Шевцов Александр Александрович

"РУССКИЙ БОЙ НА ЛЮБКИ"

Предисловие

Любки — это вид единоборств, существовавший когда-то на Верхневолжье. Я начал ему обучаться весной 1989 года. Ездил, можно сказать, на этнографические сборы в Ковровский район Владимирской области к учителю, прозвище которого было Поханя. Под этим именем я о нем рассказывал в предыдущих книгах и буду рассказывать в этой.

Обучать любкам я начал уже в том же 1989 году, скорее для того, чтобы освоить самому. В действительности я тогда совсем не считал себя мастером и не горел потребностью как-то ощутить себя им. Мне просто надо было понять то, с чем я столкнулся, поскольку это разрушало все мои представления и о боевых искусствах, и даже о мире. Пока был жив Поханя, я вел одну, можно сказать, подпольную группу в Иваново, где и осваивал полученные знания.

Поханя умер в 1991, осенью. И лишь зимой девяносто первого года я решил действительно обучать любкам. Перед его смертью я получил разрешение у Похани и его жены тети Кати. Можно сказать, выцыганил.

Надо сказать, что все мазыки — потомки живших на Владимирщине офеней, — к которым принадлежал и Поханя, не любили себя выставлять на обозрение и жили довольно скрытно. Поханя прямо показывал мне на своих родственников, и говорил: Ты уж помалкивай, затравят. Не меня, так их… Поэтому, когда я пытался заговаривать с мазыками о том, что люди должны знать их науку, мне каждый раз отвечали: Поучись пока. Все равно расскажешь не о том…

И Поханя отвечал так же, пока не пришло его время уходить. И лишь осенью 1991 года и он, и тетя Катя, сдались и сказали мне: Ладно, вы теперь сами умные, знаете, как жить правильно. Делай, что хочешь!

Так я получил разрешение рассказывать людям о любках, а заодно и о Хитрой мазыкской науке. Так называли они те знания, что хранили с древности, и благодаря которым считались в своих деревнях доками. И немножко колдунами.

На самом деле Хитрая наука оказалась почти целиком самопознанием. Хотя и не без чародейства. И в любках это необходимо учитывать, потому что в бою это важно.

В действительности, и это надо сказать изначально, никаких любков не было. Было искусство боя не на жизнь, а на смерть, похоже, идущее еще от пластунов. Тут, правда, надо сделать замечание.

Сейчас, с легкой руки украинских националистов, понятие пластуны почему-то стало связываться исключительно с украинским казачеством. Лично у меня в этом большие сомнения, поскольку в той местности, где я жил, то есть в Ивановской области, никаких украинских казаков отродясь не было. Стояли, правда, перед революцией астраханские казачьи части, сдерживали разбушевавшихся пролетариев.

Но вот понятия «пластун», "ползать по-пластунски" и даже «пластаться», то есть драться жестоко, и «пластаться» — идти скрытно, стелиться над землей, — были общераспространенными. И Поханя говорил, что его учили деды, которые были пластунами, то есть разведчиками в первую мировую. К тому же, не надо забывать, что эта земля была когда-то сердцевиной Ростово-Суздальского великого княжества, где воинское искусство было очень высоким, как это показывают летописи.

Поэтому у меня есть сильное подозрение, что словом «пластун» называли еще в глубокой древности разведчиков при русском войске. Но вот выжило оно только на окраинах России, в беглой казачьей среде. В России же ушло с приходом неметчины в восемнадцатом веке.

И уж точно, говоря о своих дедах, как о пластунах, Поханя не имел в виду казаков. Это значит, что даже если корни и общие, но последние века слово «пластун» имело независимое бытование как на Украине, так и в России. И в него вкладывались разные значения.

В любом случае, Поханя говорил о бое на смерть, как о том искусстве, которое передавали ему его собственные деды-пластуны, то есть войсковые разведчики. И сам он отслужил Вторую мировую войну разведчиком. Кажется, батальонным. Но это я забыл. Хотя помню удивительные рассказы про пластунов и про его собственные походы за линию фронта.

Так вот, никаких любков, как особого вида единоборств, как школы, кажется, не было. Был бой не на жизнь, а на смерть. И были стеношные бои между ватагами из разных местностей. И именно как вожак одной из ватаг Поханя и получил свое прозвище. Означает оно отца — Похана — или главу ватаги. Поханю подпоясали Поханей еще в тридцатых годах. Подпоясывали вязаными праздничными вожжами. А в девяносто первом году он слазил к себе на чердак и достал оттуда такие же для меня. Не подпоясывал, потому что не было у меня ни ватаги, ни мастерства…

Но сказал: На, время придет, сам подпояшешься.

Я так и не рискнул это сделать, поскольку не ощущаю себя мастером боевых искусств, да и ватагу так и не создал. Но когда я подпоясывал настычей — так назывались на языке мазыков наставники молодежи — мне приходилось брать на себя ответственность похани. И эта книга, пожалуй, тоже не меньшая ответственность…

Не было школы любков, как не было школы зверков или школы "бой на смерть". Дрались на смерть, на зверки и на любки.

Что такое бой на смерть, объяснять не стоит. Бой на зверки — это то, что мы сейчас знаем, как спортивные состязания, когда победить нужно любой ценой в рамках правил. Бой купца Калашникова тоже велся на зверки, почему его и наказывают за убийство противника. Он нарушил правила.

А вот бой на любки — это бой между своими без повреждений. И я до сих пор помню, как в детстве мы обязательно договаривались перед дракой, как деремся. Мы обговаривали, бьем ли под дых, ставим ли подножки и даже бьем ли в лицо. А вот старшие могли договариваться просто одним словом: на любки.

На любки дрались в стенку два конца одной деревни. С соседними деревнями дрались на зверки, а то и смертным боем. Можно ли говорить, что была школа стеношного боя? Называли ли стеношники своё искусство школой? Конечно, нет. И это не значит, что такой школы в действительности не было. Это искусство было, только оно не осознавалось так, как это привнесли нам восточные единоборства. Просто каждый деревенский парень должен был уметь драться в стенке. И учился этому с детства.

И так же каждый стеношник должен был уметь драться на любки. По крайней мере там, где у русского мужика еще не утратилось осознавание себя принадлежащим к единому крестьянскому миру. При этом, участие в стенках было почти что обязательным для молодежи, но мужики отходили от них с возрастом. А вот в любках могли повозиться до глубокой старости, выпуская молодецкую удаль там, где просто драка была уже недопустима.

На любки дрались на свадьбах и на сельских праздниках. Тоже не всегда. Но вот шутейное: Свадьба! А драку заказывали? — из того самого времени обрядовых драк, когда битва эта была необходима, чтобы очистился мир. Как битва между добром и злом на Святки, как битва между Зимой и Весной на Масленицу.

Любошники дрались на праздниках так, чтобы потешить толпу. Любошные драки велись внутри многих плясок, вроде Владимирского «Ворыхана» или Курского «Тимони». Обе эти пляски уходят корнями у глубокую древность, и явно связаны с подражанием звериным, в частности, птичьим движениям. В них ворыхан — тетерев-самец отбивает самочек у соперников. Бой здесь обязателен, но это бой за любовь, а не против врага. Чуть увлекся противником, и ты потерял цель, ты занят другим самцом, а свою любимую уже потерял…

Дрались на любки и в очистительных целях, чтобы обновить мир. Люди собирались на гулянье, и вот посреди толпы обнаруживались зачинщики будущей драки, которые начинали со сложных и хорошо узнаваемых всеми присутствующими кобений. Выкобениваться — слово до сих пор живое в нашей местности. Мало кто может объяснить, что оно значит, но зато все мгновенно узнают, что делает человек.

Сейчас пьяное выкобенивание бессмысленно, а еще век назад люди знали, зачем оно. В древности же глубина понятия была еще большей, потому что любошные кобенья уходят корнями к летописным кобям, известным на Руси с самой начальной ее поры, насколько только хватает памяти народа.

Драка на любки — это, конечно, бой, но это и не совсем бой. Это какое-то скоморошье искусство, призванное развлечь и повеселить празднующую толпу. Любошники, они же кобенщики, должны быть искусны и в слове и в бою. Настолько искусны, что толпа должна стоять очарованной.

Как вы понимаете, чтобы набить морду пьяному хаму, нужно не больше искусства, чем для того, чтобы получить от него в морду. А вот чтобы удерживать внимание людей на длинной драке, как на театральном зрелище, боем надо владеть как искусством. Такой бой, как говорили мазыки, пришел им по наследству от скоморохов. И я верю этому, потому что сам больше пятнадцати лет развлекал людей такими потешными боями. И развлекал без нареканий…

Не думаю, что любошники при этом смогут выступать на соревнованиях лучше тех, кто прямо готовит себя для соревнований. Все-таки боевые искусства требуют выбрать и посвятить себя чему-то определенному. Но любки вполне могут рассматриваться как класс спортивного совершенствования для бойцов, поскольку сохранили множество утонченных знаний о человеке и боевой схватке. Хотя лично я склонен рассматривать любки все же как оздоровительную гимнастику вроде китайского Тайцзи.

Это мягкая школа, мягкая по своей сути — деремся-то на любки.

От любков лишь один шаг до боя не на жизнь, а на смерть. Собственно, знания-то о том, как сражаться, одни и те же. Но нужно принять решение, для чего сделать выбор. Любки направлены в жизнь, любки — часть обрядов, несущих плодородие. Они — для использования внутри общины.

Если у кого-то появится желание использовать любошные знания для спортивного применения или для применения воинского, ему придется не просто изучать приемы, но и пересматривать само мировоззрение любков.

Впрочем, те же люди ходили на врага, и как Поханя, возвращались с войны без единой царапины…

Часть 1. МИРОВОЗЗРЕНИЕ ЛЮБКОВ

Раздел 1. Русский бой на любки

Глава 1. Что такое любки?

Думаю, вернее было бы назвать эту главу: как я понимаю любки.

Честно признаюсь, я до сих пор не уверен, что понимаю их до конца верно. Я многократно пересматривал свое понимание, вдруг осознавая, что я подходил к ним поверхностно. Когда я впервые познакомился с Поханей, а это было в 1985 году, в гостях у моего первого мазыкского учителя, я вообще воспринял его с внутренней ухмылкой.

Старик, который меня с ним познакомил, что-то сказал про Поханю, что он боец и однажды будет меня учить драться. Я к тому времени имел за плечами школу бокса, самбо и карате. К тому же, чем особенно гордился, очень много дрался на улице. Жизнь у меня складывалась так, что мне не удавалось много выступать на соревнованиях, и я добирал своё в уличных драках. А уж там я дрался и с мастерами спорта и в толпе, и потому плохо верил, что кто-то может меня удивить. И уж тем более, не девяностолетний старичок, хотя Поханя выглядел лет на шестьдесят…

К тому же, как историк по образованию, как этнограф, в то время еще не отказавшийся от научного подхода, я сильно сомневался, что в знакомых мне с детства местах, куда я ездил на свои сборы, можно было найти какое-то настоящее искусство боя.

И вот в 1989 году я приехал к Похане после того, как побывал уже у нескольких старых мазыков, учивших меня и очищению, и науке думать, и даже повивальному искусству. Приехал, уже приняв, что мой жизненный путь — это самопознание. Но при этом еще нисколько не сомневаясь в себе как в хорошем уличном бойце, который знает, как надо драться в настоящей драке. Как говорится, на уровне рефлексов.

И вот дедушка мне говорит:

— Ты боец. Но ты не воин. Ты обязательно проиграешь. Бойцы обязательно проигрывают однажды…

Я слушаю его и вообще не понимаю! Именно так: я вдруг ловлю себя на том, что совсем не понимаю его. Но я был уже не тот, что ухмылялся внутренне пять лет назад. За эти годы я повидал разного, и понял: меня отправили к Похане после всей остальной учебы не случайно, не потому, что он был самым молодым. Каким-то образом любки должны доточить то, что я взял у остальных… И я пытаюсь его понять, я делаю усилие. И не понимаю, как будто у меня совсем нет образов, чтобы понять, о чем он говорит.

Я, конечно, не хамил и не наглел, я старался быть предельно вежественным. Но я все равно пытался разобраться и задавал вопросы. И попытался объяснить себя:

— Как проиграю? Я же держу себя в форме, я немножко тренируюсь, поддерживаю навыки. Конечно, многое уходит, но для своего возраста я неплохо держусь. Я бы еще вполне мог выступать…

— Полно, — отвечает мне Поханя, — ты не о том. Ты пытаешься брать силой. Все бойцы пытаются побеждать силой, скоростью, молодостью. И пока они сильны, они стараются набрать как можно больше побед. А потом, когда они стареют, им предъявляют. Все их победы — это долги, которые придется платить… Не людям, так собственному здоровью, или кому-то еще…

Оп-па! Вот тут я приплыл, как говорится…

Мысль, в каком-то смысле, бесспорная, но и в той же мере бессмысленная, потому что другого не дано.

— И что же делать? — спрашиваю я, внутренне ощущая, что победил его этим вопросом. — Жизнь так устроена.

— Это не жизнь, это ты так устроен. Ты говорил о самопознании? Вот, прими себя.

Всё еще не видя никакого просвета, просто ощущая, что меня обыграли на словах, я продолжаю барахтаться, чтобы добиться хоть какого-то смысла:

— А разве можно иначе?

И тут он мне отвечает будто из древней китайской книги:

— Старые люди учили, что в молодости надо драться так же, как ты будешь драться в самой глубокой старости. Если ты победишь так, то ты победишь навсегда, потому что противник не сможет дождаться, когда твое тело ослабнет…

Глава 2. Любки и мировоззрение

Собственно любков, как некой самостоятельной школы, не было. Просто иногда мужики предлагали друг другу: давай повозимся на любки. И каким-то образом понимали, что есть любки, до какой границы этот бой идет ещё на любки, а где он уже вышел за свои рамки. Иными словами, вроде бы никто не говорил об особом виде единоборств, но при этом все имели очень точное понятие, что есть любки, и прекрасно разграничивали их с другими видами боевых искусств.

Просто любки шире всех остальных видов единоборств и вообще боевых искусств. На любки можно биться на кулачки, можно бороться, даже в стенку можно ходить любошно. В стенке или уличной драке могли не допускаться удары ногами, но в любках ноги работают. Возможно, потому, что любки позволяли отрабатывать и то, что нужно в бою на смерть. В обычном же бою удар ногой считался не просто унизительным, а опускающим.

Очевидно, не в современном блатном смысле, а в смысле древнем — опускающим в нижние миры, поскольку нога у человека — это его Мифологический Низ. Блатные лишь заимствовали эти понятия из мифологического мировоззрения наших предков. И сохранили просто как жесткое правило, которое не объясняется.

Ноги — это Низ человека, ударить ногой, значит, отправить противника в те миры, из которых нет возврата. Даже через возрождение. Это допустимо только со смертельным врагом, с чужим, который, вероятней всего, нелюдь. Так считало обычное мировоззрение. Так это сохранялось в народе.

Но в любках работали и ногами. Просто потому, что на любки.

Правда, ноги в любках никогда не подымались высоко. Конечно, возможны удары в любую часть тела, но основная работа ведется не выше бедер. Я спросил Поханю, почему так, и он ответил:

— Чтобы я всегда мог оставаться собой. Даже в старости.

Действительно, это все то же самое, о чем я рассказывал в первой главе — уже сейчас надо работать так, как позволит тебе твое тело, постарев. И в этом есть какая-то потрясающая меня верность самому себе. Даже мое тело не заставит меня изменить себе, я всегда такой, каким решил быть. И никогда не предам себя. Значит, вообще, не предам…

Вот чем отличается воин от бойца. Все бойцы воспитывают в себе хитрецов, и потому предают. И все школы боевых искусств переполнены болью от предательств. Это даже как-то стало привычным, что все такие школы вечно погружены в обиды и разборки из-за предательств. И при этом почему-то не видят, что предательства эти заложены в самые основы их мировоззрения, того мировоззрения, которое сами они вкладывают в своих бойцов, воспитывая их готовыми отдать все за победу.

Почему никто не видит эту странность?

Наверное, собственное мировоззрение тех, кто возмущается предательствами своих бойцов, не дает им видеть, что это их собственная слабина…

Любков не было, но мы все же используем это название. Почему? Потому что мы не просто бьемся на любки в кулачных боях или боремся. Мы поставили себе задачей понять само мировоззрение любошного боя. Без мировоззрения это будут приемы, и это будет лишняя боль.

Но чтобы понять мировоззрение любошного боя надо понять то, как видели мир люди, дравшиеся на любки. Надо понять своих предков. А это не просто, потому что за последние века мы стали совсем другими людьми. Человек звучит гордо только у писателей. А в действительности он то, что делает из нас общество.

Общество изменилось, изменились и люди. Изменились настолько, что стали совсем другими существами. Как если бы мы в детстве попали к волкам и были воспитаны ими, мы обладали бы волчьим видением мира. Это общеизвестно. Так и попав в общество, мы оказываемся Маугли каменных джунглей. Человек — это обозначение того, что делает с чистой душой общество. Но душа эта могла развиваться множеством разных путей.

Вот и те собиратели, что сегодня пытаются этнографически изучать русский бой, сами являются современными людьми, и невольно искажают изучаемое.

В самом начале изучения любков, около девяносто первого года, я пытался найти в России тех, кто тоже возрождал русские боевые искусства. Тогда еще действовал запрет рассказывать о любках и мазыках. Но я помню, как я ездил в Москву, потому что мне сказали, что там какие-то парни работают в "русском стиле". Я бы рассказал им тогда о Похане, и показал все, что знал. Просто не выдержал бы и проболтался. Но когда я встретился с первым же из них, он сказал, что их школа называется «Система», и я захлопнулся…

Русский бой не мог называться этим иностранным словом. Я все же сходил к нему домой, где они с товарищем показывали мне работу с цепью. Мне понравилось. Но чем больше я с ними общался, тем отчетливей я осознавал, что это все же не совсем русские люди, это люди современные, цивилизованные. Просто они очень одарены, они думают, ищут, наверное, помнят какие-то корни. Но они направлены в то, чтобы завоевывать себе место в этом мире.

Я смог встретиться с ними еще раз лишь в девяносто втором году, и мои подозрения полностью подтвердились: это были прекрасные бойцы, но у них было совсем иное мировоззрение.

Потом же я встречался с бойцами из Петербурга, Твери, Кадочниковым. Они были гораздо ближе к действительным народным корням, но почему-то с ними тоже было очень сложно. Почему? Наверное, именно из-за того, что они бойцы, из-за разницы в мировоззрении…

Впрочем, мировоззрения меняются. И сейчас я ощущаю, что мне стало гораздо проще общаться с теми же людьми. Они стали старше и мудрее. Это понятно. Но главное, стал старше и изменился я сам. И ведь что удивительно: я сам и отпустил бойца в себе!

Конечно, они были бойцами. Но и я тогда был бойцом. Я только помнил Поханю, был переполнен образами, в которых пытался его понять, но я оставался бойцом. И потому, сталкиваясь с другими школами, я постоянно видел то, что было иным, не таким, как я ожидал. И плохо видел то, что было у нас общим. Ради чего можно было все простить и все позволить…

Я только помнил Поханю, но я не жил в его мировоззрении. Я даже умер как учитель любков в двухтысячном году, когда меня предали мои ученики. Так мне казалось.

Я преподавал под именем Алексей Андреев — сменить имя на прозвище меня заставил еще мой первый мазыкский учитель, поскольку так было принято. Все они имели прозвища и скрывали настоящие имена. Думаю, это было связано еще с магическими воззрениями, требующими скрывать имя, чтобы злые духи не нашли тебя. Что-то вроде знаменитой хитрости Одиссея, называющего себя ослепленному Полифему Никто. Как вы помните, остальные великаны перестают преследовать Одиссея, услышав, что их брата никто ослеплял.

Подобные рассказы есть и в русских сказках. Отсюда и «погоняла», то есть прозвища у блатных. Переходя в иной мир, ты должен взять иное имя. Любки были островком древнего мировоззрения внутри нашего мира. И я взял себе иное имя — Алексей, к которому добавил фамилию Андреев, когда начал печататься.

Но когда меня предали, я почти пережил клиническую смерть, и спасся только тем, что умерла моя личность, именно личность Андреева.

Вместе с Андреевым умерла изрядная часть моего мировоззрения, умер мой боец.

После смерти Андреева я стал гораздо меньше заниматься собственно движением в любках. Я почти не преподаю их. Но зато я очень много занимался мировоззрением. Я даже выпустил несколько больших книг, посвященных и тому, что давали мне старики, и вообще своему понятию мировоззрения. В сущности, больше всего я старался освободиться от того, что крепче всего въелось в сознание современного человека — от естественнонаучного мировоззрения.

Это не значит, что я освобождался от научности. Нет, я пытался понять, как в меня вошло то, что вытеснило мировоззрение моих предков, и сделало невозможным понять любки. Кстати, вошло оно всего полтора века назад, и вошло, как политическая мода, приведшая к революции…

Иными словами, когда сейчас мастер боевых искусств объясняет своим ученикам внутреннее содержание своего учения, говоря об энергии, он просто поддерживает этим власть тех, кто нами правит. Чисто политически, даже не научно!

Не было никаких энергий в русском языке, и человек — это не ёмкость и не конденсатор. И как говорил мой первый учитель, у которого было прозвище Дока: не завозили!

Дело в том, что, когда я к нему пришел, от всей деревни уже оставалось только четыре дома. И продукты к ним возили на крытом фургоне из села. И вот когда я его спрашивал что-то вроде:

— А с энергией работали? Энергия была?

Он каждый раз отвечал мне, примерно, так:

— Энергия? Не знаю. Не завозили.

Не было ни в русском языке, ни в русском мировоззрении, ни в сознании русского мужика никакой энергии. Было то, что было. Но пока в наших головах торчат «энергии», свято место занято, и нам нечем понять, что же было на самом деле. От таких сорняков надо освобождаться.

Вот этим я и занимался последние десять лет, чтобы высвободить место для действительного понимания того, что называю любками.

Чтобы понять любки, надо понять мировоззрение, в котором наши предки их создали. Но как его понять, если оно ушло?!

И все же, за те годы, что я преподавал любки, я сумел трижды сменить свое мировоззрение, и каждый раз обновленным умом понимал: я стал ближе к источнику.

Хотя до него еще так далеко!..

Глава 3. Самопознание

Меня иногда спрашивают: а как обрести любошное мировоззрение? Честно говоря, мне трудно отвечать на этот вопрос. Я брал любки по прямой передаче, и все же много раз обнаруживал себя видящим мир иначе, чем мои учители. После этого моя жизнь менялась, но лишь затем, чтобы однажды снова показать, что я еще далеко не мастер…

Однако те же старики, что учили меня, подсказали мне способ, который не позволит заблудиться на этом пути. Это самопознание.

Для бойца эти слова могут прозвучать совсем дико: кто же из бойцов верит в такую мягкотелую чушь. Честно говоря, я и сам долго не верил. Я вообще был довольно жестким бойцом, и когда у нас в стране разрешили Ушу, мы с товарищем были приверженцами южного кулака, как его понимали, конечно. А проще — нам нравилось самое жесткое, блок в блок и без накладок! И чтобы противник загибался от боли, всего лишь когда я отбил его ногу рукой…

Сейчас это уже невозможно, потому что все дерутся в перчатках и защитах, но психологически бойцы остались прежними. И я их понимаю.

Однако, в какой-то миг количество мелких поражений перерастает допустимый уровень, и происходит качественный скачок, который разрушает твою самоуверенность. И ты вдруг понимаешь: сила — это хорошо, злость, наверное, тоже, но иногда надо и думать. И вот тогда начинается первый пересмотр жизни.

И завершается он грустным признанием: ты не так уж хорош, как хотелось бы, и как казалось в опьянении первых побед. Вообще, это ужасная, ужасно печальная и ужасно разрушительная мысль, что ты не самый лучший в мире… и что обязательно найдется кто-то, кто побьет тебя, а потом посмеется! Это бесит! Вначале. Но потом заставляет задуматься.

И вот тогда начинается другая жизнь.

Многие бойцы после этого начинают приспосабливаться, и пристраиваются к сильным сообществам. Например, к бандитским. И после этого, опьяненные теперь уже заемной силой, еще долго остаются в счастливом ослеплении, считая, что их жизненный путь верен. Это тоже проходит. Особенно резко, когда понимаешь, что в этом мире все предают и подставляют. Именно жажда верности и обида на поганый мир выносит некоторых из того мира. Остальные просто ломаются и становятся либо животными, либо зверями… Но это отчаяние от слабости.

Настоящий боец, обладающий силой, идет по жизни своим путем. Или создает собственное сообщество. Но с годами сила его уходит, и он заменяет ее хитростью и заемной силой сообществ. В основном, в виде связей с прежними людьми, которые он начинает все больше поддерживать, чтобы иметь влияние на окружающий его мир. Спортсмены оказываются обычно очень успешны в том, как заводить связи и поддерживать их. Это боевое искусство и замещает с годами собственно бои и соревнования.

Но что делать тому, кто чувствует, что еще не исчерпал свою охоту к бою, к изучению боевых искусств, и вообще, идет по жизни не как боец, а как воин?

Единственный выбор — разочароваться в жизни еще раз, и снова начать думать.

И вот тогда приходят настоящие вопросы.

К примеру: а зачем мне все это? Зачем я сражаюсь, зачем изнуряю себя упражнениями? Почему не могу успокоиться? И вообще, кто я?

Так приходит самопознание, приходит, как неизбежность пути воина.

И тогда, обозревая свой жизненный путь с высоты лет, ты видишь: путь бойца предшествует пути воина, и путь полководца, человека, собирающего свои сообщества или полки, тоже ему предшествует. И ты делаешь предположение: все бойцы однажды должны стать полководцами, а потом воинами. Но не всем хватает на это жизни. Но не в смысле времени — они же еще долго болтаются по миру ходячими мертвяками, — а в смысле жизненной силы.

Им просто не хватает жизненной силы, не хватает охоты жить и исследовать неведомое, чтобы дорасти до вопроса о собственной природе. Но это не страшно, потому что не в этом, так в одном из следующих воплощений этот вопрос все равно нагонит всех бойцов, нагонит и оглушит так, что поменяется все их мировоззрение…

Вот и для себя я исхожу из одного допущения: я могу терять мировоззрение любков, поскольку жизнь отвлекает и увлекает меня. Но если я не утеряю самопознание, оно обязательно выведет меня к истине, потому что любки, как говорили мне деды, отправившие учиться к Похане, естественно соответствуют природе человека. Иначе говоря, это единоборство без насилия над собой, а значит, текущее самым естественным путем, какой только свойственен человеку.

Правда, до такой естественности надо еще добраться. Вот почему у любошников были понятия о разных видах любков, соответствующих разным состояниям человека. Были любки людские, были земные…

Людские любки учитывают то, что биться тебе придется не с естественным человеком, а с человеком, в которого пролилось общество со всеми его сумасшествиями. И это очень непростой противник в силу его непредсказуемости.

Поэтому начинали изучать любки с любков земных, то есть с изучения того, как твое тело ведет себя естественно, преодолевая помехи, которые ставит на его пути земля.

В сущности, это есть изучение собственного разума. Но для нас сейчас важно подчеркнуть, что в земных любках мы изучаем, как проявляется наше я сквозь тело, разум и душу, а в людских — сквозь мышление и сумасшествия.

Глава 4. Побеждать навсегда

Чем важно и что дает самопознание в бою? Оно позволяет выходить победителем даже из тех боев, в которых ты проигрываешь. Это как поражение Петра под Нарвой. Тот не проиграл, кто не сдался. И если ты видишь битву шире, чем противник, ты используешь поражение для победы, ты извлечешь из него урок.

Самый широкий способ видеть битву — через самую высокую цель, какую ты только можешь себе представить. Просто попробуйте найти что-то выше, чем познание себя…

Упражнение это простое: скажите, ради чего вы хотите побеждать других. А сказав, задайте себе вопрос: зачем? И когда придет ответ, снова спросите себя: зачем? А когда придет ответ и на этот вопрос, спросите: а зачем это?

И так будет длиться, пока вы не поймете, что не понимаете сами себя…

Суть мировоззрения любков в том, чтобы научиться побеждать навсегда.

Это требование тоже понимается по-разному. Боец может посчитать, что победить навсегда можно убив — нет противника, нет проблемы. Правда, потом начинается кровная месть или муки совести, которые достанут тебя на смертном одре…

Можно посчитать, что побеждать навсегда можно, превращая противника в друга. Это описано в былинах, когда поединщики, не имеющие себе равных, наконец находят достойного противника, может быть, первого, с кем насладились искусством боя. И не убивают его, не побеждают, а вместо этого подымают с земли, уже поверженного, обнимают и предлагают побрататься…

Да вы и сами помните из детства и юности, как становились друзьями с тем, с кем подрались честно и красиво. И как вас начинали уважать, когда вы не струсили, а достойно прошли драку. Даже заклятые враги начинают уважать в таком случае. И чаще всего такие почестные битвы ведут к дружбе, тем самым, становясь победами навсегда.

Хотя чаще то, как мы побиваем других, ведет лишь к ненависти…

Но можно побеждать навсегда и через самопознание.

Это удается тогда, когда всё, что ты делаешь, оказывается исследованием и уроком. Я пятнадцать лет обучал любкам. И на каждом занятии я показывал, как можно побеждать, побеждать и побеждать, тем самым постоянно побеждая тех, кто приходил ко мне учиться. Внешне побеждая — ведь если противник кувырком летит на землю или начинает таять в твоих руках, как восковая свеча, это вполне можно оценить или распознать как победу.

Но никто из этих, условно говоря, побежденных, не уходил обиженным, и не чувствовал себя побежденным. Почему?

Потому что это всегда было лишь уроком. Честная схватка, но в рамках договора об обучении и самопознании. Честная в том смысле, что если мое движение не проходило, я никогда не старался добавить в него силы, додавить или обогнать за счет скорости. Я работаю в рамках той скорости и той силы, о которых договорились. И этого же требую от противника. Мы на равных.

И на равных я показываю, как можно обыгрывать его тело и его личность. Я всегда готов признать, что он ловчее меня. И мне нечему его учить. Но если мне удается обыграть на равных, человек с очевидностью видит какое-то свое несовершенство, которое теперь получает имя. И значит, может быть устранено. Вот его взяток — шажок к совершенству.

Иными словами, любки — это не для того, чтобы потешить свое тщеславие, швыряя неподготовленных или слабых. Любки — это для помощи тем, кто хочет познать себя, и это всегда подарок, несущий шаг к совершенству.

Его или моему.

Потому что, если мне не удается показать несовершенство другому, я нахожу место, где несовершенен сам. И это тоже подарок.

И это то, что я жду от приходящих ко мне.

Собственно говоря, это и есть основная плата, которую я жду от своей работы — помощь в моем самопознании. Самопознание позволяет увидеть поражение как несовершенство, которое удалось выявить. И чем ты ловчее, чем выше твое мастерство, тем это труднее. Вот почему с возрастом ты начинаешь гораздо больше ценить поражения, чем победы.

Поражения учат, победы пресыщают. Поэтому к тому, кто может побеждать тебя можно ходить бесконечно, поражение и есть победа навсегда, которую ты даришь другому. Попросту: если ты в силах подарить красивую победу мастеру боевых искусств, он не в силах не оценить твой подарок, и тогда вы становитесь друзьями, если не братьями. Это и есть настоящая победа.

Но такая широта души возможна лишь в том случае, если твое мировоззрение допускает принять поражение как урок в совершенствовании или подсказку в познании себя.

Глава 5. Любки земные

Как сделать каждое свое поражение уроком, в общем-то, понятно. С годами это становится естественным, но и в молодости мы непроизвольно учимся на поражениях. Если уж быть точным, то учимся мы только тогда, когда получаем в морду…

Как сделать каждую свою победу подарком — вот вопрос! И решение его для меня возможно только в любках.

Чтобы подарить победу другому ему вовсе не обязательно проигрывать. Можно подарить ему и свою победу. Это не просто, но проще этого нет ничего. Надо всего лишь перестать видеть ее победой, просто перестать побеждать. А все, что делаешь, надо делать для него.

Как делать что-то для другого в бою? Показывая ему его несовершенство, и, не пользуясь этим несовершенством, чтобы побить его, помогать увидеть и осознать.

Это очень непросто, если ты не уважаешь своего противника и не можешь восхищаться им. С таким противником и не надо биться на любки. Он враг, и его надо просто бить, возможно, смертным боем. Но это совсем другой разговор.

В любках ты выходишь на поединок только с теми, кого уважаешь, и кем способен восхищаться, даже если он заведомо слабей тебя. Что-то все же должно тебя восхищать даже в менее опытном или искусном противнике. Хотя бы его жажда жизни, победы или урока. Способность учиться — это великое искусство. Слабый противник, способный учиться и не умеющий сдаваться, однажды станет великим воином. Это заслуживает восхищения.

Если ты восхищаешься своим противником, ты в состоянии перестать побеждать и начать помогать ему. Ты учишь его в меру его сил, и каждый раз, обыгрывая его, ты делаешь это так, чтобы он понял, в чем его слабина, и освоил то, как можно обыгрывать таких же, как он.

Но это искусство требует взаимного понимания и немалых знаний о том, что вы такое и чем вы занимаетесь.

Поэтому вначале обучения любкам вводятся определенные ограничения, в рамках которых и ведутся схватки. Первое из ограничений называется Земными любками.

Мой учитель Поханя объяснил мне это, как только я задумался о том, как можно уже в молодости драться так же, как будешь драться в старости. Сначала мне казалось, что смысл этого урока в том, чтобы не драться совсем, потому что старики не дерутся, как кажется. В ответ на это Поханя просто засмеялся и сказал, подмигнув мне:

— Дерутся, дерутся, еще как дерутся! Мы, вон, с Катей иной раз так раздеремся, что соседи сбегаются. А то было, мой зятек попытался у меня в доме командовать. Пришлось пару раз стукнуть о дверной косяк. Теперь ведет себя тихо, уважает.

Зятька его я видел — тупая скотина килограмм под сто весом. Приезжал при мне только сажать или выкапывать картошку. Все время смотрел в сторону, словно нас с Поханей не было вовсе. Поханя звал его Центнером…

Но это к слову. А не к слову могу сказать, что очень скоро убедился, что старики могут швырять таких молодцов, как я, гораздо легче, чем мне подобные. И это означает, что побеждать в молодости так же, как сможешь побеждать в старости, означает нечто вполне определенное, вполне относящееся к настоящему бою. За этим нет никакой хитрости или языковой игры. Но это надо понять.

Вообще-то Поханя относился ко мне как-то удивительно бережно. В отличие от всех дедов, у кого я учился до него. Те были порой просто звери. Первый из них, Дока, о котором я писал раньше как о Степаныче, просто издевался надо мной, придумывая, можно сказать, пытки. Лишь годы спустя, когда сам начал работать как прикладной психолог, я понял, насколько точен он был в своих действиях, и насколько хорошо видел мой предел. Второй — Дядька — постоянно материл меня и бил костяшками пальцев по лбу. Причем, я ни разу не сумел увернуться, даже если он делал это десять раз подряд…

Поханя ни разу не причинил мне боли выше той, что естественно должна сопровождать какие-то приемы или броски. И он все время щадил меня как в бою, так и в беседе. И при этом он не уставал. Он будто бы вообще не уставал, хотя мы двигались с ним дни и ночи напролет.

Кстати, я тоже не уставал, пока был у него. Усталость, просто дикая, валящая с ног, обрушивалась на меня, когда я садился в поезд, возвращаясь домой. До дому мне было чуть больше двух часов, и я, кажется, ни разу не смог доехать до Иванова, не уснув. Хуже того, меня все время будили уже на вокзале, так крепко я спал. И потом я отсыпался еще сутки или двое.

Об этой странности любков я рассказываю потому, что она не случайна. Она каким-то образом вытекает из того первого ограничения, что Поханя назвал Земными любками. Объяснил он его, примерно, так:

— Если хочешь понять, как такой старый сморчок, как я, мог побить Центнера, ты должен будешь забыть всю свою хитрость.

— Какую хитрость? — вырвалось у меня. Я-то считал себя честным бойцом, и даже гордился этим.

— Все бойцы — хитрецы! — ответил Поханя. — В этом суть бойца. Это не плохо, это даже необходимость. Просто это надо в себе рассмотреть.

Боец вынужден биться против человека из общества. Общество — хитрое, оно учит, как побеждать хитростью. Значит, надо хитрить самому, иначе не устоишь. Боец учится хитрости.

Но хитрость — это лопоть, одежки, которые одеваются поверх пельма, то есть разума. Ты должен это увидеть. Главное, увидеть, что под хитростью есть просто разумность. Вот ее и надо у себя проверить в первую очередь. Для этого мы сначала будем учиться земным любкам…

Все это требует пояснений, но вкратце могу сказать: сначала мы учимся думать, а уж потом — хитрить. Думать же нас учит Мать-сыра-земля.

Раздел 2. Самопознание для самосовершенствования

Глава 6. Разум

Эта глава и несколько следующих являются общими для этой книги и для Учебника самопознания, написанного мною. Объясняется это тем, что в какой-то миг самопознание должно обратиться к тому, как ты проявляешься сквозь собственное тело. Но сквозь тело ты проявляешься как душа, душа же — источник движения, и значит, видна в движении, в том, как движутся наши тела. Поэтому действительное самопознание с неизбежностью приходит к изучению движения, которое доступно нам лишь как движение тела.

Но тело не движется само, и оно не в состоянии просто воплощать душевные порывы. Оно вынуждено воплощать их только так, как может, а может оно лишь в соответствии с законами нашего мира. Иначе говоря, телесное движение есть воплощение душевных движений, преломляющихся в свете законов земного существования. И это вовсе не такой простой предмет.

Только физикам кажется, что движение так же просто увидеть, как яблоко, падающее на голову Ньютона. В действительности как раз в падении яблока и не было никакого движения. Это было лишь перемещение тела под действием земного притяжения. Движение так же трудно для нашего наблюдения, как и душа. Оно — источник перемещений тел, и поэтому скрыто и спрятано этими самими телами.

Тела так захватывают наше внимание, что мы просто не в силах видеть ничего, кроме них, и почти никогда не замечаем того, что заставило их перемещаться. Движение — не невидимка, но оно редко кому показывает себя. Это даже не искусство видеть движение, это дар. Впрочем, дар этот нам естественно дан, и его просто надо восстановить и развить.

Как его раскрывать могу показать, в частности, на примере нашего собственного тела. Чтобы увидеть движение, надо расширить свое сознание на огромный временной отрезок — от рождения и до настоящего. И попробовать посмотреть на любое перемещение, что вы совершаете сейчас, удерживая осознавание его огромности и длительности. Вот, к примеру, вы протянули руку и взяли книгу…

Сделайте это и понаблюдайте за собой. Где здесь движение?

Я намеренно взял привычное действие. Мы миллионы раз за жизнь протягивали руку и что-то брали. Это позволяет забыть о книге, что у нас в руках, и увидеть, что мы берем Нечто. Все равно что — навык один и тот же.

Вот теперь протяните ее еще раз и возьмите то же самое Нечто, что только что брали, не обращая внимания на то, что это такое. Просто ограничьте себя только чистым движением, которое созерцаете.

Ваше состояние определенно изменится, оно станет созерцательным, и будет таким до тех пор, пока вы не впустите узнавание взятой вещи в свое сознание. Но не впускайте. Берите просто вещь, тогда вы будете только брать, и это уже очень близко к движению. Но это еще не оно.

Чтобы пройти дальше, нужно еще расширить сознание, и вспомнить, как вы учились брать вещи. Весь этот опыт тоже закрывает от вас движение различными перемещениями руки. Для начала вспомните то, что живее всего: например, как вы берете горячее. Ожоги болезненны, и поэтому перекрывают видение, вынуждая помнить некоторые правила обращения с горячими вещами. И это — лопоть, пелена образов, перекрывающая ваше видение.

Потом вспомните, как брали холодное, мокрое, скользкое… слишком большое для одной руки, крошечное, что едва уцепишь ногтями… мягкое, вроде перышка, лепестка или крылышка бабочки… живое…

А теперь осознайте, что прямо сейчас вы проделали огромный путь во времени, и вполне можете вспомнить, как дети пытаются взять игрушки, которые висят у их люльки. Им еще неведомо расстояние, и поэтому они одинаково тянутся как к круглой погремушке, так и к луне… И вы делали так же… Пока не поняли разницу.

Так вы учились. Но что вы обучали в себе?

Разум.

Разум рождался как орудие выживания в этом мире, как то, чем вы приспосабливаетесь к земным условиям жизни. Разум, как мы все знаем, позволяет не только действовать, но и думать. Но при этом он весь состоит из вот таких простейших образов движений, ошибок и находок…

И если вы это увидели, скакните вперед по возрасту, прямо в то время, когда вы впервые пришли в боевые искусства. Вспомните, как вам с трудом давались бойцовские движения. Как трудно было запомнить и освоить эти странные движения руками, ногами, телом. Как они не слушались, разъезжались и расползались. И как вы заставляли и заставляли их слушаться, повторяя одно и то же движение раз за разом, нарабатывая его…

Кого вы в действительности обучали, кого заставляли и натаскивали? Тело?

Ничего подобного. Если вам сейчас выключить сознание, если вы потеряете память, двигательные навыки тоже исчезнут, потому что они хранятся в разуме, записанные в виде образов. Образов движение.

Именно их-то вы и нарабатывали. Когда спортсмен раз за разом повторяет какое-то движение, скажем, пытаясь повторить учителя, он не просто двигает телом. Он заставляет тело двигаться точно в соответствии с тем образом, что усвоил и пытается повторить. Нарабатывая движение мы в действительности нарабатываем образ движения. Тело лишь вливается в него. И ошибки наши при этом не есть ошибки тела. Телу совершенно все равно, что делать. Если оно не порвется или не сломается, оно выполнит любое движение.

Но вот образы наши несовершенны. Вот вы, к примеру, работаете над тем, как правильно подсесть под противника при броске через спину, и у вас почти все получается, вот только вторая нога никак не хочет вставать вместе с первой между ног противника. Она все норовит встать снаружи его ноги. Почему?

А потому что у вас есть образ того, что так стоять уязвимо, вы неустойчивы и обязательно упадете. Вот поэтому посреди воплощения образа броска у вас включается образ того, как остаться устойчивым. И бросок не получается, просто потому, что вы не сумели создать или удержать образ…

Точно так же любой каратист может вспомнить, как трудно вначале бить одной рукой, поворачивая ее кулаком вниз, а другую в это время дергать назад, разворачивая кулаком вверх. Но вы работаете, и однажды образ усваивается, и ваше движение пошло…

Вот так разум строит ваши боевые движения. И уже из этих примеров видно, почему тренеры кричат лучшим своим бойцам: думай! Думай в бою! Не лезь биться силой, не ломи!

Думай, значит, создавай такие образы, которые позволят выполнить прием, учитывая не только земное притяжение, но и противника. Но учитывая в точности так же, как при броске через спину. Просто дотачивая образ до совершенства через учет помех и понимание их природы: попробовать сделать прием, увидеть помехи, назвать их, понять, и найти способ их преодоления. Вот что значит думать.

Но редкий тренер может это внятно объяснить. Даже тот, который сам думал в бою. Чаще всего думать мы учимся как бы помимо себя, случайно или побочно. И уж точно в мире нет ни одного учебного заведения, которое могло бы нам объяснить, что такое разум, и как он думает. Почему-то человечество не обращалось к этому предмету, будто бы исходило из того, что думать нам естественно, и учить тут нечему.

Думать нам действительно естественно, а вот учить можно и нужно.

Особенно если мы хотим наблюдать, как проявляем себя в движении. Ведь движение это окажется вовсе не тем, что видно при перемещении руки к вещи. В том, как рука тянется, чтобы схватить что-то, движение вообще почти невозможно рассмотреть. Почему?

А потому, что движение вырывалось из нас в чистом виде только тогда, когда мы не умели протягивать руку и хватать. Лишь когда мы пытались схватить луну, движение было с нами. Вот тогда был порыв. Но как только нам это удалось первый раз, мы поняли, что надо делать и создали образ. А потом следующий, следующий, следующий… И теперь, когда мы протягиваем руку, мы безусловно делаем движение, но вот видим только эти бесчисленные слои образов, которые управляют нашей рукой.

Так нарабатываются приемы, так перемещения наших тел становятся узнаваемыми. И мы с первого взгляда определяем по тому, как перемещается противник, кто он — боксер, каратист, самбист, борец… Мы глядим на тело, а видим образы, по которым оно перемещается. А где же движение?

Оно внутри и где-то давно в прошлом. До движения еще надо дойти. Но если до него дойти, станет возможным подняться над всеми стилями и школами. Не знаю, сделает ли это тебя непобедимым, но точно приблизит к познанию себя и своей истинной природы.

Впрочем, действительно хорошие бойцы выходят на эти уровни боя, как говорится, интуитивно. И каждый помнит такие мгновения, когда у него «катило», когда он видел намерения противника, читал его, опережал, будто стоячего, иногда даже видел будто в замедленном кино…

У меня бывало такое еще до встречи с любками, в уличных драках, и я такие состояния вспоминаю до сих пор, как лучшие мгновения моей жизни. Мазыки же объяснили мне, что это — выход за пределы разума, в состояние, которое называется Стих. Стих — это безобразное состояние сознания и ума. Душа проявляется в нем непосредственно, без искажений.

Глава 7. Стих

Стих — это стихийное или стихиальное состояние сознания. Можно сказать, состояние сознания как некой стихии. Конечно, сознания, как его понимали мазыки. А они понимали его и как способность осознавать, и как некую вещественную, как сейчас говорится, тонкоматериальную среду, разливаемую душой вокруг себя. Среду, которая обеспечивает выживание души в теле, и выживание тела на земле, поскольку именно она позволяет учиться, думать, решать задачи.

Правда, надо оговориться. Поскольку народ считал, что у человека две души — чувствующая и живая или животная, то предполагалось, что и сознание не однородно. Чувствующей душе принадлежит собственно сознание, а душе животной или телесной принадлежит пара.

Признаюсь честно, я пока еще с большим трудом понимаю разницу между ними и в работах не смогу всегда уверенно сказать, на что именно воздействую. Эту часть мазыкского наследия надо еще исследовать. Но до такого исследования нам еще идти и идти, потому что не освоено слишком много того, что ему предшествует. Впрочем, мы идем, и дорога явно ведет нас и к этим исследованиям.

С точки зрения боевых искусств освоение стиха так же желательно, как и с точки зрения самопознания. Для самопознания умение выходить в стих — знак немалого пройденного пути… Для бойца — это возможность освоить бой на ином уровне, условно говоря, на том, о каком мы все когда-то мечтали, насмотревшись фильмов про таинственных китайских дедушек.

Но чтобы освоить такое, надо понять: к этому месту в себе, как и к подобному искусству нельзя прийти теми способами, что сделали вас успешными в прежнем мире. Человек, слепо верящий в силу своего кулака, так и останется костоломом, для которого просто нет иного искусства. Костоломство надо однажды преодолеть и оставить в прошлом. Иначе новый мир никогда не придет.

Кстати, нельзя и двигаться теми путями, что показали нам американские фильмы про китайцев. Как вы помните, в них некие таинственные дедушки-учителя принимают к себе ученика и обучают его так, что у него открываются сверхспособности. В итоге он возвращается в свой прежний мир и мстит всем своим обидчикам. Кстати, подобные фильмы так и называют "киенематограф мести".

Чем очаровывали подобные фильмы бойцов? Понятностью всего, что предлагалось. Мало кто сумел понять, что предлагалось, но все узнали и приняли. И знают теперь: хочешь раскрыть особые способности, надо только найти дедушку, и все получится. И ведь ищут. Но какого дедушку они ищут?

Именно такого, какого узнают по фильмам.

Что же за образ учителя и обучения поселен в наши души этими фильмами? Первое: чтобы принять бойца в обучение, дедушка должен убедиться, что у ученика есть желание и силы. Точнее даже, сверхжелание и сверхсилы, потому что обычного человеческого желания и обычной силы недостаточно. В сверхспособности перерабатывается именно то, что сверх обычного. Где их взять?

В неком внешнем источнике — к примеру, в сильнейшей обиде, взывающей к мести. Вот жажда мести может быть тем материалом, из которого дедушка будет лепить бойца. Поэтому он сразу пытает новичка на предмет его готовности отречься от всей остальной жизни ради обучения. Обычно это показывают как то, что дедушка долго отказывается учить искателя, заставляя того упросить себя. На самом же деле он всего лишь убеждается, что решимость ученика действительно велика.

В каком-то смысле это и верно: нет решимости, нет настоящего желания, ничего не добьешься. И это узнается всеми бойцами, поскольку соответствует их спортивной жизни. Поэтому, если они ищут ученичества, они исходно ожидают подобной проверки. А поскольку боятся ее и знают, что уже не выдержат, то и не ищут ничего нового, если уж быть честными. А только болтают об этом. Сами же предпочитают сохранять свой уютный мирок, в котором они мастера, вечно мечтающие о том, чтобы снова стать учениками…

Как видите, что-то уже не так. Но это только смутное подозрение. До действительного понимания еще надо суметь добраться. И скрывается оно в совсем ином мировоззрении, из которого видно: весь этот путь — обман. Он возможен, теоретически…Но он ложен.

Объясню. Месть — это, конечно, движитель. Но это цель, выстроенная на движении души восстановить справедливость в мире людей. А душа не принадлежит к миру людей. Все подобные цели для нее временные, случайные и вообще — проходные. Попасть в жажду мести для души означает попасть в ловушку, удерживающую ее в воплощении. Попросту говоря, добровольно отдать себя в ад.

Ад лежит в противоположной стороне от того мира, из которого приходят души. А те сверхспособности, о которых идет речь, совсем не способности тел! Они даже не сверхспособности. Это просто способности вашей души, и ее вовсе не надо насиловать, чтобы выбить их из нее. Она ими всегда обладает независимо от ваших усилий или обид. Месть нужна затем, чтобы протащить эти способности вместе с душой как можно глубже в адские миры ваших обид…

Не нужно и такое обучение, как выстраивают кинематографические дедушки.

Не нужно по той простой причине, что крепость души не вскрывается штурмом тела. Хотите открыть в себе особые способности, задайтесь вопросом: чьи эти способности? Первый ответ, ответ человека не самопознания, — мои! Но ты — сложное явление. Сделай шаг дальше, спроси себя: а кому во мне они принадлежат? Телу, личности, душе?

И вы увидите, что ваша личность сможет использовать эти способности, тело будет наслаждаться, пребыванием в них, но принадлежать они могут только душе… Так что же вы направляете свои усилия не туда? А если вспомните дедушек, то однозначно увидите, что их обучение всегда направлено на укрепление тел и личностей.

Не надо штурмовать крепость души. Душа и так принадлежит вам, и крепость тоже ваша. Что же вы ее громите?! Немножко забылись и чуточку сошли с ума, штурмовать собственные крепости?

Надо просто успокоиться, посидеть в тишине, подумать, посозерцать. И вам откроется, что душевные способности вскрываются тогда, когда вы возвращаете соответственные кусочки своей отмороженной души. Опишите их и отогревайте. С теплом будет возвращаться душевное совершенство, а с ним и то, чем вы хотели поражать людей…

И тут вскрывается второй обман, которым очаровывали бойцов всего мира американские фильмы. Сверхсила и сверхобида не нужны, чтобы раскрывать те способности, которые считаются особенными. Это все от спешки, от желания перескочить через естественные ступени роста, которым болеет всё мировоззрение прогресса.

Все эти способности приходят естественно, просто потому, что душе пришло время их раскрывать.

И это не значит, что ничего не надо делать, или, что не нужно к ним стремиться.

Стремиться можно и нужно, потому что они — показатель движения. Знаки пути. Если подобные способности раскрываются, значит, ты действительно движешься, и движешься верно. Да и в бою они могут пригодиться и спасут тебя.

Но стремиться к ним — не значит, насиловать себя и принуждать к тому, что не хочется. Стремиться можно, но путь иной, почему и не удается находить сверхдедушек ищущим их бойцам. Разве что какой-то одаренный человек начинает этакого дедушку изображать, чтобы удовлетворить запросам желающих расстаться с деньгами.

Действительный путь гораздо мягче и гораздо яростнее.

Он идет через исследование и изучение себя. На нем ты просто убираешь помехи тому, что хочешь раскрыть, но убираешь их, не проламывая дыру в стене, за которой лежит твоя способность, а очищая саму крепость, в которой живешь. Ты просто убираешь помехи простой и естественной жизни в самом себе.

Способности приходят, когда ты начинаешь жить в согласии с самим собой и с миром, в который пришел. Почему?

Очень просто. Может быть, слишком просто.

В действительности, все эти сверхспособности — это лишь оружие из твоего собственного арсенала. И ты всегда им владеешь, но ослеп. И не можешь пользоваться, потому что не видишь. Чтобы способности вернулись, чтобы оружие снова оказалось в твоих руках, надо всего лишь его увидеть. Чем лучше твое видение, тем больше у тебя способностей и тем легче ты ими пользуешься.

А помехи, которые засоряют твою крепость, это помехи в твоем сознании, мешающие тебе видеть.

Вот почему так важно было научиться выходить в Стих, в то состояние сознания, которое предшествует и разуму, и мышлению, и сумасшествиям. Просто чистое, стихиальное состояние сознания, в котором даже нет образов. То состояние, в котором: увидел — сделал…

Я не буду его расписывать. Вы можете посмотреть его вживе или в фильмах, посвященных Накату и Темной. Там оно ощущается. Можете попробовать сами. И надобность в словах отпадет.

Говорить надо о том, как его достичь и вернуть способность входить в него свободно и по собственному желанию. Хотя бы пробить крошечную дырку в той мути, что окружает нас, сделать эту дырку кусочком своей земли, и расширять, пока не очистишь все свое сознание.

Для этого не надо свирепых китайских дедушек, пропущенных через американскую мечту. Для этого достаточно просто понять себя.

Глава 8. Мышление

Лестница всегда начинается с самой дальней от цели ступени. И если в обычной жизни через нижнюю ступень можно перепрыгнуть, то в самопознании это неполезно. Только привычный образ мысли говорит нам, что в таком случае она будет преодолена, и останется позади. В действительности это ловушка.

Вдумайтесь сами в то, что прозвучало в предыдущих строках: если перешагнуть через нижнюю, дальнюю, начальную ступень, то можно сразу заняться главным, потому что она будет преодолена и останется позади. А если есть сила, то можно перешагнуть, перепрыгнуть сразу через несколько ступней и даже уцепиться и подтянуться еще выше, сразу отбросив множество шагов подготовительной работы…

Где позади? Когда вы говорите: если перешагнуть нижнюю ступень лестницы, и сразу перейти к главному, вы говорите о жизни, о мастерстве, о деле, о самопознании, но при этом продолжаете использовать метафору лестницы, то есть образ обычной лестницы, для того, чтобы сделать понятной свою мысль о движении по ступеням мастерства или внутреннего развития. Даже не говоря слово «лестница», мы все равно видим именно ее, как то понятие, что используем. Именно оно лежит в основе нашего мышления, когда мы говорим о «ступенях развития или движения», об «уровнях», «разрядах», пьедестале почета, чемпионстве, вхождении в сборную, приглашении на сборы и вообще о любом прогрессе.

В основе всей европейской теории прогресса лежит понятие о лестнице на Небеса, в сущности, двойной — вверх и вниз. Вниз ведет библейская лестница Иакова, по которой ангелы небесные спускаются на землю. Вверх — рукотворная Вавилонская башня, столп, по которому люди хотели подняться до небес и низвергнуть оттуда богов…

Прогресс — это вавилонская башня, всегда завершающаяся крахом, потому что построена людьми, чтобы подчинить себе природу. Видим мы ее как огромную каменную лестницу, свернутую спиралью. Поднимаясь по ней можно скакать через ступеньку или даже две, спускаться приходится кубарем, и потому пересчитывать все… Но это рукотворная лестница, и потому очень обычная.

Лестница Иакова нерукотворна, дорога ангелов явно совсем иная, и все же мы можем ее видеть и говорить только как о лестнице, которую опускают с Небес… На это надо обратить особое внимание: даже когда мы хотим сказать о том, что совсем не является лестницей, а всего лишь позволяет двигаться из одного места в другое, нам нечем это выразить, кроме образа лестницы.

Почему и что это значит для нас? Лестница — это очень простое орудие. Каждый видел, знает и может ее использовать. И использует множество раз на дню. Лестница — это настолько привычно, что мы даже пытаемся думать с её помощью… Как она так пробралась в наше сознание? Как она захватила наши тугие и неподатливые умы, которые не так уж охотно осваивают новое и сложное? Своей простотой?

Лестница настолько непроста, что её появление в жизни человека можно считать чудом. Лестница — это орудие борьбы с бесконечностью и безмерностью, это способ войти дважды в один и тот же исток, она так же невозможна, как остановленное мгновение или естественная наука, но она есть! Лестницу внесли в наше сознание каким-то чудом.

Как это объяснить? Вспомните древний пример, описывающий чудесность пространства и невозможность движения, как это считает философия — апории Зенона. Например ту, что Ахиллес не догонит черепаху.

Перед Ахиллесом, как и перед всяким спортсменом, стоит самая обычная задача: начать бег в точке С — старт и завершить его в точке Ф — финиш, пробежав расстояние в 100 стадий или любых других мер. Тем самым он должен преодолеть соответствующее этому расстоянию пространство. По условиям задачи одновременно с ним это же пространство преодолевает черепаха, которая начинает бег раньше и успевает пройти часть пути. Ахиллес — самый быстрый бегун Эллады. Он бежит в 5-10-20-100 раз быстрее черепахи. Но философ утверждает, что он никогда её не обгонит. Почему?

Потому что черепаха уже впереди. Совершенно все равно, насколько. Допустим она уже проползла 90 стадий, Ахиллес, бегущий в 10 раз быстрее её, пройдет эти 90 стадий, но черепаха успеет проползти на 1 стадию вперед, Ахиллес мгновенно преодолеет её, но черепаха окажется окажется впереди на 1 десятую стадии. И так бесконечно.

Что породило эту странную задачу про бесконечность? Возможность совершить чудо — поверить алгеброй гармонию и превратить хаос в порядок. Попросту говоря, наложить на бесконечный поток меру, разбить нечто, не поддающееся ни измерению, ни описанию, сетку из наших представлений о том, как нам удобней жить. Делается это просто: ты встаешь в начале пути и называешь это место точкой, а потом посылаешь другого себя, чтобы он встал в том месте, куда ты хочешь прийти, и называешь это место тоже точкой, точкой выхода или завершения пути. А потом разбиваешь этот путь на какие-то равные отрезки, скажем шаги…

И вот перед тобой отрезок пути равный ста шага, ста стадиям, ста мерам…

Нет пути, нет сетки, меры, отрезков, есть поток неведомого, на берегу которого ты стоял, считая, что пометил это место точкой. Точки тоже не было, потому что она тут же исчезла, размытая бесконечным движением, да её и поставить-то было не на что…

Но ты удерживал ее в своем воображении и нырнул, послал в плавание второго себя, и им выпрыгнул в каком-то ином месте этой безмерности, и утвердил себя там… И это было чудом. А после этого ты протянулся навстречу самому себе тонкими нитями воображаемых нитей, и нарисовал в своем сознании линии, похожие на лестницу из 100 шагов. И впечатал её в эту движущуюся безмерность. И из пространства родилось расстояние. А внутри него стало возможно двигаться не в потоке, а по ступеням и это было второе чудо.

А потом человек взял два куска вещества, из того, что назвал деревом, положил их вдоль звенящих от напряжения, как тетива нитей, впечатанных им в пространство, и стал прибивать к ним поперечины из того же дерева. И так родилось орудие, для преодоления непреодолимого. Теперь воображаемое расстояние овеществилось и стало орудием покорения пространства. Теперь его можно было приставить к любой желанной точке, и так соединить два куска безмерности расстоянием.

Ахиллес, способный свободно играть в безмерности стал достижим для черепахи, если его удавалась загнать в рамки этого воображаемого орудия покорения природы. Черепахи сильнее Ахиллесов в том мире, в котором существуют лестницы, потому что в лестницах их сила, сила, пролитая в мир, сила, проложившая мосточки над невероятным и потому позволяющая нам не тонуть в безмерности.

Сила эта воплощена в строгие, жестко закрепленные связки из образов, имеющих точную мерность. Называются эти цепи образов образцами, пока они в сознании и лестницами или науками, когда вовне.

Но фокус в том, что когда мы пытаемся говорить о сложном, мы непроизвольно опираемся на образ деревянной лестницы, в которой нам все понятно, а не на понятие, лежащее под ней. А под ней то, в чем движется Ахиллес, стихия, которая не имеет меры.

В итоге, когда мы собираемся преодолеть нижние ступени, мы предполагаем, что то, через что мы перепрыгнем, привязано к ним. А оно — единое целое с тем, к чем мы перепрыгнем.

Попросту говоря, если ты пропускаешь первую ступень, и сразу переходишь ко второй или третьей, она просто становится вдвое или втрое тяжелей, потому что содержит в себе все предыдущие…

Да и сами вы можете увидеть: пропустить нечто, чтобы оно осталось позади можно, когда лестница вне себя. Но как оставить позади то, что внутри? Позади чего останется пропущенная тобой часть тебя?

Самопознание — это не лестница, бегущая в небо, оно, скорее схоже с корзиной с ягодами, на дне которой наливное яблочко. Уж хочешь ли ты есть ягоды, или предпочтешь их высыпать, но идти придется последовательно.

Поэтому начинать надо с того, что дальше всего от цели, от Я. А дальше всего — эта самая пена из образцов, называемая мышлением. Именно с её помощью разум покорил хаос этого мира, и так обрел себя на вечную ловушку в тюрьме воплощения.

Глава 9. Мастерство

Вот теперь появляется возможность поговорить о том, как достигается мастерство вообще и в боевых искусствах в частности, так сказать, о самой природе мастерства.

Для боевых искусств обычное понимание таково: мастер — это тот, кто может побеждать других. Вопрос: за счет чего? — в сущности, не задается. Точнее, он присутствует лишь скрыто, потому что перекрывается готовым ответом. Ответ же этот обладает силой очевидности: надо делать так, как делают победители, которых ты видел. Этому же учат и тренеры.

Верный ли это подход? Конечно. Чтобы побеждать противников, их нужно знать, нужно изучать их сильные стороны. Но это нужно тем, кто выходит на соответствующий уровень мастерства. Начинающим закладывают основы в виде, условно говоря, «азов школы». Что это такое?

Это отдельные приемы, соединяющиеся в боевые связки всё большей сложности. И так, пока уровень твоей сложности в бою не станет таким, что ни один противник не сможет тебя «прочитать», то есть понять, как ты ведёшь бой.

В сущности, это все искусство хитрости, позволяющей обыгрывать других. И это все верно, как понимание мастерства, но поверхностно. Поверхностно именно потому, что направлено наружу, на других, и не идет вглубь тебя, не занято тобой. Мастерство бойца есть искусство укутывания себя во множественные слои хитросплетенных образов, из-за чего оно становится непреодолимой ловушкой для Я.

Не могу сказать, что другие подходы будут успешней, и что они позволят легче побеждать, возможно, как раз побеждать-то и станет трудней. Но пока мне важно лишь то, что другие пути возможны. По крайней мере, один путь. И это не путь победителя.

Это путь самопознания. Для бойцов могу сказать в оправдание этого пути одно: даже если он не облегчит ваши победы, он никак и не отменяет прежнего пути к мастерству через хитрость. Скорее, наоборот. Начав чуточку лучше понимать себя, вы будете лучше понимать и человека вообще, а значит, и противника в частности.

Впрочем, возможно, что самопознанием вы всё испортите себе, потому что пропадет само желание побеждать… Но это уже никак не признак потери мастерства.

Итак, путь к мастерству описан и пройден множеством мастеров, и поэтому он есть путь подражания. Его обучающая суть в предписании: делай, как я.

Но путь к мастерству лежит и через другие двери — за ними возможность увидеть, понять и подумать. Увидеть истинную природу себя, противников и мастерства, и овладеть ею. Почему этим путем не идут? Только потому, что путь подражания проще, как кажется.

В действительности, это далеко не так. Мастер, по которому ты делаешь жизнь, мог обладать таким телом, личностью и способностями, что ему было легко делать то, что позволяло побеждать. Ты же подражаешь, то есть пытаешься повторить его с твоими возможностями, и это может потребовать колоссального труда. И все же так проще. Потому что не требует думать…

По своему опыту могу сказать: самые красивые вещи в Любках получались у меня тогда, когда я прекращал тренироваться, переставал преподавать, садился за книги и думал об устройстве мира, жизни и себе…

После этого получались удивительные вещи, такие, каких я никогда бы не смог достичь, идя путем тренировок и усилий.

Думать, все-таки надо, потому что это сокращает путь к победе.

Но что мы увидим, если задумаемся про природу мастерства?

Первое и очевидное, что «мастерство» есть понятие, с помощью которого мы понимаем множество разных и одновременно сходных явлений. Иначе говоря, мастерство — это обобщающее имя для множества «мастерств», соответствующих разным делам. Это значит, что мастерства можно достичь в любом деле, а дел может быть бесконечно много.

Значит, и мастерств тоже бесконечно много, но имя «мастерство» выделяет в них нечто общее и дает ему имя. Поэтому мы можем считать, что слово «мастерство» означает некую суть присутствующую в разных мастерствах, которые назовем видами мастерства. Если появляется понятие «вид», значит, речь пошла о чем-то скрытом, что лишь показывает себя, являет, делает видимым, оставаясь скрытым. Это есть признак обобщающего понятия.

Обобщающие понятие — это образы, имеющие особое устройство, а самое главное, созданные из более легкого сознания, чем обычные образы. В силу этого понятия всплывают над образами, а обобщающие понятия над понятиями. Но тонкое правит грубым, а легкое тяжелым. Вот беда! Нас учили обратному, и все естественнонаучное мировоззрение убеждает: бетон, камень, железо тяжелее мысли и ей не подвластны!

Разве неподвластны? Разве это не очевидность, что мысль двигает горами из бетона и стали?

Вот так же и легкие образы управляют тяжелыми. Вы говорите имя и множество образов откликаются на него. Вы говорите: стакан, — и множество образов стаканов, которые вы видели за свою жизнь, подпрыгивают и звякают в готовности служить. Вы говорите: друг, — и лица друзей выстраиваются в ряд, чтобы напомнить о вашей жизни, о долгах, о битвах, где вместе сражалися вы. Вы говорите: измена, и не только воспоминания болезненных измен всплывают в памяти, но и сами эти состояния обрушиваются на вас, мешая телу дышать легко и свободно…

Разум решает задачи нашего выживания с помощью образов. Для этого он думает, но думает он понятиями, потому что понимание достигается только с их помощью.

Когда мы говорим: виды мастерства, мы говорим о тех способах, какими эта странная вещь являет нам себя в разных делах. Но чтобы научиться мастерству, а не этим делам, надо достичь понимания, надо понять, то есть создать себе ясное и четкое понятие о мастерстве.

Понятия создаются разумом, разум умеет только думать, значит понятия создаются думанием. Одно из средств думания — рассуждение. Попробуем порассуждать о мастерстве. Что это такое?

Очевидно, что мастерство — это некая человеческая способность, а именно способность делать что-то лучше других. Откуда мы это знаем? Из жизненного опыта: про того, кто делает что-то лучше других, говорят, что он мастер. И это повторяется из разу в раз. То, что повторяется, вызывает ощущение закономерности, а значит, истинности. Но тут может скрываться ловушка. Судите сами: если я сто раз перегибаю проволоку, и она не ломается, может сложиться ощущение, что она вечная и перегибание её не ломает. Но на сто первый раз она сломается. Значит, длительный ряд повторений не означает закона, он лишь живучая случайность.

Вот и то, что лучшего называют мастером выглядит законом, но нет ли из него исключений? И да, и нет. С одной стороны, на уровне языка люди всегда лучшего будут называть мастером. Но при этом мы точно знаем, что сам он может сказать про себя: какой я мастер! Вот такой-то был мастер! Я ему в подметки не гожусь…

Что же выходит? Что понятие «мастерство» предполагает две части: оценку людей и нечто за этим. А именно действительное владение делом. А ведь любое дело можно понять до такой степени, чтобы действительно мочь сделать все, что возможно в этом деле, и сделать так, чтобы ни в одном из твоих действий не было ни ошибки, ни погрешности.

Овладев делом до такой степени, ты можешь и не стать мастером, поскольку это звание дают люди, оценивая тебя. Это возможно, если некому оценить. Единственный в племени, умеющий читать вслух, никогда не будет оценен как мастер, потому что его не с кем сравнивать. Племя скажет про него просто: еще у нас есть такой, который читает.

Но если есть кому оценивать, умеющего делать дело в совершенстве однажды обязательно объявят мастером. Это умение — суть и основа мастерства. Оценки же, по сравнению с другими есть лишь способы использовать это понятие для целей общества. Но что же такое умение делать дело в совершенстве? Если вы вдумаетесь — это вовсе не умение ковать, ткать или сражаться. Оно не имеет никакого отношения к железу, молоткам, нитям или мечам. Совсем никакого!

Оно относится только к образам, только к понятиям и пониманию того, как использовать эти тряпки, железяки или отношения между людьми.

Мастерство — это действительное понимание. Но не понимание вещи или мира, а понимание того, как с ними обращаться и как их использовать. Мастерство — это наличие образов действий, целостно вписанных в образ мира или дела, которым ты живешь. И мастерство в боевых искусствах — это понимание, всего лишь действительное понимание того, что и как надо сделать, чтобы победить противника.

Но кто твой противник? Он человек, он личность, он тело, и он душа. Если вы не поймете этого, вы сможете побеждать, ведь и кирпич убивает, сорвавшись с крыши, но мастерами вам не стать.

Глава 10. Понятие движения

Освоение любого другого дела, но особенно боевых искусств, позволяет очень глубоко заглянуть в себя. Особенно, если дойти в этом до мастерства.

Мастерство для человека самопознания — не самоцель, но прекрасное средство погружения в собственные глубины. Думаю, из предыдущих глав уже ясно, какого рода это погружение, и какие ступени удается преодолеть с его помощью. Боевые искусства, в частности, Любки, позволяют пройти от мышления, через разум и тело до стихийного состояния сознания. И мышление, и разум воплощены в разные «тела», составленные из образов, но задача пройти за них, чтобы открылось видение.

Видение — вот то орудие, что поведет нас дальше, в стихе существует лишь оно. Но чтобы к нему дойти, надо освоить первую ступень самопознания, которая ведется с помощью понимания, то есть разума. Поэтому, пока мы познаем себя как мышление и разум, мы изучаем не действительный мир, а собственные понятия о нем. Так же мы поступим и с движением. Именно оно открывается нам в боевых искусствах, а через себя показывает душу. Мы начнем с понятия о движении.

Что такое понятие? Все знают: это то, с помощью чего мы знаем что-то или о чем-то. Нет понятия — и ты не имеешь даже представления о вещи или явлении. Чтобы освоить движение, надо понять его, надо обрести понятие движения. Это абсолютно верно, и это абсолютная ловушка. Вдумайтесь. А лучше всмотритесь.

Понятие — это всего лишь образ созданный нашим разумом. Это всего лишь лестница, которую перекинули через неведомое. Вот только что было нечто стремительное и неуловимое, для чего мы придумали имя Движение. Раз имя придумано, значит, в действительности нет никакого движения, потому что слово «движение» лишь имя, а вещь не может быть равна своему имени. Имя обозначает нечто, но именно в силу своей способности быть знаком, оно никак не может соответствовать вещи, оно может лишь указывать на неё. И значит, то, что мы называем движением, не есть движение, потому что «движение» — не больше, чем восемь букв и примерно столько же звуков. Мы могли бы назвать его как угодно, скажем movement, Bewegung. Movement и Bewegung не есть движение, даже если они обозначают одинаковое нечто. Следовательно, нет никакого movement, и нет никакого движения, и есть нечто, которое мы можем называть по-разному хоть до посинения.

Оно за именем, и оно за понятием о себе. Понятие во мне, вещь снаружи, они не могут быть едины. Вещь никогда не соответствует понятию, понятие не передает вещи. Оно позволяет нам понимать, о чем идет речь, в сущности, подсказывает, куда глядеть. Но при этом именно это, на что надо глядеть, понятие и закрывает от нас. Мы глядим туда, куда указывает понятие, и видим лишь его, потому что для того, чтобы понять, что мы видим именно то, о чем говорим, его надо узнать. А узнать мы можем только одним способом — накинуть на вещь узнавание, то есть имеющийся у нас образ этой вещи.

В итоге, мы глядим на вещь лишь миг, затем мы рассматриваем её сквозь образ, а значит, видим его…

Чтобы понять движение надо суметь пройти за понятие о движении. А откуда мы знаем, что есть движение? Из жизненного опыта. Мы договорились некие узнаваемые явления называть движением. И теперь, когда обнаруживаем признаки, соответствующие нашему понятию о движении, мы узнаем, что перед нами движение.

Но каковы эти признаки?

Главный, если не единственный из них — вещь перемещается в пространстве. Вот поэтому мы и судим, решая, что в наличии есть движение. Но где оно? Разве движение скрывается внутри перемещения?

Нет, перемещение вполне самодостаточно, это самостоятельное явление, лишь сопутствующее движению. Почему я могу это утверждать? Да потому что, если вспомнить физику, предмет физической вселенной не может начать самостоятельного движения. Он либо будет бесконечно пребывать в покое, либо его нужно вывести из покоя внешним воздействием, толчком. Но это значит, что в самом предмете движения не было, оно не было ему свойственно. А если оно не свойственно ему, то его нет и когда покой утерян.

Движение могло быть в том, что вывело предмет из покоя, и оно могло передаться предмету после воздействия. Однако, после воздействия предметы лишь перемещаются строго в соответствии с законами механики из точки покоя в точку покоя. Изменить скорость или направление этого перемещения они не могут, что свидетельствует, что в них нет собственного источника движения.

Это всё становится очевидно при сравнении с живыми существами. Одушевленные существа с очевидностью обладают источниками движения. Они могут его начинать, менять и прекращать. На то они и одушевленные. Иначе говоря, этим источником в человеке является душа, которая и отличает его от предметов ньютоновской механической вселенной.

Но как увидеть движение в себе самом? Оно тоже не на поверхности. На поверхности тело, которое, если убрать душу, есть лишь вещь, предмет. И значит, предметом является каждая его часть. Поэтому, если приглядеться к собственным движениям, можно увидеть, что тело совершает множественные перемещения. Поведите рукой. Сначала вам покажется, что рука движется, но скоро вы поймете, что это перемещается вещь-рука. Пошевелите ногой, и увидите тоже самое. Даже когда вы пойдете, это будет всего лишь перемещение вещи-тела.

Движение было где-то раньше, там, где вещь получила толчок, пустивший её в перемещение сквозь пространство. Чтобы его рассмотреть, надо вспомнить выражение: родилось движение.

Движение рождается где-то в глубине меня. Родившись, оно бурлит и клокочет, пока я не создам образ, по которому хочу пустить свое тело в перемещение. Но как только он создан, движение выплескивается из его источника и толкает тело, тело перемещается по образу до тех пор, пока не исчерпается. Не исчерпается что? Отнюдь не движение. Его уже нет. Пока не исчерпается образ. Тогда нужно создать новый, и сделать еще один выплеск движения, который и даст новый толчок вещи. Если толчки будут частыми, а образы малыми, перемещения станут точней. Внешне такой человек будет казаться мастером движения. У него будут учиться.

Но, даже считаясь мастером, он не будет хозяином собственному движению. За него кто-то будет управлять им. Кто-то в нем, кто-то, кого не найти без самопознания.

Как увидеть движение? Надо научиться получать наслаждение от того, что не выпускаешь его. Лучшим упражнением является русская пляска, когда от звучания песни и ударов ног, что-то вдруг начинает гулять и играть в теле, и ноги, как это называется, рвутся в пляс.

Вот именно такое состояние и надо поймать своим созерцанием, и не выпускать его из себя, пока не станет уж совсем невмоготу. Именно на овладении им строились чародейские приемы вроде гусель-самогудов. С их помощью движение отрывается от одного человека и передается другому. В определенной мере этим чародейством владеют все. Но чтобы сделать его по-настоящему, надо стать хозяином собственному движению. И начать надо с того, чтобы научиться его видеть.

Глава 11. Устойчивость

Через движение можно познать собственную душу. Но чтобы понять движение, начать надо с того основания, без которого вообще нельзя было бы понять, что оно существует. В бесконечно текучем мире невозможно осознать, что все находится в движении, просто потому, что не с чем сравнить, ведь ничего иного и не существует. Это как с воздухом, который мы замечаем лишь тогда, когда его не хватает.

Конечно, наблюдательный человек мог бы заметить движение и по каким-то косвенным признакам, но начать лучше с самого простого и очевидного. С нашей способности стоять.

Все течет, все изменяется, все вокруг — лишь сетка узнавания, наброшенная нашим разумом на клубящееся нечто, текущее в бесконечность. И посреди этого моря изменений человек вдруг обнаруживает себя стоящим…

Как это возможно? Что это за чудо такое — человек, способный утвердить себя посреди безтвердия?!

У меня нет определенных и однозначных ответов. Я всего лишь познаю себя и исследую, исходя из подсказок, что давали мазыки. Когда-то я безоговорочно верил им, сейчас хочу видеть и понимать. Даже если их учение было верным, я не могу быть уверен, что понял их, а не узнал что-то свое. Поэтому я буду думать, смотреть и рассуждать. Хорошо бы уже иметь некую исходную теорию, позволяющую рассуждать верно, но я не могу создать ее до того, как наберу необходимый объем наблюдений над действительностью и опишу достаточно большую часть мира, относящуюся к моему собственному устройству. Таким образом, именно в этом исследовании я собираю исходный материал для создания теории прикладной культурно-исторической психологии.

Итак, я умею двигаться. Это чудо. Но я умею стоять, я могу не просто останавливаться в пространстве, но и быть устойчивым. И это не меньшее чудо. Ни один "объект механической вселенной" не может быть устойчивым. У него есть масса инерции, но даже крошечное воздействие извне перемещает его. Пусть чуть-чуть, но неизбежно. Я же могу выдерживать очень большие воздействия, и оставаться на месте, гася их.

Как возможна устойчивость?

Не думаю, что многие из бойцов задумывались над этим, но при этом все они не только умом, но и самим телом знают, как она важна. Этим люди боевых искусств отличаются от остального человечества — их частенько считают не очень далекими, даже туповатыми, поскольку они плохо осваивают сложные понятия, вроде научных или культурных. Но при этом они в своем развитии доходят до того, что недоступно сложным людям современной цивилизации. Они доходят до простого, а в силу этого философского.

Боец, как и ребенок — не человек культуры или технологии, он — философ. Даже если с трудом может сложить пару слов о философии. Он философ-прикладник. То, что он осваивает — так трудно и так велико, что он вынужден отдать его пониманию все силы своей души, для чего отымает их у других способностей. В итоге многое проходит мимо. Но если в боевом искусстве удается достичь мастерства, прорвавшись сквозь начальные сложности, все наверстывается, поскольку обретается понимание мира большей глубины, чем доступно обычному человеку, то есть человеку, идущему обычными путями, созданными для него обществом.

Возрастная и детская психология внушает нам, что ребенок начинает с освоения самых простых понятий, которые постепенно складываются у него в сложные и все более сложные, которые однажды путем такого усложнения превращаются в философские категории. Детские психологи, похоже, никогда не наблюдали за детьми, о которых пишут. А если и наблюдали, то строго по методикам, созданным их незрячими предшественниками.

Дети начинают свое развитие с освоения самых сложных понятий, вроде плотности, движения, пространства, света… Затем они осваивают телесность вообще и тело, как орудие выживания на Земле. А потом они учатся превращать себя в существа, принадлежащие разным мирам, к примеру, людскому обществу или сообществам зверей. Не думаю, что кто-то из профессиональных философов в состоянии объяснить значение этого упражнения по превращению себя в существо определенного мира. Факт таков: всегда происходит превращение, но зачем, как, почему?

Профессиональные философы современности просто не в состоянии рассмотреть за этим движение духа, потому что они даже не заметили, как предали философию и сделали ее служанкой естествознания, когда-то выделившегося из философии. А естествознание утверждает: превращение человечка в человека — "естественный процесс", вроде биологического вызревания организма. Человек — существо общественное, следовательно, ему и свойственно превращаться не просто во взрослую особь, а именно в члена общества… Дух же — понятие идеалистическое, значит, не то, чтобы отсутствующее или неверное, но нежелательное и даже запретное для приличных людей!

Однако все люди воинских искусств живут ради обретения ратного духа, все они постоянно заняты воспитанием своего духа, он смысл их жизни, а при этом его нет… И нет его лишь потому, что кто-то решил его запретить и изгнать из нашей жизни!

Естественная наука отбросила слишком много важных философских вопросов. В итоге люди, вынужденные выживать в естественнонаучном обществе, теряют возможность говорить о том, что выходит за рамки дозволенного. И если они при этом заняты чем-то, вроде движения, устойчивости, ударов, взаимодействий, то выглядят неспособными связать двух слов, а остальные, кто предпочел подчиниться обществу, смеются над ними.

Однако отсутствие языка для описаний не означает отсутствие понятий и уж тем более видения. Я ощущаю себя именно таким уродом, которого общество, решив двигаться дорогой в ад цивилизации, лишило даже языка для рассуждения о том, что меня занимает. Я мычу, шевелю губами и пальцами, и не могу высказать то, что вижу. Но я не сдамся, и попытаюсь описать мир таким, как он открывается человеку, познающему себя через воинские искусства. В частности, через способность стоять на своих ногах, через устойчивость.

Пойду просто, как вижу. В бою устойчивость проявляется в нескольких видах. В борьбе она позволяет не попадаться на броски, в рукопашной — не падать от ударов. Но еще важней устойчивость при перемещениях: переместился — утвердил себя, сделал боевое действие, опять переместился…

Пожалуй, я могу выделить три вида устойчивости: при перемещении я утверждаю себя, при ударе, когда я удерживаю себя от падения, и в броске, когда меня тянут или толкают. Это разные виды воздействий, а значит, я по-разному проявляю устойчивость.

Но ими не исчерпываются все возможности для исследования устойчивости. Когда меня отрывают от земли при броске, а я не даюсь, — это уже не устойчивость, а нечто иное. Скорее, способность воздействовать на противника, выводя из устойчивости его. Следовательно, я вижу устойчивость не только в себе, но и в другом.

Кстати, как и тогда, когда поддерживаю кого-то — просто так или в пляске.

Что же я при этом такое вижу, что заставляет меня почти непроизвольно бросаться, подхватывая себя, либо другого? Очевиден ответ: тело. Я вижу, как падает тело. Ответ этот не просто очевиден, он излишне очевиден. И я бы не смог преодолеть этой очевидности, если бы однажды мой учитель любков Поханя не сказал мне, что я не умею стоять на ногах.

Это было, кажется, в мой первый или второй день в гостях у него. Я знал, что пришел к мастеру боевых искусств, но не верил, что русский деревенский дед может действительно знать что-то такое, что меня удивит. И я держал себя с внутренним самоуважением — все-таки за мной были бокс, самбо и карате!

— Ты меня не поймешь, — вдруг сказал он. — Ты на ногах не стоишь. У тебя устойчивости нет…

— Как нет устойчивости?! — внутренне возмутился я — меня ни разу не сбили с ног ударом за все мои драки. И вообще в драках я побывал на земле только три раза, когда меня просто сваливали толпой, вцепившись в руки и ноги.

Но он предложил мне:

— Вот, давай поборемся. Встань крепенько, как если бы боролся.

Я встал, он протянул руки, как будто бы мы сцепились в захвате за руки, и подергал меня взад-вперед. Я стоял крепко и был вполне уверен в себе. А потом он сказал:

— А вот теперь смотри… — и неуловимым движением освободив свои руки, подхватил меня указательными пальцами под кисти возле запястий. В первый миг я думал, что сейчас перехвачу захват, но вдруг почувствовал, что цепляюсь за его пальцы своими кистями, точно крюками… У меня по телу прошла оторопь, точно внутренняя вспышка: это было невозможно! Невозможно, но я висел на его пальцах и не мог оторваться.

В следующие мгновения до меня начало доходить, что я очень плохо стою.

— Давай, давай, встань покрепче, — тут же подхватил он мою мысль.

Каким-то непонятным мне самому способом я все-таки восстановил жесткость моей стойки. Только руки почему-то по-прежнему цеплялись за его пальцы, и я никак не мог высвободить их, чтобы вцепиться в его руки своими. Так и висел на кистях как на крюках.

— Стоишь? — спросил он. — Крепко стоишь? Тогда смотри.

И начал мягко двигать пальцами то в одну сторону, то в другую. И я забегал…

Я бегал за его пальцами, семеня ногами, будто воздушный шарик, за которым волочатся мокрые ленты, липнущие к полу… Иногда я резко присаживался, чтобы уцепиться за пол, тогда Поханя делал круговое движение пальцами, и я бежал в другую сторону. А иной раз он мне улыбался, велел сопротивляться как можно сильней… и сдвигал меня прямо против моего усилия, будто не было моего веса и напряжения мышц…

— У тебя корешков нет, у тебя одни опоры… — сказал он и убрал пальцы.

И я остался один на один с плывущими под моими ногами облаками, похожими на крашеный пол деревенской избы…

Не знаю, сколько я так простоял, восстанавливая себя, помню только, что постепенно пол перестал подо мной плавать и стал управляемым. И помню, что мне этого не хотелось, потому что пока он плавал, был я, собранный Поханей в одинокую цельность посреди неведомого… А потом мир всосал меня в себя, и остались только тоска и жажда самопознания…

Глава 12. Упругость

За счет чего мне удается сохранять устойчивость? Вероятно, причин много. Возможно, их можно назвать моими способностями. Способностями чего? Кажется, что тела. Ведь я вижу тело, вижу, как оно стоит, вижу, как падает. Но если вдуматься, тело вообще не может стоять…

Без сознания тело — не более, чем мешок с жидкостью, которое не складывается комком только потому, что ему мешают кости. Это значит, что стоим мы вовсе не из-за телесной способности стоять. Да и чего тут говорить, просто стоит вспомнить маленьких детей и становится понятно, что стоит не тело. Стоит, да еще и держит тело стоящим, нечто, что я воспитываю в себе годами усилий и упражнений. Наверное, некий образ.

Что позволяет ребенку однажды встать и удержать себя на хлипких опорах его суставов? Неимоверное усилие овладеть этим сложнейшим орудием выживания на земле, порыв, устремленность вверх. Если вдуматься, то стоим мы исключительно на одной охоте летать. Не стоять же! Стоять — это немножко летать, насколько позволяет само тело. И если для тела это все то же стояние, то для того, что несет в себе охоту, порыв и движение, это полет внутри мешка по имени тело.

Душа парит в теле над землей. Для этого она обучает его совершать многочисленные движения и усилия, позволяющие ему извиваться вверх. И вот тело вьется и колышется, словно водоросль, удерживаемая душевным порывом и бесконечно сложными образами, приводящими все телесные составы во взаимодействие. Иногда мне кажется, что ноги — это не опоры, позволяющие стоять, а якоря, не дающие оторваться и полететь. Они цепляются за землю, тем самым удерживая и мировоззрение, позволяющие жить и решать задачи земного воплощения…

Нарисованная мною картина, скорее всего, неверна. Но она дает возможность взглянуть на устойчивость с иной точки зрения. И главное здесь — понять, что устойчивость — это чудо!

Мазыки научили меня видеть человека чем-то вроде пузыря на тонких отростках, завершающихся пушистыми кисточками. Этими кисточками он и держится за землю. Именно про них Поханя и сказал, что у меня нет корешков, а есть только опоры. Когда начинаешь видеть человека таким, становится возможно сдвигать его пальцами, потому что при этом испытываешь удивление не от собственной силы, а от того, что ЭТО вообще может хоть как-то цепляться за землю. К тому же, оно цепляется и не за землю…

Цепляемся мы за то, что течет и изменяется под нашими ногами. А это значит, что цепляться-то и вообще невозможно. Так как же мы можем стоять? Тем более, выдерживать толчки, давления, удары?

Как это ни странно, но эта мыслящая водоросль умеет пускать корни и быть упругой. Вот за счет упругости мы и удерживаемся в потоке, который стремится смыть всю грязь с лица земли. Мы постоянно движемся под его воздействием, уклоняясь от давления тока жизни. Если вы приглядитесь, то начнете замечать эти бесчисленные движения в самом неподвижном человеке. Таким образом мы преодолеваем давление, пытающееся обрушить нас на землю. И так же мы сопротивляемся любым боковым давлениям.

Без упругости мы бы вообще не могли бы ни стоять, ни ходить. Упругость — это основа, одна из основ нашего существования на Земле. И опять возникает вопрос: что упруго? С очевидностью отвечается: тело. И это тем очевидней, что мы прекрасно различаем упругие и рыхлые тела. Тело безусловно несет в себе упругость… но оно ли упруго?

Почему не является упругим тело ребенка? Почему упругость обретается по мере взросления? Похоже, и упругость относится не к телу, а к образам, которыми мы заставляем свое тело действовать в ответ на давление тока жизни.

Если это так, то упругость — тоже свойство души? Это странно, и не вяжется с нашими представлениями о душе. И хочется сказать, что упругость — не свойство души, а ее пожелание. Она вкладывает охоту в то, чтобы научить тело быть упругим. Ей это нужно, чтобы тело обучилось выживать на планете, и она его обучает.

Иными словами, душа лишь видит упругость, для тела же ее созерцание становится приобретенным свойством. Тонкое правит грубым, а образы воплощаются в вещество, наполняясь телью…

Возникает вопрос: можно ли в таком случае воспитывать в себе упругость? И нужно ли это?

Любой боец однозначно скажет: чем выше устойчивость и упругость — тем лучше. Но для чего? Кажется, для того, чтобы побеждать других. Вот такая ловушка ума.

Но зачем побеждать других? Для бойца, чаще всего, это вопрос без ответа, это само собой разумеется, потому что он создавал себя как машину для побед. Так ему кажется. Но вот победы свершились или стали невозможны, что тогда? Тогда жизнь разрушена, и можно спиваться…

Но есть другой взгляд на вещи, любошный: не упругость и устойчивость нужны для побед, а победы для того, чтобы проверить, насколько ты освоил эти душевные способности. Победы преходящи, а вот способность обучать тело, воспитывать его и взращивать так, как задумал, останется с твоей душой навсегда. И в следующем воплощении ты уже не будешь так стремиться к победам, потому что они потеряют смысл, поскольку ты научился быть естественно упругим и устойчивым. И ты посвятишь жизнь чему-нибудь еще, в чем твоя душа еще несовершенна.

Если взглянуть с этой точки зрения, то становится ясно, что упругостью надо заниматься. Хотя бы затем, чтобы понять собственную душу. Но как можно ее изучать? Как можно развивать в себе?

Лично мне для этого не нужно ничего, кроме любков и обычного труда. Но они ничего не дадут для понимания, если не научиться видеть саму упругость. А для этого придется стать очень внимательным к собственному телу. Боевые искусства — лучший способ обрести такую внимательность, потому что они обучают с помощью средств, от которых нельзя отмахнуться. Они просто вынуждают познавать себя.

Глава 13. Удар

Упругость, когда о ней задумываешься, высвечивает следующий ряд вопросов. Их множество, поэтому ограничусь пока лишь одним. Когда понимаешь, что упругость лишь видна сквозь тело, но не является телесным качеством, возникает недоумение: чем же тогда я отражаю удары?

Любой боец-кулачник, особенно тот, что бился на соревнованиях или улице, знает выражение: держать удар. Оно обозначает искусство принимать удар на тело и не падать, не прекращать бой. Удержаться на ногах после пропущенного сильного удара не просто, и кажется, что удается это как раз за счет упругости тела. Но это лишь на первый взгляд. Уже в следующее мгновение вспоминаешь, что держаться приходится на "силе воли". Это понятие тоже заслуживает изучения, потому что у воли никакой силы быть не может. Но пусть пока звучит так.

Главное, что даже при наличии "силы воли", пока ты борешься с последствиями удара, нужно, чтобы тело продолжало работать и уходило от следующих ударов. Именно в это время особенно заметно, упруго ли оно, гасит ли оно удары, или же оно окостенелое и принимает их на себя с предельным ущербом.

Упругое тело "гасит силу ударов", как это говорится. Оно двигается под ударами, слегка отклоняясь, когда получает их, и возвращаясь в удобное для моих боевых действий положение, как только обретает такую возможность. Если тело умеет это делать, я ощущаю себя уверенно. Если же оно способно еще и упруго пропускать удары, уклоняясь от них, я неуязвим! Упругость чрезвычайно важна в бою, но как тело может быть упругим или не упругим? Чем отличаются разные тела в этом смысле и как обучить свое тело упругости?

Ясно одно: тело обучается. Это видно по тому, что мы все приходим к боевым искусствам с разным уровнем телесной упругости. Значит, наша предшествующая жизнь по разному воспитывала нас. Если бы этого не было, мы бы все обладали одинаковой упругостью, каковой и обладаем при рождении. Но те, кто больше упражнял тело, воспитывают в себе и большую упругость. Или можно сказать: обретают ее. За счет чего?

Сначала кажется, за счет большого количества различных телесных нагрузок. Однако в боевых искусствах не считается полезной «перекаченность» — именно от нее и теряется упругость. Тело становится жестким и неподатливым. Следовательно, вопрос не в количестве и тяжести упражнений. Вопрос в их подборе. Определенные упражнения воспитывают упругость, другие — не дают ее или даже портят.

Попробую понять это на примере главного упражнения для бойца — умения бить и держать удары. Для борца это было бы лучше всего рассмотреть на умении проводить броски и сопротивляться их проведению. Но пока я ограничусь только ударами.

Чтобы понять, как взаимодействуют тела через удары, придется всмотреться в сам удар. Что это такое?

Это так понятно, что вовсе не просто дать определение. Поэтому воспользуюсь для начала толковыми словарями. Как раз на примере Даля лучше всего видно, насколько непросто это понятие. Даль просто расписывается в своей беспомощности:

Удар — действие по глаголу ударить.

Ударить, ударять кого, что, по чём, чем; бить, разить, колотить, стучать, поражать, толкать, наносить удар, ушибать.

И дальше — примеры.

Это не определение, это подсказка, как понять слово через сходные понятия. Но определения нет не потому, что Даль слабый языковед, а потому, что он честный языковед. И над ним не висит обязательство выглядеть знающим всё. Поэтому он не может просто предложить отписку вместо действительного определения.

Академический словарь русского языка дает четыре значения:

1. Резкий сильный толчок, производимый кем-либо, чем-либо с размаху; резкое столкновение предметов, лиц при движении.

2. Какое-либо несчастье, неожиданная неприятность, жизненная невзгода, вызывающие сильное душевное потрясение у кого-либо или ведущее к очень дурным последствиям для кого-либо, чего-либо.

3. Стремительное нападение, внезапная и решительная атака.

4. Кровоизлияние в мозг или закупорка мозгового сосуда, сопровождающиеся внезапной потерей сознания, параличом.

Это очень хорошее для языковедов определение, академики постарались. Глубже должны идти только те, кто изучает сам удар. И самое важное, что в этих четырех значениях просматривается возможность понять действительную природу удара, разрушив обычное понимание, обретенное еще очень детским умом. В детстве мы не пытались думать о таких понятиях, как удар. Мы просто запоминали, что называют ударом старшие.

И мы все отчетливо знаем, что удар не есть толчок, просто потому, что толчок нельзя нанести с размаху. Толчок тем и отличается от удара, что для него надо сначала положить руки на человека. И даже если мы говорим: толкнуть с разбегу, то добавляем: ударившись о то, что толкаем. Иными словами, толчок с разбегу, с расстояния не есть толчок, но называется так, потому что решает задачу «столкнуть» нечто с места. А удар решает совсем другую задачу. Какую?

Давайте вглядимся в остальные значения этого слова.

В них описано именно то, что делает это явление нашей вселенной тем, что мы используем как удар. И, возможно, нам станет ясно, что удар мы освоили не больше чем микроскоп, если забиваем им гвозди.

Удар — это не бросок кулака с расстояния в лицо противнику. Это не перемещение физического объекта «рука» для столкновения с физическим объектом «голова». Удар — это то, после чего предмет начнет перемещение в пространстве, а человек либо испытает боль, либо прекратит свои действия, либо потеряет сознание. В худшем случае, умрет.

Бойцовский удар — есть лишь одно воплощение Удара, как действия или Явления. То есть облечение себя плотью, в частности, бойцовских тел. Поскольку бойцов слишком много обучают нанесению телесных ударов, эта грань понятия «удар» вытесняет из их внимания все остальные грани. Боец как бы «зацикливается» только на нем, и так сужает себя даже в бою. Не говорю уж про жизнь. Но в итоге, как это ни странно, усложняется освоение и телесных ударов.

Народ всегда видел понятие удара гораздо шире. Даже бойцы в старину начинали либо с кобений, либо со словесного поединка. Доходило до того, что когда русские города осаждали иноземцы, на стены городов выходили полураздетые женщины и показывали врагам срамные места, чтобы вывести их из себя. И это тоже были удары, оказывающие вполне определенное воздействие.

Мы утратили широту понимания самих себя очень во многом. В том числе и в боевых искусствах. Но при этом мы все понимаем: если дома у бойца случилось несчастье, на ответственные соревнования его лучше не выпускать. Он выйдет на ринг или ковер как бы после пропущенного удара и будет заранее слабее противника. То же самое с ним может сделать слабая и нежная девушка. Достаточно, чтобы она перестала его любить. И это будет удар, пострашнее лошадиного копыта.

Чтобы понять, что такое удар, нужно вспомнить, что Словарь прямо говорит о душевном потрясении и потере сознания. Вот суть и основной смысл действия по имени удар. Для кого-то это может быть неочевидно, но это так.

Бойцам только кажется, что они бьют по телам. Возьмите тело, потерявшее сознание, и попробуйте его бить. В этом не будет никакого смысла, если только вы не хотите переломать ему кости, чтобы оно не могло ходить или шевелить руками. Но это уже совсем другая задача по сравнению с той, что решает удар в бою, которым мы ограничились. Для решения задачи избиения проще бросить такое бессознательное тело под грузовик. И он поломает и порвет его без ударов, просто давлением, которое разрывает ткани и крошит кости.

Тем не менее, многие считают, что удар должен повреждать тело и причинять боль. Иногда бьют именно с этой целью — нанести как можно больше повреждений телу. Такое использование удара возможно. Но в бою оно ведет к тому, что ты устаешь, а противник звереет и не сдается. И однажды побеждает тебя.

Бойцовский удар должен приносить победу. Если рассматривать его в рамках этого ограничения, описание исследуемого явления сужается, но зато высвечивается его суть. Хороший удар завершает бой мгновенно, мастеру, обладающему таким искусством, бывает достаточно одного удара, чтобы завершить схватку. Что он при этом делает?

Он лишает противника сознания. Без сознания боец — не противник. Более того, как раз такой удар чаще всего не причиняет телесных повреждений, он наименее разрушителен. В итоге у противника не держится боль, а с ней и злость на тебя. Именно после того, как я завершал свои уличные схватки таким образом, мы становились друзьями с моими противниками. Им не за что было меня ненавидеть — на драку они напросились сами, вызвав меня на поединок, но жестокости я не проявлял, и их беспомощностью не пользовался. Я достойный человек в бою, меня можно уважать, со мной можно дружить…

Но что значит "лишить человека сознания"?

В жизни-то все это видели, но все ли задумывались? Я довольно много писал о природе сознания, изучая, что об этом думали самые разные ученые. Исследовал я это явление и самостоятельно. И пока могу сказать лишь одно: единственно правильным мне кажется понимание мазыков, которые считали сознание тонкоматериальной средой, создаваемой душой человека. Именно в ней творятся образы, с помощью которых движутся наши тела, включая и образы тех крошечных движений, которые мы не замечаем, но узнаем как упругость.

Лишение сознания с помощью любого удара — это действительно лишение тела сознания. Чтобы тело упало, нужно удалить все те образы, с помощью которых оно движется. А это возможно только если оторвать хранящую их среду, то есть сознание. Мазыки называли ее Парой, так показывая отличие разных способностей сознания, — в частности, способности хранить образы от способности их создавать, то есть сознавать.

Чтобы человек потерял сознание, то есть способность понимать, что с ним происходит, нужно удалить саму среду, в которой у него живут образы, и которая позволяет понимать и двигаться. Удалить Пару.

Очевидно, что хороший удар делает это. Если ударить правильно, человек теряет сознание и падает. Но мы знаем, что можно потерять сознание и от сильной боли или от удушения. Последнее особенно показательно и важно для понимания происходящего.

Удушение ведет к смерти быстро и легко. Почему? Потому что мы задыхаемся, нам не хватает воздуха и мы умираем от удушья или удушения. Вслушайтесь в эти слова. В них ответ.

Мы умираем потому, что уходит душа. Именно поэтому некое действие, скажем, перекрывающее дыхательные пути, было названо У-ДУШ-ием, то есть исторжением ДУШИ.

Когда мы хватаем кого-то за горло, нам кажется, что мы душим, всего лишь душим… А в действительности мы делаем обрядовое действие по изгнанию души из тела. И видим это, если нам хватает смелости наблюдать за удушаемым. Мы вполне способны видеть, как меняется человек, как уходит из него жизнь вместе с душой, и как в наших руках остается только тело…

И то же самое происходит и при ударе.

Настоящий удар — это действие направленное на быстрое исторжение души из тела. Пара покидает тело вместе с душой, унося и образы движения, и упругость. И остается только мешок с жидкостью и костями, который можно теперь беспрепятственно порвать, а можно использовать для того, чтобы вглядеться в себя.

Заключение

Нельзя объять необъятное. Я показал пример того, как с помощью любимого дела или ремесла можно познавать себя, углубляя свое видение привычного. Я не могу в этой небольшой книге заниматься этим исследованием подробней. Поэтому я завершаю этот раздел, в сущности, лишь поставив вопросы.

Мне важно показать, что вопросы эти существуют и с неизбежностью всплывают, стоит только действительно постараться достичь мастерства в избранном деле. И чем сильнее такое усилие, тем выше сопротивление того, что ты осваиваешь, и тем красивей и интересней становится жизнь. В ней появляется большой, если не великий смысл, и становится ясно, зачем ты столько лет отдал освоению того, чем жил. Еще точнее, зачем твоя душа жила этим…

Дальше я поведу исследования разными путями, и потому завершаю этот совместный для двух книг раздел. В книге о Любках я подробней расскажу о том, что такое боевое искусство с точки зрения русского народа. А в Учебнике самопознания попробую в самом общем виде описать приемы исследования самого себя. Они приемлемы и для бойца, но это уже дело личного выбора, использовать ли их. Поэтому в этом учебнике я больше не буду учитывать бойцов и буду писать для тех, кто избрал достигать мастерства совсем в иных делах.

Для меня же было важно в этом разделе, чтобы стало понятно, как неведомо и глубоко то место, в котором я вдруг обнаруживаю однажды себя — мое тело. И как оно прекрасно! Мы любуемся миром, в котором живем, но тело полностью ему соответствует, оно — часть этого волшебного мира, который мы не сумели рассмотреть, потому что не научились видеть. Изучить тело, значит, научиться видеть. Мир, себя, душу…

Изучение тела, которое обладает только зрением и лишено видения, как ни странно, открывает видение, без которого невозможно ни одно искусство и ни одно мастерство. Думаю, одно это оправдывает существование Класса телесного самопознания в нашей Академии.

Раздел 3. Искусство боя

Глава 14. Основы воинского мировоззрения

Если наше увлечение воинскими искусствами не игрушка, если мы не с жиру бесимся, избивая тех, кто слабее, то мы неизбежно должны задать себе вопрос: зачем нам это? И тогда сразу станет ясно, в каком мировоззрении мы живём, и в каком мире будем жить. Если вообще будем.

Поясню это на таких примерах: если какой-то народ не только обучает своих сыновей бить морды чужим парням, не только учит их обращаться с оружием и не бояться крови, но и ведёт мощное экономическое продвижение во враждебные им страны, захватывая их рынки, подавляя их собственную экономику, убирая со своего пути конкурентов и помехи, вроде местных хранителей порядка или блатных, значит, этот народ готовится к войне. И осваивает он из числа воинских искусств, именно искусство войны.

Другой пример: армия проводящая учения. И так привлекающая молодежь романтикой боя. От тех, кого хотят увлечь в ряды армии, скрывают действительные тяготы, грязь и неустроенность армейского быта, зато показывают молодцеватость спецназа, отлаженность боевых взаимодействий, великолепие схваток. Явно видно, что это мировоззрение лишь узкого сообщества, составляющего элиту будущего войска. Элиту, способную стрелять и взрывать, но совершенно не представляющую, что делать с той землей, которая будет либо захвачена, либо потеряна ценой их усилий и жизней.

Это мировоззрение боя, но не войны. Бой скоротечен, в нём не нужно думать о тылах, о снабжении, об экономике, даже о действительной медицине. Достаточно уметь драться, а о том, что подымает боевой дух и делает бой возможным, пусть думают другие. Это то самое, над чем долго смеялись в советское время: как одену портупею, так тупею и тупею…

Или пример того мировоззрения, что мы все знаем с детства. Стоит мальчишкам разодраться, как все окрестные тётеньки мчатся очертя голову, точно вороны войны, чтобы с криками и маханием крыл принять участие в пиршестве, и начинают душить будущих воинов ещё в зародыше. На словах они всего лишь кричат "хорошие слова" из въевшегося в наши кровь и сознание гнусного советского мультфильма про подлого брежневского труса Леопольда, который всех побеждает призывом: "Ребята, давайте жить дружно!"

А на деле русские бабы участвуют в той же драке, наслаждаясь той легкостью, с которой побеждают бойцов. И ведь всего-то надо кричать погромче, как это и принято в демократических обществах… Любопытно, что они будут делать, когда в новом перевороте будут снова захвачены почта, телеграф, телефон и райоделы милиции? Куда звонить, кому кричать?! Кто их тогда услышит, если все, кто рядом, вековыми усилиями целого государства были превращены в терпил и продажных дешовок?

Самый близкий пример бойцовского мировоззрения, это спортивное отношение к жизни. Человек теряет надежду на то, что он нужен своей стране, достигает спортивного мастерства лично для себя, и уходит либо в другую страну, либо на дно, работая лично на себя. Он сам делает из себя орудие, которое ищет себе хозяина. В итоге он либо гибнет, либо сначала хорошо зарабатывает, а потом гибнет… Гибнет, так и не дойдя до главных вопросов.

Вот примеры. И, исходя из них, вы вполне можете спросить себя: а ради чего вы занимаетесь боевыми искусствами? В каком мировоззрении вы живёте? Если это и не поменяет ваше мировоззрение, по крайней мере, вы хотя бы не будете разбрасываться, и точнее соберете себя для достижения своей действительной цели.

Я же намерен рассказывать о Любках как о мировоззрении, в котором русский народ жил и готовился к войнам за выживание именно как народ. Поэтому я вынужден буду говорить не только о том, как поставить себе удар или отработать броски, но и о многих вещах, казалось бы, не относящихся к искусству боя. Зато относящихся к искусству войны, а чаще — выживания.

Но и это не было предельным мировоззрением для любошника. После того, как ты отдал все долги своему народу, то есть родине, которая обеспечила тебе саму возможность жить и учиться бою, можно заглянуть и за этот слой понятий, туда, где хранится твоя собственная тяга к боевым искусствам.

По большому счёту, это тяга к боевым искусствам не как к орудиям боя, а как к способу самопознания. Потому что через них видно и себя сейчас, и есть возможность вспомнить тот огромный путь, которым ты шёл сюда сквозь другие миры…

Глава 15. Осмысленность

Мировоззрение придаёт осмысленность действиям бойца. Точнее, определённую осмысленность, потому что даже в самых, казалось бы, бессмысленных действиях человека всегда есть какой-то смысл, который, быть может, не осознаёт даже он сам. Смысл определяется мировоззрением, и потому избрать определённое мировоззрение означает — наполнить свою жизнь определённым смыслом.

Не хочу сейчас вдаваться в то, как устроено наше сознание, как выкладывается в нём образ мира и выбирается путь сквозь мир — Водьма, — которая и становится мировоззрением, определяющим все наши поступки и наполняющим их определённым смыслом. Это слишком большой разговор и его лучше вести только для тех, кто хочет изучать не только бой, но и прикладную психологию. Ограничусь лишь тем, что мазыки считали, что смысл — это то, что делает нас членами общества, сливает с мы, как и мышление. Иначе говоря, смысл поступков обычного человека всегда, так или иначе, вырастает из общественных требований и задач выживания в обществе.

И это очевидно как раз на примере боя на любки. Если вы члены одной крестьянской общины, то не будете бессмысленно молотить друг другу тела, чтобы разбить их и сделать неработоспособными. Зачем избивать собственного напарника, с которым завтра собрались пахать или строить?!

Но если при этом главная задача — защитить свой мир, отрабатывать надо именно то, что позволит как можно легче и быстрей убить врага. Вот главный смысл любков, как бы неожиданно это ни казалось, когда видишь, насколько они мягкие. Значит, если ты любошник, ты должен работать в бою очень, очень осмысленно, всегда осознавая, что ты бьёшься не на жизнь, а на смерть, но перед тобой товарищ, который лишь помогает тебе обучиться этому бою, и поэтому его не надо повреждать, он сам скажет, когда твои действия были успешны.

Соответственно, если вы видите бойца, который нацелен на то, чтобы много и больно молотить своего противника, вы можете сразу же сделать допущение — это спортсмен, а смысл его действий — зарабатывание очков у судий, которым есть дело только до того, заплатят ли им за судейство и хорошо ли их накормят после работы. Смысл таких ударов — набор очков, а смысл действий бойца-спортсмена — произвести впечатление.

Если вдуматься, то станет понятно и то, почему спортсмены часто пропускают удары после команды «Стоп». Он же своё сделал, впечатление на зрителей произвёл, теперь надо судьям показать, что он хороший мальчик и вполне управляем. И он старается не только биться с противником, но и вести второй, скрытый бой с судьями. И он предпочитает делать себя уязвимым для противника, но зато именно таким, каких любят судьи…

В настоящем бою единственный судья — противник. И ты никогда не ослабляешь внимание, направленное на него, даже если смотришь в сторону. Наоборот — ты можешь смотреть в сторону только затем, чтобы поймать его, и потому твоё внимание собирается на нём ещё сильней. И, следовательно, смысл твоего смотрения в сторону в настоящем бою как раз в том, чтобы победить, а в любках — в том, чтобы научиться не терять внимание даже когда не видишь противника глазами прямо перед собой.

Именно этой задачей объясняются многие кажущиеся странности любков. Если вам удавалось на них бывать или вы видели записи любошных работ, то в глаза должно было броситься то, что любки всегда идут с шуточками, играми, скоморошеньем. Смысл этого отнюдь не только в том, чтобы развлекать собравшуюся на сельский праздник толпу, но и в том, чтобы научиться видеть противника в этой толпе, не терять его, чего бы ни делал, чем бы ни был занят. А ещё лучше, уметь изобразить слабину и подловить его, заставить начать бой тогда, когда кажешься слабым, а на самом деле предельно готов к схватке.

Как бы там ни было, но любки всё-таки жили в той среде, которая родила и феню и блатную музыку. Оба эти названия блатного жаргона пошли от имени офеней или мазыков. Именно они, попадая во Владимирский централ — главную пересыльную тюрьму царской России — обучали своему языку мазуриков. Но для этого нужно было заслужить уважение, что в подобной среде без умения драться не даётся…

Дрались в тюрьмах, дрались на рынках, дрались в кабаках. Дрались и за линией фронта, куда ходили за языками, как Поханя… Именно это определяло то, как ведётся драка в любках, а значит, и как строится обучение.

Глава 16. Обучение

Обучение ведётся с простейшего, но обучать брали только тех, кого считали своим. Что значит, тех, у кого было вполне определённое мировоззрение. Лично меня Поханя взял к себе только на четвёртый год нашего знакомства. И это даже не вопрос того, что любки — тайное искусство, и их нельзя отдавать на сторону, чужим. Это само собой, что врагов не учили, чтобы не облегчать им убийство своих. Нет, важнее другое — если ты в ином мировоззрении, тебя и не обучишь!

Как ни вкладывай определённые понятия в голову чужого человека, он при всём желании не сможет их взять, и будет приспосабливать к своим ценностям, своему смыслу жизни и мировоззрению. И, значит, возьмёт он не то, чему его обучали. А попросту — любков он всё равно не возьмёт, как не взяли многие из приходивших ко мне мастеров боевых искусств с очень высокими разрядами. Они просто усилили себя какими-то приёмами и стали ещё сильней… но в своём.

Любки же остались непонятыми, и если никто из занимающихся ими не овладеет мировоззрением любошника, они уйдут однажды из жизни русского человека навсегда. Впрочем, Поханя и сам говорил, что то, что он знает, больше никому не нужно, и пора уходить совсем… В этом мире делать больше нечего, этот мир надо оставить тем, кто его забрал…

Могу лишь добавить: за годы, что я сам обучал любкам, я всё больше прихожу к пониманию его правоты: той России уж нет, а русским больше не хочется жить. Они предпочли бы стать американцами или арабами, но только бы не сражаться за свой мир, за свою культуру и за эту неведомую и непонятную русскую душу…

Но я пишу эту книгу для тех немногих, которые ещё цепляются за любки, чтобы передать самое главное — мировоззрение, в котором наши предки их создавали. Приёмы же можно забывать, потом открывать и переоткрывать заново множество раз…

Итак, обучали только своих. В старину это было просто, потому что мальчишки росли на глазах у мира, и все были своими. Смотреть приходилось, скорее, за теми, кто выбивался из общего состояния. Поэтому первый класс обучения проходил, условно говоря, заочно, то есть на примере того, как бились старшие.

Смысл этого периода в том, чтобы вселить в ребёнка желание драться так же, как большие. Для этого он должен смотреть, запоминать, а потом пробовать со сверстниками. Вполне естественно, что у него не будет получаться или будет получаться хуже, чем у тех, кто овладел мастерством. И он это осознает.

Вот когда он осознал, что можно драться лучше, чем он научился сам, и отходит от детской возни, предпочитая внимательно наблюдать за тем, что делают старшие, ребёнка и можно брать в обучение. Как говорил Поханя, выбирали по глазам. Если в них есть огонёк и внимание, значит, готов учиться.

И начинали учить с самого простого, с Ядра схватки, как это называлось.

Глава 17. Ядро схватки

Ядром схватки называли в любках несколько простых и разумных действий, которые прямо ведут к ее завершению. Это самая суть боя, а все остальное лишь обеспечивает возможность войти в это ядро. Создает условия, чтобы перейти в него.

В сущности, самым простым боем является одиночный удар, прямо нанесенный в голову или другое место, после которого противник падает и больше не встает. Удар этот может наноситься кулаком или любым оружием. Но важно лишь одно: увидеть место поражения и нанести туда удар так, чтобы противник больше не смог продолжать бой. Этот вид удара можно назвать Поражающий или Решающий удар.

Вторым видом простейшего боя является проведение борцовского приема, точно так же выводящего противника из боевого состояния полностью. Это может быть бросок, после которого противник не может встать, поскольку разбился об землю или что-то сломал. Это может быть удушающий прием или болевой ломок, тоже делающий противника неспособным проводить схватку дальше.

Как и Решающий удар, Решающий бросок, ломок или Решающее удушение — всегда коротки и просты. Сложны лишь пути, ведущие к ним, сложны способы преодоления сложных защит.

Таким образом все условное пространство боевой схватки можно разделить на две части. Первая — внешняя — заполнена множеством различных движений, позволяющих пробраться в ядро. Вторая — ядро — это такое состояние, в котором ты знаешь, что либо достаешь противника ударом, либо ощущаешь, что взял его в надежный захват, из которого проведешь свой прием.

Конечно, противник может выйти из захвата или уклониться от удара, но это естественно. При этом он и сам всегда знает, что удар или прием были возможны, потому что вы находились в таком взаимном положении, которое позволяло сделать решающие действия. Иначе говоря, ощущение ядра схватки — это личное состояние, но при этом оба противника его ощущают одинаково. А более ловкий может искусственно создавать у противника ощущение, что тот вошел в ядро, и так выманивать на решительные действия.

Действия такие, с одной стороны, прямо ведут к победе, но с другой всегда опасны для самого бойца, потому что вынуждают его раскрыться и сделать себя уязвимым для противодействия.

Впрочем, состояние внутри ядра схватки гораздо проще и в силу этого уютней, чем все те хитрые пути, которые ведут в него. Там внутри все просто и откровенно, там даже можно найти покой, как внутри тайфуна.

Надо только научиться туда входить.

Глава 18. Околица

Ядру схватки можно дать несколько определений, смотря с какой точки зрения его рассматривать. Если говорить о нем с точки зрения внутреннего состояния бойца, то ядро схватки есть состояние. Такое состояние, в котором ты ведешь бой в разуме, осуществляя те взаимодействия с противником, которые называются Земными любками.

Если смотреть на него с точки зрения пространственной, то ядром схватки называются те действия, которые производятся в непосредственной близости от противника. Пространство это имеет вполне осязаемую и имеющую имя границу. Мазыки называли ее Околицей.

В действительности, околиц несколько, и мы сами их устанавливаем своими боевыми действиями. Самая ближняя околица равна расстоянию, на котором противник достает кулаком твой нос. Средняя находится на расстоянии прямого удара ногой, дальняя — на расстоянии удара ногой с разворотом, то есть на расстоянии самого длинного удара, который способен нанести противник.

Околицу надо уметь видеть и чувствовать. Впрочем, любой более менее опытный боец обладает таким чутьем. Вопрос, скорее, в том, чтобы осознать его и сделать определенным знанием, которое поможет совершенствоваться и обучать других. Как обрести осознавание околицы?

Мы обычно даем такое упражнение. Надо встать в пару с опытным бойцом, который готов нанести вам удар в нос сразу же, как нос окажется в досягаемости. Но поскольку это любошное упражнение, бить он, конечно, должен так, чтобы нос не разбить, а только коснуться его. Этого вполне достаточно для обучения, потому что ваше тело сразу же узнает настоящий удар, и ответит на него, убрав себя.

Вы встаете на таком расстоянии от бойца, на каком точно знаете, что он не достанет вас прямым ударом без подшагивания. Подшагивать нельзя. Это очень важное условие обучения, потому что оно позволит вам не бегать, а целиком отдаться исследованию. Целиком отдаться исследованию — это наслаждение, но редкое в мире бойцов, потому что ни с кем ни о чем нельзя договориться, и постоянно приходится ждать подвоха — то он забыл, о чем говорили, то у него случайно рука сорвалась…

Это «случайно» — не случайно. И не смейтесь, потому что это вовсе не подлость. Это работает то состояние, в котором находится боец. А именно состояние бойца, который вынужден постоянно хитрить, чтобы побеждать и не получать лишних повреждений. Все мировоззрение боя построено на том, чтобы приучить противника к определенному способу своих действий, а потом нарушить его ожидания… Почему у бойцов и не получаются исследования — их приходится делать урывками, прямо внутри боя.

Договоритесь делать упражнение в любках. Поскольку это иное мировоззрение, ваш противник непроизвольно переключится совсем в иное состояние. Главное, что он не будет ждать привычного подвоха и от вас. В итоге он сможет исследовать и помогать вам. И если это хоть раз получится, посчитайте это состояние своей, условной говоря, Новой землей, где вы делаете себя иным, чем были раньше, и переходите на нее каждый раз, когда надо что-то понять, разобрать, изучить. Переходите простым договором: а вот это давай-ка посмотрим в любках.

Договоритесь посмотреть в любках, что такое околица. В любках, значит, не сворачивая вам нос на сторону, не зверея, а помогая увидеть, как наносится удар. Для этого надо встать в стойку для прямого удара и быть в готовности. И наносить этот удар надо тогда, когда только почувствовал, что вот сейчас сможешь дотянуться до носа. Наносить надо очень по-настоящему, только легко. Но ваш товарищ должен сразу узнавать, что вы бьете настоящий удар. Если этого не будет, у него не произойдет узнавания опасности, и он пропустит ваше движение, поскольку изучает состояние для боя, а не для ловли мух.

Итак, противник стоит напротив, он не может гоняться за вами, но он будет наносить вам удар по носу каждый раз, когда ваш нос окажется на расстоянии досягаемости для его кулака. Поймите: вы впервые находитесь в таком состоянии, когда противник сделает именно то, о чем вы договорились, и именно то, что вы хотите изучить, чтобы отработать свои действия до совершенства. Попробуйте почувствовать наслаждение от такого состояния.

Затем, начинайте двигаться вне пределов досягаемости. Просто легонько походите влево-вправо, вперед-назад… Противник, как нацеленная ракетная установка будет разворачиваться вслед за вашим носом. Но вы постоянно будете чувствовать, что он не ударит, потому что вы вне этих пределов. В какой-то миг вы это очень отчетливо осознаете именно как пространство за какой-то чертой.

Осознайте это и поймите: уже одно то, что вы совершаете движения, которые заставляют противника двигаться в ответ, означает, что вы в бою, и вы уже в схватке внутри боя. Но вы еще не в ее ядре.

Как только понимание того, что вы уже рядом с противником и уже ведете схватку, придет к вам, приблизьтесь к той черте, за которой его кулак уже опасен, приблизьтесь вплотную. А потом медленно начинайте двигать свою голову как можно ближе к ней. Какое-то время и вы и ваш противник будете отчетливо осознавать — без шага ему не достать вас, но вдруг вы почувствуете, что ваш нос уже в пределах досягаемости. В этот миг плечо противника дернется, чтобы послать руку вперед.

Уберите нос, и он вернет плечо.

Подергайте его несколько раз таким образом, и у вас появится полнейшее ощущение, что вам хорошо знакомо это чувство. Именно чувство. Однако, если спросить вас, что же вы чувствовали в боях, когда убирали голову, то ответы, скорей всего, будут вроде: чувствовал опасность. Или: чувствовал летящий кулак.

Назовите сами все возможные ответы. Их очень важно сейчас перечислить, потому что они перекрывают саму возможность действительного понимания. Просто перечислите все, что только идет на ум. Лучше даже записать на бумажку, чтобы не забыть, а потом подумать, откуда к вам пришли подобные мысли. Они пришли исторически, то есть когда-то и где-то, а часто еще и от кого-то. И это все помехи простому видению. Для этой работы можно сделать перерыв, к примеру, поменяться для начала задачами с противником, а потом с ним и обсудить, откуда у вас взялась такая чувствительность, и что вы чувствовали.

А потом надо встать в это упражнение еще раз, снова вывести себя в то положение, в котором ваш нос прямо зудит от ощущения, что он залез за черту безопасности, и поиграть, то погружая его в это зудящее ощущение, то вынимая оттуда. И все это время надо оставаться с вопросом: что же я чувствую?

И чем дольше вы будете находиться в упражнении, тем отчетливее вы начнете понимать, что не просто чувствуете что-то. И не просто видите опасность, которая угрожает вам со стороны противника в виде вполне определенного кулака, готового ударить ваш нос. Вы начнете видеть, что вокруг противника есть какая-то тончайшая пленка, окружающая его словно кокон. Именно прикосновение носом к ней и дает то зудящее ощущение опасности, вызывающее желание убрать нос поскорей…

Эта пленка и называется Околицей.

В сущности, она — не более, чем слой сознания, точнее пары, как говорили мазыки. И она двойная в каждом месте — одна часть принадлежит вашему противнику. Как только он входит в состояние боя, он тут же раскидывает вокруг своего тела околицы. Это очень похоже на то, как снайпер готовится к засидке — он вымеряет всё пространство для стрельбы, ставит неприметные вешки точно на нужных ему расстояниях, чтобы впоследствии быстро настраивать прицел.

Вот так и любой боец прекрасно знает длину своих рук и ног. Его опыт позволяет ему с огромной точностью определять, когда противник входит в такую близость, что его можно наилучшим образом достать, и он запоминает те случаи, когда ему это удавалось. Запоминает, создавая вокруг себя искусственные кольца сознания, которые хранят память и знания. Эти кольца — как спусковые крючки: коснулся — и вызвал удар.

При этом любой боец видит эти метки в пространстве вокруг себя, и не видит… Вот такая хитрость. Мы всегда знаем, когда сумеем достать противника ударом, но не видим самих меток. Не видим просто потому, что это бы нам мешало в бою. Отвлекало. Задача метки — не мозолить глаза, а обеспечивать точность ведения боя. Поэтому метки пропадают из осознанной части восприятия, хотя и остаются постоянно видимы для той его части, что «чует». Любой боец видит свою околицу постоянно!

Но и противник тоже видит ее. Когда вы приближаетесь к противнику, готовому нанести удар, вы видите, откуда начинается опасность. И вы чуете ее носом или любой другой частью тела, по которой бьют. Вы видите, но не видите по той же причине: не надо загромождать свое зрение во время боя. Видеть надо главное, а подобное видение надо переводить в неосознаваемую часть восприятия.

Более того, вы накладываете поверх его видения околицы еще и свое видение его околицы, так создавая двуслойность этого явления сознания. При этом, как вы понимаете, ваши представления о том, где у противника проходит околица, могут быть не точны. Вы же не знаете действительной длины его рук и ног, а значит, и длины ударов. Поэтому в бою мы какое-то время заняты уточнением своих представлений о противнике. Если мы достаточно опытны, конечно. Или же, по крайней мере, должны быть этим заняты, если не хотим получать лишних повреждений.

Необходимо учитывать и то, что во время боя вы оба видите свои околицы, то есть те расстояния, на которых уверенно достанете противника. И оба видите его околицы, то есть те расстояния, с которых он достанет вас. Хорошо, если у вас равные тела. Но если у противника руки и ноги сильно отличаются от ваших, околицы перестают совпадать, и вам приходится во время боя все время помнить, где его околица, а где ваша.

И если, к примеру, он длиннее вас, вам приходится играть с тем, чтобы проникнуть внутрь его околицы, чтобы достать его своей, а по ней и нанести удар. Как вы понимаете, это уже сложная игра, и ею стоит заниматься, чтобы обрести мастерство.

Но в этой книге я ограничусь лишь тем, что сказал о возможности видеть околицу, как начальным уровнем обучения. Начните, все остальное придет само, просто потому, что вы будете использовать это знание в бою и думать о нем. Скажу больше, старики-мазыки умудрялись использовать видение околицы для того, чтобы очаровывать противника, отводя ему глаза или замутняя видение.

Как вы понимаете, если видишь околицу не просто как теплый воздух над огнем, а почти материально, становится возможным многое. Такое очарование называлось мороком. И я точно знаю, что и без мазыков многие одаренные бойцы овладевают искусством обморачивания противников. Особенно хорошо владеют этим люди, много дерущиеся на улице.

Глава 19. Схватка

Ядро схватки самая узкая или тесная часть поединка. Схватка шире ядра, но уже боя. Бой уже битвы, а битва уже войны. Собственно говоря, схватка — это действенная часть поединка, но бой не всегда состоит из поединков. Иногда приходится биться и сразу с несколькими противниками. Поэтому мазыки видели овладение воинским искусством состоящим из нескольких ступеней — ядро схватки, схватка, поединок, бой, битва, война.

Соответственно делилось и то искусство, которым ты овладеваешь. До какого-то уровня боевые действия ведутся кулаками или оружием, а начиная с битвы ты должен сражаться бойцами. И тогда искусство боя превращается в искусство полководца. Впрочем, и то, и другое являются частями воинского искусства, потому что и боец и полководец могут быть воинами. А могут и не быть…

Итак, схватка.

Это та часть поединка или боя, в которой противники — один или несколько — сходятся лицом к лицу. Надо сразу оговориться, что даже когда противники сходятся как отряды или полки, схватка всё равно рассматривается как своеобразный поединок, потому что войска тут перестают рассматриваться как множество отдельных бойцов. Тут из них рождается войско, которое в схватке ведёт себя как одно большое существо или общественная личность. Так что язык для разговора о любой схватке у нас один и тот же, хотя действия в них, конечно же, могут быть и разными.

Но как научиться распознавать то, что относится именно к схватке? Конечно, пока только двух людей, двух поединщиков?

Для этого мы уже ввели одно ограничение: мы узнаём ядро схватки, как действия, ведущиеся внутри околицы. Это внутренняя часть схватки. Теперь надо научиться отделять то, что, условно говоря, снаружи. Надо научиться видеть, из чего состоит поединок вообще, и тогда станет ясно, что в нём относится только к схватке.

Поединок, если мы вспомним свидетельства старины — былины, исторические песни и сказки — ведётся двумя богатырями как некий обряд перехода. Кто-то из них двоих, если не оба, уйдёт из этого мира. Поэтому к поединку не относились так, как сейчас делают отморозки, задача которых зарезать, обобрать и смыться быстрей с места преступления. Поединок, даже завершающийся смертью, не был преступлением, он был подвигом. Победителя славили в веках, как Мстислава, убившего Редедю.

Поединщики хотели быть готовыми к переходу и предполагали такое же право за противниками. Поэтому, как вы помните, они ведут долгие разговоры перед схваткой, нанося сначала удары словами. Там они выясняют, не струсит ли кто-то и не отступит ли без боя. Это очень похоже, как рычат или орут животные перед тем, как подраться. Зачем проливать лишнюю кровь, если победить можно без неё?!

Вот это последнее и важно для понимания схватки. Схватка случается только тогда, когда естественный человек понял, что исчерпал все остальные средства для победы над своим врагом, и надо начинать сражаться руками и ногами, попросту, телом. Вот когда в бой выпускаются тела, тогда и начинается схватка.

До этого бой или поединок тоже ведётся, — и это надо видеть, — но не руками. Хотя тела, конечно же, участвуют и в этой части поединка, но не в качестве оружия. Они нужны, чтобы правильно пропеть слова битвы. Они нужны, чтобы правильно показать свою силу, для этого на тела одевают одежду и оружие, способные вызвать уважение и страх. Они нужны, чтобы показать, насколько боец владеет движением, а значит, опасен в бою.

Поэтому противники уже в поединке, но ещё не в схватке, ходят, говорят, показывают себя, но не бросаются махать кулаками.

А затем что-то происходит, и они уже сцепились в клубок рвущих друг друга тел, как кажется невнимательному, а точнее, неподготовленному наблюдателю. На самом деле всё не так просто.

В какой-то миг противники понимают, что угрозы не работают. Они замолкают, но ещё не сцепляются. Они начинают искать пути сближения, а точнее, пути входа в ядро схватки. Они двигаются вокруг друг друга. Вот это и есть схватка. Как только слова потеряли значение ударов, оружием стало тело. Вот тогда все движения становятся направлены на то, чтобы поразить противника телесно, и это есть начало схватки.

Не надо забывать, что ядро — это не особая часть битвы, а часть схватки. Поэтому схватка состоит из движений, необходимых, чтобы вывести своё тело на удар или бросок, и движений ударных. Но разница тут в том, что ударные и бросковые движения совершаются строго против тела, а вот движения к ним подводящие, чаще всего призваны обмануть защиты, которые отнюдь не только телесны.

Всевозможные приёмы, которым обучаются бойцы, — это хитрости, свойственные людям, но могущие вовсе не соответствовать естественному для человека способу двигаться в пространстве и по земле. Поэтому схватка может вестись как на основе земных любков, так и на основе любков людских или хитрых. Именно поэтому движения, предваряющие вход в ядро, могут быть очень сложными и подобными плясу. Они должны раскрыть защиты противника и позволить перейти к простой и действенной части боя.

Соответственно и обучение схватке часто велось в любках через плясовые, в которых надо было взаимодействовать со множеством условных «противников» сразу. Как это, к примеру, происходит в плясках вроде Тимони или Ворыхана, где надо и женщин успевать обхаживать, и помехи убирать. И там вполне принято наносить удары противникам, хотя и не поражающие, но вполне ощутимые, как рассказывают те, кто плясал со стариками.

Пляска такая особенно хороша для обучения бойцов, привыкших выступать на соревнованиях, потому что раскрывает видение, которое у них сводится к узкому коридору, нацеленному только на противника. В живой драке, как и в бою, противников может быть много, и они подкрадываются к тебе со всех сторон. Их всех надо видеть, и не попадаться только на того, кто захватывает твоё внимание.

Впрочем, плясы далеко не единственный способ обучения схватке.

В действительности, главным, что определяло это обучение, было искусство находить сквозняки в защите противника. То есть выявлять своими непредсказуемыми движениями слабости в его способности видеть и двигаться, позволяющие тебе проскользнуть в ядро схватки. Учили и выманивать противника из его защиты.

Движение боя — похление, сквозняк и манок — это важнейшие приёмы схватки, подводящие к косанию — нанесению ударов. Как говорил Поханя, чтобы укосать противника, его нужно перепохлить. То есть переходить.

Как переходить противника, пожалуй, в словах и не расскажешь. Это искусство. Но для опытных бойцов оно и так понятно.

Глава 20. Поединок

Поединок — гораздо более широкое понятие, чем мы можем вообразить себе сходу. И гораздо чаще используемое в жизни, чем кажется. Просто мы используем само понятие, не называя его по имени.

Именно эта широта, я надеюсь, позволит лучше понять и что такое поединок в боевых искусствах. В сущности, поединок — это тоже самое, что и единоборство. Вступить в единоборство, вступить в поединок — все это имена для боя один на один. Иное имя подобному бою — противостояние.

Поединок может быть на кулаках, может быть словесный, и даже заочный. Семейная жизнь часто превращается в затяжное противостояние, сотканное из множества мелких стычек и схваток. И это важное наблюдение, показывающее, что внутри одного поединка может быть много схваток. Что значит, что в схватку можно входить и из нее выходить и много раз за один поединок. К примеру, если не удалось нанести решающий удар.

Поэтому поединок нельзя рассматривать, как простую подготовку к схватке. Поединок — это пространство, в котором ты живешь, и живешь очень полно. Только в схватке жизнь огненна и чиста, поскольку на грани смерти не остается сил для лжи. Но в самом поединке, пока ты готовишь схватку, проявляется вся твоя личность. Поединок оказывается словно бы фокусом, в котором так или иначе проверяется все, что накоплено за жизнь. То, что ведет к победе, сохраняется, неполезное отбрасывается и изгоняется из сознания.

Личность потому и ведет бесконечные поединки по всей жизни, что она вся создана для боя, а все её личины по сути своей являются воинниками, созданными ради победы в какой-то из неведомых битв твоей личности. Это поразительная вещь, но ты можешь по-настоящему даже не подозревать о том, что твоя личность ведет какую-то битву, настолько это состояние становится привычным. Однако, если попробовать окинуть взглядом жизнь у себя дома, то можно увидеть, что многие близкие люди, которые не могут друг без друга, не могут лишь потому, что им нужен достойный противник. Не случайно древние и любовь называли любовной войной.

Самое неприятное в этой многоуровневой и многослойной битве, которую мы все постоянно ведем с близкими, соседями, сослуживцами, продавцами магазинов, мастерами, ремонтирующими наши дома, то, что она сильнейшим образом съедает наше сознание, мешая видеть настоящую жизнь.

И в действительном поединке мы очень часто оказываемся заложниками собственной личности. То, что она вообще толкает нас в драки, понятно. И что мы потом частенько жалеем, что полезли в драку или не сдержались, это тоже всем знакомо. Но вот то, что ведя поединок, мы можем одновременно вести несколько битв, это не так очевидно. Однако вспомните какую-нибудь драку, в которой вы постоянно ощущали присутствие зрителей, и все станет ясно.

Как часто мальчишка вынужден выходить на поединок не потому, что ненавидит противника, а затем, чтобы завоевать уважение класса или улицы! Значит этот поединок состоит из двух боев, и скрытый — битва за уважение — гораздо важней. Он — именно битва, в которой эта драка лишь один из боев.

И так же часто парень выходит на соревнования не ради победы над противниками, а чтобы доказать что-то тренеру, друзьям, любимой. Или победить таким заочным образом тех, кого боится, потому что они обижали его на улице.

Почти все наши поединки — двойные и тройные. И это надо осознавать, потому что от этого зависит распределение сил и вообще способность управлять силой. Настоящими поединками бывают лишь бои не на жизнь, а насмерть. И если они у вас были, их надо обязательно вспомнить и прокрутить в своем сознании, чтобы увидеть основу настоящего поединка в чистом виде. После этого появится возможность понять, на что же ушли ваши силы в тех боях, которые вы проиграли.

А если вы обрели такую способность видеть свои действительные бои, то останется лишь один шаг до того, чтобы научиться собирать себя перед боем, и отдаваться ему всецело. Без этого искусства мастерством боя не овладеть.

Правда, бой в любках осознанно ведется с учетом зрителей. Просто потому, что любошные или потешные бои были обязательной частью многих обрядов плодородия и очищения.

На любки бились не только в стенках, но и на Святки, и на Масленицу, когда захватывали снежную горку. И всегда это была либо битва света против тьмы, либо весны против зимы. И в ней побеждали наши, потому что те, кто побеждал, и были нашими.

В любках просто необходимо вести два боя одновременно — поединок с соперником, и битву за выживание нашего мира от лица всего общества — против чужих, кто хочет наш мир разрушить. Поскольку чужого изображает один из своих, битва эта оказывается скоморошьей, и приносит всеобщую радость.

Но это никак не отнимает возможности научиться в Любках настоящему бою, поскольку учит видеть шире и глубже. Ведь ты обязан осознавать свое состояние, и состояние окружающих, и их воздействие на тебя. Это школа. И эту школу не было бы лишним пройти любому бойцу, хотя бы для того, чтобы овладеть собственным сознанием и стать ему хозяином.

Вот важнейшая задача поединка в любках.

Глава 21. Бой, битва, война и любки

Мне кажется, что я смог донести мысль: искусность в бою зависит от того, какой бой ты в действительности ведёшь. Иначе говоря, обучаться мастерству надо не ради драки, а ради того, для чего эта драка.

Соответственно меняется вся подготовка бойца, если он готовится к поединку для соревнований или войны. Как меняется она и в зависимости от того, готовишься ли ты к поединку, бою, битве или всё той же войне. И меняется она принципиально. Для того, чтобы выиграть битву, конечно нужно уметь биться руками и ногами, но важнее изучать стратегию. Чтобы победить в бою, нужно владеть и оружием боя и тактикой. А чтобы выжить в войне, всего этого будет недостаточно, если не овладеть экономикой.

Думаю, это очевидно, что по той подготовке, которая узнаётся в противнике, можно определить, какому именно воинскому искусству он обучен и, значит, каковы его сильные стороны, и где слабости. Соответственно, очевидно и то, что свою подготовку надо вести, исходя из главной задачи, которую ты перед собой ставишь. Боец, готовящийся к соревнованиям по рукапашке, будет уделять внимание, пожалуй, тому же, что и человек, готовящийся к войне. Но акценты будут расставлены по-разному.

При этом мы понимаем, что подготовка должна быть цельной, условно говоря, воин должен овладеть вначале полной школой воинского искусства, и лишь поняв, что ему достаточно тех или иных знаний, переходить к углублённому изучению главного, за счёт тех предметов, что ему не важны.

Повторяю: любки были мировоззрением народа, в мирное время, стремящегося поддерживать свою боеготовность и способность выживать в войне. Поэтому они давали целостную подготовку, обучая всему, что может потребоваться как для поединка, так и для большой войны. Поэтому их можно использовать для обучения любому из воинских искусств.

Но я расскажу о том, с чего начиналось знакомство с Любками у самых молодых, у подрастающих воинов и будущих защитников народа. С обучения искусству поединка, с единоборства.

Это искусство включало в себя как собственно кулачный бой и борьбу, так и некоторые обязательные обрядовые действия, вроде кобений, которые придавали деревенской жизни глубину, а парней превращали из тупых спортсменов в будущих хранителей обычая и мира.

Часть II. ПОЕДИНОК

Поединки могут быть самыми разными — от шутейных и спортивных, до боя на смерть. Эту разницу необходимо учитывать при изучении любых боевых искусств, включая и любки. Для этого необходимо владеть определенной культурой, могущей быть названной воинской мудростью, которая почти отсутствует в России.

В качестве примера могу привести отношение российских бойцов к своим, казалось бы, родным школам боя, хотя бы к той же школе Кадочникова. Многие спортсмены относятся и к школе Кадочникова и к Любкам с явным недоверием, а то и с легким презрением. Почему?

Потому что они, как им кажется, проверяли русский бой, и убедились, что их импортные или спортивные школы, вроде дзюдо или самбо, сильнее. Как они это поняли? Они предложили русским бойцам побороться, и увидели, что многие из приемов, которые так красиво делают русские, не работают против дзюдоиста. Скажем, потому что он может упереться, и не позволит провести на себе такой прием.

Другая проверка — поработать против кадочниковца почти по его правилам, ноо подыгрывая. В итоге сохраняя ощущение, что ты вроде как бы поддаешься, но если дойдет до настоящей драки, то включишь полный арсенал, особенно борцовский, и легко победишь.

В действительности, всё это самообман. Я был самбистом до того, как пришел к Похане. Далеко не великим, но вполне понимаю эту борьбу на уровне разрядника. И до последнего времени я ходил бороться и к классикам, и к самбистам, почему могу с определенностью сказать: не обольщайтесь. Самбист или дзюдоист выигрывает у любошника или кадочниковца только если он действительно выше классом. А приемы не проходят лишь до тех пор, пока мы боремся по правилам самбо или дзюдо. И то, спортивных.

Старые самбисты неоднократно задавали мне вопросы, вроде:

— А как у тебя пройдет прием, если я, к примеру, возьму тебя вот в такой захват за куртку, и не разожму руки, чего бы ты ни делал. У меня кисти железные, у меня захват даже чемпион мира не мог разорвать…

И действительно, если мы боремся в рамках спортивных правил, я ничего не могу сделать против такого противника, даже если он всего лишь кандидат в мастера спорта.

Но вспомните: каждый вид боевого искусства создавался для решения своих задач. И вполне естественно и очень справедливо, что мастер спортивной борьбы должен побеждать меня или кадочниковца в спортивной борцовской схватке.

Но вот мы переходим в те условия, для которых создавалась система Кадочникова, или в которых жили любки.

Там спортсмен просто не сможет подобраться к такому захвату, тем более не сможет уверенно тянуть руки к отвороту моей одежды — ему мгновенно сломают колено, вывернут пальцы, насадят на нож.

Я сам, когда меня проверяли таким образом, неоднократно показывал разницу. Позволив взять себя в какой-то коронный захват, я дергался, показывая, что из него не выйти по спортивным правилам, доставляя удовольствие противнику. А потом говорил: но в жизни я бы сделал так: и показывал удар в пах, пальцем в глаза, горло, бил по сухой кости.

Даже если ты всего лишь показываешь такое движение, любой опытный боец мгновенно уходит в защиту, и с этим его фирменный захват уходит в небытие. И тогда начинают работать все приемы, более того, стоит начать работать против уверенного в себе борца ударами, как он становится растерянным. И оказывается, что единственные действительные противники русским бойцам — это те, что бились в боях без правил.

Именно на этом поле спортивные единоборства сходятся с русскими школами и могут понять друг друга. И главное, что они могут понять, что создавались для решения разных задач и вполне могут жить в уважении. И им есть, чем обогатиться в этом общении. Но сначала надо понять другого.

Спортсменам часто кажется, что русским бойцам не хватает борцовской подготовки. Судя по чемпионатам рукопашников, это действительно так. Но это опять же судя по чемпионатам и по здравому смыслу. Скажу от себя: бороться уметь, конечно же, надо.

Но представьте себе настоящий бой, где удержание не дает очков, и где тебя могут просто прирезать, если ты застрял на месте. И вот посреди этого ты затеял борьбу один на один… Даже если ты хорошо ломаешь ногу противнику, он сам или его товарищи в любой миг могут воткнуть тебе нож… Вот и все преимущества борьбы.

Школы русского боя исходили из задач настоящего боя на смерть, где нельзя ввязываться в долгие схватки на земле. Там нужно быть быстрым, уметь не поддаваться ни кулачнику, ни борцу, и выходить из схватки после нанесения первых же повреждений противнику. Умение видеть, что у тебя за спиной, в таком бою гораздо важнее умения бороться в партере.

Не дать себя взять в захват гораздо важнее, чем уметь брать его. И вообще, это совсем другой бой, где спортивное мастерство лишь полезно, но чаще окажется ловушкой, поскольку соблазнит тебя показать себя. И так поставит на грань жизни и смерти.

Искусство поединка в спорте — это одно искусство. Искусство поединка в бою — другое искусство. И поединок в любках — это свое искусство, отличное и от спортивного, и даже от русских школ.

Глава 22. Легкий бой

Бой в любках легкий. Этим любки принципиально отличаются от боев без правил, на которые сильно похожи в остальном. Но в любках нельзя сцепиться и проверять, кто сильнее, ломая друг друга. В жизни, конечно, возможно и такое, но любки учат не тому, как побеждать в такой тяжелой схватке, а как выходить из нее, чтобы вести бой на своих условиях, а не на тех, что диктует противник, к примеру, лучше владеющий борьбой.

Думаю, такой подход сложился исторически. Было время, сотни миллионов лет, когда землей правили динозавры. Было и другое время — сотни лет, — когда исход всех битв решался закованной в тяжелую броню рыцарской конницей. Но динозавров сменили легкие и подвижные млекопитающие, а рыцарская броня вдруг сменилась на легкую кирасу и тонкую шпагу, а со временем на неприметный камуфляж. Чем это было вызвано?

Сила правит только пока у нее есть такая возможность. Но если возможность пропадает, тяжелые существа вымирают насовсем, поскольку умеют выживать только сверху. Легкие существа выживают и при сильных и без них. Пока не было оружия, способного пробивать рыцарскую броню, тяжелый бой был вершиной воинского искусства. Но появляется пуля, и доспехи становятся обузой, мешающей выживать в настоящем бою. Настоящие военные искусства становятся легкими и подвижными.

Вот и с рукопашкой в действительности происходит нечто сходное. Огромные спортивные сообщества по всему миру наплодили безмерное число тяжелых бойцов, прекрасно существующих в мире спортивных правил. И чем тяжелее борец, тем, считается, он сильнее. Поэтому главными боями спортивного мира являются бои тяжеловесов.

Но вот тот же борец или боксер высочайшего класса выходит на улицу и налетает на недоделка с ножом, и его уверенность в себе теряется. И если ему удается победить, он долго помнит этот бой, потому что для него это редкое испытание и проверка того, чему он учился столько лет. Но при этом противник мог быть какой-нибудь такой гнилью, которая без ножа постеснялась бы стоять рядом с нашим чемпионом. А нож сделал его достойным противником прославленного динозавра!.. Странно…

И означает это, что спортивное совершенство в боевых искусствах — это свой мирок, вовсе не так уж хорошо учащий действительному бою. До того, как в двадцатых-тридцатых годах в Советском союзе начались уголовные преследования за стеношные бои и вообще любые бойцовские развлечения, народ владел искусством настоящего боя. И парни не ходили без засапожника или поясного ножа. Сцепиться в поножовщине было так же привычно, как и просто подраться. Нож не был тем, что боялись, потому что знали его и умели пользоваться. Да и мировоззрение сохранялось еще древнее, отнюдь не естественнонаучное, убедившее нас, что ничего, кроме тела нет, а потому тельце надо беречь до дрожи в коленках.

Детей учили драться на кулачках, палках и ножах так же естественно, как и борьбе, с которой все начиналось. И это вполне естественно приводило к тому, что борьба ценилась, но в бою никто не увязал в ней, потому что даже удушаемый со спины противник всегда может успеть выхватить нож и воткнуть тебе в живот или бедро простым махом за спину. Бой исходно был легким, как подготовка к настоящей войне, где бороться некогда и опасно.

Иногда, посмотрев любки, спортсмены говорят мне: но ведь тебе поддаются! Вот как объяснить разницу между любками и поддавками? Могу ответить только одно: человек, готовый к настоящему бою, предельно бережен к себе. И там, где спортсмен вцепился бы и уперся, то есть неподдался, бойцу достаточно показать намерение ударить его в запрещенное для спортсмена место, и он становится гибким и легким.

Просто представьте себе, что вы ловите противника в свой коронный захват и начинаете вытаскивать его на прием, и в это время, сквозь вашу задумчивость к вашему глазу приближается палец. Хорошо, если палец, а не сучок или гвоздь. Вы будете по прежнему ломить свой прием, или вдруг помягчаете и станете гибкими, чтобы избежать этой опасности? Вот и весь секрет «поддавков» в любках.

Никаких поддавков в любках нет. Конечно, если кто-то не начнет портить любки, искусственно поддаваясь. Просто в любках действительно разрешены любые приемы и удары, какие ты только сможешь придумать в настоящем бою. И поэтому бой становится легким. В боях без правил такие приемы запрещены — правила все-таки есть, потому что без них спортсмены порвали бы друг друга. Все спортсмены бьются на зверки, то есть зверея, и поэтому их надо судить и ограничивать. Но в бою на любки ограничивать не надо, достаточно следить, на любки ли идет бой.

Если человек бьется на любки, если он любит того, с кем бьется, а чаще всего это либо отец, брат, либо друг, он и сам не доведет опасный прием до завершения. Он только обозначит его. Но ведь и он, и противник понимают, что в бою этот прием очень разрушителен. И если бьющий учится делать такой прием, то противник учится как видеть и избегать подобных ударов. И поэтому противник уходит от ударов или приемов не тогда, когда они уже прошли, а как только распознал их. И чем раньше ты умеешь распознать опасный прием, тем лучше, тем легче ты выживешь в настоящем бою.

Вот откуда это странное ощущение, что в любках поддаются.

Если честно, то мое мнение как раз обратное: поддаются в спортивных единоборствах. Там позволяют подходить к себе, брать в захваты. Если у самбиста срывается прием в уличной драке, он непроизвольно падает на землю лицом вниз и лежит, поджав руки под грудь, чтобы их не захватили для болевого. Лежит, пока его не приведут в чувства ударами тяжелых ботинок по почкам и голове. Классик же позволяет себе годами отрабатывать, как лежащего на животе противника отрывать от ковра и перекатывать через себя в то же самое положение лежащего на животе. Так они берут очко…

Спортивные единоборства — это поддавки, но это прекрасная школа овладения основами. В русские школы надо приходить, владея ими как можно лучше, чтобы добавлять к этому понимание настоящего боя. Но надо исходно принять: в любках надо биться легко, работая не над борьбой или ударными школами, а над тем, как вообще не быть там, куда бьют. В сущности, как выживать в бою, а не красиво гибнуть во славу отечества, спорта или собственного честолюбия. Этого нельзя добиться ни поддаваясь, ни упираясь. Это достигается пониманием того, чему ты пришел учиться. Это просто другой класс боевых искусств. Не знаю, выше или ниже, но точно другой. И в нем изучают другие предметы.

Глава 23. Позволение

По крестьянским понятиям, бой не должен быть тяжелым, как не должно быть любое ратное дело для ратая, то есть пахаря. Тяжелым он становится только в рамках правил, которые делают из него определенную задачу. К примеру, общество хочет определить, кто из молодых людей сильнее. И оно заставляет их бороться так, чтобы выявить именно силу. Или оно хочет научить молодежь работать руками, тогда оно ограничивает поединки правилом биться только на кулачки.

В итоге мир сужается, но зато становится глубже. Любое ограничение противоестественно с точки зрения борьбы за выживание, зато естественно и необходимо для учебы. Чем уже разрешенный коридор, тем более высокого мастерства можно достичь именно в этой части воинского искусства.

Иными словами, спортивные правила чрезвычайно полезны для изучения отдельных частей воинского искусства. Но в них есть один большой недостаток — они приучают бойцов к односторонности. И приучают сильно. Редкий парень, добившийся успеха в борьбе или боксе, пойдет учиться заново другому искусству. Его жизнь состоялась, он достиг почета и уважения, а часто и денег, и вовсе не хочет менять спокойную жизнь на состояние новичка. Чтобы пойти учиться дальше, нужно быть не спортсменом, а воином. Спортсмен же, если вспомнить исходное значение этого английского слова — это человек, который охотится не для пропитания, а так, с жиру балуется…

Второй недостаток правил в том, что они въедаются в сознание и от них очень трудно избавиться. Если ты привык играть в спортивные силовые поддавки, перейти на бой за жизнь может заставить, разве что война или тюрьма. Поэтому спортсменам трудно принимать любки — в них надо отказаться слишком от многих условностей, а при этом не озвереть.

Но любки не понять и не освоить, если не освободиться от всех правил. Любки — не могут вестись тяжело, это легкий бой, в котором возможны такие приемы, какие в спортивных единоборствах удаются, может, всего раз-другой за всю жизнь, да и то чемпионам мира. Бывает такое, когда, как говорится, достигается пик формы, что человек начинает совершать в бою чудеса, и ему все дается легко. Вот это состояние и надо принять как исходное для любков. Как это сделать?

Прием прост. Он назывался позволение. Надо позволить себе движение, позволить не убивать его. Как это сделать, как раз видно через сравнение со спортивными единоборствами. Вот я уже приводил пример, как мне ветераны-самбисты предлагали поработать против их коронных захватов. И я рассказывал, что мог против них работать, только выходя за рамки правил.

Происходит это так. Борец берет тебя в захват, и, когда ты начинаешь проводить прием, убивает движение, попросту не позволяет ничего сделать. Почему это возможно? Потому что он уверен: мир предсказуем, он такой, как люди договорились. В данном случае, он вест введен в ту рамку, которую он навязывает моему телу своим телом. Эта рамка борцовская, и она предписывает, что я должен бороться в ответ на такой захват. И тут он хозяин.

Но я беру и нарушаю правило, я внезапно бью его кулаком в челюсть. Что с борцом? Даже если он не падает — он сама растерянность и недоумение. Он же со мной договорился проверить, работают ли мои любошные приемы против него, когда он в привычной для него борьбе. Скрытно, он хотел убедиться, что, когда он борец, он сможет противостоять Любкам, и я с ним ничего не смогу сделать. А значит, в его мире все спокойно, он правильно потратил жизнь на изучение борьбы, и ему не надо беспокоиться и переучиваться. Иными словами, он проверяет вовсе не то, работают ли любки. Он проверяет, можно ли ему спокойно доживать до старости. И договаривался он со мной именно об этом.

А я нарушил договор, я не захотел играть в поддавки, и теперь он возмущен, будто советский пенсионер, который обижен на государство. Теперь у него право обижаться на меня за то, что я не хочу ему проиграть по его правилам.

Но и правила, и право на обиду, это все игры между своими. Попробовал бы он обижаться во время боевой командировки в горячую точку, где идет война. В бою за жизнь есть только одно правило: никаких правил.

И в любках тоже нет правил. Но в них есть состояние. Примерно такое, как у отца, когда он борется с сыновьями. Он борется любошно, он не имеет ни права, ни желания повредить их. Но при этом все действия настоящие, они только не доводятся до завершения, а делаются мягко. Не останавливаются, не обозначаются, они делаются, но мягко, чтобы не повредить.

И вот как отличался бы тот же самый прием в любошником. Тот самый хороший борец, будь он любошником, взял бы меня в захват почти так же, как спортсмен. Вот только стойка его не была бы такой тупой и жесткой, потому что он внутренне был бы готов к тому, что я буду сопротивляться не только по-борцовски. И когда я нанес бы ему удар по челюсти, он не дожидался бы приближающегося кулака, занятый тем, как удерживать меня от борьбы, и не изображал бы из себя мускулистую мишень.

Он начал бы убирать голову из под удара, едва почувствовав, что к ней движется кулак. А что бы ему пришлось сделать, чтобы убрать голову? Изменить положение тела. А этого не сделать, если удерживать себя жестко напряженным. Значит, почувствовав удар, надо ослабить стойку, и стать гибким. Возможно, и захват отпустить.

Но если ты не хочешь отпускать захват, значит, надо уйти от удара, не разрывая захват, и снова вернуться в положение для приема. Этого не сделать, не став текучим и упругим. Это возможно, но это уже совсем иное состояние. И в этом состоянии становятся возможны и любошные приемы.

То, что не проходит на жестком и самоуверенном борце, закостеневшем в своих приемах, хорошо проходит на гибком уличном бойце, какими и были любошники в старину.

За счет чего любошный бой становится мягким и изящным? За счет того, что противник не упирается, а живо откликается своим телом на мои движения. Именно эта величайшая способность настоящего бойца и вызывает у спортсменов подозрение, что они поддаются. Ну с какой стати они слушаются моих рук, если можно упереться?!

А с той, что я не просто шевелю пальцами, а показываю удары. Показываю не так грубо, как с моим приятелем-самбистом, которого иначе как кувалдой и не прошибешь. А показываю тонко, даже скрытно, пряча возможные удары под отвлекающими действиями.

И отвечают они в сущности так же, как борец, которому прилетело по челюсти. Они убирают свои тела из под ударов и ломков. Вот мы схватились в захвате, и один из нас может провести бросок. Он уже оперся на одну ногу, чтобы подсесть, и поставить вторую внутрь моей защиты, но я не защищаюсь по-борцовски, я показываю, что иду прямо на его опорную ногу ударом стопой в колено, и он меняет стойку, убирая ногу из под возможного удара. Бросок не состоялся, но он неуязвим.

Я же в это время, показав удар в ногу, уже наношу удар рукой ему в голову и вижу, что он убирает голову, но так, чтобы поймать мою руку в ломок, и не бью свой удар. Удара нет, но и я неуязвим.

И так мы движемся друг возле друга, изыскивая дыры в обороне. Удары не проходят, броски не получаются. Но зато, если они получаются, это будет очень тонкая и красивая работа. Вплоть до бесконтактной, как это часто называют сейчас. В старину такую работу называли Накатом.

Почему становится возможно очень тонкое воздействие? Да потому что противники не могут позволить себе упираться и ломать движение друг друга. Упереться, значит, замереть. За это последует наказание. Не дал провести прием — пропустил удар или несколько. Когда условия боя таковы, ты просто вынужден откликаться движением на самые тонкие угрозы. А это значит, что становится возможным очень тонкое воздействие. Это подобно тому, как пуля из Калашникова, пробивающая рельс, уходит в сторону, задев тонкий прутик. На настоящее движение можно воздействовать очень тонко. Лишь бы не было лжи и поддавков.

А нужна для этого очень простая вещь: надо позволить не убивать рождающееся в тебе движение. Когда противник показывает удар, есть соблазн принять его на тело, сделав вид, что не заметил ответное движение в собственном теле. Это хорошо на ринге. И совсем плохо, когда в руке у противника нож.

На улице надо уходить от всех ударов и развивать в себе эту способность, доводя тело до такой чувствительности, чтобы оно уходило само. Тогда однажды оно сумеет даже исчезнуть с того места, где пролетит пуля. Вот это состояние и называется в любках позволением.

Позволение — это способность тела отвечать на все движения, которые входят в него извне. В бою от позволения зависит жизнь.

Глава 24. Ломки

Лучший способ понять позволение и обучиться ему — это ломки. Ломками назывались болевые приемы, выполняемые в стойке.

В спортивных единоборствах болевые в стойках запрещены. Это вполне обоснованно, потому что спортивные схватки ведутся в состоянии, которое в старину называлось «зверки» или «на зверки». Сейчас это можно было бы назвать состоянием чемпионства или мышлением победителя. Зверки — это когда ты хочешь победить любой ценой, даже нарушая правила, если удается. Естественно, что в таком состоянии ты обязательно повредишь противника, если выполнишь болевой в стойке.

При этом создается парадоксальное положение: человек, обучающийся боевым искусствам, ради спортивных успехов или ради того, чтобы получать удовольствие от побед над другими, вырезает из своего обучения важнейшую и огромную часть боя. Ведь в живом бою ты обязательно попадешь в то, что либо тебе, либо ты выкручиваешь кому-то руки, а то и пальцы. Еще раз повторю: это жертва, и приносится она ради того, чтобы насладиться победительством — пусть ограниченным, пусть в рамках правил, но необходимым спортсмену как допинг.

Победы эти, как вы понимаете, оказываются искусственными, подготовка не жизненной, но сладость побед так манит, что люди идут на подобные жертвы не задумываясь. А если задуматься?

Если задуматься, то владеть ломками бойцу необходимо. И не только затем, чтобы победить кого-то на улице, но и потому, что ломки учат. За ними открывается целая школа, огромный букет возможностей обучиться боевым движениям и вообще бою. И всё это богатство вырезается из спортивной жизни только потому, что тренеры не могут доверять ни своим спортсменам, ни даже самим себе — обязательно будут травмы.

Оно и верно: доверять надо своему состоянию. А состояние для обучения ломкам должно быть любошным, то есть исключающим возможность повреждений. Причем, как у того, кто ломает, так и у того, кого ломают. Вот это очень важно понять.

В ломках надо соответствовать проводимому приему с двух сторон. Тот, кто ломает, ломает любошно, видя противника и ведя его по боли. А тот, кого ломают, должен быть в позволении. И оба должны видеть. Видеть себя, видеть противника, видеть то, что делают с телами, и видеть более тонкие вещи, позволяющие сделать ломок успешным или успешно защищаться от него. Но главное — это позволение.

Обычное отношение к тому, что нам выламывают палец или руку — либо упереться и сопротивляться, либо начать бешено выкручиваться и вырывать руку. Просто вспомните или представьте, как делали это сами. А лучше попробуйте. И вы сумеете заметить, что в миг, когда стало больно и вы рвались из захвата, вы не видели..

Видение выключается, потому что есть только один образ: освободиться! Любым способом. И каков же этот способ? Если задуматься, то это что-то из далекого детства, когда вы вовсе не владели боевыми искусствами. Но все, кто не обучен какой-то работе взрослым, применяет те знания, что обрел в детстве. И вот в ломках у людей начинается детство, потому что никто не учит бойцов, никто не дает такой школы.

Вообще-то, прежде, чем обучать человека чему-то новому, то есть вкладывать в его сознание новые образы, надо очистить место от старых. Любошники применяли старинный способ очищения сознания, называвшийся кресением. Суть его проста: обнаружив помеху, надо бы найти либо ее причину, либо корень, вроде собственного решения. Все эти корни или причины имеют свою историю — они когда-то входят, как-то развиваются, и вполне доступны изменениям и очищению. Подробней об этом рассказано в другой книге.

Но очищение не обязательно. Если вам лень или некогда, вы просто можете применить привычный способ обучения: добавлять новые знания к уже имеющимся, не убирая ничего из сознания. В хитрых делах, вроде боевых искусств, как кажется самим бойцам, ничто лишним не бывает — чем больше всего знаешь, тем больше арсенал, который при случае сможешь применить. Любошники, правда, считали, что лишнее только загромождает сознание, мешая видеть и соблюдать договоры, да и совершенства не дает, но это уж вопрос личного предпочтения…

Во всяком случае любой боец может попробовать со своим напарником сделать ломок на руку или палец, и увидит, что применяет в ответ совсем не прием, а какое-то движение из детства. Любой, конечно, из тех, кто осознанно не обучался ломкам. В русских школах рукопашного боя, насколько я знаю, эта работа изучается во всех без исключения. Наверное, изучается она и в каких-то школах борьбы, вроде джиу-джитцу. Но это не важно, я говорю пока лишь о тех бойцах, которые ее не изучали.

Как только вы увидите, что вы делаете странные телодвижения вместо продуманного и отточенного приема, вы обретете знание того, что не обучены этой работе. И понимание, что ей можно учиться. И тогда встанет вопрос: как учиться ломкам?

Этот вопрос приведет вас к следующим наблюдениям над самим собой: вы не можете учиться самостоятельно, потому что в миг, когда появляется боль, вы перестаете видеть, и просто рветесь из рук противника, спасая свою жизнь. Отсюда придет знание: боль выключает видение, она ваш враг. Боли надо избегать.

Вот тут и начинается обучение.

Попробуйте сменить точку зрения и с ней свое состояние. Эта работа и будет движением к любошному состоянию. Боль — не враг, и она не есть то, чего надо избегать и бояться. Как раз наоборот! Боль друг, который кричит вам, что надо двигаться, иначе будет повреждено тело.

Если это не понятно, скажу проще: боль на вашей стороне, избегать надо не ее, а того, чего она требует от вас избегать!

К боли надо изменить отношение и принять, что именно боль есть ваше шестое чувство, чувство бойца. Она же и учитель. И не способность чувствовать боль, а именно боль, как некое существо, живущее в вас. Ваш самый искренний и преданный союзник и защитник.

Это, конечно, условность. Боль — не есть существо. Боль — это способность сознания вызывать у меня потребность в действиях, чтобы избежать разрушения тела. Но за этой способностью стоит моя душа. Точнее, телесная душа, называвшаяся в старину Жива. И она делает все, чтобы мы выжили. Вот Жива-то и учит тому, как выживать, почему она и оказывается учителем боевых искусств.

Не буду углубляться в мифологию. Она сейчас не так важна.

Главное — понять, что боль — это хорошо, что боль — это некое состояние сознания, внутри которого есть пространство. Боли в том детском понимании, которое правит нами, в действительности нет совсем. Боль вообще не существует. Есть лишь предупреждение Живы: действуй, тело разрушится! Это предупреждение сначала бывает настолько тонким, что мы его обычно не чувствуем. А потом оно превращается в непреодолимое требование, заставляющее нас безумно рваться и метаться.

Но это всего лишь знание: тело будет разрушено.

И стоит только это понять, как в пространстве боли становится уютно. Появляется возможность там находиться и сохранять созерцательность. Достаточно спокойно перейти в разум и ответить Живе на ее боль: вижу, понимаю, разумно ищу способы выхода из разрушения. И вдруг боль отступает. Пока ты хозяин, пока Жива чувствует это, она не вмешивается. И лишь если ты не справишься, он вернется, и заставит тело биться за свою жизнь, будто раненое животное. Иное имя Живы было в старину Животная душа, душа тела, если рассматривать его как животное.

Попробуйте еще раз: возьмите друг друга в ломок, скажем, выворачивая кисть. С пальцев начинать все-таки опасно. Ломок делайте медленно, наблюдая за противником, ищущим выход, и приостанавливая давление, когда он теряется и не может найти решение быстро. Просто ослабляйте давление, но удерживайте его на уровне легкой боли, чтобы он понимал, что дальше рука может быть сломана. И если он умудряется выкрутиться из ломка быстрыми и резкими движениями, не доказывайте ему, что могли бы успеть сломать кисть. Позвольте выкрутиться, но после этого разберите с ним то, как он выходил и покажите ошибки.

Главное требование при выходе из ломка — не упираться и не вырываться силой. Так можно, но это неверное решение! Это не школа ломков!

Выходить из ломка нужно не так, как вы научились в детстве, а в позволении! Это единственно верное решение. Вот ему ломающий и обучает противника.

Тот же, кто работает внутри ломка, должен понять главное: Жива знает, как выйти без повреждения. И слушаться надо боли. Можно решать этот прием разумно, придумывая способ выхода, а можно в позволении. И даже если вы изберете изучать отдельные приемы выходов, то есть построите свою школу разумом, владеть школой позволения вам все равно надо.

Поэтому поймите: когда вам ломают руку, не надо рваться, не надо упираться, но не надо и думать. Надо сделать совсем иное.

Первое, что вы делаете в этом упражнении, когда вам ломают руку, вы замираете и позволяете противнику довести ломок до легкой боли. Со временем, по мере возвращения жизни в тело, вы начнете чувствовать, когда начинается легкая боль, все лучше. Пока же ваша чувствительность будет очень груба. Но таковы условия совершенствования — начинать надо с того, что есть.

Вы позволяете противнику довести ломок до легкой боли. И вы осознанно ограничиваете в это время себя в движениях — ни в коем случае нельзя начинать двигаться, чтобы убежать от ломка, до того, как понял его. Это разумная часть работы — понять, что происходит. Впоследствии, когда понимание придет, вы будете настолько быстры в нем и утонченны в ощущении боли, что вам самим будет казаться, что ваше тело движется, стоит только противнику оказать на него легчайшее давление. Но не спешите. Пока научитесь работать на том уровне боли, который осознается вами как ощутимый.

Боль до этого уровня называется Бытовая боль. То есть боль, которая в быту не привлекает ваше внимание. Вы наверняка замечали, что в жизни часто бьетесь или укалываетесь так, что будто бы и не заметили такой боли. Но иногда вдруг ловите себя на том, что зашипели и даже выбранились, например, обозвали себя дураком за то, что ударились. Все, что до шипа — это бытовая боль. Она не привлекает внимание. Вы только отмечаете ее, но ничего не делаете.

Выше начинается Шипящая боль. Она уже вызывает потребность действовать.

Вот и в упражнении вы должны позволить противнику пройти Бытовую боль и войти в Шипящую. И дальше дать знак, чтобы он остановился. Обычно это делается тем, что ты кривишься, а противник видит это и перестает давить. Вы как бы замираете, пока ты думаешь. Пока еще думаешь. И думать надо о том, что боли нет, а есть требование Живы спасаться от разрушения.

Вот тут и надо сказать ей, то есть самому себе: слышу, понимаю, но разрушения нет и не будет, потому что я хозяин, и это всего лишь упражнение, в котором мне помогает мой товарищ. Вы удивитесь, но если вы действительно смогли перейти в состояние хозяина, боль исчезнет, и останется лишь давление в изогнутой кисти. И это чудо, потому что вы вдруг замечаете, что ваше тело перестало рваться, словно дикая зверушка, и послушно ждет, когда вы его спасете. Его нельзя подвести и обмануть, решение надо находить, чтобы доверие между вами росло. Но пока оно с вами, оно верит, и оно восхищается своим повелителем…

Вот после этого приходит миг последнего разумного действия: вы отдаете собственному разуму приказ выключиться. Отдаете его, создавая образ, который распахнут в Стих. Образ этот строится на созерцании того, что происходит в вывернутой кисти. А там, в сущности, две вещи: телесность и давление.

Телесность или телесное устройство определяет ваши возможности. Вы не можете согнуться поперек кости. Хотите вы того или не хотите, но гнуться придется в суставах. Но при этом суставов этих гораздо больше, чем вы обычно ощущаете. И это настолько не один кистевой сустав, что вы будете поражены свой безмерности, потому что при выходе из ломка работают кроме кисти все суставы руки, все позвонки и все суставы ног. Удержать такое гибкое существо в ломке нет никакой возможности!

Но чтобы оно стало гибким, надо убрать привычные способы управления его гибкостью и подвижностью, которые наработал ваш разум. А значит, надо уйти за пределы разума, который все упаковал в жесткие образы, и иначе двигаться не может. Надо уходить за пределы образов, в то состояние сознания, где образов нет. В стихийное состояние.

Вот для этого перехода вы и создаете образ, который заставит разум выйти из уже имеющихся образов. Вы вглядываетесь в то, как изогнута ваша рука, затем ищите своего учителя — нащупываете во всем этом боль.

Должен вас предупредить — это окажется непростое упражнение. Дело в том, что крошечный ломок на кисть, если начать в него вглядываться, оказывается безмерным пространством, огромным полем боя, в котором легко потеряться. Только пока ты снаружи ломка, кажется, что больно в кисти, и что выйти из этой боли просто. Но вот ты вошел созерцанием внутрь ломка, и вдруг понимаешь, что даже если не видеть остальное тело, сама кисть огромна, и в ней множество возможностей для движения во всех мыслимых направлениях. К тому же она проливается в предплечье, то в плечо, плечо в раменье…

И где-то посреди этой безмерности затерялся тихий голосок учителя: боль здесь!..

Как его расслышать, как найти? Помню, когда мне делал эти приемы Поханя, обучая позволению, я несколько раз почти засыпал внутри них, блуждая мыслью в поисках боли. Думаю, что раза три-четыре мы стояли в одном ломке по нескольку часов. Конечно, это заслуга Похани — ему доставляло наслаждение показывать самые тонкие вещи. Про себя могу сказать, что я просто не понимал, что происходит, и терялся во времени.

Но я помню это ощущение: ты велишь разуму остановиться и приказываешь найти боль и следовать за ней. Вот и вся хитрость. Просто перестать думать, заставив тело идти за болью. Боль не из мира разума, она — сама стихия. И ей естественно вести в мир стихий. Ей всего лишь надо отдаться, и она заменит разум и спасет тебя в самом сложном мире, где иначе не выжить. Не только в ломках. Ломки — лишь начальная школа бойцовского выживания.

Так вот, ты отключаешь разум, приказав ему найти внутри ломка боль, и велев телу следовать за ней. Разум начинает искать эту боль и не находит, потому что никакой боли в действительности нет. А есть давление, которое может разрушить тело. Это трудно понять сходу, особенно разумом, почему и важно его отключить. В итоге способность видеть давление выйдет наружу в чистом виде. В сущности, она вырастает из способности ощущать плотности мира.

А этому мы обучаемся в самом раннем детстве, когда только осваиваем собственное тело. И обучаемся именно так, как нужно для выхода из ломка: видеть нечто невидимое, потому что видны стулья, столы, диваны, но не плотность. Плотность глазами не увидеть, ее надо видеть оком души. А научившись видеть, обрести способность стекать с плотности, будто наши тела жидкие. Тела же наши, если вы вспомните, действительно жидкие. Как говорили мазыки, основное состояние тела — лухтовое, жидкое. И это надо использовать.

Кости лишь поддерживают этот мешок с жидкостью, но само тело текуче. И вот, стоит тебе услышать, голос боли, как ветер давления, проносящийся сквозь пространство твоего тела, как ты раскрываешь крылья души и начинаешь парить внутри себя. Душа летает, и тело следует за ней.

Противник мягко переходит из ломка в ломок, пытаясь перехватить тебя. Боль становится все тоньше, она уже не способна разрушать, но она способна вести сквозь пространства и миры…

Так начинается настоящая учеба.

Глава 25. Отбор силы

У многих бойцов, воспитанных в современном естественнонаучном мировоззрении, требование не вырываться из ломка силой и не упираться, вызывает удивление и даже некоторую оторопь. Человек, всю жизнь посвятивший добыванию силы, не может от нее легко отказаться. И не может просто изменить мировоззрение, в основе которого положена погоня за силой. Как ему кажется.

В действительности, все это обман и самообман. Нам подменили понятия, заставив построить опоры на естественнонаучные представления. А в них нет ничего, кроме тел. Дух не учитывается естественно-противоестественной наукой. Его просто нет для нее, там — слепое пятно. А раз нет души, нет духа, то сила может быть только телесной. И вот древнее понятие силы и богатырства переползло на то, что в старину называлось "гора-человек".

Если вы вспомните русские сказки, то богатыри постоянно побеждают таких громадин. И так народ пытался показать, что сила не в телах и не в мышцах. Действительные богатыри были не велики ростом и не обильны плотью. Слово богатырь вообще происходит от понятия богом любимый или наделенный. Наделенный божественной силой, то есть силой иной, не той, что в мышцах.

Поханя, когда объяснял мне это, вообще говорил просто:

— То, что ты считаешь силой, всего лишь твоя способность напрягаться. К силе вообще никакого отношения не имеет.

И показал мне упражнение, которое потрясло и перевернуло меня до оснований. Он показал отбор силы. Просто дал ладонь и велел ее выломать самым сильным способом. И когда я заломил ему руку, так что его согнуло, он сказал:

— А теперь смотри…

И вдруг я потерял силу, а он спокойно распрямился, со мной, подобно бычку, упирающимся в его ладонь. Не могу сказать, что его рука стала жестче или в ней чувствовалась какая-то бешеная мощь. Просто у меня вдруг не стало силы. Хуже того, когда я устал упираться и чуточку обратил взор на себя, на то, что со мной происходит, я вдруг понял к ужасу своему, что стою только потому, что держусь за его руку!..

Мне казалось, что я его ломаю, а на самом деле, я висел на его руке. И он это подтвердил, всего лишь сделав легкое движение кистью, после которого я закувыркался по лужайке…

Вся моя накачанность была самообманом, нужным лишь для пускания пыли в глаза другим. Хороший способ избежать драки, заранее запугав противников мышцами. Но она не имела отношения к силе. Сила — это что-то совсем иное.

Я повторяю: я был потрясен, и вся моя жизнь пошла после этого иначе.

Но, видно, я еще далеко не дорос до того уровня мастерства, которым владел Поханя. Мне давно удается показывать отбор силы, наверное, с такой же яркостью, как и ему. Но почему-то это никого не потрясает. Видимо, я не умею донести чего-то главного в этом искусстве.

Помню, лет пять-шесть назад ко мне на семинар приезжала команда американцев, очень хотевших чего-нибудь таинственного или мистического. Среди них был чемпион Канады по пауэрлифтингу и член олимпийской сборной США по греко-римской борьбе. Оба под центнер веса, а лифтер еще и перекачанный, как культурист. Вот уж чего там было в достатке, так это мышечной силы.

И я решил начать с ними с самого простого и яркого — с отбора силы. Я дал им сразу две руки, научил делать ломок посильнее, а когда они разошлись, отобрал у них силу и заставил плясать у меня на руках под русскую песню.

Вы думаете они сказали мне хоть слово признательности?

Ни они, никто из тех, кому я показывал это упражнение никогда не испытывали никакого потрясения. Хамеры просто пожевали губами, а потом их представитель передал мне тайком, что вот если бы я смел их накатом…

Наши же остаются стеклянными, словно кроме отбора силы я еще должен рассказать им сказку на ночь. И никто не видит, что после одного такого упражнения жизнь должна пойти иначе, ведь оно разрушает всю естественнонаучную картину мира.

Но все мои проверяющие, кажется, считают, что я просто очень сильный человек — всего лишь сильнее их. А это не чудо, просто надо качаться еще больше…

А может, задуматься?

Глава 26. Борьба

Чаще всего поединок или драка в быту начинается с ударов, и лишь после обмена ими, переходит в борьбу. Это естественный для человека способ вести бой, из которого выделили несколько видов единоборств, разделив их правилами. Однако в жизни подавляющее большинство поединков начинается с ударов словами, переходит к ударам руками, а от них к борьбе. После этого драку либо разнимают, либо один из противников признает свое поражение. Если, конечно, он не успел потерять сознание.

Борьба оказывается завершающей частью схватки, поэтому обучать детей начинали с нее. Она, в сущности, неизбежна в поединке, и знать ее надо обязательно. Борьбе в любках надо посвящать особый раздел, поэтому пока расскажу лишь самые общие понятия, воспользовавшись тем, что ломки очень естественно переходят в борьбу. Правда, они так же естественно переходят и в обмен ударами, но и борьба естественно завершается ударами, когда удается побороть противника и оседлать его так, чтобы было удобно бить.

Итак, производя ломок, вы уже боретесь. Если ломок в стойке удался, то противник будет либо сильно поврежден, либо сдастся, стоя. Суть хорошего ломка как раз в том, чтобы не ронять противника, а обездвижить и вывести из боя, стоя. Поэтому ломки делаются так, чтобы ограничить противнику возможность выхода, загнать его в такое положение, из которого выхода нет.

Но это один вид ломков. Другой вид называется сваливание ломком. В них ломок производится так, чтобы уронить противника на землю, ограничив его подвижность. Их лучше всего делать против ударников, то есть бойцов, лучше владеющих ударами, чем борьбой. Это вполне естественно: против ударника лучше бороться, против борца — применять удары, уходя от борьбы. Ломок хорошо идет против борца. Но вот ломок-сваливание лучше ему не делать, если только не уверен, что хорошо борешься на земле.

Зато подвижного ударника лучше всего поймать в ломок и уронить. Делается ломок-сваливание иногда намеренно, но чаще тогда, когда простой ломок сделать не удалось — противник сумел из него выйти. Вот тогда этот захват используется для того, чтобы перевести ломок в сваливание.

Сваливание может оказаться и броском. Но броски в чистом виде применяются в любках редко и, можно сказать, случайно. Это вполне обоснованно условиями уличного или настоящего боя — там противники вовсе не хотят с вами бороться, правил не признают, и пройти в хороший захват не дают. Там нет времени его к такому захвату готовить, и если не сделаешь вход в бросок мгновенно, могут ударить ножом.

Именно из-за ножа весь рисунок борьбы в любках иной. И в первую очередь, отчетливо неузнаваемый для борца. Объясню: если вы начинаете себя вести, как борец, противник, который тоже не дурак и чему-то учен, начинает вас понимать, и готовит свои ответные действия. И если только он понял, что вы будете брать его в какой-то захват, он использует это совсем не для привычной борцовской защиты. Меня, например, обыграл в одной драке такой хитрец — он резко рухнул вниз, уцепился мне руками в ноги и заорал. Поскольку их было человек двадцать-тридцать против нас четверых, к нему тут же набежали помощники, и мне, вместо того, чтобы бить нижнего, пришлось хватать одного из них и закрываться им сверху, потому что остальные дружно принялись пинать и молотить по мне цепями…

В тот раз мне не досталось, такую удачную защиту я применил, но урок я извлек на всю жизнь. И урок этот я могу повторить еще раз: уличная драка и настоящий бой — это совсем не спортивные соревнования, и в них нельзя биться или бороться по привычке. В них работает совсем иное искусство и есть свои мастера боевых искусств, которые не выстояли бы ни на ринге, ни на ковре, хотя били в драках мастеров.

Рисунок поединка в любках совсем не борцовский, даже при переходе в борьбу. Поэтому, как я уже сказал, собственно броски применяются редко, а вместо них используются сваливания и пускания. О пусканиях говорится еще в былинах: пустить с носка, пустить с пяты. О них особо. Сваливания же — это почти броски, но такие, когда ты всегда ощущаешь себя защищенно от любых действий противника, включая удар любой частью тела или ножом.

Это значит, что сваливая, ты выстраиваешь взаимодействие с противником так, чтобы он ни каким способом не мог тебя достать. Вот поэтому лучше всего учиться сваливанию из ломка.

Ломок в данном случае оказывается прекрасным способом ограничить движения противника и управлять ими. Если вы правильно выводите ломок на руку, то, как вы сами понимаете, эта его рука не может нанести удара — она выломана. Вторая рука оказывается на противоположной стороне тела, и не может дотянуться до вас. Как и голова, кстати. Вы как бы прячетесь за его выломанной рукой.

И это важное требование к исполнению ломка — уметь закрывать им себя. Этому обучали как одной из частей искусства ломка, требуя не доводить его до боли, а научиться "ходить за ломком". То есть двигаться с противником так, чтобы его рука была захвачена в ломок, но он искал возможности ударить, а ты закрывался его рукой, тем самым не давая возможности для удара.

На первом уровне обучения — от удара рукой. Но затем надо научиться закрывать себя и от ударов ногами. Искусство это называлось "спрятаться за ломок". Когда я услышал это выражение, я принял его с обычным отношением, как название приема. Но когда Поханя показал мне, что можно всем телом спрятаться за кисть и даже за крошечный палец, я какое-то время ходил потрясенным.

Не приемом — в приеме, вроде бы, все понятно. А способностью так видеть мир. Ведь пока ты применяешь ломки как приемы, ничего не происходит. Но стоит только осознанно начать "прятать себя за ломок", меняется весь рисунок боя, а за ним начинает меняться мировоззрение… Ты просто уже никогда не дерешься, как прежде, выходя на единоборство тело в тело. Теперь ты используешь искусство, как спрятаться в бою во время боя…

И мне казалось, что я понял, как Поханя сумел вернуться с войны без единой царапины. Ему, наверное, очень везло, но то, что и он сделал все, чтобы это везение его не покинуло, я тоже вижу…

После того, как искусство прятаться за ломок освоено, осваивается искусство прятаться за захват. В первую очередь, за захват за одежду. Это особенно ярко видно, когда у противника нож, а ты сумел захватить его хотя бы за рукав противоположной руки. Противник старается приблизиться к тебе рукой с ножом, а ты дергаешь и тянешь его за рукав так, чтобы он все время был в неудобном для удара положении. И так прячешься за свой захват.

Этому тоже надо обучаться особо, как определенному классу борьбы.

Как и борьбе с одновременным нанесением ударов руками и ногами.

Что же касается собственно борьбы, то сваливание отличается от пускания тем, что при сваливании ты до упора удерживаешь ломок, стараясь завершить его болевым на земле. При пускании же противник просто летит на землю, как если бы ему помогли споткнуться. Хотя возможны и обычные борцовские броски, как я уже говорил. Вся их разница со спортивными лишь в том, что они осуществляются из других входов, то есть из других начальных положений тел, поскольку бороться узнаваемо в драке или бою нельзя.

Броски-сваливания приводят к борьбе на земле. Броски-пускания дают возможность либо бить противника ногами или оружием, либо убежать. Кстати, последнее искусство — найти возможность для бегства — считалось очень важным. Это на чемпионате надо бороться до победы. В жизни часто надо бороться до возможности остаться живым. И если в большой уличной драке, а нам случалось собираться толпами человек под сто и биться район на район, — ты оказался оторванным от своих, гораздо важнее вырваться из окружения, а не позволить запинать себя толпой.

Поэтому к возможности убежать, высвободив себе путь, в искусстве боя надо относиться с уважением. По сути, это есть искусство прокладывания пути к свободе.

Собственно исполнение сваливаний и пусканий на словах не объяснишь, как и исполнение обычных бросков. Поэтому я ограничусь лишь сказанным, в надежде, что оно дает общее понимание любков. Могу только добавить: настоящие легкие любошные броски всех видов становятся возможны только тогда, когда вы хорошо видите состав человека, как это называлось. Но о Составе или Устройстве надо говорить особо.

Глава 27. Бой руками

Бой руками в старину назывался "на кулачки", с ударением на «а». В действительности, бьются не только кулаками, но и открытыми ладонями, допустимы также удары локтями и пальцами. Все, что может быть применено в уличной драке или на войне, должно изучаться и изучалось народом, который хотел выжить.

Бой руками в любках, похож на бокс. Так же наносятся удары, нацеленные в те же уязвимые места на теле противника. Так же надо работать над их силой и скоростью. Кстати, удар ставился на листьях деревьев. Чтобы удар был резким, надо научиться отшибать им листья. Это же упражнение ставит и точность удара — листья-то движутся.

Что отличает руки в любках от рук боксера. Во-первых, удары в любках чуточку размашистее. И редко бьются строго по прямой. Это не случайность.

Любошник всегда готов перейти в борьбу или работу ногами. Это непроизвольно заставляет его держать тело иначе, чем его держит боксер. Значит, удары наносятся из иной стойки, в которой ты готов не только бить, но и бороться.

Во-вторых, удары бьются с движения. И не с «челнока», в котором прыгают взад-вперед боксеры, что весьма искусственно и возможно только на ринге, а со сложного движения, в которое ты попадаешь, оказавшись в живой драке. Там нельзя стоять на месте, нельзя быть предсказуемым, надо исчезать оттуда, где тебя заметили, и бить, пока успеваешь. Ты как бы протекаешь мимо противника, нанося неожиданные удары, и быстро уходишь из зоны его восприятия. Либо в сторону, либо в борцовский прием.

Разница в стойках заметна уже между боксерами и кикбоксерами или каратистами. Стоит только подключить в бою ноги, как непроизвольно встаешь иначе, и двигаться начинаешь тоже иначе. Даже если сам не умеешь работать ногами, но готов к тому, что противник будет бить ими, стойка меняется, и руки уже нельзя держать возле головы, куда в основном метят боксеры. Более того, и ноги становятся иными, потому что их могут подсечь или пнуть.

Тем более меняется стойка, если работаешь против борца или сам как борец. Руки редко срабатывают ударно против борца, который умеет проходить в захват на тело. По крайней мере, из боксерской стойки руки применять трудно. Надо быть готовым перехватить борца и хотя бы оттолкнуть его на расстояние удара. А он этого не хочет и не дает возможности выцелить себя.

Поэтому любошные руки стоят так, чтобы противник вообще не мог догадаться, что они готовят удар. Руки, скорее, отвлекают противника, перекрывая ему возможность для нападения. Опытный боец всегда чувствует, когда рука противника мешает ему, и старается обойти ее, а не бить сквозь защиту. В силу этого, удары в любках становятся короче, и не несут большой силы, пока не удается поймать противника на вырубающий удар. Чаще всего, это лишь сопутствующие общему перемещению движения кулаков и локтей.

И самое главное — удары руками не рассматриваются как орудие окончательной победы. Ты не бьешь так, чтобы вложиться всем телом и всеми силами в один удар. Ты, скорее, заставляешь этими ударами противника двигаться, управляешь им. Но при этом удары по своей сути оказываются мягкими.

Мягкий удар — это вовсе не удар мягким кулаком. Кулак как раз делается жестким, не хуже, чем в карате. Но вот сама рука бьет в готовности раскрыть кулак и перейти в захват, если удар не прошел. Иначе говоря, удар может наноситься в голову, но как только стало ясно, что противник ее убрал, рука должна перехватить руку противника и сделать либо захват, либо рывок, чтобы сбить его движение.

Это состояние руки называется липнущим. Но о липнущих руках я подробнее расскажу в главе про Смоления.

Еще одним важным искусством при нанесении удара была способность "класть удар на тело". Положить удар на тело, значит, нанести быстрый, резкий и сильный удар, но так, чтобы он остановился на коже, не пробивая вглубь. После таких ударов на теле остаются отчетливые красные пятна, но противник не поврежден.

Это очень важное искусство и для отработки точности — не только ударов, но и перемещений. Но еще важнее, для поддержания самого любошного духа. Когда пропускаешь удар, который все твое бойцовское естество оценивает, как очень опасный, и пропускаешь с сильным хлопком по телу… обмираешь внутренне, а потом понимаешь, что любки — это особый вид единоборства. И в них действительно можно учиться.

Благодаря умению класть удары на тело, любошники могли биться без перчаток, что давало возможность бороться или переходить на ножи, но при этом не калечить друг друга. Без постановки ударов на тело, вы непроизвольно будете бить их с проносом и жестко, калеча друг друга. А это ни к чему, это надо делать на состязаниях, где все к этому готовы.

Любошник должен быть готов совместить мягкую руку с искусством положить удар на тело. Если он бьет удар в противника, который внезапно переместился так, что оказался ближе расчетного расстояния, надо уметь не доводить удар, а перевести его в мягкий, положив на кожу. Без этого будет слишком много травм, которые вовсе не способствуют обучению, просто отбивая охоту к боевым искусствам.

Точность при нанесении ударов очень важна. Лупить на всю длину руки, в надежде: авось зацеплю, — можно только против слабых противников. Опытный боец обязательно подловит на этом. И если в боксе это еще как-то оправданно, то против борца такие удары просто опасны, потому что чем они длинней, тем больше у него возможности нырнуть под удар и войти в захват. Причем, захват этот будет сделан на тело, которое еще только возвращается из удара, и, значит, совсем не подготовлено к броску, в который попадет.

Поэтому искусству класть удар на тело или на кожу уделялось много внимания, меня Поханя заставлял бить по деревянным столбам, чтобы я стал осторожным и бил точно. Но бить требовалось настоящие прямые удары так, чтобы столб звучал от них. Сильно, быстро, но неглубоко. Только кладя на поверхность.

Как только это освоено, надо научиться выводить себя на ударное расстояние с помощью перемещений. И никогда нельзя дотягиваться. Чтобы ты ни делал — боролся или бился руками, тело должно быть условно прямым. Один из известнейших русских бойцов — Князь Голицын — называл это «столбиком». Поханя называл такое положение тела Торшаком.

Торшак, в сущности, тот же столбик по офеньски. Столбик, вокруг которого тело должно вращаться так, чтобы он не клонился ни в одну сторону. Тогда ты легко бьешь и легко бросаешь. Но если нельзя дотягиваться, надо уметь войти в защиту противника, подшагивая.

Это искусство вскрытия защиты называлось "войти в околицу" или "втечь в околицу". Вся защита строится так или иначе внутри того пространства, что ощущается своим и называется околицей. Околицу надо уметь вскрывать, и делается это именно ногами. Противника надо уметь "переходить".

Переходить или на фене «перехлить» — это искусство передвижения, которое применяется и для того, чтобы обойти защиты, и для того, чтобы в борьбе уйти от бросков, которые готовит противник, обыграть его.

Но перехлить надо уметь не только борца, но и ударника. Собственно говоря, это лучший способ ведения боя — обыграть противника на ногах, подобравшись к решающему удару или приему без зацепок, словно на твоем пути и не было мелькающих кулаков. Но чтобы освоить это искусство надо научиться видеть себя текучим и восстановить способность стекать с плотностей, которые выставляет на твоем пути мир.

Что касается ударов локтями, то они не бились как-то намеренно. Просто локти должны из тебя «торчать» постоянно. Какое бы движение ты ни делал, если противник уходит от него, рука, можно сказать, непроизвольно должна согнуться и постараться зацепить его локтем. Если даже не зацепила, по крайней мере, противник вынужден будет от этого удара уклониться. А это очень важно, потому что если он ушел от твоего действия, значит, готов действовать сам. И ты в ловушке, поскольку еще не готов защищаться.

Такой "торчащий локоть" дает возможность уйти из уязвимого положения и принять нападение противника.

Удары пальцами, кстати сказать, тоже являются постоянными. И пальцы тоже должны «торчать». Поханя говорил: "пальцы должны быть торчащими, а руки ищущими". Это значит, что никаких простых движений руками в любках нет, любое нацелено либо на поражение уязвимой точки противника, либо на захват и ломок. Рука постоянно прикидывается безопасной, как бы случайно проплывающей мимо противника, сама же в это время ищет любую уязвимость в его защите, чтобы ударить туда, или ухватить.

Поскольку удары пальцами наносятся в болезненные точки, никакой особой набивки, насколько я знаю, не применялось. Но у всех дедов, кого я знал, пальцы были жесткими и без того. Думаю, для деревенского мужика, много трудившегося и не боящегося ни жары, ни мороза, закаливать пальцы как-то особо просто не требовалось. Хотя постановка руки для удара пальцами делалась.

Делалась она на живом теле. Противники вставали друг на против друга. Один расслабленно выставлял вперед живот, второй упирался либо большим, либо остальными прямыми пальцами ему в солнечное сплетение и мягко надавливал и отпускал. Так он находил то положение, в котором чувствовал, что не повредит пальцы при ударе. А напарник ему подсказывал, когда он попадает в солнечное сплетение, а когда промахивается.

Солнечное сплетение называлось Ярло, а упражнение — Пестовать ярло. Наверное, от слова пест — палец.

Точно знаю, что после этого упражнения начинаешь видеть, куда надо попасть, чтобы человека скрутило. Оно открывает видение внутреннего состава.

И последний удар, о котором стоит рассказать особо — это Медвежья лапа. В сущности, это просто удар открытой ладонью. Особенно идущий сверху или сбоку. Правда, меня обучал удару открытой ладонью какой-то уличный боец еще задолго до Похани. Очевидно, это искусство жило в той местности, где я учился. И учил он только удару снизу, очень похожему на пощечину. Признаюсь, очень много его применял в драках, когда нельзя было бить кулаками.

Когда я показал его Похане, он улыбнулся и сказал:

— Это не медвежья лапа. Это кабацкий удар. Тебя кто-то из мазуриков учил. В любках так не били.

Мазуриками он называл блатных. Очевидно, этот удар жил в другой среде, потому что применялся совсем для иных целей. И по себе могу сказать, что я бил его именно тогда, когда боялся, что на меня заявят. Выглядел он в точности как пощечина, которую я наносил "оскорбителю достоинства". Моего или спасаемой мною девушки.

Медвежья лапа очень удобна для крепких боев между своими, потому что сбивает с ног, но не наносит повреждений, не ломает тело. Так бились в стенке между своими. Когда, к примеру, дрались между концами одной деревни. С чужими дрались кулаками, хотя и одевали толстые варежки.

Медвежья лапа бьется либо в грудь, в место, которое назвалось Плаха, либо сбоку в голову — в челюсть или висок. Могу сказать по себе: из сознания она вышибает легко.

Медвежья же лапа применяется затем, чтобы вскрыть защиту руками. Удар наносится поперек руки противника с присмаливанием, то есть с залипанием, так что не отбрасывает руку, а тянет ее, и тем разворачивает противника боком или даже спиной к тебе.

Но еще важнее то, что медвежья лапа позволяет наносить те удары, которые нужны для раскрытия видения. Но это в двух словах не объяснишь…

Глава 28. Смоления

Одной из важнейших особенностей боя руками в любках является способность любошника как бы прилипать к противнику, залипать на его руки.

Сама такая возможность прилипнуть к рукам работающего боксера или каратиста кажется невероятной. По старой боксерской памяти я последние годы похаживал в мою прежнюю школу бокса и помогал друзьям тренировать молодежь. Приходил, одевал лапы и работал с ребятами, выбирая тех, что поодаренней. Работал и с мастерами. В основном просто помогал нарабатывать бой. Но сам при этом проверял, работают ли на них любошные приемы.

Пытался даже немножко рассказывать, но боксеры подобных вещей не слышат. Поэтому я ограничился тем, что, объясняя, к примеру, как войти в ближний бой с подвижным противником, входил в него прямо в лапах, на которых держал ребят. Раз за разом, добиваясь, чтобы они перешли от отдельных приемов к боевым связкам, а от них к свободному ведению боя, я говорил: смотри, это можно сделать так! — и менялся с ними ролями.

И какие бы обороны у них не были, я проходил сквозь них, просто присмаливаясь к их рукам. И это всегда работало даже в перчатках. Тем более это работает без перчаток, когда рука гибче и чувствительней.

У меня не было никакой внутренней потребности раскрывать эту тайну боксерам, как и вообще кому бы то ни было, если он не обладает чутьем на чудо. Поэтому я лишь намекал, а дальше это было делом тех, кому судьба сделала такой намек. Ни один из них не сумел им воспользоваться, и ни один не стал великим боксером, насколько я могу видеть сейчас, как развиваются их судьбы. Очевидно, я предлагал возможность иной жизни не тем, кто в ней нуждался…

Но я их понимаю, потому что помню, как сам с трудом принимал смоления, когда мне их показал Поханя. Вот ломки я понял сразу, точнее, сразу понял, что это чудо. Но смоления не казались мне убедительными. Я все думал, что это просто я как-то плохо двигаюсь, а вот если я буду двигаться резче и быстрей, то никакие смоления не получатся…

Было это так. Поханя научил меня класть удар на тело. Это я принял и освоил довольно легко — все-таки ударная подготовка у меня была неплохой. Он посмотрел и сказал:

— Давай учиться смолениям. Ну-ка, положи мне удар на кончик носа…

Ударить в тело — одно, ударить, даже очень осторожно, в нос — совсем другое дело. Это опасно. Поэтому я сначала пару разиков примерился, потом осторожно ударил левой, едва коснувшись кончика его носа.

— Ну, ну! — подтолкнул он. — Сильней!

Я ударил сильней, и вдруг его правая рука шлепнула по предплечью моей бьющей руки, словно он хотел ее отбить. Похоже на то, как сбивается удар в карате, только в этом «сбивании» не было силы, не было толчка, который бы отвел мою руку. Его ладонь просто прилипла к моему предплечью, а когда я отдернул руку, так и приехала вместе с ней ко мне. Сам же Поханя приехал вслед за ней, будто я его выдернул этим своим движением…

Приехал и смотрит на меня с вопросом. А я не понимаю, что он от меня хочет. Чувствую: в том, что он сделал есть какая-то изюминка, но не понимаю. Ну, наложил руку на мою и подшагнул, и что?!

Он видимо понял мое недоумение, потому что ничего не стал говорить, а просто вернулся в исходное положение и показал руками: бей снова. И сколько раз я бил, сначала с левой, потом и справой, столько он набрасывал ладонь на мои предплечья и въезжал на моей же руке прямо в мою защиту.

Первое удивление пришло, когда я попытался отпрыгивать после удара, и не смог. Я словно был приклеен к этому, что притащила моя рука. Я все же умудрился рвануться, так что почти потерял равновесие, и отшагнул, но не освободился, потому что Поханю притянуло следом… Это явно было чем-то необычным, но я еще сомневался, и надеялся справиться с прилипучим старичком скоростью ударов. И старался бить все резче. Пару раз Поханя даже не успел набросить ладонь на мою руку, сейчас я понимаю, что просто пробил неполноценно, отдернул руку, не достав до носа. Но каждый раз, когда он перехватывал удар, моя рука притаскивала его за собой…

Сомнения мои перешли в удивление и восхищение только тогда, когда Поханя велел мне бить двойку и залип сначала на левую руку, а потом и на правую. Когда он прилипал только к одной руке, он смещался за эту сторону, и оказывался возле меня сбоку. А тут он не уходил от удара, а всего лишь уклонял голову. В итоге он оказался прямо передо мной, и обе его руки лежали на предплечьях моих. Лежали сверху снаружи, как бы обхватывая их.

Первый же мой позыв был убрать свои руки вниз, и ударить через них кроссом. В точности так же отвечали мне боксеры, когда я им показывал, что противнику можно сковать руку вот такой накладкой. Это совершенно верный ответ, когда противник-боксер положил тебе свою руку на твою, придерживая ее. Ты просто опускаешь руку и обходишь ее движением снизу вверх, пересекая ударом.

И я попытался рвануть руки вниз и назад… Рвануть-то я их рванул, но самого меня кинуло при этом прямо в объятия Похани, руки же остались по-прежнему прилипшими к его рукам, и он легко развернул меня вбок, так что я стоял теперь полностью открытым и уязвимым для любых его действий да еще и с по-прежнему связанными руками!

Мое чувство опасности заставило меня мгновенно развернуться лицом к Похане, но он все теми же легкими движениями надавил на мои руки, и мое тело послушно развернулось к нему другим боком! Я опять рванулся, но постарался остаться к нему лицом, он перехватил и это движение, так что я оказался направлен не совсем вбок, но все же мимо его, и сказал:

— Ты с ударами, с ударами…

И я начал бить. Он больше не мешал мне, просто его руки оставались постоянно прилипшими к моим, и каждым своим ударом я сам уводил его с того места, куда бил. Просто мой удар, направленный в голову, сначала давил на его руку, и она мягко отодвигала его тело из под моего удара. Причем, я сначала бил медленно, поскольку сохранил здравый смысл, и понимал, что это обучение. Но потом разошелся и начал бить все быстрей.

И с какой бы скоростью я ни наносил удары, с такой и убирал Поханю из под них…

Вот тут до меня стало доезжать, что я очень плохо владею боевыми искусствами. И вся моя подготовка, весь мой бокс, борьба, карате, самбо, ушу, были лишь начальной грамотностью, без которой мне было не прийти к мастерству или настоящим боевым искусствам…

— Как ты это делаешь?! — воскликнул я в конце концов.

— Смоления без знания состава не поймешь, — ответил он. — Но состав ты тоже пока не поймешь. Давай смотреть дальше.

Дальше мы занимались ногами.

Глава 29. Бой ногами

К ударам ногами в любках было особое отношение. Считалось, что удар ногой опускает человека, поэтому своих бить ногами нельзя. Не могу вспомнить точных объяснений, почему, но общее ощущение, которое у меня осталось, примерно, такое: ноги относятся к низу, и потому отправляют человека в Низ, то есть в нижний мир.

Это явно связано с мифологическими представлениями, и в сказках сохранилось в виде того странного образа, что в бою богатыри загоняют друг друга ударами под землю. Ударить ногой, значит, не просто выбить душу из тела, но обречь на существование в мире мертвых. В то время, как убив рукой ты возвращаешь душу на Небеса… К сожалению, я еще не проводил исследований на эту тему, и не могу привести подтверждений из мифологии. Возможно, однажды мне придется это проделать.

Мифология уже крепко забылась к тому времени, когда сам Поханя обучался любкам. Поэтому запрет существовал как обычай, который соблюдался, и нарушать его было недопустимо, как плюнуть на стол или войти в дом, не сняв шапки. Но при этом любошники ногами работали.

Исходили из того, что врага ногой бить можно, а значит, нужно это уметь. К тому же, не все действия ногой являются ударами. Все борцовские приемы — подсечки, подхваты, зацепы, обвивы, а также сбивания коленями, вроде торчащих локтей, были допустимы и в бою со своими. Так же наносились и удары, но только в ноги.

Нельзя было бить ногами выше пояса. Удар же ниже считался законным, поскольку наносился не в душу. Поханя при этом, правду сказать, мог нанести удар ногой даже в прыжке. Однажды он это мне показал, чем меня дико поразил. Дедушка, подпрыгивающий на месте, как мячик — удивительное зрелище. Сделал он это один раз, но я запомнил навсегда. Случилось это к слову: он объяснял что-то насчет силы, которая вовсе не в мышцах, и сказал, что когда сила есть, ты сможешь все, что задумал, нужно только суметь создать образ.

Я спросил: и ты бы мог бить удар ногой в прыжке, если бы создал образ? Он ничего не ответил, просто внезапно взлетел в воздух на уровень моей головы, и его скрюченная нога чиркнула меня по носу. Это было так неожиданно, что мое тело шарахнулось в сторону и упало. Я же при этом лежал в нем, и чувствовал, как по мне расползается блаженная улыбка…

Не знаю, что он в действительности сделал, но что-то произошло не от мира сего. Вероятно, то самое движение силы, о котором я до этого рассуждал лишь отвлеченно. И прикосновение к вспышке силы было так сильно, что расщепило меня с моими телом и личностью. И это было животворно…

Умом я понимаю: хороший любошник может нанести любой удар и выполнить любой прием. Но то же самое относится и к любому хорошему мастеру из любой школы. В быту же любки были проще, чем мог выполнить Поханя. И даже чем иногда удается мне. Это была просто борьба, приносящая наслаждение, потому что исполняется любошно. И то, что в ней не били опасных ударов ногами, тоже способствовало уюту и наслаждению.

Как я уже объяснил, самыми высокими были удары в пах, которые не бились, а только обозначались, чтобы привести человека в живое состояние. Этот удар частенько применяю и я, когда ко мне приходят проверяющие. Довольно часто, увидев накат, то есть работу без касания, люди приезжают не затем, чтобы научиться ему, а затем, чтобы проверить, что смогут устоять.

И им это действительно иногда удается, если у них достаточно сумасшествия, чтобы омертвить свое тело. Накат — это воздействие, которое оказывает душа на сознание другого человека, передавая ему движение. Если тело умирает, оно не способно двигаться. Многие владеют таким колдовством, чтобы умирать еще при жизни. И на них нельзя воздействовать как на живые существа. Их надо двигать естественнонаучно, как мертвые предметы механической вселенной. Лучше бревном или кувалдой.

Но вот фокус: у всех этих хитрецов жизнь, как у Кощея бессмертного, при этом есть, просто она спрятана, как вы помните, в яйце. И стоит такому оледенелому столбу показать удар в промежность, как он мгновенно оживает, пытаясь спрятать свою уязвимость. А как только в тело возвращается жизнь, в него возвращается и движение. И тогда становится возможным и воздействие без касания.

Так что удар в пах в любках является важнейшей частью обучения. Без него, как без ударов в горло, глаза и вообще в разные болевые точки, люди тупеют и теряют способность понимать что-то тоньше лома. Опасность будит разум и душу…

Как вы понимаете, ограничение в возможностях использования ног приводит к углублению той работы, что доступна. Поэтому работа ногами против ног противника в любках была утонченней, чем в других единоборствах, известных мне. Удары не были основным способом боя ногами. Наравне с ними применялись всяческие способы зацепить ногу противника и прогнуть или продавить ее, чтобы вывести его из боевого положения.

Называлась эта работа Сучением, и о ней стоит рассказать особо.

Глава 30. Сучения

В любках ноги работают постоянно — пиная, нанося удары коленями, делая подножки и зацепы. В сущности, они должны работать так же плотно, как и руки, присмолившиеся к рукам противника, и постоянно искать дыры в его защите. Но ноги не могут присмолиться, поскольку им надо ходить, поэтому состояние, в котором они должны находиться, называлось иначе — сучением.

Как дают словари русского языка, у слова «Сучение» несколько значений. 1. Сучить — скручивать, свивать несколько прядей в одну нить. 2. Раскатывать что-то, например, тесто, превращая его в тонкие полосы или жгуты. 3. Двигать чем-нибудь попеременно взад и вперед, как муха, когда трет лапки. 4. Скатывать в валик, как засученные рукава.

Изготовление нити, свивание ее веретеном тоже называлось сучением. Поэтому я предполагаю, что за этим понятием должны скрываться какие-то мифологические представления — они существовали в народе за всем, что относилось к ткачеству и прядению, поскольку считалось, что наши судьбы ткутся богами, и вписываются в книгу жизни именно сучеными нитями. Нить судьбы, как вы помните, именно сученая нить и свивают ее Судьбицы…

Но никаких знаний о том, что сучение в любках рассматривалось мифологически, у меня нет. Есть смутные воспоминания, что время от времени кто-то из стариков-мазыков говорил какие-то странные приговорки, которые можно было отнести к осколкам мифологических представлений. Но признаюсь честно: я их просто не смог запомнить. Даже помню, что меня поражали многие из них, как пример народной мудрости и умения сказать слово к месту, но я просто не умел запоминать такие вещи. Все-таки был сильно перегружен тем, чем занимались, да и мировоззрение у меня тогда было еще иное, с трудом впитывало такие изюминки. Для того, чтобы естественно впитывать жемчужины русского слова, надо расти в этой среде…

Для меня сучения в любках естественно происходили от выражения "сучить ногами". Даль определяет это выражение так: болтать сидя, бескокойно дергать, или лежа тереть нога-об-ногу, как дети при боли в животе. Но для меня это понятие, скорее, вырастало из плясовых движений, когда про хорошего плясуна говорят, что он мелко сучит ногами. То есть выделывает всяческие тонкие коленца, держа ноги тесно, так что они чуть ли не касаются друг друга.

Вот, примерно, это и должны делать ноги любошника, только касаясь не своих ног, а ног противника. Они должны быть легкими и очень подвижными, постоянно выискивая, если не возможность для удара, то слабину в ноге противника, к которой тут же прицепляются, заползая за ногу и продавливая ее, чтобы поставить его на колено, или дернуть, и повернуть все тело в неудобное, а лучше уязвимое положение.

Нога, как и рука, оказывается ищущей и липнущей, смолящейся к ногам противника. Хотя начинает она с длинных подсечек, если вы еще не сблизились до околицы, затем переходит на короткие прямые удары, и уж если они не проходят, то не возвращается в исходное положение, а старается зацепить противника и помешать ему или вытащить на прием, вроде сваливания или броска.

По большому счету, сучение, являющееся прекрасным боевым оружием, нужно все-таки для раскрытия видения.

Любошный бой на руках, когда противники присмолились друг к другу, очень сложное явление. Оно перегружает сознание, и постоянно думать о том, как обойти противника, почти невозможно. Нужно учиться раскрывать видение, расширяя его, и просто течь по плотностям, постоянно стремясь зацепить противника ударом или захватить на прием. Поэтому требовалось сначала раскрыть в себе эту способность биться не думая, обучить тело само цепляться и бить. Только после этого подключались ноги.

Если дать работу ногами одновременно с руками, то уровень сложности превысит возможности начинающего бойца, и он просто начнет нарабатывать образцы, и утеряет любки. Поэтому ногам обучали лишь тогда, когда руки хорошо взяты, и работают сами. Вот тут ноги становятся видны, и резко взрывают обычное сознание.

Взрывают потому, что видны они не глазами. Глаза должны быть направлены, можно сказать, на противника. На самом деле прямо на противника не смотрят, разве что, когда это нужно, чтобы отвлечь его. Смотрят в пространство, мимо противника, или просто сквозь него. Видеть нужно, условно говоря, боковым или рассеяным видением. И это очень важно.

Дело в том, что прямое зрение хорошо различает мелкие детали, а вот боковое лучше замечает крошечные движения. Думаю, что так складывалось исторически, еще в те времена, когда предки наших биологических тел были животными, борющимися за непосредственное выживание. Прямо ты смотришь на то, что хочешь съесть, а сам в это время следишь боковым зрением за теми, кто хочет съесть тебя. Поэтому, если в бою перейти на условно боковое зрение, начинаешь замечать не только движения рук и ног противника, но и сами намерения, которые он вынашивает. И тогда тело легко и естественно перехватывает и втекает в любые движения, которые начинает противник.

Как вы понимаете, уже работа в смолениях при рассеянном зрении открывает способность видеть тоньше. Но почему-то, когда обучаешься смолениям, это еще не так бросается в глаза. Наверное, у нас сохраняется подозрение, что это все как обычно, просто я научился чему-то ловчее, чем раньше.

Но вот стоит перейти к сучениям, как вдруг ты понимаешь: смотреть вниз, когда ваши руки сцепились в сложнейшей вязи движений, нельзя! Но видеть надо! Иначе пропустишь удар. И ты начинаешь следить за движениями ног, расширив «боковое» видение до «нижнего». Попросту говоря, ты раскрываешь видение, и обучаешься не только видеть, но и переходить в следующие пространства видения, отчетливо распахивая нечто в своем сознании.

Вот эта способность вскрывать и распахивать свое видение, возможно, важней всех сучений, потому что ее можно развивать, и учиться распахивать его еще и еще… Например, для видения в темную, с завязанными глазами.

Раскрытие видения вообще считалось важнейшей задачей любков, и я помню, как мне Поханя предложил подвигаться прямо в прихожей их с тетей Катей избы, где были растелены половички.

— Может, убрать? — спросил я его.

— У тебя и руки и ноги должны быть с глазами, — ответил Поханя. — Учись ходить, не грудя половиков. Чтобы хозяйка не обижалась…

Чтобы хозяйка не обижалась, так сильно сработало, что я все время успевал поправлять все, что зацепил ногой. И очень удивлялся, почему Поханя, который вроде бы совсем ног от земли не отрывал, вообще ничего не грудит?..

Глава 31. Бой с чужим

Любой боец, любошник он или не любошник, должен понимать разницу в бое со своими, и с чужим. Бой с чужим ведется на поражение, и это определяет весь его рисунок. Никаких игр и кружений вокруг такого противника не нужно. А нужно просто бить и ломать, стараясь остаться неуязвимым. В сущности, бой с чужим в любках мало чем отличается от боев рукопашников по армейской или спортивной версиям, или от боев без правил. Разве что разрешены все запрещенные приемы. Но ведь это бой с действительным врагом и битва идет за жизнь.

Конечно, любой любошник, освоивший боевое искусство, может принять участие в каких-то спортивных соревнованиях, хоть по той же рукопашке. И тут его любошная подготовка не очень ему поможет, потому что правила заставят отбросить большую часть его умений и сведут все искусство к минимуму необходимых навыков. Минимум этот уже определился в боях и прекрасно освоен мастерами всех тех направлений, в которых хочет принять участие любошник. Учиться рукопашке надо у рукопашников, а боям без правил у тех, кто бьется без правил.

И не обольщаться: как бы хороши вы ни были в любках, как только на вас наложат сеть из правил, вы будете работать только малой частью своих умений, и значит, сразу же станете значительно слабее и себя, и, наверное, противника, который «заточен» именно под эти правила. При этом у вас многое будет таким же, как и у противников, если не хуже — удары, борьба. Их качество зависит только от тренировок, которые у противников могли быть и лучше, поскольку они этим целенаправленно занимались.

Единственное, что сохранится как преимущество у любошника, — это видение и умение ходить. Это надо использовать и в спортивных схватках. Но научиться этому можно, только если хорошо понимаешь, что такое бой с настоящим врагом и умеешь биться, если не на смерть, то уж до полной победы.

Вот рисунок такого боя и стоит рассмотреть, как исходный для всех боев — в любках, зверках или не на жизнь, а на смерть.

Я говорю «рисунок», имея в виду некий образ, по которому ты перемещаешься и действуешь во время боя. Это как бы общий образ, охватывающий весь бой. У него может быть простейшая часть, она называется Иста боя.

Иста — это Исходный образ, созданный из самых простых образов, называвшихся Истотами. Истоты совсем просты, они неразложимы далее на составные части. И в каждом движении вы можете дойти до такой простоты, чтобы понимать, к примеру, удар через истоту удара. Но в бою образы вынужденно становятся сложней. К примеру, нанося прямой удар, ты можешь видеть его истоту — короткое тычковое движение рукой со сжатым кулаком вперед, — но применять будешь сложный образ, содержащий в себе возможности для разных прочтений ударов. От возможности изменить линию, по которой его наносишь, до хранящегося прямо в образе удара образа захвата, в случае, если удар не прошел.

Так из истот рождается Иста удара. И так же, из образов отдельных боевых действий складывается Иста всего боя или поединка. Что в нее обязательно должно входить? А обязательность — непременная часть всего, что входит в Исту. Исты не содержат ничего лишнего — они основы, на что это лишнее накручивается, и с чего оно может быть удалено. Но удаление всего лишнего не должно приводить к тому, что исходный образ, Иста перестает узнаваться как бой. Иста — это все то, что делает бой боем, но ничего лишнего, что можно назвать искусностью.

Итак, если мы используем привычное слово "рисунок боя", то подразумеваем две вещи: это простейший образ боя, его Исту, и тот бой, который ты собрался вести, усложнив свои боевые действия, чтобы использовать свои преимущества и недостатки противника. Как дорисовывать образ боя до того, что сделает тебя мастером, оставляю решать каждому. Да это и не объяснить, если не введено понятие разведки. Разведку противника вести надо обязательно, но это особый разговор и особое искусство, которому надо посвящать отдельную книгу.

Сейчас же мне важнее показать ту основу, на которой строится любой бой, даже если мастера боевых искусств уже не видят ее, поскольку давно ушли от подобной простоты.

Поединок начинается с того, что ты увидел противника и принял решение биться. Хочешь ли ты вести разведку, или нет, но начнешь ты всегда с одного: ты подойдешь к нему и ударишь, либо попытаешься взять в захват и бросить. В общем, ты постараешься произвести решительное действие. Все остальные прыжки и бегания вокруг только съедают время и силы.

Что сделает противник? В лучшем для тебя случае, он пропустит твой удар и упадет. Бой завершен.

В худшем, он увернется от удара или уйдет от захвата, и нанесет удар сам. И даже хуже: он увидит, что ты идешь к нему с ударом, и ударит с опережением. После чего упадешь ты. Бой завершен.

Уже один этот простейший выбор, который может сделать противник, позволяет тебе понять его лучше. Значит, мы одновременно с Истой боя, описали и Исту разведки боем.

Ты идешь к противнику с ударом, он видит это и наносит встречный удар. Если ты сошел с ума, ты попрешь с ударами вперед и налетишь на встречный удар или прием. Но ты, при всей решительности, с которой идешь для нанесения первого удара, в действительности готов к любому ответу противника, и смотришь, что он будет делать. И если он начал бить в ответ, ты прекращаешь свой удар, уходишь от удара противника, обтекая его, и наносишь новый, но теперь уже не в то место, куда намечал первый удар, а в открывшуюся брешь в его защите.

Поханя так и объяснял разницу между ударами. Первый удар — это не тот, что первый во временной последовательности, а тот, что ты наносишь с подхода. Второй — это не добивающий удар второй рукой, а тот, что ты наносишь, уйдя от встречного действия противника. Это всегда удар в брешь в защите, которая раскрывалась после того, как ты вынудил противника действовать. После этого схватка может еще продолжаться, и вестись обмен ударами. Но все они — вторые.

Третий удар — это удар добивающий, когда второй удар прошел, и противник на миг ошеломлен. Это нельзя упускать, поэтому третьи удары сильнее вторых. Они отчетливо сокрушающие.

Вот вкратце рисунок боя на уровне Исты любого боя. Ты идешь вперед и наносишь свои удары, если противник отвечает, стекаешь с его ударов, входишь в его защиту и пробиваешь его или переходишь к борьбе.

Если же противник попал, то либо прячешься в борьбе, нырнув ему в тело, либо отступаешь, чтобы выиграть время для восстановления. И начинаешь "заметать следы", то есть двигаться так, чтобы он не смог добить тебя.

Это самая суть боя с чужим. В любках она сохраняется, но сам бой становится иным. Любошным.

Глава 32. Бой со своим

Любошные бои между своими — это совсем особое искусство и вообще — особ статья, как говори Поханя. Как мне рассказывали, когда на праздники бились любошники, сбегалась вся деревня, и приходили из окрестных. Особенно когда в любках ходили старики. Описывать это невозвожно, можно только сказать: это был праздник души. Говорю на основе того, как сам вел любки много лет подряд на наших семинарах. Любки смотрят все — и бойцы, и женщины, и дети. И оторваться от них невозможно, потому что это поток жизни и нескончаемая игра. Она тем более захватывает, что между своими вообще не бывает ударов, которые бы причиняли боль, не бывает болезненных бросков. Хотя и бьют, и бросают, но всегда так, что противник от этого только подпрыгивает и с гиканьем летит обратно в схватку.

Но самое важное в любошной схватке между своими, что все любошники хорошо видят движение, и не убивают его. Упереться, значит, испортить любки. К тому же, когда поработал в любках, быстро понимаешь: упереться, значит, обездвижить себя. А это уязвимость. И от захватов, и из бросков надо уходить, как из ломка — стекая по тому движению, что задал противник. Это гораздо выгоднее, и защита твоя получается лучше.

В итоге, когда любошники бьются, они вообще не сопротивляются проходящим приемам, а обыгрывают друг друга в движении. Подвижность и чувствительность к воздействию становятся настолько утонченными, что появляется возможность передавать очень тонкое движение, вплоть до воздействия без касания. Можете себе представить, во что превращаются такие схватки!

Впрочем, могу сказать: они превращаются в бесконечное зрелище, держащее зрителей покрепче любого цирка. И это не случайно, потому что, насколько я могу судить и верить моим старикам, искусство любков досталось нам от скоморохов, которые когда-то пришли на шуйские земли и осели среди офеней. И уж что-что, а рассмешить людей любошники умеют.

Я не в состоянии описывать эту игру подробнее, потому что для понимания необходимо иметь очень много хитрых и утонченных знаний об устройстве человека, о его телесном составе и о душе.

Поэтому, чтобы сделать понятней, как же работают любки между своими, я вынужден буду сильно отвлечься, и рассказать о том, как мазыки видели человека. Без этого все равно ни любков не понять, ни видеть не научиться.

Часть III. СКРЫТЫЙ СОСТАВ ЧЕЛОВЕКА

Этот раздел тоже будет общим для двух книг — Учебника самопознания и книги о любках. Я делаю это затем, чтобы дать пример тем, кто познаёт себя, как можно использовать для самопознания любимое дело. А бойцам хочу показать, что мастерство достижимо, но для этого надо знать не только, как бить, но и то, что бьёт… Всё-таки совершенствовать надо нечто, с чем хотя бы знаком.

С точки зрения самопознания, этот раздел является переходом к следующей ступени работы над собой: от созерцания того, что снаружи тебя, мы всё больше переходим к созерцанию того, что внутри, что скрыто и недоступно зрению. Пока это ещё будет не прямой разговор о душе, но это уже то, через что душа проявляется. Этот духовный состав, в действительности может быть назван скрытым или внутренним телом человека, том, в чём живёт душа.

Душа не может жить в теле, каким его описывает естественная наука. Это тело — слишком механично и грубо, в нём нет места ничему, чтобы не являлось предметом анатомии, физиологии или биологии. А они уверенно заявляют, что ничего, кроме плоти в теле нет. Разве что камни и проглоченные в детстве вилки…

Заявляют-то они это уверенно, но уж очень не любят отвечать на каверзные вопросы, которые есть у всякого любознательного ребёнка. Так и говорят: сиё наука не знает… Но если наука чего-то не знает, как она может быть уверена, что определённо знает, что души нет?

Душа есть. Я сам выходил из тела, и уж слишком много накопилось подобных свидетельств за последний век. Их уже нельзя игнорировать, делая вид, что занят более важными делами. Куда уж важней, чем вопрос о бессмертии!

Но для науки очень важно, чтобы мы были смертными, попросту, кусками биологической плоти, которая разложится в атомы. Важно потому, что пока мы видим мир таким, мы управляемы, и нами можно править. Править человеком бессмертным нельзя, потому что у него нет страха! С ним придётся договариваться, а это гораздо трудней, чем держать его в средневековом мраке…

Впрочем, это дело науки. Если у вас был внетелесный опыт, вам ничего не надо доказывать. И даже если вы хоть смутно помните что-то об иной жизни или иных мирах, вы уже иной человек, и вам достаточно просто рассказывать о том, что имеющий око способен видеть.

В этом разделе я буду говорить о достаточно очевидных вещах, которые становятся видны, если направить на них внимание. Чтобы внимание это развивалось и удерживалось на этом, я применяю приём — я увлекаю людей боевыми искусствами, любками. Но в действительности это может быть любое занятие, где возможно много телесного движения. Танцы, к примеру, гимнастика, какое-нибудь ремесло…

Глава 33. Зримый состав

Прежде, чем начать изучение своего духовного состава, необходимо описать то, что доступно самому простому и легкому познанию. Зримый состав, как это называли в старину, — это то, что видимо зрением, осязаемо руками и может быть исследовано приборами, как это делает наука. Он очевиден, он есть, и говорить только о духовном составе, значит, разрывать себя, отрываться от той основы, к которой привыкли как к самому себе.

Зримый состав человека изучают физика, физиология и биология. Анатомия его описывает. В него входят ткани, кости и различные органы, с их жизнедеятельностью. Являются ли их описания, сделанные наукой, ошибочными? Безусловно, но столь же безусловно и то, что они верны.

Безусловно ошибочны описания науки лишь в том смысле, что достижение абсолютной точности в подобном деле, наверное, невозможно, и в описаниях ученых постоянно вскрываются какие-то ошибки. Однако, это не значит, что в целом эти описания тоже неверны. И физика, и биология верны в рамках тех законов, которыми они себя ограничили. Поэтому не принимать их в расчет было бы большой ошибкой. Все, что описано в отношении меня физикой, биологией и физиологией, действует. И это было бы не лишним знать.

Но вот беда — не хочется!

Мы все до какой-то степени знакомы с научным описанием самих себя, то есть человека. И нам неинтересно углублять эти знания. Любопытно, почему? Когда я пытаюсь ответить на этот вопрос лично для себя, то ощущаю, что мне просто не хочется забивать свою голову, скажем научно, излишней информацией. Научные знания больны бессмысленностью, вот в чем их порок. Поскольку они никуда не ведут, кроме увеличения самих себя, то и нужны только тем, кто их производит.

Главное же мы все знаем еще из школы: человек — это куча хлама по имени атомы и молекулы, которые каким-то естественнонаучным чудом собрались вместе, но не надолго. Скоро они распадутся и растворятся в исходном хаосе. Очень важно, что научные знания о человеке ведут в смерть и только в смерть. И самое главное: углубление научных знаний не может привести к открытию пути к жизни. Таков закон, в рамках которого наука исходно изучает человека: человек — не духовное существо. Души нет, духа нет, жизни, кроме телесной, тоже нет…

Наука очень подходит обществу потребления. И еще больше она подходит для уничтожения духовности. Но именно поэтому она скучна, и нужна только тем, кто на ней зарабатывает себе деньги и славу. Остальные либо живут научно, то есть скотами, либо поворачиваются к науке спиной, и изучают то, что она отказалась не только изучать, но даже признавать.

В сущности, все они — искатели пути в бессмертие, в жизнь и другие миры…

Тем не менее, прямо внутри того, что можно считать научным описанием человека, есть дверки к знанию об иной жизни. Вот, к примеру, вопрос о том, как сознание передает образы движения телу? Как вообще возможно движение, если есть только биоэлектрическая машина, кости и мышцы? Каким-то образом эти самые электрические импульсы, вызывающие мышечные сокращения, должны быть отражением образов, которые есть в моем сознании.

Этот вопрос не решен ни физиологией, ни психологией. Но он прямо ведет к созерцанию души, потому что образы, какими бы они ни были, будут воплощаться только если душа этого захочет. Если не душа, то я. Кто-то должен захотеть и вложить силу своего желания в один из необозримого множества образов, имеющихся у меня.

Захотеть, сделать выбор и вложить силу.

Это самое краткое описание лестницы, ведущей ко мне, какое могло бы быть доступно психологии. К сожалению, она боится сюда заглядывать, потому что посередине одной из ступеней будет сознание, другой — душа, а между ними еще множество тонких тел или сред, которые передают желание и избранный образ, все уплотняя его до такой степени, пока он не станет прямо вызывать в нервной системе электрические разряды. И эти разряды сложатся в тот же образ, но уже в веществе не сознания, а тела. Оно называлось Тель.

Когда я говорю «тель», я знаю, что это неожиданно и незнакомо. Современный человек уже не помнит этого слова, хотя оно есть в словаре Даля. Но мне важно, чтобы вы почувствовали, что раньше народ видел человека иначе. Это чувствуется в том, что для телесного вещества было имя не мясо, не ткань, а тель. А само состояние, в котором тель находится, пока в нее не вошел образ, мазыки называли Лухта.

Лухта по офеньски — жидкое, кашеобразное состояние. Сказать, что тело лухтово, значит, показать, что ты видишь его жидким и текучим. Жесткими в теле являются только кости. Но тело бывает жестким отнюдь не из-за них. Кости всего лишь не дают тели сминаться, но жестким и напряженным его держат образы. Убери у человека образ внутреннего напряжения, и его тело вдруг блаженно расплывется… в бою это можно показать ярко.

Если видеть себя не так, как предписала наука, а так, как видел народ, становится возможным многое, о чем мы и мечтать не смеем. Если удалось сделать тела лухтовыми, можно видеть, как они впитывают в себя образы и принимают их, меняясь на глазах. И это не гибкость и не пластичность, как сейчас говорят. Это не временное.

Народ, к примеру, не случайно связывает два понятия: дура и дурнеть. Если баба подурнела, старики-мазыки принимались ее ругать, будто это ее личная вина. И даже готовы были отлупить. Ругали и били за то, что она дура. И ведь вот чудо — я и видел это и сам после делал — стоит ей разобраться с причиной поглупения и вернуться в разум, как она хорошеет! Видимо для женщины быть красивой не есть данность от рождения, скорее, это выбор жизненного пути, который как-то очень жестко связан с выживанием. А обеспечивает выживание разум…

Подобных наблюдений, которые заведомо необъяснимы наукой, много у каждого человека с жизненным опытом. Некоторые из них я и хочу разобрать дальше на примере любошного понимания того, что мы называем телом и телесной работой.

Глава 34. Душевные движения

Наблюдений, необъяснимых и не объясненных наукой, у нас всех, как кажется, много. Но стоит только попытаться о них рассказать, как оказывается, что это удивительно сложно. Мы настолько не умеем говорить о душе, о скрытом своем составе, просто о себе без общества и для общества созданных одежек, что нам проще отречься от своих наблюдений. Вроде что-то было, но, можно сказать, и не было ничего. Так, померещилось!

Это поразительная ловушка невегласия, в которой находится человечество, сама по себе стоит описания и исследования. Каждый из нас видит душевные движения и откликается на них своей душой. Причем уверенно и однозначно. Можно сказать, что ошибиться, когда увидел в другом душевное движение и откликнулся на него, невозможно. Но стоит только задать тебе вопрос, почему ты так поступил, и вместо ответа будет что-то невнятное, вроде: ну, вот так захотелось… Смешно…

А всей-то беды только то, что человечество не создало языка для описания подобных явлений. Души есть, движения душевные тоже, видеть всё видим, душами в ответ откликаемся, но вот слов нет, и нам проще отречься от этой части собственной жизни, чем задуматься и создать этот самый язык душевных движений.

Просто вдумайтесь в то как мы устроены, это, безусловно, даст шажок в самопознании и видении своего скрытого устройства: все есть, все видим и можем, но не придумали слов, и потому отречемся. То есть используем то речение, что подсунули другие люди: ничего нет и наука это считает антинаучным. Создание языка душевных движений антинаучно, что значит, противоположно, враждебно науке, ибо ее отменяет. Почему наука и лишила нас языка души.

Но он был. Был язык, были понятия, значит, было понимание и видение. Вот только мы не сберегли. Но если хотим пойти дальше в познании себя, нам придется этот язык восстанавливать или творить заново все необходимые понятия. Но чтобы это получилось, начать придется с самых простых и вовсе неглубоких описаний того, что считаем собой и своим скрытым составом. Как пример попробую описать то, что я ощущаю душевными движениями. Опишу именно так, как делал бы это лично я, а в следующих главах покажу, как видели подобные явления мазыки, которые постарались сохранить язык души.

Как для меня, как для обычного современного человека, проявляется душа? В чем я усматриваю душевные движения и как их узнаю?

Как мне кажется, я вижу такую странную и, наверное, совершенно невидимую вещь, как душевное тепло. Даже и примеры приводить не хочется, потому что я ощущаю душевный отклик у вас, у тех, кто читает. Мы все умеем чувствовать и видеть душевное тепло, мы тоскуем по отчему дому. И если замечаем со стороны кого-то такое теплое отношение к себе, то любим и бережем такого человека, потому что душевное тепло в этом мире вещь редкая. Его надо беречь вместе с источником.

Это первое и исходное наблюдение, которое описывает, так сказать данность этого мира. Что-то вроде: в мире встречаются люди, от которых я ощущаю душевное тепло. С этим описанием еще ничего нельзя делать, оно такое, какое есть. И его можно либо принять, либо оспорить. Но это еще не самопознание.

Самопознание начнется лишь после обращения этого наблюдения на самого себя. И не просто с вопросом: а я умею изливать душевное тепло? Конечно, умеешь. Но это еще не вопрос. Вопросом будет: умею ли я управлять этим душевным свойством?

И ведь действительно, тот же жизненный опыт, те же бесчисленные бытовые наблюдения показывают: вот человек относится к тебе с душевной теплотой, но ты его обидел, и он вдруг становится в тебе холоден. Значит, ты хозяин тому, как изливать тепло из своей души. И ведь я точно знаю, что могу любить человека, а потом закрыться и лишить его своей любви или тепла, и сделаю это так, что он это точно почувствует, чуть ли не с первого взгляда на меня. Просто взглянет на мое лицо, и воскликнет: Что случилось?! Ты на меня обиделся?

На что он взглянет? На лицо. И мое лицо, особенно, глаза вдруг станут окном и зеркалом души.

И опять же наши наблюдения, наш жизненный опыт говорят: душа точно видна сквозь глаза человека. Душа сияет в них любовью или восхищением. Душа светит из них внутренним светом, если человек думает о красивом. Душа делает глаза человека глубокими, если он живет богатой внутренней жизнью…

Примеров множество, мы все их видим, знаем, но попробуйте обсудить их с человеком науки, и вы почувствуете себя неловко. Каким прибором можно исследовать глубину глаз? Как зарегистрировать вспышки искорок веселья? Какой методикой можно исследовать улыбку, которая непроизвольно раздвигает наши губы? Для них существует только один «прибор» — душа человеческая. Почему? Да потому что ничто из мира тел и не может измерять то, что относится к миру душ! Эти вещи и эти явления не принадлежат к одному миру, хотя и существуют в одной Поселенной.

Но также, как химический состав нельзя определять с помощью электрического счетчика, так и для душевных движений надо применять то, что в состоянии их ощущать. Говорить, что физические приборы не регистрируют душу, так же остроумно, как искать ключ там, где светлей. Приборы для измерения фюзиса могут искать только там, где есть фюзис, а душа начинается как раз за его пределами и, значит, за пределами чувствительности приборов. Это исходная данность, закладывавшаяся в устройство приборов изначально!

И если ты сам исходно создавал приборы с одним жестким условием, чтобы они меряли все, кроме душевных проявлений, как же ты теперь можешь это использовать для доказательства того, что души нет?! Все верно: её нет для твоих приборов. Кто-то очень ловко надул самого себя.

Но если мы можем видеть душевные движения, то неужели нет ничего, чем мы можем их изучать? Конечно есть… Все та же душа.

Просто ее надо обучать. И никакого прибора лучше и чувствительней не будет. Чтобы видеть все, что связано с душой, нам не хватает лишь одной крошечной вещи: желания жить ее жизнью. Но стоит сделать выбор, и всё появится. Просто потому что оно есть и всегда было. И даже больше: ждало, когда же мы наконец, наиграемся с телами.

Впрочем, если игры с телами так нас захватывают, значит наши души живут в этих играх. Поэтому в познании себя есть смысл пойти именно через то, что влечет, что способно будить душевные силы.

Дальше я буду рассказывать о скрытых составах человека на примере такой телесной игры, как любки.

Глава 35. Перовой состав

Мазыки говорили, что у человека, кроме духовного, еще три состава — Телесный, Парной и Перовой. О духовном я пока говорить не хочу, но вкратце исхожу из того, что пишу эту книгу для тех, кто понимает, что у человека, кроме тела, есть еще душа и дух. Телесный — это как раз то, что изучается естественнонаучно — ткани, кости, органы. Парной состав или содержание пары, мы бы сейчас назвали устройством и содержанием сознания. Разум, мышление и то, что обеспечивает их работу, входят в это понятие. О перовом надо говорить особо.

Перовой состав — это то, что обеспечивает душе возможность жить в теле и использовать его. Это всяческие тонкоматериальные вместилища, среды и, условно говоря, устройства, которые не видны обычным зрением, но могут быть замечены, если изучать не главное в теле, а всяческие странности и особенности. Почему мы обычно их не видим? Да именно потому, что знаем, что считать главным.

Цель, ради которой мы познаем мир определяет не только средства своего достижения, но и пути, из которых мы составляем ткань нашей жизни. Иначе говоря, этот выбор путей определяет и то, что мы считаем своей жизнью, и то, что мы избираем знать, понимать и просто видеть. Он становится шорами, которые позволяют отсечь лишнее и собрать все силы в пучок, чтобы справиться с покорением избранной вершины. Но в итоге, глядя на явление, мы видим не его, а то, что хотим увидеть, то, чем хотим, чтобы оно было.

Если оно втиснется в задуманные нами для него рамки, то нам станет удобней жить, а вопросы, мучающие нас в пределах неведомого, пропадут из поля зрения.

В действительности, вопросы эти сохраняются, они лишь уходят из нашего сознания вместе с отсеченным кусками искалеченного явления. И однажды догонят и накажут, причем обязательно, потому что приспособленное к нашим целям искалеченное явление было искажено таким способом «понимания». А это значит, что мы вплели в ткань своей жизни ложный кусок. Хотим мы того или не хотим, но мы разошлись с действительностью и уже не сможем достичь истинной цели.

Разве что цель наша была обманывать людей…

Вот и телесная жизнь становится отказом от видения духовной части жизни. Отказ этот удобен, пока не приходит время, уходить…Ты хорошо обманул себя научными словами о том, что ничего коме тела, нет. Они ведь позволяют оправдывать то, что тебе хочется потакать своим телесным прихотям. Но приходит день, и обрушившийся дом, который ты себе создал, ставит тебя перед мыслью: ты умираешь. И умираешь навсегда! Тебя больше не будет, и все было бессмысленно, а вкус телесных наслаждений сбежал от твоего стареющего тела. Предатель, ради которого ты жил и предавал всё, что только было святого!..

Всего лишь выбор, не более. Но ты можешь обратить взор в ту часть себя, что не была главной для телесной жизни. Ты можешь вообще избрать жить жизнью души еще в теле. И тогда, даже если ты будешь сомневаться или подозревать себя, ты все же будешь жить в блаженстве, и старение тела будет означать для тебя приближение радостного события — ты выполнил свою задачу на земле и возвращаешься к родным душам в свой настоящий мир. В мир, где у тебя снова будут крылья, где ты сможешь летать.

Летать — это не слова, не пустые мечтания, это единственный способ перемещения, доступный душе. Мы уже говорили об этом, но повторю еще раз: даже находясь в теле, душа не может ходить. Она летает внутри него. Поэтому совершенно не случайно про людей счастливых или влюбленных говорят, что они летают или порхают.

Они ходят, и тела их не стали легче, но люди видят, что они летают. Почему? Потому что счастье и любовь делают души виднее, чем тела. И мы глядим на человека, но видим не то, как ходит его тело, а то, как летает душа, вселяя в это тело движение.

Увидьте это, всмотритесь в то, как ваши души летят прямо внутри тел, когда вы движетесь. И вам станет понятно, что внутри тела должно быть что-то, что обеспечивает это движение, делая полет души возможным. Что это? Если описывать точно, то все те мышечные напряжения, которыми мы заставляем тела подыматься и двигаться, оторвавшись от земли. Их можно назвать опорами. Мазыки называли мостошами.

Но это с точки зрения тела. А что с точки зрения души?

Если говорить образно, то для полета нужны крылья. Вот этими крыльями и оказывается тело, ибо это оно несет душу над землей в её невысоком, но яростном полете. А то, что делает тело способным быть крыльями, мы вполне можем назвать перьями.

Вот потому то, что обеспечивает в теле возможность душевного полета, и называлось перовым составом человека.

Глава 36. Мостоши

Перовой состав нужно суметь однажды увидеть, и после этого он, как почтальон в кустах, проявляется и становится виден навсегда. Это видение можно использовать в жизни, в быту, особенно в тех делах, утонченного владения телом, благодаря ему возвращается жизнь и здоровье. Но важнее всего видеть его в боевых искусствах.

Боевые же искусства, в частности, любки, и позволяют рассмотреть перо. Причем, с помощью любков можно обрести начальное видение, а потом улучшать его и доводить до совершенства, поскольку боевые движения проявляют наш скрытый состав.

Происходит это за счет того, что движения в бою предсказуемо разнообразны, и чтобы их произвести, приходится постоянно менять положения тела, создавая различнейшие напряжения мышц.

Перья же наши — ничто иное, как мышечные напряжения. Правда, пока они внутри тела. Иногда эти скрытые опоры способны выходить за телесные пределы. И хоть до видения таких перьев не просто дойти, но знать об этом надо изначально.

Итак, как же душе удается взлететь телесно? Она заставляет тело собрать сложнейший и совершеннейший рисунок напряжений, который заставляет все наши опорные суставы собраться в стоячее положение, опираясь только на самих себя. А затем этот же сложнейший образ стояния разворачивается вокруг себя лепестком дополнительных напряжений, удерживающих его стоящим.

Стоять — это слишком привычно. Поэтому мы не осознаем, какое чудо те образы, которые делают это с нашими телами, насколько они сложны и уравновешены. И насколько хрупко это божественное состояние.

Но попробуйте смотреть на способность стоять не как на стояние. Попробуйте увидеть, что это не вы встаете, а душа взмывает вверх на крыльях мышечных напряжений. Для того, чтобы прочувствовать, что такое «взмывать», неплохо бы сначала проделать несколько игр, дающих ощущение полета. К примеру, была такая игра, я помню её еще с детства, когда один, назовем его летающий обхватывает другого со спины так, чтобы его голова оказалась на плече другого. Второй приседает и плотно берется за плечи летающего. В это время третий подхватывает летающего за плечи и подымает их себе на плечо, так что летающий оказывается висящим между ними. Чтобы он не прогибался, держать желательно поближе к бедрам.

Летающий закрывает глаза и свешивает голову вниз, а два других начинают с ним ходить, приседать и подыматься. Ощущение полета, падений и взмываний оказывается настолько сильным и пронзительным, что в какой-то миг ты забываешь о своей телесности, и осознаешь себя душой, пронзающей бескрайнее мировое пространство.

Вот после этого опыта вы сможете исследовать свои мостоши самостоятельно. Для этого надо встать на колени, уткнуться головой в пол, положив под глаза ладони, и закрыть глаза. Посидев, а точнее, полежав в таком положении какое-то время, вы почти непроизвольно начнете раскачиваться. Это можно сделать намеренно, но иногда достаточно увидеть, что раскачивание уже идет внутри вас.

Внутри вас — означает не просто внутри тела. Ощущение тела довольно скоро растворится, и вы ощутите себя внутри сумрачного и безграничного пространства, где зарождается нечто. Это нечто вдруг осознается движением, и оно вас в какой-то миг захватит. Как только это произойдет, раскачивания вбок начнут превращаться в толчки вверх. И вас начнет распрямлять. И будет распрямлять, пока вы не взовьетесь в полете. Это так и ощущается.

Возможно, это действо вас заворожит, и в первый раз вы будете захвачены только самим взмыванием. Оно обязательно произойдет, и произойдет внезапно, когда накопится движение. Пусть это будет так в первый раз. Взмывание надо испытать однажды в чистом виде и насладится им. Но в последующем постарайтесь увидеть как толчки, рождающиеся будто сами по себе в вашей глубине, собирают напряжения внутри вашего пространства.

При определенном усилии вы сможете привязать их к ногам, спине, рукам. Это тоже надо уметь, как необходимо сохранить и видение себя пространством. Разве что усилив его пониманием, что тело есть, и оно есть в этом пространстве, оно в него как-то вписано. Но не наоборот, не пространство вписано в тело.

Если вам удастся сохранить такое видение, то однажды вы начнете видеть и то, что за границами тел, но определенно относится к вам. И это тоже будут мостоши.

Опоры, которые создают тело внутри себя, чтобы стоять или двигаться, можно изучать и просто ощупывая себя руками или мысленным взором. Но тогда ваше естественнонаучное мировоззрение привяжется к телесности, и вам будет трудно отделить мостоши от определенных мышц. А это очень важно, потому что внутренняя опора собирается из мышц, но не равна ни одной из них.

Мостоши складываются из направлений множества мышц. Они как бы пронзают их тягами или распорками поперек или наискось. Это вызывает не только удивление, но, пожалуй, и потрясение, когда удается впервые рассмотреть, что мостошь торчит сквозь ногу или тело, подобно пронзающему их насквозь штырю, или идущей насквозь веревке!

Веревке, входящей в тело снаружи, а потом уходящей куда-то в пространство за пределами тела…

Но это потом, а вначале надо увидеть, что все эти напряжения складываются в какой-то сложный рисунок, образ, который похож на стоящего человека. Но еще больше, на человека летящего, на человека обретшего крылья…

Глава 37. Созерцание мостошей

Тело — это неведомая земля, которая все время рядом, но еще почти совсем не открыта и неизведана. Наверное, потому что слишком близка и доступна.

Я помню по себе, как, после обретения понятия о мостошах, с наслаждением разглядывал самого себя. Длилось это несколько лет. Сначала я, возвращаясь от Похани, просто крутился всячески, изгибался или ловил себя в неожиданных положениях, рассматривая рисунок напряжений, который сложился во мне. Потом, начав преподавать, я сначала учился видеть его у других, а потом просто наслаждался тем, что вижу невидимое.

Самым ценным было для меня, пожалуй не откровение, что мостоши вообще есть, а объяснение, как они возможны. Пока Поханя просто учил меня видеть какие-то протянувшиеся через всё тело жгуты, ленты и стержни, я вроде что-то видел, но не столько сомневался в себе, сколько не хотел видеть, подозревая, что все это лишь мое самовнушение. При этом я с каким-то неимоверным почтением относился к Похане. И меня самого удивляло это противоречие. Когда я попытался в него заглянуть, я понял, что боюсь разочарования. Вот так вот начну что-то видеть при нем, а потом один не смогу…

Но когда я понял, что эти жгуты и стержни в действительности складываются из мышц, только не вдоль по сгибателям и разгибателям, а используя их в любых, нужных для создания напряжения направлениях, я испытал облегчение и стал видеть.

Потом я начал видеть и те мостоши, что выходят за границы мышц, и это уже не вызывало сомнений, хотя и было трудней.

Совершенно очевидно, что таким образом мое мировоззрение приспосабливало себя к новому, меняя себя по частям, в итоге я все же потерял то, что не хотел отпускать в начале. Но потерял естественно и безболезненно, не насилуя самого себя, и не отвлекаясь на борьбу с собой. Поэтому я считаю, что изучать мостоши надо с тех, что прощупываются мышечными напряжениями в тканях.

Но сначала надо понять общее устройство опор нашего тела. Еще раз повторю: кости и суставы — это не опоры. Только анатомы считают их опорным механизмом человека. В действительности это лишь распорки, ребра жесткости, их можно использовать, но опоры мы строим из мышц и сознания. И сознание тут важней всего, потому что судьба костей без сознания — лежать кучкой.

Да и мышцы ничего не смогут сделать, если не создать образа опоры или мышечных напряжений, в которые они должны сложиться. И что особенно важно понять: это всегда образ действия, а не образ некой вещи или состояния. Говорю это, чтобы уточнить: опора, когда мы говорим о теле, не есть нечто вроде опоры моста — постоянное и неизменное. Человеку так трудно стоять, к тому же на него постоянно воздействует так много внешних и внутренних давлений, что его «опоры» должны быть не самым устойчивым, а самым подвижным в нем. В человеке нет ничего подвижней и изменчивей мостошей, потому что устоять в текучем и изменяющемся потоке можно только за счет постоянных изменений.

Мостоши — это поток, водопад крошечных движений, зеркально повторяющих мир, в который я пришел. Именно в них нужно смотреть, чтобы познавать мир, заглядывая в себя. И именно они воплощают мечту человечества, обрести покой внутри движения. Когда вам удастся почувствовать покой, вспомните, что в это время вы обернуты в кокон из бесконечного движения.

Как образы, мостоши идеальны. Так сказала бы старая философия. Но в действительности все образы сделаны из материи сознания, из пары. При этом они могут воплощаться еще и в мышцы и кости, а могут и не воплощаться. Или же воплощаются в общественные отношения или даже вещи, которыми мы закрываемся от действительного мира. Но об этом потом. Начать надо с мостошей, воплотившихся в телесные ткани.

У опорно-перового состава есть свое вполне определенное устройство, соответствующее нашему костяку. Мазыки использовали слово «костяк», чтобы говорить собственно о костях нашего скелета. А чтобы обозначить опорное устройство, которым является для нас костяк, говорили о нем же, как об остове.

Остов или основа опорно-перового состава, как вы можете видеть, состоит из ног, таза, позвоночника, грудной клетки, рук и головы. Всё это — тяжелые части, каждую из которых надо учитывать, потому что, давая основу для опоры, они в то же время и есть то, что надо поддерживать. Рисунок остова прост: две палочки снизу, галочка таза, палочка позвоночника, соединяющая таз с клетью, рамка из рук и плеч и шарик головы. Если мы посмотрим, как удержать этот верх неуклюжести стоящим, то будем весьма озадачены, потому что такое стоять не должно. Но природа или бог справились с этим. Весь остов делится на две части и посередине, прямо в таз кладется шар, который мазыки называли Вихторой. Таз, наверное, потому так и называется, что в нем плещется то, что без него разлилось бы. На телесном уровне — кишки. На уровне незримого состава — шар Вихторы.

Он тоже будто бы слегка жидкий, как ртуть, к примеру. И очень подвижный. К нему и крепятся все мостоши. Причем, крепятся внахлест, так сказать, крест накрест, чтобы можно было создавать натяжку. Как вы понимаете, ленты опорных растяжек должны уходить от Вихторы и вниз и вверх.

Вниз они уходят к ножным опорам. Они называются Подвихроры, потому что связаны с бедренными суставами. Любые суставы у офеней назывались вихрорами.

Растяжки, уходящие вверх, крепятся к той части грудной клети, что находится под головой. Голову, как вы помните, в старину клали на плаху. Поэтому часть груди, на которой лежит голова, так и называлась Плахой. Наверное, это должно было напоминать о смертности тела.

Растяжки ложатся вокруг Вихторы, накручиваясь на нее крепящимися концами, а внутрь телесной рамы, называвшейся раменье, выходят всегда двойным крестом, который назывался Мостошным или Мостовым Офесом. Крест этот двойной, как вы понимаете, потому что растяжки крепятся и под и над шаром Вихторы. К тому же вдоль по позвоночнику и по срединной линии груди идет растяжка, называвшаяся Становой тягой. Это широкая линия мышечных напряжений, позволяющая нам сгибаться и разгибаться вперед-назад.

Кроме этих основных растяжек в теле постоянно возникает и пропадает множество временных мостошей. Мостовой офес обеспечивает прямохождение, а временные мостоши — различные виды сложных движений. Если хорошо поработать с Офесом, то они все становятся видны.

Но чтобы работать с ним, надо не забывать, что растяжки способны превращаться в распорки. Точнее, временами те же мышцы работают на растяжение, а временами они становятся подобны жестким комкам, не дающим сжиматься.

Все борцовская работа в Любках строится именно на видении мостошей.

Глава 38. Мостоши сознания

Рассмотреть мостоши, творящиеся в теле, в общем-то, не трудно. Нужно лишь один раз их увидеть, и дальше глаз начнет их различать, а тело использовать, например, в борьбе. Увидеть мостоши вне тела, мостоши сознания, гораздо трудней.

И все же в этом нет ничего невозможного, даже наоборот — мы всегда их видим или, по крайней мере, чувствуем. Правда, мы стараемся скрывать такие опоры, поэтому всячески отводим от них глаза даже себе. Это всё та же детская магия — если не видеть что-то самому, так и другие не увидят…

Почему мы отводим глаза от опор сознания? Потому что сознание — очень коварное вещество. Это не камень и не бетон строительных опор. И даже не мышцы наших тел. И те и другие по сути своей просто вещи, без человека ничего не значащие. Думаю, это понятно. И очевидно: значение вещам придает человек. Но как он его придает?

Если вы задумаетесь, то поймете, что собственно у меня никаких значений нет. Они все хранятся в сознании, и хранятся в виде образов.

Это стоит осмыслить, и если это удастся, вы будете потрясены: значения имеют значение только для сознания. Они не имеют никакого значения для меня, если рассматривать меня как Я. Я дальше значений и неуязвимо для них, недоступно для их воздействия. Значения важны только для той части меня, что пролита в сознание и живет в нем, как в среде обитания. В каждой среде есть свои хищники — в океане акулы, в пустыне львы, а в сознании значения…

Я называю значения хищниками, не правда ли это странно? Но вглядитесь. Вот у человека умер родственник, и он плачет. Почему? Потому что для него и этот человек, и его смерть имеют значение. Другого человека обманули с деньгами, он то горит яростью, то приходит в отчаяние. Почему? Опять же потому, что для него деньги много значат… Но мы все знаем, что ни то, ни другое может ничего не значить для человека философского склада ума, к примеру. Зато его беспокоит Гондурас… Была такая шутка в Советском Союзе, когда людям было наплевать на то, как разваливается жизнь вокруг них, зато их трогала любая чепуха, которую показывали по телевизору.

Даже собственная смерть может не иметь никакого значения для человека, который освободился от привязанности к телу. Как может не иметь значения боль, голод, отсутствие денег, одиночество. Как вы понимаете это всего лишь разные состояния сознания. Одно из них полно хищников, поглощающих наши жизненные силы, другое — свободно от них.

Повторю еще раз: значения существуют только в сознании и только для сознания. Их нет для тела и нет для духа. А раз они существуют в сознании, значит, они образы с определенным содержанием. Каким?

Посмотрим на примере тех самых опор сознания, которые мы все видим, но скрываем. Вот у человека умер кто-то близкий, и человек плачет. Почему? Потому что и умерший и его смерть имели для него значение. Но какое? Почему надо плакать, а не радоваться, к примеру, тому, что эта душа отмучалась и возвращается домой?

Потому что теперь плачущему будет хуже жить. Он плачет не о том, кто ушел, он жалеет себя, оставшегося страдать в одиночестве. И даже если он не получал никаких материальных выгод от умершего, одиночество — это большая тяжесть. Его не многие могут выдержать.

Но если это так, значит, умерший имел для меня значение помощника в выживании. И я питал в отношении его определенные надежды, рассчитывал, что в определенных случаях он мне поможет, и вообще, как говорится, выстраивал на него вполне ощутимые опоры. Но скрывал это.

Почему? А потому что общественное мнение считает неприличным откровенно пользоваться другим. Нужно, чтобы все было справедливо — ты мне — я тебе. А я всегда тайно рассчитываю получить от другого больше, чем отдам.

И это очень важно, опора — это такой образ взаимоотношений с другим человеком, в котором я рассчитываю получить от другого что-то такое, что вложу в свой мирок, как большой строительный кубик, который будет всё держать.

И вдруг он умирает или обманывает как-то еще, и мой мир рушится. Почему? Да потому что он выдернул из под него важную опору.

Никакой опоры он мне не строил и взаймы не давал. Это я решил его так использовать и приписал ему значение тайной опоры своего мира. Но я знал, что пользуюсь им. И он тоже знал, что я им пользуюсь. Мы всегда знаем, когда пользуемся кем-то, и знаем, когда пользуются нами. Это видно, как видны детские хитрости. Видно до очевидности.

И при этом мы считаем, что не видим опор сознания…

Мы видим всё и умеем бить по опорам, как по уязвимостям. В этом смысле мы все не то чтобы прекрасные, скорей, злобные бойцы. Мы можем затаиваться на время, но потом обязательно ударим. Это выглядит коварством, но на самом деле есть лишь отражение стремления души к свободе от любых пут.

Опоры можно знать, вычисляя по значениям, какие имеют для человека те или иные люди или вещи. А можно видеть в пространстве, как определенные уплотнения сознания. И это вполне доступно для использования в бою. Мне выбивали опоры сознания все старые мазыки, у которых я учился. Отнюдь не только Поханя. И я неоднократно показывал подобные работы на семинарах.

Но это очень низкий уровень воинского искусства — бить по опорам. Им владеет любой кухонный боец, поджидающий вас дома после работы. Гораздо достойнее научиться самому вышибать собственные опоры, чтобы однажды оказаться стоящим только на своих ногах.

Вот этот уровень владения воинским искусством действительно высок, поскольку им овладевают весьма немногие. Освобождение души от пут опор сознания дает сердце льва и крылья для душевного полета.

Глава 39. Плотности и пустоты

Видение мостошей есть по сути своей видение напряжений тела или сознания. Но что такое напряжения? В сущности, это более плотные участки той среды, в которой существуют, попросту, плотности.

Плотность — понятие философское, хотя, насколько мне это известно, ни один философ его не исследовал и, наверное, даже не распознал как существенное. Философы занимались веществом, пространством, временем, энергией… Однако плотность — это именно то, что позволяет нам понять вещество и пространство. И рождается это понятие раньше всех остальных, потому что все раннее детство именно плотности, заполняющие пространство, куда пришел ребенок, создают основу его образа мира. Эта основа называлась у мазыков Материк.

Материк, как образ мира, — неизменен. Все остальные наслоения, воспринимаемые нами как образы мира или его картины, вроде научной картины мира, лишь достраивают себя на основании Материка. Но при этом они все исходят из него, и без него были бы неполноценны. Думаю, что вся достоверность религиозной или научной картин мира в действительности строится на том, что люди узнают их материковую основу как соответствующую действительности. А благодаря этому начинают верить и более сложным, поверхностным составляющим.

Иными словами, любой образ мира, который будет придуман людьми, будет ощущаться истинным или, по крайней мере, возможным, если он будет непротиворечиво разворачиваться из Материка.

Но основа Материка закладывается именно как отражение плотностей, с которыми мы сталкиваемся с самого рождения. И сталкиваемся всем своим телом — спиной, лбом, носом, локтями и коленями, ступнями…

Смешно, но философы потому и любят рассуждать о философическом прогуливаясь, что при этом они ощущают ногами плотность земли, и так восстанавливают записанные в ступни простейшие образы материка. Иными словами, философия, созданная в философских прогулках, обязательно имеет связь с действительностью, поскольку в нее непроизвольно закладываются образы плотностей, записанные в наши философические ступни… Кстати, именно так рождались философии Платона и Аристотеля, в них скрыто присутствует вкус дорожек Академии, где они гуляли…

Плотности, входящие в наше сознание как исходное знание того, что ограничивает во время земного существования полет души, создают в сознании некую клетку из образов, сквозь которые нельзя двигаться. Это очень важное знание. Стены, полы, потолки не пропускают тела. Но когда человек оказывается вне тела, он тоже не может проходить сквозь них, потому что ЗНАЕТ!..

Даже оказавшись вне тела, мы живем по тем законам, что предписывает нам Материк, даже полное разрушение всей прошлой жизни и сносящее все барьеры осознавание себя духом, не в силах убрать его из нашего сознания. Требуется время, чтобы понять: мир не такой!

Что же говорить о нас, пока мы в телах. Надо быть полным дураком, чтобы пытаться проходить сквозь стены. Но если показать загипнотизированному воображаемую стену, он точно так же будет очень умно хихикать в ответ на предложение пройти сквозь нее. И, пожалуй, даже сумеет сделать себе синяки и шишки, если его заставить сквозь нее идти. Но стены нет… есть знание плотностей, лежащее в самом основании наших представлений об истинном устройстве мира.

Может ли философия или наука людей, выросших с таким знанием действительно искать иные пути и исследовать какое-то иное устройство мира? Разве что для развлечения!..

Однако человек в той же мере плотен, в какой и пустотен. Мир вообще больше состоит из пустоты, плотность — редкий гость в этих пространствах. Ее еще надо суметь встретить во время путешествий по бескрайним пространствам пустого космоса. Я подозреваю, что души именно потому и воплощаются в этом мире так охотно, что это одно из редких мест, где можно познать вкус плотности… Впрочем, как и телесности.

Не знаю, не буду фантазировать.

Но знаю точно: видение плотностей и пустот очень полезно для познания себя и для боевых искусств. В боевых искусствах видение это позволяет обыгрывать противника. И потому пустоты и плотности наших тел легче всего познавать именно в борьбе.

Если во время любошной схватки переключиться на пустотно-плотностное видение человека, он становится похож на головку сыра с большими дырками. Вдоль по плотностям он жесткий, поперек — мягкий и податливый. И его легко можно сложить в этих местах, даже вложить в самого себя…

Я очень много показывал подобных работ на своих семинарах, и потому не в силах сейчас говорить об этом — работе с плотностями и пустотами надо посвящать отдельную работу. Тем более, что в любках было особое искусство боя, называвшееся Пустенье. Это работа, подобная Накату — то есть воздействию на другого без касания, прямым давлением сознания. Но в Пустенье ты воздействуешь, не давя, а создавая пустоту на пути противника. Пустоту, которая затягивает.

Что затягивает? Как затягивает?

Вопросы, на которые не так просто ответить. Я бы хотел их исследовать. Гораздо проще показать в жизни, как идущий к тебе противник вдруг начинает заваливаться, словно попал в воздушную яму. И даже обучить этому проще, чем объяснить. Собственно говоря, меня самого обучили, как это делать, а сейчас я ощущаю себя дурак дураком, потому что могу передать это искусство, и не могу его толком объяснить…

Но смогу однажды. Я это знаю и не отступлюсь, пока не стану хозяином тому, что знаю, и самому себе.

Глава 40. Сила

Можно видеть человека сотканным из плотностей и пустот, но с таким же его можно видеть состоящим из токов силы.

Что такое плотности в человеке? Не те, что даны нам исходно, а те, что мы создаем, чтобы жить в этом мире телесно, а по сути, чтобы обеспечить душе возможность жить в теле? Это напряжения в том, на что мы можем оказывать воздействия — в мышцах. Но напряжения сами по себе не рождаются, их надо создать. А как?

Напрячься. То есть сделать усилие. Но как делается усилие?

Со всей очевидностью можно сказать, что усилие идет на то, чтобы сокращать определенные мышцы. В итоге наши суставы либо сжимаются, либо разжимаются, и мы оказываемся напряженными в каком-то направлении, скажем, толкая камень. При этом, что тоже очевидно, сила зависит от объема мышц — человек с мощными мышцами толкает камни сильней…

Это какой-то обман, но развеять его не просто. Однако мы все знаем, что объем мышц никак не спасает такого быка, чтобы крошечная бабеночка, однажды избравшая его своей собственностью, правила им и была с очевидностью сильнее. Понятно, что тут речь идет о какой-то «иной» силе. Но сила в ней определенно есть, и немалая.

Но не все чисто и с силой, прячущейся в мышцах. Мышцы обладают только весом. Они сами не могут ничего, только лежать и, наверное, расти. Сила не исходит из мышц, у нее явно иной источник. Это ясно видно хотя бы потому, что для того, чтобы сокращаться, мышце надо получить соответствующий импульс от нервной системы. И сокращаться он будет с той силой, с какой поступает импульс!

Сила явно связана не с мышцами, а с тем, что ими повелевает. В больших мышцах просто больше того, что может сокращаться. Иначе говоря, они просто могут произвести больше работы с той же силой, в итоге, будет передвинуто больше камней или шкафов. Но сила была та же, что у человека хлипкого, который не смог сдвинуть даже одного камня.

Однако мы все знаем, что в случае ужасной опасности в нас вдруг высвобождается огромная сила, и мы можем невероятно бегать, прыгать или сгибать стальные прутья такой толщины, что, очнувшись, не верим своим глазам. И это все с теми же мышцами.

Значит, где-то либо в теле, либо, что лучше, — в нас есть источник силы, который мы можем вскрывать с помощью особых состояний сознания. Но с точки зрения точного рассуждения, это означает, что сила вообще не в мышцах. Она лишь приходит в них из какого-то внешнего по отношению к ним источника.

Внешний он в той же мере, в какой и внутренний. Нам кажется, что он внутри нас, но внутри только Я. Я и высвобождаю эту силу, когда очень нужно. Но где я ее беру?

Мазыки говорили, что Сила разлита вокруг нас в мировом пространстве. И ее надо уметь пропускать сквозь себя. Просто пропускать. Время от времени рождаются люди, которые как-то естественно или противоестественно умеют это. Они подымают невероятные тяжести, рвут пополам толстые книги, гнут деревья…

Однажды в поезде, добираясь до места очередного семинара, мы встретили пожилого человека, ехавшего в Костромскую область. Настроение перед семинаром было хорошее, и мы баловались молодецкими забавами, играли силушкой. Он поглядел на нас, а потом рассказал, что у них в деревне был дедушка, который шутил такую шутку. Когда молодежь перед работами начинала баловать, он подходил к углу ветряной мельницы, подымал его одной рукой и клал туда свою фуражку, приговаривая:

— Вы баловники. Так понадежней будет.

И шел работать.

А, возвращаясь с работы, так же забирал ее оттуда.

Естественно, что в промежутке все парни пытались ее достать, но так никому и не удалось…

Насколько я понимаю, дедушка унес свою тайну с собой.

Когда я гляжу на подобных людей, слушаю такие рассказы, я прихожу к тому, что в человека встроен какой-то сильнейший ограничитель, не позволяющий ему пользоваться силой, сверх меры, нужно для выживания в обществе. И не то, чтобы человек не дорос до своей силы, она с ним, она всегда здесь. Но ему запрещено, как и летать. Иначе он не мог бы временами вдруг становиться многократно сильнее самого себя.

Раз это удается в особых состояниях, значит, сила всегда есть, и ты умеешь ею пользоваться и управлять, но это не нужно и неполезно. И к тому же, мы не знаем, как это делать.

Мои учители говорили мне: хочешь иметь силу, научись ее видеть. И ты будешь удивлен, насколько много лишней силы тебе все-таки разрешили!

Я долго не понимал, что это значит.

Но когда Поханя начал работать со мной одними указательными пальцами, что-то стало доходить и до моего упертого ума. Вот он выставляет вперед ладонь и говорит:

— Упрись посильней.

Я упираюсь грудью в его ладонь.

Он прикасается пальцем к моему плечу, и я падаю… Недоумение мое полное, я восхищен и готов признать его величайшим мастером, но от моего вида лицо его становится слегка кислым. И я понимаю, что разочаровал его. В чем дело?

— Ты восхищаешься такой ерундой! За этим вообще ничего нет. Просто разуй глаза! Смотри: вот я надавил тебе на грудь, что ты делаешь в ответ?

— Упираюсь.

— Ты не просто упираешься, ты направляешь свою силу в тело так, чтобы оно напряглось. И оно не просто напрягается, оно напрягается против моей руки. Оно всё теперь выстроилось, как стрела силы, точно в одном направлении. И сила твоя равна моей.

— Верно.

— А что в других направлениях? — и он снова касается меня пальцем, слегка надавливая на плечо сбоку. — Там силы ноль… Это называется обжалить.

И я лечу на землю. Я опять поражен, но теперь поражен собственной слепотой: если надавить на человеческое тело в каком-то направлении, вызвав у него сопротивление, то вся сила его перестроится, и будет равна силе давления. Хуже того, тогда я становлюсь опорой для противника.

С одной стороны он теперь висит на мне, с другой, сила его течет острием точно туда, куда я ее направляю своим давлением, и отсутствует там, где не нужно бороться с помехами. Там она просто равна нулю, потому что не требуется.

И это значит, что, обжалив, то есть собрав силу противника в острое и узко направленное жало, я делаю его бессильным во всех остальных направлениях. И мне не нужно прилагать к нему, чтобы уронить, силу, равную его мышцам. И даже равную моим! Мне достаточно приложить силу, отличную от нуля… и он начнет падать.

Он будет падать медленно и долго. Но если я буду при этом удерживать его обжаленным, если я не изменю давления, а значит, не дам ему возможности усомниться в своей силе, в своей способности сопротивляться внешним давлениям и стоять на ногах, мой противник рухнет, ошарашенно наблюдая за собственным телом, на которое ничто не давит.

Я много, даже очень много играл с этим на семинарах, роняя и одиночных бойцов и целые толпы, которые тщились удержать шлепок детской руки. Просто выставлял человек двадцать-тридцать здоровенных мужиков, обжаливал в каком-то направлении, а потом просил ребенка тихонечко их толкнуть.

Он толкал, все равно как и куда. Главное, что они были в это время заняты мною, моим давлением. И вот представьте, как эти богатыри наблюдали за приближающимся дитенышем, который тыкал в чью-нибудь огромную и напряженную ножищу крошечной ручонкой и стремглав убегал прочь. Ничего не происходило. И ничего не могло произойти. Они же это знали. Их столько раз толкали и били многократно более сильные противники, и они стояли. Поэтому это не могло иметь значения.

Но оно имело!

И они всем своим огромным, многоножным и многоопорным тело вдруг начинали медленно, но неуклонно оседать. Это могло длиться долго. Они боролись, они кряхтели и потели, напряжение их росло, но сила сносила их крепость…

Сила одного крошечного ребенка.

Вот вам пример того, насколько мы не понимаем силу и самих себя.

Другой пример — это крестьянская способность работать, не уставая. И передвигать самые тяжелые вещи легко. Всего лишь подумав, как это можно сделать. У каждой вещи есть слабины, как есть они и у человека. Когда умеешь видеть силу, бывает достаточно присмотреться, чтобы понять, как эту вещь будет двигать тяжело, а как легко. И она двигается.

Сейчас, когда мы строим Академию самопознания, нам много приходится использовать это умение. И мы заставляем себя не трудиться тяжело. Как это ни смешно, но человеку проще, когда ему трудно. Мы ужасно не любим работать легко, хотя потом плачем, когда видим, что просто предаем себя. Просто загоняем себя в ад, намеренно усложняя собственную жизнь, хотя могли бы, если и не жить в раю уже на земле, но, по крайней мере, блаженствовать от работы, которую делаем…

Глава 41. Лухта

Я уже писал, Лухтой мазыки называли такое состояние вещества, которое можно сравнить с жидкой кашей. Именно так видел человеческое тело Поханя. Видел и умел использовать в бою. Это было поразительное ощущение, когда я попадал ему в руки. Трудно даже описать. Сам он говорил про него:

— Не надо человека ломать, он должен таять у тебя в руках, как горячая свеча…

Как это возможно?

Если видеть человека состоящим из костей и напряженных мышц, его придется ломать, потому что иначе с костями ничего не сделаешь. Но если осознать, что кости наши, собранные в остов, стоять не могут, появляется возможность для поиска. Как сейчас говорится, у этого сооружения слишком много степеней свободы. Попросту говоря, слишком много суставов и сочленений, чтобы можно было достичь устойчивости. Удержать себя стоящим можно только постоянным напряжением огромного числа мышц. И это тем сложнее, чем яснее ты увидишь, что стоит каждое сочленение вовсе не на опор, толщиной с ногу, а на крошечном участке шара, которым в действительности является суставная кость.

Мало того, что костей слишком много, так они еще и опираются чуть ли не на булавочные головки, если попытаться рассмотреть места приложения сил и веса. Это значит, что человек только кажется твердым и напряженным, а в действительности он — бесконечная игра движений и смен напряжений. Одни мышцы напрягаются, другие расслабляются, тут же всё меняется, и уже другие мышцы напряжены. Человек — это бесконечное движение мышц.

А мышцы состоят почти целиком из жидкостей.

Человек — это водоворот жидкостных движений. И это можно использовать.

Но если к этому добавить то, что в нем постоянно меняются опоры, текут плотности, разверзаются пустоты, играют силы…

Если это научиться видеть и использовать, человек действительно будет таять в твоих руках, как разогретая свеча. Но показать это легче, чем рассказать. Потому что рассказ о Лухте потребует отдельной книги.

Поэтому я обрываю рассказ о скрытом составе человека. Думаю, я дал достаточно подсказок и намеков, имеющим глаза и желание исследовать и познавать. Дальше мои книги пойдут разными путями.

Заключение

Я рассказал о скрытом составе человека не все, что знаю, гораздо меньше того, что мне показывали, и несопоставимо мало в сравнении с тем, что есть человек на самом деле. Я старался рассказывать лишь о том, что достаточно очевидно, и что каждый может обнаружить сам при достаточной мере наблюдательности и желания.

Но я просто не знаю, как рассказать, к примеру, об устройстве сознания, не требуя при этом принять всё на веру. Я могу делать какие-то вещи, которые, к примеру, делают видимыми ту же ауру, как ее называют эзотерики. Точнее, нечто, что узнается ими как аура, хотя я подозреваю, что этим словом обозначается множество различных явлений по одному признаку: они видны вокруг человека.

Я знаю, как совершая определенное усилие — знать бы еще чем! — изменить состояние сознания человека и вызвать у него определенные способности. Но я лишь могу повторять за своими учителями, что я делаю это с помощью сознания и изменяя сознание. Я не могу просто предложить посмотреть в себя или понаблюдать за собой в разных жизненных случаях. Для того, чтобы сделать подобные явления очевидными, нужно создавать условия для опытов и прикладных исследований.

И даже тогда они будут очевидны лишь участникам. Доказать что-то человеку, который никогда этого не испытывал, все равно не удастся. И значит, наука прикладного самопознания навсегда будет обречена считаться лженаукой. По крайней мере, среди тех, кому выгодно не подпускать ее к общественной кормушке, которую они захватили.

К счастью, пока мне кажется, что самопознанием все-таки будут заниматься ради себя, а не ради общественного признания и материальных благ. Оно сильно очищает от подобных желаний.

Как бы там ни было, я надеюсь, что поселил надежду в тех, кто прочитал этот раздел: мы можем знать и видеть очень тонкие, можно сказать, философские вещи и состояния. И это вовсе не тайноведение и не заумь. Это просто желание жить в действительном мире.

Однажды я позволю себе рассказать, как мазыки видели духовный состав человека, как устроены сознание и душа… Правда, этот рассказ не простой. Мой дед, оставивший мне записи о мазыкской Хитрой науке, не смог обойтись без мифологических образов. И я подозреваю, что без мифологии себя не понять. Древние видели лучше нас, и скрыли многие ключи к самому себе в образах, которые мы теперь считаем чуть ли не сказочными.

Боюсь, дальнейшее познание себя возможно только через ту землю, которая манила наши души в детстве. Сказка ложь, да в ней урок, добрым молодцам намек…

Ворота в чудо

Я хотел написать еще один раздел, где намеревался кратко рассказать о чудесных возможностях и способностях, раскрывающихся у человека, глубоко идущего в себя через ворота воинских искусств. Но для этого мне потребовалось бы рассказать об истории любков и вообще воинских искусств на Руси. Об их связи с обрядовой жизнью народа, которая была направлена на поддержание мирового порядка и божественного присутствия в делах человека.

Мне попросту пришлось бы поднять былины, сказки, былички. Дать очерк народной мифологии, в рамках которой и существовали боевые искусства. Затем неизбежно было бы рассказать о самом страшном — о том, как воинские искусства вытравливались в России и особенно в Советском союзе, когда после десятого съезда КПСС они оказались одной из важнейших частей «традиционного быта главного врага советской власти — мелкобуржуазной среды», как называли новые хозяева России крестьян.

У меня собраны некоторые материалы о той бойне, которая развернулась в России с конца 1925 года против народной культуры. Бойне, развернутой на фронте культуры, и осознаваемой с подачи Ленина, как главная битва за мировую революцию. Деревню было приказано изучить и переделать под корень, потому что именно от успехов в производстве продуктов сельского хозяйства зависела возможность возрождения тяжелой индустрии, без которой невозможна была дальнейшая война и экспорт революции.

И вот на деревню обрушиваются репрессии. Начинаются они с ужесточения судебной политики по отношению к тому, что до революции просто не принималось в рассмотрение судами и полицией, поскольку не было заявителей о причинении ущерба — советский суд расширяет понятие хулиганства на все, что нарушает «общественный порядок». Иначе говоря, если раньше драка рассматривалась как забава, молодечество или обряд, теперь она запрещена в любом виде, поскольку порядок посчитал, что он нарушен. Деревня оказывается судима теми, кто ее не знает и не понимает:

"Там все еще играют в кулачные бои, там все еще учат парней соседней деревни, ухаживающих за девушками, избивая их смертным боем, там все еще победа над сердцем любимой одерживается молодеческой дракой, туда «сквозь толщу деревенской косности с трудом пробивается» новая советская культура (Аккерман).

И неестественно ли, что там, в деревне в соответствии с низкой по сравнению с городом первобытной культурой землеробной массы повышается сила и опасность хулиганской реакции. В городе Добрыня Никитич, отличающийся «вежеством и неохотой проливать кровь», а в деревне — Микула Селянинович, «наложивший мужиков до тысячи» и вывертывающий свою соху из земли одной рукой, чего не может сделать целая городская дружина из 30 богатырей Вольги. Таковы соотношения городской и черноземной деревенской силы.

В городе пьяное веселье доводит до скандала с милиционером, большей частью, словесного или кулачного. В деревне же — быстро пускается в ход нож, гиря и т. п. Но суть дела и там, и тут остается по существу одна: и тут, и там игра кончается бедой".

Все это подается в середине двадцатых как разгул хулиганства, то есть как преступность. И ни один из революционеров даже не пытается понять, чем же жил народ, который они закабалили. Все они люди чуждой России культуры. Скажу так: естественнонаучной. Они просветители, занятые идеей захвата революционной власти во всем мире. И им некогда изучать врага, да и ни к чему тратить такие усилия, если его можно уничтожить. Поэтому сутью государственной политики той поры, становится уничтожение того, в чем держится самый дух народной жизни.

А он держался в общине, самоуправлении и независимости экономической жизни крестьянина-производителя. Поэтому, что общеизвестно, Советская власть объявляет Военный коммунизм, как политику «экспроприации кулака», попросту говоря, уничтожения зажиточного крестьянства. А потом, в конце двадцатых, приходит к полному уничтожению крестьянства, как самобытного явления, и превращения его в сельскохозяйственных пролетариат, то есть в неимущих. Для чего с экономической стороны у крестьян просто отбирается собственность. Это тоже общеизвестно.

Но малоизвестно как при этом уничтожается сама крестьянская культура, как с помощью школ и клубов ведется систематическая обработка умов крестьянской молодежи, как им внушается ненависть к родителям и старому, патриархальному быту, как сеются ростки зависти к городской и вообще европейской, зарубежной культуре. А за спинами комсомолят, врачей и учителей стоят люди в форме, вплоть до верхушки репрессивной системы — ВЧК и ОГПУ — использующие все эти щупальца советской власти, чтобы вызывать возмущения, а затем убирать тех, кто не выдержал и проявил себя.

Важнейшей частью русского народного быта были обрядовые бои, особенно стенка. Во время революции и гражданской войны они прекратились — трудно было выживать, к тому же мужчины были на войне. И сразу после окончания гражданской стенок тоже почти не было — голод, слишком много было труда. Но Ленин предлагает НЭП. Попросту говоря, прямое отбирание всех «излишков», то есть полное ограбление крестьянина пришлось прекратить, во избежание новой революции, и заменить его на продналог, то есть обирание частичное, оставляющее крестьянину право продавать излишки труда на рынке.

В итоге к 1923 году деревня возродилась и достигла по объему производства довоенного уровня. И с того же года в России возрождаются стенки. Но вслед за ними возрождается и сопротивление народного быта новой культуре. «Хулиганы» становятся властителями душ и уводят молодежь от комсомольской обработки. Война за деревню проигрывается Советской властью.

И вот с 1925 года суды усиливают сроки за «хулиганство», и особенно преследуются любые попытки возрождать старые способы самоуправления крестьянским миром, к числу которых относились и бойцовские ватаги, собиравшиеся каждой местностью для своей самообороны и бывшие когда-то основой народного ополчения. Не буду расписывать подробно эту войну репрессивных органов, включая психиатрию, школу и культурно-просветительские учреждения, против народного мировоззрения. Приведу лишь итог, взятый мною из одного юридического источника 1926 года, говорящий о перевоспитании деревни, о замене ее собственной культуры на культуру, которую требовалось насадить.

"…суд является одним из мощных орудий воспитания трудящихся, выработки пролетарского мировоззрения, выработки новых жизненных отношений, нового быта.

Так, в одном приговоре указывается, что «данное происшествие (поножовщина) является пережитком старого невежественного быта». Затем суд принимает меры к широкому осведомлению о вынесенном приговоре крестьян той деревни, где данное преступление имело место, тем самым своим приговором, он подчеркивает всю социальную опасность подобных преступлений, давая этим деяниям свою оценку и, таким образом, двигает в сознание крестьянства «нормы» пролетарской этики.

Для примера можно привести следующую выдержку из приговора по одному делу. В нем говорится следующее: «имея в виду, что вошедшие в прошлом в быт крестьянства, для целей угоды и забав бояр, а также и самодуров-помещиков — „стенки“, Советской властью с корнем должны быть вырваны из устоев вырастающего и складывающегося нового быта, все попытки ее („стенки“) продолжений должны быть строго осуждены и караемы»… «копию приговора послать в деревню Мисцево и Петрушино, для прочтения на сходах».

Итак, поскольку «поножовщина» первоначально не была явлением бытовым и тем самым не угрожала завоеванию советской деревни, суд имел основание применять довольно часто ст. 28 УК (то есть смягчать приговоры — АШ), с того момента, как «поножовщина» становится явлением массовым, суд резко сжимает масштаб применения 28 ст. УК и усиливает меры репрессии по отношению к этим деяниям".

Пока народная культура не очень мешала шайке воров, захвативших власть в России, завоевывать русскую землю, стенки и кулачные бои не трогали. Наказывали только тех, кто действительно мешал жить другим людям. Но как только народная культура становится помехой революции, она становится врагом. А что делали революционеры всех эпох с врагом, который не сдается?

Вот так было и с воинской культурой Руси. Поханя говорил, что за стенки и за любки сажали и выселяли. Люди стали бояться уже в середине двадцатых, в конце двадцатых началась коллективизация, пришел ужас. Затем начались репрессии тридцатых, война… А потом оказалось, что знающих людей осталось слишком мало, а молодежи больше не нужно и даже позорно заниматься тем, что могли старики…

И вот я застал его, может быть величайшего мастера воинских искусств, каких только рожает эта планета, на положении местного дурачка. Его собственные родные считали его немножко сумасшедшим, и ездили к нему, только чтобы сажать и копать картошку…

А Поханя еще и просил не рассказывать о нем, потому что боялся за этих уродов, искалеченных советской культурой: «затравят. Не меня, так детей и внуков…»

Кто затравит?

Те, кем мы стали, приняв новое и передовое, что «двигали в наше сознание как нормы пролетарской этики», а в действительности, как договор об условиях, на которых нам позволено будет выжить на этой богами и людьми проклятой Русской земле… Мы позволили не просто убить крестьянские обычаи, мы обменяли на выживание самую душу русского народа, потому что это именно она жила в том, что чужаки называли враждебной прогрессу мелкобуржуазной культурой…

Впрочем, боги вряд ли проклинали Россию, они просто отступились от нее после того, как ее собственный народ проклял и обрек себя на беспамятство… Ворота в чудо, которыми была Россия, захлопнулись, и мы стали дружиной, жадной веселья…

Content

Шевцов Александр Александрович
"РУССКИЙ БОЙ НА ЛЮБКИ"

Предисловие

Часть 1. МИРОВОЗЗРЕНИЕ ЛЮБКОВ

Раздел 1. Русский бой на любки

Глава 1. Что такое любки?

Глава 2. Любки и мировоззрение

Глава 3. Самопознание

Глава 4. Побеждать навсегда

Глава 5. Любки земные

Раздел 2. Самопознание для самосовершенствования

Глава 6. Разум

Глава 7. Стих

Глава 8. Мышление

Глава 9. Мастерство

Глава 10. Понятие движения

Глава 11. Устойчивость

Глава 12. Упругость

Глава 13. Удар

Заключение

Раздел 3. Искусство боя

Глава 14. Основы воинского мировоззрения

Глава 15. Осмысленность

Глава 16. Обучение

Глава 17. Ядро схватки

Глава 18. Околица

Глава 19. Схватка

Глава 20. Поединок

Глава 21. Бой, битва, война и любки

Часть II. ПОЕДИНОК

Глава 22. Легкий бой

Глава 23. Позволение

Глава 24. Ломки

Глава 25. Отбор силы

Глава 26. Борьба

Глава 27. Бой руками

Глава 28. Смоления

Глава 29. Бой ногами

Глава 30. Сучения

Глава 31. Бой с чужим

Глава 32. Бой со своим

Часть III. СКРЫТЫЙ СОСТАВ ЧЕЛОВЕКА

Глава 33. Зримый состав

Глава 34. Душевные движения

Глава 35. Перовой состав

Глава 36. Мостоши

Глава 37. Созерцание мостошей

Глава 38. Мостоши сознания

Глава 39. Плотности и пустоты

Глава 40. Сила

Глава 41. Лухта

Заключение

Ворота в чудо