более высокий пост в иерархии мира, колонизируемого сейчас Сархатом. Так поступали почти все Воплотившиеся; облик партнера по Второму Рождению удавалось сохранить без труда, ибо он был почти таким же естественным, как и форма, дарованная сархам от природы.

Форма и внешний облик являлись, пожалуй, главным отличием Земли от Сархата. На Земле, как и в иных варварских культурах, облик был своеобразным фетишем; ему придавали слишком большое значение – неоправданно большое, подумал Хилари с презрительной усмешкой. Лишь существо определенного обличья, конкретный индивидуум мог занимать конкретный пост, распоряжаться определенной толикой богатств и власти. Облик и форма определяли и все взаимоотношения между варварами, систему их родственных связей, иерархической подчиненности, национальной принадлежности, роль и функцию в технологической, культурной и социальной сферах. Каждый был приписан к определенному месту и считался незаменимым; лишь одна-единственная личность могла нести отцовские обязанности по отношению к другой, тоже строго фиксированной, либо выполнять некую работу, персонифицировать некий общественный институт, социальную функцию или должность.

И подобные существа, нелепые и жалкие, еще говорили о равенстве!

Мысль эта вновь вызвала на губах Хилари суховатую улыбку.

Теперь, пройдя сквозь горнило Второго Рождения, он знал, в чем заключается их ошибка. Они искренне считали равенство понятием общественно-политическим, культурным, идеологическим – каким угодно, только не тем, чем оно являлось на самом деле. Они изобретали сложные социальные структуры, надеясь, что это гарантирует равенство и справедливость – если не сейчас, в данный момент, то в светлом и не столь уж отдаленном завтра. Они играли в демократию, в социализм, они вступали в кровавые споры из-за мнимых преимуществ той или иной формации, они пытались разделить мир и его богатства, как естественные, так и созданные их трудом, по справедливости. Они, наконец, возводили на зыбком песке предположений, необоснованных догадок и непроверенных фактов сложнейшие философские конструкции – то, что называлось моралью, этикой, теологией, социологией личности, то, что должно было объяснить смысл жизни, взаимоотношений людей друг с другом, с природой, Вселенной и непостижимым божеством.

Так было на Земле, так было в других варварских мирах, так было всюду, за исключением, пожалуй, звездных цитаделей Древних Рас. Но Древних сархатские дела не интересовали – ни сам Великий План, ни цели его, ни смысл, ни результаты. Что же являлось для них предметом исследований, причиной для вмешательства, поводом для забот? Во всяком случае, не жалкие потуги земных дикарей, мечтавших добиться равенства там, где его не было и быть не могло.

Истина же, известная сархам, выглядела ясной, бесспорной и простой: категория равенства относилась к понятиям биологическим, но никак не к политическим или философским. Равны могут быть лишь одинаковые, взаимозаменяемые, эквивалентные, лишенные индивидуальности – такие, как Перворожденные Сархата, отделившиеся от плоти Творца. Воплотившиеся уже не равны! И в обретенной ими индивидуальности, размышлял Шепард Хилари, таятся великий дар и великая ловушка. С одной стороны, она, эта индивидуальность, позволяет осознать себя личностью, с другой – приводит к бесплодным играм ума, попыткам объять необъятное, объяснить необъяснимое.

Но, несмотря на подобный недостаток, сам Шепард Хилари – вернее, существо, носившее сейчас это имя, – не собирался отказываться от благ, дарованных Вторым Рождением. И в этом был глубокий смысл, ибо он, превратившись в Воплощенного, не потерял ничего, но приобрел многое. Впитав в себя и растворив человеческую личность, он в то же время оставался уроженцем Сархата, членом Безликой Общности, крупинкой, слагающей твердый и несокрушимый монолит, спрессованный тысячелетиями из миллиардов разумов. И хотя эта крупинка уже обладала самосознанием, ее связь с другими подобными частицами не сделалась от этого слабее.

В том и заключалась одна из целей Великого Плана – отняв у варварских рас их драгоценный дар, сохранить и те дары, что были пожалованы сархам природой.

* * *

Раздался телефонный звонок, и Марк Догал снял трубку. Экран был темен; на нем не высветился даже номер абонента – явный признак того', что аппарат, с которого сделан вызов, имеет блокирующее устройство. Но Догала с недавних пор такие вещи не смущали; он ждал этого звонка и знал, кто должен с ним связаться.

В трубке раздался глуховатый голос Рваного. Произнес он лишь одно слово – не слово даже, а так, междометие:

– Ну?

– Синельников, – выдавил Марк Догал. – Синельников! Теперь он и в самом деле чувствовал себя предателем. Правда, и Петр Ильич в свой последний визит с ним не церемонился: выжал все что мог. Почти все! Даже об этом звонке пришлось сказать… О звонке, но не о последствиях, которые за ним ожидались. Эти последствия были единственным, что он утаил.

– Ну? – снова произнес Рваный.

– Был у меня, – прошептал Догал, удивляясь, насколько слабым и беспомощным сделался его голос. – Вчера. Я сразу позвонил… на тот номер… сказал, чтоб тебе передали.

– Мне передали. Выходит, твой Синезадов опять начал дергаться… Ну, как он тебе вчера показался?

– Нормально. Как всегда.

– Товара не просил?

– Нет. Сам принес! Непочатую пачку. Молчание. Видно, Рваный что-то соображал, обдумывал или просто переваривал сказанное. Потом в трубке раздалось:

– Значит, не пожелали испробовать… Ну-ну! Крепкий гусь!

– Ты еще и не знаешь, какой крепкий, – промолвил Догал. – Он ведь не один пришел… с целой командой… Я так думаю, что обложили меня, словно лиса в норе.

– Обложили? Это хорошо! – прокомментировал Рваный. Догал вдруг ощутил, как по спине стекают струйки холодного пота. Услышанное подтверждало то, что он предчувствовал сам, чего страшился, что мучило его ночами. Покой, подумал он, хотя бы капельку покоя! Глаза метнулись к ящику стола, где он хранил свои запасы. Там ждали его покой и счастье, и скоро – совсем уже скоро! – покой обещал сделаться вечным. Но теперь это не страшило Догала; страшными казались все неприятности и суета, сопровождавшие переход к вечному блаженному забвению. Он сказал:

– Зачем ты меня подставляешь, Рваный?. Синельников-то ведь не из простых журналистов… большой чин из ФРС, я думаю… А может, из Интерпола, из группы по борьбе с наркотиками… Зачем тебе надо, чтоб он меня зацепил?

– Ведено Хозяином, – отрезал Рваный. – Писули тут всякие, слежка… Хозяину это ни к чему! Нашарим, кто ту! любопытствует, и срубим всю верхушку. Замочим, коль по-доброму не хотят.

– Гляди, как бы вас не замочили. У них сила! Я же сказал, откуда этот мой Синельников…

В ответ раздался издевательский смешок.

– Знал бы ты, кореш, откуда Хозяин! Знал бы, так штаны были б сухими!

«Я знаю, – промелькнуло у Догала в голове, – знаю!» В этом и было-то самое ужасное. Он знал! Уже не просто догадывался, а знал.

– Ну, чего твоему Синепятому надо? – спросил Рваный.

– Встретиться хочет. Выпытал у меня все и…

– Это как же выпытал? – Голос Рваного сделался резким. – Как выпытал, мандражная твоя задница?

– А вот так! Ему, видишь ли, курить захотелось! Снова молчание. Потом Рваный сказал:

– Ну, понос твой это не извиняет, но объясняет. Знаешь ты не много, так что хрен с тобой! И с Синеухим тоже! Все, что выпытал, с ним и помрет.

– Ты велел условиться о встрече, – после паузы напомнил Догал. – За городом, в тихом месте… Так он готов.

– И я готов. В третий раз рыбка с крючка не сорвется! – Рваный тяжело задышал в трубку, потом распорядился: – Скажешь так: ждут, мол, тебя, приятель разлюбезный, через три дня поутру на девяносто седьмом километре Приозерско-го шоссе… там дорожка есть, слева от указателя… по ней пусть и шурует.

– Боюсь, пришурует он на пяти машинах с автоматчиками, – сказал Догал.

– Хоть на танке! – Рваный хрипло расхохотался, потом спросил: – А что ты так обо мне заботишься, кореш? Вроде ты мне ни сват, ни брат, а?

– Я не о тебе забочусь, о себе. Не хочу остаться без… без… товара… – При одной мысли об этом у Догала замирало сердце. – Тебя прибьют, кто будет носить?

– Не прибьют, – успокоил его Рваный. – Не те у них прибивалки, чтоб с Хозяином тягаться! Так что будет тебе товарец… Прежний-то раздал?

– Раздал.

– Ну и ладно. Привет твоему Синебрюхову!

В трубке ударили гудки отбоя, но Догал не выпустил ее из рук. Медленно, будто нехотя, он стал набирать новый номер.

Значит, Приозерское шоссе, девяносто седьмой километр…

«Лучше бы ты, Петр Ильич, – промелькнула мысль, – в самом деле пришуровал туда в танке…»

…В танке! О танках, ухмыляясь, размышлял Рваный, шагая к своему потертому, десятилетней давности «жигуленку». О танках и самолетах, грозных боевых кораблях, пушках да ракетах, о людях в форме и вороненых стволах, плюющих огнем… Все это представлялось ему муравьиной возней под каблуком тяжелого башмака; башмак вот-вот готов был опуститься, раздавив кучку гнид. Гнид, преследовавших его всю жизнь, не дававших взять то, что он считал своим по праву. Право же для Рваного определялось лишь собственными его желаниями.

И теперь он раздавит всех! Но не сразу, не сразу… Сперва немногих, но самых ненавистных – ищеек, нюхачей, умников да писак… Потом, когда придет время, доберется и до остальных… до всех доберется… Так обещал Хозяин!

Но пока что предстояло располосовать шкуру Синезадову… Рваный весело оскалился и клацнул зубами. Полосовать он любил – куда больше, чем стараться кулаками или хлыстом-разрядником. Правда, Хозяину это не нравилось, потому как много ли толку от располосованного? Один перевод сырья…

Синебрюхова тем не менее полагалось располосовать. Был он, видать, непростым мужиком, если уж Хозяин решился на крайние меры; обычно Хозяин сырье ценил и берег. Ну, одна харя погоды не делает! Одна или скольких он там притащит с собой… А вот с остальной Синезадовой шайкой-лейкой приказано обходиться поаккуратнее… подловить всех – и под хлыст! Всех гнусняков, с которыми Синерылов дело имел! И тех, кто в его липовой конторе сидит, и тех, кто в контору ходит, и тех, кого он самолично изволит навещать… А заодно и Догала-бздуна! Почитай, полгода жрет товар, хватит с него! Да и сделал он все нужные дела… нет в нем теперь ни пользы, ни толка… Разве что ткнуть ему в загривок разрядником да отнести Хозяину мандражыо душу…

А Синегадова – располосовать!

Мысль эта наполняла Рваного злобной радостью. Он снова осклабился, рванул дверцу своего «жигуленка», но садиться сразу не стал: поглядел на убогую машину, соображая, на чем будет ездить, когда дорвется до своего.

На «Форд-Торосе»? Или на «Эспасе-люкс»? И непременно с черномазым водилой за рулем, как обещал Хозяин! Рожа черная, а глаза оловянные… и чтоб каждого слова слушался, ублюдок!

Рваный залез в машину и повернул ключ стартера.

* * *

Утечка, несомненно, существовала – Винтер был в этом уверен. Он, впрочем, обладал достаточной подготовкой и опытом, чтобы не воспринимать подобный пессимистический вывод как катастрофу или преддверие к ней. В конце концов, любая сложная система, связанная с другими столь же громоздкими структурами, содержит ненадежные элементы – и самыми ненадежными являлись точки контакта, интерфейсы, перекачивающие данные наружу, в ООН, Интерпол, спецслужбы и государственные органы тех стран, которые финансировали открытые и закрытые проекты ВДО. Где-то там и просочилась лишняя информация – то ли об истинном предназначении ВДО, то ли о ее стратегии или конкретных работах, ведущихся в одном из звеньев.

Винтер считал это вполне закономерным – исходя из самых общих системных соображений. Он являлся превосходным специалистом, практиком и теоретиком, но вопреки смутным догадкам одного из своих сотрудников – куратора звена С – ему никогда не доводилось ловить шпионов. И на Шерлока Холмса он был совсем не похож. Невысокий, полноватый, в больших роговых очках, внешне Винтер представлял собой полную противоположность легендарному сыщику, хотя его прежняя профессия овала закономерным продолжением шерлокхолмсовской методы, освященной вычислительной техникой, кибернетикой и математикой конца двадцатого века. Он был системным аналитиком, одним из тех людей, которые могли разложить по полочкам, собрать вновь и оптимизировать все что угодно – начиная от конструкции посудомоечной машины и кончая смертоносной стратегией ядерной войны. В зрелые годы Винтеру, достигшему славы и немалых чинов, выпала судьба сделаться одним из отцов-основателей ВДО. Неудивительно, что он занял в ее иерархии весьма солидный пост.

Он не сомневался, что рано или поздно земная цивилизация должна была породить Систему или нечто сходное с ней. Слишком много случалось на Земле странного, такого, с чем не справлялись ни Интерпол, ни спецслужбы, ни армейские разведки, ни дипломаты, ни сыщики, ни медики. Ирак торговал детьми – живым сырьем для биопротезов; Иран, непонятно как и где, закупал ядерное сырье, наращивал военную мощь, скалил зубы на грязных гяуров, а заодно на единоверцев-мусульман; в Китае и Штатах вовсю трудились над бактериологическим оружием; по Европе, да и по всем остальным материкам гуляли всякие смертоносные штучки, разворованные двадцать лет назад из российских арсеналов. Все это, собственно говоря, к задачам Системы не относилось, хотя и частично подпадало под юрисдикцию ВДО. Такие сведения полагалось передавать в правительственные органы заинтересованных держав вместе с краткими сводками о продвижении секретных проектов, подобных операции «Blank», и поиске людей, владевших каким-либо необычным даром.

Но если существовала передача информации, то утечка становилась почти неизбежной, и Винтер давно смирился с таким вероятным поворотом событий. Главным для него было сохранить целостность Системы, ибо в глазах командора Восточно-Европейской цепи Система являлась чем-то гораздо более значительным, нежели еще одна очередная спецслужба, пусть и созданная с почти фантастической, немыслимой в прошлом целью. Он полагал, что, быть может, в ней таится зерно к всепланетному объединению, более продуктивному и действенному, чем ООН, ибо всякий союз, слияние, объединение быстрей всего достигаются перед лицом внешней угрозы. Он был искренним энтузиастом создания ВДО, которое стало возможным после краха тоталитарного советского режима, когда, с одной стороны, разоружение сделалось насущной задачей и эта благая цель смогла обеспечить Системе надежное прикрытие, в то время как с другой – возникли предпосылки к сотрудничеству в самых неожиданных и невероятных областях. Но даже при таких благоприятных условиях проект Системы вынашивался и зрел не меньше десяти лет, еще с начала девяностых годов прошлого века, и превратился в реальность не так давно – в две тысячи третьем. Впрочем, организация активно функционировала лишь последние девять-десять месяцев; все, что было до того, являлось подготовкой.

Этих десяти месяцев, по мнению Винтера, вполне хватило бы, чтоб некий потенциальный враг сумел расшифровать истинные цели ВДО и перейти в атаку. Возможно, все вершившееся сейчас в одном из северных подразделений Восточно-Европейской цепи и нужно было рассматривать как такую атаку, в чем Винтер видел некий положительный результат. Любые активные действия заставят противника раскрыться, а это уже прогресс! Правда, Система еще не подготовилась к глобальному отпору, но в случае серьезных неприятностей почти каждое из ее автономных и независимых звеньев можно было отсечь – отсечь мгновенно, прекратив все контакты и связи. И сейчас Винтер не мог избавиться от мысли, что ему, вероятно, придется пожертвовать звеном С, расплатившись таким образом за новую информацию.

Он холодно подумал, что цена эта весьма высока, даже если забыть о Докторе. Но о нем-то как раз забывать и не следовало! Красноглазый экстрасенс являлся одним из самых важных и незаменимых элементов Системы, ибо подобного специалиста – пусть в иных, не столь экзотических областях – пока что найти не удалось. Ни телепатов, способных обнаружить инородное присутствие и разобраться в намерениях чужаков, ни телекинетиков, которые могли бы вышвырнуть пришельцев со звезд в те бездны, откуда они прибыли на Землю.

Разумеется, имелись «слухачи», владевшие в какой-то мере даром телепатии и предвидения, однако слишком смутным и неопределенным, чтобы на него можно было делать серьезную ставку Но кто ведал, доступны ли отдельным личностям, этим еще не найденным Системой талантам, более точные прогнозы? Сей вопрос оставался столь же смутен и неясен, как и пророчества «слухачей». После многолетних бесплодных поисков некоторые специалисты Системы пришли к выводу, что истинных телепатов не существует вовсе, ибо дар этот губителен для человеческого разума. В самом деле, если полагать, что телепатия является врожденным качеством младенца, то такое дитя с неизбежностью превратится в идиота, поскольку в младенчестве не способно заэкранировать свой мозг от потока чужих и непонятных мыслей – разумеется, если подобная экранировка сама по себе не является врожденным свойством. И лишь в том случае, если ментальный дар возник в более зрелом возрасте – скажем, у подростка – и если его носитель вовремя сумел обуздать свой "необычный талант, у него появлялись шансы превратиться в настоящего телепата.

Но с телекинетиками складывалась иная ситуация. Казалось бы, врожденный дар телекинеза не мог свести ребенка с ума, в силу чего возможность обнаружить такую аномалию выглядела весьма реальной. Весьма реальной – если не учитывать всех привходящих обстоятельств! Например, того, что телекинетики не осознавали своих способностей и не умели ими управлять. Обычно их дар просыпался в минуты сильного душевного напряжения – стресса, когда они, сами того не ведая, принимались хаотически манипулировать предметами и электромагнитными полями, что, в частности, могло служить объяснением полтергейста. В этой сфере, в отличие от чисто ментальных проявлений (которые самому носителю трудно не заметить и не ощутить), установление причинно-следственных связей являлось гораздо более трудоемким занятием, результаты же относились к области смутных догадок. Так, кое-кто полагал, что целый ряд стихийных катастроф на самом деле вызван неосознанными действиями телекинетиков, а зловещий Бермудский треугольник – не что иное, как гигантских масштабов полтергейст.

В такой ситуации Доктор, чей дар был твердо установленным фактом, являлся немаловажной ценностью, жертвовать которой Винтер не хотел, да и не мог ни при каких обстоятельствах. Он понимал, что наблюдает почти невероятное стечение обстоятельств: с одной стороны, неведомый враг наконец-то готовился перейти в атаку, с другой – атака эта ожидалась именно там, где обнаружили Доктора, где сей уникум трудился уже без малого год Трудился с превосходным результатом – достаточно было вспомнить про Решетку, про Стражей, про бетламин и другие полезные раритеты, извлеченные прямиком из снов – или, быть может, с другого края Галактики.

Что ж, если эс-ноль-первый рассчитывал вызвать огонь на себя, то, сколь бы далеко ни разлетелись искры, объекту Д надо было гарантировать безопасность. Здесь имелся лишь один надежный способ – срочная эвакуация, и Винтер в какой-то момент уже подготовил необходимую директиву, но затем peunut не торопиться. Что-что, а поспешность не относилась к числу его недостатков; он принимал взвешенные решения, предпочитая думать долго, но действовать быстро. Пока же оснований для таких действий не было, и представлялось разумным выждать три-четыре дня, понаблюдав, как станут развиваться события

Возможно, эс-ноль-первый, руководитель питерского звена, сумеет овладеть ситуацией. Этого Винтер тоже исключить не мог, ибо эс-ноль-первый был из лучших агентов – матерый волк, стреляный и битый, хоть и склонный временами к излишней торопливости. В своем роде не меньшая ценность, чем Доктор, с сожалением подумал он, пряча в стол директиву насчет эвакуации.

Ждать. Думать. Не спешить' Это казалось ему сейчас лучшим выходом.

Тем не менее, не отдав приказа о срочной эвакуации, Винтер послал в помощь эс-ноль-первому трех агентов из числа самых доверенных и умелых. Этой группе полагалось лечь костьми, но вывезти Доктора, если события выйдут из-под контроля.

Глава 21

Вне Земли, мир Фрир Шардис, день первый

Расслабившись, прижмурив веки и запрокинув голову, Скиф устроился в мягком голубоватом кресле перед столиком с крохотными тарелочками, бокалами и сосудами причудливой формы. Одни из них походили на витые раковины, другие – на полупрозрачных медуз, вытянувших вверх волнистые щупальца, но все одинаково сверкали – хрусталем, перламутром и мягким блеском филигранного стекла. Стол, напоминавший сдвоенные серединками полумесяцы с парой приставных сидений, окружал Скифа полукольцом; напротив, в таком же полукольце и в таком же мягком креслице из аквамаринового пластика, расположилась Ксения. Ее тонкие длинные пальцы небрежно играли бокалом с зеленоватой жидкостью, на лице застыла гримаска ожидания и скуки. Ровная поверхность стола чуть светилась, и таинственный полумрак добавлял женщине очарования, но Скиф старался не глядеть на нее. Щедрость богов, увы, не беспредельна: не всех, кому дарована красота, они наделили к тому же приятным нравом.

Была ночь, непроницаемая, словно мрак космоса, однако двумя шардисскими лунами приходилось любоваться вполглаза. Яркие и блестящие, они давали на удивление мало света, висели себе в теплых бархатисто-черных небесах, как пара прорезанных в темном занавесе сферических окошек, одно – пронзительно-синее, другое – розовое, точно лепестки пиона. Названий у них, похоже, не имелось, и шардиссцы, упоминая о своих ночных светилах, говорили просто – Первая луна или Вторая.

Если не считать этих великолепных сателлитов и редкой россыпи звезд, небо казалось темным – таким же темным и загадочным, как море внизу, в двух сотнях метров от огромной полукруглой террасы канилли. Лишь две блестящие дорожки, синяя и розоватая, тянулись по черному мрамору морской глади; они уходили к горизонту рельсами железнодорожного полотна, и казалось, что сверкающая огнями громада Куу-Каппы вот-вот двинется в путь, помчится, будто экспресс, поспешающий на самый край света. Кроме этих двух ярких полосок в море, не было ни огонька, ни искорки. Куу-Каппа, остров Большой Игры, лежал на южной оконечности Экваториального архипелага, вдалеке от прочих земель.

– Мне скучно, – вдруг протянула Ксения, отставив бокал. Губы ее капризно изогнулись, взгляд метнулся к другим столикам, располагавшимся в изрядном удалении – так, чтобы гости канилли не тревожили друг друга, ощущая себя в то же время членами великого братства пирующих и отдыхающих. – Мне скучно, – повторила женщина. – Я хочу потанцевать!

– Не танцую, – коротко отрезал Скиф.

– Но мне скучно! Разве вы не обязаны меня развлекать? Угождать мне? Исполнять все мои капризы? За что же я платила деньги, черт побери!

– За охрану и безопасность, сударыня. Я ваш защитник и ходячий сейф, а не партнер для плясок. Завтра начнется Игра, и развлечений у вас хватит на все две недели.

Тонкие брови женщины приподнялись, тембр голоса изменился, сделавшись резким, почти грубым:

– Надеюсь, защитничек! Но у меня, знаете ли, свои привычки. И если я хочу танцевать, то я буду танцевать.

Ее «хочу» и «буду» прозвучали так безапелляционно, словно она оглашала судебный приговор. Подобными выходками Скиф был уже сыт по горло, хотя они провели в Шардисе всего лишь один день. Но день этот, как и предупреждал Сарагоса, стоил большой крови! Казалось, капризы рыжей гадюки не знают границ; она проявляла недовольство по любому поводу, и лишь вселение в самый роскошный из жилых пузырей да ворох накупленных побрякушек, тряпок и прочей местной экипировки слегка улучшили ее настроение. Но ненадолго!

Сейчас Скифу мнилось, что он весь день таскал мешки с цементом или охотился в болотистых джунглях на каких-то смертельно опасных и кровожадных тварей. Он хотел отдохнуть – да и вся обстановка канилли располагала к отдыху и покою, – но это, кажется, оставалось недосягаемой мечтой.

«Стерва, – подумал Скиф, искоса поглядывая на свою клиентку, – рыжая капризная стерва! Гадюка!»

Возможно, мысль эта соответствовала действительности, за одним небольшим исключением – здесь, в фэнтриэле Фрир Шардиса, капризной Ксении пришлось сменить масть. Сейчас на голове ее красовался великолепный чернокудрый парик из натурального волоса, и – поразительное дело! – он подходил к зеленым глазам и ярким губам Скифовой клиентки ничуть не меньше, чем ее собственная огненно-рыжая грива. Что до самого Скифа, то он предпочел не парик, а обычную краску, превратившись на две недели из блондина в светлого шатена. Таких (как правило, уроженцев севера) во Фрир Шардисе тоже можно было повстречать, хоть и не слишком часто.

С глазами, к счастью, проблем не возникало: среди темноволосых шардиссцев попадались и голубоглазые, и с зелеными, серыми, синими, карими очами, хотя черный цвет, безусловно, доминировал. Как, впрочем, и на Земле в какой-нибудь Испании или Бразилии. Во всем остальном шардиссцы были так же подобны людям, как и прекрасные амазонки Амм Хаммата – а уж в этом-то Скиф убедился на собственном опыте! На самый придирчивый взгляд никаких диспропорций в лице или фигуре среднего обитателя Фрир Шардиса не наблюдалось; они были невысоки и на диво стройны, с оливковой, янтарно-золотистой или розово-смуглой кожей, с чуть удлиненными ушными раковинами и тонко вырезанными ноздрями. Вероятно, их критерии красоты тоже совпадали с земными, ибо спутница Скифа не могла пожаловаться на недостаток внимания: кое-кто из мужчин, да и из женщин тоже, дарил ей весьма откровенные взгляды.

«Вот с ними и пляши», – промелькнуло у Скифа в голове. Все, что он узнал о Фрир Шардисе во время вчерашнего инструктажа, и все, что можно было наблюдать сейчас в канилий, в этом роскошном подобии земного гостиничного ресторана, свидетельствовало об одном: этот фэнтриэл куда более безопасен, чем игорные заведения Монако и Лас-Вегаса, не говоря уж об амм-хамматских степях. Таким образом, его функции охранника и проводника казались не слишком сложными: он должен был платить – и только. С оплатой, к счастью, проблем не возникало, так как Шардис являлся весьма высокоразвитым миром и наличность в виде банкнотов, монет или золотых колец здесь была не в ходу. Платили с личного счета, зафиксированного в блоках многочисленных серадов – памятных машин, и самая миниатюрная из них, серад-уул, у каждого шардиссца всегда имелась при себе. Была она и у Скифа – Страж с солидной суммой, накопленной стараниями Сингапура. Завтра ему предстояло увеличить или уменьшить этот счет, смотря по тому, как распорядится Твала – местное божество судьбы. В игре в Девять Сфер, главном аттракционе Куу-Каппы, не требовались ни умение, ни особое искусство, тут все определяла удача и, разумеется, солидная сумма в памятном блоке уула, позволявшая неоднократно испытать судьбу.

– Мы сидим тут, как на похоронах, – снова начала Ксения, нервно поглаживая свои нагие плечи. Ожерелье – алмазы в платине, – обвивавшее ее шею, дрогнуло, сверкающая подвеска скрылась в ложбинке между полуобнаженных грудей, словно приглашая Скифа полюбоваться их совершенством. – Тоска и скука! Ну, доблестный защитничек, если не желаете танцевать, то хотя бы поговорите со мной! Или это тоже не в компетенции ходячего сейфа?

«Компетенция, – отметил Скиф. – – Какие слова мы знаем! Ну, шайкал с тобой… Поговорим, потолкуем, как шеф приказал… в пределах компетенции, разумеется!» Тут ему вспомнились советы Пал Нилыча, и он, усмехнувшись, выбрал одну из рекомендованных тем:

– У вас изумительное колье, сударыня. Старинное, если не ошибаюсь?

– Ошибаетесь. Новодел, подарок моего третьего мужа… И перестаньте называть меня сударыней! Разве мне уже стукнуло сорок?

Она кокетливо повела плечиком, и Скиф был вынужден согласиться, что до сорока этой стервозе еще лет десять. Вероятно, она была его ровесницей, может быть, на год или два постарше. От нее тянуло свежим ароматом французских духов, запахом ухоженной плоти, которая, несомненно, являлась главным ее достоинством и капиталом. Скиф не сомневался, что знакомство Ксении с сильным полом не ограничивалось списком из трех супругов.

– Ну и как прикажете вас называть? – спросил он, стараясь не коситься взглядом на подвеску, заманчиво блестевшую меж двух розово-смуглых холмиков. Этот сверкающий брильянтовый глазок будто с насмешкой подмигивал ему, подсмеивался, напоминая о вчерашних советах шефа. И то сказать: с подвеской Пал Нилыч как в воду глядел!

– Близкие друзья зовут меня Ксюшей…

Теперь его клиентка ворковала, словно голубица в брачный сезон, и это показалось Скифу еще опасней откровенной грубости. Он насупился и буркнул:

– Я не принадлежу к вашим близким друзьям.

– Впереди у нас две недели… и ничто не мешает хорошенько познакомиться. Если хотите, сегодня же ночью, мой суровый страж.

«Ого! – подумалось Скифу. – Эта красотка даром времени не теряет! Или надеется выведать в постели что-то любопытное?» Как предупреждал Сарагоса, она относилась к тем женщинам, которые желают знать все обо всех: кто чем дышит и кто с кем спит. И ради этого она, похоже, была готова лечь с кем угодно.

Итак, Скиф рассмотрел соблазнительное предложение, решительно отверг его, а затем, пытаясь отогнать видение пепельных кудрей Сийи ап'Хенан, пробормотал:

– В делах войны и любви не стоит торопиться. Так меня учили.

– Где учили? В этой вашей фирме? И кто учил? Ваш шеф? Но Пал Нилыч не производит впечатления импотента или скопца… совсем не производит… – Голос Ксении вдруг опять сделался нежным, брови вопросительно приподнялись, но Скиф молчал. Выждав с полминуты, она со вздохом сказала: – Впрочем, кто говорит о любви? Я всего лишь не привыкла спать одна.

– Здесь теплый климат, дионна Ксарин.

Скиф окончательно решил, что будет звать ее так – шардисским именем, впечатанным в Страж рыжей стервы. У нее, разумеется, тоже имелся серад-уул с суммой на мелкие расходы и удостоверением личности. Без него Ксения была бы здесь абсолютно беспомощной – ей не удалось бы ни отворить двери их жилого пузыря, ни выпить стакан прохладительного, ни прокатиться на самый верх рукотворной горы Куу-Каппы, откуда открывался чудесный вид на море, прибрежные пляжи и гроздья подступавших к ним округлых строений, сверкавших всеми цветами радуги. Серад-уул на Шардисе являлся обязательной принадлежностью всякого разумного сущебтва – достаточно разумного и взрослого, чтобы использовать его по назначению. Как сообщалось в полученных Скифом инструкциях, Страж вручался даже детям, начиная с десяти-двенадцати лет. Что же касается дионны Ксарин уко Паратамы, нынешней его клиентки, то она давно вышла из детского возраста, и отсутствие у нее уула вызвало бы лишь недоумение и совершенно нежелательные расспросы.

Поджав губы, Ксения насмешливо поклонилась.

– Благодарю, мой любезный кавалер, дионна Ксарин все же лучше сударыни. Хотя бы попахивает местной экзотикой… Ваш шеф обещал, что за свои деньги я получу массу удовольствий и прекрасное новое имя. Ну, удовольствий пока немного, так хоть имя… – Она сморщила носик, потом оглядела мужчин за ближайшими столиками, словно нежась в их ответных вожделеющих взорах, и повторила: – Дионна Ксарин уко Паратама… Неплохо звучит, в самом деле! Это имя выбрал мне ваш шеф? А сам он здесь бывал? Интересно, как его звали в Шардисе? И чем он тут занимался? Тоже играл в Девять Сфер?

– Имя, вполне достойное вас, дионна, – вежливо пробормотал Скиф, пропуская мимо ушей все вопросы насчет шефа. Пока что он не решил, как на них отвечать, а четких инструкций на сей счет не было.

После суматошного дня и беготни по магазинам он с превеликой радостью полюбовался бы шардисскими лунами и световыми дорожками в темном море, послушал бы негромкую музыку, струившуюся откуда-то из глубин канилли, понаблюдал бы за парами, плавно кружившими меж столиков. Увы, роскошь покоя была ему недоступна! Он находился на службе, и если уж не хотел танцевать, то должен был поддерживать светскую беседу и деликатно уклоняться от всяческих скользких вопросов – запоминая их, как гласили полученные инструкции.

– Ваш шеф такая загадочная личность… – прищурив глаза в кокетливом испуге, поведала Ксения. – Он… он…

– Он, я вижу, произвел на вас неизгладимое впечатление, – буркнул Скиф, пытаясь не встречаться взглядом с алмазной подвеской.

– Не стану скрывать, мой драгоценный сейф. – Женщина облизнула розовым язычком пухлую нижнюю губку. – Зрелые мужчины, видите ли, моя слабость… Но юноши вроде вас мне тоже нравятся. Своей непосредственностью и неутомимостью.

Ее глаза откровенно смеялись, и Скиф, поминая про себя шайкальи ребра и потроха, постарался принять вид независимый и суровый. «Кажется, эта штучка мне не по зубам, – с тоской подумал он. – Секс-кекс плюс брильянтовые подвески, как выразился Пал Нилыч! Такая не расколется… Сама расколет кого угодно! Выходит, надо или ложиться с ней, или помалкивать в тряпочку. Еще брякнешь лишнее…»

– Так вот, о вашем шефе… и о вас… – Изумрудные глаза прелестной Ксении вдруг округлились, будто она собиралась поведать собеседнику нечто загадочное, сугубо интимное. – Да, о вас, мой дорогой! Быть может, вы и в самом деле лишь ходячий сейф? Впервые встречаю человека, который не любит посплетничать о своем начальстве.

Грубовато работает, подумал Скиф, грубовато, зато с напором. Тут он припомнил, что зеленоглазая его клиентка не в первый раз странствует в Мире Снов и не его первого пытается подцепить на крючок, и усмехнулся.

– Впервые, прелестная дионна? Выходит, мои коллеги были поразговорчивей?

– Ну-у, я бы не сказала… – Губки женщины сложились алым колечком. – Хотя в других отношениях… – Ее насмешливый взгляд скользнул по мощным плечам Скифа, по его крепкой шее и мускулистым обнаженным рукам. – В других отношениях они, должна признаться, проявили инициативу и похвальное усердие. Во всяком случае, их не пришлось загонять в постель силой.

– Что поделаешь, такой уж я выродок, – с кривой усмешкой признался Скиф.

В глубине канилли, над многочисленными входными арками, ведущими на террасу, вдруг вспыхнули лиловым пламенем девять изящных иероглифов, девять первых букв шардисского алфавита, символы начинавшейся завтра Большой Игры. Ксения, склонив к плечу головку в короне черных волос, с любопытством разглядывала их; Скиф, облегченно вздыхая, оторвал взор от дразнящей подвески и тоже уставился на строчку письмен, стараясь успокоиться и медленно повторяя про себя: олорто… унузу… уузуу… асара… елегемен… эйсэш… ийниил… юнью… яйя…

То были названия гласных букв, перечисляемых в шардисском алфавите первыми, древние знаки общепланетного языка, ибо Шардис не в пример Земле давно уже не был поделен на множество держав и народов, не разумеющих наречия друг друга. Конечно, непохожесть существовала и здесь, проявляясь в личных именах, в цвете глаз или волос, в традициях и обычаях, но все это было сглажено, смягчено многовековой интеграцией, объединявшей бесчисленные архипелаги и острова в единое целое. Пожалуй, лишь обитатели крайнего юга и севера, земель, носивших поэтические названия Край За Облаками, Южный Серп и Снежные Пустоши, говорили чуть-чуть иначе, чем прочие шардиссцы: сильней растягивая долгое «уу» либо смягчая и проглатывая окончания слов. Но письменные знаки всюду были одинаковыми, и девять из них символизировали сам Шардис, теплый Фрир, местное светило, Первую и Вторую Луны, Звезды, Небеса, Твердь Земную, Воды и Воздух. Этим святыням соответствовали девять игровых хрустальных шаров, которые закрутятся завтра в гигантском подземном хранилище Куу-Каппы, девять сфер в гироскопической подвеске, украшенных иероглифами древних букв. Они будут вращаться в темноте, и лишь девять световых лучей, пронизывающих мрак, оставят яркие пятна на их невидимых глазу поверхностях. Когда сферы замрут, во всех бесчисленных залах и переходах Куу-Каппы, в жилых пузырях, на террасах канилли и в коридорах, у терминалов Большой Игры зажгутся такие же огненные знаки, какие пылали сейчас над арками ресторана. Кому-то они даруют выигрыш, славу и честь, кому-то откажут в благоволении Твалы – до следующего месяца или навсегда…

Мудрый способ испытывать везение и судьбу, подумал Скиф, мудрый и безобидный. Рука Божества Удачи верней находила достойных, чем все политические интриги и дрязги землян, все сражения и нескончаемые дебаты тех, кто рвался послужить отчизне, народу и обществу.

За спиной послышались шаги, потом негромкое вежливое покашливание. Скиф обернулся. От его недавней расслабленности не осталось и следа, пальцы ощупывали сквозь рубашку ребристую лазерную рукоять. Впрочем, он тут же выпустил ее – к чему оружие в мирном Шардисе? Так, для самоуспокоения…

Перед ним стоял мужчина лет сорока, довольно высокий по местным меркам, с волевыми чертами красивого оливково-смуглого лица. Ноздри незнакомца были украшены крохотными голубоватыми жемчужинами, под правым ухом раскачивался золотистый квадратик, миниатюрный серад-уул, обрамленный по краям блестками зеленых камней. Глаза у мужчины тоже были зеленоватыми – не такими яркими и блестящими, как у спутницы Скифа, но с явственным изумрудным отливом. Одет он был весьма пристойно, но без кричащей роскоши – в серую, тончайшего шелка рубаху с кружевным воротом и пышными манжетами и синее трико, плотно облегавшее крепкие ноги. Богатый человек, решил Скиф, припоминая, что голубой жемчуг на Шардисе является редкостью.

Незнакомец учтиво поклонился.

– Да пошлет вам Твала удачу во всех начинаниях! Я Чакара уко Экоб, с Наветренного Архипелага, серадди Куу-Капны… Могу ли осведомиться о ваших уважаемых именах?

– И вам желаю милостей Твалы, – пробормотал Скиф ритуальное приветствие, пытаясь сообразить, что же понадобилось этому смуглому красавцу. – Ксарин уко Паратама с Пологих перевалов. – Он кивнул в сторону Ксении, не без интереса разглядывавшей Чакару. – Я Сингар нин Таб уко Илла, с…

– …с Приполярного края, если не ошибаюсь? – Смуглый вновь склонил голову. Пальцы его характерным жестом коснулись украшенных жемчугами ноздрей.

– Разумеется, – подтвердил Скиф.

На большинстве шардисских островов родство считалось по материнской линии, и приставка «уко» обозначала сына либо дочь женщины, но никак не ее супруга. Супругов могло быть несколько, ибо шардисцы по большей части практиковали полигамию и свободную любовь во всем ее многообразии, не отказываясь, впрочем, и от брачных союзов, весьма разнообразных и существовавших в пяти или шести различных формах. Самым редким и весьма архаичным являлся пожизненный брак, сохранившийся лишь в периферийных окраинных землях; рожденные в нем могли добавлять к своему имени «нин» – как указание на отца, который был им точно известен. Впрочем, такие мелочи не слишком интересовали шардисцев.

– Приехали развлечься, дион Сингар? И ваша прекрасная дионна тоже? – спросил Чакара.

– Что же еще делать на Куу-Каппе в это время? – ответствовал Скиф, раздумывая над тем, не предложить ли смуглому красавцу присесть. Шардисцы были весьма церемонны в части этикета. К тому же дион Чакара ему понравился – чем-то неуловимым он напоминал Джамаля.

Серадди, однако, садиться не хотел; видимо, у него имелись другие планы. Покосившись на Ксению, он протянул:

– Что делать, дион Сингар? Сегодня, когда Девять Сфер еще неподвижны, можно пить, развлекаться и танцевать. Танцевать! Чем не занятие?

В ту же секунду он сделался Скифу еще вдвое симпатичней. Да что там вдвое – втрое, вчетверо, в сто раз! О таком добровольном помощнике оставалось только мечтать! Видно, сам бог удачи послал ему этого Чакару!

И Скиф, немедля приподнявшись в кресле, с отменной вежливостью произнес:

– Вы правы, дион Чакара, чем не занятие? Превосходное занятие! Но я, к сожалению, неуклюж, как десятиногий краб с побережья Знойных островов, и не люблю танцевать. В отличие отдионны Ксарин… Остается лишь посочувствовать ей.

Других намеков смуглолицему не понадобилось; с восхищенной улыбкой он уже склонился над креслом Ксении. Она поднялась, обожгла Скифа надменным взглядом, потом вдруг усмехнулась:

– Вот видите, мой бедный хранитель, мой ходячий сейф… Я сказала, что хочу танцевать, и я буду танцевать. Вы не против?

– Избави бог! – Скиф всплеснул руками. – Танцуйте, моя дионна, кружитесь, пляшите, ходите на голове! И я надеюсь, что дион Чакара не откажется поболтать с вами о своем начальстве… развлечь вас, как подобает зрелому мужчине.

Ксения повела точеным плечиком.

– На мой вкус, молодой мужчина ничем не хуже зрелого. Мужчина, а не сопляк!

Метнув эту парфянскую стрелу, она удалилась в сопровождении Чакары. Тот, похоже, ничего не понял и лишь улыбнулся с вежливым безразличием, тут же склонившись к розовому ушку прелестной Ксарин. В его намерениях не приходилось сомневаться, и Скиф, облегченно вздыхая, пригубил из бокала, а потом откинулся в кресле, разглядывая погруженную в полумрак террасу.

Здесь было так покойно и уютно… Куда уютней, чем в кабаке папаши Дейка, в бетонном бункере, среди красноглазых храпарников, кидал, шайкальих потрохов да ойлиных задниц… И хоть амм-хамматские дикие степи все равно казались Скифу ближе и милее, он не мог не признать, что цивилизованный Фрир Шардис тоже имеет свои преимущества. Например, безопасность. Можно отпустить клиента размяться и порезвиться, не беспокоясь о том, что его обглодают зубастые полосатые тха, уволокут разбойники-шинкасы либо он получит стрелу в причинное место… Впрочем, если б с Ксарин уко Паратамой случилась одна из этих напастей, Скиф не слишком бы расстроился: в отличие от Джамаля, сына Георгия, новая клиентка теплых чувств у него не вызывала.

Он подумал о Джамале и решил, что князь оказался бы во Фрир Шардисе весьма кстати. Прекрасный компаньон для строптивой Ксении! Зрелый мужчина, к тому же бабник и крутой финансист… Вот и развлекались бы на пару, не мешая своему проводнику глядеть на шардисские луны и предаваться мечтам о темноглазой Сийе ап'Хенан!

Затем мысли Скифа обратились к Сарагосе, к несчастливому его знакомцу-наркоману с Каменноостровского проспекта и к нынешнему своему заданию. Впрочем, о визите к Марку Догалу и остальных таинственных делах фирмы «Спасение» он размышлял сейчас без охоты, поглощенный другими, весьма неотложными проблемами. Разузнать побольше о прекрасной Ксении и не проговориться самому! Эта задача, поставленная шефом, казалась ему почти невыполнимой. С мужчиной он бы справился – не хитростью, так кулаком, но женщина… С женщинами определенного сорта, с наглыми, бесцеремонными красотками, Скиф обращаться не умел. Тут, очевидно, сказывалось его интеллигентное воспитание, семья да университет – то, что не сумели вытравить годы армейской службы. Он не мог пересилить себя, не мог ударить женщину, а значит, в определенных ситуациях был перед ней беззащитен.

Интересно, размышлял Скиф, как справились с рыжей стервозой Сентябрь и Сингапур? Знать бы заранее, попросил бы поделиться опытом! Ну, если судить по намекам прелестной Ксарин, зеленоглазой ведьмы, рыжей шлюшки, оба они соблазнились, да не проболтались… Заменили, так сказать, интеллектуальное общение телесным…

Однако его подобная перспектива не устраивала. Разумеется, он монашеских обетов не давал и, быть может, до аммхамматского странствия поддался бы ведьминым чарам, но не теперь! Не теперь! Была ли Сийя ап'Хенан реальностью или сном, для него значения не имело; в конце концов можно хранить верность снам, если сны эти прекрасны!

Итак, разузнать побольше и не проговориться самому, как велел шеф… Да еще прибавил: думай, сержант, соображай! Ну, шайкал с тем, чтоб разузнать, решил наконец Скиф, главное – не проговориться! Собственно, говорить-то он мог – мог вешать лапшу на уши, забивать баки, вправлять арапа и лепить горбатого в полное свое удовольствие. Это и казалось ему сейчас самым подходящим выходом; всем этим он и собирался заняться, рассчитывая, что басни да сказки помогут избежать соблазнов.

Запрокинув голову, он уставился на две разноцветные луны – пронзительно-синюю, словно море на закате, и розовую, как лепесток пиона. С первой из них ему улыбалась Сийя ап'Хенан, озаренная сапфировым сиянием, вторая круглилась розово-смуглой плотью женской груди, а под ней горела яркая звезда – ни дать ни взять, алмазная подвеска из ожерелья прелестной Ксарин. И еще почудилось Скифу, что маячит в темных шардисских небесах густобровый лик Сарагосы и строгие его глаза косятся в сторону розовой луны, напоминая то ли о нынешнем задании, то ли о делах посерьезней, об опасностях, подстерегавших в ином месте.

Опасности, тревоги… Будь они неладны!

Скиф отвел взгляд и, пробормотав проклятие, потянулся к бокалу с вином.

* * *

Задание он усвоил хорошо.

Вчерашним утром Пал Нилыч усадил его за собственный стол, поближе к компьютеру, затем, сосредоточенно сопя, вогнал в приемную щель пластинку Скифова Стража и принялся колдовать над клавишами. По экрану метнулись алые сполохи, потом возникла некая цифра с длинной чередой нулей. Сарагоса ткнул в нее толстым пальцем.

– Твой счет. Зафиксирован в центральном сераде Шардиса на имя Сингара нин Таба уко Иллы. Постарайся, парень, его не уменьшить, иначе наделаешь Сингапуру хлопот.

– Какие хлопоты? – спросил Скиф. – И что такое серад? Шеф задумчиво поглядел на него, кивнул на экран.

– Все здесь, скифеныш, все здесь. Почитаешь – узнаешь! – Пал Нилыч, будто бы в нерешительности, привычным жестом разгладил брови. – Я, видишь ли, долго думал, все прикидывал… То ли взять тебя в одно место, то ли послать в приятной компании в другое… в развеселый этот Шардис… И там, и тут ты бы пригодился – вместе со своим Хараной. Дело вот в чем, парень…

Но Скиф прервал шефа, словно клещами вцепившись в его широкое запястье. Он вдруг почувствовал, как грохнуло в висках – несильно, рокотом отдаленной грозы, потом удары тревожного набата сделались еще слабее, еще незаметнее и наконец стихли совсем.

Однако память о них осталась! Память и привычное чувство опасности. Скиф твердо знал, что секундами раньше божество с жалом змеи стояло за его спиной.

– Ты что, сержант? – Пал Нилыч осторожно попытался освободить руку, но Скиф держал крепко. – Ты что?.. – Вдруг глаза шефа блеснули, и, склонившись, он прошептал: – Слышал звон, так? Ударило? Когда?

– Сейчас… сейчас, Пал Нилыч…

– Я понимаю, что сейчас! Точней ты можешь определить? Когда ударило? Когда я сказал про Шардис? Или о том, другом месте?

– О том, другом… Куда вы собрались, Пал Нилыч? Куда? Дьяволу рога обламывать?

Сарагоса заломил бровь, и Скифу стало ясно, что сейчас ему напомнят о субординации. Так оно и случилось.

– Куда собрался, туда и собрался, не твое это дело, сержант. И лучше тебе о нем не знать, если дурные предчувствия томят… Верно, э? Так что пойдешь ты в Шардис – завтра и отправишься, как всегда, в полдень… – Скифу чудилось, что карие глаза Сарагосы прожигают его насквозь. – Завтра и отправишься, – повторил шеф и вдруг ухмыльнулся: – Ну, что твой Харана пророчит? Выживешь?

– Раз звона нет, выживу. – Скиф коснулся виска.

– А я вот сомневаюсь. – Губы Пал Нилыча вновь растянулись в усмешке. – Клиент – верней, клиентка – будет у тебя с капризами.

– За что ж мне такое счастье?

– Ума в тебе много, – с явной насмешкой заметил Сарагоса. – Ум, интеллект плюс университетское образование… плюс отзывы князя нашего, Джамаля свет Георгиевича… Так что был ты, парень, специалистом по скифам, а теперь твоей специальностью станут трудные клиенты. Понял, нет?

«Понял, нет» означало, что вопрос обсуждению не подлежит. Скиф хмуро кивнул, наблюдая, как Пал Нилыч вытаскивает Стража из приемной щели, тыкает в клавиши, сопит, возводит очи под потолок – то ли припоминая пароль, то ли прикидывая, что показать инструктору, а что утаить. Наконец на экране загорелись дата и надпись: «Восьмой фэнтриэл, Фрир Шардис, краткое описание. Агент С.ОЗ». Сарагоса стукнул по клавише запуска, и экран взорвался синевой: синее небо и синее море смыкались в безбрежной дали, и на этом сапфировом фоне сверкала радужным блеском высоченная коническая гора, слепленная из великого множества сфер и эллипсоидов, вытянутых и прихотливо изогнутых цилиндров с мягко заоваленными концами, полукруглых выступов-балконов и тороидальных колец, спускавшихся к самым волнам. Эта конструкция походила на пеструю груду елочных украшений или на саму елку, щедро наряженную к празднику; нижние ветви ее купались в море, а вытянутую к небесам вершину венчала серебристая сфера.

– Здание? – Скиф, потрясенный, скользнул взглядом по лицу шефа и вновь уставился на экран. – Это – здание. Пал Нилыч? Дом?

– Город под одной крышей. Или отель, казино, туристский комплекс, место развлечения – как угодно Высота без малого километр, да километр в основании, и сидит вся эта штука на островке, которого под ней и не разглядишь. – Сарагоса с довольным видом постучал по экрану и заметил: – Снимок сделан Сингапуром с полгода назад… Цивилизация, парень! Культура! Вежливое обхождение' Пальмы, драгоценные жемчуга, деликатесная кормежка! Это тебе не амм-хамматские страсти… Куу-Каппа, остров Большой Игры! Вот на Куу-Каппу ты и отправишься – с солидным счетом за пазухой и под ручку с одной рыжей капризницей.

– А вы? Вы куда. Пал Нилыч? – Харана молчал, но воспоминание о давящей боли в висках еще не покинуло Скифа. И сейчас, любуясь этим чудным сверкающим городом, этим гигантским домом, напоминавшим перевернутую виноградную гроздь, он не мог не думать о том, другом месте, не названном Сарагосой, где его подстерегала опасность.

– Заладил: куда, куда! Туда, где ты мне не нужен!

– Но вы же взяли меня к Догалу! Взяли, чтоб я следил и предупреждал!

Сарагоса, прихватив со стола какие-то бумаги, направился к диванчику, сел, заложил ногу на ногу и вытянул из кармана трубку, похожую на крохотный пенек.

– Предупреждение уже сделано и принято! – Он снова полез в карман, за табаком. – Теперь я знаю, что операция будет опасной для всех участников, а ты, – шеф ткнул чубуком в сторону Скифа, – ты можешь запросто окочуриться. Ну, и скажи на милость, зачем мне тебя брать? Под пулю, под лазер или… – Он смолк, потом махнул рукой и закончил: – Отправишься в Шардис! И думаю, тебе там тоже придется несладко!

Скиф, памятуя, что с начальством не поспоришь, нажал клавишу, убрав с экрана радужный конус Куу-Каппы, и принялся изучать Сингапуров отчет. Сперва он читал и разглядывал цветные картинки с угрюмым выражением на лице, потом рот его приоткрылся, морщины на лбу разгладились, в глазах загорелось любопытство. Этот Фрир Шардис был удивительным миром! Одновременно похожим и непохожим на Землю, весьма приятным, населенным людьми и неплохо изученным – благодаря стараниям Сингапура и Сентября, которые побывали в нем уже раз десять. Но, разумеется, имелись в Шардисе свои диковинки и чудеса.

Этот мир был обделен сушей" в бескрайнем всепланетном океане были разбросаны лишь сотни архипелагов и десятки тысяч островов, одни – размером с коралловый атолл, другие – величиной с Кипр или Ирландию. Никакой из них, впрочем, не мог претендовать на название континента, даже столь небольшого, как Австралия. Зато располагались эти клочки суши в основном в благодатных краях, в средних широтах и были плодородными и весьма подходящими для обитания. Разумеется, море определяло культуру и технологию шардисцев: они интенсивно разрабатывали прибрежные шельфы, гораздо более протяженные, чем в земных океанах, добывая там пищу и сырье для своих многочисленных производств. Их глубоководная техника была не слишком развита, ибо самые внушительные провалы морского дна не достигали и километра. Горные хребты – там, где они имелись, – тоже были невысоки; острова по большей части покрывала субтропическая растительность, рощи фруктовых деревьев и плантации культурных злаков.

В этом мире каждый крохотный клочок земли использовался с толком и превеликой заботой. Шардисцы давно отказались от городов, возводимых из отдельных зданий, с улицами и площадями, занимавшими столь высоко ценимое пространство. Плоская двухмерная планировка, обычная на Земле, тут почти не применялась; альтернативой ей служили гигантские многоярусные конструкции, устремленные ввысь на сотни метров и похожие на рукотворные горы. В этом отношении Куу-Каппа была типичным поселением. Остальные шардисские города тоже представляли собой скопище округлых сегментов, жилых, производственных или административных модулей, располагавшихся на первый взгляд совершенно хаотически. Но хаос этот на самом деле являлся строго организованным, хотя и непривычным для обитателей Земли, предпочитавших плоскость и угол криволинейной поверхности. Внутренняя структура городов Шардиса обнаруживала весьма продуманную планировку: тут были подобия улиц, плавно перетекавших с яруса на ярус, гигантские транспортные шахты и колодцы, места для отдыха в виде балконов и больших террас, вынесенных за внешние стены; везде наблюдалось изобилие зелени, специально культивируемых растений, способных цвести и плодоносить под полупрозрачными городскими кровлями. Однако хотя любой из шардисских городов мог вместить сотни тысяч жителей, население планеты было сравнительно невелико – порядка семисот миллионов. Рождаемость, разумеется, контролировалась – на этот счет существовали законы, и весьма строгие.

Вчитываясь в ровные строчки текста и разглядывая красочные фотографии, Скиф пытался представить, кто же вообразил эту странную реальность, этот мир, объятый солеными водами, среди которых камни, песок, травы и леса казались инородным и почти ненужным капризом богов. Вероятно, то был странный тип, предпочитавший твердой земле зыбкую и переменчивую стихию океана, человек вроде Ива Кусто или Алена Бомбара, влюбленный в синеву морских пространств, в сказочное великолепие подводного царства, в леса красновато-бурых водорослей, колыхавшихся среди розовых, палевых и белоснежных кораллов. Но если этот фантазер и был помешан на водах, волнах, течениях и морских глубинах, Фрир Шардис он вообразил с большим искусством и старанием. Все остальное уже зависело от Доктора, и тот, как всегда, не подвел: сон о водном мире получился весьма впечатляющим. Настолько впечатляющим, что от клиентов, желавших посетить райские острова, не было отбоя.

Впрочем, тут имелось еще одно обстоятельство, делавшее Фрир Шардис столь привлекательным для земных туристов, – Большая Игра. Азартные игры на Шардисе рассматривались не только и не столько как развлечение, но скорее как необходимый элемент политики и культуры. Одни из них, подобно Девяти Сферам, не требовали от играющих никакого умения, представляя собой аналог рулетки; другие, с изощренными правилами и любовно разработанным ритуалом, превосходили по сложности шахматы, го, маджонг или любые карточные игры – по крайней мере те, о которых Скиф когда-либо слышал или читал. Так, в одной из игр проектировалась Вселенная: в процессе игры рождались и умирали звезды, превращаясь в бесформенные газовые облака; возникали могучие цивилизации, обживали Галактику, затем клонились к упадку; на сотнях планет зарождалась жизнь, в одних случаях – разумная, в других – достигавшая поставленных правилами пределов; наконец, наступал вселенский коллапс, тепловая смерть, и вымышленный мир возвращался к исходному состоянию протогалактической споры. Смысл э,той игры заключался в том, что конструктор (выступавший, несомненно, в качестве Господа Бога) должен был продлить существование своей вселенной на максимально долгий срок, избежав многочисленных опасностей вроде взрыва сверхновых, экологических катастроф, губительной активности слишком воинственных культур и тому подобных неприятностей.

Было на Шардисе и некое подобие земного тотализатора. В соревнованиях, служивших поводом для ставок, использовались в основном представители местной фауны – огромные гончие птицы с трехметровым размахом крыльев либо напоминавшие дельфинов существа, которым полагалось преодолевать сложные подводные лабиринты. Никаких кровопролитных состязаний, чего-либо подобного гладиаторским боям, боксу или борьбе на Шардисе не практиковали, так как шардисцы являлись людьми мирными, культурными и цивилизованными.

Впрочем, они ценили богатство, комфорт и все прочие блага, которые предоставлялись высокоразвитой технологией, земными и морскими недрами, а также либеральной политической системой. Политика наряду с играми являлась их излюбленным развлечением – по крайней мере для тех, кого она интересовала. Можно сказать, что Шардис управлялся демократическими законами, однако демократия эта в одном существенном пункте разительно отличалась от земной: все государственные должности, посты правителей архипелагов и островов, властвовавших над морем, твердью земной и людскими судьбами, замещались, согласно шардисскому обычаю, победителями Большой Игры.

Считалось, что эти люди наделены особой благосклонностью Твалы – главного шардисского божества. Они были удачниками, избранниками судьбы, баловнями рока, а это означало, что все их начинания, все их действия тоже будут удачны и принесут пользу и процветание согражданам. Победители в Большой Игре – те, чьи счета в общепланетном сераде пополнились милостью Твалы и Девяти Сфер, – являлись чем-то вроде национальных героев, окруженных почетом и благоговением, почет же находился в прямой зависимости от размеров выигрыша. Угадавший все девять знаков мог претендовать на ключевой правительственный пост, с восемью или семью угаданными знаками не составляло труда возглавить одну из крупных островных общин, ну, а те, кому повезло меньше, должны были и довольствоваться меньшим – к примеру, креслом администратора в каком-нибудь из городских блоков.

Ознакомившись с этой странной системой выбора правителей и политиков, Скиф вначале посчитал ее курьезом (чего не бывает в Мире Снов!) либо пережитком древней религиозной традиции, когда владыка избирался божьим соизволением, освящавшим его корону и власть. Однако комментарии к отчету заставили его усомниться в подобном выводе; прочитав их, он понял, что игра в Девять Сфер фактически позволяла выявить акцидентов – тех странных и загадочных личностей, о коих рассказывал ему как-то Сарагоса. Возможно, не акцидентов, а интуитивистов – сейчас он не мог припомнить, кто из них обладал даром управлять случайностью, а кто был наделен талантами к мгновенным правильным решениям. Но так или иначе, Шардисом правили удачники – и в результате Шардис процветал.

Теперь Скифу стало ясно, почему вояжи во Фрир Шардис чаще всего поручались Сингапуру. Серж Никитин был из породы баловней судьбы, что подтверждали его неизменные выигрыши в Девять Сфер; накопленной им суммы, пожалуй, не хватило бы, чтоб сделаться правителем Наветренного Архипелага или островов теплого Течения, но он мог твердо претендовать на пост главы любого из шардисских городов – правда, во сне.

Или наяву?

Этот вопрос оставался неясным и был сейчас для Скифа что бревно в глазу. Реальность или сновидение? От этого зависели его судьба, его любовь, его счастье, его возвращение в Амм Хаммат, к Сийе ап'Хенан… Впрочем, он был готов вернуться к ней даже во сне.

Чтение и разглядывание картинок заняло часа два. Все это время Сарагоса просидел на диване, уткнувшись в свои бумаги и время от времени заправляя разлапистую трубку-пенек новой порцией табака. Выглядел он совершенно невозмутимым, и оставалось лишь гадать, какое опасное дело замышлял шеф в том, другом месте, куда дорожки для Скифа, были закрыты. Он полагал, что сия операция как-то связана с Марком Догалом и наркотическим зельем, будившим воспоминания о золотых рощах Амм Хаммата; впрочем, тут ничего нельзя было утверждать наверняка.

Заметив, что с отчетом покончено. Пал Нилыч поднял голову и пробурчал:

– Вопросы?

Вопросов у Скифа не имелось, точнее говоря, их было так много, что не стоило и задавать. Тем более что не все они относились к Фрир Шардису.

– Тогда послушай меня. – Сарагоса оттопырил нижнюю губу, поскреб ее черенком трубки и затянулся, выпустив из ноздрей две ровные сизые струи. – Послушай, парень… Фрир Шардис – прекрасное местечко, но кейфовать тебе там, боюсь, не придется. Во-первых, клиентка у тебя не сахар, сущая ведьма, да еще рыжая, а во-вторых… ну, во-вторых, надо бы приглядеть за ней.

– Приглядеть? В каком смысле – приглядеть? Как за торговым князем?

Сарагоса покачал головой.

– Нет, не так. Финансиста нашего ты охранял от зверья, стрелы и клинка, а в Шардисе этаких страхов отродясь не бывало. И идешь ты туда как полноправный инструктор, как доверенное лицо, со всеми причиндалами…

Доверенное лицо! Скиф кивнул, подумав о том, что не ошибся насчет той недавней беседы в апартаментах Августа Мозеля. Ему вручили Страж и лучемет; это, несомненно, являлось свидетельством доверия, приобщением к команде избранных, куда Стилет, Самум, Снайпер и Селенит пока что не входили.

– Так вот, – продолжал Сарагоса, неторопливо пуская дым к потолку, – приглядеть – в данном случае означает разузнать побольше и не проговориться самому. Рыжая эта – дамочка любопытная, стервозная, из тех, что хотят выведать все обо всем – и про меня, и про Доктора, "и про фирму, и про то, кто чем дышит и кто с кем спит. Не впервые она к нам заглядывает, не впервые! С Сентябрем ходила и с Сингапуром, только вот Самурая Бог миловал… Предпочитает она парней рослых и крепких вроде тебя и Сингапура, покапризничать может, а то и подлизаться, порасспрашивать… Но одно дело, понимаешь ли, женская любознательность, и совсем другое, ежели кто ее навел да деньгами снабдил для оплаты наших услуг. Вот это-то и желательно узнать, сержант! Понял, нет?

– Чего ж не понять, – пробормотал Скиф, чувствуя, что поручение отнюдь не приводит его в восторг. – Однако, Пал Нилыч, зачем такие сложности? Клиентка наша не из мира снов, личность вполне реальная, так что же стоит проследить за ней прямо здесь? У вас ведь чертова уйма племянников… куча родичей и друзей… Ну, одни, как я понимаю, стерегут всяких убогих наркоманов, не любящих табачный дым, а другие…

Он остановился, сообразив, что перегибает палку. Но Сарагоса лишь поиграл бровями и буркнул:

– Молод ты еще советы мне давать, чечако сопливый. Хотя в чем-то идея твоя верна и обнаруживает зачатки аналитического мышления… Только вот учти на будущее: слежка, допрос или, скажем, пытка, как случилось с Догалом, – насильственные меры. Крайние! Человек, ежели беседа ведется с пристрастием, может и себя оговорить, так? Ну, а когда он свободен, весел и счастлив, то и разговоры разговаривает откровенные, без боязни… А из тех разговоров, из вопросов его многое можно узнать, и будет то знание истинным, а не выбитым из-под палки. Ясно?

Колотят пса – он рычит, гладят – воркует, припомнилась Скифу одна из звягинских поговорок. В ворковании, разумеется, больше полезных оттенков и нюансов, чем в злобном рыке, надо лишь суметь разобраться с ними. Да, прав Пал Нилыч, прав! Прав и мудр! Как и незабвенный комбат… Пожалуй, есть между ними что-то общее… несомненно, есть…

Эта мысль так поразила Скифа, что он на мгновение отключился, и Сарагосе пришлось выразительно хмыкнуть.

– Ну, в общих чертах все, – произнес шеф. – Значит, от бесед с клиенткой ты не уклоняйся, говорить говори и слушать не забывай.

Скиф привычным жестом потер висок.

– Слушать – это я понимаю, Пал Нилыч. А вот говорить-то о чем?

– А вот образование-то тебе к чему? – передразнил Сарагоса. – Ты ведь университет кончал, э? Истфак? Или там болтать не научили? Историки – они же все записные болтуны!

– Я такой же историк, как вы – журналист, – ответствовал Скиф, припоминая визит к Пал Нилычеву знакомцу. – Я ведь историком и дня не проработал… Ну не считая раскопок в студенческие времена…

– Вот-вот, – обрадовался Сарагоса, никак не отреагировав на замечание о своей журналистской карьере. – О раскопках ты ей и расскажи! О всяких древних сокровищах, о скифских степях да вождях, что спят под курганами со всем своим кагалом, У князя-то, у Джамаля свет Георгиевича, ты был речист! И о могилах толковал, и о галерах! Ну, а с рыжей о камешках побеседуй, о золотых украшениях да брильянтовых подвесках из скифских могил… Она это дело любит!

– Степняки брильянтов не носили, – с тоской сказал Скиф. – Подвески – это из Дюма, Пал Нилыч, из «Трех мушкетеров».

– Надеюсь, хоть про них она читала. Вот тебе и еще предмет для обсуждения! Литература-макулатура, политика-косметика, секс-кекс плюс пикантные анекдоты…

«Насмешничает, – понял Скиф. – Опять я – сержант-дурак, а шеф – полковник-умник…»

Он выбрался из-за стола, прошествовал на середину комнаты, встал по стойке «смирно», щелкнул каблуками, выпучил глаза и гаркнул:

– Есть секс-кекс! И анекдоты! Позабористей! Рады стараться, ваше скобродие!

Сарагоса уставился на него, от неожиданности выронив изо рта трубку.

– Что с тобой, парень? Харана опять по макушке трахнул?.. Кстати, можешь держаться «вольно» и говорить по-человечески – тут тебе не спецназ, не эта твоя группа «Зет». Там положено было рявкать, а тут…

– Там давали четкие инструкции, – сказал Скиф, – а тут вы мне. Пал Нилыч, баки забиваете насчет секса-кекса да политики-косметики. Я ведь спрашивал про то, что можно о вас и о фирме говорить, а чего нельзя. Насчет анекдотов да брильянтовых подвесок я и сам соображу.

Шеф ухмыльнулся, сунул трубку обратно в рот и словно бы про себя пробормотал:

– Вот ведь какая незадача, э? Много скажешь – нехорошо, все секреты выдашь; мало скажешь – тоже плохо, клиент всякий интерес к беседе потеряет, не расколется… Да, великое это искусство – побольше разузнать и не проговориться самому! Так что думай, сержант, думай… Соображай! А сейчас – свободен!

Он поднялся и кивнул Скифу на дверь.

Глава 22

Вне Земли, мир Фрир Шардис, день второй

В гигантской галерее царила тишина.

Этот тороид, перечеркнутый с наружной, открытой морю и ветру стороны серебристыми штрихами колонн, обнимал основание Куу-Каппы тугим трехкилометровым кольцом, словно скрепляя в единое целое нагромождение жилых пузырей, цилиндров, овоидов и сфер, соединенных яркими полосками пандусов и спиральных спусков, пронизанных шахтами и транспортными колодцами. Сейчас вся эта громада будто бы замерла, застыла в почтительном ожидании: жилые модули, террасы канилли и песчаные пляжи были пусты, в море – ни паруса, ни всплеска от ластов прогулочных субмарин, каплевидные кабины лифтов опущены вниз, к первому ярусу. и лишь по прихотливо извивавшимся лентам городских улиц кое-где с торопливостью почуявших мед мурашей мчатся экипажи – тоже вниз, к просторной галерее, к терпеливо ожидающим толпам, к терминалам Большой Игры.

Сжимая цепочку со Стражем, Скиф стоял перед одним из них – узкой щелью в стене, над которой мерцал круглый экран размером с блюдце. Эта внешняя стена, доходившая ему до груди, являлась скорее предохранительным парапетом; за ней галерея резко обрывалась вниз, к золотистому песку пляжей и пустынному морю, простиравшемуся до самого горизонта и дальше, до конца света. В галерее столпилось сейчас тысяч сто народу, участников Большой Игры, но места и приемных щелей хватало для всех – сзади по периферии гигантского кольца тянулись десятки балконов с такими же парапетами, усеянными круглыми экранными глазками. Но место у внешней стены считалось наиболее почетным, и Скиф был обязан подобной привилегией диону Чакаре, серадди Куу-Каппы. Сам Чакара, разумеется, тоже был рядом: со вчерашнего вечера он не покидал прелестницу Ксарин ни на секунду. Во всяком случае, в апартаментах, снятых Скифом, рыжая ночью не появилась, разыскав, вероятно, более мягкую постель.

– Сейчас, – произнес Чакара, всматриваясь в розовое мерцание крохотного экранчика, – сейчас, моя дионна…

Рыжая состроила ему глазки, и серадди тут же приобнял женщину за плечи, бросив на Скифа странный взгляд – не то виноватый, не то вызывающий. «Думает, что я ревную? – промелькнуло у Скифа в голове. – Эх, парень!.. Взял бы ты ее на две недели со всеми потрохами!» Он принялся соображать, насколько реальными были его надежды, но тут по галерее раскатился звучный глас:

– Регистрация, дионы, регистрация! Просим подтвердить участие в игре!

Пальцы прелестной Ксарин впились Скифу в предплечье.

– Мне! Дайте мне! Я сама!

Он передал ей свой серад-уул. Конечно, Стража не полагалось выпускать из рук, но тут случай был особый: все, когда-либо игравшие в Девять Сфер, регистрировались в памятных машинах с определенным первоначальным взносом – и немалым. Скиф не знал, каким образом Сингапуру, первопроходцу Фрир Шардиса, удалось влезть в общепланетный серад, но так или иначе он справился с этой проблемой. И теперь любой инструктор мог воспользоваться счетом Сингара нин Таба уко Иллы, весьма солидным накоплением, позволявшим участвовать в Большой Игре. Большей частью им пользовались, конечно, не инструкторы, а клиенты – как обязательной фирменной услугой, предоставляемой им в Шардисе. Выигрыш сверх первоначального взноса клиент мог потратить по своему усмотрению, проигрыш списывался в убыток фирмы.

Пластинка Стража скользнула в приемную щель, и на экране вспыхнула надпись: «Сингар нин Таб уко Илла. Взнос 100 000 зафиксирован. Да будет милостив к тебе Твала, почтенный дион!» Затем цифры взноса всплыли к самому верху экранчика и застыли там, окруженные алым ореолом.

– Все в порядке, – произнес серадди, скользнув по экранчику любопытным взором, словно хотел удостовериться, что Сингар и в самом деле Сингар с Приполярного края. Потом, улыбнувшись Ксарин и отцепив с массивного браслета уул, он повернулся к своему терминалу. Над галереей зазвучал торжественный мерный грохот литавр.

Лоб Ксении оросился испариной, тонкие пальцы подрагивали, рыжая прядь выбилась из-под парика; охваченная азартом, она уже не строила глазки Чакаре, а на Скифа и вовсе не смотрела. Подметив, что серадди сосредоточенно возится у своей приемной щели, Скиф наклонился к розовому ушку клиентки и прошептал:

– Парик!

– Что? – Ксения раздраженно дернула плечом.

– Поправьте ваш парик. Лишнее внимание нам ни к чему.

– К черту! Не мешайте мне, кретин! Но парик она все же поправила.

– Конец регистрации! – раскатилось над галереей. – Ваш выбор, дионы!

Теперь уже и Чакара не глядел на свою пассию, а словно завороженный уставился в экран. Там появились и замерли столбиком девять букв, девять изящных синих иероглифов – олорто, унузу, уузуу, асара, елегемен, эйсэшэт, ийниил, юнью, яйя; потом медленно проплыло: «Сфера Шардиса. Делайте ваш выбор!» Ксения коснулась дрожащим пальцем «унузу», и знак полыхнул алым. Скосив глаза, Скиф заметил, что серадди выбрал ту же букву.

Следующей, как и положено, объявили Сферу Фрира, и Ксения поставила на «елегемен». Чакара уко Экоб, посмотрев на ее экранчик, сделал то же самое.

Сферы Первой и Второй Лун, Сфера Звезд, Сфера Небес – «юнью», «юнью», «унузу» и «елегемен». Серадди повторил комбинацию очаровательной Ксарин. Это становилось уже интересным!

Последние три Сферы – Тверди, Вод и Воздуха – «асара», «эйсэшэт», «асара»… То же самое отмечено и на соседнем экране.

«Благородство в нем, что ли, взыграло? – подумал Скиф, поглядывая на непроницаемую физиономию Чакары. – Выиграть так вместе, просадить – так тоже вместе! Или он думает, что рыжая из особых счастливиц? Желает прицепиться к чужой удаче?»

Но, что бы там ни крутилось у серадди в голове, надежды его рухнули. Над галереей поплыл низкий рокочущий звук, означавший, что Девять Сфер в подземном хранилище Куу-Каппы начали свой стремительный разбег на месте, затем рокот оборвался, и на экране рядом с комбинацией Ксении вспыхнуло то, что выбрали бог и случай. Хоть рыжая была новичком, давнее поверье не оправдалось: Твала не явил ей свою милость. Как, впрочем, и Чакаре уко Экобу.

Проигрыш означал потерю двадцатой части первоначального взноса, и число «100 000» в верхней части экранчика тут же сменилось на «95 000». При одном угаданном символе взнос возрастал на тысячу, при двух – на три тысячи, а далее начиналась сложная система пересчета, где учитывалось не только количество угаданных знаков, но и их расположение на Сферах. Вероятность же угадать все девять букв составляла одну пятисотмиллионную, и без помощи Твалы такой подвиг не сумел бы совершить никто.

– Лучший результат – пять символов, – разнеслось над галереей. – Сферы Фрира, Первой Луны, Небес, Вод и Воздуха. Взнос удесятерен. Наши поздравления любимцу Твалы! – Согласно традиции, имя этого любимца до поры до времени не оглашалось.

– О! – воскликнул Чакара, наморщив лоб. – Пять знаков, и один из них – на Сфере Фрира! Неплохой результат! А нам, прекрасная дионна, – он поглядел на свой экранчик, – не повезло.

Скиф просвистел знакомый с детства мотивчик – «Не везет мне в карты, повезет в любви!» – не без удовольствия наблюдая, как рыжая прикусила губу. Литавры ударили вновь, начался второй тур, и на экранчике поплыли названия сфер – Твала, божество сиятельной удачи, предлагал еще раз испытать счастье. Теперь Скиф словно бы раздвоился: одним глазом следил за терминалом рыжей, другой не спускал со смуглого красавца-серадди. Чакара уко Экоб, вероятно, решил быть рыцарем до конца: снова набрал ту же комбинацию, что и Ксения. И снова проиграл.

В ближайшие три часа стервоза спустила почти все. В двадцати попытках ей удалось трижды угадать одну букву, да и то на Сферах Тверди и Вод; таким образом, первоначальный счет уменьшился до восемнадцати тысяч. У рыцаря Чакары, который следовал за дамой, словно лисий хвост за лисой, дела обстояли точно так же.

Грохнул удар гонга – сигнал получасового перерыва. Большинство играющих проводили антракт тут же, на галерее, обмениваясь впечатлениями, поглощая прохладительное и сладкий крем двадцати сортов, напомнивший Скифу земное мороженое. Сладкого он не любил, а потому ограничился бокалом шипучки с едва заметным привкусом фруктов. Что касается рыжей и ее кавалера, то они налегли на холодный крем и легкое вино. День был жаркий, яркие лучи солнца заливали открытую галерею, и Ксения то и дело стирала со лба пот тонким кружевным платочком. Из-под ее парика снова выбился рыжий локон, но на это как будто бы не обращали внимания – даже серадди. Он меланхолично прихлебывал вино и, казалось, был совсем не огорчен проигрышем. Может быть, разочарован – но и только.

– Сегодня Твала не склонен осчастливить нас, – сказал он, подливая зеленоватую искрящуюся жидкость в бокал Ксарин. – Возможно, потому, прекрасная дионна, что вы играете с чужим уулом, и бог не знает, кому даровать удачу – вам или диону Сингару.

– Но правилами это не запрещается? – спросила Ксения, нервно дернув уголком рта.

– Не запрещается, да. Однако и не поощряется! Есть поверье, что играющий с чужим уулом неугоден Твале. Во всяком случае, не помню, чтоб кому-нибудь из них повезло… А ведь я, моя дионна, – серадди Куу-Каппы! Я могу просмотреть все результаты в своих памятных машинах перед тем, как они будут отправлены в центральный серад.

Похоже, этот парень приставлен к местной компьютерной сети, решил Скиф, с интересом прислушиваясь к беседе. Странно! Зачем такому информированному и опытному человеку дублировать комбинации рыжей? Или он надеялся, что счастье улыбается новичкам? Чечако, как говорит шеф?

– Сделайте попытку с собственным уулом, – продолжал тем временем Чакара. – Бог удачи благоволит красивым женщинам, и вы, возможно…

– Счет моего уула почти пуст, – перебила его Ксения. – Все мои средства у Сингара. Он… он… – Женщина замялась, потом глаза ее насмешливо блеснули. – Он что-то вроде моего денежного ящика. Ходячий сейф, понимаете? Мешок с деньгами на двух ногах и с бычьей шеей, чтобы подвесить вот это! – Она покосилась на приемную щель, из которой свисала цепочка Стража.

«Ну и гадюка!» – в сотый раз подумал Скиф. Впрочем, шпильки рыжей его не задевали; он больше опасался остаться с ней наедине. Она, конечно, замыслила новую атаку – опять начнет расспрашивать про шефа да тянуть в постель… Неприятный получается секс-кекс! С тухлинкой! Скиф, однако, почти придумал, как заморочить рыжей голову, и надеялся постельных игрищ избежать.

– Коль ваши средства у диона Сингара, то почему бы ему не попытать счастья? – рассудительно заметил серадди. – Правда, если ему повезет, вы сможете воспользоваться лишь деньгами, но не даруемыми выигрышем почестями. Счастье и слава – увы! – будут принадлежать вашему ходячему сейфу! – Он с тонкой улыбкой покосился на Скифа.

Прелестная Ксарин передернула плечами.

– К черту почести! И деньги тоже! Я хочу выиграть. Сама'

– Сферы будут вращаться еще двенадцать дней, моя дионна. Вы сможете сделать сотни попыток, возобновляя свой начальный взнос… В том-то и дело – возобновляя! Не каждый может позволить себе проиграть за раз сто или двести тысяч… А у нас с вами осталось по восемнадцати. – Чакара, словно желая убедиться в этом, посмотрел на свой экран. – Быть может, дион Сингар увеличит этот счет?

Скиф кивнул.

– Я готов попытаться.

Как ни крути, фирма несла убытки, что вряд ли понравилось бы шефу. Не растранжирь накопленное Сингапуром, предупреждал он, и Скиф собирался вьщолнить хотя бы это распоряжение. Конечно, если рыжая стервоза подпустит его к экрану.

Ксения, презрительно фыркнув, ткнула пальцем в круглый розовый глазок.

– Ну, готов так готов! Пусть попробует! Случается, и сейфам везет!

Будет она поминать этот сейф до второго пришествия, подумалось Скифу. Вслух же он произнес:

– Случается. В конце концов, женщины опустошают сейфы; наполнять их – дело мужчин. Чакара искренне восхитился:

– Какая мудрая мысль! И столь изящно выраженная! Скажите, дион Сингар, так говорят у вас, в Приполярном Крае?

Скиф молча кивнул. На самом деле «мудрая мысль» принадлежала его бывшему комбату и речь в ней шла не о сейфах и женщинах, а о кошельках и проклятых бабах. Впрочем, суть от этого не менялась.

Раскатился удар гонга, торжественно прозвучали литавры, и он шагнул к экранчику. Чакара, казалось, не горел желанием повторить эксперимент; теперь он пристроился у Скифа за спиной, рядом с прелестницей Ксарин, явно собираясь понаблюдать за его поединком с Девятью Сферами. Либо он не верил в удачу денежного мешка своей пассии, либо желал убедиться в том собственными глазами.

– Ваш выбор, дионы! – вновь раскатилось по галерее, и на экранчике, справа от столбика иероглифов, возникла надпись: «Сфера Шардиса. Делайте ваш выбор!»

Скиф протянул руку. Палец его скользил в сантиметре над синей башенкой причудливых буквиц, сердце билось ровно, и никаких позывов к волнительной дрожи он не чувствовал. Азартные игры не интересовали его в принципе, и хотя в подольской казарме он не отказывался составить партию в домино, но играл без охоты, просто стучал костяшками по столу. Быть может, подобное равнодушие объяснялось тем, что в спецназовском батальоне сама жизнь была игрой, смертельной и, уж во всяком случае, небезопасной. Но тут выручал Харана.

Палец скользил все ниже. Олорто, унузу, уузуу, асара, елегемен, эйсэшэт…

– Эйсэшэт! – подсказала прелестная Ксарин. Голос ее дрожал от волнения.

«Шайкал с ним, пусть будет эйсэшэт!» – решил Скиф и потянулся к синему иероглифу, но тут же отвел палец. В виске чуть заметно стрельнуло – совсем не так, как в те таинственные мгновения, когда Харана, бог с жалом змеи, предупреждал его о предстоящих бедах. Но сигнал был послан и воспринят! Несомненный признак того, что «эйсэшэт» выбирать не стоило!

Теперь Скиф ощутил, как на лбу выступает испарина. Это было что-то новенькое! Ему никогда не приходило в голову использовать свой талант в бескровной игре со случаем и удачей. С другой стороны, если предвидение дайнджера защищало от пуль и ножа, то разве не могло оно спасти и от иных неприятностей? Например, от проигрыша?

Для пробы Скиф потянулся к иероглифу «ийниил», и в виске опять кольнуло. Теперь он медленно повел пальцем над столбиком букв, прислушиваясь к своим ощущениям. Не «олорто», не «унузу», не «уузуу»… В виске будто подрагивала невесомая, микронной толщины игла. Не «асара», не «елегемен», и разумеется, не уже испробованные «эйсэшэт» и «ийниил»..: «Юнью»! Несомненно, «юныо»!

Он коснулся символа, и тот вспыхнул алым светом.

– Сейф, он сейф и есть, – прошипела Ксения за его спиной. – Надо было выбрать «эйсэшэт», дубина!

– То было бы ваше решение, дионна, а не его, – мягко возразил Чакара. – Согласитесь, что попытка оседлать удачу – процедура весьма интимная и тонкая, где чужое вмешательство неуместно. Это как соитие двух влюбленных… экстаз, полет, восторг слияния с божеством… тайна, покров с которой дозволено приподнять лишь двоим – самой судьбе и ее избраннику…

Красиво излагает, подумал Скиф, выбирая на Сфере Фрира символ «унузу». Для обеих лун он пометил «олорто», затем, желая проверить новую свою способность, нарочно сделал две ошибки. Ничего ужасного не случилось: тонкая игла по-прежнему колола висок, но особых неудобств или страданий он не испытывал. Если Харана и руководил им в этот миг, то лишь мягко подсказывая и направляя, но никак не разражаясь громом божественных повелений.

Последние три символа – для Сфер Тверди, Вод и Воздуха – вспыхнули под его пальцами алым огнем. Зарокотало. Низкий мерный гул подчеркивал торжественности момента. Мужчины и женщины в воздушных ярких одеяниях застыли у своих терминалов, точно паломники, приникшие к святым алтарям в ожидании чуда. Каждый рассчитывал узреть светлый лик божества удачи, каждый надеялся, что рука Твалы коснется его благословляющим прикосновением, каждому казалось, что именно он, единственный и неповторимый божий агнец, достоин высшей милости.

Но агнцов имелось великое множество, а Твала, распределявший свои дары в полном соответствии с вероятностными законами, был весьма скуп. Рокот смолк, и редкие ликующие крики растворились в океане разочарованных вздохов.

– Лучший результат – семь символов, – объявил раскатистый глас. – Сферы Шардиса, Фрира, Первой и Второй Лун, Тверди, Вод и Воздуха. Взнос увеличивается стократно. Великолепный результат! Наилучший за сегодняшний день! Наши поздравления любимцу Твалы! Да будет он столь же удачлив в делах правления, и пусть отблеск милости, явленной ему, ляжет на всех нас!

Чакара уко Экоб подтолкнул Скифа к экранчику, на котором стремительно росли цифры выигрыша.

– Поздравляю, дион! Поздравляю и признаюсь, что вы поразили меня! Я уже думал… – Тут он смолк, еще плотнее притиснул Скифа к розовому победному глазку и прошептал: – Не надо, чтоб видели остальные… Люди завистливы, мой дион… а вы теперь можете править архипелагом… любым, на выбор!

Скиф, слегка потрясенный, раскрыл рот и вымолвил:

– Сомневаюсь, любезный Чакара. Правление – дело мудрых, а не удачливых.

– Пфа! – Серадди небрежно повел рукой. ~ Кому нужен мудрец, которому не сопутствует удача? Такой человек скорее опасен, чем полезен… – Он пристально взглянул на Скифа и, поколебавшись, произнес: – Кстати, вы можете звать меня Чаком. Слишком короткое имя и небрежное… походит на кличку посыльной птицы… Но так называл меня один из прежних друзей… тоже очень удачливый человек, которого я буду помнить, пока Фрир сияет над Мировьм океаном.

– Польщен доверием. – Скиф пожал руку новообретенному приятелю и тут же почувствовал, как под ребра врезался небольшой, но крепкий кулачок. Прелестная гадюка Ксарин не любила, чтоб о ней надолго забывали.

Он повернулся к ней, оглядел покрасневшее лицо женщины, небрежно скользнул взглядом по алмазной подвеске и полуобнаженной груди, по рыжему локону, свисавшему на лоб, и с неприкрытой иронией протянул:

– Сейф к вашим услугам, дионна. И пусть Твала оплюет меня, если вы ухитритесь пустить на ветер все его милости! – Он постучал согнутым пальцем по экрану, по окруженным алым ореолом цифрам выигрыша, и усмехнулся: – Играйте! Случается, и рыжим везет!

Против ожидания, она не обиделась и не ответила колкостью. Совсем наоборот! Ее зеленые глаза вдруг сделались искусительно-томными, маленькие ровные зубки ослепительно блеснули, багровый румянец раздражения сполз со щек, кулачки разжались, и теплая ладошка легла на локоть Скифа. «Вот я уже не сейф и не кретин, – подумалось ему. – Женщины любят победителей! А стервы в особенности!»

– Так что же, продолжим игру? – Освободившись от цепкой ручки, он легонько подтолкнул Ксению к терминалу.

– Нет-нет! – Чакара, приятель Чак, выдернул из щели пластинку уула, и экран погас. – Сегодня ни в коем случае! Нельзя дважды испытывать божественное терпение… Особенно вам, дион Сингар! Не растратьте сейчас свою удачу в попытках достигнуть большего, и завтра Твала, быть может, пошлет вам восемь знаков своего благоволения… или даже девять, кто знает?

Скиф покосился в сторону клиентки и, когда она кивнула – с видом рабовладелицы, дозволяющей невольнику слегка перевести дух, – повесил Страж на шею. Ксения, еще раз окинув его хозяйским взором, взяла обоих мужчин под руки и поинтересовалась:

– Ну, так чем мы займемся теперь?

Чак потер жемчужинки в ноздре, бросил взгляд на солнце.

– Вскоре Сферы остановят. Затем программа такова: дневная трапеза, развлечения, вечерняя трапеза. Ну и… г-м-м… ночь! – Он весьма откровенно усмехнулся прелестной Ксарин, но она будто бы не поняла намека.

– С трапезами все ясно. Меня интересуют развлечения! Что вы можете предложить бедной проигравшейся женщине? Чакара отвесил шутливый поклон.

– Все что угодно, моя дионна, все что угодно! Катание на яхтах, осмотр подводных коралловых лесов, гонки посыльных птиц, ванну, полную шипучего вина, и массаж с целебными мазями, карнавал масок – он состоится ближе к вечеру в канилли «Две Луны» на шестидесятом ярусе… Еще мы можем пить вино, танцевать, купаться или выйти в море на субмарине, поискать жемчужные раковины.

– К дьяволу яхты, леса и птичек! – Ксения энергично повлекла мужчин к лифтам. – Ванна, массаж и карнавал – это уже интереснее… гораздо интереснее… Жемчуг – тоже… Но к чему нам искать его под водой? Да еще на субмарине… Я видела такие ожерелья в лавочках сорок третьего уровня… – Она восторженно закатила глаза. – Вот где можно провести время с пользой и толком! Должна же я утешиться, в конце концов!

Она утешалась около часа, перебирая груды великолепных шардисских жемчугов, разглядывая шкатулочки, инкрустированные перламутром, веера и резные браслеты из драгоценной кости, перстни с камнями, похожими на птичий глаз, украшения для ноздрей, ушей, век, лба, губ, запястий, щиколоток – словом, для любой части тела, к которой можно было прицепить что-то блестящее и дорогое. Скиф и дружище Чак провели это время у стойки кабачка напротив ювелирной лавки, заглядывая в нее, когда рыжей требовались их советы.

В один из периодов отдохновения Чак сказал:

– Этим вечером вам и мне надо бы ускользнуть от дионны Ксарин. Ненадолго… вот настолько! – Он отмерил ногтем миллиметр на краешке своего бокала.

– Я думал, у вас и мысли нет ускользать от дионны Ксарин, особенно ночью, – с надеждой вымолвил Скиф.

– Боюсь, сегодня она предпочтет вас, победитель. – Чак усмехнулся. – Но это, в конце концов, пустяки, ерунда… Я же хочу отвести вас в храм Твалы, дион Сингар. Такова традиция, знаете ли… Мой друг – тот, удачник – тоже побывал там со мной.

В ответ на пристальный, взгляд серадди Скиф кивнул.

– Да, ваш друг… Тот, которого вы будете помнить, пока Фрир сияет над Мировым океаном.

– Он самый.

Они помолчали, затем Скиф произнес:

– Дионна Ксарин – очень энергичная женщина и не любит спать одна. Просто не представляю… – Он в раздумье потер висок.

– Пфа! Что за проблемы, дион Сингар! Беготня по лавкам, много танцев, немного любви и капельку вина… бьортери с островов Теплого Течения… Не доводилось пробовать? Глотаешь, будто свежий ветер с гор, а потом… – Чак с улыбкой опрокинул свой пустой бокал.

– А здесь оно есть? В этом заведении?

– Всенепременно, друг мой. На Куу-Каппе есть все! Скиф поднялся и, подзывая хозяина кабачка, грохнул по стойке кулаком.

– Эй, почтенный дион! Бьортери! Десять… нет, двадцать бутылок! По этому адресу!

Он протянул над стойкой пластинку Стража.

* * *

Когда поздним вечером Скиф и прелестная дионна Ксарин добрались до своего жилого пузыря, все двадцать бутылок бьортери уже сверкали полированными гранями на изящном обеденном столике рядом с вазами для фруктов и сладостей. Столик же, покойные кресла, шкафчик и еще один предмет обстановки, который Скиф считал диваном, находились на среднем ярусе их гостиничного номера – балконе четырехметровой ширины, обегавшем внутренность пузыря по кругу. Тут были еще две такие же кольцеобразные антресоли – нижняя, занятая Ксенией, и верхняя, где расположился Скиф. Если пользоваться земными аналогиями, они снимали номер с холлом и двумя спальнями.

Но земные аналогии тут не слишком-то подходили. В отличие от землян, шардисцы были народом более общительным, контактным и менее склонным к скрытности, даже в самые интимные моменты – скажем, никому не возбранялось позаниматься любовью на яхте или прямо в море, метрах в пятидесяти от беззаботно плескавшихся купальщиков. Дом – в понимании шардисцев – представлял из себя полупрозрачную и слегка вытянутую по вертикальной оси сферу-пузырь, вдоль внутренней поверхности которой шли кольцевые балконы – один, два, три или целый десяток, в зависимости от благосостояния хозяев. Комнаты-балконы, огражденные перилами, соединялись между собой лесенками; средняя же часть пузыря была свободной и напоминала колодец двухтрехметрового диаметра. Здесь висели матовые шары светильников, а на самом дне располагался бассейн – вместе с прочими удобствами.

Туда-то Ксения и направилась, сбрасывая на ходу легкое платьице и все остальные предметы туалета, коих насчитывалось еще два – босоножки да невесомые кружевные трусики. Энергия так и распирала ее, несмотря на танцы, многочасовые блуждания по магазинам, плотный обед и не менее плотный ужин. Скиф свалил коробки с покупками на диван и, с сомнением причмокнув, уставился на батарею бутылок. Хватит ли тут огненной влаги, чтобы вырубить рыжую? Он уже знал, что пьет его спутница крепко – правда, все вина за обедом и ужином были безобидными, вроде шампанского или сухого мартини. А про это зелье с островов Теплого Течения дружище Чак выразился однозначно: глотаешь, будто свежий ветер с гор, а потом…

Скиф ухмыльнулся, достал из шкафчика бокалы, откупорил бутылку, сел и принялся ждать.

Ксения явилась минут через пятнадцать, благоухающая и свежая, как майская роза. Парик был снят, рыжие локоны изящно распущены по плечам, легкое платьице сменил столь же легкий халатик – без застежек, на одном пояске. Он не столько прикрывал, сколько намекал, и Скиф, глядя на стройные бедра под воздушным полупрозрачным шелком, призадумался, с тоской понимая, что его будут соблазнять.

Но прелестница Ксарин не торопилась наброситься на добычу. Шагнув к дивану, она поворошила среди коробок и пакетов, вытянула футляр с жемчужным ожерельем, потом раскрыла его. Миг – и отливавшая лиловым змейка очутилась на шее Ксарин; крупные, с голубиное яйцо жемчужины сияли, как сорок ярких звездочек на фоне розово-смуглой холеной кожи.

Рыжая кокетливо прищурилась.

– Мне идет?

– Идет, – со вздохом признал Скиф, думая, что к пепельным кудрям Сийи ап'Хенан редкостный лиловый жемчуг подошел бы еще лучше.

– Ну, раз идет, отпразднуем все разом – и ваш выигрыш, и мои обновки, – заявила Ксения, танцующим шагом направляясь к столу. Она покосилась на батарею бутылок и тут же всплеснула руками, сделав вид, что лишь сейчас рубиновый бьортери удостоился ее внимания. – Вы, кажется, решили споить бедную женщину! С какой целью, мой милый страж?

Уже милый, отметил Скиф, внутренне холодея. Вслух же он пробормотал:

– Большой выигрыш, большой и праздник. Да и покупки ваши… Их тоже не мешает обмыть.

– Ну, тогда разливайте! – Рыжая повелительно махнула рукой. Когда ее бокал был наполнен, она склонилась над ним и смочила в вине пару жемчужин.

– Носите сто лет, – сказал Скиф, стараясь не зыркать взглядом на ее маленькие крепкие груди. На лице его застыло сосредоточенно-мрачное выражение.

Они выпили. Холодный рубиновый бьортери и в самом деле напоминал глоток горного воздуха, пропитанного ароматом цветущих лугов.

– Какая прелесть! – восхитилась Ксения. – Ну, не откладывая, по второй! За вашу сегодняшнюю победу!

Они выпили снова: рыжая – сверкая глазами, Скиф – с прежним угрюмым и серьезным выражением. Не сказать, чтоб его терзали грустные мысли, но вид он имел весьма печальный. Это являлось первым пунктом его плана, первым крючком, на который он собирался подцепить рыжую.

Она заглотнула его почти сразу: поглядела на него и усмехнулась.

– Что-то победитель невесел!

– А с чего мне веселиться? – Скиф подпустил еще больше мрачности. – Выиграл я, попользуетесь вы, а остальное – фирме! Шефу, шефову помощнику, ну и… и остальным…

– Разве вам не полагается премия? – спросила прелестная Ксарин, приподнимая брови.

– Какие премии? Я сижу на твердой ставке. Сопроводил клиента – получил, и дело с концом!

– Получил – это сколько? Много? Скиф пожал плечами.

– На жизнь хватает…

Они чокнулись, выпили: Ксения – целый бокал, Скиф едва пригубил. Потом женщина с лукавой улыбкой сказала:

– Если я останусь довольна, то замолвлю за вас словечко Павлу Ниловичу… Как, кстати, его фамилия?

– Ивахнов, – буркнул Скиф.

– Да, замолвлю. Ваш сегодняшний подвиг должен быть вознагражден.

– От него дождешься!..

– Дождаться можно не только от него. – Она метнула выразительный взгляд на диван. – Ну, к этому мы еще вернемся!

– Вернемся, – покорно согласился Скиф, откупоривая новую бутылку и подливая клиентке вина.

Еще пара глотков горного воздуха… Он подумал, что не стоит так спешить: клиентка могла отрубиться раньше намеченного срока. Но пока что она глотала коварный бьортери, как воду.

– Кажется, у вас с шефом нелады? – сказала рыжая, опустив бокал на столик. – Странно! Павел Нилович показался мне таким приятным человеком… Несколько эксцентричным, но если учесть род его занятий… – Она обвела взглядом внутренность пузыря, словно намекая на фантастический бизнес Сарагосы. – По-моему, он… он…

– Страшный человек, – буркнул Скиф, уставившись в свой бокал.

Ксения внимательно посмотрела на него, потом перегнулась через столик, и в ноздри Скифу ударила сладкая медвяная волна. Был ли то естественный аромат ухоженного женского тела или благоухание какой-то французской парфюмерии? В духах, кремах да туалетных водах Скиф разбирался слабо, но на запахи, как и на многое другое, был памятлив. И сейчас он мог поклясться, что от прекрасной Ксарин тянет таким же запашком, как от золотистых амм-хамматских рощ и алой коробочки, подкинутой шефу не то вурдалаками, не то оборотнями. Бродили в голове у него и еще кое-какие давние воспоминания, бродили да вдруг и вынырнули на поверхность: Самурай и два его клиента, супружеская пара, любители покататься на слонах. Имен их Скиф припомнить не мог, но не сомневался, что от женщины тоже исходил медвяный аромат, словно от млеющего под жарким солнцем луга.

Прелестная Ксарин придвинулась к нему еще ближе; ее соблазнительные грудки маячили перед Скифом, как две луны в шардисских небесах. Он не отстранился – пусть думает, что вино и близость женщины развязали ему язык! Но информацию – вернее, первостатейную залепуху – полагалось выдавать с осторожностью, не спеша, сквозь зубы и словно бы нехотя. Вчера он был не слишком разговорчив, и не стоило пробуждать у рыжей лишних подозрений.

Зеленые глаза впились в его лицо.

– Стра-ашный? – прошептала Ксарин. – Стра-ашный? – Губки ее округлились. – Черт! Довольно любопытное признание! Ну, за такую откровенность стоит выпить! На брудершафт! Не возражаешь, мой хорошенький денежный мешочек?

– Не возражаю, – будто бы через силу выдавил Скиф. Они выпили и поцеловались. Губы у рыжей были теплыми и влажными, скользнувший в рот Скифа язычок казался змеиным жалом.

– Бука! – Она потрепала его по голове. – Бука! Вчера я уж подумала…

– О чем?

В ответ раздался журчащий смех.

– Неважно, о чем! Как ни крути, я оказалась права: всякий рад посплетничать о своем начальстве! Особенно с женщиной… с красивой женщиной! – Она куснула Скифа за подбородок и с придыханием прошептала: – Значит, Павел Нилович – страшный?

– Страшный, – подтвердил Скиф. – А тот, другой, помощник его, еще страшнее… красноглазый…

– Красноглазый? – Ксения наморщила лоб. – Костлявый хмырь, который спрашивает, куда хочешь попасть?

– Он самый. Они с шефом, с Пал Нилычем, и ворожат на пару… А ты что думала, красавица моя?

– Ничего я не думала. Знаю, что платишь и видишь вот это… – Ксения повела рукой, обозначив то ли их пузырь, то ли весь благополучный и гостеприимный Шардис, раскинувшийся за полупрозрачной стеной. – Сон, но все как наяву… Облучают нас, что ли? Гипнотизируют? А как же мой жемчуг? – Она тряхнула ожерельем. – Он ведь вернется со мной, да? Но его-то гипнозом не наколдуешь!

Скиф, однако, гнул свое. Не обращая внимания на вопросы рыжей, он снова протянул:

– Страшные люди! И шеф страшный, и этот его помощничек… всех захомутали! Ксения сухо рассмеялась.

– Страшные! А чем страшные? Павел Нилович твой на вид суровый мужик, ничего не скажу… Но чтобы страшный? – Она приподняла брови и добавила: – Может, для мыши страшнее кошки зверя нет? В этом-то вся и правда?

«Правду тебе подавай, – с мрачным сарказмом подумал Скиф. – Ну, будет тебе правда! Враз веселиться перестанешь!»

Распечатав третью бутылку, он спросил:

– Скажи-ка, ты где была? В смысле в каких снах?

– В приятных, – глаза рыжей вдруг подернулись мечтательной поволокой, – в очень приятных! Курортные места – закачаешься! Не хуже, чем здесь! Отели – высший класс, казино, супермаркеты, сервис… Какой сервис, мышоночек! И все тебя понимают, и ты всех понимаешь… Удивительно! И приятно!

– Значит, в приятственных снах была? Отели-мотели, казино-вино да сервис? – Скиф угрюмо нахмурился. – Ну а теперь подумай: коли есть сны приятные, то могут быть и неприятные, верно? Очень неприятные!

Глаза Ксении округлились – уже не с кокетством, а скорее с легким налетом тревоги. «То ли еще будет, стервоза», – подумал Скиф.

– Неприятные? Какие – неприятные?

– А такие!

И он, слегка сгущая краски, принялся рассказывать ей о зарослях близ безымянного потока, где бродят серые клыкастые чудища, бесшумно ступая на мягких лапах; о мире ледяных неприветливых гор, безлюдных и бесплодных пиков, осыпей, ущелий и перевалов, среди которых можно странствовать годами; об Альбе, о красноглазых выродках, татуированных до пояса любителях койфитской травки, пожирателях трипидавров и птер; о Сафари-4, где человеческая жизнь без карабина и гранат не стоит ни гроша; о прочих местах, таких же ужасных, неприветливых и совсем не подходящих для женщин. Да и для мужчин – большинства мужчин – тоже. В любом из них можно было сгореть, утонуть, замерзнуть, разбиться насмерть, получить пулю в лоб или петлю на шею, сдохнуть от голода или сделаться лакомой добычей для какой-нибудь жуткой твари; в любом из них не имелось ни супермаркетов, ни отелей, ни казино, и единственным сервисом, который они могли обещать пришельцу, была мучительная смерть.

Когда Скиф закончил, лицо прелестной Ксарин выглядело бледноватым. Если он собирался ее напугать, то цели своей достиг. Однако представление на сем не заканчивалось.

– Б-р-р!.. – Ксения передернула плечами. – Ну и жуть! Зачем ты мне все это наболтал? Скиф налил вина.

– Ты сказала: может, для мыши страшнее кошки зверя нет, так? Есть, красавица, есть! И коли мышка станет суетиться да непокорствовать, то вмиг очутится там, куда Макар телят не гонял! Ни платить ничего не надо, ни контрактов заключать – такие услуги фирма предоставляет бесплатно. Заснешь в своей постели, а проснешься в какой-нибудь дыре, где ветер свищет да бродят кошки во-от с такими пастями! – Он развел руки на полметра. – Тут не до премий, детка, не до того, чтоб капризничать да права качать! Поняла теперь, куда я влип?

– Влип?

– Само собой… Нанялся, ничего не зная, а когда узнал, отбоя уже не дашь… Поздно! Не деньгами держат – страхом!

Ксения зябко поежилась, словно бы в теплом и уютном пузыре вдруг повеяло ветром с ледяных вершин. Халатик ее завернулся, обнажив коленки и соблазнительную округлость бедра. Судорожным движением она расправила ткань, потом протянула Скифу пустой бокал.

– Налей… налей-ка, мне надо выпить… Другие, – рыжая сделала ударение на этом слове, явно разумея Сингапура и Сентября, – другие мне о таком не рассказывали.

– А я вот рассказал1 Все клиенты, знаешь ли, хотят доискаться правды… что за сны такие, как в них попадают и как выбираются… Ну, вот ты и доискалась… мышка!

Щеки Ксении побледнели, хотя чудилось, что белей уж некуда.

– Ты хочешь сказать… – начала она.

– Да-да! Инструктор ли, клиент – без разницы; все, кто на фирму пришел, одной ниточкой повязаны! И если рыпнешься, побежишь к кому – жаловаться там либо доносить, – уснешь и не проснешься! И такой сон подберут, что хуже смерти… Поняла?

Представляясь опьяневшим, Скиф свесил голову и весьма натурально всхлипнул. Вся лапша была развешана, баки забиты под самую завязку, и теперь оставалось только ждать, как отреагирует рыжая. И не слишком принюхиваться к сладким запахам, исходившим от нее.

К чести прелестной Ксарин, оправилась она весьма быстро. Выпила бьортери, налила себе и Скифу, потом, пригладив рыжие локоны, без особой дрожи в голосе поинтересовалась:

– А ведь ты боишься, сейф? Скажи: боишься?

– Боюсь. – Голова Скифа совсем поникла, нос уткнулся в краешек бокала. Словно нехотя он прошептал: – Колдовство… колдовство, понимаешь? Злые чары и красный кровавый зрак… на тебе, на мне… Кто ж не испугается? И кто от такого может защитить?

Ксения пристально поглядела на него – странно поглядела, не с этим своим сексуальным призывом и не с издевкой, а так, как смотрит агент на осведомителя, готового выложить, где штаб красных. Или синих в полосочку, смотря по ситуации. «Вот дьявол, – подумал Скиф, – вроде и бьортери ее не берет! Или берет? Ну, поглядим, посмотрим, послушаем… Может, скажет чего интересное…»

Она сказала. Покрутила бокал дрожащей рукой и молвила, будто невзначай:

– Есть люди…

– Люди? – Скиф приподнял голову и навострил уши. – Какие люди?

– Те, что могут выручить… тебя! А сама я не боюсь… я уже давно с ними… И меня защитят! От чего угодно защитят!

– Я ж сказал: кто от такого защитит? Другой колдун?

– Ну, считай, так… колдун… всем колдунам колдун… посильней твоего Павла Ниловича с красноглазым ублюдком… – Она вдруг как-то осела в кресле и начала медленно цедить слова, шевеля непослушными губами. Скиф догадался, что бьортери наконец-то начал действовать, причем весьма стремительно.

– Помогут тебе… – бормотала рыжая, безвольно свесив руки, – помогут, сейфик ты мой денежный, помогут… Только ты должен рассказать… все рассказать…

– А что, я мало уже рассказал? – спросил Скиф.

– Мало… – Губы Ксении дрогнули раз-другой, потом она прошептала: – Как… как… посылают… в сны?.. Ка-ак?..

Голова ее стукнулась о стол. Скиф живо поднялся, ощущая непривычную тяжесть в ногах, и несколько раз присел. Ай да Чак, дружище! Не подвел со своим зельем! Коварная штучка! Вроде бы сидишь до последнего, а потом… Он поглядел на мирно спящую рыжую гадюку, припоминая опрокинутый Чакарой бокал. Весьма наглядная демонстрация!

Сам Скиф чувствовал себя вполне прилично. Да и то сказать, весил он чуть не в два раза больше прелестной Ксарин, а выпил втрое меньше. Однако соревноваться в стрельбе по тарелочкам он бы сейчас не рискнул.

Взяв женщину на руки, он перенес ее на нижний балкон, опустил на неразобранную постель. Затем постоял недолго, хмыкнул – точь-в-точь как Сарагоса – и поднялся наверх, к выходу из пузыря. Против ожиданий, день сегодня выдался счастливым, и, как советовал дружище Чак, стоило поблагодарить Твалу – и за выигрыш, и за информацию, что удалось выжать из рыжей. Вот только чего в ней ценного, в этой информации? Ну, шефу видней, решил Скиф, на то он и полковник!

Он притворил за собой дверь, запечатал ее Стражем и направился по галерее, повторяя про себя: «Есть люди… есть колдун… всем колдунам колдун… посильней твоего Павла Ниловича…»

«Взглянуть бы на этого колдуна», – мелькнуло у него в голове.

Глава 23

Земля, Приозерское шоссе, 6 августа 2005 года

День был указан точно, а вот час оставался неопределенным – поутру. Это могло означать и семь, и девять, и одиннадцать, и куратор, положившись на здравый смысл и интуицию, выбрал средний срок. Девять утра – хорошее время: светло, как днем, но солнце еще не слепит глаза, не мешает приглядеться, а то и пальнуть в случае чего.

Отправились всемером на двух машинах. В первой – Серж Сингапур с Самумом и Селенитом, во второй – сам куратор с Дорджи Чучуевым и Сентябрем. С ними был и дядя Коля – Андреич, мастер на все руки, которому ни в переговорах, ни в схватках участвовать не полагалось, разве что дать консультацию насчет какой-нибудь хитрой механики. Ввиду раннего часа дядя Коля приложиться к горячительному не успел и потому казался мрачным – скреб корявой клешней щетину на подбородке, гулко прокашливался да время от времени поминал бляху-муху.

Оставались еще Стилет да Снайпер, умелец-каратист и бывший майор-десантник из ВДВ. Первый был оставлен на фирме за сторожа – вместе с тремя дюжими «эвакуаторами», присланными Винтером; второй с позавчерашнего вечера собирал грибы вдоль Приозерского шоссе и разведывал обстановку. Кроме корзинки с харчами, имелись у него с собой рация и винтовка с оптическим прицелом, так что при нужде Снайпер мог бы уложить комара за полкилометра.

Хорошая команда, размышлял куратор, устроившись на мягком сиденье слидера. Да, хорошая… Отборная, можно сказать. Удивительное дело – город велик, а настоящих бойцов найти не просто… Потому как настоящий боец – он с детства боец… Редкая птица! Ум, сила, ловкость, реакция, хитрость – все должно быть врожденным, как дар к математике или к писанию опер да симфоний… А еще – упорство и вера в себя. Тренировка, конечно, великое дело, но она лишь позволяет раскрыться таланту, но не заменяет его. Что Бог человеку дал, с тем человек и живет… Один – при сохе, другой – у компьютера, а третий – с винтовкой в руках…

Иному же даровано странное, подумалось Сарагосе. Такое, как Доктору или тому же Монаху… Вспомнив о «слухаче», он вспомнил и о его мрачных пророчествах, и о своих снах, то ли навеянных бетламином, то ли служивших разрядкой от тревог, что томили его уже пару недель. Вспомнился ему и Скиф со своим Хараной. Тут уж предупреждение было ясным и определенным; дайнджер – не «слухач», коль он почуял опасность – значит, беда не за горами. Вот только кого она касалась? Скифа, высланного от греха подальше в шардисский рай, или всех остальных?

Сейчас думать об этих материях куратору не хотелось – как и о том, что он, возможно, сделал ошибку, не взяв Скифа с собой. «Шершень», лежавший на коленях, да кобура с лучеметом, подпиравшая ребра, вселяли уверенность. И еще он знал, что может положиться на своих людей, как на каменную стену. И на новых – на команду триариев, и на прежних, что работали на Систему уже с год и, быть может, догадывались, кого и зачем они ищут.

Запищала рация, затем раздался баритон Сингапура – старшего на первом слидере:

– Указатель, Пал Нилыч. Девяносто седьмой километр.

– Дорожку видишь? – откликнулся Сарагоса.

– Да. Слева, как предупреждали.

– Притормози, Сергей, и жди нас. Машина по этой дорожке пройдет?

– Наши пройдут.

Куратор довольно кивнул. На случай опасных и дальних вояжей его звену были приданы восьмиколесные «Форесты», ждавшие своего часа в гараже на точке «Три» – могучие машины, с броневой защитой и впечатляющим набором всяких полезных приспособлений. На вид они тем не менее выглядели скромно, что тоже являлось их бесспорным достоинством.

Сарагоса отщелкнул тумблер на щитке связи.

– Снайпер?

– Слушаю.

Этот, в отличие от Сингапура, говорил густым басом, подобающим мужчине зрелых лет и солидной майорской комплекции. Впрочем, хоть Снайпер и весил за сотню, отличался он изрядной подвижностью и дивным умением маскироваться, о чем Сарагоса уже знал – по опыту двух экспедиций в охотничьи фэнтриэлы.

– Как у тебя там с грибами, майор? – поинтересовался он.

– Полный ажур. Вчера днем набрал корзину – выбросил. К вечеру набрал другую – выбросил. Сейчас с третьей вожусь.

– А что еще нашел, кроме грибов?

– Домик километрах в трех от шоссе. Забавный такой домик. Врезан задницей в холм.

– Думаешь, место рандеву?

– Пожалуй. Других объектов поблизости нет. Пустынное местечко. Тихое.

– Вот и хорошо. Нам шум ни к чему… – Куратор помедлил, затем сказал: – Ну, ты знаешь, что делать.

– Знаю.

Снайпер отключился. Рация, хоть и с шифровальным модулем, все же не Решетка: лишнего болтать не стоило. Один Аллах ведал, кто мог прислушиваться сейчас к их разговорам. Демоны злобные и алчущие? Команда зомби-атарактов? Таинственный граф Калиостро, о коем толковал Догал? Смутные тени, маячившие во мгле, в жуткой ледяной пустыне безвременья? Или то чудище с мириадами жадных щупалец – недавний ночной кошмар?

Куратору вдруг показалось, что наконец-то он понял истинную причину своих тревог. Возможно, ее породили не пророчества «слухачей», не нападение троицы атарактов, не алая пачка с золотым листком, подброшенная к его порогу, не жуткие сны и даже не мрачный прогноз Скифа. Дело заключалось в ином – в том, что он не знал, чего ожидать: то ли ловушки, то ли переговоров, то ли драки, То ли мира. Впрочем, на мир и переговоры он особенно не рассчитывал, памятуя о поступивших от Винтера данных. «Голд» означал деструкцию психики, потерю памяти и летальный исход; «голд» применяли сектанты и мафиози, люди «дна», увядшие листья в глухом лесу, и у леса этого имелась охрана – те самые киллеры, что демонстрировали, согласно информации Винтера, поразительную силу и живучесть. Какие уж тут переговоры! С киллерами-зомби не потолкуешь!

Разве что подбросить им какой-нибудь сюрпризец, ошеломить да повязать… Мысль была соблазнительной, и куратор прихватил с собой целый мешок с сюрпризами – из фирменных арсеналов.

«Форест» подкатил к километровому столбу, где рядом с ответвлявшейся влево дорожкой ожидала первая машина. Шоссе в этот ранний час было пустынным, так что Сарагоса, покидая кабину слидера, не стал прятать под курткой автомат. Сентябрь и Самурай тоже вылезли из бронированного убежища, следом появилась лысоватая макушка дяди Коли. Он пересел на место водителя, и куратор, склонившись к заросшему седым волосом уху, сказал:

– Слушай рацию, старина. Порулишь к нам, когда скажу,

ни минутой раньше. Ни секундой!

– Во бляха-муха! А если не скажешь, Нилыч? – Дядя Коля в трезвом состоянии оптимизмом не отличался.

– Ты что, забыл, пустая голова? Ждешь до десяти, потом дашь сигнал тревоги, – Сарагоса коснулся связного щитка, – и мотай в город! Прямиком на фирму! Там Стилет дежурит. Сунешь Стража в щель, включишь компьютер, получишь инструкции. Понял, нет?

– До лешего мне этот Страж… Я что хочешь и без этой хренотени включу… – пробормотал дядя Коля, устраиваясь поудобней на сиденье. – Лишь бы и меня не замели, до десяти-то чясов!

– Не заметут. – Куратор похлопал его по плечу. – Кому ты нужен, старый пень! А померещится что плохое, сигналь сразу и деру давай. Вот так!

Он повернулся, махнул рукой Самураю и Сентябрю. Этим, как и группе Сингапура, ничего напоминать не требовалось: каждый знал и место свое, и назначение. Сингапуровой тройке надлежало Двинуться в путь через полчаса и ехать открыто, на машине, в полной готовности к контакту. Сарагоса же собирался пройтись вдоль дорожки густым сосняком и поглядеть, кто да где поджидает журналиста Синельникова сотоварищи. Классический расклад: группа первого удара, группа прикрытия и Снайпер со своей винтовкой – козырной туз в рукаве… Туз да еще джокер – сюрпризец, приберегаемый до поры до времени у Дорджи в рюкзаке…

В этом тактическом построении нашлось место и дяде Коле, игравшему на первых порах роль тревожного звоночка. Поход мог закончиться разгромом, и тогда посланный «механиком» сигнал воспринимался как команда к эвакуации. План ее был весьма прост и состоял из одной-единственной директивы, предусматривавшей спасение объекта Д. Куратор не сомневался, что она будет исполнена в точности, и еще он знал, что люди Винтера не станут ждать ни дядю Колю, ни его самого, ни выбравшихся из передряги агентов. Это казалось ему вполне справедливым: когда в доме пожар, спасают главные ценности.

Он двигался в середине цепи, с привычной сноровкой выбирая поросшие мягким мхом прогалины, бесшумно перекатываясь с пятки на носок, перемещаясь от ствола к стволу. Самурай шел левее, шагов на двадцать впереди, Сентябрь – сзади. От дороги их отделяло метров сто. Лес был густым, диковатым – сосны золотистыми колоннами тянулись вверх, над темными разлапистыми елями лиственным водопадом мерцали кроны берез и осин, кое-где попадался малинник с начинавшими розоветь ягодами.

Оба спутника Сарагосы, люди умелые, сноровистые, продвигались вперед неслышно и быстро, как бы подтверждая его размышления о дарованных им Богом талантах. Разумеется, он мог задействовать в этой операции сто или двести человек – шума было бы не в пример больше, а толку – меньше. Скорее всего никакого: те, желавшие поглядеть на журналиста Синельникова, просто ушли бы, скрылись, опять канули бы в туман.

Но имелись и другие возражения против крупномасштабной облавы. Даже самый умелый боец, разведчик и следопыт теряется, сталкиваясь с неведомым; шок встречи с чужими и зловещими существами не способен вызвать ничего, кроме паники. Легко сразить сотое чудище, думал куратор, куда трудней справиться с первым, превозмогая неуверенность и страх. Его люди уже прошли эту школу – в Зарослях, в Ронтаре и Сафари, в Эгонде и Шшане и в других фэнтриэлах, напоминавших чистилище или рай. Пусть в Мире Снов, но они встречались с чужаками и не испытывали теперь ни ужаса, ни особого любопытства.

Самурай остановился и поднял руку. Они достигли опушки. За полосой молодого ельника лежала обширная прогалина с холмом в дальнем конце, до которого было метров двести. Дорожка почти терялась среди трав и цветов, однако Сарагоса, приглядевшись, все же различил колею – двойной след примятых стеблей и сбитых ромашечных головок. Колея вела к новенькому бревенчатому срубу с островерхой крышей, торчавшему посреди зеленого склона; задняя часть его не просматривалась, но дом словно бы выпирал из земли, напоминая преддверие некоего огромного погреба или подвала, скрывавшегося под холмом. Вдоль фасада шла открытая веранда или крыльцо на деревянных столбиках, справа и слева были еще какие-то строения – сарайчики да летняя кухня с выведенной наружу металлической трубой.

На крыльце стояли четверо – крохотные фигурки, темные черточки на фоне свежеошкуренных бревен. Сарагоса протянул руку, прищелкнул пальцами:

– Бинокль!

Бинокль хранился у Сентября – современная армейская штучка с особым покрытием на линзах, не дающим отблеска. Веранда и четыре фигурки на ней будто гигантским прыжком подскочили к куратору. Не торопясь, он осмотрел все: лица мужчин – не слишком приятные, однако без застывшего оловянного взгляда; их пустые руки и потрепанную одежонку, на которой не оттопыривался ни один карман; бревенчатую стенку без окон, с одной дверью; пол веранды – чистый и абсолютно пустой.

Оружия – ни следа… И люди как люди… Разве что рожами не вышли: у одного на щеке жуткий шрам (может, Догалов приятель? – мелькнуло у Сарагосы), у другого проломлена переносица, да и/остальные не без убытка… На пришельцев никак не похожи, скорее уж на мужичков у пивного ларька, которых куратор разглядывал по семь раз за день. Но ларька здесь не было; были холм и бревенчатый сруб, затерянные в карельских лесах, было крыльцо и выстроившиеся на нем четыре фигурки, была тишина и тревожное, будоражившее нервы ожидание.

Сарагоса перевел взгляд на опушку по другую сторону поляны. Такой же ельник да сосняк… и Снайпер, козырной туз, затаившийся средь зеленых ветвей… Живой ли? Он коснулся висевшей на поясе рации и тут же отдернул руку. Сам предупреждал: как вылезли из машины, про рации забыть!

– Наши едут, – негромко произнес Сентябрь, глядя на выползавший из-за деревьев слидер.

– Рассредоточиться, выбрать цель и слушать мою команду, – приказал куратор, вешая бинокль на шею. – Дорджи, выдай-ка нам по шесть сюрпризов… – Получив «сюрпризы» и рассовав их по карманам, он вскинул «АКД». – Ну, парни, пошли!

Самурай, как и прежде, оттянулся влево, Сентябрь – вправо. Оба выбрали позиции, застыли, сгорбились, сжимая автоматы в руках, словно два молотобойца, готовые обрушить на веранду свинцовый шквал. Слидер двигался к ней, мерно урча и подминая траву широкими шинами. Утреннее солнце отражалось в его кургузом сером капоте, поблескивавшем издалека серебристым зеркальцем. Сарагоса бросил взгляд на часы: было восемь пятьдесят восемь. Еще минута-другая, еще сотня метров – и «Форест» окажется у самого крылечка… Только выйдет из него не журналист Синельников, не Август Мозель, не Пал Нилыч Ивахнов и даже не куратор звена С… Выйдут три бойца с «шершнями» да лазерами, возьмут шушеру на веранде под прицел, поговорят, прикроют затаившихся в лесу. Ну, а потом…

От слидера до крыльца оставалось с полсотни шагов, когда ожидавшие, словно по команде, одинаковым движением вытянули вперед правые руки. Казалось, перед капотом «Фореста» лопнул гигантский незримый пузырь; налетел вихрь, ударил в сосновые кроны над головой куратора, словно лезвием ятагана ссек ветки да хвою. Был он невидимым и ледяным, и только по волне холода, окатившей плечи и спину, да вдруг навалившейся тяжести Сарагоса смог ощутить присутствие чего-то материального, вещественного и смертельно опасного. Он вскинул автомат, пытаясь словить на мушку одну из застывших темных фигур и понимая уже, что операция пошла ко всем чертям. Не будет ни прикрытия, ни разговоров… Только огромная бритва из льда, что сейчас пройдется по опушке, скашивая кусты, деревья да затаившихся под ненадежным прикрытием людей…

«Слидер! – мелькнуло у него в голове. – Что с парнями в слидере?»

С машиной творилось что-то невообразимое. Призрачный вихрь подбросил ее метров на пятнадцать, потом она стала разваливаться прямо в воздухе: с пронзительным скрипом отлетели колеса и оси; вздыбилась крыша, словно взрезанная чудовищным консервным ножом; крыльями серого мотыля колыхнулись и опали дверцы; рама с сиденьями и двигателем, как бы получив страшный удар снизу, скривилась спиной дромадера. Трех пассажиров вышвырнуло вверх, и теперь они парили над обломками слидера, растопырив руки и ноги, будто куклы, которых кружит и треплет ураган. Оружия при них не было, и куратор по безвольным позам своих людей догадался, что в телах их нет ни единой целой косточки.

«Гравитационный удар? – подумал он. – Или что-то еще похлеще? Какие-то разрушительные лучи? Вакуумная бомба? Ну и дела! Где уж тут с автоматами да лазерами!»

Но руки, пальцы, глаза делали свое дело. Надавив на спуск, он плавно повел стволом «шершня» и рявкнул:

– Огонь! Огонь, парни!

И сразу, перекрывая вопль Сентября: «Сергей! Серж!» – ударили два автомата. Третий, как попавший в ловушку зверь, рычал и рвался из рук Сарагосы. Только что тихий, покорный, он вдруг наполнился сокрушительной дьявольской мощью, заревел, выплюнул фонтанчик блестящих гильз. Гильзы полетели вправо; их свинцовая начинка роем разъяренных пчел унеслась к холму, к бревенчатым стенам и темным фигуркам с протянутыми, будто с мольбой о подаянии, руками.

Две фигурки упали; еще двое, застыв на миг в ошеломлении, тут же опомнились, спрыгнули с крыльца, скользнули в проходы меж домом и сараями, скрылись из глаз. Сарагоса мог бы поклясться, что каждый из них нафарширован пулями, но им это словно бы и не мешало. Заметив, что упавшие еще шевелятся, он вспомнил троицу зомби, атаковавших его, и со злобой пробормотал:

– Сила и живучесть! Будет вам живучесть, гады! Пуля в лоб, и зелье ваше поганое в глотку!

Руки сами собой отщелкнули опустевший магазин, вставили полный. Он нацелился было в смутные силуэты, мелькнувшие у сарайчика, но вдруг под крыльцом, в темной щели, перечеркнутой невысокими опорами, наметилось какое-то шевеление. В следующий миг незримый ледяной вихрь хлестнул по опушке, и Сарагоса с криком «Ложись!» повалился лицом в колючую сухую хвою. Падая, он еще успел заметить, как из-под настила веранды выползают крохотные фигурки, похожие издалека на мурашей. Их было с десяток, и каждый тянулся к лесу правой рукой, словно сжимая в ладони какое-то крохотное и незаметное на расстоянии оружие.

«Прижали! – мелькнула мысль. – Прижали! Не поднимешься, не выстрелишь! Скосят своей адской бритвой, как траву!»

Видать, боевики загадочного Калиостро тоже предпочитали классические расклады: группа первого удара да группа прикрытия… «Вот только есть ли у них козырной туз в рукаве?» – лихорадочно размышлял куратор, прикрывая голову от валившихся сверху ветвей. Ощущение тяжести и ледяного холода нарастало, и он понимал, что приближается конец. Сейчас возьмут чуть ниже… или сразу накроют, или подрежут стволы… Будто подтверждая, что мысль эта недалека от истины, слева раздался грохот, и куратор, вывернув шею, увидел, как падает огромная сосна. Казалось, ствол валится прямо ему на спину, но Сарагоса не мог ни отползти, ни даже крикнуть. Мышцы вдруг одеревенели, горло свело судорогой, и рука, тянувшаяся к карману, к спрятанным там сюрпризам, остановилась на полпути.

«Снайпер, – беззвучно позвал он, – где же ты, Снайпер?»

Где-то вдалеке раздался сухой щелчок, едва различимый за грохотом падавших сосен. Первый щелчок, потом второй, третий… После третьего ледяной пресс будто бы отпустил его, и куратор, шатаясь, поднялся, тут же вскинув бинокль. Фигурки, мельтешившие перед крыльцом, разбегались: кто-то мчался к сараям, кто-то падал, кто-то полз, волоча ноги и оставляя в траве густой багровый след, кто-то уже примерился нырнуть обратно в щель под настилом. Снова сухо щелкнуло, и одна из фигур вдруг повалилась, как мишень в тире; потом раненый встал и вытянул руку к опушке – к той, откуда стреляли.

– Живучие, гады, – опять пробормотал Сарагоса, прикидывая, что передышка невелика. Полминуты, и враги расползутся по щелям, укроются от огня Снайпера, а затем покончат и с метким стрелком, и с автоматчиками. Если уже не покончили… С флангов, с позиций Самурая и Сентября, не доносилось ни звука.

– Целы, парни? – громко спросил Сарагоса, не оглядываясь по сторонам и шаря в кармане.

– Со мной все в порядке, сэнсей, – отозвался Дорджи.

И тут же справа раздался хриплый, какой-то чужой голос Сентября:

– Пал Нилыч! Они же Сергея убили! Сережку!

– Присчитай сюда Самума с Селенитом! – Свирепо оскалившись, куратор всадил в подствольный гранатомет сюрпризец – продолговатый остроконечный цилиндр газовой шашки. Этих снарядов прихватили штук шестьдесят и разных сортов – с обычной слезогонкой, с рвотным дымовым парализатором и с зельями покрепче, от коих случается немедленный и полный карачун. На табачный дым, столь неприятный для любителей «голда», все это не слишком походило, но Сарагоса рассудил, что каши маслом не испортишь. Тем, кто не любит запах табака, вряд ли понравится рвотный газ…

– Гранаты! – рявкнул он, нацелившись в бревенчатую стену над крыльцом. – Сентябрь, пали по кухне, Дорджи – по сараям! Дом – мой! Живее, парни, шевелитесь! Тошниловку, дымарь и слезогонку! Шашки с красной полосой не трогать! Возьмем живыми!

«АКД» коротко кашлянул, снаряд ударился о двери, и веранду затянуло желтовато-зеленым облаком. Тут же дымный клуб взвился над кухней – Сентябрь угодил прямо в трубу. Граната Самурая попала в проход между домом и сарайчиком; оттуда тоже стал расплываться дымок, но сероватый и блеклый – Дорджи, похоже, выбрал дымарь, средство неприятное, вызывающее жуткий кашель, но без фатальных последствий.

В течение минуты они выпустили еще десятка полтора снарядов, стреляя как заведенные. Теперь сруб с крыльцом, сараи и кухня были совсем не видны; над склоном хелма вспух зыбкий непрозрачный нарост, справа и вверху ядовито-зеленый, слева, куда Самурай загнал пяток шашек с дымарем, – серый, словно карельские скалы. Оттуда внезапно вывалился человек, упер руки в колени, перегнулся, затрясся в приступе неудержимого кашля; потом куратор услышал сухой треск, и скорчившаяся фигурка рухнула в траву. Впрочем, человек тут же попробовал приподняться, но щелкнуло снова, три раза подряд, и с каждым таким щелчком его переворачивало и подбрасывало – почти так же, как Сингапура и двух погибших триариев.

– Долг платежом красен, – сквозь зубы прошипел куратор, соображая, что и козырной туз его не подвел, и сюрпризы оказались вполне к месту. Отцепив от пояса рацию, он позвал:

– Снайпер! Считай, пауза в связи отменена, можешь говорить. Как ты там?

– Сижу на дереве, стреляю, – лаконично отозвался бывший десантник.

– Стреляй по ногам, – велел Сарагоса, – они мне живыми нужны.

– Не получается, Пал Нилыч. Если в лоб попадешь – убьешь, а в ногу или в руку, так это им семечки. Я уже проверил. И потом, – из динамика донесся странный звук, точно Снайпер потянул носом, – они ж Кешку прибили! Селенита то есть, корешка моего!

– Тогда стреляй в лоб, – сказал куратор. – Стреляй, ежели кто высунется и пока мы к дому не подойдем. После чего смени позицию и веди скрытное наблюдение. Понял, нет?

– Так точно, – ответил Снайпер и снова с присвистом втянул воздух.

Сарагоса велел прекратить пальбу и, поглядев минут пять на медленно оседавшее дымное облако, распорядился:

– К дому! Дистанция – тридцать шагов, идем треугольником, темп держать!

Он проломился сквозь заросли молодых елей с начисто сбритыми верхушками, выскочил на травянистый луг и по прямой понесся к холму. Минуя груду обломков с тремя неподвижными телами – все, что осталось от «Фореста» и группы первого удара, – повернул голову, крикнул: «Не задерживаться!» На бегу посмотрел на часы – девять семнадцать. Двадцати минут не прошло, а трое уже мертвы! Может, ошибся он и надо было Скифа взять с собой?.. Скиф бы в ту машину нипочем не полез… А Сингапур, счастливчик, сел да поехал… И приехал!

Вина за случившееся душу куратору не жгла, ибо он понимал, что мог оказаться сейчас на месте любого из погибших агентов. Что ж, на войне как на войне! Во всяком сражении смерть командира удваивает потери – а в данной ситуации и удваивать-то было нечего: скосили б всех по-тихому и до дяди Коли добрались бы…

Нет, он не чувствовал себя виновным, ощущая лишь тоскливое сожаление да ярость, от которой сводило скулы. Ну, Догал, ну, компаньон, удружил! Мог бы и намекнуть, какая встреча приготовлена! Или не знал? Ну, разберемся!

Ядовитое облако над срубом расплылось, сделалось полупрозрачным, но соваться голышом в этот дьявольский коктейль из дымаря, тошниловки и слезогонки не стоило. Остановившись метрах в десяти, куратор проинструктировал Сентября и Самурая, потом все трое натянули маски. «Шершни» агентов полетели в траву, на свет Божий появились лазеры, подходившие для ближнего боя куда лучше, чем «АКД»; затем Дорджи и Сентябрь нырнули в проход между стеной дома и сараями. Сарагоса прикрывал, поглядывая на сруб, крыльцо, закрытую дверь да покойников, что валялись на земле и настиле.

Было их ровно полдюжины: пара развороченных автоматными очередями и четверо с аккуратными дырами от снайперской винтовки. Одним козырной туз угодил в висок, а других выцеливал по три раза, бил в руку, в живот, потом в сердце. Сейчас никто уже не шевелился, но куратор решил, что покойнички сыграли в ящик не от пуль – у каждого глаза были выпучены, а на одежде виднелись следы рвоты. Газ прикончил, подумалось ему; газ, дым, запах – как в случае с Догалом. Кажется, на живых пленников рассчитывать не приходилось.

Из-за угла сарая появился Сентябрь, волочивший за ноги два трупа – приятеля Догала с рваным шрамом на щеке и могучего детину, нагого по пояс, с татуировкой на предплечье. Куратор наклонился, прочитал: «Симеон», заглянул в выкатившиеся мертвые глаза.

– Отпрыгался ты, Симеон… И дружки твои тоже… Расспросить-то некого!

– Некого, – из-под маски подтвердил Сентябрь. – Все подохли, крысы поганые! Сережку прикончили и сдохли!

«Чем прикончили?» – подумал Сарагоса и, пока его агенты стаскивали трупы да укладывали их перед верандой в рядок, занялся осмотром. Долго трудиться ему не пришлось: почти у каждого из тринадцати покойников в правом кулаке был зажат стерженек – небольшой, синеватый, размером с мизинец, с ребристым колечком с одного конца. Выложив стерженьки на ладонь, куратор поглядел на них, хмыкнул, содрал маску и потянулся к рации.

– Андреич? Не заснул там? Можешь ехать.

– Щас, телегу заведу, – хрипло отозвался дядя Коля. – Скажи, куда рулить-то?

– Прямо по дорожке поезжай, до луга, а там увидишь. – Сарагоса уже собирался переключиться на Снайпера, но после паузы добавил: – На лугу этом треклятом наших побили… всех, кто в первой машине был… Ты уж в обморок не падай, старина…

Дяда Коля вдруг часто задышал, потом откашлялся и выдавил:

– Е-мое! Всех побили, Нилыч? Всех? И Серегу Сингапура? Серегу-то удачника как же?

– Кончилась его удача, – сказал куратор, со злостью пристукнув кулаком по рации. – Кончилась!

Вызвав Снайпера, он сказал, что можно снимать наблюдение.

Минут через пять Снайпер со своей винтовкой и корзиной вынырнул из леса – почти одновременно с серым «Форестом». Проезжая мимо обломков первого слидера, дядя Коля затормозил и дал долгий пронзительный гудок, словно прощаясь с погибшими, потом прибавил газу и ловко развернулся у крыльца.

Подошел Снайпер, поглядел на чертову дюжину трупов, выложенных в ряд, переглянулся с Сентябрем. Лица у обоих агентов были угрюмыми, лишь Самурай сохранял привычное выражение спокойной сосредоточенности. Узкие глаза его были прижмурены, но озирали словно бы все вокруг: и строения, над которыми еще клубился ядовитый серо-зеленоватый дымок, и посеченные сосны да ели, и темневшую посреди поляны кучу железа с тремя изломанными телами в пятнистых комбинезонах.

Сарагоса похлопал Дорджи по плечу.

– Бери Сентября и идите туда, к парням… Вытащите их . из этой груды хлама, подберите оружие… Словом, подготовьте все для транспортировки. Ты, – он ткнул пальцем в могучую грудь Снайпера, – останешься со мной. Будешь страховать, когда я войду в дом. Но прежде… – куратор протянул дяде Коле раскрытую ладонь с десятком стерженьков, – прежде объясни-ка мне, старина, что это за дрянь?

Дядя Коля крякнул, почесал плешь, прокашлялся, пробормотал:

– Мне для работы приложиться бы надо, Нилыч… В особицу после таких дел. – Он покосился на обломки взорванного «Фореста».

– Приложись, – куратор, пошарив в заднем кармане, вытащил маленькую плоскую фляжку. – Приложись, отчего ж не приложиться, – со вздохом повторил он, наблюдая, как дядя Коля гулко глотает коньяк. Лицо его чуть зарумянилось, глаза заблестели – верный признак, что он пришел в рабочее состояние.

– Щас попробуем…

Отобрав стерженьки у Сарагосы, «механик» направился к крыльцу, сел, разложил добычу перед собой, стараясь не глядеть на кровяные лужицы, тут и там пятнавшие настил. Его ладонь с дрожащими согнутыми пальцами медленно двигалась над синеватой кучкой, словно антенна крохотного радара; из-под прижмуренных век поблескивали белки. Он походил сейчас на старого ведьмака, не то снимавшего, не то наводившего порчу, только чародействовал он не над котлом с вареной жабой и не над трупом висельника. Впрочем, суть от этого не менялась. В былые времена умельцы вроде дяди Коли грохотали молотами по наковальням, студили подковы да клинки в тайных зельях да шептали над ними заговоры, и сносу не было тем подковам и клинкам.

Колдуны, одно слово – колдуны, мелькнуло у куратора в голове. Внезапно перед ним всплыла багровая физиономия Монаха, «слухача» – его распяленный рот, трясущиеся губы, влажные от испарины виски… Вот и исполнилось пророчество насчет демонов злобных да зверей алчущих! Лежат тринадцать демонов на земле рядком, да свое, однако, взяли, размышлял Сарагоса, посматривая то на дядю Колю, то на копошившихся у груды обломков Самурая и Сентября. Взяли свое! Хорошо еще, что не всех…

И мнились ему сейчас смутные зыбкие образы, призраки графов Калиостро или амм-хамматских ару-интанов, добравшихся наконец до Земли, чтобы взыскать с нее дань – душами ли живыми, рабами-сену или еще какими способами, столь же загадочными и жуткими. Он поглядел на дверь. Быть может, за ней ключик ко всем тайнам? Или смерть? Или что-то похуже смерти?

– Эй, Нилыч, погляди-ка! – Дядя Коля поднял синеватый цилиндрик, нежно придерживая его двумя корявыми пальцами, крутанул ребристое колесико, и верхний конец стержня начал неторопливо удлиняться, разворачиваться, словно бамбуковый стебель, вырастающий из рук фокусника. Дядя Коля смотрел на него с интересом, но без боязни. Куратор, узнавший хлыст – такой же, какими пыталась достать его троица зомби, – невольно вздрогнул.

– Сильная штука! – с уважением сказал дядя Коля, помахивая хлыстом. – Вот когда он такой, – хлыст со свистом разрезал воздух, – силы немного, но коли сложить… – щелчок, и в клешне «механика» вновь оказался синеватый цилиндр, – то ого-го! Щас я тебе покажу… промондестрирую, значит..

Он привстал, вытягивая руку к ельнику, но куратор лишь скривился.

– Не надо, Андреич! Я уже поглядел… Видел, как парней прикончили, нанюхался, когда до нас чуть не добрались. Не надо, э?

– Не надо, так не надо. – Дядя Коля сложил цилиндрики аккуратным рядком на крыльце, вздохнул и признался: – Леший ведает, смогу ли я такую фитюльку смастерить… Забавная фитюлька, да больно уж, блин, мудреная внутрях… А сила есть! Ба-альшая сила!

– Ну, бес с ней! – Сарагоса вытащил лазер, проверил заряд, потом махнул в сторону двери. – Пойдем-ка посмотрим, что в доме. Может, там позабавней фитюльки найдутся.

Кивнув Снайперу – мол, приглядывай! – он решительно поднялся на крыльцо. Дверь была незаперта и отворилась от слабого толчка. За ней находилась просторная горница примерно шесть на шесть метров.. Три стены – бревенчатые, четвертая, напротив дверного проема, показалась бы куратору высеченной из камня, если б не исходивший от нее слабый свет. Выглядела она необычно: искривленная и блестящая, вся в желобках и вмятинах, словно кожура каштана, гладко отшлифованная, плавно переходящая в пол и потолок. Слева стена будто бы наползала на пол из струганых досок, и в ней просматривалось углубление вроде ванны, в котором клубился сероватый туман; справа ее рассекала вертикальная ярко-зеленая полоска шириной в ладонь. Между ванной и зеленой щелью была сферическая ниша размером с автомобильное колесо – Сарагосе показалось, что поверхность вмятины едва заметно вибрирует, будто распираемая изнутри. Зеленая полоса тоже чуть подрагивала, но не смещалась вдоль стены; колебания шли от краев к центру, и с каждым из них щель будто бы становилась уже. В комнате никого не было, и веяло тут знакомым сладковатым запашком, мешавшимся со свежим ароматом недавно ошкуренных сосновых бревен.

– Ну, что скажешь? – Куратор повернулся к дяде Коле. «Механик» двинулся вперед мелкими шажками, словно слепец. Руки его были широко расставлены, ладони-локаторы как бы зондировали пространство и казались сейчас не корявыми клешнями краба, а неким сверхчувствительным инструментом, способным уловить ничтожные перепады невидимых глазу полей. Он исследовал медленно сужавшуюся щель, осторожно проводя над ней то одной ладонью, то двумя сразу, потом направился к сферической нише, замер, опять поводил руками в воздухе, не прикасаясь к поверхности камня – или металла?.. пластика?.. стекла?.. Материал стены мог оказаться чем угодно; пожалуй, для этого слабо флуоресцирующего вещества ни на одном из земных языков не нашлось бы названия.

Куратор, прижавшись спиной к надежным бревнам и стискивая лазер, прищуренными глазами следил за дядей Колей. Наблюдение поглощало все его силы; он не думал сейчас, что вершится небывалое, что люди его погибли не зря, что смутные призраки, много лет таившиеся в туманной мгле, вдруг стали обретать некие зримые контуры, пусть еще загадочные, но вполне осязаемые и реальные. Не думал он и о своих снах, о жутком чудище, нависшем над людскими толпами, о волчьей стае сверкающих веретен-кораблей, крадущихся к Земле. Действительность оказалась проще и непонятнее: затерянный в карельских лесах бревенчатый сруб, бугристая стена с зеленым трепещущим мазком, ниша, сизый туман, колыхавшийся поверх неглубокой ванны…

Дядя Коля как раз согнулся над ней, осторожно пошевеливая руками-щупами. Колыхания тумана словно бы замедлились, стали спокойней; чудилось, что серая мгла как бы проседает под дяди Колиными ладонями, уминается, делается плотнее, становясь с каждой секундой все более похожей на сжатую стальную пружину. Внезапно спина «механика» сотряслась; он с резвостью отскочил назад, и тут же туман вспух шляпкой огромного гриба, фонтаном метнулся вверх и опал, точно израсходовавший энергию гейзер.

Выпрямившись, дядя Коля отер испарину со лба, потом протянул руку к куратору и прохрипел:

– Посудину, Нилыч… Дай-ка свою посудину… Бляха-муха… Чуть не зацепило!

Сунув ему фляжку, Сарагоса неодобрительно покосился на сизый вязкий туман, втянул носом воздух. Плававшие в нем медовые ароматы были едва заметны, однако его не соблазняла перспектива надышаться этой дрянью – ни в самой малой степени! «Может, надеть маску?» – мелькнула мысль. Но тут, ощутив, как снаружи тянет свежим сквознячком, он отступил к двери, маня за собой дядю Колю.

Здесь они и встали, словно часовые, по обе стороны дверного проема, с опаской разглядывая слабо мерцавшую стену.

– Ну, Нилыч, и дела! – отдышавшись, произнес дядя Коля. – Это, – он показал на зеленую щель, ставшую уже тоньше пальца, – вроде бы окошко, и ведет оно хрен знает куда… Нам в него, сам видишь, не пролезть, узко слишком, а растопырить поширше я его не смогу… Кишка, видать, тонка! – Он сокрушенно покрутил головой и ткнул пальцем в сферическую нишу. – А это, парень, сосалка! Такая сосалка, что не след к ней и соваться! Стороной обойди да три раза перекрестись, такие вот дела!

– Сосет-то она чего? – спросил куратор, с трудом вникавший в образный дяди Колин язык. Впрочем, его рекомендации всегда носили характер конкретный и деловой, не в пример смутным предсказаниям Монаха, Кликуши, Профессора и остальных «слухачей». Да и немудрено: дядя Коля общался не с демонами и Вышними Силами, а с механизмами и приборами, земными или нет – то было для него безразлично. Чем заковыристей фитюлька, тем интересней.

И сейчас, оклемавшись после эксперимента с сизым туманом, он ответил на вопрос куратора с полной определенностью:

– Сосет она, Нилыч, человеков, а вот как да к чему – это я, блин, еще не выведал. Может, выведаю, коли у тебя другая посудина в карманцах завалялась. Найдется, нет?

Но другой посудины не нашлось, и дядя Коля с горестным вздохом обратил взгляд к непонятному вместилищу сизо-серого тумана.

– Вот пакость! Вроде бы машина – механизьм, значит, – а живой! Живой, чую! Чтоб мне с места не сойти! Сосалка – она не живая, а эта муть синюшная в корыте как зубами щелкает, Нилыч! Голодная, бляха-муха!

– Зубами щелкает, говоришь? – Куратор выглянул за дверь и, поманив Снайпера, распорядился: – Ну-ка, парень, притащи кого-нибудь из дорогих покойничков… Можешь любого взять, только со шрамом на роже оставь, пригодится для опознания.

Снайпер вскинул на плечо крайнего – щупловатого мужичка с простреленной грудью и дыркой во лбу – и просунулся в дверь. Сарагоса подхватил труп под колени. Вдвоем они подтащили мертвеца к стене, к углублению, заполненному сизым туманом, и подняли на вытянутых руках. Дядя Коля глядел на них округлившимися глазами.

– Бросаем по команде. Потом – в сторону, – сказал куратор. – Ну… раз… два… три!

Труп полетел вниз, и сизо-серая мгла тут же рванулась ему навстречу, будто и в самом деле была живой, оголодавшей, как полярный волк. Тело погрузилось на дно ванны, и тут же в воздухе зазвучала долгая тоскливая нота – словно некий невидимый музыкант готовился наиграть на флейте похоронную мелодию. Туман уплотнился, серым саваном спеленал мертвеца, походившего теперь на мумию в неряшливых обертках из старого папируса, затем звук смолк, исчез вместе с телом. Ни костей, ни обрывков одежды, ни пуговиц… Ничего!

Дядя Коля, следивший за погребальным обрядом с порога, крякнул, поскреб щетинистую щеку и пробормотал:

– Это ж они для нас приготовили, поганцы! Сучьи дети! Чтоб, значитца, кинуть в корыто, за цепку дернуть и в отход спустить! Ну, мудрецы, бляха-муха! Слушай, Нилыч, – он повернул к Сарагосе слегка побледневшее лицо, – давай-ка всех этих хитрожопых в их же дерьмо и перекидаем! Самое место, а?

Но куратор только покачал головой, медленно отступая назад и тесня к дверному проему Снайпера. Зеленая щель, рассекавшая стену, сделалась тоньше волоса и стала теперь наливаться пронзительным зловещим блеском. Вдруг края ее бесшумно сомкнулись, и изумрудное сияние исчезло; неяркий свет, исходивший от стены, тоже погас; ее поверхность сморщилась, потекла вниз, к полу, обнажая первозданный карельский гранит. Пропала сферическая вмятина-сосалка, разредился, растаял сизый туман, словно впитанный дном ванны, и само это углубление тоже смялось, как пластилиновая формочка, расплылось, рассыпалось в порошок. Теперь напротив двери серела обычная каменная стена, неровная и трещиноватая, без всяких следов обработки. То, что покрывало ее пять секунд назад, обратилось в тонкий слой праха, устилавший пол.

Дядя Коля издал невнятный возглас и ринулся на крыльцо. Через мгновение куратор вновь услышал его крик – что-то там про бляху-муху и проклятых оглоедов, умыкнувших хитрые фитюльки. Он выглянул в дверь и увидел, что «механик», яростно потрясая кулаком, склонился над кучкой сероватой пыли – то было все, что осталось от синеватых стерженьков. Итак, если сбросить со счетов мужичонку, проглоченного сизой мглой, результат равнялся пятнадцати трупам: дюжина чужих – добыча, трое своих – потери. Больше не осталось ничего.

Кивнув Снайперу на дверь, Сарагоса перешагнул порог, спустился с крыльца, подошел к слидеру и щелкнул тумблером на щитке связи. Операция завершилась, и сейчас, несмотря на гибель трех агентов, он был склонен оценивать ее положительно И дело тут заключалось не в количестве утихомиренных навек зверей алчущих, лежавших рядком в траве с выпученными глазами; главное – то, что он увидел сам, о чем мог рассказать. О гравитационных метателях, о сизом тумане, поглощающем кости и плоть, о нише-сосалке, о зеленой щели – об окне, в которое, возможно, кто-то успел ускользнуть. Не таинственный ли граф Калиостро, господин и повелитель этой чертовой дюжины боевиков?..

Интересно, подумал куратор, вытягивая из щитка микрофон, много ли таких зомби с упругими хлыстами за пазухой бродит по городу? Десяток? Сотня? Во всяком случае, атарактов, напавших на него две недели назад, среди убитых не было. Значит, оставались и другие! Где? Сколько?

Он вызвал Стилета, велел дать отбой Винтеровым «эвакуаторам», затем, не сообщая о потерях, приказал, чтобы дежурный связался с точкой «Три», с группой техобслуживания, – на предмет отправки двух крытых фургонов. Фургоны были большими, и, чтоб перевезти погибших, хватило бы и одного, но Сарагосе не хотелось валить своих мертвецов на смрадную груду зомби. Или атарактов? Размышляя над этим, он вслушивался в быстрый говорок Стилета, повторявшего приказ. Потом дежурный агент словно бы запнулся, кашлянул и произнес:

– Тут, Пал Нилыч, вести для вас пришли… Что по «ви-ти», что прямо на компьютер… Я не в курсе, но думаю, что люди ваши рапортуют – из тех, из наблюдающих. Передают, что несчастье случилось… да еще вот имена…

– Имена? – вскинулся куратор. Предчувствие беды кольнуло его. – Какие имена?

– Странные, – доложил Стилет. – Монах, Кликуша, Профессор… Догал… и еще…

Сарагоса слушал, и лицо его покрывалось бледностью. Когда Стилет замолк, он некоторое время постоял словно бы в отупении, даже не пытаясь оценить серьезности своих потерь, потом прочистил горло и буркнул:

– Сделать так: фургоны пусть выезжают, а на всех точках – задраить люки и лечь на дно! Передашь – приказ эс-ноль-первого! Чтобы чужих близко не подпускали! Особенно типов с этакой оловянностью во взоре.. Понял, нет? – Куратор со свистом втянул воздух, чуть попахивавший слезогонкой и дымарем. – И вот что еще, Стилет. Скажи Доктору, пусть вызовет Скифа. Одного, без клиентки! И срочно!

Он сунул микрофон в гнездо и повернулся к Самураю и Сентябрю, тащившим чье-то бессильно обвисшее тело. «Зря я не взял Скифа с собой, – мелькнуло у него в голове. – Зря!»

Глава 24

Вне Земли, мир Фрир Шардис, ночь со второго на третий день

Прикрыв дверь пузыря и запечатав ее Стражем, Скиф двинулся по коридору, который петлял, словно удав, чарующий жертву гипнотическим танцем. Тут нельзя было увидеть ни одной прямой линии, ни единой ровной поверхности: округлые стены мягко перетекали в потолок, где сферические ниши чередовались с более мелкими эллипсоидальными вмятинами; пол, покрытый рябью крохотных волн, вдобавок то слегка выгибался почти незаметным глазу горбом, то шел под уклон, то исчезал в углублении, засыпанном землей и засаженном яркими, напоминавшими красные лилии цветами. Шагать по этой странной вьющейся дорожке было тем не менее удобно, и Скиф шел с приличной скоростью, не забывая поглядывать по сторонам.

Наступила ночь, но луны еще не взошли. За гигантским куполом Куу-Каппы еще парила тьма, в которой редкими проблесками посверкивали звезды, но здесь, в коридоре, света хватало. Его стены и потолок переливались неяркими сполохами, напоминая покрытый перламутром свод раковины-жемчужницы; чистый оттенок розового переходил в блекло-золотой, потом в салатную зелень, в бирюзовый цвет и, наконец, в спокойные отблески лилового. Свечение стен и потолка было спокойным, приглушенным и чуть мерцающим, и Скифу, одолевавшему поворот за поворотом, казалось, что он погрузился внутрь огромной расплескавшейся в воздухе радуги.

Его пальцы скользнули по стене. Странное вещество! Теплое и в то же время прохладное; шероховатое, пористое – и скользкое; твердое и как бы поддающееся нажатию ладони… Орикаст, как называли его в Шардисе; универсальный и почти вечный материал, из коего строили титанические городские купола, причалы, грузовые и пассажирские субмарины, флаеры, орнитоптеры, дамбы… Пожалуй, если не считать уулов, он был единственным шардисским достижением, представлявшим ценность для земной цивилизации. Но хотя Сентябрь и Сингапур не раз привозили образчики орикаста, хотя расшифровка его состава и структуры не представляла для химиков особых проблем, воспроизвести это сияющее чудо не удалось. Специалисты, именовавшие его вспененным алмазом, не могли представить, какие физические процессы загнали атомы водорода в прочнейший углеродный каркас, не ослабив при этом получившийся материал, но сделав его пластичным при сравнительно невысокой температуре и пригодным для обработки. Как понял Скиф из просмотренных позавчера файлов, тайна заключалась не в химическом составе орикаста, а в технологии его производства. Впрочем, и тайны-то никакой не было – в любой из визитов в Шардис не составляло труда откопать нужные сведения в памятных машинах и переписать их в свой серад-уул.

Пожалуй, в скором времени кто-то этим и займется, подумал Скиф. Кто-то – Сентябрь или Сингапур… Но не он! Он, как и обещано Пал Нилычем, пойдет в леса и степи Амм Хаммата… К розовеющим на южном горизонте хребтам, к городу Двадцати Башен… К Сийе!

Вспомнив о ней, он вспомнил и о золотых амм-хамматских рощах с загадочными куполами, о блеске огромных листьев, о деревьях с корой, словно девичья кожа, о запахе… Запах падда ассоциировался со смертельной опасностью, но, когда он выделывал свой лук, все было иначе… Да, иначе! Тогда слабый аромат бодрил, просветлял мысли, вливал энергию… Странно! Запахи от алой пачки, подброшенной Сарагосе, и от духов Ксении тоже казались слабыми, но отнюдь не бодрили. Почему? Он был уверен, что не ошибся и узнал этот сладковатый медвяный аромат, однако чего-то в нем не хватало. Быть может, высоких небес и яркого солнца Амм Хаммата?

Коридор-удав кончился, Скиф вышел на просторную площадку под причудливо изогнутым куполом. С одной стороны в нее впадал десяток тоннелей гостиничного комплекса, с другой вытягивались три цветные дорожки: сиреневая вела вниз, палевая и жемчужно-серая взмывали к городской кровле, к расположенному на километровой высоте шпилю Куу-Каппы. Площадь, украшенная фонтаном – три гончих птицы с полураспахнутыми крылами, – была безлюдной; лишь в дальнем ее конце, рядом с небольшим аппаратом обтекаемых форм, стоял человек. Скиф пригляделся, махнул рукой и зашагал к нему. Фонтан, бесшумно тянувший вверх три прозрачных стебля, осыпал его волосы водяной пылью.

– Вы все-таки пришли, дион Сингар! – В сумраке смуглое лицо серадди напомнило Скифу черты Джамаля. – Вы все-таки пришли! Я начал уже беспокоиться… Что, дионна Ксарин не захотела пить вина?

– Захотела. Только она оказалась крепче, чем мы рассчитывали, – буркнул Скиф и, покосившись на оживленную физиономию Чакары, добавил: – Давайте-ка без дионов, дружище. Вы – Чак, я – Сингар, и хватит. Серадди загадочно улыбнулся.

– Я – Чак, вне всякого сомнения… Но Сингар ли вы? Или только сновидение, пригрезившееся бедному Чаку?

– Дионна Ксарин – тоже сновидение? И ночь, которую вы провели с ней?

– Ночь… ах, эта ночь! – мечтательно протянул серадди. – Прошлой ночью, клянусь милостями Твалы, она показалась мне весьма и весьма вещественной! Вещественной, мой дорогой Сингар, но не совсем натуральной. Вы знаете, – он бросил любопытный взгляд на Скифа, – что у Ксарин фальшивые волосы? Свои, конечно, тоже есть… есть, да… Но совершенно невероятного оттенка!

Скиф, проклиная неосторожность клиентки, пожал плечами.

– Знаю. Мутация или странная игра природы… Ксарин, бедняжка, так стесняется!

– Ну, вспоминая прошлую ночь, я бы этого не сказал, – произнес серадди. Взгляд его вновь подернулся мечтательной поволокой, потом недвусмысленно скользнул по шевелюре Скифа.

– Мои волосы самые натуральные, Чак. Можете подергать. – Скиф наклонил голову.

Негромко рассмеявшись, Чакара коснулся кончиком пальца ноздри, украшенной голубыми жемчужинами, затем хлопнул по сиденью.

– В путь, мой друг! Что же касается волос… Твала-милостивец! В них ли проблема!

«А в чем?» – подумал Скиф, поудобней устраиваясь в мягком креслице. Сиденье, рассчитанное на изящных шардисцев, показалось ему тесноватым; впрочем, и весь аппаратик, напоминавший каноэ на четырех шаровых опорах, был миниатюрен, легок и невесом. Чакара, усевшийся впереди, вставил в прорезь свой серад-уул, поколдовал над крохотной панелькой управления, и каноэ послушно двинулось к сиреневой дорожке.

Вниз, вниз, вниз… Они мчались по плавно изгибавшемуся пандусу, пронизывали гигантские структуры Куу-Каппы, слабо мерцающие стены из орикаста, расцвеченные вязью шардисских иероглифов, пламеневших сотней ярких цветов на фоне сотен спокойных и блекловатых оттенков. Дорога то ныряла в тоннель, огибавший тихие и темные жилые пузыри, то вливалась в площадь, повисшую на стометровой высоте и окруженную феерическим блеском административных зданий, цилиндров и сфер, гантелеобразных конструкций, тороидов и вытянутых вверх огромных яиц. Здесь, несмотря на сияние и негасимые огни, тоже царила тишина – город спал, отдыхая перед завтрашним туром Большой Игры. Временами сиреневая змейка дороги внезапно вырывалась из плена коридоров и озерного разлива площадей, повисая в пространстве, среди светящихся колонн, поддерживавших другие такие же разноцветные ленты, пустые, молчаливые и безлюдные. Они пересекались, скрещивались, соединялись и распадались вновь, и легкий аппаратик летел меж ними невесомым призрачным мотыльком, стремящимся к лишь ему одному ведомой цели.

Вниз, вниз, вниз… Промелькнули и исчезли арочные своды, ведущие к многочисленным канилли нижних ярусов; откатились назад овальные зевы тоннелей, по которым можно было попасть к пляжам, причалам яхт и субмарин и на внешнюю галерею, обнимавшую гигантский конус города. Дорожка резко свернула, потекла в широкой трубе, пересекавшей Куу-Каппу с запада на восток. Стенки трубы были прозрачными, и взгляд Скифа бездумно скользил по бесчисленным залам и зальцам ресторанчиков, кафе и баров, по пустым креслам и столикам, похожим на два соединенных серединками серпа, по чуть заметно колыхавшимся воздушным занавесям, полускрывавшим то плавную дугу театрального подиума, то танцевальную арену,"то кольцевой прилавок магазинчика, заполненный высокогорлыми кувшинами, статуэтками, вазами и прочей дребеденью, соблазнительной для туристов всех миров и во все времена.

Прозрачный тоннель окончился, и каноэ устремилось к внешним городским вратам. Врат, впрочем, как таковых не было; была эллипсоидальная арка, в которую, казалось, мог проплыть авианосец. Каноэ скользнуло в нее, словно сардинка в пасть кашалота, и над Скифом распростерлись темные небеса. На востоке уже разгоралось неяркое зарево – восходила Первая Луна.

– Храм Твалы – на прибрежной косе, – нарушил молчание Чак, повернув голову. – Древний храм, еще из камня… Он старше Куу-Каппы в десять раз… или в двадцать, кто знает? Возможно, даже в Приполярных краях и на Пологих перевалах слышали о нем?

– Возможно, – произнес Скиф. Намеки серадди делались все откровенней, и он с неохотой ощупал ребристую рукоять лазера, торчавшую под рубахой. Впрочем, ему не понадобилось бы оружие, если б любопытство и проницательность Чакары перешли допустимый предел: один удар, по шее или в висок, и труп можно спускать в море. Но делать этого Скифу совсем не хотелось.

Дорога теперь была не сиреневой, а серой – редкий случай для Шардиса, где предпочитали ласкающие взгляд цвета. Она тянулась по каменному гребню, выступавшему из вод морских хребтом задремавшего на дне исполинского ихтиозавра; первозданная скала, первый природный камень, который Скиф увидел в этих краях. Впереди гребень расширялся, образуя площадку, окаймленную невысокими, сглаженными временем и ветрами утесами. Дюжина цилиндрических светильников бросала скупые блики на пористую бурую поверхность скал, на выложенный базальтовой плиткой пол. Кровля в этом странном святилище отсутствовала, а стены заменяли омытые водами да опаленные солнцем валуны.

Каноэ замерло у края площадки. Теперь Скиф разглядел, что на ней нет ни статуй божеств, ни алтарей, ни каких-либо иных признаков священного места. Лишь посреди возвышался каменный парапет из четырех сложенных квадратом блоков – ограждение колодца или маленького бассейна, единственного символа Удачи и Судьбы. Блоки были изукрашены иероглифами, не столь округлыми, как современные, а скорей угловатыми и грубыми, выбитыми, быть может, в тысячелетнюю старину. Надпись на ближайшем камне гласила: «Жизнь дана многим, удача – избранным». Скифу припомнилось, что и майор Звягин, незабвенный комбат, толковал о том же: «Удачник – что патрон с серебряной пулей в пулеметной обойме».

Он приподнялся на руках, перебросил ноги через бортик, встал, обошел вокруг колодца. Тут были еще три изречения: «Выбери любую из ста дорог и придешь к своей судьбе», «Счастье нельзя заслужить или вымолить; его даруют только боги», «Счастливый – значит, достойный». Скиф, одобрительно покачивая головой, прочитал каждую надпись, поглядел на темное зеркало воды, застывшей в бездонной глубине. Чакара, улыбаясь и поглаживая ноздри, следил за ним; в темных глазах серадди серебристыми искорками отражались звезды.

– Вчера Девять Сфер не принесли мне удачи, – сказал он, сняв серьгу в виде крохотного серад-уула. – Но всякий, кто приходит сюда, должник Твалы, дарующего нам счастливые мгновения, – не сейчас, так в грядущем. Пусть же примет он эту жертву и будет благосклонен ко мне!

Чак наклонил ладонь, и крохотный золотой квадратик, соскользнув с нее, без всплеска канул в темную воду колодца. Такова традиция, сообразил Скиф, шаря в карманах в поисках чего-нибудь подходящего. В одном был сплюснутый с боков цилиндрик, запасная батарейка для лазера, в другом – платок и расческа. Наконец под ними, в самом углу, он нащупал нечто твердое и округлое, с выпуклым знакомым рельефом с обеих сторон.

Монетка… Затерявшаяся в кармане монетка… Ничтожный дар для божества удачи! С другой стороны, если припомнить, откуда этот блестящий кружок попал на Шардис…

Скиф склонился над темным зеркалом воды и, призывая милость Твалы, принес свою жертву. Быть может, это шардисское божество обреталось во многих мирах, в реальности и во сне, под разными именами, в бесчисленных ипостасях и инкарнациях? Быть может, на планете Земля его называли Хараной? Что ж, подумалось Скифу, Харана заслужил его благодарность. И давно!

Машинально огладив полоску старого шрама на предплечье, он повернулся к Чаку. Тот уже сидел на каменном барьерчике, поглядывал на восходившую луну и будтр бы размышлял, с чего начать разговор. Следы недавнего оживления стерлись с его лица; теперь оно было отмечено печатью серьезности и грусти.

– Жизнь – как этот колодец с темной водой, – наконец произнес Чакара. – Мы опускаем туда руку; шарим вслепую на дне, что-то достаем… Олорто или унузу, ашара или эйсэшэт, как в игре в Девять Сфер… Кому суждены удачи и радости, кому – горести и забвение, кому – любовь, кому – ненависть и беды… Судьба! Немногие способны ею управлять! Такие люди – редкость, друг мой Сингар. Люди со зрячими руками… ведающие, что берут – там, в глубине! – Он склонился над темным зевом колодца, помолчал и вдруг негромко произнес: – Может, вы, Сингар, пошарите в колодце Твалы, раздобыв что-нибудь и для меня?

– Как поделиться счастьем и удачей? – Скиф пожал плечами. – Если б я мог!.. Но боюсь, что это нереально, Чакара.

– В других местах – согласен! Но Шардис – приятное исключение, Сингар, приятное исключение. У нас, – он как бы подчеркнул это «у нас», – есть точная мера удачи и способ обнаружить ее избранников. Большая Игра… Тот же колодец, заполненный влагой вероятного, дымом возможного, туманом случайного… Но хотя никто не ведает предпочтений судьбы, они существуют, друг мой, существуют! Вопреки закону больших чисел, вопреки всем статистическим закономерностям!

– Вы в этом уверены? – спросил Скиф.

– Уверен ли я! – Брови Чакары взлетели вверх. – Мы, серадди, работаем с памятными машинами десятки лет, а в письменных хрониках можно проследить результаты Большой Игры за пару веков… Кому же знать, как не нам! – Он покачал головой, словно подтверждая сказанное. – Есть люди, дорогой мой Сингар, угадывающие девять раз из десяти – так, словно их и в самом деле направляет божество – Твала, которого я уважаю и чту, но в коего не верю… Удивительно, непостижимо! Однако с фактами и статистикой не поспоришь.

Скиф безмолвствовал, размышляя о том, чего же хочет от него серадди. Из слов его явствовало, что в Шардисе, как и на Земле, встречаются странные люди, и Чак, вероятно, принимал Сингара, уроженца Приполярных краев, за одного из этаких уникумов, баловней Его Величества Случая и Госпожи Удачи. Избранника Хараны! Или Твалы, если учитывать местный колорит…

Ну и что с того? Милость богов, воображаемых или реальных, не делится на двоих – даже в Шардисе, что бы там ни утверждал дружище Чак!

Он нахмурился, не зная, как отнестись к словам серадди. Тот, очевидно, воспринял молчание диона Сингары как признак неудовольствия. Поерзав на каменном барьерчике, Чакара с тревогой заглянул Скифу в глаза и вдруг произнес:

– Скажите, мой дорогой Сингар, скажите… Знаком ли я вам? Встречались ли мы раньше? Помните ли вы меня? Теперь пришла очередь Скифу вздергивать брови.

– Что за странный вопрос, Чак! Ведь мы познакомились не позже, как день назад!

– День назад… – эхом откликнулся серадди. – С вами и дионной Ксарин – день назад… все верно… А как же быть с тем, что Сингар нин Таб уко Илла, житель Приполярных краев, посещал Куу-Каппу уже десяток раз? И с разными людьми, иногда – с одним спутником, иногда – с двумя или тремя? Все – рослые, плотные… а тот, кого звали Сингаром, – настоящий великан вроде вас… Собственно, Сингаров было двое, вы – третий, мой дорогой, и, чтобы выяснить это, не надо справляться у памятных машин. Меня Твала тоже памятью не обидел.

«Святой Харана! – подумал Скиф. – Ай да серадди, ай да ловкач! Выследил! И Сингапура, и Сентября, и всех их клиентов! Выходит, Доктор-то не всемогущ! Или в сценариях шардисских снов, не в пример прочим фэнтриэлам, что-то пошло наперекосяк? Но что и почему? В том же Амм Хаммате Джамаль был узнан – узнан и признан за своего, за пресветлого князя из Джарайма, хранителя очагов, владыку над владыками… А здесь!.. Быть может, дело в том, что в Амм Хаммате нет еще ни всепланетных переписей, ни памятных машин, ни Стражей, ни Большой Игры? Или все-таки ошибся Доктор?»

Все эти мысли мгновенно промелькнули у Скифа в голове. Рука его дернулась к лазеру, мышцы напряглись, потом расслабились; он знал, что не убьет Чакару – не убьет даже во сне! Зачем? Пусть их с прелестной Ксарин опознали как чужаков – что с того? Чужаки бывают разные – грабители, воры, лазутчики или благопристойные гости. Они были гостями и ничем не собирались вредить хозяевам. В том же Шшаде, как рассказывал Самурай, люди не становились крылатыми; они и во сне были людьми, а значит, непонятными и чуждыми созданиями для обитателей того фэнтриэла. Но шшады – раса вполне цивилизованная – не боялись пришельцев и враждебности к ним не проявляли, то ли руководствуясь мудрой осмотрительностью, то ли благодаря искусству Доктора. И если даже с Шардисом у Доктора случился прокол, Скифу не хотелось исправлять его ошибку лазерным лучом. На худой конец, он мог исчезнуть, возвратиться обратно вместе со своей стервозной клиенткой и выигрышем, впечатанным в память Стража.

– Вы слушаете меня, Сингар? – Рука серадди коснулась его колена.

– Да, Чак. Простите, я задумался.

– Полагаю, вы пребывали сейчас там, откуда приходят все Сингары. – Чак тонко усмехнулся. – Ну, это ваша тайна, и я не хотел бы проявлять нескромность. Я знаю только, что ваш дом далек, и находится он в Мире Снов или на другом краю Вселенной, за небесными чертогами Твалы…

– Знаете? Знаете или догадываетесь?

– Знаю. Мне говорил об этом друг… друг, которого я буду помнить, пока Фрир сияет над Мировым океаном… Красивый человек, сильный и высокий, почти как вы… первый из Сингаров… Собственно, я и сделал его Сингаром.Он появился на Куу-Каппе года два назад, и мы разговорились за бутылкой бьортери. Я сразу понял, что он не с Шардиса. Слишком рослый, светлокожий и без серад-уула…

Сингапур, понял Скиф. Первое Погружение в шардисский фэнтриэл. Отправился ли он сюда в одиночестве? Или сопровождал какого-то клиента? В файлах, читанных Скифом, о том не было ни слова.

– Итак, мы распили бутылку бьортери, – продолжал Чакара, – потом другую, третью… Я уже еле держался на ногах, однако новый мой друг был свеж, как утренняя заря над Экваториальным морем. И тут он спросил, где можно обзавестись серад-уулом. Странный вопрос для нас, шардисцев, не правда ли, дион Сингар?

– Странный, – согласился Скиф. – Странный, дион Чакара.

– Я объяснил ему, что чистые уулы лежат в распределителях. Они там действительно лежат – заходи и бери, сколько пожелаешь! Но их нужно инициировать, настроить на владельца, а имя и счет владельца, если он собирается участвовать в Большой Игре, положено занести в городской серад, а потом – в общепланетную сеть памятных машин. Мой светлокожий друг хотел играть, но у него не было ни уула, ни счета, ни даже имени – шардисского имени, разумеется. «Отчего бы не помочь ему?» – подумал я. И помог… Не совсем законное дело, но я, в конце концов, серадди Куу-Каппы… Так появился Сингар – Сингар нин Таб уко Илла из Приполярного края, где люди отличаются высоким ростом и кожей цвета бело-розовой жемчужины…

Верно говорят, не имей сто рублей, а имей сто друзей, подумалось Скифу. Сингапур, счастливчик, друзей заводить умел. Три бутылки бьортери плюс личное обаяние, и он сделался полноправным гражданином Шардиса – по крайней мере с точки зрения компьютеров. Правда, была тут одна маленькая неувязка…

– А счет? – спросил Скиф, желая выяснить все до конца. – Средства-то откуда взялись? Сто тысяч начального взноса? Вы их тоже… г-м-м… нарисовали?

Чакара всплеснул руками.

– Помилуйте, друг мой! Это уже серьезное преступление! Да и нельзя, как вы сказали, что-то там нарисовать… Внести новое имя в памятные блоки серада несложно, но счет недоступен воздействию извне. Я поступил гораздо проще, перебросив нужную сумму со своего уула. Вот и все! Сингар играл, и столь успешно, что взятое им возвратилось на мой уул вдвойне. Но в том ли дело! Следить за ним – вот истинное наслаждение! Если не считать вас, я не встречал такого удачливого человека!

– А потом?

– Потом он появлялся снова и снова… Но иногда Сингаром был другой, пониже ростом, с более светлыми волосами… Ему Твала не оказывал такой благосклонности… как и людям, с которыми оба Сингара появлялись тут. Я…

Он смолк, будто бы в нерешительности, и Скиф поторопил его:

– Вы?..

– Я к ним не подходил. Меня терзало любопытство, друг мой, однако я к ним не подходил, не пытался напомнить о себе! Это было бы так… так неделикатно!

– Однако ко мне вы подошли.

Чакара с покаянным видом развел руками.

– Считайте, Сингар, что мое любопытство победило вежливость. Я понимаю, вы могли подумать…

– Погодите, Чак. Не надо строить гипотез насчет моих раздумий. Вот вы сказали: любопытство… Какого же свойства? Что вы хотите узнать? Откуда мы появились? Зачем мы здесь? Чего ждать от нас?

– Нет, – Чакара отрицательно качнул головой, – нет. Поверьте, Сингар, все это меня не слишком интересует. Я серадди, инженер, ученый… Вы же в каком-то смысле – объект исследования. Крайне интересный объект, уникальный – в отличие от дионны Ксарин, в чем я убедился прошлым утром! Она – как все мы… Столь же слепо бредет в тумане случайного… Но вы, вы, Сингар! Я наблюдал за вами! Я думаю, вы могли угадать не семь, а девять символов! Девять! Но как?

Еще один любопытный на мою голову, подумал Скиф. Правда, интерес Чакары был иного свойства, чем у прекрасной Ксарин: любопытство ученого, а не соглядатая. Но что ответить ему? Рассказать байку о Харане? Или не говорить ничего?

Он выбрал последнее, спросив:

– Что вам нужно, Чакара? Я ведь знаю не больше вас – даже меньше, намного меньше. Вы толковали о тумане случайного… Так вот, для меня это просто туман – туман, понимаете? И я не могу объяснить, как выбираю в нем дорогу.

– Что ж, возможно, возможно… Тем интереснее исследовать ваш случай, Сингар! И если б вы согласились поучаствовать в кое-каких экспериментах… В частных экспериментах, так сказать… без излишней огласки…

Скиф поднял голову, оглядел бурые валуны, кольцом окружавшие площадку, затем уставился на небо, где восходила уже Вторая Луна. Полумрак, молчание, покой… только волны тихо журчат в прибрежных камнях… Древнее святилище, безлюдье, ночь… И они двое – словно пара заговорщиков, встретившихся в ночной тиши, чтобы потолковать о тайном… о том, как расставить силки богу удачи…

Эта мысль рассмешила Скифа; он фыркнул и, поймав недоуменный взгляд Чакары, похлопал его по колену. В конце концов, почему бы и не поучаствовать в кое-каких экспериментах? Только не даром, отнюдь не даром! Ибо всякий труд достоин воздаяния.

Он повернулся к серадди и сказал:

– Я согласен, Чак. Если вы выполните два условия…

– Хоть сотню, друг мой, хоть сотню! Клянусь благоволением Твалы!

– Которого вы чтите, но в которого не верите, – с улыбкой закончил Скиф. – Так вот, условие первое: никаких лишних вопросов! Не относящихся к делу! Вам ясно?

– Вполне. Принято и скреплено! – Прижав левую руку к груди – туда, где под тонкой тканью одеяния просвечивал квадратик уула, – Чакара торжественно вытянул правую длань над колодцем божества удачи.

– И второе… второе и самое важное, Чак… Вам придется взять на себя заботу о дионне Ксарин.

– Это в каком же смысле? – с ненаигранным интересом спросил серадди.

– В самом прямом. Лавки, танцы, карнавалы, морские увеселения, беседы за бокалом бьортери… Дионна желает развлекаться днем и ночью… особенно ночью, друг мой.

– Ну-у, – с задумчивым видом протянул Чакара, – я бы не назвал эту обязанность неприятной. Совсем нет!

– Каждому свое, – усмехнулся Скиф. – Только учтите, дионне не нужно знать о нашей договоренности.

– Я понимаю… Кажется, у вас с ней случился маленький конфликт? Странно! Такая очаровательная женщина!

– Но не в моем вкусе. Ну, согласны?

Чакара кивнул, и они скрепили сделку рукопожатием, соединив ладони над священным колодцем бога судьбы. Потом, не говоря ни слова, покинули храм. Их легкий аппарат, напоминавший каноэ, тенью скользнул вдоль берега и погрузился в тишину и неяркий блеск городских огней. Скиф, скорчившись в узком креслице, раздумывал о том, что мучениям его пришел конец. Отныне он только денежный мешок и объект для частных экспериментов любознательного серадди! Он вспомнил о Ксении, мирно спавшей сейчас в жилом пузыре, и на губах его заиграла улыбка. Пожалуй, сегодняшним вечером они сказали друг другу все… Ни убавить, ни прибавить… Он поведал о жутких снах, о коварном шефе и маленьком запуганном человечке, попавшем в чародейную паутину, она – о людях, готовых выручить страдальца. О колдуне, который всех переколдует…

Мысли Скифа обратились к сей загадочной личности, и он не сразу заметил, что дорога пошла под уклон. Это казалось странным. Канбэ скользило сейчас в гигантской прозрачной трубе, пересекавшей город с запада на восток, и должно было бы подниматься. Тем не менее Скиф ощущал, что движется вниз. Как бы движется!

Чувство это все нарастало и нарастало, потом блестящие орикастовые стены Куу-Каппы вдруг завертелись и закружились перед ним разноцветной спиралью, и он полетел в огненную пропасть. В багровое и пламенное Ничто, где не было ни Шардиса, ни ласкового Фрира, ни Первой и Второй Лун, ни звезд, ни воздуха, ни вод, ни тверди земной… Ничего, кроме пылающего огня, внезапно сменившегося мраком.

Возвращают, понял он, возвращают. Но почему? Ведь он не называл пароля… Ни повода к тому не было, ни желания! Он…

Додумать мысль он не успел. Падение закончилось, мрак рассеялся, и Скиф поднял веки, уставившись в алые зрачки Доктора. Затем взгляд его метнулся вбок, где полагалось находиться клиентке. Но кресло справа от него по-прежнему было затянуто радужным туманом, а значит, прелестная дионна Ксарин все еще гостила в Шардисе, почивая в уютном , жилом пузыре.

Небывалое дело, решил Скиф, поднимаясь на ноги.

Глава 25

Земля, Петербург, ночь с б на 7 августа 2005 года

Прав был майор Звягин: время – что сержант-разводящий, все и всех расставит по своим местам. Внимая шефу, собравшему на инструктаж пятерых уцелевших агентов, Скиф думал о том, что времени прошло вроде бы немного, поменьше месяца по земному счету, а кажется, будто вечность пролегла. И сам он уже не Кирилл Карчев, недавний боец спецназа, а Скиф, агент эс-ноль-пять, сделавшийся внезапно и вдруг сотрудником пока что непонятной и загадочной Системы; и Пал Нилыч – не журналист, не директор и не полковник в отставке, а куратор звена С, шеф петербургской поисковой группы; и фирма «Спасение» – не супермаркет готовых к продаже волшебных снов, а филиал все той же Системы, приютившейся под крышей ВДО. Теперь он кое-что уже знал об этой таинственной организации, знал о том, что она ведет розыски чужих да ищет оружие – вернее, людей с паранормальными талантами, которые могли бы послужить оружием. Насчет чужих ему, пожалуй, было все ясно, так как сам он недавно побывал гостем-чужаком в шардисском сне, в мире любопытного серадди Чакары. Да и ситуация с оружием вопросов не вызывала: если нападают, нужно обороняться!

А они – Они! – не гнушались тайным нападением! Они владели неведомым могуществом и силой, они были умны, коварны и хитры, ибо только раса коварных хитрецов сумела бы стравить одних людей с другими. Здесь, на Земле, они нашли союзников и слуг, купив их то ли обещанием власти, то ли соблазном сладкого дурмана; и эти слуги и союзники готовы были убивать. И убивали!

Забывать о том не стоило. Да и как забудешь? Живые агенты группы С собрались в инструкторской на третьем этаже, а на первом в одном из помещений медотсека, Сингапур, Самум и Селенит коротали последнюю свою ночь на холодных белых топчанах. Рядом, в другой комнате, наскоро переоборудованной под больничную палату, разместились восемь коек, и лежавшие в них казались пострашнее мертвецов. Застывшие взгляды, застывшие в каменной неподвижности тела, побелевшие лица, сведенные спазмом челюсти или раззявленные мокрые рты, из коих вырывалось едва заметное дыхание… Половину из них Скиф не знал, но остальные… Остальные! Двое молодых парней-охранников, торчавших обычно у ворот кондоминиума, Марк Догал и – Джамаль!

Джамаль!

Увидев его, он прикусил палец, сдерживая проклятия. Великий Харана! Джамаль!

Сарагоса сказал, что Джамаль и семеро пострадавших доставлены сюда еще утром, до полудня. На точку «Два», где располагался крупный медицинский комплекс звена С, целый день свозили остальных: кое-кого из клиентов, людей весьма ценных и перспективных; дюжину «слухачей», эмпатов-гипнотизеров и экстрасенсов; наблюдателей, приглядывавших за всей этой командой; даже шестерых вполне безобидных журналистов с четвертой точки, из агентства «Пентаграмма». С этой публикой нападающие не церемонились: их убирали разом и примерно в то же время, когда шла битва у Приозерского шоссе. Сценарий во всех случаях был почти одинаков: либо утром посещали на дому, либо отлавливали чуть позже на улицах, тыкали хлыстом-разрядником под челюсть, незаметно задевали щеку или скулу – и жертва, теряя сознание, валилась с ног. К вечеру на точку «Два», в медкомплекс, из городских больниц переправили уже сорок шесть человек со стандартным диагнозом – каталепсия и ступор, вызванные неизвестными причинами.

На каждого из них, как полагал Сарагоса, приходилось двое-трое нападавших, а значит, в этой партии «граф Калиостро» выставил не меньше сотни игроков. Действовали они решительно, быстро, незаметно, и взять никого не удалось. По случаю странной эпидемии начали было суетиться милицейские власти, но тут же все приостановили: не то поняли, что расследование им не по зубам, не то поступил приказ сверху – не вмешиваться и шума не поднимать. Второе казалось Скифу более вероятным; сколь мало он ни знал о Системе, но догадывался, что эта организация не любит вмешательства в свои дела.

Ему уже рассказали, что гости к Джамалю заявились ранним утром, прикончив двух охранников у ворот (один из них, по словам шефа, был из наблюдателей, присматривавших за торговым князем). Дверь в пещеры Али-Бабы была вскрыта, непонятно как и чем; сигнализация – уникальное творение питерских умельцев – не сработала. Выходило, пришли, как к себе домой, сделали, что хотели, и удалились… По-видимому, вся операция заняла минут пять или шесть, так как остолбеневших стражей жильцы обнаружили в половине восьмого, а вслед за тем и распахнутую дверь в хоромы Джамаля. Он лежал в своей роскошной спальне на палисандровой кровати и пускал пузыри.

Примириться с этим было трудновато. Невозможно, по правде говоря! Но шеф буркнул, что с костлявой, мол, не поспоришь: мозговые ткани необратимо повреждены и все «разряженные» умрут в самом скором времени, так и не очнувшись ни на миг. Информация эта, по утверждению Пал Нилыча, пришла «сверху» – с таких верхов, где ошибаются крайне редко, а коли речь заходит о самых пакостных вестях – то вообще никогда. На сей раз вести являлись совершенно определенными: разрядники в руках атарактов за долю секунды делали то, что «голд» творил месяцами.

Накачивая Скифа и остальных агентов этими жуткими историями, шеф поминал то каких-то двеллеров, обитающих в тумане, то операцию «Blank» да увядшие листья в осеннем лесу, то полицейского из городка Грейт Фоллз, штат Монтана, то злодеяния неуловимых мафиози из Черной Роты, то секту хитроумных калькуттских сатанистов, то прочих столь же подозрительных фанатиков и бандитов и других безвинных людей, отведавших хлыста. Как понял Скиф, хлыст (он же синеватый стерженек, предположительно – гравитационный излучатель) отнюдь не являлся аллегорией либо объектом трансцендентного мира, чем-то таинственно-неопределенным; это устройство видели воочию все участники утренней битвы. Но в речах Сарагосы хлыст обретал второе и более страшное значение, делался как бы символом грядущих бед, прообразом затаившегося во мраке ужаса; его прикосновение означало коллапс, каталепсию и гибель.

Быть может, подумал Скиф, хлыст и стал бы самым лучшим выходом для поклонников медовых ароматов – таких, как Марк Догал? Быть может…

Но Джамаль! Джамаль!

Он испытывал сейчас два чувства, одинаково сильных и в равной мере заслонявших недавние шардисские сны, воспоминания о Большой Игре, о выпавшей ему удаче, о рыжей гадюке Ксарин и Чакаре, серадди Куу-Каппы. С одной стороны, все разъяснилось – все, о чем он гадал последний месяц, что будоражило его воображение; мир сделался четким и ясным, и теперь он знал свое место в нем, понимал свое назначение и свои задачи. В том числе и последнюю, вновь открывавшую перед ним двери Амм Хаммата.

Это было хорошо! И Амм Хаммат, и все остальное, о чем он услышал от Сарагосы за истекшие десять часов. Он как бы вырос в собственных глазах, обретя новый и неизмеримо более высокий статус – не проводника, увеселявшего праздных лоботрясов, но защитника человечества.

Была, однако, и другая сторона медали, другие обстоятельства, наполнявшие его душу горечью. Джамаль! Почему это должно было случиться с Джамалем? С человеком, не имевшим отношения к Системе и к тому незримому сражению, которое она вела? Обстоятельства, обстоятельства… Джамаль, да и многие другие стали их жертвой, бессмысленной и бесполезной… Но других, если не считать Марка Догала, Скиф не знал, Джамаль же за неделю амм-хамматских странствий сделался ему другом. И сейчас даже мысль о скором свидании с Сийей не могла растопить горечи.

Ах, Джамаль, Джамаль!..

Пал Нилыч закончил инструктаж и, шевельнув бровями, произнес:

– Все, парни! С этой минуты мы в осаде, а потому домой носа не казать и ухо держать востро! Скиф сейчас пойдет со мной, остальные дежурят посменно, по четыре часа: Сентябрь со Стилетом, Снайпер с Самураем. Вторая очередь может сейчас спать. Обходы здания – каждые тридцать минут. К Доктору в кабинет можно не соваться, за ним присмотрят люди из центра… Вопросы?

Вопросов не было, хотя Стилет и Снайпер выглядели слегка ошеломленными. Они подобно Скифу не ведали до сего момента, кому служат и с чем сражаются, и новую информацию требовалось переварить. Впрочем, они являлись настоящими триариями, и не многое в жизни сей могло смутить этих мрачноватых сорокалетних мужчин. Разве что гибель друзей… Но, как говаривал майор Звягин, друзья почему-то умирают, а враги почему-то здравствуют…

Может, чтоб жизнь медом не казалась, размышлял Скиф, направляясь следом за Пал Нилычем в его кабинет. Окна в Приемной и кабинете были задраены решетками, и сумеречный свет августовской ночи омывал картины на стенах и зеркальную дверцу бара, скользил по сиротливо пустому столу Элечки, посверкивал стальными отблесками на цилиндрической поверхности сейфа, тонул в ворсистой обивке кресел. Скиф машинально оглянулся на диван, будто ожидая увидеть там Доктора, но его обычное место оставалось пустым. Красноглазый экстрасенс сидел сейчас в своей комнате, и три стража, присланных, по словам Сарагосы, откуда-то «из центра», охраняли главное сокровище группы С. Шеф, не включая свет, пнул кресло ногой.

– Садись, скифеныш!

Сам он, однако, не сел, а принялся расхаживать по кабинету, от окна к окну, резко поворачивая и пристукивая кулаком о ладонь. Потом пошарил в карманах, вытащил трубку – самую большую из всех, какие Скифу доводилось видеть: она походила на гнездо аиста, набитое под завязку золотистым табаком. Пал Нилыч прикурил, выдохнул почти невидимую в полумраке струйку дыма.

– Ну, про амм-хамматские дела поговорим потом. Сначала – Шардис… Выспаться-то хоть успел? – Достигнув окна, он круто развернулся к Скифу.

– Успел.

Поспать ему удалось часов шесть, с десяти утра до четырех, когда его разбудил Сарагоса, вернувшийся на запыленном «Форесте» в сопровождении грузового фургона. Времени на разговоры у шефа в тот момент не нашлось; он только буркнул, что нынешней ночью Скифу предстоит отправиться в амм-хамматские пределы, а потому не худо бы приготовить снаряжение. Затем сдал ему с рук на руки дядю Колю и велел отправляться на склад. От дяди Коли, угрюмого, как полярная ночь, Скиф и выведал кое-что об утренней операции – про щель-окошко, сосалку да сизую мразь с голодным оскалом. Правда, о сражении «механик» во всех деталях рассказать не мог, поскольку в битве не участвовал. Но главную деталь Скиф разглядел и сам – когда из подогнанного вплотную к двери фургона выносили тела Сингапура, Самума и Селенита.

– Так что о Шардисе? – Шеф уставился на него, попыхивая трубкой. Пепел в «гнезде» тлел, словно крохотная угасающая звезда.

– Забавная история вышла, – сказал Скиф. – Нашелся там один давний приятель Сержа… Сингапура, я хотел сказать…

Сингапура уже не было, но почему-то участь его казалась Скифу не столь горькой, как бедствие, постигшее Джамаля. Сингапур был бойцом и погиб честной смертью, в бою; Джамаля же превратили в тихо угасающего идиота. Лучше пулю в лоб, чем такое!..

– Ну, и что знакомец? – Басистый голос Пал Нилыча прервал его раздумья.

– Он меня расколол. Понял, что мы с рыжей чужаки, как Сентябрь, Сингапур и остальные… Ну, кто мы да откуда, его не занимало. Он хотел поэкспериментировать со мной. С моей удачей! Я там, Пал Нилыч, в большом выигрыше оказался, а он…

Сарагоса махнул рукой, словно отметая несущественные подробности.

– Расколол тебя, говоришь? Учуял чужака? Ну, ничего… Чужаки, видишь ли, тоже разные бывают. Такие, как мы, безобидны, а другие… – Он выпустил яростный клуб дыма. – Ну, расколол, и ладно! Черт с ним!

– Тем более что дело-то случилось во сне, – осторожно добавил Скиф.

– Во сне?

– Ну да. Шардис, Альба, Ронтар, Амм Хаммат – это ведь сны, Пал Нилыч, не так ли?

Шеф остановился, засопел, потом буркнул:

– А твоя амм-хамматская красавица – тоже сон? Э? Сказано ведь было: сон или не сон – о том никому не известно! Ни богу, ни дьяволу!

Голова Скифа покаянно склонилась, и Пал Нилыч, раздраженно посопев еще с минуту, сказал:

– Об этом Сингапуровом приятеле доложишь подробней, ио не сейчас, не сейчас… Когда вернешься из Амм Хаммата, тогда и доложишь. А теперь давай-ка о рыжей. Допрашивала тебя?

– С пристрастием. Ну, я ее напоил, улестил да наврал с три короба. О моржах и плотниках, о королях и капусте… Как вы советовали! Сказал, что вы с Доктором – как Сатана с Люцифером, любого в ад запихнете… если не в ад, так в адский сон… и ее, любопытную стерву, и меня.

– О! – Сарагоса приподнял бровь. – Фантазия у тебя работает, сержант! И что ж она? Напугалась?

– Не очень. Сказала: есть люди, интересуются твоим шефом, могут помочь.

– Люди, – медленно протянул Пал Нилыч, мрачнея, – люди! Знаем мы теперь, что за люди! Нелюдь поганая! Твари! И эта рыжая ведьма работает на них! Ну, разберемся с ней, а пока пусть посидит в Шардисе, пусть поскучает! – Его лицо искривилось мстительной гримасой. – Пусть поскучает! Ты со своим Стражем и всем выигранным – тут, а она – там! •И денег ей хватит разве что на стакан сельтерской да пирог с Капустой!

– Не думаю, – произнес Скиф. – Свое-то при ней осталось. – Он обрисовал в воздухе контуры соблазнительной женской фигурки.

– Что осталось, то осталось, – внезапно успокоившись, согласился Пал Нилыч. – Ну и хватит о ней! Главное ты выяснил – красотка наша из той же шайки, у которой мы на прицеле. А так как из Шардиса не сбежишь, то попадет она прямиком сюда… или в один из адских снов, которыми ты ее пугал. Скажем, в Сафари-4, к динозаврам, э? Там уж она разговорится! Пошлю с ней, скажем, Сентября…

– Сентября не надо, Пал Нилыч. Сентябрь ее ящерам скормит. За Сергея…

– Верно! – Сарагоса кивнул. – Пошлю ее лучше с Дорджи Чучуевым, он парень спокойный и шустрый. Или, может, сам желаешь сопроводить? – он прищурился, разглядывая Скифа сквозь табачный дым.

– Святой Харана! Спаси и помилуй! Я ведь в Амм Хаммат собрался!

– Ну, раз собрался… – Шеф покивал головой, будто Скиф должен был уйти в амм-хамматские сны исключительно по собственному желанию. – Раз собрался, так слушай! Меня слушай и своего Харану, чтоб в беду не влипнуть! Пойдешь один. Людей у меня осталось четверо, каждый на счету, да и сам я тут нужен, не до прогулок… Так что пойдешь один! И все разведаешь, все выяснишь – и про этих сену, и про ару-интанов, и про заклятия, коими от них защищаются. Но главное – деревья! Падда! Все собери, что о них известно, и пробы чтоб были! Листья, сучья, кора… И до куполов, если они тебе не поблазнились, не худо бы добраться.

– Не поблазнились, Пал Нилыч. Джамаль их тоже видел. При упоминании о Джамале шеф мрачно скривился и запыхтел трубкой. Искры стайкой крохотных птиц вознеслись из разлапистого «гнезда».

– Ну, раз не поблазнились, так разведай! Бродит у меня мысль, что все это связано… как-то связано… «голд», рощи твои золотые, всякие запахи, ару-интаны, сену да наши зомби-атаракты… – Сарагоса пошевелил толстыми волосатыми пальцами и угрюмо усмехнулся. – Может, ты и защиту какую найдешь в этом самом Амм Хаммате? Заклятия, э? Заклятия от хлыстов нам бы сейчас очень пригодились…

– Вы же в них не верили, Пал Нилыч?! – вскинулся Скиф.

– Верил, не верил… А ты сам-то веришь?

– Ну-у… Песни слышал… очень впечатляющие песни… Еще видел, как девушки с белыми зверями говорят… А вот что касается заклятий…

Скиф смолк под насмешливым взглядом Сарагосы.

– Вот так! – менторским тоном заметил шеф. – То, что ты должен выяснить, не есть вопрос веры. Факты, сержант, факты! Деревья падда навевают дурные сны – это факт! Звери, как ты рассказывал, боятся их запаха – второй факт! Амазонки тоже боятся – и запаха, и шинкасов, и ару-интанов… Шинкасов колют копьями, от демонов творят заклятия. Почему? Сколь те заклятия действенны? Считать ли их бесспорным фактом или примитивной магией до смерти перепуганных женщин? Выясни и доложи!

– Я выясню, – сказал Скиф. – Только женщины не показались мне перепуганными до смерти. Они из породы бойцов, из тех, кто верит и в силу свою, и в копье, и в магию. Их вера – тоже факт. Пал Нилыч.

– Потому ты и отправляешься в амм-хамматский фэнтриэл, что я готов считаться с этим фактом. Сперва-то я думал, что все это блажь, – нехотя признался Сарагоса, – но потом… – Он смолк и будто бы про себя пробормотал: – Да еще эти сны… сны…

– Какие сны? Про Амм Хаммат? Про Шардис?

– Нет. – Пал Нилыч отвернулся, скрывая лицо. – Другие сны, мои… Ну, хватит о том! – Он посмотрел на часы. – Сейчас половина второго. Собирайся – и к Доктору! Прямо к нему в логово! Я там буду через сорок минут.

– Мне хватит тридцати, – сказал Скиф, поднимаясь.

* * *

Он спустился в каптерку к дяде Коле, где было приготовлено все нужное снаряжение: мешок с дорожным припасом, комбинезон – тот самый, амм-хамматский, с десятью карманами и зашитой в секретное место проволокой, таймер, компас, нож и кое-какие мелочи. Автомат он решил не брать, лазер казался надежнее, а вместо тяжелых обойм дядя Коля приготовил пару коробок с запасными батареями. Двадцать первое столетие все-таки, подумал Скиф, вкладывая свое оружие в наплечную кобуру. Да, двадцать первое столетие… Слидеры, видеотелефоны, трехмерные «эл-пи», боевые лазеры, пришельцы… Судя по первым годам, век обещал массу развлечений, и Скиф не сомневался, что в ближайшие пятьдесят лет ему не придется скучать. Если он их проживет, конечно! Пример Сингапура подсказывал, что агентам Системы суждена жизнь яркая, но недолгая. Правда, у счастливчика Сержа Никитина не имелось святого Хараны, и феноменом-акцидентом он тоже не был, так что вряд ли представлял интерес для любознательного Чакары уко Экоба. Жизнь его вполне подчинялась статистическим закономерностям: множество мелких удач уравновесила одна неудача, зато самая крупная, какая может случиться с человеком.

Дядя Коля следил за тем, как облачается Скиф, спросонья моргая глазами. Он тоже находился на осадном положении и по такому случаю, а также ввиду утренних волнений принял на сон грядущий лишний стаканчик. Но это его не развеселило, был он мрачен и угрюм. Когда Скиф взялся за свой лучемет, он вытянул руку-клешню и буркнул:

– Клади сюда, Кирюха… Проверю…

Скиф покорно отдал оружие. Старый «механик» поводил над ним двумя растопыренными пальцами, словно делая «козу» младенчику, и ощерился в ухмылке.

– Не заржавеет, как рубль в сберкассе… Ежели, блин, тех гадов встретишь, что Серегу Сингапура срубили, жги в брюхо. От дырок в брюхе дольше мучаются.

– Тех гадов больше нет, дядя Коля, – сказал Скиф. – Им ребята с Пал Нилычем дырок понавертели.

– Не-а… – «Механик» сморщился и покачал головой. – Не-а, Киря… Самый главный гад улизнул… Я-то знаю! Щелка там была зелененькая, навроде окошка… Туда он, бляха-муха, и просочился!

Дядя Коля с кряхтеньем присел, покопался в шкафчике под верстаком и протянул Скифу плоскую коробочку – небольшую, величиной со старый железный рубль.

– Вот, возьми да сунь куда подальше… Соорудил я тут штучку… так, от безделья… Придет нужда, открой, погляди да подумай.

– Спасибо, дядя Коля. – Скиф сунул «штучку» в нарукавный карман. – А думать-то о чем?

– Там нарисовано Чего нарисовано, о том и думай. – Дядя Коля опустился на раскладушку, вытянул ноги и повернулся к стене. – Ну, удачи тебе, Киря… – невнятно пробормотал он, засыпая.

Скиф подпоясался, достал из мешка калгану и, подвесив ее к наплечному ремню, покинул склад. С минуту он постоял на лестничной площадке, раздумывая, куда идти – вверх или вниз, потом решительно направился на первый этаж. Там у одной из бронированных дверей он опять остановился и надавил кнопку звонка.

Выглянул дюжий медбрат лет сорока пяти, в накрахмаленном халате, косая сажень в плечах – сестер и нянечек в медицинском секторе звена С не держали. Этот крепкий мужичок, в отличие от дяди Коли, глазами не моргал, а уставился на Скифа недреманным оком. Потом, узнав инструктора, кивнул.

– Ты с третьего этажа? Ну, чего тебе, парень?

– На дружка взглянуть хочу. Попрощаться.

– Взглянуть – взгляни, а вот попрощаться… – Пропуская Скифа в палату, санитар горестно покачал головой. – Попрощаться – это сложнее. Ты ему «до свидания», а он тебе и «гу-гу» не скажет. Такие, брат, дела…

Скиф, не слушая его воркотню, скользнул взглядом по койкам и направился к той, что стояла в дальнем углу. В полутьме лицо Джамаля на белой подушке казалось темным, будто высеченным из камня, но на изваяние все же не походило. Нет, не походило… Какой скульптор стал бы ваять бессмысленный лик кретина7 Разве что в насмешку над родом людским…

Глаза Джамаля были плотно прикрыты, мышцы расслаблены и неподвижны, что придавало его физиономии выражение какого-то идиотского, дебильного спокойствия. Ни переживаний, ни мыслей, ни чувств… Брови – как две длинные черные кляксы, виски чуть запали, вялые губы разошлись, из уголка рта на щеку стекает слюна… Ах, Джамаль, Джамаль, Георгиев сын, из славного рода Саакадзе!.. Ты еще живой, но уже мертвый…

«Пошли бы мы вместе в Амм Хаммат, генацвале, – не разжимая губ, сказал ему Скиф. – Пошли бы, дорогой, в Амм Хаммат, куда ты так хотел вернуться, к девушкам и к твоей Тамме, к царице Тамар на белом коне… Поскакали б мы в степь, к городу с двадцатью башнями, погуляли б в лесах на взморье, поглядели б, как пробраться к золотым куполам… Поскакали б, погуляли, пошли!.. Да только ты уже умер, князь, и все это я буду делать без тебя».

Вдруг веки Джамаля приподнялись, и крохотные огоньки, замерцавшие в темных зрачках, будто шепнули Скифу: нет, я еще жив! Жив! Потом огни погасли, точно залитый водою костер, и бессмысленный пустой взгляд уперся в потолок.

– Эй! – окликнул Скиф санитара. – Он смотрит! Глаза открыл!

– Бывает! Бывает, парень. Я тут за день нагляделся… Иной веками хлопнет раз в час али губами шевельнет… Ну и вся недолга! Инстинктивный рефлекс называется. Но на нем, на рефлексе-то этом, не проживешь! Ох, не проживешь, парень! Жизнь – она штука сложная… Эхе-хе… – Сочувственно вздохнув, медбрат спросил: – Ну, распрощался со своим дружком? Хороший был человек, говорят, удачливый, богатый… Хоромы его тут по соседству.

– Я знаю, – сказал Скиф, – знаю.

Он повернулся и вышел вон.

…Сборы заняли не больше тридцати минут, но в кабинете Доктора его уже ждали. Эта комната была поменьше, чем у Сарагосы, и сейчас, когда в ней собрались шестеро мужчин, казалась тесноватой. Три «эвакуатора», присланных из центра, рослые парни, по виду – чехи или поляки, рассредоточились по углам, да так и застыли, не спуская глаз с кресла, стоявшего в четвертом углу. Скиф понял, что приготовлено оно для него, подошел и сел, уложив мешок на колени.

Доктор расположился, как всегда, шагах в пяти; его бледное лицо выглядело невозмутимым, словно случившееся за последние сутки – гибель трех агентов и жуткая участь еще полусотни сотрудников звена С – совсем не касалось красноглазого экстрасенса. Веки его были полуприкрыты, спина сгорблена, тощие, костлявые конечности плетьми свисали вдоль туловища; он готовился к работе, и вся мировая скорбь, горести и страдания, ужас и страх, смерть и жизнь значили для него сейчас не больше прошлогоднего снега.

Чуть в стороне от красноглазого, скрестив мощные руки на груди, стоял Сарагоса. Когда Скиф уселся, он сделал пару шагов к креслу, оглядел своего агента с головы до ног и буркнул:

– Сроков тебе не назначаю, сержант, но хорошо бы уложиться недели в две – нашего времени, разумеется. Значит, Т а м, – он ткнул в потолок толстым пальцем, – у тебя будет около месяца. Вполне достаточно времени, чтоб со всем разобраться… и с демонами, и с заклятиями, и с рощами из злата-серебра… Вернешься по паролю. Кстати, – теперь палец шефа глядел Скифу в лоб точно револьверный ствол, – с рощами да запахами будь поосторожней. Чтобы снова память не отшибло.

Дельное замечание, подумал Скиф. Перед мысленным его взором промелькнули широкие листья цвета бледного золота, грозди налитых соком ягод, кора – на вид нежная, как девичья кожа, и такая неподатливо твердая под лезвием ножа… Падда, дерево дурных снов, как сказала Сийя. Он попытался всмотреться в лицо девушки, но, заслоняя пепельные кудри и темные бездонные глаза, перед ним продолжало маячить видение золотой рощи. Он даже ощутил на миг густой сладковатый аромат и тут же замер, прислушиваясь к своим ощущениям – не кольнет ли в затылке, не ударит ли набатом в висках. Харана, однако, молчал.

– Ну, в путь! – произнес Сарагоса и, кивнув Доктору, отступил к стене.

Веки красноглазого экстрасенса приподнялись, и теперь Скиф словно бы видел опушку рощи на фоне пурпурного заката. Листья и стволы, подсвеченные густым и сочным багрянцем, отливали бронзой, и мнилось, что деревья будут вот-вот охвачены пожаром.

Это зрелище показалось Скифу таким прекрасным, таким необычным и чарующим, что он не заметил, как потолок маленькой комнаты устремился ввысь, как пол под ногами исчез, сменившись зыбкой красноватой пеленой, как разъехались стены, ускользая куда-то далеко-далеко, на край света, за границы Галактики, к затерявшимся в бесконечности рубежам Вселенной. Чувство стремительного падения охватило его. Он мчался вниз, вниз, вниз, будто на крохотном аппаратике серадди Чакары, проскальзывал сквозь слои неощутимого оранжевого тумана, тонул в алых облаках, тенью проносился вдоль багровых клубящихся туч, потом внезапно нырял в них, растворяясь в бескрайней багровой мгле. Разум во время этого бесконечно долгого полета как бы дремал, словно готовясь погрузиться в сон – или реальность? – нового мира, и лишь одна-единственная мысль билась в сознании Скифа: там, в конце тропы, протянувшейся в безмерные дали, лежит Амм Хаммат. Теплое море, жаркое солнце и три луны в небесах, лес, горы, степь, уже не казавшаяся чужой, враждебной и страшной… белые звери, блеск обнаженных мечей, ветер, треплющий гривы скакунов и волосы Сийи… Золотые рощи, вытканные на пурпурном зареве заката…

Он прибыл.

Под ногами вновь была твердая земля, покрытая травой с белевшими тут и там дочиста обглоданными костяками; алый туман сменился лазурным блеском небес, багровые тучи обратились стайкой снежных облачков. Гамма красных тревожных цветов, сопровождавших бесконечное падение, растаяла, исчезла; мир снова сиял всеми красками радуги, синим и голубым, изумрудно-зеленым и фиолетовым, желтым и золотистым.

Золотистым!

Скиф вдохнул воздух Амм Хаммата, чувствуя, как тот будто бы застревает в груди. Сладкий медовый запах наплывал на него, убаюкивал, укачивал; в десяти шагах светились бледным золотом древесные кроны, блестела на солнце гладкая кора уходивших вверх стволов, тяжким грузом свисали ягодные гроздья… Все, как мнилось ему, все, как он представлял!

Зря представлял, с запоздалым сожалением подумал Скиф Зря! Он мог очутиться в тысяче мест – даже в бушующем океане, как в первый раз, – и все они были б безопасней, чем эта коварная роковая красота, заманившая его, будто волка в капкан. Верно сказано: не воображай лишнего! Что ж, теперь надо выбираться… Или экспедиция кончится, не начавшись…

Он попытался сделать шаг назад, стараясь не дышать и чувствуя, как густеет воздух, как назойливые ароматы бьют в ноздри, кружат голову, как начинает покалывать в висках. Однако ощущения эти не походили на звон колоколов Хараны, что казалось странным. Неужели бог с жалом змеи оставил его? Неужели не предупредил о грядущей беде? Неужели шардисская удача была насмешкой, жалким даром обреченному на смерть?

Смерть! Несомненно, он погибал. Ноги сделались чугунными и перестали повиноваться, в ушах слышался мерный усыпляющий рокот, острые безжалостные иголочки покалывали кожу, пронизывали ее, проникали все глубже и глубже, подкрадывались к самому сердцу. Перед глазами, застилая яркую и чистую синеву небес, начинала колыхаться золотистая мгла, обжигающая гортань, сознание меркло, необоримый сон наплывал туманной пеленой беспамятства. Он будто бы переселился из багрового мира в золотой, на миг узрев все живые амм-хамматские краски, но багряные и алые тона, сиявшие ему в полете, сулили надежду и жизнь, а золотое марево было предвестником гибели.

Харана! Где же звон твоих колоколов?

Скиф хрипло вскрикнул, снова попытался завладеть неподъемными колодами-ногами, отступить назад, но вместо этого начал медленно опускаться на землю. В траву, где белели скелеты, валялись кости и черепа. «Кладбище, – мелькнула мысль, – капкан для неосторожных, ловушка для любопытных». Страшный сон! Какой страшный сон! «Но из сна можно вернуться, – пронеслось у него в голове. – Да, можно вернуться… Стоит только произнести .. произнести. . Что?..»

Сильные руки подхватили его, рванули назад, протащили по траве, словно бесчувственный куль с мукой. Скиф не сопротивлялся; он жадно глотал воздух, ощущая, как медовые ароматы сменяются пронзительно острыми запахами хвои и йодистых морских испарений. Золотистая мгла разошлась, глубокое бирюзовое небо Амм "Хаммата вновь засияло над ним, солнечный диск брызнул в глаза пригоршней теплых лучей, слабый ветер, тянувший с моря, взъерошил волосы. Скиф закашлялся, пробормотал что-то, чувствуя, как хватка спасителя начала ослабевать; его осторожно опускали на землю.

Затем раздался голос, знакомый сочный баритон:

– Э, генацвале, молодой ты еще, неосторожный, рисковать любишь! Зачем такое дурное место выбрал? Скажи, зачем? Опять тебя вытаскиваю' Ну, сейчас хоть помнишь, как тебя зовут?

Вздрогнув, Скиф перекатился на бок и поднял глаза. Над ним, сияя белозубой улыбкой, стоял Джамаль.

Content

Михаил АХМАНОВ
СКИФЫ ПИРУЮТ НА ЗАКАТЕ

Предисловие автора

Часть I НА ЗЕМЛЕ И В ИНЫХ МИРАХ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Часть II ПРЕИМУЩЕСТВЕННО НА ЗЕМЛЕ

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25