Маркус и золотая чаша

Сказочная повесть

Инна Александровна Порядина

Редактор Наталья Петровна Тимченко

Иллюстратор Анна Викторовна Буравлева

© Инна Александровна Порядина, 2019

© Анна Викторовна Буравлева, иллюстрации, 2019

ISBN 978-5-4483-5420-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Часть 1. Маркус в Санкт-Петербурге

Глава 1. В доме появляется сундук

Коробка была большой. Нет, не так! Она была такой огромной, что в ней могла бы поместиться даже моя младшая сестра Ира, которой недавно исполнилось четыре с половиной года. И, если бы она находилась сейчас рядом, пока я разглядывал эту самую коробку, то непременно постаралась бы туда залезть. Я бы начал оттаскивать Ирку за руку, она бы вырывалась, снова лезла, а потом заныла, что я вредина, и мне пришлось бы её отпустить. Но сегодня днём, когда пришла бабушка, дома были только мы с папой, поэтому подарок вручили мне.

— Не знаю, что вы с этим будете делать, — тяжело вздохнула бабушка, — но оно точно не помешает! В крайнем случае можно туда и Барбариса поселить.

Барбарисом мы зовем кота. Он старый рыжий и большой. Его купил папа, когда нас с Иркой ещё не было, и подарил маме, чтобы той было за кем ухаживать. Папа считал, что маме бывает скучно, когда все домашние дела сделаны, и она должна следить за котом: мыть, кормить и расчёсывать. А вот брюхо коту гладить могли все, ведь делать это легко и приятно.

Барбарис обычно ложился папе на колени, Ирке — на живот или — ко мне под бок, мурчал и перебирал лапками. Тёплый такой и очень уютный.

Барбариса и любили все, поэтому ему всегда доставалось самое лучшее, а теперь ещё и коробка.

— Лёша, — окликнула меня бабушка, — что же ты стоишь? Попроси у папы ножницы и давай поскорее её распечатаем.

Я обрадовался и побежал на кухню.

— Мама, — сказал отец, — на кой нам эта бандура? Куда она нам?

— Барбарису нужна, — сунул я нос во взрослый разговор. — Ему пригодится.

Папа посмотрел на меня как-то странно: вроде бы сверху вниз, но и снизу вверх тоже, потому что старался смотреть грозно и ещё из-под очков. У него это получалось плохо, и мы с бабушкой рассмеялись.

— Сынок, — сказала бабушка папе, — я её уже привезла, бандуру эту, поэтому не ворчи, а помоги достать сундук из коробки!

Такого подарка не ожидал никто из нас. Сундук? Наверное, очень старинный. А может, он с пиратского корабля? А может, он побывал в таких странах, о которых мы и не слышали? А может, там даже сокровища есть?

— Бабушка, — повернулся я к ней.

— Что, Лёшенька? — вместе с папой она распаковывала коробку. — Ты что-то спросил?

— Бабушка, — повторил я, — а можно отнести его к нам с Ирой в комнату?

Сундук, когда его вытащили, оказался ещё прекраснее, чем я его себе воображал. Тёмно-коричневый, с железными уголками, и ножками, и крышкой, закрытой на замок. Закрытой! Вы это себе представляете?

— Б-а-а-а? — я посмотрел на бабушку и папу. Они о чем-то оживлённо беседовали, папа мотал головой из стороны в сторону и складывал коробку. «Никакому Барбарису она не нужна», — услышал я краем уха и понял, что коту новая игрушка не достанется.

— Б-а-а-а?

— Господи, — крикнула бабушка папе в сердцах, — помоги ты сыну оттащить сундук в детскую и угомонись уже! Слышать ничего не желаю! И чайник поставь.

У нас было две детских комнаты. В одной жили мы с сестрой, а другая досталась Филиппу или Филу, как зову его я, и это наш старший брат. Он уже и не маленький, вроде, но ещё и не взрослый, а отдельную комнату ему выделили.

Когда бабушка говорила о «детской», она точно не имела в виду комнату Фила, потому что он строго-настрого запретил так её называть. Значит, сундук всё-таки достался нам с Иркой. А ещё точнее, мне, потому что сестре в её четыре с половиной года он был совершенно точно не нужен. Кукол ей что ли там хранить? Вот ещё!

Глава 2. Настоящий владелец сокровища

— Лёша, — окликнул меня папа, — я и один тут справлюсь. А ты беги ищи место. Хотя вот в вашем бардаке только этой бандуры и не хватало.

Он укоризненно посмотрел на бабушку, но она была занята чаем и даже ухом не повела.

Конечно, папа в чём-то прав. Наша детская очень маленькая, поэтому мы с сестрой спим на двухъярусной кровати. Ирка — внизу, а я занимаю место на втором этаже. Это почётно, но сейчас оказалось, что не очень удобно: сундук же к себе не затащишь! Хорошо, что он заперт, и я могу поставить его рядом с Ирой. Она внутрь не заглянет, пока мы не найдём ключ, а я буду приглядывать за своим сокровищем со второго этажа.

Моя кровать — наблюдательный пост! Это вам не игрушки! Это же настоящее мужское занятие: караулить секретный объект!

Сундук был не только красивым, но и ужасно тяжёлым. Папа едва донес его до комнаты.

— Как ты его дотащила? — крикнул он бабушке из детской. — Весит тонну!

— Вот и таксист так сказал, — выглянула она из кухни и улыбнулась, — и попросил два счётчика. Я бы одна не справилась.

— Отличное место выбрал, — посмотрел на меня папа и поднял вверх большой палец. — Ирочке как раз некуда было ставить ночник. Просто отлично, сын!

Однако мне такая блестящая идея сразу не понравилась. Какой ночник? Разве это тумбочка? В моей голове возникли картинки из журналов, которые покупала мама: деревянные резные столики с белыми салфеточками и вазочки на них.

«Б-р-р-р, — меня даже передёрнуло. — Ни за что! Это мой сундук, и точка! Если надо, я за него и подерусь». Только с кем драться? С Ирой? Вот обидно-то, с сестрой не получится. Придётся убеждать словом. И я начал сочинять речь, которую можно было бы произнести маме.

— Мамочка, — сказал бы я ей, — можно Ира не будет ставить на сундук светильник? Это же совсем-совсем мальчишеская вещь.

И это было всё, что я смог придумать. Вернее, всё, что я успел придумать, потому что в комнату влетела сестра и уставилась своими огромными, как чашки, глазами на бабушкин подарок.

— Ой, — положила она на него свою ладошку, — это мне?

— Ещё чего, — я стал оттаскивать сестру в сторону, — мне!

В детскую вошла мама, взглянула на Иру и погладила меня по голове.

— Кажется, нам стоит обсудить это за ужином. А ну-ка, дети, марш за стол!

За едой взрослые так увлечённо о чем-то спорили, что мы с Иркой даже заскучали. Она медленно ковыряла картофельное пюре ложкой, размазывая его по краям своей тарелки, а я делал из сосисок колодец, пока все они не развалились и не покатились на пол. Одним словом, неинтересно нам было, поэтому я пнул сестру под столом и на её «ты что?» приложил палец к губам, а потом скосил глаза к двери нашей комнаты. Ира была девочкой догадливой, поэтому сразу свалилась под ноги и сдёрнула на себя скатерть.

Всем стало так «весело», что остаток вечера мы провели в тишине. Родители рассердились и усадили нас за книжки. Мне досталась какая-то ерунда про динозавров, Ирке — раскраска с принцессами в таких странных платьях, что сестра как-то сразу увлеклась рисованием и о сундуке больше не спрашивала.

Кажется, теперь всем в этом доме стало ясно, кто настоящий владелец сокровища и самый счастливый человек. Филиппу бы только не рассказывали, пока я не разобрался с замком. А потом можно, потом уже всё равно.

Когда всё стихло, и мы с Ирой легли спать, я ещё долго ворочался и никак не мог перестать думать о сокровищах. Перед глазами в хороводе кружились золотые слитки, старинные монеты, драгоценные камни и украшения, как на картинках с принцессами из Ириных книжек. Они вращались, вращались, вращались, а потом неожиданно самый крупный камень сверкнул, и я открыл глаза.

Детская была залита зелёным светом. Мне показалось, что это всё ещё сон, и я ущипнул себя за руку. Стало больно, а свет никуда не делся. Я приподнялся на локте и свесился вниз с кровати. Ира закрутилась в одеяло, я её не видел, но зато я видел сундук. Под его крышкой что—то светилось! Я так испугался, что нырнул под подушку и замер. А когда стало тяжело дышать, медленно вылез и снова свесился вниз. Так и есть: что-то было в сундуке. Это точно сокровище! Оно светит зелёным на всю комнату! Я снова испугался, затолкал подушку в угол и спрятался. Кому рассказать — не поверят же, засмеют. И, кажется, на мысли «лучше молчать» я провалился в сон.

Глава 3. Тайна сундука

Я вернулся из школы и сразу побежал в свою комнату.

Фил уже был дома: при входе лежал его рюкзак, а на вешалке болталась куртка. Дверь в детскую приоткрылась, и я понял, что там кто-то есть.

Так оно и было! Филипп сидел на корточках у сундука и ковырялся в замочной скважине отвёрткой. Наверное, родители рассказали ему вчера, что бабушка принесла нам старинную штуку, и он ждал, пока никого не будет, чтобы забрать драгоценности. Как же он мог без меня? Эта вещь принадлежит мне!

Я ввалился в комнату и налетел Филу на спину. Брат грохнулся на пол и уставился на меня точно такими же огромными глазами, как и Ирка вчера.

— Это же моё, — тихо сказал я ему. Голос задрожал, и я понял: ещё секунда, и я расплачусь.

— Во-первых не твоё, а наше, — Фил снова сел на корточки у сундука, — а во-вторых, его надо открыть.

Брат всегда был серьёзным. Говорил мало и неохотно и часто хмурился. Зато дрался очень хорошо, поэтому с ним никто никогда не спорил, тем более я.

Я отошёл в сторону и увидел, как Филипп снова вставляет папину отвёртку в замочную скважину и надавливает на неё сверху.

Раздался треск, и крышка сундука со скрипом открылась. Фил осторожно приподнял её двумя руками, и я, улучив момент, нырнул внутрь с головой.

На дне было пусто. Совсем пусто. Никаких монет, слитков и драгоценностей. Ни-че-го. Я вылез из сундука и уставился на брата.

— Чего и следовало ожидать, — сказал он, хлопнув крышкой. — Это вам не сказочки. Это вам жизнь!

Фил ушёл, а я все сидел на полу у сундука и любовался его металлическими уголками, и ножками, и замочком, который больше не скрывал тайны. Мне стало так грустно, что я снова открыл крышку и посмотрел внутрь.

Можно сто раз заглядывать туда, где ничего нет и не было, и на сто первый обязательно кое-что найти. И когда я нащупал на дне сундука нечто очень маленькое и холодное, то слегка удивился. А когда вынул руку и увидел, что там было, удивился очень сильно.

Это была чашка! Вернее, маленькая металлическая чашечка с двумя ручками по бокам, кажется, бронзовая или даже золотая. Я не очень хорошо разбирался во всех этих премудростях с железками, но знал точно: это что-то очень ценное и оно тоже моё.

— Дай, — неожиданно сказала Ирка из-за спины.

Оказывается, всё то время, которое я держал чашечку на ладони, сестра стояла рядом и вместе со мной её разглядывала.

— Н-у-у-у, д-а-а-а-й, — и Ирка начала ныть. А ныть у нее всегда отлично получалось. Мне сразу захотелось закрыть уши руками, но в одной из них было зажато сокровище.

— Ира, — сказал я ей очень серьёзно, — я отдам тебе чашечку, если ты пообещаешь оставить сундук мне, никаких светильников на него не водружать, кукол внутрь не запихивать и карандашами не раскрашивать! Мы с тобой договорились?

Кажется, Ирка совсем немного размышляла, потому что я даже не заметил, как она разжала мой кулак и вытащила из него сокровище.

— Это моим куколкам, — сестра прищурила один глаз, — и пупсикам. Они будут пить чай.

«Да хоть компот», — подумал я и сел на крышку сундука. Я совершил отличный обмен, и теперь бабушкин подарок был полностью в моём распоряжении. Хотя я и не знал, что буду с ним делать.

— А, пригодится! — произнёс я вслух и посмотрел на Ирку. — Играй, играй, Ирочка.

За ужином мы с сестрой были паиньками. Стульев не роняли и скатерти на себя не стягивали. Уж очень не хотелось снова сидеть за книжками и раскрашивать глупых принцесс. Папа поинтересовался, как у всех дела, и, когда пришло время сна, уложил нас по кроватям: меня подсадил на верхнюю, а Иру опустил на нижнюю, подоткнул всем одеяла и пожелал спокойной ночи, прикрывая за собой дверь.

Я ещё долго лежал на спине, закинув руки за голову, и смотрел в потолок. За окном проезжали машины, свет от их фар причудливо скользил от одной стены до другой, на мгновение превращая детскую в театр теней. Это было забавно, но так утомительно, что я очень скоро уснул.

А когда проснулся, никаких фар уже не видел, вместо них комнату опять освещал сундук. Только свет от него был намного ярче, чем прошлой ночью, и его было больше, словно кто-то поставил внутрь светильник.

Если бы я сам не ложился спать и не видел свой сундук перед сном, я бы решил, что это Ирка не сдержала обещания и превратила его в тумбочку под лампу. Но я-то всё проконтролировал! Я сам за всем проследил: бабушкин подарок сестра не трогала и светильник в него не засовывала. «Как же это так?» — подумал я и свесился с кровати.

Крышка сундука оказалась приоткрытой, и стоило мне зашевелиться, распахнулась ещё шире. Медленно-медленно она поднималась вверх, зелёный свет заливал комнату всё больше, и тут я увидел, как из сундука вылезла маленькая красная рука, нащупала край и сжала крошечные пальчики. Следом за ней появилась большая круглая голова с чёрными глазами-бусинами и таким же чёрным ртом. Голова сначала посмотрела вниз на пол комнаты, потом — вверх на меня и вдруг сказала: «Чашку отдай!»

Глава 4. Его зовут Маркус

От неожиданности я открыл рот. Брови поползли вверх, а руки скомкали край одеяла.

— Чего уставился? — спросил человечек. — Чашку, говорю, отдай! Пить охота.

Я рассматривал незнакомца. Крошечный, не больше моей ладони, он был словно сделан из верёвки. На голове — повязка белой ниткой, и такая же — под коленкой на левой ноге. Человечек был одет в чёрные шорты и маечку.

«Вот класс, — подумал я, — живая игрушка! Но никто же не поверит, если расскажу».

Тем временем верёвочный человечек забрался на край сундука, сел на него и свесил ноги.

— Д-а-а-а, — услышал я тихий вздох, — глухой какой-то попался. И вор к тому же, — посмотрел он на меня своими крошечными глазами.

— Нет у меня чашки, — ответил я ему, — сестре отдал. На сундук выменял.

Человечек склонил голову в бок, словно прижимал ухо к плечу: «А пить-то всё равно хочется!»

И тут я решил, что мог бы сходить на кухню за своей кружкой. Она совершенно точно понравится незнакомцу, я-то её любил.

— Ты не уйдёшь? — спросил я его в дверях.

И когда человечек покачал своей большой головой, осторожно вышел из детской и прокрался на кухню. Дома все спали. Даже Барбарис.

Когда я вернулся с любимой кружкой, незнакомец уже сидел на моей подушке, гладил наволочку ладошкой и смотрел по сторонам.

— Отличная койка, — сказал он мне. — Тепло и сухо. — И растянул рот в улыбке.

— Я принёс тебе воды, пей.

И тут я увидел: красный человечек даже меньше моей любимой кружки. Как он будет из неё пить? Да для него она как бочка!

— Нет, — человечек отпрянул от кружки. — Мне много. Маркусу нельзя столько воды.

Маркус? Вот интересное имя. Маркус — это он?

Мама всегда меня учила быть вежливым, поэтому я решил представиться первым и протянул руку: «Ну, будем знакомы. Меня Лёшей зовут».

Если бы кто-нибудь когда-нибудь рассказал мне, что вот так однажды ночью я буду сидеть в своей комнате и беседовать с игрушкой, я бы рассмеялся и покрутил пальцем у виска. «Нашли дурака», — подумал бы я и перестал разговаривать с этим человеком. Так почему же сейчас всё это не кажется мне таким уж странным?

«А всё ли со мной в порядке?» — подумал я и приложил руку ко лбу. Температуры вроде не было, и всё это мне абсолютно точно не снилось. Или же нет? Может, это вирус такой? Мама говорила, сейчас все дети болеют. Вдруг они тоже видят красных человечков по ночам? «Ну нет, — отмахнулся я от этой мысли. Быть такого не может. Сейчас я попробую уснуть, а утром будь что будет».

— Ты не уйдёшь? — спросил я Маркуса, укладываясь рядом с ним на подушку.

— Нет, — сказал он, — я должен забрать свою чашку.

«А как же Ирка и наш уговор? Что я завтра скажу сестре?» — подумал я и закрыл глаза.

Глава 5. Лёша совершает сделку

Ещё ни разу я не хотел стащить у сестры её игрушку. До этого утра ни разу. И если бы не Маркус, которого, вообще-то, могло и не существовать, я бы и нос не сунул в её кукольный уголок. Но моему новому знакомому нужна была его чашка, и я почему-то не мог её не вернуть.

Ира любила кукол, и их у неё было множество! Маленькие и большие, стройными рядами они стояли на полках в уголке, так как только вчера мы привели свою комнату в порядок.

Мама всегда сердилась, если мы с Ирой не убирали игрушки.

— Дети, — говорила она, — я боюсь заходить в детскую! Никогда не могу быть уверена в том, что не сломаю себе ногу о какого-нибудь робота или не наступлю на блюдце из кукольного сервиза. А если на меня из этой груды вещей вылезет монстр?

Конечно, она слегка преувеличивала или даже не слегка: порядок нам было сложно поддерживать, поэтому убирались мы с Иркой редко, но зато надолго: ничего потом найти не могли.

Вот и сейчас, пока сестры не было в комнате, я растерянно озирался по сторонам: где чашка, куда она могла её поставить? Почему именно сегодня должно быть так чисто? Что делать-то?

Как обычно, Ира появилась внезапно и опять за спиной. Она потрогала меня за руку, и я подскочил.

— Мама сказала, что чашечка бронзовая.

— Д-а-а-а? Вот так сюрприз! Дашь ещё раз посмотреть? — мне надо было как-то забрать вещицу у Ирки.

Сестра убрала руку за спину.

— А я тебе за неё шоколадку подарю и маме об этом не скажу. Честное слово!

— А какую?

— Большую! — и я развел руки в стороны. — О-о-о-чень большую! И в-к-у-у-с-н-у-ю…

Ирка мечтательно закатила глаза, но руку из-за спины не убирала.

— Давай, — сказала она хитро. — Хочу сладенького!

Когда я вернулся в детскую с шоколадкой, Ира наводила очередной порядок, пересаживая игрушки с места на место, но сундук не трогала: она старалась соблюдать уговор. Я вручил ей обещанное и забрал чашечку.

Всё! Можно выдохнуть! Осталось дотерпеть до вечера и узнать у человечка, какую тайну хранит его вещица и почему она ему так нужна. Точно не для того, чтобы просто пить воду. Неужели он думает, что я ему поверил? Ну уж нет! Не на того напал.

Глава 6. Вторая встреча с красным человечком

Я очень ждал встречи с красным человечком. Смотрел всё время на большие настенные часы в гостиной и, как сказала бы бабушка, ёрзал от нетерпения. Папа даже предложил принести градусник и измерить температуру: а не подхватил ли я случайно какой-нибудь опасной сезонной болячки? Потом пришёл Фил со своими подростковыми проблемами: куда пойти учиться и что из этого выйдет, и меня оставили в покое. Я мог бегать каждые пять минут к часам и проверять, а не пора ли укладываться.

— Странный он какой-то сегодня, — сказала мама. — Первый раз вижу, чтобы Лёша так хотел лечь спать.

А я не хотел ложиться спать! Я хотел поговорить с Маркусом о чашке и выведать у него тайну бронзовой вещицы. Страсть, как хотел!

Но этим вечером папа так долго укладывал сестру, что я уже начал бояться, а не пропущу ли я всё на свете, поэтому пообещал себе не заснуть так долго, как только смогу, а точнее, целую ночь.

Маркус появился точно так же, как и в прошлые два раза. Вернее, в первый раз, когда засветился сундук, я его не видел. Но и в эту ночь сначала появилось зелёное свечение, потом открылась крышка, и из-под неё стал выкарабкиваться красный верёвочный человечек в чёрных шортах.

— У тебя нога болит? — спросил я его, разглядывая белую повязку под коленкой.

— Не-а, — Маркус покачал головой, — это знак! Знак того, что я смелый воин и не ведаю страха! — сказал он громко, вытянулся в струнку и гордо задрал подбородок.

— На самом деле, — посмотрел он на меня, — я уже и не помню, зачем мне эта штука нужна была. Может, меня собака покусала? — и засмеялся.

— Я принес твою чашку. Расскажешь?

— Что? — Маркус сел на подушку.

— Зачем она? Ты же не пьёшь, правда?

— Не пью. Мы воды боимся.

— Мы? — кажется, мои брови опять предательски взлетели вверх.

— Ну да, мы. От воды мы становимся тяжёлыми и не можем двигаться. Много времени нужно, чтобы высохнуть.

Становилось всё интереснее и интереснее. Лишь бы Ирка не проснулась. Так не хотелось её знакомить с человечком. Ох, представляю, какой будет визг! Попробуй объясни маленькой девочке, что это за красный верёвочный коротышка. Говорящий красный коротышка. Говорящий красный коротышка с белой повязкой на лбу!

— А за голову тебя тоже собака укусила?

— Ты совсем тю-тю? — Маркус покрутил пальцем у виска. — Как?

— Не знаю я.

— Ты так много вопросов задаешь, а вещь мою при себе держишь. Возвращай давай, мне домой очень хочется.

— Ого, — удивился я. — В сундук что ли?

— Точно тю-тю, — Маркус захихикал. — Домой… К своим…

Он откинулся на спину, затем перевернулся на бок и, положив руку под щёку, начал рассказ.

Глава 7. История появления Маркуса в доме Лёши

— Я — корд! — сказал Маркус с гордостью. Корды — народ храбрый, но мы боимся воды и стараемся к ней не приближаться без надобности. Понимаешь почему?

— Наверное, — кивнул я.

— Мы же верёвочные, посмотри на меня. Опустишь такого в воду, там он и останется: намокнет и камнем упадёт на дно; никто не найдёт и не спасёт его, беднягу.

Живём в горах, у нас там дома. Когда снаружи дождь и совсем нечего делать, мы собираемся с друзьями, истории рассказываем и читаем иногда.

Как-то раз дождь был очень сильный. Мы так долго читали, что, кажется, перечитали всё на свете. Тут кто-то из ребят предложил сходить на чердак и посмотреть, что же за странные свитки хранятся там у старого корда. Кстати, его зовут Брэйн.

Мы все сорвались с места и наперегонки побежали в дом Брэйна. На его чердаке в большой корзине лежали бумажные трубочки, перевязанные лентами. Ребята расхватали свитки, а мне достался один совсем древний, завёрнутый в кусок старой кожи. Этот свиток был не похож на все остальные, и я его развернул.

«Давным-давно, когда земля была крошечной, а корды ещё меньше, в нашем роду была чудесная золотая Чаша…», — говорилось в свитке.

— На сказку похоже, — перебил я Маркуса. — Там тоже всё золотое и чудесное.

Он так странно посмотрел на меня, что мне стало стыдно за свою несдержанность.

«На Чаше выбито заклинание. Если его произнести и выпить волшебное зелье, исполнится самое заветное желание, — продолжил Маркус. — Чаша хранится на острове…»

— Понимаешь, — Маркус встал на подушку, — ну не могли мы с друзьями удержаться! Никак не могли! Это же целое приключение: найти волшебную чашку!

— Это она, да? — я взял крошечную чашечку в руку.

— Мы пробрались на настоящий человеческий корабль, нашли её и поссорились. Я увидел сундук, решил в нём спрятать чашку до возвращения домой, но крышка захлопнулась, и я оказался внутри.

Маркус так громко говорил, так размахивал своими маленькими ручками, что мне его стало очень-очень жалко.

— Я пытался выбраться. Я кричал, кричал, но меня никто не слышал…

А теперь я тут и не знаю, где я. Где я оказался? — и он пристально посмотрел на меня своими глазами-бусинами. — Что мне теперь делать, Лёша?

— Сначала надо поспать, ночь за окном, — попытался я его успокоить, — а завтра я что-нибудь придумаю. Обязательно придумаю и найду способ вернуть тебя домой. Честное слово даю!

Я приложил руку к сердцу, как делал это мой любимый герой из комикса, и сказал: «Клянусь».

И хотя я не знал, как помочь верёвочному человечку, заснул абсолютно уверенный, что смогу сделать всё и непременно верну Маркуса домой.

Глава 8. Кто продал сундук?

Стоило бабушке появиться у нас в дверях, как я накинулся на неё с расспросами.

— Ба! — крикнул я ей, выскочив в коридор. — Сундук откуда?

— Как откуда? Увезти? Вам он совсем не понравился?

Наверное, у бабушки тоже возник ко мне миллион и один вопрос. Но она прошла на кухню и загремела посудой.

— Сначала чай, Лёшенька, сначала чай! Доставай из сумки конфеты и, вон там, в кармане справа, печенье лежит.

Мы уселись за стол. Бабушка взяла на колени Иру, развернула шуршащий фантик и протянула сестре карамельку.

Ира засунула конфету за щёку и под столом стукнула меня ногой.

— Бабушка, — хитро смотрела она на меня, — а в сундуке чашечка была. Ещё такие есть?

— Сундуки или чашечки, милая? — бабушка развернула ещё одну карамельку.

— Чашечки. Сундук Лёшка себе забрал, а потом и чашечку, — и сестра показала мне язык.

«Ах ты, мелкая ябеда! Всё равно проболталась», — подумал я и пригрозил ей кулаком.

— Нет, Ирочка, сундуков нет. Этот-то случайно домой притащила. Уж очень он мне красивым показался — глаз не отвести! А вот чашки выбирай любые. Приедешь в гости, мы с тобой самые красивые и найдём.

— Сундук без ключа был, — сказал я бабушке. — Фил отвёрткой в замке поковырялся, и крышка открылась. Совсем сломал, наверное. Мне б узнать, где ты сундук этот взяла, ба?

— Купила, Лёшенька. На блошином рынке и купила. Дед, когда узнал, ругался очень. — Опять ты, — кричал, — в дом старьё притащила! Ну, а как его было не взять? И дядечка очень колоритный с ним стоял. Высоченный такой, лохматый, борода — во! И серьга в ухе. Золотая, поди. Очень уж она блестела. Вот и не устояла, купила сундук. За такси, правда, пришлось раскошелиться и домой, и — к вам сюда. Обратно не потащу, не уговаривай. Не нужен тебе сундук, проси папу, чтоб выбросил!

Мне показалось, что бабушка рассердилась. Ещё бы, она такой подарок сделала, а мы тут на неё с вопросами накинулись.

— Спасибо за угощение, — сказал я и тихонечко пошёл в детскую.

Очень уж меня бабушкин рассказ заинтересовал. Кто этот высоченный мужик с серьгой в ухе? Пират что ли? Точно! Пират! Похож по описанию. Вот Маркус обрадуется, когда я ему расскажу… Дождаться бы ночи теперь, посмотреть, как он запрыгает от радости.

Глава 9. У Лёши есть отличный план

— Пираты, они — злые! — Маркус почесал затылок. — Он точно пират?

— Я не видел, бабушка сказала, что у него серьга в ухе золотая. А кто ещё носит такие?

— Наши не носят.

— Ну, у вас и ушей вроде нет, — ухмыльнулся я.

Мы опять сидели у меня на кровати. Я разрабатывал план по возвращению Маркуса домой, в его родные горы, в объятия родителей и друзей. Как они без него? Ему, конечно, тоже несладко пришлось: один в чужом мире в окружении огромных людей. Хорошо ещё, что к нам попал, а если бы его нашли не мы? Боюсь даже представить, что могло бы случиться. А теперь… Теперь я за него в ответе! Так всегда папа говорит.

— Маркус, — обратился я к нему, — наверное, надо будет тебя с бабушкой познакомить. Так просто она этого бородатого дядьку искать не будет. И с Ирой… С сестрой гораздо проще, она повизжит, конечно, немного… Поплачет, может быть, но в тебя поверит обязательно. Только ей тебя ночью показывать нельзя: весь дом разбудит. Ты днём вылезти сможешь?

— Угу, — ответил человечек. — Я всё могу.

— Тогда сделаем так! — я чуть было не вскочил на кровати, но вовремя опомнился. Стукнуться головой о потолок было бы совсем не кстати.

— Сначала — Ирка. Она тебя сразу полюбит, поэтому уговорит бабушку вернуться на рынок к пирату, там мы с ним познакомимся и выведаем, откуда у него сундук, а потом поедем туда, где он его взял. Здорово я придумал? — мне самому очень понравился свой план. Аж ладони зачесались от нетерпения, а они у меня всегда чесались, когда хотелось сделать что-нибудь быстро, сразу и непременно.

— Это долго? — спросил Маркус. — Домой хочется.

Человечек опять приуныл. Я хотел его приободрить, но не знал, как это сделать. Если вот только погладить пальцем по голове?

— Дай пять! — сказал я ему. — Мы постараемся побыстрее. Честно-честно! Клянусь!

Маркус коснулся своей крошечной рукой моей ладони и вроде улыбнулся. Ну или мне так показалось, потому что я этого страшно хотел.

Глава 10. Ира знакомится с Маркусом

— Ира, — втащил я сестру в детскую, — у меня есть секрет. Хочешь его узнать?

Сестра вмиг перестала вырываться и быстро-быстро закивала головой.

— Только, чур, никому! Это — будет — наш — с — тобой — секрет. Я произносил слова чётко и с паузой, чтобы она поняла всю важность и ответственность происходящего. Хотя что с неё взять? Девчонка же. Всё равно проболтается рано или поздно. Но мне и трёх дней её молчания сейчас было бы достаточно.

— Если никто не узнает… Ирка, ты поняла? — я потряс её за руку. — Если никто не узнает, я подарю тебе…

— Сундук? — Ира вытаращила глаза.

— Совсем тю-тю, — повторил я за Маркусом его слово. — Сундук не подарю. Ты мне его за чашку отдала.

— А ты её забрал! — сестра топнула ногой.

— Ира, — сказал я ей ещё раз со всей серьёзностью, на которую только был способен. — Ира, я сейчас объясню, зачем мне нужна была эта чашка. Только пообещай, что это будет наш с тобой секрет! Ни маме, ни папе, ни Филу ты его не расскажешь. Сдержишь слово — проси, что хочешь, всё твое!

Сестра дала самое серьёзное из всех обещаний, которое я когда-либо слышал, и мы сели на ковёр перед сундуком.

Я откинул крышку и засунул внутрь руку. Почувствовал, как Маркус уцепился за палец, а потом переполз на ладонь. Но, как только я вытащил его наружу, Ирка побледнела и зажала рот двумя руками.

Я приложил палец к губам и сказал: «Не ори! Это всего лишь кукла. Ира, это волшебная кукла, она может ходить и говорить».

Это было лишнее, потому что Маркус вытянулся в струнку, отвесил глубокий поклон и сказал: «Привет!»

Ирка протянула руку и ткнула указательным пальцем человечка в живот.

— Эй, — сказал Маркус, отпихивая её, — давайте-ка без этого. Поуважительнее давайте!

Ира всё ещё молчала. Она встала на ноги и ходила вокруг нас, рассматривая нового знакомого со всех сторон.

— А бинт зачем? — спросила она.

— Собака укусила! — хором ответили мы с Маркусом и рассмеялись.

Ирка, поддавшись общему веселью, тоже начала хихикать, и я понял: теперь уже точно всё в порядке: Маркуса она не боится. «Ура! — подумал я. — Союзник у меня есть. Осталось только завербовать бабушку и найти дядечку с блошиного рынка».

Глава 11. Лёша и Ира едут на блошиный рынок

Конечно, бабушка не сразу согласилась ещё раз поехать на рынок, где совсем недавно купила странный сундук. И, конечно же, Ирка сразу проболталась о Маркусе. (Девчонка, что с неё взять?) Но не сдержалась она очень кстати. Ляпнув в разговоре о красной верёвочной куколке, сестра поняла, какую ошибку совершит, если расскажет, что она живая, поэтому неожиданно замолчала и сразу же выпалила: «Бабушка, у него, у продавца этого, ещё такие есть, точно-точно тебе говорю. Хочу ещё таких игрушек!»

— Спасибо тебе, Ира, — подумал я про себя и выдохнул с облегчением, — самому теперь придумывать не надо. Кукла — значит, кукла. А за игрушками бабушка всегда ездила с удовольствием.

Мы нарядились в пальто, шапки и перчатки, закутали носы в шарфы, распихали по карманам конфеты и отправились на блошиный рынок.

Было ещё не очень людно, но уже по-утреннему суетливо. В переходах метро бабушка хватала нас за руки, а на эскалаторах — за всё, что успевала поймать, так как мы с сестрой считали, что прекрасно можем обойтись без её опеки; в вагонах, если не было свободных мест, запихивала в угол и отгораживала собой от всего остального мира. Становилось очень уютно и почти по-домашнему.

Путешествие на метро мне всегда очень нравилось. Можно было разглядывать людей, читать книжку или просто считать фонарики в темноте тоннелей между станциями. Сколько их? А все ли горят? А от одной остановки до другой всегда ли равное количество?

Мы доехали до станции «Удельная», бабушка схватила нас за руки и, вспоминая обходные пути, чтобы было покороче, повела нас на блошиный рынок.

Дядечка, у которого бабушка приобрела сундук с Маркусом, увидев нас, слегка удивился, но когда бабушка, спросила о куклах, удивился уже очень сильно и даже вытаращил глаза.

— Не знаю я ничего, — замахал он руками, — никаких игрушек у меня нет и не было! Что за люди пошли… С чего вы решили, что я ими торгую?

— Вы, гражданин, во-первых, на нас не кричите! — повысила голос бабушка. — Во-вторых, покажите, что у вас ещё есть. Вдруг вы и сами не знаете, чем торгуете?

— Да, — выскочила вперёд Ирка, — что у вас ещё есть, дядя-пират?

— Три тысячи акул мне в глотку! — стукнул продавец кулаком по столу. — Это я-то пират? Боцман я, боц-ман! Знаешь таких? — И принялся хохотать.

— Ох, и фантазерка ты, Ирочка, — улыбнулась бабушка. — А меня Светланой Михайловной зовут. — Она протянула боцману руку и ждала ответа.

— Фёдор. Фёдор Иванович, — откашлявшись, произнёс боцман. — Очень приятно. Забавные у вас внуки, однако. Давно так не смеялся.

Мы стояли рядышком и улыбались. Я понятия не имел, кто такой боцман, но всё равно было очень здорово, что он оказался не пиратом, а всего лишь бородатым Фёдором Ивановичем. И, значит, его можно было не бояться.

— Боцман — это кто? — спросила Ира, а я поддакнул.

— Если совсем просто, дети, — ответил Фёдор Иванович, — то это второй после капитана человек на судне.

— Каком судне? Настоящем? — я аж подпрыгнул от радости.

— Самом что ни на есть! «Смелым» зовётся. Давно на нем служу, — боцман пригладил бороду и подмигнул бабушке.

— Так в-о-о-о-т он откуда, сундук-то тот! Я смотрю, какой необычный. Загляденье, а не сундук! — всплеснула она руками.

Фёдор Иванович крякнул и сдвинул на лоб шапочку.

— Тут одна незадача вышла, — пригладил он опять бороду. — Шли мы, значит, в порт. Смотрю я, значит, матрос всё у трюма трётся: то туда, то обратно. Я его — за шкирку и на допрос с пристрастием: «Так, мол и так, что у тебя там?» Ну, он мне и рассказывает, дескать нашёл сундук старый. Чудный такой: уголки там железные, ножки, украшения всякие. А замок-то закрыт! Ключа нет, а открыть страсть как хочется. Вот и бегал он, пока никто не видит, ключи подбирал. Ну, я ему, как положено, — подзатыльник, а сам к сундуку приглядываться. Так долго приглядывался, значит… — Фёдор Иванович опять крякнул и сдвинул шапочку на затылок. — Открывать не стал, значит, а потом, получается, вам и продал. Вернуть хотите? — прищурился боцман. — Обратно не возьму! Денег нет!

— Что вы, что вы, Фёдор Иванович, — всплеснула руками бабушка, — покупку мы вам не вернём. Внуки мои сундук-то этот открыли и куклу там нашли. Вот и хотят узнать, есть ли ещё у вас такие. За этим-то мы и приехали.

— Кукол нет. Я ж тот сундук и не открывал, почём мне было знать, что там. А так… Вон часы есть, ложки всякие, сковорода, значит…

Боцман махнул рукой и уселся на складной стул.

— Всё, что есть, — вот оно. Игрушек не имею.

Мы с Иркой переглянулись: куклы нам и не нужны, а вот на судно попасть было бы очень даже неплохо.

— Дяденька-боцман Фёдор Ив-а-а-нов-и-и-ч… — вдруг завопила сестра, — возьмите нас на «Смелый», а?! Хоть одним глазком взглянуть, а?!

Я посмотрел на бабушку. — Ну, пожалуйста, — думал я и очень сильно морщил нос.

— Да и правда, Фёдор Иванович, сводили бы детишек на судно, — она едва заметно пригрозила мне пальцем. — Организовали бы, так сказать, экскурсию. Ненадолго. Минуточек на десять. Я б вам и денег заплатила.

— Не надо мне ваших денег, — подскочил боцман. — Через два дня в рейс! Какая экскурсия? Да вы в своём уме? Я вас, значит, вижу второй раз в жизни, и вот тебе на! Покупать что будете? Нет?

Ирка заревела.

— Ну вот, ребенка до слез довели, — бабушка вытащила из кармана носовой платок. — Не плачь, Ирочка. У дяди внуков, наверное, своих нет, вот он и не понимает ничего.

— Ирка, — дёрнул я сестру за рукав, — я всё придумал. Не нужна нам никакая экскурсия. Мы сами как-нибудь. Тащи бабушку домой.

Глава 12. Филипп хочет помочь брату

Когда мы вернулись, был уже вечер. В гостиной работал телевизор, папа шуршал газетой, мама бегала по кухне с телефонной трубкой. Бабушка принялась раздевать Ирку, а я пулей проскочил в комнату Фила.

— Фил! — крикнул я ему с порога. — Ты же любишь пиратов, правда?

Брат оторвался от книги и посмотрел на меня как на ненормального.

— Ну, правда. Орать только зачем?

— Фил! — плюхнулся я рядом с ним на диван. — А пираты говорят «три тысячи акул мне в глотку»?

— Ну, говорят.

— Значит, настоящий он! — и я вскочил с дивана.

— Угомонись же ты! — брат схватил меня за штанину. — Что случилось?

И тут я ему всё рассказал. И про бабушку, и про Фёдора Ивановича, и про «Смелый», и как бы было бы здорово посмотреть на судно, как оно выходит из порта… Про Маркуса только не стал, всё равно брат в него не поверил бы.

— Здорово, — согласился Фил. — Папу только надо взять, ему тоже понравится.

— Значит так, — брат зашагал по комнате, — на «Смелый» нас никто не пустит…

— Да нам бы одним глазком! Представляешь, вдруг там куча пиратов?

— Лёша, — посмотрел на меня брат, — не мели чепухи! Иди к себе, завтра поговорим.

Я прибежал в детскую и застал Маркуса в приподнятом настроении. Он вышагивал по книжной полке и размахивал зубочисткой.

— Потерпи ещё немного, — сказал я ему. — Два дня, — и ты будешь на «Смелом». Мы с Филом проберёмся на корабль, а там уж ты сам как-нибудь. Не растеряешься?

— Вот ещё, — ткнул Маркус невидимого врага, — глупости какие, я же всё могу!

В детскую вошла Ирка.

— Смешной какой! — хихикнула она. — Сам как зубочистка.

Я мог только догадываться о том, какого цвета вдруг стали верёвочные щёки Маркуса. Но сравнению он явно не обрадовался, «шпагу» свою отшвырнул и сиганул в сундук.

— Ира? Ты чего? — посмотрел я в изумлении на сестру. — Ты за что его так обидела?

— Ой, — Ирка и сама покраснела, — я не хотела, правда! М-а-а-а-р-кус, м-и-и-и-ленький, прости, пожа-а-алуйста…

Но гордый корд молчал.

— Через два дня зовите, — услышали мы писк, и крышка сундука захлопнулась.

Все эти дни я ходил сам не свой. Никогда ещё время не тянулось так долго. Я не знал, куда себя деть, чем занять, и потому бесконечно дёргал маму и приставал к Ирке. Дошло до того, что я забился в угол своей кровати и лежал там, уставившись в потолок, пока не пришёл папа и не сказал срочно перестать так себя вести, иначе он никуда меня не возьмёт, и в порт поедет только с Филом.

Как только захлопнулась дверь детской, я спрыгнул вниз и постучал по сундуку.

Маркус молчал, видимо, он ещё обижался. Зря, конечно, Ирка так с ним, но она же не нарочно, и девчонка к тому же, что с неё взять?

— Маркус, — шепнул я в замочную скважину. — Готовься! Завтра утром мы едем на «Смелый». Если всё получится, скоро ты будешь дома.

Крышка сундука приподнялась, и я увидел красную голову человечка: «Здорово! — сказал Маркус. — Я готов!»

Глава 13. Возвращение Маркуса на «Смелый»

В порту было шумно и так людно, что папа схватил нас с Филом, как маленьких, за руки и сжал до боли пальцы.

— О-ой! — взвыли мы хором.

— Какой из них «Смелый»? — отец встал как вкопанный и задрал голову.

Я осмотрелся. Откуда я знал, какой он? Поди разберись, где стоит эта громадина, если она громадина вообще и я её себе не нафантазировал?

— С ума сойти, дети! — вдруг захохотал папа. — И вот эта ерунда и есть ваш «Смелый»?

Я не знал, как называлась та посудина, на которую показывал отец, но на пиратский корабль она была совсем не похожа и состояла из двух совершенно разных частей: длинной широкой штуковины и высокой небольшой, внутри неё я разглядел штурвал.

— Если ваш корсар такой же серьёзный, как и этот «Смелый», — и папа захлебнулся от смеха. — Филипп, ты-то куда! Ты же уже взрослый! Ты-то как во всё это поверил? Ну, вы да-ё-ё-ё-те, дети!

Мне стало не по себе: у меня же в кармане сидит Маркус, и ему надо домой! И уже неважно, как выглядит это судно, на котором он к нам приплыл, важно то, что я стою рядом с ним, и мне, кровь из носу, на него надо попасть.

— Фил, миленький, — чуть не расплакался я. — Помоги!

— Что у тебя за дело-то такое? — удивился брат.

Я бы тоже на его месте удивился, честно.

— Взрослый не взрослый, — посмотрел брат на отца, — ерунда не ерунда, а Лёшка-то у нас совсем ещё ребёнок. Гляди, как расстроился. Пусть идёт и посмотрит на своего пирата.

— Фёдора Ивановича, — перебил я его.

— Во-во, Фёдора Ивановича, — и Фил стал очень серьёзным.

— Делайте, что хотите, — отец разжал пальцы. — Только живее давайте, одна нога тут — другая там!

Мы понеслись быстрее самого сильного ветра. Я видел, как на «Смелом» ходят люди, перетаскивают какие-то вещи с места на место и ругаются. Конечно, ни один из них не был похож на персонажей книг о пиратах, и конечно, я в это серьёзно не верил, но несерьёзно верил и даже очень.

— Маркус, ты справишься? — мы остановились у трапа баржи, и я достал его из кармана.

— Ещё бы, — мне показалось, что он ухмыльнулся, — пара пустяков! Корды — народ смелый и очень умный.

— Тогда держись! — и я взлетел вверх по трапу.

— Посторонние на борту! — услышал я крики, зацепился ногой за какое-то ведро и растянулся во весь рост.

Где-то за спиной был брат, стали сбегаться люди, я поднялся на колени и упёрся взглядом в чьи-то штаны.

— Вот те н-а-а-а, — услышал я знакомый голос, — три тысячи акул мне в глотку!

Это был Фёдор Иванович.

— Ну вот как-то так, — единственное, что я смог произнести.

— Разворачивайся, значит, — сказал он и поднял меня за шкирку.

Я болтался в воздухе, как нашкодивший котенок, и совершенно не знал, что делать.

— А вы, я так понимаю, знаменитый пират? — с берега крикнул Филипп.

Боцман опешил и выпустил моё пальто. Матросы замерли на своих местах.

Я поймал взгляд брата и увидел произнесённое лишь одними губами и потому почти неслышное «беги».

— Пират? — Фёдор Иванович посмотрел на свою команду.

Мне осталось только открыть ладонь, чтобы Маркус мог спрыгнуть и добежать до рубки.

— Вот же дети нынче пошли, — бросил один из матросов, — не теряйся, пацан, чего надо-то?

— Штурвал, дяденька!

— Иди давай, смотри, всё равно поднялся уже, — и он махнул рукой.

Я прошёл в капитанскую рубку. Разжал пальцы и выпустил Маркуса.

— Дай пять что ли? — поднял он крошечную руку. — Спасибо тебе, дальше я уж сам как-нибудь.

— Корды — народ гордый? — улыбнулся я ему.

Верёвочный человечек кивнул.

— Л-ё-ё-ё-ш-к-а-а-а! — услышал я с улицы. — Сколько тебе ещё?

— Это Фил, — сказал я Маркусу. — Мне пора. Приветы там своим передавай что ли. И не лезь никуда, хорошо?

Маркус сел на штурвал, растянул рот в улыбке и помахал мне вслед. «Три тысячи акул мне в глотку!» — услышал я за спиной и захихикал.

— Л-ё-ё-ё-ш-к-а-а-а! — надрывался брат. — Шевелись!

Я выбежал на улицу и на мгновение пересёкся взглядом с Фёдором Ивановичем, который в ту же секунду, как я сошёл с корабля, убрал трап.

— Шляются тут, значит! — крикнул он мне вдогонку. — А потом посуда пропадает!

Посуда? Я сунул руку в карман.

— Чашка! Чашечка! Чаша! Маркус! — рванул я обратно, но брат ухватил меня за воротник.

Где-то внутри, в районе желудка, всё сжалось в комок.

Я посмотрел на Фила и понял, что никуда он меня не пустит. Нас ждал отец, и надо было возвращаться домой.

— Всё хорошо? — Филипп посмотрел мне в глаза.

— Если бы, — сжал я губы.

— Идём? — отпустил он воротник.

— Да, — передёрнул я плечами и посмотрел вслед уходящему кораблю. — Папа ждёт.

Часть 2. Маркус и Нот

Глава 1. Пропажа чашки

Знаете, как это бывает, когда лежишь с открытыми глазами всю ночь и думаешь, думаешь, думаешь?

Знаете. Наверняка, с вами тоже такое случалось.

Вот и я, забравшись вечером на свой второй этаж и расположившись на койке, как назвал мою кровать Маркус, долго не мог уснуть и постоянно ворочался.

Внизу лежала Ирка, и наверное, шурша одеялом, я ей очень мешал, но поделать с собой ничего не мог.

Как там верёвочный человечек? Ведь всё, что мы преодолели, получается, было зря? Маркус вернется домой ни с чем? Бедный. Его засмеют, наверное. У нас бы точно начали дразниться.

— Тебе грустно? — неожиданно спросила снизу Ира. — Мне вот очень!

Я кивнул, но сразу опомнился: ей же не видно.

— Как думаешь, — Ирка была уже на ногах, балансировала на поручне и карабкалась ко мне наверх, — Маркусу влетит?

— Нам бы с тобой точно влетело. Помнишь, как ты под стол свалилась со скатертью?

— Было смешно, — улыбнулась сестра. — И грязно.

Мы оба рассмеялись, вспоминая сосисочный колодец, перемазанные горчицей футболки и красные от стыда щёки.

— А ну, спать! — раздалось за стеной.

— Т-с-с-с, — Ирка приложила к губам палец, — там же Фил!

— Мы тих-о-о-о-нечко, — сказала она закрытой двери, а я рассмеялся уже в полный голос.

Это всегда так: когда надо тише, будешь греметь и ронять всё подряд, пока не появятся родители или, как сейчас, старший брат, все с серьёзными лицами и наставлениями.

— Лёшка! — кажется, Фил стукнул кулаком в стену. — Поколочу!

Мы с Иркой притихли, втянули головы в плечи (она — в свои, я — в свои) и сунули ноги под одеяло.

Конечно, никто и никогда бы нас и пальцем не тронул, но наказать бы точно могли: книжки там, раскраски… А кому охота провести весь день бок о бок в детской? Мне — точно нет, поэтому я решил спать.

— К себе давай, — толкнул я пяткой сестру под одеялом. — Нам сейчас и от родителей достанется.

— Н-е-е-е, — покачала Ирка головой, — сначала — желание!

— Совсем тю-тю? — прошептал я сестре. — Какое желание? Спать уже иди!

— Же-ла-ни-е! — нахмурилась Ира. — Завизж-у-у-у!

— И-ра, какое ещё желание? Ночь за окном!

— Я-а-а-а хоч-у-у-у, — тянула слова сестра, — я хочу ч-а-а-а-шечку М-а-а-а-а-р-ку-у-с-а-а-а! Она тебе не нужна, правда?

Я так и подскочил на месте. Я думал, она о ней и не вспомнит (девчонка же), и уже сам себя назначил законным владельцем сокровища.

— Ты всё равно играть не будешь, а мне для пупсиков очень надо! Не отдашь? — сестра чуть не плакала. — Сама возьму!

— Только попробуй… — прошипел я и пригрозил сестре кулаком. — Только тронь, Ирка!

— Ну-ну, — огрызнулась она, резко сунула руку под подушку и вытащила пластиковое яйцо от «Киндер-сюрприза», — это моё!

Я замер. Мне показалось, или в этой пластиковой шкатулке ничего не звякнуло? Не было ни одного звука?

— Где чашка?! — вскочил я на кровати и треснулся головой о потолок. — Чашка где?

Ира медленно разжала кулак, протянула мне яйцо на ладошке и промямлила: «Я её не брала…»

Глава 2. Серьёзный разговор с бабушкой

— Так! — как обычно, бабушка начинала говорить уже в дверном проёме. — Никто никуда не уходит. Мне надо с вами серьёзно побеседовать, молодой человек и юная леди!

— Я ничего не делал, ба, — попятился я к детской и краем глаза заметил Ирку, которая юркнула под кровать.

— Я тоже, — пискнула сестра и совсем пропала.

Бабушка зашуршала тапочками и поманила меня за собой в гостиную: «Быстренько, Лёша, быстренько. Ирочку приведи.»

«Легко сказать „приведи Ирочку“, так она сразу и пошла», — ворчал я про себя, заползая под кровать.

Ирка сидела тихо, вернее, лежала тихо и прикрывалась Барбарисом. Коту было всё равно, что с ним делают, он перевернулся на бок, разложил свой пушистый длинный хвост и блестел жёлтыми глазами. Ирка прятала за мохнатой кошачьей головой свою с двумя косичками и делала вид, что меня не замечает.

— Вылезай давай, — я пытался оторвать от сестры кота, — не хочу один отдуваться.

— Я тоже, — опять пискнула Ирка, вжавшись в Барбариса ещё сильнее. — Я ничего не делала.

— А что прячешься тогда? — под кроватью было тесно и пыльно, и я чихнул.

— Так просто. Чашку ищу.

— Совсем от рук отбились, только посмотрите на них! — услышали мы оба откуда-то сверху, а затем на уровне глаз увидели тапочки. — Уже и чашки у них под кроватями…

Ирка мгновенно отпустила кота и начала проталкивать меня наружу:

— Это игра такая, бабулечка, кукольная игра!

— Да, ба, у нас чисто совсем, мама недавно убиралась.

— То-то я и слышу, — качала головой бабушка, — чихают они там… Быстренько-быстренько вылезаем… Лёша, Ирочка, я вас жду.

— Встречаемся в гостиной, — я вылез первым и взял Барбариса на руки. — Ирка, ты его постригла?

Барбарис висел у меня на руке, слегка подрыгивал хвостом и шевелил ушами, между которых была видна длинная выбритая полоса.

— Покажи! — сестра вылезла следом. — Ого! Может, это он сам?

— Ну да, — ухмыльнулся я, — кот Барбарис взял у папы машинку и сам себя чик-чик…

— Тогда, наверное, Фил — пожала плечами Ира, и мы вышли из детской. Бабушку раздражать больше не стоило. Обидится ещё.

Бабушка сидела на диване и, когда мы с Иркой появились, похлопала по подушкам, приглашая нас поудобнее устраиваться.

— Лёша, — она посмотрела мне прямо в глаза, и у меня мурашки по спине побежали, огромные такие, размером с кулак, — ты мне ответить, милый, что такого ты учудил там в порту тогда, а? А ты, Ирочка, цветочек мой? Что сделала ты? И почему вдруг Фёдор Иванович срочно хочет тебя видеть?

— Ничего себе, — подумал я. — Вот те раз! Ирки же тогда вообще с нами не было. Если бы Фил — это одно… А тут другое дело! И прошло-то уже недели две, наверное! Точно, у нас тогда четверть в школе заканчивалась.

— Нет, бабулечка, — подскочила на месте Ира, — не делала я ничего, правда-правда!

— Да, ба, мы были в порту с Филом и папой.

— Тогда я совсем ничего не понимаю, милые мои, — всплеснула бабушка руками, — совсем. Иду я тут в метро… Дед ваш меня в центр отправил, книга ему, видите ли нужна. Нет чтобы самому… Иду я по переходу тихонечко, вдруг меня кто-то по плечу бах! Сильная такая ручища, тяжёлая, я аж присела. Смотрю: знакомый какой-то мужик, высоченный… Смотрю внимательнее. Ба, так это же пират ваш с блошиного рынка!

«Я, — говорит, — сразу извиняюсь, значит, силу маленечко не рассчитал, но и вы меня тоже поймите, я с дамским полом особо общаться не привык. И раз уж тут такая, значит, встреча образовалась, разговор у меня к вам серьёзный есть», — и тащит меня за плечо к стеночке.

— Внуки ваши, — говорит, — жару, конечно, тогда дали… На «Смелом» -то на моём… Уж и не представляю, что им там надо было, но шороху, чертята, навели! Я, значит, из рейса вот только вернулся. Поговорить с ними хочу. Девочку вашу… Как её там?

— Ирочку…

— Во-во! Ирочку вашу на пару слов бы…

— Не знаю я, что вы там учудили, — бабушка опять всплеснула руками, — но мне о-о-о-чень было перед ним стыдно! О-чень!

Мы с Иркой переглянулись. Не было её тогда, зачем она пирату понадобилась? Какие-то загадки кругом. Загадочные загадки. Одним словом, настоящий детектив!

— Значит, милые мои, надо бы нам в ближайшее время к нему, Фёдору Ивановичу этому, наведаться. Надеюсь, вы извинения принесёте, а я хоть узнаю, за что краснеть пришлось. — Бабушка поднялась с дивана, поправила подушки и направилась к двери.

— Да! — вдруг обернулась она на полпути. — Что вы с Барбарисом-то сделали? Мама в курсе?

— Ничег-о-о-о… — стояли мы бок о бок как вкопанные.

— Совсем от рук отбились! — вышла из гостиной бабушка. — Совсем… — услышали мы ещё раз и посмотрели друг на друга.

— Интересненько… — удивилась Ирка.

— Загадочно! — поддакнул я. — Просто блеск!

Глава 3. Появление странного незнакомца

Если бы Барбарис умел говорить, он бы сразу рассказал, кто выбрил ему на голове полоску, подвел бы к тому хулигану, указал на него мохнатой лапой и сказал: «Вот этот негодяй посмел изуродовать мою шевелюру, которой, на минуточку, почти десять лет!» Но кот, понятное дело, был молчалив, по своей природе, и угрюм, по причине старости.

Зато Ирка, по природе своей, была болтлива, по возрасту, — мила и непосредственна, и поэтому развлекалась, как могла.

— Барбарисочка, — трясла она кота за лапы, — миленький ты мой, скажи, Барбарисочка, кого наказать, а? Барбарисочка!

— Ну-ну, — покачал я головой и вышел из детской. — Так тебе кот и рассказал… Сама постригла, а теперь изображаешь из себя… Агату Кристи. Вот кого.

— Не стригла я его! — выпустила Ира кота из рук. — М-а-а-а-м-а-а-а!

— Ябеда! — показал я ей язык и хлопнул дверью. — Мелкая ябеда. — А с котом я как-нибудь сам. Вот только поужинаю.

Из коридора доносился приятный запах яблочного пирога с корицей. Родители были дома, Фил ещё не вернулся, и я, втягивая носом сладко-пряный аромат, словно мышка из мультика, что бежит за сыром, не спеша шёл на кухню, надеясь на дополнительный кусочек, за брата, так сказать.

— Не знаю, что случилось, — услышал я голос мамы, — но все пакеты с крупой были в дырочку. И с мукой тоже. У нас же никогда не заводились жучки. Гена, ты помнишь, чтобы у нас дома хоть моль была?

— Не помню, дорогая, — ответил ей отец. — Пирог-то когда будет?

— Представляешь, — продолжала мама, — я пакет подняла, а из него, как из сита, мука — во все стороны.

— Лидочка, дорогая, — папа сказал чуть громче. — Пирога очень хочется. Пахнет — закачаешься!

— А-г-а-а-а, — крикнул я в поддержку. — Мама, мы хотим пирог!

— Пару минут, Лёшенька, не больше, ему ещё остыть надо.

— Совсем не обязательно, — папа ходил за мамой по пятам, — горячие пироги они гораздо вкуснее. М-м-м, — и он сузил глаза в щёлочки.

Мама наша пекла редко, и поэтому каждый кусочек «Шарлотки» был на вес золота. Есть его надо было медленно, стараясь не потерять ни крошечки, — так это было вкусно и так мало.

Папе, как старшему и самому большому, всегда полагалось два куска. Один он съедал ещё горячим, а второй разрезал на маленькие части и бегал за ними на кухню из гостиной.

Филу, мне и Ирке мама давала одинаковые порции. Мы с братом обычно долго не церемонились и съедали их за пару укусов. А Ире приходилось быть чуть расторопнее, чтобы мы с Филом не успели утащить у неё «Шарлотку» с блюдца.

Сегодня вечером брата не было дома, и можно было рассчитывать на то, что мама поделит его порцию между мной и сестрой, и в предвкушении лишнего кусочка я начал ждать скорейшего появления пирога на столе. Начал ждать — это ходить без дела по кухне, путаться у родителей под ногами и подрыгивать от нетерпения.

— Лёша, — сказала мама, когда ей надоело такое моё поведение, — бери-ка, дружочек, посуду и накрывай на стол. Пирог готов!

Папа улыбнулся, весело мне подмигнул и пошёл ставить чайник.

— А вот это можно было сделать и заранее, — засмеялась мама. — Сто чайников уже закипело бы, пока вы тут ходили за мной хвостом.

Она надела толстые рукавицы, вытащила пирог из духовки и понесла его в гостиную. Сегодня мы пили чай там.

— Ир-а-а-а! — крикнула она по пути. — За стол! «Шарлотка» стынет!

Нет, со скатертью сестра сегодня не падала, зато крошки от пирога роняла постоянно. Родители сначала делали ей замечания, а потом просто махнули рукой и отправили за веником.

— Будешь аккуратнее в следующий раз! — строго сказал ей папа и облизал пальцы.

— Ну да, — засмеялась мама, — Гена, ты-то куда? Или аккуратность не про тебя?

— Просто очень вкусно, дорогая. Просто о-чень!

Ирка долго несла веник, и папа попросил меня ей помочь.

— Вот ты копуша! — крикнул я сестре и увидел, что она стоит посреди кухни перед горкой муки на полу.

— Это не я, — промямлила Ира, — так уже было.

— Ну д-а-а-а, конечно, это не ты! Как и кота не ты стригла. Ира, заканчивай, пока тебе от родителей не влетело.

Сестра нахмурилась, схватила веник и выбежала из кухни.

— А это мне убирать что ли? — посмотрел я на муку. — У-у-у… Наворотила тут!

Пирог был съеден, крошки Ира подмела, чай выпили, и лишь один кусочек, который мама отложила для Фила, не давал мне покоя. Завтрашний пирог — это же не сегодняшний, уже другой, может, и не вкусный совсем. Зачем он Филу? Ему он не нужен, ему нужен свежий, а свежий он вот, лежит на блюдечке и скучает. «Съешь меня, Лёша, — говорит, — не хочу сохнуть и доставаться какому-то там Филиппу. Пусть тебе будет вкусно и приятно».

Я дождался ночи и, когда всё в доме затихло, прокрался на кухню. Мысль о последнем и самом сладком кусочке пирога так меня и не оставила. Если Фил его не съел, значит, не очень-то он ему и нужен был, верно? «Верно!» — улыбнулся я и распахнул дверь.

Передо мной на средней полке, где мама хранит пакеты с гречкой, мукой и прочей нужной мелочью, стоял Маркус. Ну, а кто ещё это мог быть? Только он.

— Т-ы-ы-ы? — я чуть не закричал, так это было неожиданно. — Но как?

И тут он обернулся. Маленький — да, верёвочный — тоже да, глаза светятся красным. Не Маркус! И я даже ущипнул себя за руку, как в тот раз с сундуком.

— Убью! — заверещал незнакомец, резко вытащил крошечную саблю из пакета с пшеном, взмахнул ею над головой и спрятался за банкой с рисом. Мне показалось, или я видел край чёрного плаща?

— Какой странный сегодня день, — я выпил воды и заторопился в детскую.

Пирога уже не хотелось.

Глава 4. Подарок Фёдора Ивановича

Всю дорогу к блошиному рынку бабушка была неразговорчива, хмурилась и вздыхала. Вот только ради того, чтобы она так не грустила, и надо было отправляться к Фёдору Ивановичу, а всё остальное могло и подождать. Хотя что такое это всё остальное? Ирка — ни при чём, я… Да, я был виноват, это правда.

А подождать могло всё, что в последнее время происходило у нас дома: пропажа золотой Чаши, выстриженный Барбарис, появление ещё одного корда. Я так и не перестал думать о человечке, которого встретил ночью пару дней назад. Совершенно точно, это был не Маркус. А как этот корд попал к нам? Зачем? И при чём тут пакет с пшеном? Да и с мукой тоже… А я ещё на Ирку тогда наговорил… Неудобно получилось. Но Ира хорошая, думаю, она сильно не обиделась, девчонка всё-таки и младшая сестра.

Мы опять ехали на метро — это был самый удобный и быстрый путь. Сегодня мне не читалось, особо не разговаривалось, и даже фонарики как-то померкли на фоне того, что случилось дома и ожидало нас впереди. Я стоял, прижавшись спиной к стене вагона, смотрел то на бабушку, которая очень нервничала, и поэтому теребила в руках берет, то на Ирку, которая открыла рот и с нескрываемым любопытством разглядывала незнакомых людей.

Наверное, среди них тоже едет какой-нибудь боцман-пират. Никто и не знает, что он прячет на груди кортик, на своём корабле везёт сундук с драгоценностями, а в заложниках держит прекрасную принцессу.

— Ирка, — посмотрел я на сестру. — А ты хотела бы быть принцессой, как в твоих книжках?

Сестра улыбнулась так широко, как умела только она: глаза её при этом стали узенькими и заблестели.

— Принцесса — это очень здорово! — крикнула она так громко, чтобы я точно её расслышал. — Я бы смогла.

— А хочешь, ты будешь похищенной принцессой? — начал я фантазировать.

— Как это? — мы все качнулись, и сестра схватила меня за рукав.

— Вот представь: приезжаем мы сейчас на рынок, находим Фёдора Ивановича. Ты же помнишь, что он пират? А зачем ты ему вдруг стала нужна? Он тебя хочет похитить и потребовать выкуп!

Ирка насторожилась. Мне самому стало интересно, и останавливаться я уже не хотел.

— Что может потребовать пират? Наверное, ему нужны деньги! Да, Ирочка, деньги!

— Нет, — покачала головой сестра. — Ему нужна чашка!

— Зачем Фёдору Михайловичу чашка? Он про неё вообще не знает.

— Она волшебная…

— А мы её с тобой потеряли… — вспомнил я.

— Нет, я не трогала. Это ты! — Ирка ткнула меня в живот рукой в варежке.

И когда я открыл рот, чтобы сказать сестре что-нибудь в свою защиту, бабушка схватила нас обоих за плечи и потащила к выходу.

— Наша, «Удельная», — сказала она, — вперёд! И быстренько-быстренько, а то душно очень.

Несколько сотен шагов — и вы на улице. Проверить — не растеряли ли варежки, перчатки и шарфы, ещё раз укутаться и идти дальше.

Свежий, слегка морозный воздух, на асфальте — первый снег, над головой — тяжёлые облака. Наш город прекрасен в любую погоду, всегда любим и загадочен, если у тебя в сердце — небольшая тайна, которой так хочется, но нельзя поделиться с этим миром. А когда ты приезжаешь сюда, на блошиный рынок, где на каждом прилавке — частичка волшебства в виде старинной монеты или брошки, и ты никогда не знаешь, какое сокровище найдёшь в этом бесконечном царстве старьёвщиков, всё становится на свои места: тайна уже вроде и не тайна, потому что её совершенно спокойно можно рассказать да вот хоть той бабулечке в тяжёлом сером платке, или вот старичку в телогрейке, или даже тому взъерошенному дядьке, который выше нашего папы и похож на Фёдора Ивановича…

— Он! — схватился я за бабушку. — Пират!

Бабушка вроде как улыбнулась, но сразу же строго-строго посмотрела на нас с Иркой.

— Так, милые мои, ведём себя тихо и прилично. Я не собираюсь здесь долго задерживаться. Вы извиняетесь, и мы сразу едем домой. Договорились?

Мы послушно кивнули.

Боцман Фёдор Иванович был угрюм, смотрел исподлобья и шевелил бородой. Ну наверное, не самой бородой, а подбородком. Со стороны казалось, что верхняя и нижняя части его лица живут отдельно: одна неподвижна, другая ходит ходуном.

— Противно… — услышал я Иркин шёпот и согласился.

— Фёдор Иванович, — бабушка протянула пирату руку. — А вот и мы. Привезла я вам своих безобразников. Я не в курсе, что у вас там произошло, но краснеть за них больше не намерена. Извинения принесут, и мы поедем домой.

Боцман крякнул и бородой шевелить перестал.

— Вы, — говорит, — Светлана Михайловна, не спешите сердиться. Ничего особого они не натворили, конечно, но пожурить есть за что, это д-а-а-а. Пацанчик-то ваш, значит, не из трусливых, упрямый, так сказать… Я тут на досуге подумал немного… Не детское это дело по порту шастать! Нужна экскурсия — давай цивилизованно. Вон сколько нерабочих кораблей стоит — смотри не хочу! А на наш не лазь… Не игрушки это, значит.

Фёдор Иванович откашлялся, ещё раз крякнул, но на этот раз в уже кулак, и пристально посмотрел на Ирку: «Сюрпризец для тебя имеется, девочка, не просто так, значит…»

Ирка вытянула нос, прищурилась и сложила губы в трубочку: «И похищать меня не будут?»

Боцман фыркнул, засунул руку в карман, пару секунд помешкал, закатил глаза прямо к козырьку шапочки, ещё раз пошевелил пальцами и вытащил свёрнутый в трубочку носовой платок.

Ирка сначала замешкалась, но потом живо схватила кулёк и сунула уже в свой карман, в пальто.

— Покаж-и-и-и, — подошёл к сестре вплотную. — Что там?

Ирка высунула язык и отвернулась.

— Вредина! — обиделся я на неё. — У-у-у… Вредина!

Глава 5. Маркус снова с Лёшей и Ирой

Если бы моя сестра была девочкой терпеливой, я бы и дома не узнал, что же такое вручил ей Фёдор Иванович, или узнал бы, но очень поздно и совсем не вовремя, а так Ирка ждала не очень долго. Уже в метро по дороге домой она начала раскручивать носовой платок, чтобы хоть краешком глаза посмотреть на подарок.

Признаюсь, я подглядывал, но мне было слишком любопытно, и я не мог ждать, когда Ирка сама расколется. Я сидел рядышком и смотрел через плечо, как сестра, зажав в одной руке сверточёк, старательно разматывает его другой рукой.

Сначала я заметил крошечный кусочек чего-то красного, потом ещё кусочек, а потом понял, что это было. У меня даже глаза на лоб полезли, когда я понял, что это такое. Маркус! Это был наш Маркус!

Интересно, откуда у меня такие мысли взялись? Мультиков пересмотрел? Нет вроде, родители и так не часто оставляют нас наедине с телевизором. Комиксов? Да, их было много. Они же гораздо проще книг: всё уже нарисовано, ничего придумывать не надо, сидишь себе, картинки разглядываешь.

Мама не любит комиксы, бабушка тоже не любит, да и папе не всё равно, что я читаю.

«Сын, — обычно говорит он, — книги гораздо интереснее! Ты же сам можешь представить любой мир, нарисовать любых персонажей в любой одежде, говорить их голосами и стать соавтором. Соавтором, сын! А в комиксах всё сделано за тебя! Это скучно! Возьми книгу. Двадцать минут, и тебя не оторвать. Проверим?»

Как? Откуда? Почему он не вернулся в свой мир? И почему Фёдор Михайлович подарил его Ире? Ведь это же я тогда был на барже, я его посадил на штурвал и я же видел, как уплывал «Смелый». Абсолютно точно он ушёл в море с человечком на борту. Ох, сколько же загадок…

«Так, — подумал я и перевел дух, — Лёша, остановись и давай по порядку».

Я был на «Смелом» и отправил Маркуса домой, но он каким-то фантастическим образом попал к Фёдору Ивановичу, который и привёз его в Санкт-Петербург. Хотя, если хорошенько подумать, боцман же не знал, что у него на борту пассажир и что этим пассажиром был Маркус. Он просто не видел, когда мы прощались с кордом. Или всё-таки видел? Нет, совершенно точно нет! Значит, Фёдор Иванович его просто-напросто нашёл. А почему Фёдор Иванович отдал Маркуса Ире? Почему ей, а не мне? Ведь это я тогда был на судне, её там не было. От всех этих мыслей у меня разболелась голова, и я решил больше не мучиться предположениями.

— Ира, — обратился я к сестре, когда понял, что она догадалась о содержимом кулька, — как думаешь, почему пират отдал его тебе, а не мне?

— Всё просто, — ответила Ирка, — это же я спрашивала его о других куколках.

— Точно, Ирка, — и я хлопнул себя по лбу, — он решил, что это ещё одна игрушка, как та в сундуке, про которую ты ему говорила. Спасибо тебе, Ирка, огромное! Вот такое огромное-преогромное спасибо!

— За что? — вытаращила она глаза.

— Да, — махнул я рукой, — просто так. Только ты не торопись, ладно? Не вытаскивай его сейчас, а то мало ли… Давай хотя бы до дома потерпим. Хочешь, я его понесу? У меня и карман потайной есть, а?

— Нет, — улыбнулась сестра, — хитренький какой. Я сама.

— Тогда я тебя караулить буду как телохранитель.

— Отлично придумано, — сказала Ира. — Я опять принцесса. Но пусть меня больше не похищают, хорошо, Лёшенька? Мне это даже понарошку не понравилось.

— Конечно, — ухмыльнулся я, — теперь же у тебя есть свой собственный телохранитель. Можешь быть спокойна, принцесса.

Ира переживала за Маркуса. Крепко сжимала карман и изредка поглядывала на меня: на месте ли я, её телохранитель? Я хмурил брови, ну, на вроде того, как серьезные дядьки делают это в боевиках, и кивал головой: «Не бойся, принцесса, я рядом!»

Я так увлёкся своей ролью, что дорога до дома показалась мне слишком короткой: так и хотелось сходить или съездить куда-нибудь ещё. Но бабушка уже доставала ключи от квартиры, и деваться было некуда: на сегодня с прогулками всё.

— Светлана Михайловна, — встретила нас мама, — вы не знаете, как быстро в домах заводятся тараканы?

— Ну и вопросы у тебя, Лидочка. Есть причина для беспокойства?

— Да. Происходит что-то странное. Убираться не успеваю: то мука из пакета высыплется, то вот крошки от пирога нахожу по углам.

— А я и говорю, — повысила голос бабушка, — совсем дети у тебя от рук отбились! Как сказал бы дед, ремень по ним плачет!

— Лёша! — мама так громко окликнула меня, что я выронил ботинок, который с трудом стягивал с ноги. — Что ты натворил?

Мне внезапно захотелось прошмыгнуть в детскую и ничего не объяснять.

Ну а что такого, посудите сами, я сделал? Эх, бабушка… Вечно эти взрослые…

— Я захотел посмотреть корабль, мам, — решил я объяснить всё сразу, чтобы вопросов больше не было, — поэтому мы с папой и Филом поехали в порт, но дядя-боцман меня не пускал. А я очень хотел, мам! Я всего лишь забежал в рубку. Там такой штурвал, мам! Представляешь себе?! А дядя-боцман сказал, что так нельзя и это не экскурсионный корабль. Но я же не знал… Ничего серьёзного, мам, правда!

— Светлана Михайловна, — мама посмотрела на бабушку, — Лёша больше ничего не натворил?

— Нет, Лидочка, — вздохнула бабушка, увидев мои огромные глаза (я их специально таращил, чтобы она не вспомнила о постриженном Барбарисе и поисках чашки под кроватью), и махнула рукой.

— Тогда считайте, что мы всё выяснили, — улыбнулась мама. — Лёшенька, помоги Ирочке раздеться и давайте-ка за стол: ужин стынет.

Я выдохнул: мама у меня самая замечательная!

— А вот котлеты могут подождать, — побежал я в детскую. Очень хотелось посмотреть, как там Маркус. Ирка с кульком в руке влетела в комнату следом.

Мы уселись рядышком, сестра аккуратно положила на ковёр трубочку из носового платка и раскрутила её. Так и есть: это же наш верёвочный человечек — маленькая кукла — глазки-бусины, рот до ушей, крошечные кулачки.

— Живой? — спросила Ирка.

— Конечно, живой, — кивнул я, но на мгновение потерял уверенность. Почему он молчит? Подмигнул бы разок.

— Маркус, — ткнула сестра пальцем корда, — М-а-а-а-р-кус…

— Тише ты! — внезапно сказал корд.

И это было так здорово: он оказался жив и наконец заговорил! Я даже не представлял, насколько могу привязаться к какой-то там игрушке… Постойте-ка… Почему игрушке? Маркус вполне живой, настоящий, и я успел его полюбить.

— Ты вернулся… — протянул я ему руку. — Дашь пять?

— А то! — хлопнул меня по ладони Маркус. — Я не мог не вернуться.

— Да, — перебил я корда, — ты забыл свою чашечку.

— Только мы её потеряли… — Ирка грустно сморщила нос.

Маркус повернул в её сторону голову: «Серьёзно?»

— Серьёзнее некуда… Но мы её найдём, правда ведь, Ира?

Сестра радостно кивнула и натянуло улыбнулась: «Правда!»

— Верю, — хмыкнул человечек и вытянул руки кулачками вниз. — А пока угадаешь, в какой?

— Что? — удивилась сестра.

— Сюрприз! Один сюрприз и две попытки. Пойдёт?

— Ну вот, — надулся я. — Целых два подарка за день, и всё не мне.

Глава 6. Битва подушками

Было бы смешно, если бы из двух рук и за две попытки Ира не выбрала в конце концов верную. Кое-как, конечно, но с заданием она справилась. Шучу. Она уже с первого раза указала на верный кулак и получила его содержимое.

— Крошка какая, — разглядывала она божью коровку. — Живая?

— Ну конечно, Ира! — опередил я Маркуса. — Кто же дарит сушёных насекомых?

— Я! — серьёзным тоном заявил верёвочный человечек.

Мы с сестрой переглянулись, и Ирка для порядка даже изобразила отвращение.

— Вот Лэйзи бы завизжала, — расстроился Маркус, он явно ожидал другой реакции. — Тебе не страшно что ли?

— Лэйзи — это сестра твоя?

— Какая она мне сестра? — удивился корд. — Так, девчонка одна. Прицепится, как клещ, не отдерёшь потом. Берёшь или нет? — обратился он к Ирке.

— Сушёную? — сестра ещё раз посмотрела на божью коровку.

— Спит она. Ты мне веришь? — Маркус приподнял руку с насекомым на ладошке. — Была бы тут Лэйзи, я бы ей отдал. Ну? Она тебе нужна?

— Отдай её мне, — попросил я корда. — Пусть лежит у меня, а мы подождём, пока она проснется.

— Ты её потеряешь, как чашку, — нахмурилась Ирка.

— Нет, Ира, не потеряю! И чашку — это не я! — разозлился я на сестру.

Сколько можно говорить, что это я её потерял? Она сама исчезла. Я положил её в пластиковое яйцо-сюрприз и днём не выпускал из рук, а на ночь перекладывал под подушку. Да и кому могла понадобиться эта крошечная чашечка? Вот только Ирке и её куклам, больше она никому не нужна.

— Маркус, я не терял твоей чашечки! Честное слово даю! — посмотрел я на грустного корда. — Она всё время при мне была. Может, выскользнула случайно? Так мы сейчас всё тут перероем, да, Ира? Маркус, ты маленький, ты вообще в два счёта её найдешь! Разве она могла куда-то далеко укатиться? Конечно, нет!

И, сам собой успокоенный, я взлетел на койку с желанием сразу же перевернуть всё вверх дном, но только найти эту крошечную чашку и отдать её корду. Куда он теперь без неё?

Маркус забрался на книжную полку, распихнул все наши с Ирой книжки и размахивал ватной палочкой:

— Подушка! — командовал он, и Ирка послушно приподнимала то одну подушку, то другую. — П-о-о-о-крывало!

Сначала мы были очень осторожны: поднимали подушки (у меня их три), заглядывали в наволочки и отгибали края простыни и матраса. А потом началось. Вернее, продолжилось, потому что быть аккуратными нам надоело, и всё, что мы только что бережно перетряхивали, полетело на пол. Затем я спустился вниз и должен был подавать бельё и постельные принадлежности Ирке, чтобы она застелила кровать: ну, она же девочка, девочки умеют заправлять койки!

Но сестре это не понравилось, и она швырнула первую же подушку в меня. Я бросил в ответ наволочку, Ирка в меня — пододеяльник, я в неё — ещё одну подушку. Маркус вытаращил глаза и опустил палочку. Кажется, такого он ещё не видел.

В ход пошло одеяло, следом — покрывало, Ирка хотела было поднять матрас, но силёнок у неё было маловато, поэтому она плюхнулась на попу, чем привела нас с кордом в дикий восторг. Вы представляете человека, который из-под себя выдергивает то, на чём стоит? Во-от! Это же глупо!

Затем Ира вытащила откуда-то носок, который я искал и не нашёл пару дней назад, свернула его в баранку и кинула в Маркуса. Корд мгновенно подхватил носок на ватную палочку и швырнул его в меня. От радости Ирка запрыгала на моей кровати и стукнулась головой о потолок, но не сильно, слегка, всего лишь чуть-чуть, ойкнула и сказала «хватит». А нас с Маркусом уже было не остановить! Какой носок? Майки, шорты, трусы, свитер, — всё, что выстиранное и выглаженное с утра принесла мама, летало у нас над головами. Шум стоял, не передать какой!

Теперь уже была Иркина очередь таращить глаза. Никогда она не видела, чтобы её старший брат так себя вел, хотя, признаюсь честно, у нас бывало всякое.

Я схватил халат, завязал на шее его рукава, будто это верёвочки плаща, и взвился в воздух. Со стороны могло показаться, что я просто подпрыгнул, но нет, это был не просто прыжок, это был полёт!

— В-ш-ш-ш, — и я закрылся полой халата, как герой из мультика.

— Здорово! — крикнула Ирка.

— Где-то я видел похожий плащ, — нахмурился Маркус.

Глава 7. Дома происходят удивительные вещи

— Расскажешь, у кого есть такой плащ? — спросил я Маркуса, когда мы все успокоились. Ирка спустилась с моей кровати на свою, я расположился рядом, а корд уселся на книжную полку.

— Ага, — кивнул человечек, — у корда одного. Мы вместе за чашкой отправились, а сейчас мне её найти надо.

— Как же я забыл про неё? Ну вот как? — извинялся я перед Маркусом.

— Глупо, конечно, вышло, да я и сам виноват, — кивнул Маркус. — Чашку забыл, до дома так и не добрался…

— Ты так и просидел на судне? На этой жуткой громадине? — я не мог себе представить, как крошечный корд не затерялся в брюхе баржи. Вот я бы точно заблудился раз сто!

— Ну да, — кивнул Маркус, — а что мне ещё оставалось? Вернуться ни с чем? Вообразить себе такого не могу! Да меня бы на смех подняли! А так я там за матросами следил. Ух, и интересная жизнь у них: ром-а-а-а-нтика…

— А тёти там есть? — поинтересовалась Ирка.

— Не встречал, не знаю, — ухмыльнулся корд. — А вот крысы есть. Живут они там и мешки с мукой портят.

— И у нас, — буркнула Ира, а я поддакнул.

— Что у вас? — удивился Маркус и даже как будто брови нахмурил, или мне так показалось.

— У нас тоже, наверное, крысы. Они маме всю муку испортили.

— Ага, Маркус, точно-точно тебе говорю. Я сначала на Ирку подумал. Это она у нас растяпа: то одно высыплет, то другое. А потом, знаешь… — И тут я посмотрел на сестру: рассказать или нет?

— Я видел ещё одного корда… — осторожно сказал я и втянул голову в плечи. — И я его испугался!

В комнате стало тихо. Ирка уже не ёрзала, Маркус перестал дрыгать ногами, а я забыл о том, что надо дышать.

— Шутишь, Лёша? — прервал тишину Маркус. — Какого корда?

Ирка открыла рот и с удивлением посмотрела в мою сторону.

— Ух ты-ы-ы, — затем выдохнула она, и в её глазах появились искорки. — Расскажи…

— Он на тебя похож, Маркус. Вот точь-в-точь, как ты! Только синий он что ли? Темно слишком было, я не понял. Плащ ещё у него, кажется, вот как этот сейчас у меня. Ну, я на кухню пришёл, когда все легли спать, а там он стоит. В руке — сабля, и он ею дырки в пакетах делает. Раз, раз, раз, и пакет как решето! Из него мука — ф-ф-ф, из другого крупа — п-ш-ш-ш!

— П-ш-ш-ш! — закатилась от смеха Ирка. — В-ш-ш-ш!

— А дальше? — подскочил Маркус. — Потом что?

— А потом я его окликнул. Я же думал, что это ты. Он обернулся. Глаза — красные! Злые такие и страшные очень! И как заверещит: «У-у-убью!»

— И всё?

— Всё! И пропал.

— Ничего себе, — прошептала Ирка. — Как в сказке…

— Д-а-а-а, — почесал Маркус затылок. — Вот так дела…

Тут заскрипела и распахнулась дверь, и на пороге появилась мама. Вернее, мама сначала просунула в щель голову, а потом уже прошла целиком. На маме было платье в горошек, зелёное такое, длинное и очень красивое, а на шее болтался фартук, наверное, мама хотела его завязать, но отвлеклась и забыла.

— Лёша, — посмотрела она на меня в упор, — ты чем-то занят?

Я помотал головой. В детской был такой бардак, хоть бы она не заметила… И Ирка ещё… Вот зачем она подушку под себя подминает? Сидела бы спокойно что ли!

— Лёша, иди сюда, — и мама широко распахнула дверь. — Это ты сделал?

Перед детской сидел Барбарис. Уютно сидел: вылизывал лапку и шевелил шерстяными ушами. Я сразу и не понял, что случилось, потому что смотрел на длинный пушистый кошачий хвост, который ходил ходуном.

А потом я увидел. Нет, стриженая голова Барбариса меня не удивила, я же был первым, кто это заметил ещё несколько дней назад. А вот выкрашенная в синий спина — это было что-то новенькое. Как бы сказала в такой ситуации бабушка, я потерял дар речи и даже сразу не смог ничего сказать маме, которая сцепила на груди руки, смотрела на меня как-то очень не добро и явно ждала объяснений.

— Лёша, — наконец заговорила она, — что с тобой? Ты зачем это сделал? Нет, я почти все могу понять, но такое? Мы с папой уделяем тебе мало внимания? Ты поэтому издеваешься над котом?

— М-а-а-а-м, не я это! — у меня даже слёзы на глаза навернулись.

— А кто тогда? Филипп? Ни за что не поверю! Ему некогда, у него школа и курсы, мы его с отцом почти не видим! Ира?! — и мама повысила голос. — На неё хочешь свалить?! Она бы Барбариса не удержала! Лёша! Тебе не стыдно?! Не веди себя как маленький! Учись отвечать за свои поступки!

«Эх, — думал я, пока мама меня отчитывала, — лучше б за бардак отругала! А так получается, ни за что».

— Я думала, ты уже взрослый, — мама сняла фартук, — а ты… Бери кота и приводи его в порядок! Срочно!

Она быстро-быстро, будто от чего-то убегала, пошла на кухню, а я остался с Барбарисом. Кажется, ему было всё равно, крашеный он или нет, он же себя не видит.

— Ирка, — позвал я сестру, — помощь нужна! Иди сюда!

— Ген-а-а-а! — вдруг закричала мама с кухни, и я подорвался с места. — Ген-а-а-а!

Глава 8. Таракан и Барбарис

Папа оказался проворнее, и на кухню я влетел лишь вторым. Мама, такая нарядная и красивая в своём гороховом платье, стояла на стуле и по очереди подгибала ноги: то одну подогнёт, то другую. Так и переминалась, пока не увидела нас с отцом.

— Вот! — крикнула она, ткнув указательным пальцем куда-то в угол.

— Что? — фыркнул папа. — И из-за этого ты визжишь?

Я всегда подозревал, что мама — девочка. Ну, а кто ещё мог так кричать при виде таракана?

— Лидочка, — протянул папа руки, — спускайся!

— Нет, — помотала она головой. — Гена, прихлопни его!

Я посмотрел в угол. Таракан как таракан, ничего особенного: рыжий, усатый и блестит. Подумаешь!

— Может, мы его отпустим? — предложил папа. — Пусть бежит: дети, наверное, у него, семья… Жена пироги печёт.

Я засмеялся.

— Прихлопни его, Гена! — повторила мама и нахмурилась. — Или останетесь без ужина: я со стула не слезу!

— Дурак какой, — думал я, глядя на таракана. — Куча народу, кричат все, ругаются, а он до сих пор сидит. Прогнать что ли? Ну а что? Пусть себе бежит, вдруг у него, и правда, жена и дети?

— К-ы-ш-ш-ш, — тихонечко сказал я таракану. — К-ы-ы-ы-ш…

Но тот замер на месте. Усы у него шевелятся: слушает, наверное. Тараканы, вообще, слышат?

— А вон Лёшка пусть и прихлопнет! — крикнул папа. Голос у него был громкий и низкий, как у актера одного, фамилию которого уже не помню. — А что? Хотел быть мужчиной? Вот пусть и начинает свой нелёгкий путь! Будет этот таракан Лёшкиным первым мамонтом! Что скажешь, Лид?

— Я вас с таким мамонтом на порог бы не пустила, — засмеялась мама. — Сделайте же хоть что-нибудь!

И тут я набрался смелости и даже представил: пара шагов, один хлопок тапком, и всё! Мама слезает со стула, папа пожимает мне руку, мир и покой воцаряются в доме, как сказала бы бабушка.

Представил? Значит, надо действовать, Лёша!

Раз шаг, два шаг… Родители затаили дыхание, я выхожу на прямую, закрываю глаза, заношу над тараканом тапок (у тараканов хорошее зрение?) и…

— Стой! — кричит папа.

— Что? — обернулся я.

— Лёша, иди уже, отмывай кота, — мама слезла со стула. — Убежал твой мамонт: папе спасибо скажи.

— Ничего страшного, дорогая! Принесёт ещё наш сын в дом добычу, а эта пусть живёт: вдруг там семеро по лавкам, а?

— Тоже мне, — ухмыльнулась мама, — любитель живой природы. Ты мне скажи лучше, откуда это у нас?

— Не могу знать! — пожал плечами папа. — Может, он соседский, дверью ошибся, вот и сидел так долго: понять не мог, как его угораздило в другой дом зайти. А тут Лёшка на него с тапком наперевес! Я бы от разрыва сердца умер, чес-с-с-тное слово!

— Кто умер? — спросила Ира. Она стояла в дверном проёме и держала на руках синего Барбариса.

— К счастью, никто! — папа поцеловал Ирку в макушку. — Но мы ещё повоюем, да, сын?

Я кивнул. Ничего, я ещё всем докажу, что уже взрослый! Вот в следующий раз точно докажу!

— Идём, — потащил я сестру в ванную. — Ты мне поможешь.

«Забавный он какой, — думал я про Барбариса. — И синий цвет ему к лицу или всё-таки к морде? Может, так и оставим? Ни у кого на свете нет такого кота, а у нас есть! Мы его по выставкам будем возить, на телешоу показывать и на радио даже выступить можно. Один раз и для порядка. По радио всё равно же ничего не видно, значит, одного раза точно хватит».

— Синий кот Барбарис! — произнёс я вслух и запнулся, потому что Ирка вытаращила глаза и посмотрела на меня очень странно. — Это так, случайно… — засмущался я. — Идём уже!

— Только он не синий, Лёша, он разноцветный! На, смотри! — И сестра сунула мне кота прямо под нос.

— Ничего себе, — удивился я. — Как радуга! Это же ещё интереснее! Радужный Барбарис! Ни у кого такого нет, да Ира?

— Да! — довольно улыбнулась сестра. — Мыть не будем?

— Я б не стал, но мама же… Она уже два раза сказала, на третий точно накажет. Так что давай иди, тазик готовь.

— Не командуй, — показала Ирка язык и отвернулась. — Пойдём, Барбарисочка…

Кота я раньше не мыл и даже не представлял, как это делается. Ну, наверное, надо взять таз, налить туда воды и приготовить мыло. Затем как-то посадить Барбариса внутрь, быстренько сполоснуть и высушить. Вот и всё. В принципе, ничего сложного, только почему же мы его раньше не мыли? А-а-а, у нас повода не было! Зато теперь повод есть, и мне деваться некуда: «Вперёд, Лёша, докажи, что ты мужчина — вымой кота!»

Только Барбарис купаться не захотел. Наверное, ему нравилось ходить разноцветным. Ещё бы, я его понимаю: мне бы тоже понравилось. Но мама сказала привести кота в порядок, поэтому ему надо было немного потерпеть.

И он терпел, пока журчала вода, пока Ирка искала мыло, пока я держал его под брюхо и чесал выбритый затылок. А потом терпение у кота закончилось. Внезапно как-то. Быстро очень. Мы с сестрой даже растерялись.

— Ой! — крикнула Ирка, когда Барбарис начал вырываться у меня из рук.

— Ух ты, как он умеет! — подпрыгнула она, когда кот растопырил все четыре лапы и упёрся в бортики таза. — Цирковой!

— Лей дав-а-а-а-й! — как ненормальный заорал я на сестру. — Бы-ы-ы-стро!

И Ирка меня послушалась. Но как-то не так, как я это предполагал. Она выдернула из-под Барбариса таз и опрокинула ему на голову! Вот просто мгновенно, и я даже моргнуть не успел. Кот сказал «рвау» и вырвался из рук, расцарапав мне щеку.

Мокрый, несчастный разноцветный Барбарис проскочил мимо нас с Иркой и, оставляя радужные следы на паркете, понёсся в гостиную.

Ира закричала: «А-а-а!» — и рванула следом. Я заорал: «Держи-и-и!» — и выбежал за ней.

Папа гаркнул: «Дети!» — и выскочил в коридор.

И только мама ничего не сказала, потому что разговаривала по телефону, и очевидно, была этим страшно занята.

Барбарис мог бы и растеряться для приличия, чтобы мы успели его схватить, но не тут-то было, он заметил, что в нашей комнате открыта дверь и шмыгнул в темноту.

— Лови его! — завопил папа. — Лов-и-и-и!

Мы с Иркой влетели в комнату и замерли, переводя дух. В самом деле, не часто у нас дома устраиваются такие гонки.

— Где он? — посмотрел я на сестру, и она пожала плечами. — Видишь?

— Нет, — отозвалась Ира и потянулась к выключателю.

Глава 9. Встреча с чёрным незнакомцем

— Мамочки, — услышал я Иркин шёпот и прищурился: она так и не зажгла свет, и в нашей комнате было ещё очень темно.

— Кто это? — пихнула меня сестра.

Перед нами светились две пары глаз: большие жёлтые и чуть выше — маленькие красные.

— Это он, — прошептал я в ответ. — Тихо давай, не дёргайся.

— Кто он?

— Другой корд, Ира. Молчи.

— Молчу, — услышал я. — А зачем?

— У него сабля.

— Какая?

— И-ра! — чуть не закричал я. — Молчи же.

Наши с Иркой глаза привыкли к темноте, и мы видели всё, что происходило в комнате.

Сначала Барбарис опустил голову. Затем дрыгнул хвостом. В одну сторону дрыгнул, потом — в другую. Поднял голову, пошевелил ушами, а затем — ещё раз. Наверное, он не понимал, что у него на спине. Сидит, может, кто-нибудь?

«Конечно, сидит!» — так и хотелось мне крикнуть, но я испугался. Я всегда чего-то боюсь: тараканов, разных скрипов и вот, как сейчас, незнакомых кордов. Да я поначалу и Маркуса-то боялся. Кто их знает, этих верёвочных человечков? Вот, например, этого я вижу второй раз в жизни, хотя лучше бы и не видел вовсе, уж очень страшные у него глаза, и волосы на макушке топорщатся как-то угрожающе.

— Барбарисочка, — не выдержала Ирка, — кис-кис..

Кот насторожился.

— Мяу, — услышали мы.

Человечек привстал.

— У него на голове — кактус, — шепнула мне сестра. — Смешной!

— Тише ты, — шикнул я на Ирку и увидел, как корд поднял крошечную саблю.

— Он нас услышал.

— Ещё бы, — ответил я, — тебя же невозможно угомонить: говоришь и говоришь всё время. Болтушка! Ирка, бежим, — пихнул я её к двери, — всё-таки бежим!

Что за вечер сегодня?

Сестра вывалилась в коридор, за ней — я, следом вылетел Барбарис, осёдланный чёрным кордом, на шее которого висел плащ, а на голове колом стояли короткие верёвочные волосики.

— Точно кактус, — заметил я, — надо же…

— Это вы там? — выглянул папа из гостиной.

— Да! — пронеслись мы мимо.

— Тише давайте! Вечер! — перекрикивал отец телевизор.

— Да! — ещё раз отозвался я, влетая за сестрой, Барбарисом и кордом на кухню.

— Маркус! — резко остановилась Ирка, и я, скользнув тапочками по полу, упал на спину.

Вид у Маркуса был озабоченный.

Корд не то что бы не ожидал увидеть нас в такой компании, он вообще не ожидал, что его обнаружат. Стоял себе спокойно на подоконнике и нюхал апельсины, которые купила и принесла мама. Согласен, аромат у них был потрясающий!

— Ой! — вскрикнула Ира.

— Нот! — подскочил на месте Маркус.

— Ты?! — опешил чёрный корд.

И тут мы все как-то растерялись. Смотрели друг на друга по очереди и не знали, что делать дальше. Одному Барбарису было всё равно. Он, совершенно обезумев от гонки, плюхнулся на бок и бешено заколотил об пол хвостом.

— Какими судьбами? — прервал всеобщее молчание чёрный корд.

— Я-то? — усмехнулся Маркус. — А сам?

— Ну всё, — подумал я, — будет драка.

Интересно, откуда у меня такие мысли взялись? Мультиков пересмотрел? Нет вроде, родители и так не часто оставляют нас наедине с телевизором. Комиксов? Да, их было много. Они же гораздо проще книг: всё уже нарисовано, ничего придумывать не надо, сидишь себе, картинки разглядываешь.

Мама не любит комиксы, бабушка тоже не любит, да и папе не всё равно, что я читаю.

«Сын, — обычно говорит он, — книги гораздо интереснее! Ты же сам можешь представить любой мир, нарисовать любых персонажей в любой одежде, говорить их голосами и стать соавтором. Соавтором, сын! А в комиксах всё сделано за тебя! Это скучно! Возьми книгу. Двадцать минут, и тебя не оторвать. Проверим?»

Я обычно отвечаю что-то вроде «да, давай», ухожу в детскую и не возвращаюсь. Зачем мне эти книги? В них картинок нет. Да и лень мне бывает. То ли дело в журнале рисунки рассматривать: вот на этом — сражение, на другом все кричат, значит, там ссорятся, тут друзья руки пожимают — это они уже помирились… Это вот как сейчас, наверное: точь-в-точь картинка из комикса.

Я попытался посмотреть на всех нас как будто со стороны, и вот, что у меня получилось.

Два крошечных человечка. Один на коте сидит и в шерсть вцепился, другой стоит, подбоченившись, нога — на апельсине. Оба губы сжали, смотрят друг на друга глаза в глаза и словно ждут чего-то.

Рядом девочка с двумя косичками теребит руками воротник платья и мальчик лет двенадцати: худой, ноги длинные и тонкие, волосы взъерошены и торчат в разные стороны. И у всех над головами облачка-высказывания.

— Ты тут откуда? — облачко чёрного человечка.

— А сам? — облачко красного.

У девочки с мальчиком только мысли, их можно не изображать.

— Кота отпусти, — разрушил всю мою картину Маркус, — ишь, вцепился.

— Тебе-то чего? Или самому залезть охота?

— Да ну, — усмехнулся красный корд. — Жалко его. Это твоя работа, Нот?

— А чего? Не нравится? Отлично же получилось!

Чёрный корд шлёпнул Барбариса по бритому затылку и спустился на пол.

— Постой! — спрыгнул с подоконника Маркус. — Что это там?

— Где? — опешил Нот.

Он обернулся, и мы все уставились на Маркуса.

— У тебя! — подскочил красный к Ноту. — Вот! — и Маркус отогнул край его плаща.

— И всё-таки я тебя перехитрил, простофиля! — похлопывая по ремню штанов, рассмеялся Нот.

Глава 10. Всё как в комиксах

Ничего себе! Чашка! Значит, все это время она была у него?! А я… А я и на Ирку наговаривал, и себя ругал… Если бы тогда ночью на кухне… Если бы я тогда не убежал… Но я был так напуган! Я её не заметил даже.

— О-г-о-о-о! — посмотрел я на корда огромными-преогромными глазами.

— Чашечка, — пискнула Ирка.

Нот прищурился, и рот его вытянулся в длинную тонкую ниточку. Корд, конечно, очень похож на Маркуса: рост, глаза-бусины, — но всё же совсем другой, и говорит как-то странно: резко и грубо. То ли дело смешное «тю-тю» Маркуса. С Нотом я бы не дружил, не люблю таких.

— Я же видел тебя на корабле, — взглянул чёрный корд на Маркуса. — И как ты в сундук пытался залезть, а у тебя это не очень получалось, и как свалился туда потом. Думаешь, ловкий такой, да? Ты же тюфяк!

Я посмотрел на Маркуса. И никакой он не тюфяк. Серьёзно. А всякие досадные неприятности с каждым случаются, со всеми-всеми людьми, не то что с маленькими верёвочными человечками.

— А крышка, как думаешь, почему захлопнулась? Сама, такая, да? — захохотал Нот. — Она за мной закрылась. Виноват, признаюсь, но, видишь, как всё обернулось? Все же отлично, Маркус. Отлично для меня! Чашка моя и Лэйзи моя будет!

Нот приблизился к Маркусу.

— Как представлю себе… Лэйзи… Хвостик её светленький на макушке, улыбочка. И меня целует… Меня, Маркус! А ты… А ты, Маркус — тю-фяк!

Мы с Иркой переглянулись. Я не знал, как себя вести. Вмешаться? Вряд ли стоило. Это же их дело, и я тут ни при чём. Нет, я лезть не буду. Или всё-таки надо бы? «Эх, — Лёша, — сказал я сам себе, — какой же ты нерешительный! Папе было бы за тебя стыдно».

И тут, словно почувствовав что-то, Нот обернулся.

— Не подходи! — направил он на меня саблю. — Убью! Она отравлена!

Я застыл на месте.

— Давай, Маркус, отбери чашку! — продолжал Нот. — Или слабо? Чего стоишь? Друзья твои тебе помогут? Так они и помогли.

Красный корд Маркус не двигался. Он как будто собирался с мыслями. Он не трусил, точно вам говорю!

— Цыпа-цыпа… — произнёс чёрный корд, и Маркус дёрнул плечом.

— Сам ты… — начал он говорить и тут же притих, потому что понял, как и все мы, к кому обращался Нот.

По полу кухни прямо к нам, быстро-быстро перебирая лапками, бежал таракан. Тот самый, что напугал маму. Или это был его брат, или отец. Они для меня все на одно лицо, ой, или опять на морду? У тараканов что: лицо или морда? Ужас какой, я совсем запутался.

— Цыпа-цыпа, — продолжил Нот, — ползи ко мне, давай же.

Наверное, у тараканов всё-таки есть уши, потому что этот блестящий послушался и направился к корду.

— Нет ничего проще, чем приручить таракана, не правда ли, Маркус? — ухмыльнулся Нот. — Ты ему крошек, — и он твой. Всё, что хочешь делать будет: следить, доносить, а кто покрупнее, так вещи перевозить может. Красота!

— Так это ты? — осмелел я. — Они из-за тебя к нам пришли? Бабушка нас с Иркой ругала за мусор, а тут вот как получается…

— Всё я! — загоготал Нот. — Тараканы — я, кот ваш — я, чашка — тоже я! Ну, сам посуди, скукотища у вас тут страшная, а так хоть развлекся немного. Жду не дождусь, как домой вернёмся. На-до-е-ло мне тут.

— Но ведь это я нашёл чашку! — подскочил к нему Маркус.

— Согласен, — совершенно серьёзно ответил Нот. — Нашёл ты, а верну я! Уговор помнишь? Не так важно, кто нашёл, важно, кто привезёт! А чашечка-то вот она, у меня! — Ещё раз хлопнул корд по поясу.

— Так нельзя, — покачал головой Маркус.

— Нечестно! — закричала Ирка. — Чашку верни!

— Это наше дело, — направил Нот на сестру саблю, — не лезь!

— Девчонку-то не тронь! — Маркус выпрямился.

— А что сделаешь?

Маркус подошёл вплотную к Ноту: «Распущу!»

— Тю-фяк ты, — расхохотался чёрный корд. — Силёнок у тебя маловато!

Я уже и раньше видел: мальчишки всегда так драки затевают. Наскакивают друг на друга, пихаются и ждут, кто первым ударит. Наверное, это неправильно, что я стою без дела, я же Нота этого двумя пальцами поднять могу!

Я задумался, всего лишь моргнул или отвлёкся на пару секунд, а Маркус уже сидел верхом на Ноте и заламывал его руку с саблей за спину.

— Давай, Маркус! — подпрыгивала на месте Ирка. — Мы за тебя!

Нот извернулся, и красный корд оказался снизу. Всё стало мелькать в глазах: чёрный, красный, ноги, руки, головы, плащ…

Если бы это была картинка из комикса, я бы увидел разноцветный клубок, вокруг завитушки и полосочки — это он так крутится на полу. Но это был не кадр из комикса, это происходило на моих глазах, а я стоял и смотрел.

— Лёша, — прервала мои размышления Ира.

Я даже не понял, что она сказала, или не расслышал, потому что в мыслях уже спасал Маркуса от врага, махал кулаками и вроде даже выходил победителем.

Сестра начала плакать. Не как обычно, с противного и тихого хныканья, а резко и очень громко заревела. Маркус с Нотом опешили, на секунду замерли, и я понял, что всё-таки должен вмешаться. Просто стоять и смотреть, как они катаются по полу и мутузят друг друга, я уже не мог.

Шаг — и я рядом, резко выхватываю из клубка красного корда, слышу негромкое «звяк» и вижу, как медленно-медленно, словно кто-то включил не ту скорость съёмки, по воздуху летит чашка.

И опять — картинками: мальчик держит в руке верёвочную куклу, рядом — зарёванная девочка, на полу — чёрный человечек в плаще, облачко «бдымс» и штрихи, штрихи, штрихи (этот так звук расходится от предмета, который упал и ударился о что-то твёрдое).

Мы остолбенели. Чашка катилась по полу, но никто из нас так и не сдвинулся с места.

— Ой! — крикнула Ирка, вытянув в сторону крутящейся чашки указательный палец. — Ой!

Барбарис, в последнее время не отличавшийся особой живостью, вдруг подскочил на месте и со всего своего кошачьего размаху зашвырнул крошечный крутящийся предмет куда-то в угол. «Шварк» сделала его лапа, и где-то что-то звякнуло.

Мы и разглядеть-то толком не успели, куда она полетела, но, как по сигналу, подорвались с мест и рванули вперёд. Кто же будет первым? Кому приз достанется? Когда закончится эта бесконечная гонка?

— Она была у меня, я держал её в руках! — прорычал Маркус. — Зачем ты влез?

— Лёша помочь хотел, — вступилась было за меня Ира, но замолчала.

Я не знал, что сказать. Чувствовал себя виноватым, поэтому и молчал. Вот ведь иногда как бывает: хочешь как лучше, а выходит наоборот. Да и мог ли я представить, что чашка была у Маркуса? Кто там разобрался бы, в этом клубке кордов?

— Прости, — сказал я куда-то вниз, но Маркус услышал. — Я её найду, обещаю.

Корд поднял голову, пристально посмотрел мне в глаза и отвернулся.

Вот ведь этот Барбарис! На месте ему не сиделось! Глупый старый кот!

— У-у-у! — замахнулся я на него и до скрипа сжал зубы. — Всё из-за тебя!

— Услужил, рыжий, — услышали мы Нота, — вот так услужил! Раз не мне, значит, никому. Позовите, как найдёте чашку. И да, Цыпу моего не троньте. А попробуете — убью!

— Нужен больно, — огрызнулся Маркус. — Сам за ним следи.

Нот махнул чёрным плащом и ушёл.

— Как в сказке, — выдохнула Ирка и подняла вверх большой палец. — Здорово.

Глава 11. Лёша заболел

Если вам однажды вздумается потерять что-нибудь, зовите меня немедленно, приду! Сделаю всё, как полагается: вовек потом ничего не найдёте. Одного меня мало будет? Пригласим и Иру для компании. Она сделает вид, что убирается, и обязательно хорошенько припрячет всё, что вам не нужно, и что нужно — тоже. Мы с этим всегда справляемся на отлично!

Мама только такой помощи не ценит да и папа в этом от неё не отстает. Следуя их правилам, всё у нас должно стоять на своих местах; ровненько, гладенько и аккуратненько развешено, разглажено и сложено в стопочки. А вот что валяется — с глаз долой, то есть немедленно убрать.

— Порядок — он всему голова, — обычно говорит папа, теребя на носу очки.

— Хлеб, Гена, — поправляет его мама и смеётся.

— Порядок, хлеб, да какая, в сущности, разница, если голова на плечах есть, да, Лид? — и они оба хохочут.

— А где была твоя голова, Лёша? — подошёл ко мне папа. — Быстро с Ирой тут всё убрали!

Мы с сестрой стояли посреди перевёрнутой кухни. Нет, мебель — на своих местах, но кругом было столько мусора: мука, крошки, крупы из пакетов…

И, вообще, это же вчера было! Может быть, дырки в пакетах опять сделал Нот? Только папе ведь этого не скажешь. Вопросы начнутся: кто такой, откуда взялся, почему вещи перепортил, а давай-ка знакомь и так далее. И потянется одно за другим: корды, чашка, тараканы… Лэйзи ещё какая-то. Сколько загадок и разгадок ожидает меня и чем всё закончится? Хотя… Я вот так подумал, что не очень-то и хочу, чтобы оно заканчивалось. Без Маркуса было гораздо скучнее. Нет, не так. Без Маркуса была ску-ко-та! То ли дело сейчас. Убираться только часто приходится: играем вместе, а порядок навожу я.

— А, Ира? — пихнул я её. — Поможешь?

— Даже и не спрашивай её, сын, — протянул папа веник. — Вдвоём вы тут быстро управитесь, а я потом зайду, проконтролирую! — И отец поднял вверх указательный палец.

Сестра сосредоточенно ковырялась в углу, а я для порядка возил веником по полу. Не мужское это всё-таки дело: мусор подметать.

— Не нашла? — окликнул я сестру. — А?

— Чего? — посмотрела на меня снизу Ирка.

— Чашку! Чего же ещё?

— Нет, — ответила Ира, поднялась с корточек и вытерла о платье руки. — Нет, ничего не нашла.

— Бесполезное это занятие, — опустил я голову, — давай заканчивать и к себе пойдём. С Маркусом поговорить надо.

— Лёша, он останется?

— Не думаю. Что ему тут делать? В сундуке сидеть?

— Я бы его в садик носила, — размечталась Ирка.

— У него уговор и Лэйзи. Идём, — и я потянул её в детскую. — Веник только уберу.

Наша комната нравилась мне всё больше. Теперь в ней жили Маркус, Нот (только бы он не притащил сюда таракана) и божья коровка. В отличие от Иры, я верю, что божья коровка когда-нибудь проснётся и, может быть, даже заговорит. После того, как появился сундук, я больше ничему не удивляюсь, жду только, а что произойдёт ещё? Это же так здорово жить в сказке! Никогда об этом мечтать не мог. А вот гляди, как все получилось.

Сейчас в комнате было тихо. Где-то прятались верёвочные человечки, на подоконнике отдыхал Барбарис, и нам с сестрой совершенно нечего было делать. Я забрался на свою койку, взял первую попавшуюся книгу («Сын! — звучало у меня в голове. — Ты можешь стать соавтором!») и, кажется, мгновенно уснул на первой странице.

Проснулся, за окном — темень! И только внизу сундук светится: тоже загадка — что там внутри?

Сбросить одеяло, повернуться на бок и сползти с кровати — пара пустяков, а вот никак не выходит. А у сундука — шёпот, а у сундука — смех, а у сундука сказки рассказывают.

— Направо пойдёшь — молод станешь, налево пойдёшь — богат будешь, прямо решишься — облик человеческий вернёшь, сам беден и нищ останешься.

«И я хочу к ним, — думаю, — и я хочу слушать!» А у самого голова тяжёлая-претяжёлая, к подушке клонится, никак встать не даёт.

— Мама, — кричу, — мамочка! — слов только не слышу, кудахтанье из груди вырывается, из носа ручьи текут. «Заболел», — понимаю и проваливаюсь в сон.

Минута за минутой тянется, час за часом, вот и ночь прошла. Что за сказка была? Кто рассказывал? Почему сундук светился? Как же хочется узнать, вылезти из кровати, натянуть футболку с шортами и к Маркусу. Но в комнате мама. Градусник трясёт, грустно-грустно на меня смотрит и вздыхает.

— Давай, — говорит, — Лёшенька, температуру измерим, а там уж и доктор подойдёт. Иру вот только не заразил бы…

— Иру — к Филиппу на время, — появляется в дверях папа. — А ты, сын, соберись и, ух, за два счёта разделайся с нею, с болезнью этой! Договорились? — И протягивает мне руку.

Не могу сжать, улыбаюсь только. И кивнуть не могу.

— Чашку, — прошу, — пить охота!

Глаза закрываю и снова — в сон. И вот уже сундук светится, корды, Нот и Маркус, на краешке сидят, таракан Цыпа на задних ножках стоит, передние на стенку поставил, усами двигает, Ира пупсиков рассаживает, сказку собираются слушать.

Глава 12. Кто такие корды

— Когда-то, — начинает Маркус, — очень много лет назад не было на свете никаких кордов. Жили обычные человеки, любили, дружили, с хлеба на воду перебивались. Совсем тяжело стало — решили на службу наняться. Служба-то не служба была, а услужение. В дом к одному чародею всей гурьбой и пошли: кто — дом подметать и сор выносить, кто — обед готовить, а кто посмышлёнее — в подмастерья намерился.

Тяжела служба у чародея. Дом огромный, грязи — во! Банки, жбаны, чаши разные — всё мыть и драить. А как соберётся чародей зелье варить: дым коромыслом, чад и угар. Поди приведи всё в порядок! Спали мы мало, ели мало, но не жаловался никто. У чародея тепло и просторно, да и друзья всегда под боком.

— Ой! — с трудом отрываю я голову от подушки. — Ничего не понял. Маркус — ты человек что ли?

— Совсем тю-тю, — смеется корд. — Ты меня видел? Какой ещё человек? Был да сплыл!

Мечта была у нашего хозяина какая-то. Вечно варил что-то в котле, то одно подбрасывал, то другое. Ничего не получалось. Злился на нас. Да за что только? Зубами скрипел, тряс кулаками тощими и ругался сильно. Исхудал весь, высох до косточек.

— Вы, — говорил, — бездельники и тунеядцы! Целыми днями лежите просто так! Толку от вас — ноль! Коли поумнее были бы, отправил бы всех шпионами в королевство соседнее. Только вот куда с вами? Как дела делать злодейские? Увальни и лодыри собрались одни!

Мы уж слова его обидные мимо ушей пропускать стали. Увальни — пусть увальни, бездари — так научи, коли можешь, зачем попусту обзываться? К любому ж ремеслу подход нужен, или не так что говорю?

— Вот завершу своё, — кричал, — все у меня по струнке ходить будете! Верёвки из вас буду вить! И соседа нашего, ух, достану! Все рецепты, всё, что знает, выведаю!

Долго мы у него служили. Год ли, два ли, уже и не вспомню сейчас. Поутих чародей немного, не гонял нас так. Закроется в комнате своей и работает, отопрёт потом дверь: иди убирайся.

Так и жили: сор выносили, посуду мыли да по местам расставляли. Бывало, уработаешься так, что и сил идти нет. Ляжешь там же, руку под голову положишь, тряпицей какой прикроешься и спишь, пока хозяин не разбудит.

В тот день, видимо, наперекосяк всё пошло у чародея. Мы и уйти не успели после ночи. А он то ли не видел, то ли внимания на нас уже не обращал совсем. К котлу подошёл, жидкости из него чашей зачерпнул и на стол поставил. Походил по комнате, на полках порылся, в мешки с травами нос сунул, опять походил. Кулаками потряс, пояс на сухом своём теле затянул потуже и бегом к чаше. Хвать из кармана камешек какой-то, хвать со стола корешок и в жидкость их волшебную шварк!

Забурлило тут, запенилось, пар во все стороны валит. Повскакивали мы, а поздно уже. Мечется чародей из угла в угол, лодырями нас называет, а поделать ничего не может. Раз — и нет его. Как так? Куда подевался?

Затуманило мне голову, думаю, лечу куда-то, кружится всё, кружится, дымом глаза ест, дышать тяжело. Оглядываюсь — никого. Вот только что были, и нету!

— Братья, — кричу, — братья! — тишина мне в ответ.

Сердце колотится, словно вырваться из груди хочет, и тут замерло вдруг. Смотрю вниз, а не узнать ничего. Ног нет — верёвки какие-то. Голова не держится, руками подпереть хочу, а и рук нет! Я реветь, а не выходит!

— Брэйн! — воплю, а из горла писк вырывается.

Так и грохнулся там на пол. Был бы человеком — нос бы разбил или ещё как покалечился. Но, видишь, как вышло…

— Жив, здоров и невредим! — сострил Нот. — Мда-с…

— У-у-у, — выдохнула Ирка. — Так ты принц?

— Все мы принцы, — усмехнулся Нот, — и принцессы.

— Ничего себе, — лежу удивляюсь. — Как во сне! Нет, как в сказке! Нет, как в книжке! Бывает же… — А дальше? Маркус, дальше что?

— Р-а-а-а-с-к-а-а-а-ж-и-и-и, — подключилась Ира, — м-и-и-и-ленький Маркус… Расскажи-и-и… Пожа-а-луйста-а-а…

— Давай уж, если начал, — спрыгнул с сундука Нот, — а я прогуляюсь пойду. Цыпа-цыпа-цыпа… — и с тараканом они вышли из детской.

— Ну, а что дальше? Превратились мы все вот в таких верёвочных человечков. Как жить? Куда идти? Брэйн за старшего был, так и остался. Чародей, Освальдом его зовут, бежать сначала хотел, только потом передумал. Тут хоть все вместе мы одинаковые, а в людском мире? И как бы он там устроился? Пару дней посидел один в стороне, а потом — к нам. Никто его трогать не стал, конечно, не до того было. С тех пор и держимся друг за друга, далеко не уходим. Вернее, не уходили, пока свиток тот на чердаке не нашли.

Маркус прервался и полез в сундук.

— Я его погашу, ладно? — спросил корд, и мы с Иркой переглянулись. — Светика моего. Пусть спит…

— И-ра, — сказал я, — у меня в голове каша…

— Нет, — улыбнулась сестра, — температура у тебя.

— Тогда что это ещё за Светик? — я перегнулся через бортик кровати и посмотрел на сундук.

На дне его стоял Маркус и держал на вытянутой руке какую-то крошечную лампочку.

— Спи! — сказал он, и лампочка погасла.

— Это светлячок, — ещё раз улыбнулась Ирка, — он хороший. Я с ним уже познакомилась.

— Все интереснее и интереснее, — откинулся я на подушку и услышал грохот.

Глава 13. Мама хочет выбросить сундук

— Барбариса не видели? — влетел в комнату папа. На нём была широкая клетчатая пижама и один тапок, в руке он держал очки и жмурился.

Мы с Иркой потрясли головами: «Нет, пап!»

— Старый глупый кот, — вздохнул он, — спите, дети.

— Что случилось-то? — поднялся я с подушки.

Папа стоял в дверях и чесал бороду. Потом махнул рукой: «Ничего страшного, опять на кухне всё перевернул!» — сказал «спокойной ночи» и вышел.

У меня совсем не было сил подняться с кровати, поэтому я поскрёб ногтями по бортику и позвал Иру. Но она не ответила.

— Ну и ладно, — подумал я перед тем, как повернуться на другой бок, — завтра узнаю.

Утром, когда все ушли и дома остались только мы с мамой, ничего особенного никто не вспомнил. Ну, натворил что-то Барбарис, мало ли. И без него у нас дома в последние несколько дней полно всяких странностей.

Мама весело пела песенки и готовила мне завтрак, от которого, по её словам, я должен был сразу набраться сил и мгновенно пойти на поправку.

В доме было светло и очень уютно. Хотелось лечь на пол, как Барбарис, подставить яркому солнышку бок и жмуриться от удовольствия. Но мама бы этого не разрешила, поэтому я щурился, сидя уже за столом, вдыхая ванильный запах сырников с изюмом и горьковатый запах кофе. Кофе мне, понятное дело, не полагался, и от этого он казался ещё прекраснее и вкуснее.

— Вот съешь всё, — погладила меня мама по затылку, — сразу и силы появятся, и настроение совсем другое будет. А то гляжу, приуныл ты как-то, Лёшенька. У тебя всё хорошо?

— Угу, — кивнул я, — вшо шу ше ша шофофшо! — И поднял вверх большой палец.

— Я, конечно, не поняла ни слова, — засмеялась мама, — но общий настрой верный. Доедай свой завтрак и пойдём Иру к Филиппу переселять. На время остаёшься в вашей комнате за главного!

Я быстро проглотил липкий сырник и улыбнулся во все свои перемазанные творогом зубы: «Да, мам!»

Перевозить сестру, а точнее, её вещи к Филу было делом не сложным. Скатать бельё с кровати, прихватить пару кукол — вот и всё! Не думаю, что ей на два-три дня понадобились бы абсолютно все игрушки и платья. Если что, она и зайти может.

Мама, однако, так не считала. Она перетащила к брату миллион Иркиных одёжек, тридцать три книжки и какой-то сухой цветок в вазочке, перестелила постель Фила («Поспит пока на раскладушке», — услышал я.), быстренько всё переставила на девчачий манер и ещё раз зашла в мою (мою, хо-хо) комнату.

— Надо бы проветрить! — посмотрела мама в потолок. — Идём, Лёшенька. И вот ещё что! — Она обернулась вокруг себя, махнув ярко-жёлтой юбкой. — Убрали бы вы этот громоздкий сундук, в самом-то деле! Наигрались уже, наверное?

Я вытаращил глаза. Как это?

— То и дело бьюсь о него, — нахмурилась мама. — Да, идея отличная! Вечером с отцом и поговорим.

Мне сразу стало неуютно. И дом уже не казался таким солнечным, и юбка мамина была противного цвета, да и, вообще, почему мы должны убрать сундук? Это же бабушкин подарок, пусть она и решает. Может, она его себе заберёт? Хотя как заберёт? Дедушка же был против.

— Лёша, — посмотрел я на себя бледного в зеркало, — прекрати молоть чепуху! Это же только мамино решение, папа его не поддержит.

Я зашагал по квартире. Из угла — в угол, из угла — в угол, и оттуда — опять обратно. Мне надо было срочно придумать, просто необходимо и даже безотлагательно, как сказала бы бабушка, найти применение сундуку Маркуса. Не мог же я, в самом-то деле, рассказать родителям о кордах, тараканах, светлячках и божьих коровках?

У меня даже голова разболелась да глаз задергался от напряжения. И, наверное, надо было съесть конфету, чтобы лучше думалось, поэтому я закончил кружения по коридору и бодро зашагал на кухню, где в чудесной розовой вазочке, которую мы с Ирой подарили маме на восьмое марта, всегда лежало сладкое.

— М-м-м, — мычал я себе под нос, забираясь на табуретку и засовывая руку в вазочку. — М-м-м-м…

На дне вазочки было пусто! Я привстал на цыпочки, наклонил вазочку и заглянул внутрь. Действительно, ни-че-го!

Кому понадобились все конфеты? Не Ирке же, в самом-то деле. Она мелкая, в неё столько не влезет. Филу они тоже не особо нужны: ему просто некогда баловаться сладким. Если только родители перепрятали все сладости, чтобы мы их не таскали. «Скорее всего, так оно и есть», — подумал я и, успокоившись, слез с табуретки.

Мама посмотрела на меня и покачала головой. Ей было некогда: в кастрюле кипела вода, в руке дребезжал телефон и в коридоре домофон пиликал.

— Много сладкого вредно! — кинула она набегу.

— А нисколько полезно? — крикнул я, но она меня уже не слышала.

Весь день я нервничал: комиксы не читал и мультики не смотрел. Папа возвращался с работы в семь, до вечера у меня была куча времени, чтобы перебрать в уме миллион ответов на мамино «выбросить», но я так ничего и не придумал. Сундук был хорош сам по себе вот такой, как есть: большой, красивый и пустой. В нем живёт корд, и там не место всякому разному хламу, как сказала бы бабушка.

Но у нас в доме всё должно быть при деле. Вазочку надо наполнить конфетами, коробку из-под печенья — старыми письмами и счетами, а сундук? Сундук, наверное, пледами, что ещё там можно хранить?

— Гена, — сказала мама, появившись вечером в детской, — с Лёшей я уже побеседовала. Гена, иди сюда!

Она была настроена решительно и втащила в комнату папу. Я лежал на своей кровати и смотрел на них сверху вниз. Папа был немного растерян, чесал бороду и переминался с ноги на ногу.

— Я присмотрела отличную этажерку, — продолжила мама, — она как раз встанет на это место и замечательно впишется в интерьер. На полочки можно поставить книги, вниз убрать учебники, и да, Гена, а не пора ли нам поменять тут шторы?

Папа закатил глаза, сказал: «О-о-о, решайте это без меня!» — и боком попытался протиснуться в дверь.

Мама сжала зубы. Если она так делает, значит, непременно жди беседы.

— Гена! — крикнула она, и я подскочил на матрасе. — Сундук надо убрать! Он только место тут занимает, и я об него бьюсь.

— Хорошо, дорогая, — пробурчал папа. — Только не кричи.

Сердце упало в пятки. Или куда оно обычно прячется, когда очень страшно и непонятно, что делать? Мне и посоветоваться-то было не с кем. Ирка мелкая ещё совсем, а Фил, как бы он сам сказал, не в теме. Надо что-то срочно решать, пока мама не вытащила сундук. Придумать что-то самому…

— Он мне нужен, — промямлил я сверху, и родители подняли головы.

— Зачем? — нахмурилась мама.

— А вот зачем, — рассмеялся папа. Он откинул крышку сундука и сунул внутрь руку. Мы услышали шорох, и через секунду комната наполнилась солнечными зайчиками, которые отбрасывали конфетные фантики.

— Ого! — сказал я и откатился к стене. — О-го!

Глава 14. Лёша под домашним арестом

Меня наказали. Грустно, конечно, но это было именно так. Родители решили, что я потихонечку таскал конфеты из вазы, а обёртки прятал в сундук. Хорошая версия, мне и возразить было нечего. Свалить на сестру? На брата? На кого? Бесполезно. Я признал вину и остался под домашним, а скорее, под комнатным арестом до конца недели. Сундук, правда, пока был тут, но ненадолго, как сказала мама.

— Нам всё равно пора, — тронул меня верёвочной ручкой Маркус, когда я пересказал ему последние новости. — С чашкой или без, но нам надо возвращаться. Загостились.

— Как хочешь, — подскочил Нот, — но я не намерен уйти отсюда с пустыми руками! Это только ты мог догадаться собирать для Лейзи фантики. Я ей привезу чашку!

— Ты её найди!

— Найду! Завтра же! И выключи этого своего жука: глаза болят.

— Здорово придумал! — показал я Маркусу большой палец. — Девчонки любят блестящее.

— Спасибо, — ответил корд и хлопнул крышкой сундука, — и тебе, — услышал я, когда уже закрыл глаза.

Стало совсем темно и тихо, надо было чуть-чуть подождать, когда начнётся день и можно будет выдвигаться на поиски чашки.

Утром Ирка не пришла. Конечно, уже поздно и она, наверное, в садике. Это у меня есть миллион поводов ничего не делать: я же бо-ле-ю. И ещё я на-ка-зан, поэтому не представляю, как присоединюсь к кордам. Мама, если обнаружит меня за пределами комнаты, может рассердиться, и тогда я и до конца следующей недели буду сидеть в детской.

— А зубы мне чистить? — крикнул я из дверей.

— И умываться! И даже можешь волосы расчесать! — гремела мама посудой. — И на завтрак тоже даже можно!

На столе меня ждали оладушки разного размера и толщины.

— Смешные какие, — сказал я маме, и она повела бровью: «Надеюсь, на вкус они лучше. Ешь».

Мама сердилась. На её месте я бы тоже не особо радовался. Мало того, что ей пришлось сидеть со мной на больничном, так я ещё, по её мнению, воровал конфеты, а улики (не моё это слово, оно из телевизора) прятал в сундуке, о который она то и дело разбивала коленку. Да вот ещё и оладьи у неё не получились. Одни расстройства с утра, так что я её отлично понимал. У меня у самого экспедиция за чашкой не складывалась. Корды, скорее всего, пойдут одни.

— Мам, а домашний арест — это что?

— Это когда ребёнок, например такой, как ты, остаётся без телевизора и компьютера, сидит за книжками, делает уроки и не ходит гулять, — мама встала рядом.

— А если мне надо выйти?

— Если очень надо, — она ещё больше нахмурилась, — то выйди. Хотя я не понимаю за чем, собственно? Конфеты ты все съел, телевизор тебе нельзя. Лекарства принимай и читай. У тебя, Лёша, ка-ни-ку-лы.

— Да уж, — вздохнул я. — Всё было очень вкусно, спасибо, я пошёл.

— Пожалуйста, — мама отпила из кружки, — сундук увезём на следующей неделе, я договорилась. Фантики сам выброси.

Я открыл дверь детской и чуть было не наступил на Нота.

— Выдвигаемся через тридцать минут! — размахивал он саблей. — Ты идёшь с нами!

— Не могу, — попятился я обратно к двери. — Меня наказали.

— Трус! — сделал Нот выпад в мою сторону. — Тогда придумай что-нибудь.

— Отстань от него, — вылез из сундука Маркус. — Сами справимся.

Красный и чёрный корды стояли друг напротив друга. Один, расслабленный, поправлял повязку на ноге, другой, сжимая рукоятку сабли, нервно прыгал на месте. Я возвышался над ними, как скала, и жевал нижнюю губу: так лучше думалось.

— Маму твою надо отвлечь, — сказал Нот, задрав голову. — Вечно она на кухне.

— Да, — кивнул я.

— Мы обыщем каждый уголок — Цыпа нам поможет, — заберём чашку и вернёмся домой.

— Лёша, — теперь на меня снизу смотрел и Маркус. — Нам очень нужна твоя помощь.

— Я Ирку позову, она с мамой побудет, — вдруг осенило меня, — а вы ко мне в карман заберётесь: так быстрее. Часик подождёте? — сложил я руки домиком. — Всё равно ждать, пока я поправлюсь.

— С чего это? — замер Нот.

— А как вы в порт попадете?

— А этот парень, который здесь живёт?

— Фил что ли?

— Ну он, наверное.

— Он вообще про вас не знает, как и родители с бабушкой, — удивился я. — О вас знаем только мы с Иркой.

Маркус кивнул: «Нам без Лёши никуда».

— Если мама ещё не пропылесосила, — подскочил я на месте, — чашка найдётся очень быстро! Уверен! Ирка из садика вернётся, и я вас на кухню отнесу. Дождитесь меня только, ладно?

Я ещё раз умоляюще сложил руки домиком у груди (в мультиках это всегда срабатывало, я видел). Маркус кивнул, они разошлись с Нотом по разным углам, а я забрался на свою койку и схватил первую попавшуюся книгу: опять динозавры!

Надо было чем-то заняться, поэтому я перелистал все страницы с начала до конца, а потом в обратную сторону, перевернул книгу и посмотрел на динозавров вверх ногами. Не впечатлился, как сказал бы папа, и уставился в окно.

Напротив — высокий кирпичный дом и какое-то серое и ни капельки не интересное небо. Почему мама назвала моё заточение каникулами? Это вам не книжки с раскрасками на вечер! Так серьёзно меня ещё не наказывали.

А вообще, мне скучно, потому что я болею. И конца этому не видно и края, как сказала бы бабушка. А где-то заканчиваются уроки, и ребята бегут на площадку, разбрасывая по дороге портфели и мешки со сменной обувью. А я один. Лежу вот тут, жду непонятно чего. Нет бы вскочить, схватить кордов и бежать на кухню. Какая ещё экспедиция? Зачем готовиться? Надо брать и действовать, а не ждать непонятно чего.

Мне кажется, я сидел в комнате вечность и даже запыхтел, потому Ирка, которая вошла в комнату, крикнула:

— Паровоз! Здорово! — и рассмеялась.

— Знаешь что, Ира, — свесился я с кровати, но так резко, что голова сразу же закружилась. — Знаешь что…

Мне хотелось скрипеть зубами и стучать кулаками в стену. И пусть даже Фил придёт, и мама с папой.

— Бабушку ещё позовите! — выкрикнул я неожиданно, а Ирка вытаращила глаза.

— Хорошо, — тихо сказала она и попятилась к двери.

— Стой! — я готов был под землю от стыда провалиться. — И-ра, зам-ри.

На книжной полке сидели корды и тоже на меня пялились. Я понимал, что веду себя как-то не так и очень странно, но поделать с собой ничего не мог. Злость и обида, которые затаились где-то внутри, требовали, чтобы я их выпустил. Наверное, так оно и случается, когда очень долго стараешься быть слишком примерным и хорошо себя вести.

Мне показалось, что я становлюсь красным, как Маркус, волосы на голове встают дыбом, как у Нота, и откуда-то изнутри вырывается пламя. Ноздри раздулись, живот, кажется, раздулся тоже, я ещё сильнее сжал кулаки и часто-часто задышал.

— Ты взорвёшься? — спросила сестра.

— Да-а-а-а! — закричал я и сам не понял, почему.

— Мы тоже? — не прекращала Ирка.

— Д-а-а-а!

— Пошли отсюда, — вскочил Нот. — Если рванёт, разлетимся. Собирай нас потом. А вдруг мне руки не так приделают?

— З-а-а-а-мри! — гаркнул я на него.

— Лёша сошёл с ума? — начала хныкать Ира. Она посмотрела на Маркуса и снова попятилась к двери.

— Нет, — покачал головой корд. — Он злится, потому что его ваша мама наказала.

Сестра подошла к кровати и посмотрела вверх. На втором ярусе сидел я. Бардовый, потный, раздувшийся во все стороны и пыхтел ещё, как паровоз.

— Там бабушка приехала, идём чай пить?

— Э-э-э, какой чай? — заверещал Нот. — У нас дело. Нам за чашкой идти! Этот (он ткнул саблей в мою сторону) просил подождать. Только время зря потратили.

— Ты сейчас сам взорвёшься, — встал напротив Нота Маркус. — Не торопись. Мальчик обещал, значит, сделает.

— Да ну вас, — отстранил его Нот, — пусти меня!

Дверь была открыта, и корд решительно направился к кухне.

— Один справлюсь, — услышали мы его из коридора, — Цыпа, ко мне!

Глава 15. На поиски чашки

Бабушку мы обожали. С ней в наш дом всегда приходили суматоха, бесконечные чаепития и пустая болтовня, как говорил папа.

Усядешься, бывает, за круглый стол, подтянешь к себе конфеты, набьёшь печенья за обе щёки и уши навостришь: а что там у родителей интересного?

Взрослые беседуют, папа обычно бороду чешет, бабушка руками всплескивает «ох, ах», мама может хмуриться, а может и смеяться без остановки. А ты сидишь такой серьёзный, головой крутишь: не упустить бы чего, и ногами под столом дрыгаешь. Ирка, когда так делает, ещё и на стуле подскакивает.

Когда приезжала бабушка, в доме сразу становилось радостнее. Все начинали бегать, суетиться, мы с Иркой делали всё наперегонки. А вот кто быстрее чашки расставит? А фрукты помоет? А если ещё и не уронишь ничего, так вдвойне молодец!

Ирке, понятное дело, серьёзного ничего не доверяли: девчонка же, да к тому же маленькая. Фил обычно приходил к уже накрытому столу, а мне доставалось самое почётное: принести чайник с заваркой, нарезать лимон и красиво разложить печенье на тарелочке.

Сегодня вот только без меня всё делали: кипятили воду, смеялись и перекрикивали друг друга.

— Бабушка торт привезла, — сказала Ирка, заглянув в детскую, и все мои мысли разлетелись, как разноцветные шарики, — красивый!

Сестра сжала руки в кулачки и зажмурилась.

Я улыбнулся: отказаться от торта? Да ни за что на свете!

Корд отлично поместился у меня в заднем кармане штанов (наверное, ему там не очень удобно, но что уж тут поделаешь). Я высажу его в кухне, когда никого не будет, а потом заберу. Должны же они с Нотом справиться.

— Лёша! Ира! — крикнула бабушка, и я подпрыгнул.

— Ой! — Маркусу, явно, не понравилось трястись в кармане. — Тише можно?

— Ид-ё-ём! — ответил я бабушке и закрыл за собой дверь.

Ирка шла впереди и подпрыгивала от нетерпения. При этом её косички разлетались в разные стороны, и она их перебрасывала за спину. Следом осторожно, чтобы не растрясти Маркуса, брёл я: тихо-тихо ступал тапочками и боялся поскользнуться. Ну вот чем не экспедиция? Я её себе, конечно, представлял иначе, и себя видел в роли гордого, а никак не крадущегося предводителя, но и так неплохо.

К нашему удивлению, на кухне никого не оказалось. То ли все уже пили чай, то ли задержались в гостиной и вот-вот нагрянут, и поэтому надо было действовать решительно и без промедления. Я опустил Маркуса на пол и выскочил в коридор: «У-ф-ф-ф, всё ещё никого! Сейчас они с Нотом обыщут все уголки, а мы пока тортика поедим».

А на столе чего только нет: и пряники, и рулет со сладкой маковый начинкой, и конфеты мои любимые, «Красная шапочка», и хурма. Ирка первой летит: «Можно?» — и хвать розочку с верхушки торта. Бабушка смеётся, сестру на колени берёт: маленькая Ира ещё у нас, всё внимание ей.

— Руки мыли? — погрозила мама.

— Мыли, — соврал я и отодвинул стул. Ну забыл, бывает, не признаваться же каждый раз!

— Ладно тебе, Лидочка, — потянулась бабушка за лимоном, — не ругай его уж так. Всё бывает, растёт ребёнок, ты Филиппа вспомни, а? Вот с ним мороки-то было…

— Знаете, Светлана Михайловна… — мама, кажется, рассердилась. — А впрочем, не стоит. Положите-ка мне вот тот кусочек, пожалуйста.

И сидим ты так спокойно, даже послушно, я бы сказал, торт на блюдце ковыряем кто ложкой, а кто и пальцами.

— У-у-у, — думаю, — Ирке вот разрешают, а я чем хуже? Может, и мне хочется розочку ногтем поддеть? Так же гораздо вкуснее. И так я разозлился, что ткнул сестру пальцем в бок.

— Ты что? — вытаращила она глаза и повернулась. — Это же больно!

— Бе, — показал я ей язык, — бе!

— Что он дразнится? — заныла сестра.

— Лёша! — крикнула мама. — Прекрати немедленно! Что с тобой?

— Вредина!

— Малявка!

— Дети! — стукнула мама кулаком по столу с такой силой, что ложки подскочили, а одна даже на пол грохнулась. — Да что ж это такое? Хватит!

— Он первый начал, — сказала Ирка, сползла с бабушкиных колен и, задрав скатерть, залезла под стол. Кажется, её не было так долго, что чай остыл и затянулся противной серой плёнкой.

— Ира! Что ты там делаешь? — позвала мама.

— Ложку ищу! — ответила Ирка и схватила меня за штанину. От неожиданности я дёрнул ногой, отпихнулся от стола и тут же кубарем полетел на пол вместе со стулом.

— Что за день сегодня?! — вскочила мама, и я быстренько подполз поближе к сестре.

Рядом с Ирой стоял Нот. (Как он здесь оказался?) В темноте глаза его светились красным, а волосы на макушке топорщились в разные стороны.

— О, Господи! Таракан! — услышал я мамин крик и увидел, как на пол летит тапок. — Гадость какая!

— Цыпа! — зажала сестра ладонью рот, и мы посмотрели на Нота.

— Ах ты! — взревел корд и взмахнул саблей.

Ещё секунда, и он бы воткнул её маме в ногу!

Я схватил его за шкирку и поднял в воздух.

— Она убила его! — заверещал Нот, пытаясь вырваться. — Это был мой таракан!

— И его звали Цыпа, — захныкала сестра.

— Тебя здесь не должно было быть, — зашипел я на корда и поднёс его прямо к лицу. — Что ты тут делаешь?

Нот болтался в воздухе и размахивал саблей.

— Пусти! — кричал он, и от злости глаза его вспыхивали всё ярче. — Не твоё дело!

Так бы и стукнул его по макушке, но Ирка же не поймёт. Вон она хнычет всё время и по любому поводу, а тут я корда начну обижать. Что тогда будет? Втрое больше рёва и слёз?

— У-у-у! — замахнулся я на него. — Злой какой.

И тут под стол заглянула бабушка.

— Лёша, — произнесла она очень серьёзным голосом. — Вы меня сегодня очень расстроили. На твоём месте я бы попросила у мамы прощения. Так нельзя.

Мне захотелось исчезнуть. В самом деле, как-то не так всё получается, но оно само, я тут почти не при чём.

— Она хочет выбросить сундук! — крикнул я, и слёзы брызнули из глаз. — Но он мой! Это ты его мне подарила! И он сказочный! В нем корды живут!

«Что я сейчас сделал? — промелькнуло у меня в голове, и я ещё сильнее расплакался. — Что я сказал и зачем?»

— Тараканы что ли? — удивилась бабушка и опустила скатерть. — Гнать их надо, Лёшенька, а ну-ка вылезай!

Мы выползли наружу. Сразу стало светло, очень ярко и захотелось провалиться под землю от стыда и слёз, которые я размазывал по щекам. Я засунул Нота в карман и бросился бабушке в объятия.

— Маленький ты какой ещё, — ласково сказала она и улыбнулась. — Ну, хочешь, я сама с мамой поговорю, а? Или мы вместе? А прямо сейчас хочешь? Он тебе так нужен, сундук этот?

— Да, — ответил я и снова расплакался. — Очень!

— Мне кажется, нам всем пора успокоиться, — услышал я спокойный голос мамы.

Она погладила меня по спине и взяла за руку: «Идите с Ирой к себе в детскую. Вечером поговорим».

«Если бы это был комикс, — подумал я, — то над мальчиком, у которого на щеках грязные разводы, художник бы нарисовал тучу, а потом ещё одну, и ещё, и ещё десять, чтобы всем сразу стало понятно, как этому мальчику грустно».

— Идём? — дернула меня за рукав Ирка.

— Мне нужна твоя помощь, — сказал я так, словно те самые серые тучи надо мной нависли. — Забери с кухни Маркуса. Опять у нас ничего не вышло.

Глава 16. Маркус и Нот отправляются домой

Я просидел в комнате весь день. Сказал «пока» бабушке, когда она заглянула, «всё хорошо» — маме и «спокойной ночи» — папе уже совсем перед сном. Фил сегодня не появился. Вернее, я слышал, что он говорит что-то родителям и Ирке, но ко мне он так и не зашёл.

— Ну вот и не надо, — обиделся я на брата и залез под подушку. — А придёшь, ни слова тебе не скажу!

Под подушкой было жарко и душно, ещё шерстяное одеяло давило на ноги, всё раздражало и хотелось плакать. Никогда не думал, что это так сложно: сидеть в комнате и ни с кем не разговаривать. Вот за что мне это? Можно было и по-другому наказать.

Маркус и Нот тоже молчали. Я спихнул подушку с головы и свесился с кровати.

Сундук был открыт, в нём неярко горела лампочка Светика, а по дну ходили верёвочные человечки.

— Эй, — окликнул я их, — что вы там делаете?

— Думаем! — ответил Маркус.

— Уходим, — перебил Нот. — Надоело.

«Как уходят? — зашумело у меня в голове от переживаний. Или это просто температура поднималась? — Куда?»

Я так испугался, что кубарем слетел со второго этажа и сунул голову в сундук.

— Зачем?

— Нам пора, — посмотрел на меня Маркус. — Отнеси нас на корабль. По-жа-луй-ста.

Я опешил.

— А чашка?!

— Да ну её, — сердито крикнул Нот.

— Так у вас же уговор!

— И его тоже ну! Надоело. Я и без этой железки с Лейзи буду. Лейзи нужен я, а не этот красный тюфяк!

— Маркус хороший. Чего ты к нему придираешься?

— Хороший? — рассвирепел Нот. — Это по его вине мы тут! Если бы он не залез в сундук, мы бы сто лет назад дома были! С чашкой! И Лэйзи бы меня поцеловала! Надоело всё! Надоело! Вези нас обратно!

— Я не могу. Меня одного не отпустят в порт.

— Трус! — Нот поднял в воздух саблю. — Вези, говорю! Или я этого красного распущу!

— Не надо, — ответил я. — Я отправлю вас обратно.

— Ну и давай думай, как ты это сделаешь! — крикнул Нот. — Гаси свет!

Маркус накрыл Светика ладонью, и через секунду в комнате стало темно. Я прыгнул на Иркину кровать. Без матраса было очень жёстко, и я отбил себе ногу, ойкнул и свернулся калачиком. Совсем ничего не хотелось: ни спать, ни плакать. И только пара мыслей не давала покоя: что делать с кордами? Как доставить их на «Смелый»?

Весь следующий день я почти ни с кем не разговаривал. Мама обсуждала покупку новой этажерки и бегала с рулеткой по детской, прикидывая, встанет ли новая мебель на место сундука или всё-таки нет, поменять ли нам шторы или оставить старые? Ирки до меня дела не было: её бабушка к себе забрала и, наверное, они там уплетали пирожные и мультики смотрели. Я очень хотел поговорить с Филом, но он сказал «потом» и уехал, а папа про меня совсем забыл, потому что в последнее время приходил поздно и был постоянно занят.

Только и остались эти два корда, которым я был нужен: красный и чёрный, маленькие верёвочные человечки. Сидят спиной друг к другу, дуются.

— Я вас отвезу, — промямлил я и тут же испугался собственной смелости. — Идём. — И вышел из комнаты на согнутых ногах.

Дома было тихо. Барбарис лежал на подоконнике в гостиной и, свесив с края лапы, смотрел куда-то в пол. Вот и ему до меня нет никакого дела.

Как тяжело, оказывается, брать чужую вину на себя, но я бы и сейчас не стал колебаться и поступил точно так же. Он же мне друг, Маркус этот, и Нот, наверное, тоже, хотя так не считает. Куда я без них сейчас? А они без меня?

В коридоре горел торшер, мама недавно повесила на него новый абажур с кисточками, которые мы с Иркой теперь постоянно дёргали. Я взглянул на абажур, подошёл к вешалке, взял куртку и достал из рукава шапку с перчатками. Посмотрел вниз, снял тапочки и надел ботинки. Тихонько открыл дверь. В кармане — корды и мелочь какая-то, на метро хватит. Я быстро. Туда и обратно. Какие-то тридцать минут!

В вагоне метро пихались. Все ехали с работы домой, и только я один — непонятно куда.

Посажу кордов на «Смелый», и пусть плывут. Там у них Лэйзи, Брэйн какой-то и ещё один, Освальд что ли? Ждут, наверное, и переживают. С чашкой вот незадача только вышла. Но они не маленькие уже, без меня разберутся.

Холодно только на улице. И вода какая-то противная, серая, как пленка на остывшем чае.

Вон «Смелый» стоит. Я бы его даже в темноте сразу узнал: уродливая громадина. И как только на таком работают? Ни парусов тебе, ни флага с черепом или, на худой конец, с гербом. Я бы точно на нём работать не смог: скучно.

— Готовы? — спросил я кордов у мостика и осмотрелся: кроме нас, никого нет.

— Иди! — выкрикнул Нот из кармана, и я увидел смешной «кактус» на его макушке.

Осторожно ступил на палубу и присел. Не заметили бы меня. Шуму будет… Родители потом точно на год запрут в комнате.

Тихо вроде.

Я прошёл мимо рубки. У штурвала стоял Фёдор Иванович. Ну точно как пират: бородища клокастая и трубка в зубах.

Поставил на пол кордов и прислонился к какой-то двери.

— Заберите меня, а? — посмотрел я на красного и чёрного по очереди.

— Как? — удивился Маркус. — С нами хочешь?

— Да. Я не уйду.

— Твоё дело, — покачал головой Нот. — Но я голосую за.

— А мама? А родители? Что они скажут? — Маркус посмотрел мне прямо в глаза, и я отвернулся. — И огромный ты какой: тебе нельзя с нами. Я против!

— Ну скатается туда-обратно, делов-то! — оживился Нот.

— Уходи, Лёша! — крикнул Маркус и топнул своей крошечной верёвочной ногой, но было уже поздно.

Баржа дёрнулась, и я полетел назад.

— Значит, плывём все вместе, — рассмеялся Нот.

— Обратного пути нет, — подумал я и в эту секунду стукнулся головой об пол. — Чашку мы только не нашли.

Часть 3. Маркус дома

Глава 1. Лёша очень голоден

Вы когда-нибудь были на судне? Чтобы внутри, в его брюхе? И чтобы пальцем потрогать каждый винтик заклёпки в обшивке? У меня такого не было ни разу. И первый раз я тут, в самой серединке баржи, которую Фёдор Иванович называет «Смелый».

И сейчас могу делать всё, что захочу: полазить по каютам (а они здесь есть?), посмотреть, как работает мотор (ну, он-то точно есть), осмотреть камбуз (если честно, я не знаю, что это такое, но слово где-то слышал) и познакомиться с коком. Это повар вроде, а там, где он, там припасы: колбаса, хлеб и сушки с конфетами.

— Ты рычишь? — развеял мои мысли оклик Нота.

— Угу, — прислушался я к себе. — Есть хочу! Это вам, верёвочным, есть не надо. А мне вот очень даже хочется.

Я вспомнил недавние мамины оладушки и помял руками пустой живот. Надо срочно-срочно найти что-нибудь вкусное, а потом обязательно лечь спать. На голодный желудок не то что думается плохо, спится вообще никак.

Я оставил Маркуса с Нотом в каюте, в которую мы недавно спрятались, и побрёл наугад. Очень сложно быть взрослым самостоятельным мальчиком, когда у тебя нет выбора. Папа, наверное, сейчас бы очень мной гордился и не стал бы приводить в пример Фила, как он это обычно делает. Наверное, он бы меня подбодрил, положил руку на плечо и подтолкнул: «Вперёд, Лёша, — сказал бы он, — к приключениям, они тебя ждут!» Но папы рядом не было, не было никого, кто вот так просто одним жестом сказал бы, куда идти и что делать.

«Лёша, иди в темноту», — тихо сказал я сам себе и ступил за порог каюты.

На барже было страшно.

Я не только не понимал, куда иду, я не понимал, что буду делать, если найду кухню, а там, например, кто-то из команды. Не может же быть так, что на такой махине лишь мы с кордами и Фёдор Иванович? Не может. Ну, не должно быть, во всяком случае.

Кругом гудело, трещало и пахло машинным маслом. Я касался стен, проводил рукой по большим и маленьким дверцам, заглядывал во все уголки: боялся столкнуться с кем-нибудь из взрослых и не суметь объяснить, кто я такой, чей ребёнок и что тут делаю.

«Здрасьте, дяденька, — представил я себе встречу с матросом, — я хочу есть! Мне вот очень окорок тот нравится. Отрежете кусочек? И хлеба чтобы побольше, горбушку… И чаю сладкого с лимоном, как мама делает».

В животе ещё сильнее заурчало, и я прибавил шаг. Где-то вдалеке загремели, я услышал крики и свернул направо. Прижался к стене, закрывая руками рот, чтобы слишком громко не дышать, успокоился и выглянул за угол: тишина.

Как бы сейчас повел себя Фил? Убежал бы к кордам? Там, где они сейчас сидят, никого давно не было: там пыль и грязь, а где живут люди, всегда (ну почти, наша с Иркой комната не считается) чистота и уют. Но брат точно не убежал бы.

Спрятаться с верёвочными человечками, когда где-то пахнет окороком и хлебом? Нет, Фил бы точно не вернулся. Пошёл бы, нашёл кухню и запасся впрок всем, что может понадобиться. Кто знает, как долго мне предстоит плыть на этой барже? Куда и когда причалит «Смелый»? А вдруг я умру с голода?

Я собрал всю свою маленькую храбрость в оба кулака и вышел из-за угла.

— Три тысячи акул мне в глотку! — раздалось совсем рядом. — У вас головы на своих местах?

Я увидел спину Фёдора Ивановича и огромные кулачища по бокам. Боцман был зол, шагал по полу баржи очень быстро и громко, так, что каждый шаг гулко отдавался у меня в ушах.

Сзади появился человек небольшого роста в спецовке и с гаечным ключом, потом ещё один матрос и ещё. Узкий проход наполнился людьми, все кричали, перебивали друг друга и старались заглушить Фёдора Ивановича, словно, он в чём-то был не прав.

Я развернулся и на цыпочках побежал в другую сторону. Да ну её, эту кухню, не больно-то и нужна.

Я петлял по длинным коридорам баржи, натыкался на непонятные двери и никак не мог найти ту, которая скрывала за собой кордов. Все были одинаковыми, все-все как одна!

«Неужели заблудился? — то и дело посещала меня мысль. — И что будет теперь?»

От ужаса, что я так и останусь на «Смелом» и, может быть, даже умру, желудок сжался до размеров горошины и перестал урчать. И только в голове пульсировало: «Маркус, Нот, Маркус, Нот, Маркус, Нот. Найди, найди, найди!»

— Да где ж я вас найду?! — зарычал я в гулкую пустоту и со злостью толкнул металлическую дверь с пыльным иллюминатором.

Передо мной стояли корзины. Много-много разных корзин. В них лежало что-то съестное и очень привлекательное, от которого исходил мясной аромат. Так и есть, окорок! Или даже десяток! Я замер и зажмурился от удовольствия. Хлеб, крупа, сушки, конфеты, лук с морковками, картошка в ярких глазках, — всё радовало глаз. Вот бы Ирку сюда, мы б живо расправились! Я бы на себя принял первый удар, а потом уж она, куда ей, девочке, непонятные продукты пробовать? Слабый пол всегда жалеть надо: первым должен есть мужина!

Я улыбнулся, закатал рукава свитера и схватил первое, на что упал взгляд: кусок хлеба. Большую белую булку с жёсткой корочкой. Я и не знал, что такой голодный! Руки сами стали засовывать в рот всё, что не надо было мыть или очищать от шкурки. Как бы сейчас бранилась мама! Но я был один. Маленький одинокий и очень проголодавшийся мальчик. И ругать меня было некому, поэтому я мог делать всё, что захочу.

Пить из горлышка? Пожалуйста! Вытирать руки о штаны? Да запросто! Я так развеселился, так наелся и нагулялся по кухне, что не заметил, как пролетело время. Глаза стали слипаться, я улёгся на пустой мешок из-под картошки (там было написано «картофель») и положил руки под щёку, как учила бабушка.

Сон не шёл, и я смотрел на потолок баржи. Ещё совсем недавно я вот так же лежал на своей кровати и наблюдал за тенями в детской. А теперь я здесь: разглядываю обшивку «Смелого».

— Та-а-а-к, — раздалось у меня над головой, — это что это, значит, такое?

И тут я увидел перекошенное от злости лицо Фёдора Ивановича. Точно! Он настоящий пират! Я тогда не ошибся.

— Это, значит, что такое, я спрашиваю?! — и боцман топнул ногой.

Корзинки подскочили в воздух, глазки у картофелин закатились от ужаса, и я решил, что пора делать ноги.

Глава 2. ЧП на «Смелом»

— Э-э-э, — схватил меня за шкирку пират. — Куда собрался?

Все мысли в голове перепутались, я не нашёлся, что бы такого правдоподобного придумать, поэтому просто начал мычать. Пусть он сам решит, куда я тут могу убежать, если вообще не в курсе, где нахожусь.

— Вот одного не понимаю, — Фёдор Иванович держал меня за ворот и заглядывал в глаза, — я как-то плохо объяснил, что тебе сюда нельзя?

— М-ы-ы-ы, — ответил я. Мне, прямо скажем, было не очень удобно говорить, потому что воротник врезался в горло и весь свитер собрался неудобными складками под мышками.

— Я, значит, к ним по-хорошему, а они, значит, опять… — глаза боцмана сверкали от злости, а он сам, казалось, был готов взорваться и разлететься по корабельной кухне мелкими кусочками.

«Забрызгает ещё тут всё», — неожиданно подумал я и вжал голову в плечи.

Пират шумно выпустил воздух из ноздрей и поставил меня на ноги.

— Только дёрнись! — крикнул он и присел на перевёрнутую кастрюлю. Кастрюля скрипнула, и мне показалось, что слегка сплющилась.

Фёдор Иванович почесал бороду (интересно, под ней щекотно?), потом натянул шапочку на глаза, опять шумно выдохнул, сдвинул шапочку на затылок и посмотрел в потолок. — Ещё секунда, — подумал я, — и эта шапочка свалится на пол, пират наклонится, чтобы её поднять, и точно раздавит кастрюлю.

Я, как представил себе это, так сразу и рассмеялся в голос. «Папа, — неожиданно вспомнил я об отце, — какие книжки? Бери и сочиняй сам. Другие можно и не читать. Хотя я бы сам не смог так здорово описать то, что вижу своими глазами. Я б лучше изобразил это в картинках, в комиксах».

— И ему ещё, значит, смеш-но, — закатил глаза боцман. — А мне что прикажешь с тобой делать? Ты хоть понимаешь, где ты?

— Примерно, — ответил я. — На корабле «Смелый» — это совершенно точно, а вот в каком его месте? Нет, не понимаю совсем.

Пират встал и зашагал кругами по кухне, заложив руки за спину.

— Можно дёрнуться? — спросил я, шевельнув онемевшей ногой. — Капельку?

— Что? — боцман замер на месте.

— Вы мне сами сказали «только дёрнись», вот я и стою. Можно?

— Господи! — зашумел пират в потолок, подняв сразу обе руки. — Ну, вот за что? За что мне это?

— Бабушка говорит, за всё хорошее, — громко и чётко, как учили в школе, ответил я Фёдору Ивановичу и понял, что опять сделал что-то не то.

— Три тысячи акул мне в глотку! — взвился в воздух пират. — Вас-я-я-я!

И, конечно, Вася, который влетел в помещение, оказался не котом, а вполне себе обычным человеком невысокого роста с гаечным ключом в руке.

— Ва-с-с-с-я, — зашипел боцман, — забери этого пацана, или я за себя не ручаюсь…

— Ничего себе, — почесал Вася затылок, — у нас гости!

Мне стало немного страшно. Нет, страшно мне было и до этого момента, но сейчас было как-то уж совсем не по себе. Фёдора Ивановича я видел не первый раз в жизни, а с этим Васей только что познакомился, и поэтому не хочу я с ним никуда идти, мне и здесь неплохо с едой и пауками.

— Тебя как зовут? — спросил Вася и перекинул гаечный ключ из одной руки в другую. — А то не по-человечески как-то…

— Лёша, — ответил я и попятился вглубь кухни. — Никуда я с вами не пойду.

— Ну, я так понимаю, — взглянул Вася на боцмана, — это даже не обсуждается. Верно, Фёдор Иванович?

— Верно! — рявкнул тот, — уведи его. Пусть хоть поспит нормально. Звери мы что ли?

— Я спал, — пятился я всё дальше и дальше, — и ел. Мне и тут хорошо.

— Знаешь что? — приблизился ко мне Вася. — На корабле приказы боцмана не обсуждаются, поэтому ты сейчас или идёшь по-хорошему, или…

И тут я споткнулся и упал. Зацепился ногой за мешок с чем-то пыльным и грохнулся прямо на спину, раскинув руки в стороны, как снежинка.

«Пф-ф-ф», — поднялось вокруг меня белое облако. Сквозь пелену я увидел широкое улыбающееся лицо Васи и сердитое Фёдора Ивановича, чихнул и поднялся на ноги.

— Деваться, я так понимаю, некуда, — вздохнул я и направился к двери. — Я готов.

Вася оказался матросом первого класса. Не знаю, кто это, но если они все такие же, как и он, весёлые и добрые, то я бы и со всеми познакомился. А вот боцмана мне и одного достаточно, ещё не хватало, чтобы на «Смелом» был кто-то с таким же жутким характером. Я бы тогда точно забрался куда-нибудь в угол и не вылезал до полной остановки баржи.

Фёдор Иванович привёл нас в большую светлую каюту с огромным столом посередине, уселся на дальний от входа стул и взял в руки папку с бумагами. Мне сесть не предложили, поэтому я переминался с ноги на ногу и смотрел на Васю. Тот смотрел на меня. Так мы и стояли, как два каменных истукана, и не знали, что делать дальше: разместиться на стульях или не разместиться?

Потом Вася сказал «кхе», и боцман оторвался от бумаг.

— Собери команду, — сказал он тяжело и тихо, — решать будем, что с этим героем делать. Не место ему тут, значит.

— Так точно, — ответил матрос и вышел из каюты, а я остался наедине с пиратом.

Я боялся, что сейчас мне придётся объяснять, как я попал на «Смелый», поэтому решил не подавать особых признаков жизни и слился со стеной: впечатался в неё всем телом, чтобы пират забыл о моём существовании до прихода всех остальных матросов.

Минут через пятнадцать, когда мои ноги, как сказала бы бабушка, начали отваливаться, а шея задеревенела, в каюту стали заглядывать члены команды судна. Шумные и весёлые, они проходили внутрь, рассматривали меня как нечто диковинное, садились за стол и затихали.

Вася вошёл последним, показал мне кулак, ну вот так, когда пальцы к собеседнику обращают в знак поддержки, и сказал: «Команда в сборе».

Фёдор Иванович посмотрел прямо мне в глаза, и я чуть не умер от ужаса. Большая холодная капля пота покатилась между лопаток и, если бы не ремень, упала бы прямо на пол через штанину.

— Подойди, Лёша, — прохрипел боцман, — и встань рядом со мной.

На ватных ногах я обошёл стол справа и повернулся лицом к команде «Смелого». Я чувствовал себя хуже, чем в школе, когда надо выйти к доске и прочитать не выученное к уроку стихотворение.

— Так вот, значит, — боцман смотрел строго перед собой, — ЧП у нас. На борту баржи оказался этот пацан. Он, слава богу, живой и здоровый, но, явно, не в своём уме.

Матросы засмеялись, а я виновато растянул в улыбке сомкнутые губы.

— В юнги его! — крикнул кто-то. — Пусть проезд отрабатывает!

Я посмотрел на Фёдора Ивановича: может, он улыбнется? Но он был серьёзен и глядел стеклянными глазами куда-то в пустоту.

— Какие ещё есть варианты? — подмигнул мне матрос Вася. — Для юнги он слишком хил: не потянет и швабры с ведром.

Мне стало страшно. Что со мной будет? Меня выбросят за борт? К акулам? Я утону раньше, чем они меня съедят? Предательская капля пота опять начала свой путь от шеи к ремню брюк, я часто-часто задышал и понял, что могу расплакаться или даже разреветься как девчонка прямо тут на глазах у взрослых дяденек.

— Если бы мы обнаружили тебя раньше, — сказал пират, — я бы успел вернуть «Смелый» в порт. А сейчас уже поздно. У нас сроки, и я не имею права подвести кучу людей из-за твоей глупой выходки. Лично мне всё равно, что подумают о твоём исчезновении родители, потому что у меня команда, баржа и договор. Через два дня мы пришвартуемся, сделаем всё, что надо, и вернемся обратно в порт Санкт-Петербурга. С семьёй будешь разбираться сам, раз решил стать таким взрослым. И куда нужно, я уже сообщил: родители будут в курсе.

Я заплакал. Мне хотелось свернуться в клубок, сесть на пол и реветь в полный голос, потому что я сделал какую-то огромную ошибку, за которую придётся очень серьёзно отвечать перед мамой и папой. И никакой человек не выступит мне союзником, ни один. Две верёвочные куклы, Маркус и Нот, сумели перевернуть мой маленький мир вверх тормашками; я пока не понимал, что меня ждёт впереди, но ничего хорошего не ожидал.

— Ф-ё-ё-ё-дор И-в-а-а-а-нович, — протянул Вася, — ну, вы уж с пацанчиком-то полегче, а не как с нами… Ему ж и так от отца достанется…

Боцман снял шапочку, положил на стол, откинулся на спинку стула и громко выдохнул.

— Каюту ему выдели, — посмотрел он на матроса. — И переодеться дай. И накорми. И чтобы сидел там, пока не прибудем, понятно? Мне неприятностей уже по горло!

Вася сказал «так точно», схватил меня за руку и потащил к двери.

— Запри его! — услышал я пиратское громогласное и вывалился вслед за Васей в коридор.

Мы зашагали вдвоём по длинному тоннелю, вернее, шагал матрос, бодро насвистывая какую-то песенку, а я едва переставлял ноги или плёлся позади, как сказала бы бабушка. «Не выбросили меня за борт — думал я, пока мы шли, — уже хорошо. За акул я теперь мог быть совершенно спокоен: они мной не подавятся, да и свитер не придётся выковыривать потом из зубов».

— Ты как здесь оказался-то? — резко остановился Вася.

Я влетел ему в спину и тоже замер.

— Как все, — промямлил я и понял, что пора начинать врать, иначе они меня не родителям отдадут, а сразу — в психиатрическую клинику на лечение. — Я хотел посмотреть на судно.

— И что? — Вася прислонился спиной к стене. — Все хотят.

— Мне не давали, и я решил хоть одним глазком, пока никого нет. Но потом упал, а когда поднялся, увидел, что судно плывёт…

— Не плывёт, а идет, — поправил меня матрос. — Это во-первых. И что-то я не верю во всё это… Во-вторых.

Я пожал плечами: не очень-то и надо. Было бы лучше, если бы я ему про кордов рассказал? Ха-ха! Дяденька матрос, у меня тут куклы, это из-за них я прыгнул на баржу, потому что они мне рассказали про свой остров, про подружку Лэйзи и каких-то магов с волшебниками.

— Правда-правда, — посмотрел я Васе в глаза. — Спросите, кого хотите.

Вася тряхнул головой, сказал «идём» и плечом толкнул дверь каюты, у которой мы, как оказалось, и остановились.

— Все жилые помещения на барже, — начал он учительским тоном, — запираются изнутри (он показал мне защёлку) и снаружи. Если тебе больше не нужны неприятности, замок не трогай, понятно?

Я кивнул.

— Здесь у тебя койка (я улыбнулся: это было слово Маркуса), стол есть письменный, лампа вот, бельё… Застелить сможешь?

Я кивнул ещё раз. Не люблю я это дело, но тут уж выбирать не приходится.

— Тогда всё, — Вася почесал затылок. — Я пойду.

Я кивнул в третий раз.

— Да, — остановился он на пороге, — Фёдор Иванович запереть тебя тут хочет, но я с ним поговорю, конечно, на свой страх и риск. Не по-человечески это как-то, ты же не преступник.

— Спасибо, — тихо сказал я и чуть опять не расплакался.

— Есть будешь со всеми, я за тобой приду, а сейчас отдыхай, — Матрос вышел, и я сел на койку.

В иллюминатор был виден кусочек неба и, если бы я привстал, наверное, смог бы понять, какого цвета сейчас море, но сил у меня не было, поэтому я просто лег на койку и закрыл глаза. «Удивительная это штука, баржа, — успел я подумать перед тем, как полностью погрузиться в сон, — настоящий дом для матросов».

Глава 3. Корабельная жизнь

Дверь распахнулась, и я открыл глаза. Удивительно, но в этот раз мне ничего не приснилось: ни сверкающих самоцветов, ни верёвочных человечков с насекомыми, ни мамы с папой. И сундука, из которого исходило зелёное свечение, уже давно не было. Он остался дома и, наверное, ждёт, когда родители вынесут его на помойку.

Хотя было бы здорово, если бы мне всё-таки что-нибудь привиделось. В снах мы часто находим ответы на то, что волнует нас в реальной жизни. Это не я так думаю, и не мои это слова, это мама говорит, когда они остаются с папой наедине и ведут какие-то непонятные беседы о смысле жизни, о философах и всякой другой взрослой ерунде, до которой мне никогда нет дела.

— На выход! — прервал мои размышления чужой голос. — Ужинать.

Я поднялся с койки и уткнулся носом в иллюминатор: темнота!

— А море синее? — спросил я матроса. — Или чёрное?

— Когда как, — улыбнулся он. — Хочешь взглянуть?

— Ещё бы, — обрадовался я. — А можно?

Матрос задумался и уже через секунду махнул рукой: «Была не была!»

Мы вышли из каюты и поднялись по железной лестнице наверх, на палубу. Я ступил на дощатый пол и сразу же почувствовал совершенно удивительный запах. Так пахла морская капуста в баночке, которую бабушка приносила из магазина, так пахла сырая рыба, которую папа иногда покупал прямо на улице с лотка, так пахло… море!

Я набрал полные лёгкие сладко-солёного воздуха и даже надул щёки.

Баржа тихо-тихо покачивалась на гладкой поверхности воды. Если бы не матрос, который дёрнул меня за рукав и знаком дал понять, что пора идти к остальным, я бы так и остался стоять на палубе.

— Большое вам спасибо, — тихо я сказал ему. — Я никогда не видел моря и не знал, что оно такое…

— Чёрное? — улыбнулся матрос?

— Спокойное… — улыбнулся я в ответ, и тут матрос громко рассмеялся.

— Дай бог, — сказал он, — идём уже, пацан.

В столовой было шумно. Матросы, сидевшие за несколькими столами, гремели железными мисками и ложками, перекрикивали друг друга и гоготали, совсем, как у нас в школе на большой перемене, когда на завтрак собираются сразу все классы. Фёдора Ивановича не было, и я облегчённо выдохнул: свобода! Не совсем настоящая, конечно, но всё-таки…

На ужин был какой-то суп с лавровыми листиками, гречневая каша, кусок отварного мяса и хлеб с маслом. Запивали всё крепким чёрным чаем и закусывали пряниками. Настоящая корабельная пища!

Вася, увидев меня в дверях, замахал руками, крикнул «давай сюда» и попросил кого-то из матросов уступить место. Большой бородатый матрос сдвинулся на один стул вправо, и я сел между ними двумя. Вася сразу поставил передо мной железную глубокую тарелку с ложкой, сунул в руку кусок хлеба и сказал «наворачивай!» Я накинулся на еду.

На меня все пялились, словно я какая-то неизвестная зверушка, поэтому я старался не поднимать головы от тарелки и угрюмо смотрел в суп. «Лавровые листики — это письма», — любит говорить бабушка, когда разливает по тарелкам рыбную солянку, и мы с Иркой ждём какой-нибудь весточки, вытаскивая и облизывая ароматные конверты.

— Силы есть? — раздалось у меня над ухом.

Я поднял голову и увидел пирата. Он жевал шоколадный пряник и, очевидно, был настроен доброжелательно.

— Тебе сколько лет, Лёша? — спросил боцман, стряхивая с бороды крошки.

— Достаточно! — ответил я, не глядя ему в глаза, потому что немного боялся.

— Ну раз лет тебе достаточно, — крякнул он, — значит, и силы у тебя для работы есть. Доедай скорее и за мной, значит. — Пират крякнул ещё раз и потянулся за кружкой чая.

Матросы один за другим покидали столовую, складывая грязную посуду на большие подносы, а я очень медленно жевал пряник, откусывал по маленькому-маленькому кусочку и тянул время.

Фёдор Иванович сидел напротив, подперев голову рукой, и смотрел в потолок. Я понятия не имел, о чём он мог так сосредоточенно думать, но и прерывать его не решался. Лишь бы пряник не заканчивался как можно дольше, лишь бы не заканчивался…

Тут терпение у боцмана лопнуло, как сказала бы бабушка, он строго посмотрел на меня, потом взглянул на Васю, встал и позвал нас за собой. Вася подмигнул, и мы вышли из столовой.

Я подумал, что ещё раз-другой, и буду ориентироваться во всех этих коридорах не хуже того же Васи, а может, даже лучше его, и, когда мы вернемся в порт Санкт-Петербурга, смогу водить экскурсии по «Смелому»: я буду показывать, где и что находится, угощать корабельными пряниками и рассказывать о своём приключении.

Мы зашли в какое-то тёмное помещение, Фёдор Иванович щёлкнул выключателем, и я увидел кучу вёдер со швабрами и тряпками.

— Выбирай, значит, — указал рукой на всё это хозяйственное безобразие боцман, — никому такой чести до тебя не оказывал. Любая швабра — твоя, тряпка идёт в подарок.

Вася согнулся пополам и хрюкал в шапочку, Фёдор Иванович оставался строг и серьёзен, а у меня глаза расширились от удивления: где я и где все это? Он шутит? Дома меня мама к воде и тряпке никогда не подпускала! Я маленький и не хочу ничего мыть!

И, словно прочитав мои мысли, боцман сказал: «Надо, Лёша, надо! Драить палубу, драить! Ш-а-а-а-гом м-а-а-а-рш!» Он сунул мне в руки большое пластиковое ведро, резиновые перчатки какого-то нечеловеческого размера, вручил матросу первого класса швабру с тряпкой и запер за всеми нами дверь — назад пути не было.

— Я же слаб для юнги, ты так сам сказал, — обратился я к Васе с надеждой, что он за меня вступится.

— На корабле приказы боцмана не обсуждаются, — подмигнул он мне и хлопнул по плечу. — Иди.

— Темно же, — озирался на я палубе. — Не видно ж ничего. Зачем мыть?

— Спать лучше будешь, — рассмеялся матрос и сунул мне в руки швабру. — Начинай давай.

Я возил мокрой тряпкой по деревянной палубе, Вася сидел на какой-то выступающей штуковине, которая в темноте была похожа на гриб, и смотрел в небо.

Мне казалось, что эта палуба никогда не закончится, и я ухожу со шваброй куда-то к самому морю, откуда и свалиться ненароком можно, поэтому старался возвращаться в то же место, где мыл и до этого, держался центра и Васи и наматывал вокруг него круги.

— Пацан, — не выдержал матрос, — у меня от тебя уже голова кружится. Домывай этот несчастный кусок и идём спать, сил больше нет смотреть на то, какой ерундой ты занимаешься.

Я сказал «ур-ра!» и шмякнул швабру в ведро. Верно заметил Вася, сил больше нет этой ерундой заниматься, никаких сил больше нет.

В каюте, куда я приплёлся вслед за Васей, меня ждал сюрприз: железная кружка с непонятной розовой жидкостью и кусок белого хлеба.

— Спасибо, — сказал я матросу, — я потом поем.

Он прикрыл за собой дверь и оставил меня в одиночестве. Какой же мягкой мне показалась обычная матросская койка, колючее шерстяное одеяло было очень тёплым, подушка, на которую я кособоко натянул наволочку, мягко обняла голову и прошелестела «сп-а-а-а-ть».

Глава 4. Что в коробке?

— Лёша, — пихнул меня кто-то в бок, и я открыл глаза, — с тобой всё в порядке?

— Д-а-а-а, — еле ворочал я языком, — кажется.

Я попытался сесть на койке, но понял, что сделать это будет не так-то просто: болело всё! И, наверное, я проспал целую вечность, потому что в каюте горел свет, а за иллюминатором было опять темно.

Рядом сидел матрос первого класса Вася, держал на руках поднос с железными мисками и кружкой и очень обеспокоенно на меня смотрел.

— Это же надо, как на тебя подействовал свежий воздух, — выдохнул он, — проспать целых двадцать часов! Не каждый сумеет.

— Это не воздух, — промямлил я, — это швабра…

Вася сказал «кхе», улыбнулся и поставил поднос на стол.

— Ты сначала поешь, — посмотрел он в мою сторону, — потом к Фёдору Ивановичу пойдём. Я тебя подожду.

С ужином было покончено, мы прихватили пустую посуду, я откусил пряник и побрёл за Васей в каюту боцмана.

За эти дни баржа «Смелый» стала мне родным домом, но вот Маркуса с Нотом я так и не сумел найти. Кто теперь вспомнит, где мы с ними прятались. Дом-то он дом, но не мой, конечно, и не все комнаты я в нём знаю. Вот, например, сейчас мы куда идём? Я опять запутался: здесь же всё такое одинаковое.

Вася пропустил меня первым, вернее, просто втолкнул в каюту Фёдора Ивановича, сказал что-то морское и испарился. Я опять остался один на один с грозным пиратом, который запросто кричал «три тысячи акул мне в глотку», стучал кулаком по столу, если злился, и от его походки подскакивали корзины с продуктами.

— Проходи, — оторвал он голову от бумаг, — возьми.

Я приблизился к боцману. На горе папок, которые вот-вот грозились упасть от одного неловкого движения, стояла коробка из-под обуви.

— Кеды мужские, сорок седьмой размер, — прочёл я вслух. — У меня тридцать шестой, мне велико будет. Даже с носком. С шерстяным даже, — поблагодарил я пирата.

— Господи, — заслонил он рукой глаза, — крышку-то хоть открой!

Очень аккуратно, чтобы не развалить груду папок, я снял коробку и, прижав её к животу, поднял крышку. На дне, в облаке белой обёрточной бумаги, лежали корды.

Глаза у меня стали огромными-преогромными, ноздри раздулись, я прошептал «к-а-а-а-к» и плюхнулся мимо стула на пол. Левая нога взлетела в воздух, правая зацепилась за край стола, раздалось «шварк», и папочки, которые кто-то долго и бережно складывал на краю столешницы, медленно-медленно полетели в разные стороны.

— Три тысячи акул мне в глотку! — взорвался боцман. — Ты меня в могилу сведёшь! Забирай своих кукол и вали отсюда! В-а-а-а-с-я-я-я!

В каюту влетел матрос первого класса, схватил меня за шкирку и выволок в коридор.

— Вот ты даёшь, пацан, — тащил он меня за собой, — это же надо, как ты каждый раз боцмана разозлить умудряешься. Теперь уж сиди смирно.

— Мама будет ругаться, что я ворот у свитера растянул. Смотрите, как вы мне его испортили, — сказал я ему уже в своей каюте.

— То есть тебя только это волнует? — Вася почесал затылок и закрыл за собой дверь. — Да, — вернулся он через секунду, — скоро будем на месте. Спи пока. Это у тебя отлично получается.

Спать не хотелось совершенно, да и если бы хотелось, сейчас я бы точно не уснул: в белой картонной коробке лежали два верёвочных человечка, которые, как мне думалось, ждали встречи со мной не меньше, чем я. Представляю, как они обрадуются, когда узнают, что мы пришвартуемся через какие-то несколько часов (так ведь кто-то из команды говорил?) у их родного берега.

Я осторожно приподнял крышку и положил её на кровать рядом с собой.

— Ой! — резко отдёрнул руку. — За что? Ты говорил, что она отравлена!

Из коробки с саблей наперевес, остриё которой только что вонзилось мне в палец, вылетел Нот.

— Тюфяк! — крикнул он. — Ещё один!

— Ты что? — отскочил я в сторону. — Совсем тю-тю?

— А-а-а! — заверещал Нот. — Это всё из-за тебя! — пнул он коробку из-под кед.

— Угомонись ты уже, — вылез Маркус, — надоел. Сил нет больше тебя терпеть.

Нот запрыгал по койке, размахивая крошечной саблей, вереща бесконечное «а-а-а» и закидывая при этом голову со смешным кактусом из верёвочных волос.

Вот так, наверное, и стоит давать выход всем своим плохим эмоциям, как советует бабушка: попрыгал, покричал, потряс кулаками и живёшь себе дальше, тихий такой и добрый.

— Мы скоро пришвартуемся, — еле выговорил я новое слово и посмотрел на Маркуса, — это Вася сказал. Он матрос первого класса, и его всегда зовёт Фёдор Иванович. Если надо чего, так и кричит, как сейчас Нот: «В-а-а-а-с-я-я-я»! Тут ещё пряники такие вкусные и матросы весёлые. И не скучно здесь ни разу, как я раньше думал.

— Вот и оставайся здесь! — крикнул Нот и ещё раз пнул коробку.

— Не обращай внимания, — вздохнул Маркус. — Пройдёт. Побегает, покричит да успокоится. Ему долго вот так сидеть нельзя: совсем тю-тю становится, — и красный корд покрутил пальцем у виска.

Нот тем временем бегал кругами, как недавно я с тряпкой по палубе, и рубил воздух.

— Интересно, — обратился я к Маркусу, — он от такой скорости не распустится? Я его обратно не скручу.

— Да что с ним будет? — рассмеялся корд. — Макраме плести умеешь?

— Нет, — вытаращился я, — но могу скрутить из него что-нибудь другое, более порядочное.

Нот замер: то ли устал, то ли прислушался к нашей беседе. А кому охота, чтобы его плели на другой, собственный манер?

Дверь скрипнула, и в комнате показалась Васина голова.

— Играешься? — спросил он и кивнул на кордов. — Вещи лучше пакуй, входим в порт!

Глава 5. А вот и суша

Я стоял посреди каюты, держал в руках коробку с кордами и оглядывался по сторонам: а что ещё паковать? Как был в свитере, так и ухожу. Одежду матросскую, которую мне приготовили, я не трогал: не люблю чужое да и велико оно мне всё. Пряник доел, посуда тоже не моя. Так и пойду порожний, как говорят матросы. Бабушка бы сказала: «Нищему собраться — только подпоясаться». Оно, конечно, всё одно и то же обозначает: ничего у Лёши с собой не было и нет. Иду так.

— В-а-а-а-с-я-я-я! — крикнул я в коридор, но никого уже не было. Странно, неужели обо мне забыли? А вдруг «Смелый» уже прибыл в порт? А вдруг он уже давно пришвартовался, и я не успею высадить кордов на берег? Я так запаниковал, что пулей вылетел из каюты и, грохоча ботинками о железный пол, побежал наугад. Оно так вернее: куда-нибудь да прибегу, лишь бы сильно не плутать.

Грохотали не только мои ботинки, Нот с Маркусом, вероятно, бились о края картонной коробки, но сейчас меня это не заботило. Быстрее найти выход наверх, сойти на берег, выпустить кордов на волю и… Ну, а что дальше, я пока не решил. Слишком сильно заглядывать вперёд вредно не только для здоровья, но и для спокойствия, как говорит папа, а папа иногда бывает прав!

Я вспомнил, что на палубу мы поднимались по узкой железной лестнице, и сейчас бегал по коридорам как мышка в лабиринте, только вместо ароматного кусочка сыра передо мной маячило нечто большее: это была свобода!

Потом вспомнил, как бабушка однажды читала нам с Иркой сказку о Гансе и Греттель, которые оставляли метки в лесу, чтобы по ним потом можно было вернуться домой. И вот как же я не додумался до этого раньше? Вот ведь и пряники у меня были, которые можно было крошить, а нет же, всё сразу съел. Да уж теперь и поздно размышлять о том, что не сделано, поэтому давай Лёша, кружись по барже, ищи дорогу наверх.

И как только я подумал о том, что уже неплохо было бы и выбраться, передо мной возникла лестница. Медленно-медленно она выезжала из дырки в потолке и со скрипом расправляла свои железные ступени. «То-то я не видел её раньше, — стукнул я себя по лбу, — она же складывается!»

— Полундра! — услышал я прямо над головой, и тут сверху как яблоки посыпались матросы. Это я немного преувеличил, конечно, потому что на яблоки они ни разу и не похожи, но вот грохотали они точно так же. «Бум, бум, бум!» — стучали по ступеням их тяжёлые сапоги.

— Отойди, пацан, — отпихнул меня кто-то из команды, — мешаешь!

Я нырнул под лестницу и, дождавшись, пока закончат спускаться матросы, вскарабкался наверх к небу и воздуху.

В носу защекотало от солёного ветра, щёки и ресницы покрылись мелкими капельками, а в груди защемило от какого-то непонятного восторга: захотелось подпрыгивать, махать руками и кричать что-нибудь вроде «а-а-а!».

Я зажал коробку под мышкой и подбежал к борту «Смелого»: высоко-то как! Захочешь спрыгнуть — сто раз подумаешь, а надо ли? «Ну уж нет, — подумал я, — мама точно бы не одобрила, а папа бы ещё и наказал, а бабушка за свитер отругала: не любит она, когда вещи портят. Хотя горло-то уже и так растянутое, но вот брюки и ботинки вроде ничего, могут ещё и послужить. А размокнет всё, солью покроется, как я обратно поеду? В огромной матросской форме и кедах сорок седьмого размера?»

За спиной загрохотали тяжёлые морские ботинки, вокруг всё засвистело и зашумело: цепи, крики, канаты. Я услышал столько новых слов, о существовании которых и не подозревал. «Пап, — сказал я вслух, — если всё это есть в книжках, о которых ты говорил, я их обязательно прочту! Я тебе обещаю!»

На носу корабля грозно и величественно стоял бородатый Фёдор Иванович. Он, судя по всему, отдавал приказы, а команда их исполняла. Я не разбирал слов, но видел, как слаженно и бодро спускали один якорь, затем — второй и третий, как «Смелый» качнулся и встал у берега, как матросы побежали по трапу… Я находился в самом центре сказки, которая называется настоящая жизнь, о которой можно столько всего найти в книгах, но столкнуться нос к носу дано не каждому, особенно, если тебе так мало лет.

— Лёша, — окликнул меня Вася, — что ты там стоишь как пень? Сюда беги! Давай с нами!

Вася был очень весёлый, щёки его горели, шапочка сбилась на сторону, волосы из-под неё выбились и торчали в разные стороны. Он мне напоминал кого-то, но вот я никак не мог вспомнить, кто бы это мог быть. Богатырь что ли русский из народных сказок?

— А Фёдор Иванович? — остановился я на полушаге. — Заругается ведь.

— Решим! — улыбнулся Вася. — Жди!

Я видел, как матрос подошёл к боцману, что-то ему сказал, пират убрал руки за спину, опустил голову, потом почесал бороду, сдвинул брови к переносице, а потом махнул рукой и направился ко мне.

У меня аж сердце ёкнуло: «Всё, он меня сейчас в каюте запрёт! Бежать, бежать, Лёша, срочно надо бежать!» Я заметался по палубе. Хотя нет, я сдвинуться от страха не мог. Так и стоял как пень.

— Если бы здесь были люди, — подошёл ко мне боцман, — я был бы обязан сдать тебя пограничным властям или полиции. Но, на твоё счастье, этот остров необитаем…

Я насторожился.

— У тебя есть час! — Фёдор Иванович был строг как никогда и говорил очень чётко. — Под твою ответственность, — обернулся он к Васе, который стоял у него за спиной и широко мне улыбался. — И смотрите мне!

Матрос ответил «так точно», хлопнул меня по плечу и жестом показал следовать за ним.

Мы сошли на берег.

— Здесь и правда никого нет? — спросил я Васю. — Совсем-совсем?

— Ну да, — он достал курительную трубку, — мы здесь щебень берём. В этом месте больше ничего нет. Пару раз ребята бегали, осматривали, что тут и как. Говорят, камни одни и мусор, который море на берег выбрасывает. А сам я не ходил, чего тут делать?

Я осмотрелся. И правда, ни одного растения. Глыбы серые, море, даже песка не очень много: как здесь корды живут? И это точно их остров? Сжав сильнее коробку под мышкой, я отошёл от Васи на пару шагов. Мне хотелось заглянуть за скалу и самому увериться в том, что остров необитаем.

Один, нет, два самых больших или, как в школе девочки их называли, гигантских шага, чтобы убедиться, что вот за этой глыбой, и правда, ничего не существует. Я взглянул на Васю. Матрос первого класса задумчиво смотрел в небо, грыз курительную трубку и крутил в руках спичечный коробок. Вон там «Смелый» тихо стоит на якорях да команда занимается погрузкой щебня. Никто и не заметит моего отсутствия, ведь я всего лишь одним глазком и — обратно.

Я завернул за угол и вытянул шею: ничего не видно! Скала какая-то широченная и длиннющая оказалась; сделал ещё пару шагов. Снова вытянул шею: всё ещё ничего не видно. Прислушался: никаких новых шумов. Скорее всего, Вася так там и сидит, вытаращился в небо и облака рассматривает. Раз, два, три, четыре, десять… Ерунда какая-то: всё серое, словно вдоль стены иду, и конца и края ей нет. «Да ну её, — подумал я, — ничего интересного, надо возвращаться обратно, пока совсем далеко не ушёл».

А оказалось, что ещё как далеко! Какие десять шагов? Прошло минут пять, а я иду и иду, и конца и края не видно этой глыбе. Никогда не думал, что так оно может быть.

— В-а-а-а-с-я-я-я! — закричал я в панике. — Т-ы-ы-ы гд-е-е-е?! — а в ответ только море шумит.

Я — бежать! Вижу — спина синяя: это матрос с места сорвался и припустил от меня в другую сторону. Я ему руками машу, как мельница, кричу, чтобы остановился, но ветер уносит звуки, и Вася удаляется от меня всё дальше.

Вспомнил, как в школе бегали стометровку, а я прогуливал, вернее, отсиживался на лавочке, притворяясь, что у меня болит живот. Одноклассники старались всё лучше и лучше, быстрее и быстрее. Я тогда пальцем у виска крутил «зачем оно, что за глупости, кому это надо», а сейчас, если бы умел, уложился бы в самый-самый рекордный срок и догнал Васю. Я остановился вот только на секундочку, перевёл дух, прижал к боку коробку (как же всё-таки неудобно бегать, размахивая одной рукой) и припустил к барже. Что же там такое случилось, что матрос в одну секунду сорвался с места?

Глава 6. Это тот самый остров

Над головой громыхнуло, и я подскочил от неожиданности. Огромная тяжёлая капля упала на макушку, следом за ней — ещё одна и ещё. Дождь, появившись из ниоткуда, забарабанил по скалам, молния разрезала воздух, пару минут назад спокойное море хлопнуло о берег, и я действительно испугался.

— В-а-а-а-с-я! — крикнул я в последний раз сквозь пелену дождя и расплакался. Я стоял на берегу необитаемого острова, прятал под свитер коробку из-под чьих-то кед сорок седьмого размера и смотрел, как в море, снявшись со всех своих якорей, уходит «Смелый». Я не знал, что произошло и почему Фёдор Иванович забыл меня, маленького мальчика, вот здесь среди камней и скал под огромной грозовой тучей.

Дождь усиливался, мне стало очень холодно, и я побежал. Укрытие — вот, что мне сейчас было нужно: переждать, высохнуть и собраться с мыслями. Такого поворота я никак не предусмотрел, да и как я мог? Кто знал, что баржа уйдёт в море, а я останусь тут с кордами?

Я нырнул в какую-то дыру и осмотрелся. Хотя что особенного мог увидеть? Такие пещеры показывали по телевизору, а в жизни мне не доводилось в них бывать. «Ну вот, Лёша, ты и очутился в одной из них», — подумал я и уселся на ровное место. Жёстко очень, но хотя бы не льёт, как снаружи; можно передохнуть и наконец-то достать Маркуса с Нотом.

Я поставил коробку на землю и снял крышку. Корды зашевелились, поднялись на ноги и потянулись. Нот взял саблю, поправил плащ и потряс в воздухе кулаком, словно грозил мне расправой. Маркус отряхнулся и подмигнул.

— Мы наконец-то дома? — спросил он и осмотрелся. — Можно кричать ура?

— Если этот кошмар и есть ваш дом, — ухмыльнулся я, — то да. Как вы здесь живёте-то?

— Неплохо живём, — встрял Нот. — Это не наша пещера и даже не наша сторона. Ты куда нас притащил?

— Не знаю, — пожал я плечами. — Но здесь хотя бы сухо.

— Уже уходишь, Лёша? — Нот первым выбрался из коробки и встал напротив меня.

Я покачал головой: «Нет, не ухожу. „Смелый“ уплыл».

— Так и знал, что этот твой пират подлый! — крикнул Нот. — Куда мы теперь с тобой?

— Но ты же сам был не против, чтобы я был с вами, — удивился я, — ты же тогда сам сказал, что за!

— Э-э-э, — подошёл ко мне Нот и встал у ботинка. — Ты нас довёз, хотя нет, ты с нами доехал — это одно, но вот жить здесь с кордами? На это мы с тобой не подписывались! Не было у нас такого уговора!

Из коробки вылез Маркус, посмотрел на меня снизу вверх и почесал затылок:

— Нот, его нельзя здесь оставлять, мы пойдём к Брэйну.

— Ты в себе? — Нот от меня отвернулся, и я понял, что лучше не вмешиваться.

— Мы идём к Брэйну, — ещё раз сказал Маркус. — Я не могу его тут бросить, — он кивнул на меня. — И это всё.

Было очень холодно, просто кошмарно, если честно, я начал стучать зубами и кутаться в мокрый свитер.

Какой сегодня день и сколько сейчас времени? Если я уйду с кордами, а Фёдор Иванович вернётся и не найдёт меня? А ведь он не может не вернуться! Там же Вася, и он сразу скажет, что меня с ним не было. Наверное, они решили сменить место стоянки! Дождь закончится, все поймут, что забыли меня на острове, и приплывут обратно.

Мне сейчас страшно холодно, мыслей так много, но ни одна не хочет задерживаться в голове. Они все скачут, скачут друг на друге, потому что я очень сильно переживаю и есть хочу. Что делать? Что делать? Что делать, Лёша?!

— У вас есть спички? — спросил я Маркуса. — Мне бы согреться…

— Он в своём уме? — вытаращил глаза Нот.

— Ну а как вы согреваетесь?

— Маркус, — подскочил на месте Нот, — он совсем тю-тю?

Я растерялся. А что такого я спросил? Мне же надо как-то высохнуть, и я бы мог развести костер. Сто раз видел: это по телевизору показывали.

— У кордов нет огня, — улыбнулся Маркус. — Мы же верёвочные, нам нельзя.

— Точно! — хлопнул я себя по лбу. — А как же вы дома освещаете: свечки там всякие или электричество? У вас же есть дома? Или у вас квартиры?

Нот схватился за голову, как недавно Фёдор Иванович, сказал «а-а-а» и сел на землю. Маркус рассмеялся: «У нас нет электричества, у нас есть Светики».

Теперь и я схватился за голову.

— Светлячки, — продолжил Маркус. — Один у вас остался, в сундуке.

— Ирка, наверное, его уже нашла, — вспомнил я маленькую светящуюся лампочку, которую впервые увидел во время болезни. Теперь у неё два друга: божья коровка и светлячок. Значит, без меня ей будет не очень скучно.

Я улыбнулся: вспомнил маму с её весёлыми платьями, папины очки и бороду, бабушку с тортиком, вкусный яблочный пирог и наши общие посиделки, когда мы роняли сосиски и падали под стол, то есть отлично проводили время. И я от всего убежал. Не понимаю, что меня толкнуло на такой глупый и необдуманный, как сказала бы бабушка, поступок, и сколько раз я ещё об этом пожалею?

Нот ткнул меня саблей в ногу, и я подскочил.

— Эй! — крикнул я ему. — За что опять?

— Она не отравлена, не бойся. Вставай давай, идём, — и он махнул головой в сторону выхода из пещеры. — Нам пора.

Я выглянул наружу. Дождь почти закончился, небо всё ещё было серым, как и моё настроение, а море совсем неприветливым. Какое оно сейчас: тёмно-синее или чёрное, мне было не интересно. Я бросил взгляд на волны, скалы и мокрые камни, глубоко вздохнул и снова взял коробку с кордами. Маркус и Нот, как два маячка, чёрный и красный, светились на белоснежном фоне картона и указывали путь. Хорошо, что хоть в одну сторону: сейчас они были заодно.

Глава 7. Опять один

Я очень осторожно ступал на камни и внимательно смотрел под ноги. В школе я не особо отличался на уроках физкультуры, поэтому карабканье по камням и перепрыгивания через расщелины были не только в новинку, но и требовали от меня особого мужества. Я прикладывал очень много усилий, чтобы не соскользнуть и не распластаться на каменистой почве. И ведь даже ухватиться не за что, случись неприятность!

Дождь закончился, корды, которые боялись воды, могли спокойно выглядывать из коробки и направлять меня в нужную сторону.

Маркус рассказывал, конечно, что их остров не особо красив, но я и представить себе не мог, насколько он сер и неприветлив. Нот ворчал, запрокидывал голову и всем своим видом давал понять, что не доволен моей нерасторопностью, хочет поскорее добраться до дома и забыть обо всём, что случилось. И, хотя я всё-таки шёл быстрее, чем смогли бы в такой ситуации корды, это его не особо успокаивало.

— Тюфяк! — время от времени выкрикивал чёрный. — На переподготовку тебя!

Маркус призывал не обращать на Нота внимания, смотреть под ноги и постараться не уронить их в какую-нибудь расщелину, откуда, как говорил, я их точно потом не достану.

И вот, когда я почти потерял надежду добраться до укрытия и всё-таки отогреться, мы оказались в нужном месте. Как они поняли, что мы дошли? Опять всё одинаково серое и каменистое!

Маркус попросил поставить коробку на землю и вылез наружу.

— Тебе придётся подождать, — жестом остановил он меня. — Боюсь, сюда ты не протиснешься.

Нот выпрыгнул следом, одёрнул плащ и фыркнул. Я хотел было сказать, что без меня они вряд ли так быстро оказались бы на другом конце острова, но махнул рукой, потому что беседовать и спорить с Нотом было бесполезно, а энергию надо экономить: когда я ещё поем, и чем меня тут могут накормить? Камнями?

В животе урчало, растянутый и слегка подсохший свитер сполз куда-то вниз и напоминал, скорее, короткое вязаное платье, чем то, чем он был до этого. Я закатывал рукава, но они постоянно разворачивались и путались, пока я их снова не скручивал в баранки. «А баранку-то зажевать было бы неплохо», — подумал я и осмотрелся: хоть одну травинку бы! Хотя бы сухую!

— Маркус, — окликнул я корда, — вы и не едите?

— Нет, — помотал головой красный, — и не едим.

Я совсем приуныл, представил, как жую песок, и меня передёрнуло от омерзения и жалости к самому себе, но Маркус сказал «погоди!» и полез в маленький мешочек, который был пристегнут к ремню на шортах.

— На, — корд протянул горсть крошечных зёрен, — пожуй. Они должны разбухнуть. Но больше у меня ничего нет.

— У вас есть крупа?! — удивился я. — Ты же только что сказал, что вы ничего не едите!

— И не едим. Семенами мы кормим скот, — совершенно серьёзно ответил Маркус.

— Ого! — вытаращил я глаза. — Какой скот?

— Это помощники наши, скотом их Освальд зовет, видать, по старой памяти, — Маркус усмехнулся и поманил Нота за собой. — Идём!

И, пока я пересыпал зёрнышки из одной ладони в другую, пытаясь вообразить, насколько же они должны увеличиться в размерах, чтобы я смог утолить ими голод, корды юркнули в расщелину и исчезли.

Мне ничего больше не оставалось, как съесть угощение для скота и, натянув свитер на колени, постараться хоть немного поспать. Интересно, почему Фёдор Иванович не отдал мне пальто, в котором я пришёл на баржу? Сейчас оно было бы очень кстати, а так валяется там, наверное, в каюте, и никому никакой пользы от него нет.

Я подтянул колени к груди, обнял их руками и опустил голову. Сон пришёл быстро в виде большой тёплой и мягкой руки молочно-белого цвета, которая опустилась мне на макушку и слегка прижала к земле. Голову заволокло ватным туманом, и я окончательно потерялся в дрёме.

Глава 8. Знакомство с Брэйном

— Огромный какой! Врёте, небось, что ребёнок! — сквозь сон услышал я незнакомый ворчливый голос.

— Да ты просто всё уже забыл, — рассмеялся Маркус, — вот вспомни: я такой же был или даже ещё больше.

— Ты такой и остался, — услышал я Нота. — Тюфяк и есть!

— Дети, — опять сказал незнакомый, — угомонитесь! Быстро и сами. Этот-то жив?

Я приоткрыл левый глаз ровно настолько, чтобы неизвестный меня не застукал. Так интересно слушать, когда все вокруг считают, что ты спишь. В такие моменты можно столько интересного о себе узнать!

— Я очень серьёзно вас спрашиваю! — громко произнёс незнакомец. Кажется, он раздражался всё больше и больше. — Что вы учудили? И хватит крутиться у меня под ногами!

Маркус и Нот перестали хихикать. Они вели себя точно так же, как мы с Иркой, когда нас мама или папа одёргивали.

А этот корд, которого я не знаю, пыхтит. Наверное, он очень старый и пузатый, и поэтому ему очень тяжело дышать. Одно обидно: сейчас он стоит так далеко, что я не могу его рассмотреть.

— Откуда это? — незнакомый корд подошёл к самому моему уху. — Где вы взяли такого, кхм, ребёнка? Хотя нет, погодите-ка! — тут он так крикнул, что я вскочил на ноги.

— Ой! — подлетел я в воздух. — Вы чего?

Передо мной стоял белый дедушка-корд. Не пузатый, а наоборот даже, тоненький, чуть выше Маркуса и Нота и с длинными верёвочными волосами. «Ничего себе, — удивился я, — бывает же: старик и такая причёска. Мой дедушка всегда коротко стригся, а таких я даже в кино не видел».

— Меня Лёшей зовут, — сказал я ему и присел на корточки, — и я не «это».

Нот рассмеялся. Он очень хотел быть серьёзным и даже рот закрывал двумя руками, чтобы не хихикать и не сердить своего дедушку, но у него совсем не получалось. За чёрным кордом захохотал Маркус, а потом — и я.

— Ты откуда, Лёша? — старик даже не улыбнулся.

— Из Санкт-Петербурга, — ответил я ему и перевёл дух: давно я так не смеялся.

— Из Санкт-Петербурга?

— Это, дедушка, город такой, — я собрался рассказать всё-всё-всё о своём родном и любимом городе, даже набрал побольше воздуха в лёгкие и уже открыл было рот, но белый корд покачал головой, поднял вверх руку и сказал «погоди».

— Т-а-а-а-к, — подошёл он к Маркусу, — выходит, вы были в каком-то городе и притащили оттуда ребёнка… Я очень бы хотел узнать, что вы там делали, а?

Мне показалось, что Маркус побледнел. Конечно же, это было невозможно: ведь он верёвочный, но я бы на его месте точно испугался.

— Чашку искали, — очень тихо ответил Маркус.

— Какую чашку? — белый корд насторожился.

— С острова, — ещё тише сказал Маркус.

— То есть… — старик схватил Маркуса за руку, — наша чудесная, прекрасная, волшебная Чаша… О, ужас… Дети, — посмотрел он на нас, — вы хоть понимаете, что наделали?

Если бы тут была Ирка, она бы точно разревелась. Но здесь только мальчики и, хотя нам сейчас не по себе, мы должны быть сильными и ответить за всё: корды — за то, что потеряли Чашу, я — за побег, а все вместе — за то, что я сейчас тут, и со мной слишком много мороки.

— Брэйн, — громко сказал Маркус. — Я один виноват. Я всё расскажу.

— Не надо, не рассказывай, — старый корд махнул рукой. — Поздно уже, идём. — Он поманил Нота и направился к расщелине.

— А как же я? — мне стало так страшно, что я решился на дерзость и закрыл дыру в пещере рукой. — Как же?

Нот хмыкнул.

— Дедушка Брэйн, — я чуть не расплакался, — я не могу здесь остаться один. Я ещё маленький.

— Мы не можем его тут бросить, — Маркус посмотрел в глаза Брэйну.

— Я не знаю, что с ним делать, — покачал головой белый корд. — Я всё понимаю, но смотрите сами, какой он огромный! Куда мы с ним таким?

Я убрал руку от расщелины: пусть идут.

И правда, как я туда влезу?

— Дети, — заворчал старый корд, — разве вы не видите, что человеку здесь не место?

— Его корабль ушёл, — Маркус подошёл к моей ноге, — его семья осталась там, в другом мире. Ты хочешь, чтобы он погиб? Брэйн, он помог нам вернуться! Я не могу его оставить одного. Без него я никуда не пойду!

— А я очень даже пойду, — ухмыльнулся Нот. — Ну, посидит тут до утра, что с ним будет?

— У тебя совести нет! — подскочил к нему Маркус. — Тебе не стыдно?

— И почему мне должно быть стыдно? Он сам за нами увязался! Или ты этого не помнишь, добренький Маркус? Мы ему ничего не должны!

— Он ребёнок! С ним нельзя вот так поступить. Он же ещё маленький.

— Нот, — встал между кордами Брэйн, — хватит. Шуму от вас много, а толку нет. Идите за мной. И точка.

Я смотрел им в спины. Разноцветные верёвочные человечки, игрушечные совсем, а сколько в них силы и смелости. «А ещё вредности, — подумал я о Ноте, — вот ведь мелочь противная! За что он так меня невзлюбил?»

— Эй, — услышал я голос Маркуса, — не уходи только никуда! У нас есть план! — он поднял вверх большой палец и подмигнул. — Я за тобой вернусь!

Глава 9. Что задумал Маркус

Казалось, я ждал кордов вечность: ноги затекли, спина ныла, весь я разваливался на кусочки, а верёвочных человечков всё ещё не было. Но я обещал не уходить, поэтому сидел у расщелины и таращился на неё во все свои два глаза. Ирка бы меня обязательно обозвала как-нибудь, например совой, или нашла бы в своей раскраске нелепое животное и подписала «это Лёша» с ошибкой в каждом слове. Вот сейчас я бы на всё согласился. А ещё на теплую одежду и горячий ужин. Или чтобы Маркус поскорее пришёл, как обещал, и все само собой быстренько разрешилось.

— Пожалуйста, — услышал я голос из расщелины, — поговори с ним.

Это был Маркус. Он опять привёл Брэйна, размахивал руками и уговаривал, уговаривал, уговаривал.

— Хорошо, — из расщелины высунулась белая голова, — приведи его. Но объяснишь всё сам, как взрослый.

— Да! — радостно выкрикнул Маркус, и опять наступила тишина.

Я скрестил пальцы на обеих руках, как делали ребята в школе, и зажмурился: уж не знаю, что придумал красный корд, но пусть получится!

И вот, когда уже совсем стемнело, а я совсем было потерял надежду увидеть кордов, из расщелины полился свет. Сначала очень слабый, но я его мгновенно заметил, потом он становился всё ярче, и наконец, у подножья скалы стало почти что солнечно, и даже захотелось зажмуриться. Свет был тёплый, радостный и слегка жужжащий, если такое вообще бывает. Сотни, нет, тысячи светлячков наполнили воздух чем-то волшебным и таким невозможно сказочным, что у меня захватило дух.

— О-о-о-х, — только и смог я произнести.

Из расщелины со скрипом и каким-то противным звоном появился ещё один корд, синий и такой же старый, как Брэйн, в большой остроконечной шляпе с тяжёлым бубенцом на конце.

— Кхе, — произнёс он, и всё стихло, даже трепет крыльев Светиков.

«Опять на меня таращатся, — вжал я голову в плечи, — что ж это такое-то?»

Синий корд заложил руки за спину и посмотрел на меня исподлобья, постоял минуту, покачиваясь вперёд и назад, и кхекнул ещё раз.

— Здоровый какой! — повернулся он к Маркусу. — Ты ему уже рассказал?

Я понял, что речь идёт обо мне и заранее испугался.

— Не успел, — ответил Маркус, — но у него нет выбора.

Я испугался ещё больше.

— Ну так скажи! — повысил голос синий корд. — Чего тянешь-то?

Тут я совсем испугался и захотел убежать.

Было так жутко тихо, что каждый шаг крошечного Маркуса отдавался у меня в ушах с диким грохотом, в голове гудело, а по спине тараканами бежали мурашки.

— Мы не можем тебя уменьшить, — сказал Маркус. — Человеком в нашем мире ты не выживешь.

Синий корд усмехнулся.

«Вот и всё, — пульсировало у меня в голове, — я умру. Они уйдут, я останусь… И уже мне ни „Смелого“ не видать, ни экскурсии по нему не водить, комиксы не разглядывать… И сундук выбросят: некому за него постоять. Ирка же одна не сможет, она девочка, куда ей справиться с мамиными этажерками».

— Я умру, Маркус, да?

— Это вряд ли, конечно, хотя в каком-то смысле… — Маркус переминался с ноги на ногу и теребил повязку на голове.

— А что тогда?

— Тебе придётся стать одним из нас.

— Ого, — выдохнул я.

— Согласен? — Маркус приблизился совсем-совсем близко и смотрел мне прямо в глаза.

— Я буду кордом? — произнёс я то, во что и сам не очень верил.

— Да, — подмигнул красный.

— А это больно?

— Быть кордом? — Маркус засмеялся.

— Нет, — ответил я совсем тихо, — превращаться…

— Вот ты-то нам и расскажешь, — подошёл ко мне старый синий корд в смешной шляпе. — Выбора-то у тебя нет!

Если бы я сейчас стоял, то обязательно бы свалился, потому что ноги стали ватными и в голове совсем уж сильно загудело. Но я сидел, поэтому, когда откинулся назад, то полетел и ударился спиной об острые камни. «Ай, — вскрикнул я, — больно!»

— Ещё одно преимущество в жизни кордов, — подмигнул мне Маркус, — нам не бывает больно.

«Вот уж радость, — подумал я, — а что же они тогда чувствуют? Не едят, не пьют, не чувствуют боли? Что хорошего в такой жизни? Но корды правы, у меня нет никакого выбора: либо, Лёша, ты один из них, либо…»

— У нас совсем мало времени, — прервал меня синий корд. — Я должен уйти, с тобой побудет Маркус.

— Да, Освальд! — красный корд выпрямился и перестал улыбаться.

— Принесу всё необходимое, и мы начнём. Можешь пока готовиться!

Освальд исчез в расщелине, и светлячки зажужжали снова, разогревая свои лампочки и создавая нам сказочный уют.

Воздух наполнился ожиданием: я чувствовал, как сердце колотится уже не в груди, а в районе желудка, в руках, ногах и голове, кровь приливает к щекам, а пальцы замерзают.

— У меня будет новое имя? — спросил я Маркуса.

— Интересно, конечно, — удивился тот, — но нет. А зачем тебе новое имя?

— Это же совсем другая жизнь, — ответил я, — может, так надо?

— Брэйн не говорил об этом. Ходи со старым. Что-то же должно остаться от прежнего тебя. Ты со мной согласен?

— Да, — выдохнул я, — мне имя Лёша очень нравится, оно прадедушкино. Конечно, согласен.

— Вот только, — Маркус осмотрел меня с головы до ног, — одежду твою выбросить надо. Да и не жалко её ни капельки, смотри, что с ней стало.

Я помял в руках ворот: свитер мама связала, а её научила бабушка… Подарок это. Если я его выброшу, что от меня останется? Только имя?

— Он не уменьшится? — спросил я с надеждой. — В мультиках с героями одежда тоже уменьшалась…

— Лёша, — Маркус был серьёзен, как никогда, — ты не в мультике. Раздевайся скорее. Пора.

Глава 10. Неужели такое возможно?

Ещё никогда в жизни мне не было так страшно. Я медленно снимал одежду и мысленно прощался с тем, что у меня было. А что могло быть у мальчика одиннадцати лет? Семья. Мама в смешных платьях, папа с бородой и в очках, младшая сестра Ира, старший брат Филипп, которому до меня никогда не было дела; бабушка, подарившая чудесный сундук с приключениями, и дедушка, который не любил выходить из дома. А ещё я вспомнил Барбариса, нашу с сестрой койку в два этажа и абажур со смешными висюльками.

Я снял ботинки, аккуратно поставил их рядом, как учили родители, сверху положил брюки и сел, натянув свитер на колени. Я его совсем уже растянул: воротник, рукава, низ. «Половая тряпка!» — обязательно сказала бы бабушка, но её тут не было. «Какой кошмар», — всплеснула бы руками мама, а папа бы нахмурился и грустно посмотрел из-под очков.

«Но вас тут нет, и вы ничего мне не можете сказать, — думал я, разглядывая пальцы на руках, — поэтому делаю я сейчас всё, что хочу. Например, превращаюсь в корда: крошечного верёвочного человечка».

— У меня всё готово, — совсем рядом сказал Освальд, и бубенец на конце его шляпы противно звякнул.

Светлячки резко затихли. На пятачке перед скалой было очень-очень светло и даже тепло, но как-то неуютно. Я поёжился и собрался отказаться вылезать из оставшейся одежды: кто знает, что это за ритуал такой и как долго мне придётся мёрзнуть?

Вот у Маркуса, например, хоть шорты есть, у Освальда — брюки какие широченные и плащ со шляпой. А я? Я совсем безо всего останусь? Да ну, не хочу я так! И кордом я быть не хочу, с чего они взяли? Да и отстаньте от меня, зачем вы с меня носки стягиваете?

Я стал лягаться. Никогда раньше так не делал, но тут вдруг начал. Что они себе позволяют, эти корды разных цветов?

— Маркус! — закричал я изо всех сил. — Я не хочу! Я пошутил! Есть у меня выбор, оставьте меня здесь одного, ничего мне не надо, я домой пойду.

— Совсем тю-тю, — закатил глаза красный корд. — Куда ты пойдёшь? Посмотри вокруг: скалы и море. Ты же здесь погибнешь! Мы знаем, корабль ещё много дней не появится, и рядом не будет ни одного человека. Что ты станешь есть и пить? Лёша, нет у тебя выбора!

Я заплакал. Освободился от одежды и съёжился на камнях. Слёзы были очень горячими, а воздух так раскалили Светики, что я почти не мог дышать. Освальд достал из мешочка на поясе какие-то предметы и разложил их передо мной на земле.

— Ты готов? — спросил он и посмотрел мне в глаза.

— Нет, — ответил я, — но раз так надо…

— Ну, вы чего там? — откуда-то появился Нот. Он кутался в плащ и щурился от света. — Долго ещё ждать?

— Что? — я отвлекся, повернул в его сторону голову и краем глаза заметил, как Освальд встал на колени и что-то достал из кармана.

Сначала я услышал тихое и едва различимое бормотание, потом — чуть отчётливее и яснее, а потом Освальд вскочил на ноги, взмахнул руками и очень громко произнес: «Я верёвки вью из вас, превращаетесь сей же час!» Бубенец на конце его шляпы взлетел вверх, сразу же поднялся ветер, от предметов, которые синий корд разложил у ног, заструился синий дым, а светлячки погасили лампочки.

— Л-ё-ё-ё-ш-а-а-а, — услышал я откуда-то сверху, и меня заволокло туманом…

Я вспомнил, как лежал с температурой на кровати и слушал рассказ Маркуса о превращении, как Ирка ойкала, и мы оба не верили в то, что так бывает. «Эх, Ира», — хотел я было рассмеяться, но слова не шли.

Синий дым ел глаза, голова стала тяжёлой, я пытался удержать её руками, но не мог. Рук не было! Две длинные разноцветные верёвки болтались по бокам все ещё моего тела. «М-а-а-а-м-а-а-а!» — закричал я, но из горла вырвался противный писк. «О-го», — успел подумать вроде ещё я и упал.

А потом, даже почти сразу, меня кто-то дёрнул за ногу, и я открыл глаза. Вокруг снова было светло, тихо жужжали Светики, рядом сидели огромные ярко-красный Маркус и чёрный-чёрный Нот. Я вытянул руки и пошевелил не своими пальцами.

— Да-а-а, — громко засмеялся Нот, и у меня заломило уши, — вы посмотрите на этого корда! Его только в цирке и показывать!

— Какие же вы огромные, — прошептал я совсем чужим голосом.

— А ты мелкий, — гоготал Нот, — и такой смешной!

— Какой? — я посмотрел на него.

— Как свитер, — катался по земле Нот. — Разноцветный!

Глава 11. Разноцветный мир

«Да-а-а, — разглядывал я себя, сидя на земле, — мама с бабушкой мною бы гордились: я не просто носил свитер, который они мне подарили, я сам стал почти что свитером: уж точно никогда не замёрзну. В любое время года и при любой погоде буду в тепле и сухости. Да об меня можно руки греть!»

Я ощупывал то, что когда-то было нормальными человеческими ногами. Ничего не изменилось: всё на месте, правда, это теперь верёвки, и, наверное, их можно в узел связать. Был маленьким мальчиком, а стал маленьким кордом. И не просто крошечным верёвочным человечком, я стал даже меньше Маркуса с Нотом и, возможно, гораздо слабее.

Маркус, оказывается, вон какой здоровяк. Нот тоже не хилый, но худее или немного уже красного корда. Освальд тонкий совсем, у него трясутся руки, а шляпа эта, с бубенцом, сильно тяжелее головы.

Я взглянул на человечков, ещё раз — на себя и решил встать на ноги. Так сказать, посмотреть, на что способен.

«Ничего себе, какие верёвки, — удивился я, — если надо, они и переплестись могут, а не надо — точь-в-точь обычные крепкие ноги: даже в коленках гнутся. Ими лягаться можно и в футбол играть. Сколько новых умений вдруг образовалось!»

Руки у меня очень смешные получились: пёстрые и какие-то слишком тонкие, длинные-предлинные, но вроде мне подходят. Голова немного тяжеловата, да уж привыкну как-нибудь, деваться некуда, другие корды как-то с такими живут. Мне бы в зеркало взглянуть, чтобы уж точно убедиться, что я симпатичным вышел, а не просто смешным.

Я осмотрелся: нет ни одной лужи, в которую можно было бы взглянуть. До моря, скорее всего, идти далеко и не очень безопасно, да и темно к тому же сейчас. Вряд ли мне карманного Светика дадут, как у Маркуса был. Его, поди, заслужить ещё надо, и не как-нибудь просто, а совершив что-нибудь эдакое; может, их за героические поступки выдают?

— Ну чего, — спросил Нот, — нравишься себе? Как девчонка крутишься! Сколько можно?

— А ты себя вспомни, — покачал головой и рассмеялся Маркус, — тоже, наверное, проверял, всё ли на месте осталось?

— Тюфяк, — отвернулся от него Нот. — Иди давай, поторапливайся, вон смотри, Освальд уже собрался.

— Беги за ним, — Маркус подтолкнул меня, — мы следом пойдём.

Освальд придирчиво меня осмотрел, покачал головой и махнул рукой: «Вперёд».

Я шагнул к скале и услышал смех.

— Ты гляди, Маркус, — веселился Нот, — у этого Лёши на спине снежинка!

Маркус хихикнул в кулак и от меня отвернулся.

— На вот, — Нот протянул мне свой плащ, — оденься, а то странно смотришься.

Я схватил чёрную тряпицу и завернулся в неё так, что снаружи торчала лишь голова. Ни тепла, ни холода я не чувствовал, как они и говорили, но стеснительность у меня осталась: куда годится без одежды ходить? Да и снежинку прикрыть тоже надо было: не люблю, когда надо мной смеются.

— Дети, — поторопил нас Освальд, — за мной!

И мы нырнули в пещеру.

Сначала было очень темно, потому что Светики остались снаружи, а потом, когда Освальд сказал «пригнись» и я протиснулся за ним в совсем уж крошечную щель, стало так ярко, что я опять зажмурился и сразу же замер.

Корды, которые шли сзади и не ожидали подвоха, налетели мне на спину: Нот толкнул меня, на него сверху упал Маркус, а я под всей этой тяжестью навалился на Освальда и под крики и визг полетел вперёд, размахивая своими новыми верёвочными руками и ногами. Большим разноцветным шаром мы вылетели на середину огромной площади и, стукнувшись о что-то жёсткое, разлетелись по сторонам.

— Блеск! — крикнул Нот. Он лежал на спине и смотрел куда-то вверх.

— Вот даёт, — чесал затылок Маркус.

— Распоясались, — кряхтел Освальд. — Управы на вас нет!

И только я молча таращился по сторонам: какое всё было необыкновенное! Белое, нет, золотисто-белое, синее и красное. Я закрыл глаза и открыл их снова: не почудилось.

Меня окружало множество кордов: много-много маленьких верёвочных человечков, и они все были одинаковые: настоящего верёвочного цвета и небольшого роста. Маркус, и Нот, а теперь ещё и я были крупнее и гораздо крепче на вид.

Каждый из кордов был чем-то занят, и даже наше внезапное и такое шумное появление не отвлекло их от работы. Один корд вытаскивал из мешка небольшие гладкие камушки и выкладывал рисунок в виде солнца на клумбе, пара других подметала дорожки, ещё несколько обмахивали вениками лавочки и громко смеялись. Казалось, кордов здесь миллион или даже два! Я, честно признаться, даже растерялся. Маркус не рассказывал, что их так много. Неужели все эти верёвочные человечки тоже когда-то были людьми?

— Маркус, — дёрнул я его за руку, — вас тут миллиард? Ты мне не говорил…

— Да как-то не пришлось, — улыбнулся он.

— А почему они такие бежевые и маленькие, а вы с Нотом и Освальд с Брэйном совсем другие?

— Так уж вышло, — хмыкнул Маркус. — Цветные корды, ну, как мы, — бывшие люди, а такие бежевые, как ты сказал, — это те, которые родились уже здесь. Их Дора делает: сначала плетёт, а потом оживляет. У неё дар такой.

Так вот они как живут, корды эти: в пещере под землёй, и их тут так много. Это совсем другой мир: такой разноцветный и праздничный, такой, что хочется улыбаться во весь верёвочный рот и кружиться, растопырив руки!

«М-а-а-а-м-а-а-а…» — прошептал я и ещё раз вытаращился.

Напротив нас стояла крошечная девочка-корд. Такая тоненькая и симпатичная, что я мог даже покраснеть, если бы уже не был пестрым. Она хмурилась и тоже меня разглядывала. Я зачем-то повернулся к ней спиной и услышал, как она хмыкнула.

— О-о-о, — сказал Нот, — ты теперь зелёная. Что на этот раз? Тошнит?

— Маркус! — девочка топнула. — Он опять! Почему он всё время задирается?

— Это кто? — тихо-тихо спросил я и наугад ткнул пальцем за спину. — Зелёная эта.

— Лэйзи, — Маркус расплылся в улыбке и сразу же сделался серьёзным. — Девчонка одна.

— Она хамелеон? — удивился я.

— Нет, это игра у них такая, девчонки же, — опять улыбнулся Маркус. — Каждый день — новый цвет.

Я обернулся и посмотрел на Лэйзи, но она на меня так строго взглянула, что я опять повернулся к Маркусу.

— Так и будешь спиной ко мне стоять? — спросила девчонка-корд. — Хоть бы поздоровался.

Я не стал оборачиваться и крикнул «здорово!» опять за спину. Но так громко крикнул, чтобы уже наверняка: она не могла меня не услышать.

— Фи, — ответила Лейзи, и я готов был поклясться, что знал её выражение лица, — грубо как.

— Она хорошая, — хлопнул меня по плечу Маркус, — сам потом убедишься.

Он развернул меня к Лэйзи лицом и подтолкнул.

— Лёша, — кажется, в десятый раз за всё это время представился я. — Человек.

Не знаю, зачем я это сказал, меня же никто не спрашивал, но в присутствии девчонок я становлюсь странным: болтаю глупости, краснею или совсем молчу. Вот сестра — дело другое, я с ней обо всём могу, а с другими так пока не выходит.

— Лэйзи, — наконец-то улыбнулась девочка и протянула мне крошечную руку, — корд!

Глава 12. Лёша под присмотром

— Лэйзи! — крикнули сверху, и зелёная девочка подскочила. — Где же ты?

— Ой! — мгновенно заторопилась она. — Это Дора, а я и забыла. Она меня за Светиком отправила. Видели хоть одного?

— Наверху, — обрадовался я тому, что знаю, где они могут быть, — там их миллион!

— Не полезу сейчас, — покачала головой Лэйзи. — Маркус, дашь своего?

Красный корд мельком взглянул на меня и немного замешкался. Светик-то его в Петербурге остался, вот в чём было дело!

— У меня его нет, — ответил он. — Я его забыл.

— Где? — нахмурилась Лэйзи. — Он не погибнет?

— Не знаю, — пожал плечами Маркус и опять озадаченно на меня посмотрел.

Я тоже этого не знал, поэтому в свой черёд пожал плечами. Мама, конечно, нарочно могла бы его раздавить, как тогда таракана, но Ирка бы ей не позволила. «Это мой друг, — обязательно бы сказала она, — и я его не предам!» Барбарису светлячок не нужен совсем, если только жук сам не выберется из сундука и не начнёт размахивать крылышками у кота перед носом. А вот сундук… С этим всё сложно. Если сундук вынесут, то и Светика могут — вместе с ним. Хотя (и тут я вспомнил о сестре ещё раз) Ирка бы не разрешила. Она залезет внутрь, обязательно вытащит и перепрячет светлячка, как и сушёную божью коровку.

— Не погибнет, — ответил я Лэйзи уверенно. — О нём есть кому позаботиться.

Папа бы в этот момент точно рассмеялся: я говорил не своим голосом, и мне так хотелось быть серьёзным, что я даже выпрямился и раздул ноздри.

— А, ну и здорово тогда! — улыбнулась Лэйзи. — Я пошла. По дороге придумаю что-нибудь.

Зелёная девочка помахала нам рукой и послала Маркусу воздушный поцелуй.

— Глупости, — прошептал он и отвернулся.

Сверху опять крикнули, и Лэйзи вприпрыжку припустила на голос, только хвостик из длинных верёвочных волос замелькал в воздухе.

— У вас не хватает Светиков? — спросил я Маркуса. — Если надо, я могу сходить наверх и принести одного.

Но Маркус покачал головой, и я понял: моё предложение было лишним.

— Пойдём к ним сначала, — предложил он, — узнаем, что там стряслось.

Я и не замечал раньше, какой Маркус был рассудительный. Дома у нас, в Петербурге, он казался мне молчаливым и замкнутым. Слова из него тогда было не вытащить. «Корды — народ гордый», — говорил он при каждом удобном случае и прятался в сундуке. А теперь смотрю на него и не узнаю совсем: какой же он взрослый. Видимо, так человек меняется, когда в свою среду попадает, и не важно уже, человек он или корд.

«Ну что ж, — подумал я, — пора, Лёша, и осматриваться. Проводить, как сказал бы папа, рекогносцировку на местности». Я не знал слова рекогносцировка, но оно было такое умное и красивое, что всплыло у меня в голове на поверхности и очень просилось, чтобы его немедленно произнесли.

Я шёл за Маркусом и внимательно смотрел по сторонам. Повсюду копошились корды: что-то убирали, переносили и ремонтировали. «Сколько труда и сил было вложено в этот уют», — сказала бы бабушка.

Верёвочные человечки жили в самом центре скалы, даже глубже, чем я мог себе представить. У них тут был не просто свой город, это был целый мир, наверное, как планета в огромном космосе.

Каменные стены пещеры были украшены разноцветными узорами: тоненькие ниточки трав и цветов поднимались от земли и уходили ввысь, а самые изящные из них подсвечивались лампочками светлячков. Так могли рисовать лишь девочки: изысканно и очень опрятно, и только им могли доверить подобное украшение.

— Отличные рисунки! — показал я Маркусу большой палец.

По сторонам площади, на которую мы с кордами выкатились с поверхности, были сделаны лесенки. Ну, это я их так ласково назвал. На самом деле, это были грубые каменные ступени, которые кто-то вырубил в самой скале, и по которым можно было подняться наверх, куда уходили своими ветвями нарисованные цветы и деревья.

Мы поднимались по лестнице, и я вёл шершавой ладонью по сухим каменным стенам. «Очень надежно, — отметил я про себя, — лучшее место для жизни верёвочных человечков найти было бы сложно».

Внезапно Маркус остановился, я сначала врезался ему в спину, а потом слегка отскочил назад.

— Нам сюда, — махнул он рукой и приподнял занавеску, которая закрывала вход в комнату, а я по привычке пригнулся. Мы вошли в большое помещение, в центре которого стоял плоский камень; больше ничего видно не было: нас окружила темнота.

— Дора! — крикнул Маркус. — Лэйзи! Вы тут?

— Я здесь, — услышал я женский голос, — а эта безобразница так и не вернулась. Ну, куда она опять пропала? Ума не приложу.

Из темноты к нам вышла Дора, высокая стройная женщина-корд с необычайно вытянутой, как куриное яйцо, головой.

— Здравствуй, — потрепала меня по плечу женщина-корд. — Я о тебе слышала, Лёша, и знаю, что ты человек. Мне Брэйн про тебя вот только что рассказывал. И как там? — Дора задрала голову.

— Темно, — ответил я первое, что пришло в голову. — И очень холодно.

— У нас вот тоже темно… — по голосу Доры стало понятно, что она сердилась. — Ну, куда эта девчонка запропастилась? Маркус, где она может быть? Найди её, помоги мне, пожалуйста.

— Я сейчас! — крикнул красный корд. — Лёша, будь тут! — и он выскочил из комнаты.

Я остался с Дорой. За последние несколько дней я уже привык к тому, что постоянно с кем-то остаюсь. Сначала со мной был Вася: он и на корабле, и на берегу за мной присматривал, затем уже корды не бросали меня одного. Наверное, так правильно, ведь никому из нас нельзя быть долго без людей, которым мы не безразличны.

— Если вы хотите, — я вежливо обратился к Доре, — я и сам могу сходить наверх и принести Светика.

— Спасибо, Лёша, — она ещё раз потрепала меня по плечу, — но пока нельзя.

— Что-то случилось?

— Ну, как сказать, — хмыкнула Дора, — на самом деле, ничего страшного… Но ни один Светик здесь пока не задержится: у нас завёлся клоп!

Глава 13. Первое серьёзное испытание

«Вот так дела, — подумал я, — ещё и клопы у них тут живут. Ирка бы этому очень обрадовалась: она любит всякую мелкую живность, а о насекомых можно и не говорить.

— Почему вы их боитесь? — удивился я. — Они же не кусаются.

— Зато плохо пахнут, — наклонилась ко мне Дора. — Очень плохо, от них даже Светики разлетаются. Мы с утра так в темноте и сидим. Ума не приложу, куда этот клоп мог заползти.

Я вспомнил, как мы с Иркой летом прятались в кустах красной смородины, и жуков там море было: большие и маленькие, они сидели на листиках, а потом ползали по нашим руками и ногам. Я тогда схватил один зелёный треугольник (он мне показался очень красивым), а потом следующие полдня не мог отмыться от запаха: так ничего не ел и не пил.

— Можно я вам помогу? — спросил я Дору. — Я с ним мигом разделаюсь! Раз — два и прочь выгоню! Хотите? Я это могу!

Женщина-корд задумалась и ответа сразу не дала.

— Ты уверен, что справишься, Лёша? — немного погодя, спросила она меня.

— Ну, а что в этом сложного? — я выпрямился и надулся от важности. — Букашка какая-то.

— Не совсем так, — хмыкнула Дора, — это раньше они для тебя маленькими были, а для нас, кордов, клопы всё равно, что кошка для человека.

— Ого, — удивился я. — А у нас дома кот живёт. Он большой и рыжий. Ему кис-кис скажешь, он сразу же и бежит.

Дора засмеялась, и мне стало как-то легче и спокойнее: не люблю, когда взрослые слишком серьёзные.

Я вспомнил, как мы с Иркой мыли Барбариса, как потом хотели его поймать и не смогли, как кот испачкал полы и всю ванную и как водой по всему дому наследил. Так что я отлично представлял, что надо делать, и собирался это умение применить к клопу.

— У вас есть какая-нибудь тряпка? — спросил я Дору. — Кажется, я кое-что придумал.

— Есть, — ответила она, — только в этой темноте я её сейчас не смогу найти. Совсем не понимаю, где и что тут у меня лежит.

Я не представлял, что надо делать, но опять сразу же вспомнил нашего кота. Если Барбарис не хотел, чтобы его нашли и вытащили, то хорошенько прятался. Он забирался куда-нибудь, где очень тесно, поворачивался к нам спиной и шипел. Клопы, наверное, не шипят, но в какой-нибудь угол заползти точно могут.

Как и Дора, я ничего не видел, мало того, я ничего в этом доме не знал, но так как отчаянно хотел успеха, то в себе не сомневался и пошёл наугад: всё равно куда-нибудь приду.

Я бродил по неизвестному помещению, растопырив руки, как снежинка, и водил ими по сторонам. Но вся эта ходьба, к моему ужасному сожалению, ничего не дала. Тогда я стянул с себя плащ Нота, зажал его в руке и пополз по-пластунски, как нас учили на уроке физкультуры. Одной рукой, в которой был плащ, я отталкивался, а другой шарил по полу, надеясь нащупать клопа. «Кис-кис», — звал я его, но тот не отзывался.

— Дора! — крикнул я, чтобы сориентироваться, как далеко заполз, но она мне не ответила.

Мне это всё порядком надоело, и я уже хотел было вернуться назад, как неожиданно уткнулся головой во что-то мягкое..

«Ну вот, Лёша, — подумал я и от страха отполз назад, — это твой шанс», — и в ту же секунду кто-то шершавый тронул меня за руку. «Это он», — решил я и рванул на себя клопа, но тот не сдвинулся. Он оказался таким тяжёлым и сильным, что я сразу же передумал совершать героический поступок и захотел убежать. Ну его, этого «мамонта», живым бы уйти!

Тут меня снова коснулась шершавая конечность. «Наверное, это его длинная лапа, — представил я, — а там, где лапа, там и целый клоп!»

«Лёша! — громко произнёс я вслух. — Престань, наконец, трястись от страха! Что бы на это сказал папа? И что о твоём поведении подумал бы Фил?»

Я быстро собрал всю свою смелость в кулак, схватил плащ и бросил его туда, где, как мне показалось, мог сидеть клоп.

Но зашуршало не там, а чуть правее, и я повернул голову; потом заскреблось очень громко и ужасно слева и сзади, а потом меня опять коснулось что-то противное. Я распластался по полу, кончиками пальцев нащупал край плаща и рванул его на себя. Ткань за что-то зацепилась и треснула, а клоп (это ведь был он!) зашуршал уже совсем близко и вроде бы даже рядом с моим лицом.

Я так испугался, что и не заметил, как рука сама сжалась в кулак и полетела вбок, именно в ту сторону, где усиками и лапками шелестел клоп.

Хрясь! Я попал рукой во что-то жёсткое. Ещё раз хрясь! И опять швырнул плащ. Теперь я был абсолютно уверен, что попал именно туда, куда и целился: ткань побежала по полу, я уже не стал медлить и прыгнул.

Кажется, клоп не ожидал, что на него кто-то свалится: он замер, а вместе с ним притих и я. У меня появилось несколько секунд, чтобы вдохнуть поглубже и вцепиться в его голову, а потом насекомое спружинило всеми своими многочисленными лапками и помчалось куда-то в бок.

Я сидел на клопе, как на лошади, меня подкидывало вверх, бросало вниз и мотало из стороны в сторону. Мы неслись в неизвестном направлении, я ничего не соображал, но крепко сжимал голову клопа руками и подгибал ноги, чтобы за что-нибудь не зацепиться.

Насекомое бежало так быстро и так странно, что, казалось, я кружу по помещению, как на уличной карусели с лошадками.

«Лёша, — уговаривал я себя, — ну давай же, не трусь, подними руку и стукни жука по голове, пусть он наконец остановится!» Но мои верёвочные руки не хотели слушаться: им же тоже было страшно, и я их прекрасно понимал.

И тут клоп замер. Он встал как вкопанный, и я чудом не слетел с него на пол.

Он стоял, а я всем телом чувствовал, как под плащом шевелятся его усы и двигаются сомкнутые крылышки. Это было так неприятно, что пальцы на руках сами разжались, и ткань медленно поползла вниз.

Клоп ещё пуще зашевелился, дёрнул головой и усиками, и тогда я его наконец-то стукнул.

Хрясь! И мой кулак влетел ему между глаз. Два! И клоп брыкнулся. Три! Он замотал головой из стороны в сторону! Бах! И замер.

Я затаил дыхание, весь напрягся и ждал. Мой кулак завис в воздухе, и я уж было приготовился нанести последний, пятый удар, как клоп рухнул. В-ш-ш-ш — разъехались в стороны его лапы, и я опять оказался на полу.

Вспомнив, как мы с Иркой ловили кота и заматывали его в полотенце, я мгновенно сцепил края плаща и крепко зажал их в кулаке.

«Всё, можно выдохнуть. Наверное, пара минут у меня точно есть». И как только я так подумал, сзади и очень близко ко мне что-то скрипнуло, и затем прозвучал голос Доры.

— Лёша! — окликнула она меня. — Ты где?

— Здесь! — ответил я.

Глава 14. Так тебе и надо, Нот

— Никуда не уходи! — крикнула Дора. — Я сама тебя найду!

Я замер. Держал в руке тяжёлый кулек с клопом и не двигался. Мне показалось, что Дора шла вечность, у меня даже терпение треснуло, и я решил пойти ей навстречу, хотя и не представлял, куда.

— Вот ты где, — неожиданно опустилась на плечо её рука. — Я тебя нашла.

Мы вернулись в комнату, где стоял камень, я положил на него кулёк с клопом и сел рядом. Штора, которой закрывали вход, была приподнята, но света не хватало, и я по-прежнему не видел ни лица Доры, ни обстановки. Так и сидел, ожидая Маркуса с Лэйзи. Может, они всё-таки принесут Светика?

Я потерял ощущение времени: сколько я здесь? А сколько прошло с того момента, когда я стал кордом? А из дома я давно убежал? А с корабля? Нужно ли в мире верёвочных наше время? Оно такое же или течёт иначе? Вдруг наверху уже год прошёл, а может, — целых два? А что скажет мама, если я не стану человеком? А Ира? Она поставит меня на полку с куклами? А бабушка? И не есть мне больше пирога.

— Эх, — громко вздохнул я, и Дора опять потрепала меня по плечу.

— Ты настоящий герой, Лёша, — помедлив, сказала она. — Мама с папой тобой бы сильно гордились.

Я улыбнулся, но где-то в глубине моего нового тела было так грустно, что я, если бы мог, сейчас бы расплакался: очень хотелось дома и пирога, родителей и Ирку с Филом, бабушку, Барбариса и сундук.

— Я смогу стать человеком? — спросил я женщину-корда.

— Что? — переспросила она меня, и тут в проёме появилась круглая голова.

— Привет! — крикнула Лэйзи. — Мы тут.

Дора фыркнула. Я бы на её месте тоже немного сердился.

— Привет! — ответил я и помахал рукой.

В проёме появилась ещё одна круглая голова и шепнула «покаж-и-и-и» незнакомым голосом.

— Фанни, — пихнула новенькую девочку Лэйзи, — сама смотри.

— А ну, ра-с-с-c-тупись! — услышал я Нота. — Что у вас там?

— У нас тут темнота, — проворчала Дора и сразу бодро добавила, — и героический Лёша.

— Чего? — кажется, Нот рассердился. — Героический? Этот, который со снежинкой?

— Какая снежинка? — спросила Лэйзи. — Где?

— У этого. На спине, — хмыкнул Нот. — Один — тюфяк, другой — свитер. Плащ мне верни!

«Вот он странный, — думал я, прижимая к себе кулёк с клопом, — сам же мне его предложил, а теперь возвращай сразу».

— А не отдам! — сказал я Ноту и удивился собственной дерзости.

— Ч-ё-ё-ё? — пошёл он на меня. — Смелый такой стал, да?

— Мальчики. Нот. Перестаньте, — Дора поднялась с камня. — Ещё драки тут не хватало.

— А кто дерётся? Пусть плащ отдаст!

— Не могу, — ответил я.

— Верни, говорю!

— Да не могу пока!

— А мне всё равно.

— Ну, раз всё равно, — улыбнулся я и сунул клопа с плащом Ноту в руки.

Было всё ещё темно, и, кроме нас с Дорой, никто не знал, что именно я завернул в ткань.

— То-то же, — сказал Нот, потянул на себя край плаща, и в этот момент клоп выпустил струю едкой вони.

Мы разлетелись в разные стороны. Я — со смехом, Дора, Лэйзи и Фанни — с визгом и охами, и только Нот — со злостью.

— Ах так! — крикнул он и швырнул клопа на пол. — Я тебе припомню…

И тут все тоже начали смеяться. Ну а что ещё можно было сделать в такой щекотливый момент?

— Нот, — веселилась Лэйзи, — ты теперь ароматный!

— А давайте-ка, дети, мы все отсюда выйдем, — охая, предложила Дора и быстренько вытолкала нас из комнаты. — Спускайтесь поскорее. Да, Нот, — остановила она его, — сходи наверх, тебе бы проветриться… И клопа заодно прихвати.

Мы все снова засмеялись и кубарем покатились по ступенькам. Я бежал последним и ни капли не стеснялся своей снежинки на спине. Я сейчас был, как сказала женщина-корд, героический Лёша, а героев все принимают такими, какие они есть.

— Не бойся его, — повернулась ко мне Лэйзи, — он грозится только, но ничего не сделает. Если что случится, зови меня: поколочу! Я боевая.

Я покраснел: ни одна девчонка ещё за меня не заступалась. Вот ещё! Сам могу!

— Ты это, — промямлил я, — брось. Сам я… — И зацепился ногой за ногу.

— Ну да, вижу, — засмеялась Лэйзи, она подала мне руку и подмигнула. — Ты, и правда, герой. Да, Фанни?

— Да, — едва слышно ответила она и обернулась.

«Смешная какая, — подумал я. — И тоже зелёная».

— Лёша, — сказала Лэйзи, — а хочешь, я тебе тут всё покажу?

Она остановилась на последней ступеньке у той площади, на которую мы недавно выкатились, и смотрела прямо мне в глаза.

Я взглянул на Фанни: крошечная какая, и причёска ей очень эта идет, хоть и мальчишеская.

— Вы вместе с Фанни мне всё покажете? — спросил я Лэйзи и заметил, как она нахмурилась.

— Да! — дёрнула она меня за руку. — Хватит стоять, идём.

Глава 15. Лёша и девочки-корды

Я никогда не дружил с девчонками, Ирка была не в счёт: она сестра. Девочки в школе мне не очень нравились. Вечно они собираются группками и шушукаются по углам: секретики там у них всякие и свои дела. К ним и лезть-то не особо хотелось и дружбу водить. Я, конечно, пару раз за компанию в гости на день рождения к одноклассницам ходил, и в кино классом, и в театр, но всё равно так и не понял, чего в этих девчонках интересного? Бантики у них, платья и куклы. То ли дело у нас, у ребят! У нас жизнь кипит: драки, споры, серьёзные игры, а не всякая девчоночья ерунда.

— Смотри, Фанни, важный какой,  — услышал я шёпот Лэйзи, — того и гляди, очки вырастут.

Я словно очнулся: чего ради я вообще о девчонках размышлять начал? Вот ещё глупости. У меня дел полно: мир кордов исследовать надо.

— Вперёд давай, — крикнула Лэйзи и схватила меня за руку.

— Да, — робко сказала Фанни и осторожно взяла меня за другую.

«Ничего себе, — подумал я, — вот так дела». И даже не подумал им обеим сопротивляться.

— Мы давно здесь живём, — начала рассказывать Лэйзи. — Брэйн и Освальд самые старые. Они между собой всё время спорят, кто из них двоих эту пещеру открыл. Освальд говорит, что он первый, Брэйн ворчит, что нет, это мог быть только он. А нам и не важно ни капельки: удобно и всё. Вода сверху не попадает, выбраться погулять можно в любой момент. Нос высунешь — далеко видно: есть ли шторм на море или вдруг гроза надвигается.

— У нас есть домашние животные, — робко сказала Фанни и посмотрела на меня снизу вверх. — Хочешь посмотреть?

— Конечно хочу, — обрадовался я.

— Так, погодите-ка, — Лейзи нахмурилась, — всё должно быть по порядку. Мы сначала к нам пойдём.

Я бежал между этих двух зелёных и улыбался, как дурак. Ну и сказка у меня получилась! А ведь мог бы всего этого лишиться, если бы Маркусу с Нотом помогать не стал. Дома бы сейчас сидел, Иркины книжки разглядывал… Вот же оно как бывает! Риск — дело благородное? Так бы бабушка сказала?

— У нас тут девочки отдельно живут. Это была наша мечта! — втолкнула меня в дом Лэйзи. — Мы тут всё-всё-всё сами сделали: сначала убирали, потом красили, потом цветы рисовали. Дора нам помогала и Маркус иногда. Красиво получилось?

— Да, — опять улыбнулся я, — очень изящно, даже потрогать хочется.

— Нот только вредит все время, — продолжила Лэйзи, — глаза нашим цветам подрисовывает, языки и руки. Ходи исправляй за ним потом!

Я кружился по комнате. Потолки были высокие-превысокие, Светики кругом понатыканы: очень тепло и солнечно. Мебели не было никакой, только в середине камень, такой же я у Доры видел, да игрушки по углам расставлены.

— Ого! — удивился я. — У вас есть куклы?

— Глупости! — выкрикнула Лэйзи. — Мы уже взрослые. Это так, украшение. Фанни выбросить не дает.

Я посмотрел на другую девочку. Она спрятала руку за спину и смотрела в пол. «Ну и что, — подумал я, — что глупости! Вон Ирке как её игрушки нужны. Мало ли».

— Кукол всех этих Дора делала, — Лэйзи дала мне крошечную девочку в вязаном платьице. — Верёвочные они, как и мы все.

— Ирке бы она понравилась, — сказал я. — Это моя сестра.

— Родная? — спросила Фанни.

— Да, — ответил я. — Маленькая она. Мы с ней живём в одной комнате, а Фил — в другой. Всё у нас в них разное: кровати, например.

— У нас у всех одинаково: на первом этаже комнаты, на втором — чердак. Мы с ребятами гамаки на своих чердаках повесили, Освальд с Брэйном у себя кресла поставили и сделали стеллажи. Лёша, хочешь подняться наверх?

— Ещё бы! — подпрыгнул я. — Никогда не видел, чтобы гамак прямо в доме вешали.

Как и в жилище Доры, здесь на другой этаж вела лестница с каменными ступенями. Она была в другой комнате, в самом дальнем и тёмном углу. Я поднимался последним, очень осторожно шёл и оглядывался по сторонам. Здорово корды придумали: девочки отдельно, мальчики — сами по себе. Я бы тоже был не против с Филом жить.

Гамаки оказались очень интересными! Я думал, они сетчатые, как и у нас, а корды их из ткани сделали и крепили не на деревья, а на каменные столбики.

— Это всё тоже Дора придумала, — сказала Лэйзи, и Фанни поддакнула. — У неё есть крошечные и очень тоненькие спицы, она ими и других делает, и вяжет, и шьёт, и даже ткать научилась.

— Ей их Освальд подарил, — добавила Дора. — Они из золота.

— А нитки откуда же? Тоже Освальд делает? — поинтересовался я.

— Нет, — Лэйзи забралась в гамак, — нитки мы у пауков берем.

— Паутина! — догадался я, и девочки дружно кивнули в ответ.

— Садись рядышком, — Лэйзи подвинулась, — покачаемся.

Я уселся рядом, близко-близко, сказал «спа» и сразу же полетел назад: гамак раскачивался, я лежал и смотрел в потолок, где сходились и растворялись стебли цветов и стволы нарисованных деревьев. Мир, который раскрывался передо мной своими яркими пятнами, затягивал, увлекал и дурманил голову, обещая множество неизведанных тайн.

Глава 16. Опять работать?

— Лэйзи! — услышали мы голос Маркуса. — Вы тут?

Гамак остановился, и мы молча переглянулись.

— Тут! — крикнула Лэйзи. — Поднимайся к нам на чердак!

Маркус шёл важно, медленно и постепенно появлялся перед нами: сначала вплыла его голова, потом — плечи, живот, а затем и всё остальное.

— Затащили тебя, липучки? — обратился он ко мне. — Смотри, не отцепятся потом.

Лэйзи фыркнула и спрыгнула на пол, Фанни повторила за ней.

— Не узнаю тебя, Маркус, — подошла к нему девочка с хвостиком на макушке. — Что за выражения?

На месте Маркуса я бы покраснел, но тот лишь ухмыльнулся.

— Лэйзи, — сказал он ей, — отвяжись. Я за Лёшей пришёл.

— Вот ещё, — фыркнула она в ответ, — он с нами. А ты чего хотел?

Маркус закатил глаза, как делал это Фёдор Иванович, и громко вздохнул: «Лёша, пойдём быстрее, помощь твоя нужна». Он подал мне руку, я нехотя выбрался из уютного и тёплого, как кокон, гамака, пошатываясь, встал на свои верёвочные ноги и ещё раз осмотрелся: сказка, это же самая настоящая сказка, которой никогда не ждёшь, а она вот — на верёвочной ладошке и теперь вся передо мной — просто бери.

Мы спускались по лестнице, недовольная Лэйзи крикнула «мы вас догоним», и Маркус улыбнулся: «Липучка обиделась».

— Может, нам их лучше подождать? — мне показалось не очень честным, что Маркус утащил меня от девочек: экскурсия, которую они мне пообещали, только началась, и я так мало ещё увидел.

— Нет, Лёша, они нам только мешать будут, сами справимся. Иди за мной.

Я вздохнул и поплёлся сзади, мысленно ещё качаясь в разноцветном гамаке под сводами цветочного потолка, и пообещал себе, что обязательно напрошусь к девочкам в гости.

Маркус шёл быстро, деловито размахивал руками и ничего не рассказывал. А я и не расспрашивал, потому что крутил по сторонам головой и старался представить всю эту пещеру целиком, как если бы она была нарисована на бумаге. Но у меня это получалось плохо, а вернее, не получилось совсем.

У кордов было очень чисто и довольно тихо, только стрёкот Светиков уютно нарушал тишину; на земле там и тут крошечными круглыми камушками были выложены узоры: спирали или цветы; в небольших нишах стояли лавочки, и я представлял себе, как прогуливающийся корд присаживается на одну из них, достаёт бумажный свиток и начинает читать. Маркус же сам нам с Иркой рассказывал, что они очень любят это занятие.

Передо мной опять возник кадр из комикса: верёвочный человечек в высокой остроконечной шляпе удобно устраивается в гамаке, рядом журчат светлячки, стоят корзины со скрученными листами и тесёмочками, — настоящая идиллия, как сказала бы бабушка, и какая скукота, ещё совсем недавно подумал бы я.

— Лёша, — дёрнул меня за руку Маркус, — хватит мечтать, мы пришли.

Я словно очнулся, мысли разлетелись разноцветными пузырями, как нарисовали бы на картинке, и перед моими глазами предстал кошмар: за высокой решёткой из золотых прутьев сидели, лежали или ползали десятки самых разных жуков.

Тут были и маленькие божьи коровки, и большие длинные чёрные насекомые, и огромные рогатые, название которых я не знал. Я попятился назад, будто бы этой решётки передо мной и вовсе не было, вжался спиной в скалу и замер: меня здесь нет, вы меня не видели, да и я вас тоже не особо видеть хотел.

Вжжж, шшш, пффф неслось на меня со всех сторон, и только красный корд Маркус оставался спокоен и терпелив, чесал затылок и смотрел в мою сторону, будто это я представлял из себя что-то странное, а не эти ужасные насекомые.

— Нот проветривается, — сказал корд в никуда, — и, наверное, проветриваться будет ещё долго, поэтому, Лёша, мне нужна твоя помощь. Самых крупных надо сегодня помыть.

Я медленно сполз по стене. Мои крепкие верёвочные ноги стали ватными, голова тяжёлой, большой и какой-то совсем чужой. Перед глазами всё кишело жуками, и я с трудом представлял, как вот сейчас войду к ним в вольер.

— Дора нам все подготовила, — не обращал внимания Маркус, — у нас есть тряпки и капля воды.

— Я уже мыл палубу, — промямлила моя голова, — мне не понравилось. Можно в этот раз без меня?

— Нет, Лёша, — Маркус был категоричен, — они очень грязные, их надо обязательно привести в порядок.

— Они страшные, — опять еле проговорила моя тяжёлая голова.

— Подумаешь, — хмыкнул корд, — делать дело всё равно надо. Не девчонок же нам звать, да?

Глава 17. Второе серьёзное испытание

Меня всего затрясло от омерзения. Дома были таракан и сушёная божья коровка, здесь кругом светлячки, я уже повстречался с клопом, а теперь ещё и жуков мыть приходится. «Крепись, Лёша, крепись», — уговаривал я себя и с ужасом взял протянутую Маркусом влажную тряпку.

Корд открыл небольшую дверцу в решётке и вошёл первым. Мелкие жуки прыснули в разные стороны, и впереди образовалась неширокая тропинка. Я влез следом, осторожно встал за Маркусом и сказал: «Фу, гадость какая…»

Внутри вольера было жутко и очень шумно, точь-в-точь как в фойе театра, в который мы когда-то ходили со школой.

Большие жуки шевелили усиками и издавали отвратительные звуки, двигаясь и перебирая лапками; мелкие, вроде божьих коровок, без остановки бегали из угла в угол, забирались друг на друга и падали на спины. Я стоял в центре всего этого безобразия и теребил руками тряпку.

— Правильно, — обернулся Маркус, — расправь её. А потом просто подойдёшь к любому жуку и протрёшь его панцирь: пара движений, не больше, и всё.

— Угу, — еле слышно произнёс я.

— Да, — Маркус вплотную ко мне приблизился. — Ты должен обязательно им показать, что совершенно их не боишься. Главный тут ты!

Я кивнул.

Больших жуков было не очень много, но они были не просто большие, они были ужасно-преужасно огромные: бери и садись на любого, как на деревянную лошадку карусели из городского парка. Только лошадки надёжно приделаны, бегают себе по кругу, слегка покачиваются, а тут перед глазами живое существо: взбрыкнёт ещё или невзначай взлетит.

— Маркус, — спросил я корда, — они опасные?

— Нет, — улыбнулся он, — только лягаются иногда, но боли всё равно не почувствуешь, ты же верёвочный. Так что не переживай. Смотри, как делаю я, и повторяй. Я беру на себя рогатых! — крикнул он мне. — Вот этот коричневый — жук-носорог. Только посмотри, какой красавец! Согласен?

— Наверное, он красивый, не знаю, — скривился я.

Корд подошёл к огромному жуку с рогом в центре головы, шлёпнул его по панцирю, потом быстренько протёр тряпкой, прищурился, вроде как оценил результат, и подмигнул: «Теперь ты, твоя очередь».

Я надулся, сильно-сильно выпрямился и выбрал себе чёрного коротконогого жука в белую крапинку. Сделал два широких шага и посмотрел ему в глаза. У него их было два, а внутри каждого словно ещё два, а оттуда на меня таращились разноцветные корды-Лёши с тряпками в руках.

— Ты чего задумался? — крикнул Маркус, протирая панцирь второго жука-носорога.

— Что? — повернулся я в сторону Маркуса и сразу же подлетел в воздух.

«Ш-в-а-а-х» раздалось подо мной, и я увидел, как лечу прямо на того жука, которому только что собирался вымыть панцирь.

«А-а-а!» — вырвалось у меня. «В-ш-ш-ш-а!» — зашевелил жвалами жук, «Лёша-а-а!» — услышал я Маркуса и шлепнулся жуку на спину.

— М-а-а-а-м-а-а-а! — закричал я что было сил, когда жук потащил меня на панцире по вольеру. — М-а-а-а-р-к-у-у-с, с-н-и-и-и-м-и-и м-е-н-я-я!

Но жук был проворен и хитёр: он кружил по совершенно разным траекториям, на ходу подминая под себя мелких насекомых, забирался на уже огромных вымытых и ни разу не возвращался к тому месту, с которого мы начали бег. Маркус появлялся то сзади, то прыгал наперерез, то выныривал сбоку, но близко ко мне так и не подобрался.

У меня кружилась голова, тело подлетало вверх и снова падало на панцирь. «Ещё пара минут, — думал я, — и я превращусь в паклю: свяжут потом не пойми чего».

— Да прыгай ты уже! — крикнул Маркус. — Ничего с тобой не сделается!

Я разжал пальцы, подлетел вверх, перекувырнулся через голову и шмякнулся на спину, распластав верёвочные руки и ноги, точь-в-точь как моя снежинка со свитера.

— Жив? — склонился надо мной Маркус. — Руку мне подай.

Он помог встать на землю, осмотрел меня со всех сторон и без церемоний вручил тряпку: «Ну, Лёша, считай, что мы тебя посвятили в мойщики жуков!»

Если бы мне не было так обидно, я бы рассмеялся и даже сострил бы что-нибудь эдакое, но ни того, ни другого делать мне не захотелось. Я выхватил тряпку из рук корда, подошёл к ещё не отмытому жуку-носорогу, схватил его за рог и шлёпнул пятерней по панцирю. Жук замер и скосил к рогу глаза. «Вжжих!» — сделала тряпка, спина жука засияла чистотой, а я выдохнул.

— Браво! — крикнул Маркус. — Живее за мной!

Мы побежали наперегонки. «Вжих, шварк, ш-в-и-и-и-м», — звучали наши тряпки. Жуки засветились от вымытости и, казалось, надулись от гордости.

Маркус стёр невидимый пот со лба, поправил повязку и сказал: «Лёша, выбирай!»

— Ты даришь мне жука? — удивился я. — Ух ты!

— Ну уж нет, — покачал он головой. — Выбирай, на каком кататься поедем.

И тут я удивился ещё больше. Кататься на жуках? После того, как меня только что скинули, а до этого чуть было на нитки не пустили? Ну уж нет, без меня, в следующий раз или лучше вообще ни-ког-да!

— Н-е-е-е-т, — сказал я Маркусу. — Спасибо, не хочу, я устал. И потом, я не умею. Какой из меня наездник? Это ж не лошадка деревянная…

— Тогда возьмём моего любимца, — сощурил глаза корд, — вон того! — И он показал рукой.

В самом дальнем углу вольера стоял огромный-преогромный жук-олень и, казалось, даже землю скреб лапами от нетерпения: бери и надевай на него узду.

— Погоди! — замер на месте Маркус. — За девчонками только сбегаю!

И я остался в вольере один.

Глава 18. Заговор

Я всегда замечал, что у меня удивительные отношения со временем. Если остаюсь один, то оно растягивается: я в нём теряюсь и не могу найти себе места; если мы играем с ребятами или я занят чем-то интересным, то оно скукоживается до размера грецкого ореха и пролетает со скоростью майского жука.

Так и здесь, у кордов, я постоянно терял себя: без часов на руке очень трудно определить, отдыхать сейчас или снова браться за дело? Корды словно не знали времени: просто и бесконечно тянулись их дни без остановок и пауз на всякие разные приятные вещи как попить, поесть, полистать журнал или посмотреть кино.

И сейчас, когда меня опять оставили одного да ещё и в окружении жуков разных видов и размеров, время потянулось со скоростью улитки, которая не спеша, медленно-медленно, словно её нигде и никогда не ждут, переползает с одного края дороги на другой, оставляя свой противный липкий след.

Сначала я походил по вольеру с видом победителя, высоко задирая подбородок и сцепив руки на верёвочной груди, потом попробовал на зуб золотые решетки, затем повисел на них вниз головой, как орангутанг или постоянно обезьянничающая Ирка, а потом плюнул на всё, вышел и запер за собой дверь: на-до-е-ло!

Мне казалось, что я очень хорошо запомнил, как следом за Маркусом пришёл к вольеру с жуками, поэтому даже не задумывался, куда иду: здесь прямо, тут налево, вот та лавочка, вот ещё одна, и у этого камня надо повернуть…

А потом понял, что заблудился.

Лавочек было много, и они друг от друга не отличались; камни тоже все одинаково кособокие и серые.

Что же корды за столько лет не позаботились? Стрелочек бы нарисовали или указатели расставили, а я бы сейчас шёл и читал: «Прямо — к дому Лэйзи и Фанни», «Вверх по лестнице — к Доре», а где находятся жилища других кордов, я пока не знал. Так и кружил, как жук в вольере, натыкался на одни и те же предметы, повороты и переходы, пока не увидел длинный освещённый коридор, в конце которого стояла непонятная жёлтая фигура.

— Ничего себе! — подпрыгнул я от удивления, когда подошёл чуть ближе и разглядел фигуру. — Это же наша чашка, только такая огромная! Да-да, та самая, которая в сундуке с Маркусом была. Вот так дела… А почему мне про эту Маркус тогда не рассказывал? Хотя он нам с Ирой совсем ничего не рассказывал, мы всё время находили и теряли ту чашечку или забывали её иногда.

Я подошёл ещё ближе и стал рассматривать огромную чашку, которая судя по цвету металла, была отлита из золота. Две ручки у неё по сторонам, всё правильно: точь-в-точь как наша была. Привстал на цыпочки и заглянул внутрь: грязь и пыль, значит, не всё потеряно: корды, как и мы с сестрой, убираются только там, где видно. Я бы сказал: «Обычные, нормальные люди, — но сразу же исправился, — корды».

«Лёша», — внезапно услышал я и от неожиданности так дёрнулся, что чашка закачалась.

Совсем близко беседовали два голоса. Кроме своего имени я ничего не смог разобрать, поэтому осторожно отпустил края чашки и пошёл в сторону разговаривающих.

— Я сдержал обещание, — услышал я голос Нота.

— Покажи, — ответил Освальд, и наступила тишина.

Или это я перестал соображать от волнения? Если бы у меня, верёвочного Лёши, сейчас было бы сердце, я бы его не просто слышал, я бы его ощущал: оно колотилось бы в грудную клетку и желало выскочить. Но сердца у меня, как и у всех кордов, не было, хотя я мог чувствовать всё то, что и раньше: страх, волнение, радость, а иногда даже плакать хотел.

Сейчас стук сердца мне не мешал, значит, Нот с Освальдом просто не разговаривали. Мне так хотелось узнать, о чём же всё-таки шла речь, что я пошёл ещё быстрее, а потом ещё, и вот уже перед глазами — вход в комнату: две высокие каменные фигуры кордов по его сторонам и наполовину задёрнутая штора.

Я прижался к одной из фигур и затаился. Из дома Освальда, а я был уверен, что это его дом, не доносилось ни звука. Что эти два корда там делают? Что за обещание дал Нот и что он должен показать? Любопытство — не порок, так сказала бы бабушка, поэтому я тихонечко прокрался к шторе и заглянул внутрь.

В доме Освальда было сумрачно. Светики сидели низко, почти у пола, стены были серые, и холодные, и совсем без украшений. В центре, как и во всех домах кордов, стоял плоский булыжник, но здесь он был завален какими-то бумагами, заставлен камнями разного размера и какими-то непонятными мне фигурками. Рядом с ним спиной ко мне стоял Нот.

— Погоди! — сначала услышал, а потом увидел я Освальда. Он подошёл к камню, смахнул на пол всё, что на нем лежало, и протянул Ноту руку. — А теперь показывай.

Я заёрзал от нетерпения: вот сейчас чёрный корд достанет что-то очень важное, а мне не видно. Но я же не могу вылезти и сказать «привет». Сейчас мне надо затаиться, спрятаться, слушать и ждать, терпеливо ждать, как всегда учил нас с Филом папа.

Я замер. Убрал руки от шторы, чтобы она не пошевелилась и ненароком меня не выдала, и смотрел, вытаращив глаза.

Нот тряхнул головой с верёвочным кактусом и чуть повернулся в мою сторону, снял чёрный плащ, положил его на край стола, стянул с ремня мешочек и развязал тесёмочку.

— Ну же! — крикнул Освальд. — Чего тянешь?

Нот перевернул мешочек, и на центр стола, слегка звякнув, выкатилась наша чашка.

— Ого! — чуть не выдал я себя, но тут же зажал рот обеими руками. — Она у него? Но как? Мы же её дома забыли…

— Ф-ф-ф-а-а-а, — выдохнул Освальд, колокольчик его шляпы противно звякнул и сразу же затих. В комнате опять воцарилась тишина.

Глава 19. Ах вот, как они развлекаются!

Первый раз в жизни я захотел сделать всё настолько правильно, насколько был способен и представлял себе в тот момент.

Нет, к Освальду было нельзя: не просто так Нот принёс ему чашку, которую якобы мы все вместе оставили в Петербурге. Мне надо было срочно рассказать всё Маркусу, бежать, что было сил, а потом привести его, чтобы он вмешался, ворвался в дом Освальда и показал, на чьей стороне правда. Я не понимал, какая это правда и почему вдруг столько непонятных мыслей с невероятной скоростью закрутились у меня в голове, но я понимал одно: оставаться здесь больше нельзя.

Я осторожно вышел из-за шторы и изо всех сил припустил обратно, сначала — к каменной чашке, потом — к лавочке, потом нужно было бы повернуть направо и сразу — куда-то вбок.

— Стой! — схватил меня за шиворот на очередном повороте Маркус. Я пролетел вперёд и повис у него на руке. — Мы тебя повсюду ищем. Где ты был?

Рядом с Маркусом стояли девочки-корды: ярко-розовая Лэйзи и точно такая же Фанни. Я зажмурился и потряс головой: «Б-р-р-р! Настоящие хамелеоны!» Открыл глаза и ещё раз им не поверил: так и есть, эти обе теперь розовые.

— Ну вы даёте… — осмотрел я их снова. — А мне можно?

— Что? — спросила Лэйзи.

— Перекраситься, — улыбнулся я во все свои несуществующие зубы.

— Запросто, — подмигнула мне Лэйзи. — Тоже хочешь в розовый?

— Не говори глупости, Лёша — одёрнул меня Маркус. — Ты же не девочка.

Я глубоко и шумно вздохнул. Мне в тот момент совершенно серьёзно было обидно, что я не смогу перекраситься: мне не очень нравилось, что я разноцветный и напоминаю свой собственный свитер.

— Лёша, — тихонечко потянула меня за руку Фанни, — если хочешь…

И тут Лэйзи так сверкнула своими глазами-бусинами, что я даже оторопел.

— Он не девочка! — шикнула она на Фанни, и та мгновенно отпустила мою руку. — Вот ещё!

Я совсем перестал понимать, что происходит между этими двумя, поэтому быстренько спрятался за Маркуса. Он покачал головой, как самый старший и самый серьёзный корд среди нас, сделал несколько шагов в сторону и махнул рукой: «Идите за мной». Мы молча пошли следом, и про Нота я ему так и не рассказал.

— Я беру оленя, — на ходу говорил Маркус. — Лёша, тебе лучше со мной.

— Куда?

— На спину, — повернулся он ко мне. — Ты вперёд сядешь, я буду сидеть сзади и управлять буду тоже я. Второго поведёт Лэйзи.

Я посмотрел в её сторону. Розовая Лэйзи вышагивала важно, как королева, Фанни шла медленнее и гораздо скромнее.

Мы наконец-то добрались до вольера; Маркус нырнул внутрь, за ним вошла Лэйзи, а мы с Фанни остались снаружи.

— Не бойся, Лёша, — тихо сказала она мне. — Они приручены и надрессированы. Большие жуки очень умные, они всё быстро схватывают.

— Спасибо, — улыбнулся я. — Не буду бояться.

Корды вывели из вольера жуков. Маркус гладил по спине жука-оленя, Лэйзи держала за рог большущего носорога. Они смотрелись странно, конечно, но довольно неплохо. Крошечным человечкам тоже нужен свой транспорт, вот они и придумали, что могли. И здорово, надо отметить, придумали: перемещаться на жуках!

— Ничего себе! — выкрикнул я от восторга. — А куда мы полетим?

— Продолжим экскурсию, — подмигнула мне Лэйзи, — полетим наверх, остров тебе покажем. Хочешь?

— Ещё бы, — сказал я. — Дождя сейчас нет?

— Нет, — ответил Маркус. — Солнце сегодня, и безветренно: отличная погода для прогулки. По коням!

— Я думал, вы их машинами называете, — удивился я.

— Освальд их скотом зовет, а мы — лошадками, — сказала Лэйзи. — Про машины мы и не слышали. Это что?

— Ну, транспорт такой… — я замялся и подумал, что зря так мало читал и особо не любил учиться, — штуки такие железные для путешествий. Да они как жуки, только с колёсами…

— А колёса это что?

— Неважно… — отмахнулся я, потому не знал, как объяснить, и чуть было не вспыхнул от стыда. — В другой раз расскажу, а теперь по коням!

Я влез на панцирь жука и вспомнил, как меня совсем недавно болтало на спине почти такого же, поэтому сразу же сполз на шею, замер и вцепился ему в рога. Маркус забрался следом, крикнул «н-н-н-о-о-о!», и мы поднялись в воздух. Наверное, девочки взлетели чуть позже и парили сзади или даже сбоку, потому что я их не увидел. Если честно, от ужаса я не видел совсем ничего, потому что сразу же закрыл глаза.

— Тебе нравится? — крикнул Маркус.

— Не знаю, — закричал я в ответ. — Темно!

— Где? — удивился корд.

— Я зажмурился, — признался я.

— Открывай глаза, Лёша, мы вылетаем!

И в тот момент, когда мы вырвались из темноты пещеры и я открыл глаза, на меня обрушилось невозможное синее небо.

— А-а-а! — закричал я как ненормальный. — М-а-а-а-м-а-а-а!

Глава 20. Полёт на жуке

Жук-олень то спускался к земле и почти касался лапками каменной поверхности, то резко взлетал в небо, дребезжа костяными крыльями, и, казалось, ещё пара секунд, и мы ворвёмся в белое пушистое облако. Я уже не жмурился и хотел видеть всё: море, горы, кусок галечного пляжа и удивительно бесконечное ясное небо с солнечной полосой.

Я не боялся упасть, потому что знал, что любого корда можно заштопать и переплести, а ещё потому что Маркус очень ловко управлял жуком. Корд крепко держался за его рога, наклонялся, если надо было повернуть, и казалось, что мы не кружим в облаках над островом, а едем на мотоцикле по горному серпантину, набирая скорость и отсчитывая новые завитки.

Яркими розовыми пятнами на фоне голубого неба мелькали девочки-корды. Лейзи блестяще управляла своим жуком-носорогом, была сосредоточена и смотрела строго, как настоящий военный летчик. «Какая смелая девочка! — подумал я о ней. — Бывают же такие».

Фанни помахала мне рукой, и я вытаращил глаза: раз она делает так, значит, и я непременно смогу.

Сначала мне было страшно. Я посмотрел вниз и увидел огромные серые глыбы и какие-то корявые темные палки, торчащие тут и там. Наверное, во мне ещё осталось что-то человеческое, потому что я представил, как падаю с высоты на острые углы камней, раздираю бок, спину и ноги, и задумался: а надо ли мне это? Но потом, глядя на крошечную Фанни и на то, как смело она держится за жука одной верёвочной ручкой, я решил рискнуть, сказал «была не была», отпустил рога жука и тут же свалился.

Меня перевернуло через бок, затем перекрутило через голову, и вскоре я стал падать уже лицом вниз, растопырив руки и ноги, словно человек-снежинка. Меня кружило над островом в потоках воздуха, я видел серую каменистую землю и думал, какой же я всё-таки не умный мальчик и ещё более глупый корд.

«Горе ты моё луковое», — обязательно сказала бы бабушка и покачала головой. Но рядом никого не было, и даже Маркус с Лэйзи потерялись где-то в облаках, а я, опускаясь все ниже, чуть ли не вслух просил ветер приземлить меня как-нибудь поудобнее, чтобы сильно не разбиться и чтобы меня можно было заново связать.

— Держи! — услышал я над собой голос Маркуса. — Держи, говорю!

Рядом с лицом замаячила его нога: смешная, красная и верёвочная.

— Хватай! — закричал корд, и я, уже не особо раздумывая, вцепился ему в большой палец. «Ш-ш-ш-а-а-а», — зацепил я острый камень животом и в тот же момент взмыл в воздух.

— Совсем тю-тю! — кричал Маркус. — Крепче, крепче, говорю, держись, приземляться будем!

Мы начали спускаться. Меня больше не интересовало небо, и мне были не интересны молочные пушистые облака, я так всего боялся, что хотел встать на что-нибудь твёрдое и выдохнуть: под ногами — земля. Ещё пару мгновений назад было столько сверкающей радости, а вот теперь сплошной тусклый страх, и во всём виноват лишь я.

Маркус сажал жука очень бережно и осторожно. Сначала земли коснулись мои ноги, я отпустил большой палец корда и сразу же плюхнулся на камни, затем жук-олень встал на лапы, а следом и Маркус — на свои две ноги.

Чуть дальше, жужжа, опустился жук-носорог Лэйзи, девочки с него спрыгнули и со всех ног побежали ко мне.

— Лёша, Лёша, — повторяли они, перебивая друг друга. — Вот даёт!

Подбежали, начали крутить меня во все стороны, рассматривать и охать: где ударил, где порвал, что чинить, не распустился? Потом дружно и шумно выдохнули и грохнулись на землю: «Всё хорошо, цел, заново плести не надо».

Я ошалело смотрел по сторонам. Будет ли у меня передышка в этом бесконечном путешествии? Можно ли мне вот сейчас присесть, опереться на большой камень и просто посмотреть вокруг? А то всё бегом, бегом, земля, небо, камни, снова земля…

— Ух, липучки! — подошёл к нам Маркус. — Дай им волю, растащат на нитки, так что смотри…

— Нет, что ты, — попытался улыбнуться я, — я в полном порядке… Сам виноват…

— Лёша! — подскочила ко мне Лэйзи. — Отдохнул? Гляди, там море! Бежим? — Она схватила меня за руку, и мы понеслись.

— Лэйзи! Неугомонная! Отстань ты от него! — кричал нам вслед Маркус, но ярко-розовую девочку было не остановить. Лэйзи бежала по острым камням, сверкала зелёными пятками и хохотала во весь голос. «Странная, — думал я и старался не отставать, — очень странная девочка».

Море выскочило на нас справа, показало синий шершавый язык и сразу же спряталось. Я не мог чувствовать его запах, но зато слышал, как шуршат под водой камни, как пенится у берега солёная вода и кричат недовольные чайки.

— Стой! Ну стой же! — крикнул я и дёрнул Лэйзи за руку. — Море. Смотри. Вот.

Девочка-корд замерла. Посмотрела сначала на меня, затем перевела взгляд в сторону и махнула ярко-розовым хвостом на макушке: «Нет, здесь не то, нам надо дальше», — и снова припустила, не обращая внимания на мои крики. «Конечно, — на бегу думал я, — ей виднее, она здесь хозяйка».

Глава 21. Папа бы точно поддержал

Мы с Лэйзи остановились чуть поодаль, замерли на краю скалы, которая выступала над берегом, и одновременно посмотрели под ноги. Море нежно шуршало мелкими камушками, перебирало раковины всевозможных размеров и цветов, сплетало в косы бурые и зелёные водоросли и казалось таким тёплым и мирным, что его так и хотелось потрогать, протянув сразу обе ладони, а затем шёпотом позвать: «Иди, иди, сюда, милое, дай скорее себя приручить».

— Сказка же, — тянул я слова, — это море такое волшебное…

— Ну да, оно ничего, — бодро ответила Лэйзи. — Идём.

— Куда опять? — оторопел я. — Мы же только что остановились.

— Туда! — Лэйзи махнула ярко-розовой ручкой и слегка подтолкнула меня, — Лёша, иди уже.

Мы спустились ещё ниже, море зашумело чуть громче, осыпало нас мелкими каплями и швырнуло под ноги щербатую раковину.

— Это наше любимое место, — загадочно улыбнулась мне Лэйзи. — Красиво, правда?

Я пожал плечами: ничего особенного. Небольшая гладкая площадка-уступ в скале, над головой — каменный козырёк, под ногами — вода. Что тут может быть красивого? Сверху было гораздо интереснее: море казалось необъятным, ракушки волшебными, а бирюзовые водоросли напоминали локоны сказочных русалок.

— Ну да, нормально тут, — я постарался быть вежливым. — Пойдёт.

Лэйзи фыркнула и махнула хвостом. «Что бы он ещё понимал», — прочитал я по её взгляду, но она не произнесла ни слова.

— А ты, оказывается, такой смелый, — посмотрела она на меня, прищурившись. — Клопа поймал, жуков помыл, с оленя спрыгнул. Не каждый корд на это решится. Ты знаешь, Лёша, что ты особенный?

Я засмущался, промолчал, пожал плечами и уставился в небо.

— Ракушку достанешь? — снова прищурилась девочка-корд. — Я их коллекционирую.

— Это не сложно? — спросил я её. Ведь только со стороны казалось, что я геройский и смелый, на самом деле, мне всегда было очень страшно, и я никогда не знал, что надо делать и как.

— Смотри, — подвела меня Лэйзи к краю площадки, — видишь, как море себя ведёт? Волна сначала набегает на берег, а потом уходит, оставляя на камнях ракушки. И пока она убегает, надо быстренько подскочить, схватить самую чудесную и вернуться обратно. Ты сможешь, Лёша?

— Можно постараться, — не особо раздумывал я, — почему бы и нет.

— Там, — махнула рукой Лэйзи, — есть тропинка. Спустишься по ней и следи: как только море уйдёт, сразу же — туда и с ракушкой — обратно. Мне яркие нравятся: жёлтые или розовые. Синие раковины не нужны, у меня их полно: Маркус подарил.

Я оставил девочку-корда на уступе, собрался силами и выдвинулся. Спускаться по тропинке тоже было не просто. Верёвочные ноги, хоть и не ощущали острых камней и палочек, цеплялись за всё подряд. «Того и гляди растреплются в паклю», — думал я, осторожно выбирая место для очередного шага. Почему до сих пор корды не сшили носки? Я так живо представил себе эту картину (Маркус в носках), что даже заулыбался.

— Эй, — крикнула сверху Лэйзи, — не отвлекайся давай, лучше вперёд смотри!

И вот, когда до воды осталось буквально сто крошечных шагов, меня охватила паника. Неужели это я, вечно всего опасающийся Лёша, стою перед огромным синим морем и собираюсь броситься в волны из-за самой обычной ракушки розового цвета? Как бы на это посмотрели родители? Мама бы стала оттаскивать меня назад? Бабушка пригрозила бы пальцем и сдвинула к переносице брови? А папа? Папа бы непременно сказал: «Вперёд Лёша! Только заранее все предусмотри и рассчитай как следует!» Фил бы не поверил, что я рискну достать раковину для девочки, а вот Ирка бы подпрыгивала на месте и кричала: «И я такую хочу, и мне принеси, и мне принеси!»

«Так, — подумал я, — если то же самое проделывал Маркус, я непременно смогу. Надо всего лишь дождаться подходящего момента».

Я уселся на камни и стал наблюдать, как накатывают и убегают прозрачные волны, собираются в барашки и оставляют после себя кусочки водорослей, обломки досок, деревянные щепки и множество чудесных ракушек розового, жёлтого, синего и белого цвета.

Море успокаивало, убаюкивало и завораживало меня, и пусть оно казалось не таким волшебным, как тогда, когда я его увидел с высоты, сейчас оно было живым, и я это ощущал.

Наверное, вот там в глубине ходят огромные рыбины, стоят с открытыми крышками сундуки, спруты шевелят длинными щупальцами, примеряют жемчужные бусы и ожерелья с драгоценными камнями, из мозаичного кувшина торчат водоросли или даже — хвосты русалок. Так хотелось, чтобы всё вокруг было необыкновенно сказочным, как и мир кордов, который прятался в глубине ущелья, надёжно спрятанный от человеческих глаз.

— Лёша! — крикнула Лэйзи, и весь воображаемый подводный мир в миг рассеялся. — Я хочу ракушку! Если не можешь её принести, так иди обратно!

«Назвался груздем, полезай в кузов», — сказала бы бабушка, а я всего лишь крикнул «могу!» и пошёл к воде. Не мог же я сам себя подвести. Как меня называла Лэйзи? Геройский и особенный? Вот только таким и надо быть.

Вдруг надо мной что-то громыхнуло. Да так громыхнуло, что я подскочил.

— Лёша! — опять крикнула Лэйзи. — Гроза начинается! Брось ты эту затею, скорее беги сюда! Не нужна мне эта ракушка!

«Какая гроза? — посмотрел я вверх. — Солнце же». И в этот самый момент небо стало затягивать тучами. Я стоял на берегу моря, мечтая о сундуках с русалками, а над головой начиналось представление: тут и там засверкали молнии, куда-то побежали белые пушистые облака, и стал подниматься ветер.

— Лёша! — бегала на уступе, сверкая яркими пятками, Лэйзи. — Лёша! Скорее беги обратно!

Но со мной что-то случилось. Я стоял, заворожённо смотрел на ещё совсем кротких морских барашков и выбирал, какую из раковин принести девочке-корду. Я не мог позволить себе вернуться ни с чем, то есть с пустыми руками. «Один человеческий шаг, — смотрел я на расстояние до розовой и, кажется, самой прекрасной во вселенной раковины, — и бесконечное множество шажков корда. Смелее, Лёша, беги!» И я побежал.

Глава 22. Смертельная опасность

Я старался не смотреть на волны, огибал большие пятнистые камни и скользил верёвочными пятками на мокрых щепках, медленно-медленно приближаясь к заветной раковине. Вот она кажется ещё ярче и прекраснее, волна отходит, и меня уже не остановить. Я замер, перевёл дух и оценил расстояние: примерно пятьдесят шагов. Будь я в человеческом теле, сделать это было бы так просто. Прежний я не задумался бы ни на секундочку, а Лёше-корду всё-таки пришлось.

Справа от меня — большой плоский камень, а за ним лежит и блестит мокрыми боком розовая ракушка. «Каких-то пятьдесят шагов, — подбадривал я себя, потому что рядом не было никого, кто бы мог поддержать, — разбегаюсь, прыгаю на камень, и раковина у меня в руках».

Неожиданно сверху упала большущая капля, и пока она была одна. Но через пару секунд на голову мне упала вторая, третья, и я понял: медлить больше нельзя. Я припустил к ракушке, старательно размахивая руками и быстро-быстро перебирая верёвочными ногами, чтобы успеть вернуться обратно до сильного дождя. Но капли опережали мою нечеловеческую скорость, падали и падали, разбиваясь о камни в водяную пыль.

Как-то внезапно стало так сложно, что последние десять или двадцать шагов я решился не пробежать, а пройти. Раковина сверкала ярким розовым боком на фоне темно-бирюзового моря, и её окатывали белые водяные барашки.

«Раз, — я начал считать, как советовала Лэйзи, — два и три». Волна накатывала и вновь уходила, оставляя на раковине мокрый след. «Раз, два и три», — заворожённо повторял я опять и не отрывал от моря взгляд.

— Лёша-а-а! — вырвал меня из оцепенения окрик Лэйзи, и я, больше ни мгновения не раздумывая, прыгнул.

Булыжник, которого коснулась моя нога, оказался очень скользким, я пролетел вперёд и упал в воду. «От воды корды становятся тяжёлыми и камнем идут на дно», — прозвучал в голове голос Маркуса. Так оно и случилось: спина и ноги стали железными, волна потащила меня к русалкам и сундукам, и я уже не мог ей сопротивляться.

— Ещё один тюфяк! — раздалось где-то у уха, и меня внезапно потянули вверх. — Помоги мне!

Я открыл глаза, увидел чёрное небо и два сияющих глаза на его полотне. Это был Нот.

— Руку дай! — кричал корд. — Руку дай!

Он тянул меня за голову, а тело пыталась забрать волна. «Разорвут же», — испугался я и с трудом вытащил из воды тяжёлую руку.

— Вторую! — заорал Нот, и я ещё медленнее вытянул другую.

— Толкайся давай! — командовал корд. — Толкайся!

Наверное, случилось чудо или море в этот раз решило не забирать разноцветного корда, но в то же мгновение налетела волна, и меня вышвырнуло на галечный берег.

«Хва-ау!» — разрезала небо молния.

«Жва-а-а-х!» — сказала волна и швырнула меня ещё дальше.

— Сюда! — услышал я голос Маркуса, и меня потащили по камням.

С неба хлынула вода, её было так много, что я уже не понимал, где низ, а где верх. Море, слившись с дождём в одно целое, заполнило собой весь мир.

Я уже лежал в укрытии, а снаружи бушевала непогода, разбрасывая куски ракушек и водорослей, наводя свой, известный только ей одной, порядок.

Я закрыл глаза. Веки были такими тяжёлыми, что я услышал, как они хлопнули и погрузили меня в ещё более тёмный мир.

Рядом разговаривали Нот с Маркусом, я не мог разобрать ни слова и, честно говоря, особо не вслушивался: усталость навалилась так, что я, кажется, уснул, а очнулся только тогда, когда о ноги что-то ударилось.

— Лёша, — услышал я голос Лэйзи, — ты её всё-таки принёс…

Я с трудом поднял слегка подсохшие веки и увидел ярко-розовый лоб девочки.

— Она такая красивая, — прошептала Лэйзи и громко чмокнула меня в щёку. — Самая-самая красивая раковина, спасибо.

Если секунду назад я с трудом открывал глаза, то сейчас после такого неожиданного поцелуя они распахнулись сами по себе: никогда ещё меня не целовала девочка. Мама чмокала в щёку и бабушка. Но вот так не целовал никто и никогда. Я смутился, но Лэйзи этого не заметила. Она подняла ракушку высоко над головой и кружилась, кружилась, кружилась. Вот уж не думал, что какая-то розовая мелочь может доставить девочке столько радости. Надо бы тогда и Фанни что-нибудь подарить.

Стоило мне так подумать, как в нашем укрытии появилась ещё одна розовая голова, но чуть поменьше и с короткой стрижкой.

— Привет, — тихо сказала Фанни и улыбнулась.

Лэйзи замерла с вытянутой вверх рукой и внимательно на нас посмотрела.

— Дора всё подготовила, мы можем идти, — ещё тише сказала Фанни и сразу же исчезла.

В укрытии появились Нот и Маркус. Они внесли разноцветный гамак, разложили его на земле и словно бревно, перекатили на него мокрого меня.

— Тяжёлый какой стал, — заворчал Нот, — всё море в себя впитал?

Я лежал в гамаке, как камень, а два корда, покряхтывая и вздыхая, тащили меня в гору по мокрой дороге. Рядом молча плелись Лэйзи с Фанни, одна из них крепко сжимала чудесную розовую ракушку, а другая делала вид, что не замечает подарка или, действительно, просто не обращала на него внимания.

Мне особо нечего было делать, поэтому я смотрел в небо и думал. Я понимал, что должен обязательно рассказать о каком-то ужасном, как мне уже казалось, заговоре между Нотом и Освальдом и должен сделать это как можно скорее. Но как? Получается, что Нот только что меня спас, вытащив из воды, а теперь ещё и везёт на себе вместе с Маркусом. Нот хороший или всё-таки нет?

Как всё стало сложно и запутанно, словно клубок ниток, который катает по полу Барбарис, и уже не разберёшь, где конец у этого мягкого мячика, а где начало.

Глава 23. Лёша, ты удивительный

Меня втащили к Доре, в ту самую комнату, с которой я начал знакомство с жизнью кордов. Запах клопа выветрился, и всё помещение было залито тёплым свечением Светиков.

«Хорошо-то как», — улыбнулся я и сразу помахал пальцами женщине-корду, которая вышла нас поприветствовать. Наконец-то я смог её разглядеть. Она была одета в длинное полосатое платье, фартук с оборочками и держала в руках крошечные золотые спицы. Вытянутая голова, как мне сначала показалось в темноте, оказалась совсем не такой уж и вытянутой, а совершенно обычной, как и у меня. Просто Дора собрала все верёвочные волосы в пучок, как иногда делала бабушка, и украсила его разноцветными лентами.

— Сюда, — сказала она Маркусу, и они с Нотом подняли и положили меня на плоский камень посреди комнаты. Он был тёплый, и я сразу почувствовал, как начали просыхать руки, ноги и даже большая тяжёлая голова. «Ещё немного, — думал я, — и можно будет нормально передвигаться и даже забраться на жука».

— Ну что, герой? — улыбнулась мне Дора. — Надо тебя починить?

Я пожал плечами, но тяжёлое мокрое тело слушалось плохо, и меня получилось что-то невнятное.

— Хорошо, не мучайся, — сказала женщина-корд, убирая спицы в карман фартука, — я тебя сама осмотрю.

Всё было очень серьёзно, серьёзно настолько, что остальные корды отошли в сторону и притихли. Здесь, как я успел заметить, все и всегда были слишком серьёзными. Даже, кажется, я.

У Доры были очень мягкие руки, она погладила меня по голове и этим напомнила маму. Я бы даже расплакался, если мог, потому что понял, как скучаю без родителей, без Ирки с Филом и без бабушки.

Женщина-корд бережно осматривала моё верёвочное тело, пальцами проверяя все места, где руки и ноги крепились к туловищу, сгибала мои распухшие колени и локти и даже заглядывала в нос и глаза. Ни один доктор на свете ещё меня так не изучал, или просто я этого не помнил. У людей всё иначе, хотя кордов легче починить: пара витков, вот верёвочная кукла и собрана, главное, чтобы голову как надо приставили.

— Всё хорошо, — наконец выдохнула Дора и широко улыбнулась. — Оставьте героя, пока он полностью не высохнет, а потом можете забирать.

Маркус, Лэйзи и Фанни зашумели, а Нота я не услышал. Но сейчас, даже если бы захотел рассказать о чашке и о том, что видел, сделать бы это по-человечески всё равно не смог: усталость была невозможная, и меня всё время тянуло в сон.

— Приходи в себя, — хлопнул меня по плечу Маркус, — мы позже зайдём.

Я растянул губы в улыбке и скосил к носу глаза. Мне казалось, что так будет веселее и ребята немного посмеются, но девочек это скорее напугало, чем рассмешило, поэтому Фанни вытаращила глаза и дёрнула за руку Лэйзи.

— Дурака валяет, не переживай. — фыркнула девочка с верёвочным хвостиком. — Он ещё не в себе.

Дора приобняла ребят за плечи и настойчиво выпроводила их за порог.

— Спасибо! — крикнула Лэйзи, размахивая яркой раковиной, и послала мне воздушный поцелуй. — Высыхай!

— Оно того стоило? — спросила Дора, увидев ракушку.

— Да, — прошептал я.

— Но ты мог не выбраться.

— Тогда я этого не понимал.

— Ты удивительный, Лёша, — прикоснулась ко мне Дора. — Ты ’nj это знаешь?

— Нет, обычный, — ответил я, — просто здесь всё удивительное. И, как сказал бы папа, мне приходится соответствовать.

Я всё ждал, что женщина-корд рассмеется, но она была серьёзна и строга.

— Я рада, что ты с нами, — сказала она. — Оставлю тебя пока. Брэйн скоро вернётся, надо тут прибрать.

— Да, — кивнул я и опять растянул губы. — Я ему должен кое-что рассказать.

Но Дора меня не слышала, она, шурша передником, вышла в другую комнату, а меня обступила тишина. По стенам ползли нарисованные ветки и травы, распускались и бутонами уходили ввысь ромашки и одуванчики; тихо стрекотали Светики, жёлтое тепло обволакивало меня со всех сторон, и я закрыл глаза.

Я видел маму: она сидела на кухне грустная и мяла в руках подол яркого горохового платья, и я знал, что это всё из-за меня. «Мама, — хотел я крикнуть ей, — мама, прости меня, я скоро вернусь!» Но даже во сне всё было слишком несбыточно, и я понял, что останусь здесь навсегда.

— C ним всё в порядке? — сквозь туман услышал я голос Брэйна. — Ты его хорошо осмотрела?

— Да, — ответила Дора, погладив меня по голове, — ни одного повреждения. Так, есть пара затяжек — сущие пустяки. От этого, сам знаешь, не умирают.

Я открыл глаза. Веки взлетели легко, голова была невесомая, словно цветок одуванчика, и я опять чувствовал своё верёвочное тело.

— Мне надо кое-что рассказать, — потянул я за рукав Брэйна. — У Нота…

И в этот момент к Доре заглянул сам Нот.

«Опять не получилось, — подумал я и сел на камне. — А момент был самый-самый подходящий».

Нот прошёл в комнату, поприветствовал Дору с Брэйном и пристально посмотрел мне в глаза.

Я сделал вид, что меня заинтересовала затяжка на правой ноге, наклонился и в то же мгновение слетел с камня на пол.

— Ну и голова у меня, — сидел я у ног Брэйна, — вечно она перевешивает.

— Странно, — усмехнулся Нот, — по тебе и не скажешь, что ты слишком умный. Я бы решил, что голова у тебя пустая.

— Нот, — одёрнула его Дора.

— Спасибо, — протянул я Ноту руку, — ты спас мне жизнь.

Чёрный корд с кактусом на голове фыркнул и отвернулся. «Ничего не понимаю», — подумал я и встал на ноги.

— Раз вы почти все собрались, — обратился к нам Брэйн, и мы с Нотом переглянулись, — можно и поговорить по душам. Хотя, знаете что? Идёмте-ка лучше ко мне, и захватим Маркуса.

Красный корд стоял внизу у лестницы, которая вела к дому Доры, и болтал с девочками, а они теперь были ярко-жёлтые или даже лимонные. Кажется, я скоро привыкну их бесконечным преображениям и, если однажды они решат поменять цвет на невесёлый, серый, например, и уже больше не перекрашиваться, стану скучать.

— Зацепки украшают мужчин, — подмигнула мне Лэйзи и рассмеялась. Все заулыбались и даже обрадовались, что я живой и невредимый, а я подумал, что корды не такие уж и серьёзные, хоть и ведут себя совсем как взрослые и иногда, бывает, не похожи на детей.

Брэйн махнул рукой, и мы всей гурьбой пошли по бесконечным переходам за его белым плащом и развевающимися длинными верёвочным волосами.

Глава 24. В доме белого корда

Я шёл вместе со всеми кордами, которые за это время стали мне чуть ближе, но всё равно чувствовал себя не в своей тарелке, как сказала бы бабушка. Я всё ещё был один, хотя со всех сторон меня обступали разноцветные верёвочные человечки, они уже не один раз спасли мне жизнь, ввели в свой мир и окружили заботой.

Что это за непонятное чувство одиночества в кругу друзей? Я его выдумал или становлюсь старше и поэтому открываю в себе новое и непонятное? Или все мои очень и не очень обдуманные поступки привели к тому, что я стал более самостоятельным? И зачем у меня в голове, которая сейчас такая большая, нелепая и даже не совсем моя, столько вопросов? Кому их задать? Кордам? Найдут ли они нужные слова, чтобы ответить? Вряд ли. Они не стареют, не взрослеют и не меняются. Что они могут знать про то, что творится у меня внутри, где должны быть душа и сердце, а сейчас верёвочная пустота?

Я представил все свои мысли-вопросы в виде больших воздушных шариков разного размера и цветов. Вот я держу их в руке, каждый — на отдельной верёвочке, но все вместе они завязаны узлом, а мне их надо отпустить. Я должен развязать узелок, найти каждому «шарику» ответ и только тогда дать ему свободно парить в небе. Но у меня нет ответа ни на один шарик-вопрос, поэтому пока я понесу их с собой, а там уж как получится.

— Ты такой серьёзный, — тронула меня за плечо лимонно-жёлтая Лэйзи. — Очки не потеряй.

— Какие очки? — она словно вырвала меня из сна, и я не мог сообразить, о чём идёт речь.

— Воображаемые, — покачала головой девочка-корд. — Хотя можно и Освальда попросить, он тебе настоящие сделает: будешь умный.

— Ему нельзя, — встрял в разговор Нот, — у него голова тогда совсем не поднимется.

Я смутился. Они подшучивали надо мной, а у меня в мыслях ещё были шарики-вопросы, и шутки, которые ребята-корды отпускали в мою сторону, я даже не воспринимал.

— Что вы к нему пристали? — услышал я Маркуса. — У него голова ещё не просохла. Лёша, ты как?

Я улыбнулся, поднял вверх большой палец и украдкой взглянул на Фанни. Она шла молча, смотрела строго вперёд и сжимала куклу в руке. Я опять вспомнил Иркины игрушки и нашу детскую комнату, хотел было загрустить, но не успел: Брэйн распахнул дверь и уже нас поторапливал — мы пришли.

Весь дом старого белого корда был завален свитками: большие и не очень, туго перетянутые верёвочками или раскрытые, они были всюду… А ещё тут была пыль: хоть дорожки прокладывай. Наши верёвочные ноги мягко в неё проваливались и оставляли крошечные следы на полу и серые облачка — в воздухе. «Как по ковру идёшь, — удивлялся я про себя, — но мама бы тут с ума сошла, это точно! Схватилась сначала бы за голову, а потом за тряпку и швабру».

— Тут здорово! — подмигнула мне Лэйзи. — На чердак сейчас пойдём.

Брэйн махнул рукой, и корды, а вместе с ними и я, быстро полезли по лестнице на второй этаж, цепляясь крошечными пальцами за изогнутые золотые перила.

Наверху оказалось сумрачно. Светики сидели высоко под потолком и освещали длинные полки, которые были высечены по спирали на стенах комнаты и напоминали рисунок на спине улитки. Везде стояли огромные верёвочные корзины со свитками, небольшие гладкие камушки прижимали те, которые, видимо, кто-то недавно читал и ещё не свернул обратно в трубочку, а в центре комнаты размещался низкий плоский камень, очень гладкий и пустой. «Наверное, рабочий стол», — подумал я, но не стал спрашивать: неудобно как-то. И кресла тут были, сделанные из такой же ткани, как гамаки — у ребят. Очень уютно, очень, мне сразу понравилось.

Корды расселись кто где, Брэйн вошёл последним и занял кресло, а я всё никак не мог пристроиться. Мне и на пол хотелось сесть, как ребята, и в кресло плюхнуться, чтобы быть как серьёзный корд. Так и стоял в центре, пока Маркус не окликнул: «Иди сюда!»

— Не хочу тянуть верёвки, — вздохнул Брэйн, — поэтому рассказывайте. Всё. Сами. И с самого начала. А я буду слушать. — Он сложил на груди руки и откинулся на спинку кресла. Облачко пыли поднялось вокруг его белой головы и медленно осело на волосы и плечи.

Корды переглядывались точь-в-точь, как школьники на уроке, когда надо идти к доске, а никому не хочется. Лэйзи делала вид, что рассматривает свитки на полках, Фанни крутила куклу, Нот уткнул подбородок в грудь и расправлял на коленях плащ, один Маркус смотрел на Брэйна, но тоже пока молчал. А я не знал, ни что говорить, ни о чём шла речь.

— Так, — кажется, белый корд рассердился, — тогда пусть начнёт самый сознательный, раз все остальные, как я погляжу, заняты чем-то безумно важным. Маркус, я тебя слушаю. Или, как ты раньше говорил? Корды — народ гордый? Будешь молчать из гордости?

Красный корд встал.

— Это всё случайно вышло, — тихо начал он. — Нам было скучно, и мы забрались сюда. А потом свиток один нашли, он отдельно от других лежал, мы его раскрыли и прочли. Там было написано про чашку, и что она спрятана на соседнем острове. Я не дочитал тогда, просто не успел: мы решили, что срочно должны её достать. Ведь всё, что прячут, обязательно имеет какую-то ценность, так ведь? Мы и поспорили, сможет ли эту чашку кто-нибудь привезти. А потом… А потом у нас уговор появился, что тот, кто первый чашку достанет, того… — и тут Маркус запнулся.

Все молчали, и даже Брэйн. Он сидел тихо-тихо, положив на колени руки, и, явно ожидая продолжения, пристально смотрел на Маркуса.

— Это я виновата, — вдруг сказала Лэйзи. — Это всё из-за меня произошло. Я сказала, что поцелую того, кто сможет привезти чашечку.

Брэйн вздохнул, почесал голову и пожал плечами.

У меня глаза на лоб полезли от удивления, потому что этого всего я, конечно же, не знал.

— Мы дождались, когда баржа опять придёт на наш остров, — продолжил Маркус, — на ней доплыли до другого острова, где люди тоже забирают камни, и нашли чашку, а потом возвращались обратно. Я хотел быть первым, поэтому спрятался в сундук, но крышка захлопнулась, и я не смог выбраться. А когда крышка открылась, то оказался там, где живёт Лёша. Потом Лёша помог мне найти эту баржу, и я хотел приехать сюда, но не смог. Мне было стыдно возвращаться без чашки, и я опять вернулся к Лёше. Оказалось, что дома у Лёши — Нот, он всё это время был в сундуке и прятался.

— Стоп, — прервал его Брэйн. — У меня голова идёт кругом. Я вот что хотел спросить: вы свиток до конца прочитали?

Корды переглянулись, и даже мне стало понятно, что они сейчас ответят.

— И ещё. Почему это вдруг Чаша стала чашкой, а?

Глава 25. Чашка или Чаша?

«Чаша? Почему Чаша? — думал я. — Она такая важная? Или потому, что у неё две ручки? Я хорошо помню, что это Маркус в Петербурге сказал: „Чашку отдай!“ И за ним мы с Ирой начали Чашу называть чашкой. Да какая разница? Хотя, если она важная, то да… Тогда, наверное, как раз Чаша!»

Я столько раз в голове произнёс чаша-чашка, что сам запутался в этих словах, как в путах, сказала бы бабушка, или как в верёвках, уже сказал бы я.

— Нот, Маркус, — Брэйн повысил голос, — вы свиток прочитали до конца?

Я наблюдал за Нотом. Про Маркуса было всё ясно, он же остался без чашки в конце концов, а вот Нот мог что-то знать, да и вёл он себя как-то подозрительно.

— Я нет, — ответил Маркус. — Не успел. Нам некогда было… — он опять прервался и посмотрел на лимонную Лэйзи.

— И я, — сказал Нот. — Мы его здесь бросили.

— А что там было, в свитке? — к Брэйну подошла Лэйзи. — Расскаж-и-и-и, ну пожалуйст-а-а-а, — растягивала она слова.

Мы снова притихли. Я подобрался поближе к креслу Брэйна, Нот и Фанни остались на своих местах, но тоже навострили уши.

— Чаша, — прервал тишину хрипловатый голос белого корда, — это наше будущее. Это не просто сосуд и никакая не чашка, — и он снова нахмурился. — Это наша с вами судьба.

Мне стало неуютно. Если бы у меня были мурашки, то они бы уже тараканами бежали по спине и ногам, или капля пота обязательно покатилась по лбу, но с верёвочными ничего такого не происходило. У меня даже желудок от ужаса не урчал! Я весь сжался, напрягся, приготовился запомнить каждое слово, даже выучить его наизусть, но тут на лестнице появилась Дора, и Брэйн замолчал.

Дора не стала подниматься, и я её прекрасно понимал: темнота и пылища тут страшная, ни одна женщина такого не вынесет. Меня мама сразу заставила бы убираться. «Лёша, — уперла бы она руки в бока. — В такой пыли клещи заводятся или, что ещё хуже, тараканы. Живо наводи порядок. Приду и проверю!».

Но Дора молчала, она лишь сделала знак рукой, и Брэйн пошёл за ней, оставив нас в растерянности: что же это за Чаша и почему она так важна?

— Я придумала! — подскочила Лэйзи. — Нам надо найти свиток! Да! — захлопала она в ладоши. — Кто первый найдёт, того поцелую!

«Так оно и было, — усмехнулся я. — Теперь я всё отлично представляю: Лэйзи именно так и предложила поцелуй тому, кто первый привезёт чашку с острова».

— Вот уж нет, — поднялся с пола Нот. — Вы тут сами давайте. Я теперь не участвую. — Он стряхнул пыль с плаща и в упор смотрел на Маркуса, пока тот не отвёл взгляд. — На этот раз без меня.

«Нот, я всё знаю, я видел, что чашка у тебя!» — хотел я подбежать к чёрному корду и схватить его за завязки плаща, но почему-то опять промолчал. «Хотя да, —поразмыслил, — найдём свиток и тогда точно сразу же всем всё расскажу. Не время сейчас!»

— Но здесь же их миллион, — грустно произнесла Фанни. — Как мы найдём нужный? Какой он?

— Я не помню, — замотала головой Лэйзи. — Маркус, а ты?

— Такой, — помялся красный корд, — такой, — тянул он слова. — Он был…

— Он был в чехле! Вспомнила! — закричала Лэйзи. — В кожаной такой штуке! Завёрнутый! Да, да и да!

Лэйзи бегала по чердаку, пыль поднималась в воздух, кружилась, опадала и снова взлетала. Маркус схватился за голову и посмотрел на меня с недоумением: «Девчонка, — сказал он одними губами, — что с неё взять?» «Да, — кивнул я, — совсем как моя сестра».

— Так, — внезапно замерла она, — мы с Фанни будем искать здесь, внизу, а вам, мальчики, — и она тряхнула лимонным хвостом, — всё что там, на полках. Понятно?

— У, командирша, — показал ей кулак Маркус. — Чего раскомандовалась?

— Ну, не тебя же ждать, тюфяка! — крикнул Нот, про которого все уже забыли. — Копайся тщательнее, а я пошёл. Всем привет!

Нот ушёл, мы послушали, как затихают его шаги, а потом разбежались в разные стороны: нам не терпелось найти свиток и наконец узнать, что же в нём, что это за таинственное продолжение, что за судьба нас всех ждёт и когда?

Маркус нырнул в тёмный угол комнаты, вытащил оттуда небольшую лесенку и приставил к стене. Он забрался наверх, а я остался и рассматривал свитки на нижних полках. Ничего интересного, как и книжки, — настоящая скучная ерунда.

— Это наша история, — крикнул Маркус. — Это всё Брэйн написал. Ты с ними поосторожнее, пожалуйста.

Мне стало стыдно. Я только что назвал это ерундой, а в этих свитках, наверняка, много важного и ценного. Надо хоть одним глазком взглянуть. И с намерением узнать, какая она, история кордов, я вытащил самый длинный и самый тёмный свиток. «Ш-ш-ш-а-а-а», — зашевелились остальные трубочки и сразу же покатились вниз.

Я бросился их собирать. То за одной бежал, то за другой, но они сыпались и сыпались, словно косточки домино, из которых папа любил строить башенки, и которые иногда разрушал я.

Пока я пытался поймать свитки и вернуть их на прежние места, девочки-корды хихикали. Они разворачивали трубочки, раскатывали их на камне и тыкали в написанное пальцами.

— Маркус, — смеялась Лэйзи, — здесь про тебя написано!

Мы с Маркусом не выдержали: я бросил своё бесполезное занятие, красный корд скатился с лестницы, и мы вместе подлетели к камню.

Глава 26. Свиток в кожаном чехле

Я всегда был любопытным ребенком, хотя и старался этого не показывать. Ну, посудите сами, можно ли удержаться и не сунуть нос в то, что тщательно скрывается или обсуждается за твоей спиной? Если представлялась возможность, я был тут как тут, и даже звать меня не надо: сам приходил. А сейчас, когда Лэйзи с Фанни тыкали пальцами во что-то любопытное, разве я мог это упустить? Конечно же нет, поэтому я побежал, опережая Маркуса, первым сунул нос в раскрытый свиток и ничего интересного там не увидел.

Ну, рисунки какие-то: корд Маркус падает с маленького жука, потом падает с большого, потом сидит на земле и держится за голову. И последняя картинка: Дора забинтовывает ему голову и ногу. «Так вот, так вот откуда у него эти повязки! — подскочил я на месте. — И никакая собака его не кусала! И вообще, зачем это он мне тогда говорил? Нет у них тут никаких собак. Неужели ему было просто неловко?»

Я посмотрел на Маркуса, но тот фыркнул и отвернулся, взглянул на девочек (они всё ещё хохотали), потом ещё раз — на рисунки и махнул на всё рукой.

Я продолжил поиски: сначала осмотрел все нижние полки, а затем — средние, но и на них было слишком много пыли и совсем не было нужного свитка. Я кружил по комнате, как мотылёк вокруг огонька, по спирали, всё время возвращаясь к исходной точке, и, наверное, осматривал одно и то же место по нескольку раз. Свитка в чехле я не нашёл, зато убедился в том, что мама была иногда права: грязь и пыль всё-таки надо убирать, они очень затрудняют поиски.

Лэйзи с Фанни угомонились и переворачивали вверх дном корзины, Маркус стоял на лестнице и разгребал то, что было под самым потолком, а мне стало скучно: перед глазами уже груды свитков, а нужного всё нет.

— Эх, — вздохнул Маркус, — совершенно бесполезная затея…

— Тебе не нужен мой поцелуй? — рассмеялась Лэйзи.

— Девчонки, — схватился за голову красный корд, посмотрел в мою сторону и покрутил пальцем у виска.

— Согласен, — прошептал я ему в ответ. — На уме одни глупости. Так бабушка бы сказала.

— А при чём тут она? — нахмурилась Лэйзи. — Ты что бабушкин?

— Нет, — смутился я. — Я мамин и папин, но бабушку тоже люблю. Просто я вспомнил…

— Ишь, — взмахнула лимонным хвостиком Лэйзи и отвернулась, а Фанни даже не взглянула на меня.

— Вот он, вот там! — закричал Маркус, и лестница, на которой он стоял, вдруг пошатнулась.

— Замри! — крикнула Лэйзи. — Грохнешься!

Маркус старался удержать равновесие, даже схватился за полку верёвочными пальцами, но лестница решила, что ей надо непременно упасть и сначала медленно-медленно соскользнула вниз, а затем с треском шмякнулась об пол и подняла вокруг себя большущее облако пыли.

«В чём преимущество корда? — внезапно подумал я. — Был бы человеком, начал бы чихать, пыль попала бы в глаза, а так… Ну покружилась эта пылища, ну осела… И всё. Хорошо быть кордом всё-таки!» — А потом ещё подумал и добавил: «Иногда»

Мы стояли под полками все серые. Лимонные девочки поблекли, Лэйзи стряхивала мусор с верёвочного хвоста, а Маркус, болтая ногами, висел на полке, и ему никто не бросился помогать.

— Эй,  — дрыгал ногами Маркус, — люди… Ой, корды… Да хоть кто-нибудь… Да снимите же скорее меня!

— Лёша, — робко потянула меня за руку Фанни, — ему надо помочь.

— Да, — неожиданно бодро ответил я и сразу смутился. — Только как?

— Легко, — пожала плечами Лэйзи. — Можно лестницу опять поставить, но она очень тяжёлая, а можно… Ой! А давайте свитки сложим, и Маркус в них грохнется! Как здорово!

— Сама грохайся! — крикнул Маркус.

— А что тебе будет? Падай давай! — Лэйзи сгребла разбросанные свитки в кучу и ждала, когда Маркус свалится, ну, или прыгнет в конце концов.

— Что за безобразие? — неожиданно раздался окрик Брэйна. — Маркус!

И тут красный корд свалился. Свитки разлетелись в разные стороны, Лэйзи захихикала, а я бросился всё убирать. Я вообще не понимаю, откуда это у меня взялось: ставить всё на место.

— Я его видел! Он там! — Маркус вскочил на ноги и рванул куда-то в угол.

— Фанни, Лэйзи, да что у вас тут происходит? — стукнул кулаком по камню Брэйн. — Ни на минуту вас оставить нельзя.

Девочки опять сделали вид, что очень заняты, Лэйзи даже начала мне помогать, но белый корд взял её за руку и строго посмотрел в глаза.

— Есть! — снова крикнул Маркус. — Свиток у меня.

Брэйн выпустил руку Лэйзи и взял протянутый Маркусом свиток в тёмном шершавом футляре.

— Это он, — у Брэйна дрогнули верёвочные руки. — Я так давно его не видел. Мы писали его вместе с Освальдом: часть — он, а часть — я. А потом, я помню, мы поругались из-за Чаши… Освальд сам хотел ею воспользоваться. Он кричал, что мы его слуги… Я разозлился и отвёз Чашу на остров, чтобы она ему никогда не досталась.

Брэйн замолчал и опустился в кресло. В комнате было очень тихо, казалось, даже Светики прислушивались к тому, что рассказывал старый корд. Мы сели на пол, следили за каждым движением Брэйна и ловили все его слова.

— На Чаше, — вздохнул старый корд, — есть заклинание. Если его прочитать и выпить волшебное зелье, как говорил Освальд, можно снова вернуть себе человеческий облик.

— Это Чаша Освальда, да? Та самая? — перебила Брэйна Лэйзи.

— Да, — кивнул он. — С её помощью он тогда превратил нас в верёвки. Но в тот раз он ошибся, что-то пошло не так… Да вы и без меня всё знаете. А Чаша… Для людей это ж и не Чаша вовсе. Крошечная она как напёрсток, и не больше, наверняка. А для нас это возможность снова стать прежними. Вы меня понимаете?

Мы дружно кивнули. Маркус весь сжался, он стал похож на клубок, на клубок красных ниток, из которых бы моя бабушка обязательно что-нибудь связала.

— Но Чаши нет… — вздохнул Брэйн и бросил свиток на камень. — Маркус, так где она?

Корды посмотрели на Маркуса. На нём не было лица, нет, вернее, на том месте, где сидел Маркус, был красный клубок, и его голову выдавала только белая повязка, концы которой лежали по обеим её сторонам.

— Маркус, — окликнул его старый корд. — Где, я тебя спрашиваю, Чаша?

— Не знаю, — ответил красный корд, и из клубка вылезла рука. — Чаша была у меня, — затараторил Маркус и вытащил вторую руку, а затем и обе ноги, — но потом она потерялась. Она у нас всё время терялась. Я её искал, Брэйн, честное слово. — Маркус вскочил на ноги, — я могу за ней вернуться. Я представляю, где она может быть. Вот и Лёша мне придёт на выручку. Мы вдвоём — туда и сразу обратно. Да? — Он посмотрел на меня умоляюще, и я закивал в ответ.

— Вы ещё соревнование опять устройте, — заворчал белый корд. — Как я вас отпущу? Я гляжу, тебе понравилось шастать на барже в одну и другую сторону, не так ли?

Брэйн злился. Он встал с кресла, сложил руки за спиной и быстро двигался по комнате.

— Что вы натворили! В этом есть вина каждого, каждого из вас! У нас была надежда! А теперь… Вы хоть сами понимаете?

— Брэйн, — подбежал к нему Маркус. — Я найду её, я тебе обещаю! Я вернусь туда. Вот и баржа скоро появится. Это ж всего ничего: надо к людям и — обратно. И даже если ты меня не отпустишь… — Маркус замер на месте, — я всё равно поеду!

— Не надо, — робко сказал я, и все посмотрели в мою сторону. — Не надо никуда ехать. Я знаю, где Чаша.

— Где же? — обступили они меня. — Лёша, где она?

— У Нота, — сказал я, — вернее, у Освальда.

— Рассказывай, — схватил меня за руку Брэйн, — это очень важно, Лёша.

Глава 27. Нот что-то скрывает

Я посмотрел на ребят, но они молчали. Маркус вытаращил глаза, Лэйзи с Фанни остолбенели, один Брэйн что-то бормотал и потащил меня к креслу.

— Говори, — усадил он меня, — расскажи всё, что знаешь. Я слушаю.

— Я случайно узнал, — начал я. — Заблудился, когда мы жуков с Маркусом чистили. Шёл, шёл и услышал, как кто-то говорит. Там комната была, а в ней Нот с Освальдом, и это они беседовали. Я всего разговора не застал, но я слышал, что Освальд говорил что-то об обещании, Нот сказал «да» и передал ему Чашу. Он вытащил её из мешочка, который на поясе крепился. Мы с Маркусом думали, что Чаша в Петербурге осталась, и Нот делал вид, что тоже её не нашёл. А потом я узнал про уговор с поцелуем…

— Погоди, — остановил меня старый корд, — про поцелуй не надо, это уже не имеет значения. Ты говоришь, Освальд забрал Чашу?

— Да, — кивнул я. — Он ещё так сделал «ф-ф-ф-а-а-а»…

— Так почему же ты молчал? — подошёл ко мне Брэйн. — Тебе надо было раньше рассказать. Вдруг уже поздно?

— У меня не получалось, — сказал я, — и потом Нот спас меня… Я же не знал, что это за Чаша такая.

— Брэйн, — вступился за меня Маркус, — из нас никто ничего не знал. Мы думали, что это развлечение, приключение такое: найти то, что спрятано, и привезти. Я, например, честно соревновался, — и корд быстро взглянул на Лэйзи, — а Нот, как оказалось, нет.

— Маркус, вам надо найти её, — Брэйн снова зашагал по комнате. — Да что я такое говорю! Она же у Освальда. — И старый корд, схватив свиток, направился к лестнице. — теперь моя очередь.

Мы остались одни. На чердаке было всё разбросано, стояла напряжённая тишина, и только Светики опять заскрипели крыльями, наполняя пыльную комнату теплом.

— Ну и дела, — прошептала Лэйзи. — Что теперь делать?

— Для начала давайте приберёмся тут, — предложила Фанни.

Маркус кивнул и поднял самую большую корзину. Мы принялись наводить порядок. Мы всегда так с сестрой делали, когда хотели загладить вину. Хочешь порадовать маму — убери детскую. Вдруг и Брэйну это будет приятно? Может, Дора на него обычно ворчит, а теперь вдруг улыбнётся: всё на своих местах и пыли как не бывало.

Мы снова разделили между собой пространство чердака: девочки складывали свитки в корзины, а нам с Маркусом достались полки. Никто из кордов не проронил ни звука, словно все внезапно поссорились. Даже Лэйзи, которую обычно не угомонить, молча наполняла корзины перевязанными трубочками и не смотрела по сторонам.

Я понимал, что так неправильно, что надо их всех разговорить, и поэтому сказал первое, что пришло в голову: «Фанни, какой красивый у тебя кулон!»

— Ой, — схватилась она за монетку на шее, — спасибо, это Освальд сделал. Мне и Лэйзи по одному.

Лимонно-жёлтая Лэйзи фыркнула и отвлеклась от уборки.

— Да, — громко сказала она и протянула на ладошке свой медальон, — они у нас одинаковые. Золотые.

— А Дора нам шнурочки для них плетёт, — продолжила Фанни.

— Мы тоже умеем, — перебила её Лэйзи. — Дора нас научила. Мы плетём шнурки, а потом их раскрашиваем.

— Точно, давно хотел узнать, — вспомнил я. — Краска! Откуда она у вас?

— Освальд делает, — слез с лестницы пыльный Маркус. — Он камни какие-то растирает, смешивает эту пыль с водой и ещё чем-то. Мы потом краской и вещи разноцветными делаем, и стены украшаем, и вот девчонкам на развлечения остаётся.

— У вас есть золото? — спросил я, вспомнив огромную Чашу.

— Есть, — кивнул Маркус, — правда, его мало, но нам и не нужно много. Вот на украшения хватило, гребни для волос, перила Брэйну сделали красивые, спицы Доре Освальд подарил.

— Да, — перебила его Лэйзи, — у нас много расчёсок и гребешков! Показать?

— Чаша ещё! — напомнил я. — Я видел: огромная такая и блестит.

— Точно, она огромная. Освальд говорил, что краски в ней смешивает. Мы сами не видели, не ходим к нему без надобности; он гостей не любит, всё время один сидит.

— А Нот? Нот к нему ходит просто так? — мне всё было очень интересно.

Маркус пожал плечами и взглянул на девочек-кордов.

— Я не знаю ничего. Может быть, ходит, а может, и нет. Мы считали его другом, а оказалось, он и не друг совсем. Ты сказал, что Нот дал какое-то обещание Освальду? Ты именно так услышал?

Я смутился, потому что все воспоминания в моей верёвочной голове уже перемешались. Нет, конечно, я слышал, что они говорили об обещании, но сейчас не был уверен в том, кто и кому из них его дал. Я был слишком взволнован тогда и мог запросто перепутать.

— Да, — ответил я Маркусу, — они говорили об обещании, но я не уверен, кто именно его дал: Нот — Освальду или Освальд — Ноту. Я же случайно всё это узнал, они начали разговаривать до того, как я их увидел.

— А что ещё у него было? — спросил Маркус.

— Ничего, — я покачал головой. — Нот вытащил Чашу из мешочка на поясе. Я ничего больше не видел, честное слово.

— Я придумала, — подлетела к нам Лэйзи. — Нам надо пойти в дом к Освальду и отобрать у него нашу Чашу.

— Так он нам её и отдал, — усмехнулся Маркус.

— А мы с ним будем бороться! — Лэйзи сложила руки в крошечные кулачки. — И отберём!

— Ну, бороться с ним я бы не стал, — улыбнулся Маркус, — а вот пойти нам туда действительно надо. Всю эту кашу мы же сами заварили, а не Брэйн.

Мы бросили уборку и отправились к Освальду. Брэйн не должен был очень далеко уйти, и мы хотели его нагнать, чтобы войти в дом Освальда одной большой сплочённой командой и забрать Чашу.

Первым бежал Маркус: мелькал ярким красным пятном в переходах, прыгая или огибая лавочки и клумбы, выбирал верный, на его взгляд, путь и махал руками: «Поторапливайтесь!»

Мы старались не отставать: за Маркусом спешила Лэйзи, потом — я, а Фанни бежала последней. Мне стало её немного жаль, поэтому я притормозил, взял её за руку и потащил за собой: нам нельзя было растягиваться, и надо было как можно быстрее догнать Брэйна.

Неожиданно Маркус остановился. Он замер посредине перехода, сказал: «Т-с-с-с. Там Нот», — и приложил палец к губам.

Мы замерли, затаились как мышки, а потом расползлись по стеночке, как жуки, и стали выглядывать: не хотели пропустить ни слова.

— Не буду я ничего рассказывать, — вырывался Нот.

Брэйн держал его за руку, был в ярости и, казалось, ещё чуть-чуть и начнёт кричать.

— Но-от, — громко говорил белый корд, — ты же ничего не знаешь! Что тебе пообещал Освальд? Что?

— Чего я не знаю? — Нот, наконец, вырвал руку. — Чего?

— Там в свитке, который вы тогда нашли, всё написано…

— Не нужен мне ваш свиток, оставьте вы меня. И чашка эта ваша тоже не нужна. Я её отдал, и всё.

— Что он тебе обещал?

— Золото, — прищурился чёрный корд. — Много золота. А теперь отстаньте, у меня дела.

Нот взмахнул чёрным плащом, фыркнул и быстрым шагом направился в нашу сторону. Мы опять прижались к стене. Корд прошёл мимо, и мы, увидев, как за поворотом скрылся его плащ, наконец выдохнули и снова припустили за Брэйном.

Вот и коридор, который я уже видел однажды, и статуи кордов по обеим сторонам от входа. Брэйн ворвался внутрь, и мы услышали его голос.

— Освальд! — кричал он. — Ты здесь, старая пакля?

— Ого, — опять замер Маркус. — Таким я его ещё не видел.

Мы спрятались за фигуры каменных кордов и приготовились слушать.

Брэйн стоял в центре комнаты, рядом с тем камнем, на который Нот положил Чашу, и смотрел на лестницу, по которой спускался Освальд. Синий корд шёл без шляпы, его длинные волосы были перетянуты плетёной верёвкой и лежали на плече, как канат. Освальд придерживал плащ и медленно и нехотя шагал по ступеням: раз — остановка — два — остановка — три…

— Где Чаша?! — не выдержал Брэйн.

— У меня, — тихо и спокойно ответил Освальд. — Что-то стряслось?

— Отдай её мне!

— Брэйн, — рассмеялся Освальд, — ты в своём уме? Чаша принадлежит мне по праву. Она моя, или ты уже забыл?

Брэйн сел на камень. Я понимал, что он мог чувствовать в этот момент и что хотел сказать. Я очень хотел ему помочь, но не знал как, смотрел то на девочек-кордов, то на Маркуса, но и они пожимали плечами.

— Хочу напомнить, — Освальд приблизился к Брэйну, — что ты, как и все остальные верёвки, был моим слугой. Да, я вам благодарен, что вы меня тогда не бросили, но за всё это я уже расплатился сполна. А теперь, старый корд, я намерен завершить начатое, и ты мне не помешаешь. Или ты тоже хочешь стать человеком?

Освальд начал хохотать. Он стоял напротив Брэйна, от смеха его сгибало пополам, затянутые в хвост волосы падали вниз, и выглядело это всё странно и очень жутко. Я такое даже в комиксах не видел, а там бывали и невероятно страшные сцены.

— Освальд, — тихо сказал Брэйн, — мы должны стать людьми. Разве ты нас оставишь? Сколько лет, сколько веков, сколько времени мы ждали этого момента! Нам нужны наши тела и сердца. Мы должны вспомнить, что такое есть, пить, плакать, испытывать холод и жару… Каждый из нас достоин снова стать человеком. Ведь всё время мы жили надеждой, что избавимся от этих пут.

— Так почему же ты не забрал Чашу раньше? — крикнул Освальд.

— Признаюсь тебе, — ещё тише сказал Брэйн, — до того момента, пока этот мальчик Лёша не попал сюда, я и не думал о том, как хочу вернуть всем нам человеческий облик. А он… Лёша… Он другой. Он такой, как были когда-то Лэйзи, Фанни, Нот, Маркус… Они были детьми. А ты забрал у них всё! Но они должны вырасти, повзрослеть, любить… Мне? Мне ничего уже не надо. Сделай их людьми, и я буду готов тебе служить и дальше как корд. Пусть дети узнают, что такое человеческая жизнь.

Мы стояли снаружи, прижимались к холодным каменным стенам и молчали. Ни один из нас не проронил ни звука. Да и зачем было что-то говорить. Два взрослых человека в эту самую минуту решали судьбу детей, нашу судьбу.

Глава 28. У Маркуса есть план

Когда я был совсем маленьким, Ирка ещё не родилась и Филипп был единственным старшим братом, мы играли в игру, которая называется «Морская фигура». В этой игре нужно представить себя каким-нибудь животным и замереть, пока другие не отгадают и не расколдуют тебя. С братом и его друзьями у нас всё здорово получалось, но потом Фил стал взрослым, а Ирка была ещё слишком маленькой, и если мы с ней начинали играть, эта затея проваливалась. Сестра не желала превращаться в человека и ещё долго-долго ходила в образе морского чудища или русалки, пока у мамы или папы не заканчивалось терпение.

— Ирочка, — говорил папа, — мы с мамой, конечно, очень рады, что у нас дома появилось ещё одно чудовище, но нам очень хочется, чтобы все наши дети были людьми. Может, всё-таки станешь снова нашей любимой доченькой? Он обычно протягивал сестре шоколадную конфету, и Ирка, растянув рот в улыбке, мгновенно забывала, что русалки едят одну рыбу.

Я тоже превратился в корда по своей воле, но пошёл на это только ради того, чтобы избежать смерти, а не ради карамельки; и сейчас, когда Брэйн с Освальдом держали в руках и моё будущее тоже, очень боялся, что что-нибудь пойдёт не так.

— Уходи! — крикнул Освальд, и я вздрогнул. — Ты несёшь вздор! Мне эти корды — никто. С чего ты решил, что я стану превращать их в людей?

— Но они же дети, — настаивал Брэйн.

— Тем лучше, исполнительнее будут. Уходи, я не желаю с тобой связываться!

Старый белый корд опустил голову, вышел из дома Освальда, и, глядя в пол, побрёл по переходу. Я видел, что Лэйзи уже собралась побежать за ним, но Маркус нахмурился, и она не решилась сойти с места. Мы все ждали. Я смотрел на красного корда и был готов делать всё, что он сейчас скажет: он был самым старшим и самым взрослым из нас.

— У меня есть план, — прошептал Маркус. — За мной.

Брэйн скрылся за поворотом, Освальда не было слышно, и мы, следуя за Маркусом, прокрались в небольшую нишу в стене, которую не освещали Светики.

— Мы разделимся, — тихо сказал красный корд. — Я выкраду Чашу, а вы найдёте Нота. Вам нужно выпытать у него, что пообещал ему Освальд.

— Золото, — перебила Маркуса Лэйзи.

— Вряд ли, я в это не верю. Найдите Нота, я верну Чашу, и встретимся у Брэйна. Всё понятно?

Мы закивали.

— Лёша, — обратился ко мне Маркус, — присмотри за девочками. Я могу на тебя положиться?

— Да, — кивнул я.

— Тогда скорее, у нас нет времени, — и он скрылся в доме Освальда.

Я остался наедине с девчонками. Фанни и Лэйзи внимательно смотрели на меня и ждали, что я им скажу. Как назло, я не знал, куда идти и что делать. «Найти Нота, — размышлял я, — это просто, и почему вдруг Лэйзи, которая лезет везде, где надо и где не надо, сейчас молчит? Сказала бы что-нибудь…»

— Нам туда, — дёрнула меня за руку Фанни. — У Нота есть любимое место, я покажу.

«Фанни, огромное тебе спасибо!» — выдохнул я с облегчением, но вслух произносить не стал. «И зачем за ними присматривать? — думал я, следуя за девочками по переходам. — Они отлично справляются и сами, тем более дороги я не знаю совсем».

Незаметно и довольно быстро мы оказались снаружи на скале. Было сумрачно и очень тихо, небо затянуло сотнями маленьких облачков, сквозь которые иногда проглядывал неяркий рогатый месяц, и совсем недалеко мирно шумел прибой. Я вспомнил, как в Петербурге впервые увидел воду в порту, как потом, уже на барже, почувствовал её необычный запах, как меня удивило море: его цвет, который был всё время разным, и его нрав. Сейчас я стоял высоко на скале и передо мной снова было оно: тёмно-синее, бескрайнее и такое притягательное.

— Это остров? — удивился я, увидев на самом горизонте что-то тёмное.

Девочки подбежали и встали по обе стороны от меня.

— Нет, — покачала головой Лэйзи. — Острова отсюда не видно.

— Это баржа, — тихо сказала Фанни, и я чуть не упал. — Но обычно она приходит по утрам.

В этот самый момент я понял, что это «Смелый» за мной вернулся, что он идёт не по расписанию, и ему не нужен никакой щебень, ему нужен я! Но я корд! Я маленький, нет, я крошечный верёвочный человечек, разноцветный, как мой старый свитер, и со снежинкой на спине. Как я выйду к ним? Да они меня даже не заметят: люди же такие большие, а корды такие незаметные.

Мысли в голове стали путаться, эти разноцветные шарики разлетались, хотя я пытался их собрать, и мешали друг другу. Я так умаялся с ними, что сел на землю, схватился за голову и начал кричать.

«Смелый! — кричал я барже. — Сюда! Сюда!»

— Лёша, — погладила меня по плечу Фанни, — мы попробуем уговорить Освальда, он поделится с тобой зельем, и ты станешь человеком. Ты ему не нужен, это мы ему нужны.

Я смотрел на эту крошечную девочку с коротенькими волосами и верил, и одновременно не верил ей. Мне очень хотелось знать, что у меня есть шанс снова вернуться домой как Лёша, а не как корд.

— Я побеседую с ним, — говорила Фанни, — он тебя отпустит. Ты мне веришь?

— Да, — ответил я.

— Нам нужен Нот, — сказала Лэйзи. — Идём, и она встала на ноги. Баржа ещё далеко, время есть.

«Они отлично без меня справляются, — думал я, следуя за девочками, — зря Маркус так переживал». Лэйзи с Фанни что-то обсуждали, но я не слышал их разговора, я был погружён в себя, и ничего больше меня не интересовало. За мной прибывала баржа, я должен вернуться домой…

Глава 29. Лёша — настоящий герой

— Нот всегда любил здесь сидеть, — рассказывала Фанни, — мы сюда нарочно не ходим, видели его тут несколько раз и решили, что это его секретное место.

— Нот не такой, как мы, — тихо сказала Лэйзи. — Он вроде и с нами, и в то же время сам по себе. Чуть что — уходит. Это мы вместе держимся, так веселее.

— Я тоже люблю один быть, но не слишком долго, — вспомнил я свой комнатный арест.

— А я нет, — фыркнула Лэйзи. — Мне нужно, чтобы все были рядом: друзья и Дора с Брэйном. Они моя семья.

— Дора с Брэйном в одном доме живут?

— Да, — ответила Фанни. — Они муж и жена, а нам как родители. Они очень хорошие, добрые и заботятся о нас. Мы же не знаем, кто наши папы и мамы. Дора нас чинит, песни нам поёт и сказки рассказывает. Хочешь, секрет расскажу?

— Конечно, — ответил я.

— Маркус думает, что Дора его мама… Только ты ему не говори, он смущается.

— Не скажу, обещаю.

— Мы пришли, — остановила нас Лэйзи, и я увидел неприметную щель в скале.

— А что мы ему скажем? — спросила Фанни.

— Придумаем что-нибудь, — Лэйзи взмахнула хвостом и полезла внутрь, следом протиснулись и мы.

В пещере оказалось очень просторно и чисто, словно кто-то заранее прибрался, и не слишком темно. Тут было что-то вроде окна: небольшая дыра, сквозь которую пробивался свет. На полу, на стенах и даже на потолке было множество одинаковых рисунков: чёрный корд держит за руку чёрного человека.

— Ничего себе, — прошептала Лэйзи, — здесь этого раньше не было…

Я встал в центр пещеры и крутился вокруг себя: следом за мной человечки водили хоровод, и казалось, что корд постепенно растёт, растёт и становится большим, но не человеком, а тем же кордом.

— Даже хорошо, что его тут нет, — думала вслух Лэйзи. — Я, как все это увидела, забыла, зачем сюда пришла. Пойдём отсюда поскорее!

— Да, — согласился я с ней.

— К Брэйну! — кивнула Фанни.

Мы выскочили из убежища Нота и побежали по уже знакомому мне пути.

В доме Доры и Брэйна было тихо. На камне в центре комнаты лежали спицы и верёвки: женщина-корд что-то мастерила, рядом стоял Маркус и, очевидно, ждал нас.

— Мы его не нашли, — с порога начала Лэйзи, — Маркус, но что мы видели! Я тебе расскажу, ты не поверишь! Ты забрал Чашу?

— Нет, — ответил красный корд. — Освальд не выпускает её из рук. Но всё очень серьёзно. Я видел, как он готовил зелье.

— Надо было напасть на него! — нахмурилась Лэйзи.

— Я не решился. Лёша, что вы видели?

— Рисунки, — ответила за меня Лэйзи. — Их много, и они все одинаковые.

— Я знаю, что пообещал Освальд Ноту, — теперь уже сказал я. — Нот думает, что станет человеком.

— Ой, — удивилась Лэйзи, — это же он себя рисовал, ты прав! Маркус, Нот всю свою пещеру разукрасил. Ты себе не представляешь, сколько там одинаковых кордов и людей!

— Я знаю, где он сейчас, — Маркус направился к выходу. — Он у Освальда!

— Стойте! — услышали мы окрик Брэйна. — Вы куда?

— Мы узнали, что пообещал Освальд Ноту, — торопливо произнёс красный корд. — Нот думает, что станет человеком.

— Он наивен и глуп, — удивился Брэйн, — Освальду не нужны союзники, тем более такие, как Нот — бывший неумёха-подмастерье.

— Брэйн, нам надо остановить Освальда, я видел: зелье почти готово! Я не хочу, чтобы он нами управлял! — заволновался Маркус. — Пусть всё останется так, как было, пусть мы не станем людьми, но нами не должны командовать, Брэйн!

— Маркус, ты взрослый корд, но ты же видишь, мы не в силах его остановить, — Брэйн обнял красного корда за плечи. — У него есть зелье, Чаша…

— Я так не могу, — вырвался Маркус, — я не согласен. Ещё есть время! — и он выскочил в дверь.

— Маркус! — закричал Брэйн, но было уже поздно.

— Что он будет делать? — грустно спросила Лэйзи.

— Он хочет его остановить, — Брэйн сел на камень, — но Освальд гораздо сильнее, хоть и стар.

— Мы не пойдём с ним? — Фанни посмотрела сначала на Брэйна, а потом на меня.

— Нет, — ответил я. — Мы не пойдём. Мы побежим! За мной!

— Я покажу дорогу! — обрадовалась Лэйзи. — Живее!

И мы, сверкая голыми верёвочными пятками, полетели за Маркусом.

Переход сменялся переходом, перед глазами мелькали нарисованные на стенах цветы, Светики сливались в длинную яркую полосу, а иногда неожиданно вспыхивали и так же неожиданно исчезали. Мы бежали быстро-быстро, поднимая верёвочными пятками пыль, срезая дорогу и перепрыгивая через клумбы и лавочки. Мы были одной сплочённой командой кордов. Разве я мог когда-то о таком мечтать?

Снова дом с каменными фигурами по обе стороны от входа. Маркус бежал первым, он влетел внутрь и мгновенно остановился. В него врезались сначала Лэйзи, за ней — Фанни, а потом и я, и огромным разноцветным клубком мы выкатились на середину комнаты к ногам Освальда и Нота. Вот точно так же ещё совсем недавно я ворвался в мир кордов и оказался равным среди них, верёвочных.

— Не ждал, — усмехнулся Нот. — Чего вам надо?

«Дзынь!» — противно звякнул колокольчик на шляпе Освальда, и мы, словно по команде, подняли головы.

Старый синий корд держал в руке Чашу, и из неё валил пар: он поднимался над золотым краем, струйками плавно стекал по руке и медленно растворялся в воздухе.

— Нам нужна Чаша, которую ты отдал, — Маркус поднялся на ноги, а за ним и мы.

— Мне заплатили, — хитро улыбнулся Нот и тряхнул чёрными верёвочными волосами.

— Не заметно, — ухмыльнулся Маркус, — я вижу перед собой всё ещё корда.

— Да что ты знаешь? — рассвирепел Нот.

— Освальд, — Маркус посмотрел на синего корда, — ты обещал вернуть Ноту человеческий облик?

— Да, он обещал! — крикнут Нот, и его в его глазах зажглись красные огоньки. — А ты останешься верёвкой! Освальд и я, мы вместе будем вами управлять!

— Погоди, — повернулся к нему Освальд, и в тишине снова противно звякнул колокольчик. — Ты решил, что будешь мне равным? Ты глуп, Нот, и так наивен…

Мы переглянулись; оказывается, Брэйн был прав: Нот был всего лишь куклой, которую дергали за верёвочки. Он привёз Чашу и стал не нужен, а вот понимал ли это он сам?

— Ты мне обещал! — закричал Нот на Освальда. — Я же выполнил твоё поручение!

— Да, выполнил, — зло улыбнулся Освальд, — а теперь иди. Обещаю не слишком тебя нагружать и найти посильную и достойную твоим умениям службу.

— Обманщик, — ещё сильнее закричал Нот, — верни Чашу!

Мне казалось, что я попал в какой-то спектакль: куклы, зелье, волшебная Чаша, — все они, и я вместе с ними находимся на одной сцене, где у каждого своя роль.

Нот подскочил к Освальду, он хотел вырвать Чашу с зельем, но старый синий корд оказался ловким, увернулся, и Нот пролетел мимо.

— О-т-д-а-а-а-й! — зашипел Нот и снова прыгнул на Освальда.

Я заметил, как на Освальда с другой стороны бежит Маркус. Старый корд увернулся от Нота, зацепился ногой за камень и всем телом дёрнулся. Чаша, выскочив из рук и разбрызгивая бурлящее зелье, описала дугу в воздухе, и в этот момент за ней прыгнул я.

Я поймал Чашу почти у самого пола, схватил её за ручку и, услышав «беги!», которое выкрикнул Маркус, выскочил из дома.

Я бежал, не разбирая дороги: перед глазами мелькали лампочки Светиков, всё те же клумбы и лавочки; я прижимал к груди Чашу с зельем и высоко задирал ноги, чтобы не упасть. Я должен был вернуть Чашу Брэйну, должен! «Беги, Лёша, беги, — твердил я всю дорогу, — теперь всё зависит только от тебя!»

Вот уже и лестница, которая ведёт в дом Брэйна, я вижу её и понимаю, что ещё пара десятков шагов, и я взлечу по ней наверх, передам Чашу корду и выдохну. Я остановился на секунду и вдруг увидел, как сбоку, появившись из-за угла, на меня летит Нот.

«Беги! — опять закричал Маркус, который нагонял его. — Лёша-а-а!» Я прыгнул вперёд и заметил, как красный корд повалил на землю чёрного. «Хах», — ударились они о землю, и вокруг чёрно-красного верёвочного клубка поднялось плотное облако пыли.

Я взбежал по лестнице, начал оглядываться, но в доме никого не было и стояла мёртвая тишина. «Что делать, что делать? — бешено скакали мысли. — Дальше идти некуда!»

— Лёша? — внезапно раздался спокойный голос Брэйна, и я облегчённо выдохнул.

Из другой комнаты вышел старый корд. За ним по полу стелился белый плащ, в одной руке Брэйн держал тёмный чехол со свитком, а другой рукой придерживал белую широкополую шляпу, которая сползала на глаза.

Я поднял ладонь, которой всю дорогу прикрывал зелье, и протянул Чашу Брэйну: «Я почти всё спас».

Белый корд сложил руки домиком у рта, точь-в-точь как делала Ира, и замер. Прошла минута, а может, и две, но Брэйн не двигался. Я не знал, как себя вести: стоять, вытянув Чашу, пока корд не очнётся, или поставить её на камень и просто уйти?

— Брэ-эйн, — тихо позвал я его, когда держать Чашу не было больше сил, и сел на камень.

Корд очнулся, встряхнул головой и взял Чашу у меня из рук.

— Это она, спасибо, — произнёс он и заглянул внутрь: от зелья, расползаясь тонкими белыми ручейками, едва заметно поднимался и сразу же падал, медленно растворяясь в воздухе, пар.

Я улыбнулся, потому что в это мгновение почувствовал себя самым свободным и счастливым человеком на свете, хотя всё ещё был кордом.

— Я пойду, — попятился к двери. — Там Маркус и Нот… Они ждут меня.

— Да, — ответил Брэйн, не отрывая взгляда от Чаши, — да, Лёша, иди…

Глава 30. Приключения меняют нас

Я вышел из дома Доры и увидел Маркуса с Нотом: они закончили драться, и оба сидели на земле. Маркус был без своей белой повязки, он сжимал её в кулаке и тяжело дышал, а Нот расправлял рваный плащ и зло сверкал красными глазами. Судя по всему, драка удалась — оба корда не смотрели друг на друга, но придирчиво осматривали себя со всех сторон: нет ли серьёзных повреждений, не много ли зацепок и не надо ли снова переплести руки и ноги.

— Лёша! — окрикнула меня Лэйзи, и я увидел, как они с Фанни бегут не разбирая дороги прямо по клумбам. — Получилось?

— Да! — улыбнулся я так широко, как только умел, и если бы у меня были зубы, они бы сверкнули в лучах Светиков. — Чаша у Брэйна.

Маркус с Нотом повернули в мою сторону головы, красный корд радостно потряс в воздухе кулаком, а чёрный, схватив свой изорванный плащ, встал на ноги и быстрым шагом зашагал прочь.

— Герой! — дружно закричали и захлопали в ладоши девочки. Они взбежали по лестнице, окружили меня и начали обнимать.

— Сейчас целоваться полезут, — рассмеялся Маркус и покачал головой. — Берегись.

Лэйзи отстранилась, Фанни отскочила в сторону, и мы все дружно стали хохотать.

— Пойдём к Брэйну? — спросил меня Маркус.

— Сначала — гулять, — улыбнулась Лэйзи. — Там баржа прибывает, давайте посмотрим.

Внезапно мне стало страшно, а вдруг это не «Смелый» идёт, а совсем другой корабль. Неужели только «Смелый» забирает здесь щебень? А может, это пираты и они захватят всех кордов в плен? «Нет, — одёрнул я себя, — при чём тут пираты? Пиратов не бывает, вот и Фёдор Иванович оказался обычным боцманом, а если и пираты даже, то кордов им всё равно не достать: их мир спрятан, скрыт от человеческих глаз, и просто так его не отыщешь».

— Лёша, — дотронулась до меня ладошкой Фанни, — не отставай.

— Да, — тряхнул я головой и разогнал нелепые мысли о пиратах, — гулять!

Слово гулять сейчас прозвучало странно. Нет, в обычной человеческой жизни я бы об этом даже не задумался, а тут у кордов всё было иначе: мы выбирались наверх только тогда, когда это было необходимо, а вот сейчас вдруг решили пойти, как самые обычные дети: без цели и только для удовольствия.

Снаружи на скалах было ветрено и уже очень темно, небо плотно затянуло тучами, и я не находил звёзд и месяца, но зато видел, как почти у самого берега стоит «Смелый». Да, это был он! Это та самая баржа, на которой я прибыл к острову, и которая сорвалась с якорей, оставив здесь меня одного.

Если бы у меня было сердце, то сейчас оно бы бешено колотилось, если бы была кровь, я бы покраснел от волнения, а ещё мог бы вспотеть или почувствовать, как по спине и животу жучками бегут мурашки. Но у верёвочного меня ничего этого не было. И я просто стоял, переминаясь с ноги на ногу, поднимаясь на мысочки и высматривая людей на палубе: этот матрос — Вася или нет, а где же Фёдор Иванович и вся остальная команда?

Меня окружали корды, они о чём-то оживленно беседовали, Маркус пытался завязать свою любимую повязку, девочки суетились и старались ему помочь, а я всеми мыслями был на палубе «Смелого» и ничего другого просто не хотел замечать.

Где-то внутри верёвочной груди ещё сохранялась надежда, что баржа пришла за мной, и завтра же команда отправится на поиски. Вот и зелье я Брэйну достал, и у нас всё должно получиться. А потом, живой и невредимый, я выйду навстречу Фёдору Ивановичу и скажу что-нибудь вроде…

— Уснул… — неожиданно сказала Лэйзи. — Лё-ша. — Она заглянула мне в глаза и сама прищурилась, а я, и правда, будто бы очнулся от глубокого сна, такими яркими были мои мысли: настоящие разноцветные и радостные шарики.

— Нам пора, — ко мне подошёл Маркус.

— Время летит со страшной скоростью? — спросил я.

— Так сказала бы твоя бабушка? — усмехнулась Лэйзи.

— Нет, — ответил я, — это мои слова. Так сказал я.

И в ту секунду я понял, насколько сильно изменили меня дни или даже месяцы, которые я провёл с кордами. Здесь у меня не было семьи, и я за всё отвечал сам. Неужели это всё ещё был я, тот Лёша, который жил и вел себя, оглядываясь на старшего брата: а как бы поступил Фил? «Нет, — покачал я головой и улыбнулся, — мне кажется, я всё-таки повзрослел! И с этой минуты больше никаких „так сказала бы бабушка“, теперь говорю только я!»

— Что говоришь только ты? — вытаращила глаза Лэйзи.

— Ой, — удивился я. — Я снова начал говорить вслух?

— Интересный ты всё-таки Лёша, — хлопнул меня по плечу Маркус. — Дай что ли пять!

— И нам! — вытянули руки девочки-корды.

— А теперь к Брэйну! — мы, потирая ладошки, нырнули в ущелье.

За спиной остался большой ночной мир, в котором на волнах качался спящий «Смелый», а с ним и его славная команда.

Глава 31. Неужели ничего нельзя поделать?

Разговаривая и шутя, мы вошли в дом Доры и Брэйна. Дора, такая смешная в полосатом фартуке с оборками, подметала пол, а Брэйн сидел на камне почти в той же позе, как я его и оставил. Чаша была у него в руках, и от зелья продолжал идти белёсый пар.

— Так и сидит, — заворчала Дора, веником из травинок выгоняя из угла пыль. — Уставился на неё и молчит всё время. Чего молчит? Брэ-эйн, — женщина-корд нагнулась и заглянула ему в глаза, но тот не ответил. Он даже не моргал, так был заворожён Чашей.

Маркус приблизился к Брэйну и положил ему на плечо руку. Старый корд пошевелился, вздохнул и обвёл нас взглядом.

— Не знаю, что и сказать, — произнёс он тихо. — Наверное, я буду скучать по проведённым здесь векам. А может, это был подарок? Сколько бы я прожил, если бы остался человеком? Десять лет, двадцать или двадцать пять? Я тут… Вернее, мы тут прожили с вами так много, что я и не знаю, сколько прошло лет. Мы создали удивительный мир, в котором каждый занял своё место, и мне его будет не хватать. Но всё равно… — Брэйн ещё раз посмотрел на каждого из нас, — тянуть не стоит. Давайте сделаем последний и самый важный шаг: станем людьми. Дора, готовь стол. А вы, ребята, разойдитесь.

Мы расступились, к камню подошла Дора и медленно провела по его гладкой поверхности рукой. Под её пальцами, разбрасывая золотистые искры, вдруг выросли бутоны. Дора ещё раз провела рукой, и бутоны раскрылись в цветы: белые, красные, жёлтые и синие. Над цветами запорхали бабочки с разноцветными крыльями, искорки осыпались с их крыльев и растворялись в воздухе. Застрекотали Светики, и вся комната превратилась в одну большую и прекрасную сказку.

Брэйн, осторожно ступая по только что выметенному полу, приблизился к камню, который назвал столом, и в самый центр, откуда вырастали стебли, поставил Чашу с зельем.

— Прошу вас, — обратился он к нам, — окружите Чашу и возьмите друг друга за руки.

Мы приблизились к камню. Важно и величественно стояла и сверкала, окружённая цветами и бабочками, двуручная золотая Чаша, из которой тонкой струйкой бежал пар.

— Сейчас я прочитаю слова, которые выбиты на Чаше, а потом мы по очереди сделаем из неё по глотку. Подумайте обо всём, что ждёт нас в будущем: мы станем прежними! Мы будем есть, пить, плакать и трястись от холода. Мы снова будем чувствовать боль, нам будет жарко, мы сможем вспомнить запахи! Ах, как я хочу понюхать цветы… Маркус, девочки, вы вырастете, вы сможете любить… И у нас с Дорой будут внуки. Лёша, а ты вернёшься домой, тебя заждалась семья. — Брэйн сделал паузу. — Вы готовы? Пожалуйста, переплетите пальцы…

Старый белый корд в огромной широкополой шляпе, которая была ему не по размеру, наклонил голову и медленно стал произносить высеченные на Чаше слова. «Primus inter pares» произнёс он трижды, «Первый среди равных» ещё три раза услышали мы и, расцепив пальцы, приблизились к камню.

— Дора, — посмотрел Брэйн на жену, — тебе, как матери, я дарю первый глоток. — Корд вытянул руки, поднял Чашу, и тут в неё что-то грохнулось.

Рука Брэйна дёрнулась, Чаша наклонилась, и зелье, перелившись через край, расплескалось по гладкой поверхности камня.

Мы обернулись — у входа в дом стоял Нот.

Волшебство рассеялось: в воздухе растворились бабочки, закрылись цветы и исчезли золотые искры. Перед нами был обычный тёмный камень, гладкая поверхность которого сверкала от вылитой на него воды.

— Стой! — крикнул Брэйн, увидев, как прыгнул к Ноту Маркус.

— Я его распущу! — закричал красный корд, но Брэйн схватил его за руку.

— Погоди…

«Плям», — противно звякнул колокольчик, и рядом с Нотом, спрятав руки под синим плащом, встал Освальд.

— Брэйн, ты стар, глуп и наивен, — зло рассмеялся он. — Неужели ты, пакля, думал, что я позволю тебе стать человеком? Нот, подойди и забери у него Чашу, она ему больше не пригодится.

— Я не позволю, — встал перед ним Маркус, — Чаша останется у нас.

— Ты думаешь, что без зелья она вам поможет?

— У тебя его тоже нет, — усмехнулся Маркус.

— Но это пока…

— И у нас пока. Уходи, Освальд! Я не отдам тебе Чашу. Мы её не отдадим.

Рядом с Маркусом встал я, с одной стороны меня взяла за руку Лэйзи, а с другой — Фанни, следом подошли Дора и Брэйн. Мы стояли одной сплочённой командой, мы были свиты из верёвок, но намерения наши были крепки, как канаты, и мы были готовы идти до конца: Чаша должна остаться здесь, в центре волшебного камня, и в этом доме, где всегда ценили любовь и добро.

Нот и Освальд не проронили ни звука. Первым вышел, звякнув мерзким колокольчиком на шляпе, старый синий корд, следом за порог дома, зло сверкая красными глазами-бусинами, шагнул чёрный корд. Постепенно затихли их шаги и шорох длинных плащей, застрекотали Светики, и мы расцепили руки.

— Ой, — неожиданно произнесла Лэйзи. Она первая подошла к камню и сейчас смотрела на Чашу. — Здесь что-то осталось.

Мы снова обступили камень, Брэйн взял Чашу в руки и грустно вздохнул.

— Капля, — сказал он и поставил Чашу в центр стола. — Всё пропало.

— Брэйн, — Маркус приблизился к белому корду и положил ему руку на плечо. — Я хочу тебе кое-что рассказать.

В большой каменной круглой комнате стало тихо. Мы все приготовились слушать.

Глава 32. Первый среди равных

Маркус стоял рядом с чёрным камнем, в центре которого сияла золотая Чаша, и молчал, словно подбирал верные слова. Мы тоже безмолвствовали. Никто из нас, даже Брэйн, не смели его торопить.

— Брэйн, — наконец вздохнул Маркус и вытянулся в струну, — я уверен, ты поддержишь меня. Я понимаю, что значит для тебя и всех нас эта капля зелья на донышке Чаши, но сейчас мы можем помочь только одному корду.

Брэйн нахмурился: он не понимал, о чём так уверенно говорил красный корд.

— Мы были наверху, — продолжил Маркус, — и видели, как к берегу подходит баржа, на которой Лёша попал на наш остров, а затем и в наш мир. Лёшу ждёт семья, и мы должны вернуть его родителям. Пусть этот глоток будет его, Брэйн.

Я почувствовал себя очень странно: от слова белого корда сейчас зависело очень многое. Если он скажет да, я вернусь домой, если нет, я останусь с ними. Есть Дора, которая тоже хочет стать человеком, есть девочки Лэйзи и Фанни, да и сам Брэйн так давно этого ждал. Когда ещё у них будет зелье? Да и кто им я? Всего лишь чей-то чужой ребёнок.

— Брэйн, — Маркус не выдержал молчания белого корда, — Лёша вернул нам Чашу. Пусть он идёт к своим, он ещё человек, он помнит прежнего себя. И его семья помнит о нем. А мы уже не люди, мы забыли, как это, быть другими, мы останемся кордами. Мы, кроме нас самих, больше никому не нужны.

— Идём, — наконец промолвил белый корд, — я сделал свой выбор.

Брэйн подошёл к камню и поднял двуручную золотую Чашу с каплей зелья на дне, прикрыл её ладонью, как совсем недавно делал я, и махнул головой в огромной широкополой шляпе: «Наверх!»

Я вышел из дома Доры, верёвочные ноги не слушались меня, я цеплялся ими за ступени и задевал углы. Корды молчали, никто из нас не знал, какое решение принял Брэйн, и с какой целью мы идём наверх к воздуху и морю.

У кордов время текло иначе: я никогда не знал, что там, за пределами их мира: день, ночь или сумрак. Я не видел рассветов и захода солнца, и каждый раз, выбираясь из ущелья, я находил море разным, а небо другим. Вот и сейчас, выглянув из ущелья, я обнаружил, что уже утро: солнце лучами гладило твердую поверхность скалы и усмиряло неспокойное море.

У берега, встав на якоря, сверкал металлическими бортами «Смелый». На его палубе, насколько я мог различить, сейчас было довольно оживлённо: матросы готовились сойти на сушу, бегали, что-то поднимали и перетаскивали с одной стороны на другую, и тут, в центре синей массы людей я увидел ярко-розовое маленькое пятнышко.

Пятно не двигалось, все огибали его, останавливаясь рядом лишь на секунду, и снова бежали по своим делам. А потом это пятно задвигалось, я рванул к краю скалы и увидел то, что чуть не заставило меня прыгнуть. Это была она! Этим маленьким розовым пятном была моя младшая сестра! «Ирка-а-а-а! — что было сил крикнул я. — Ира!»

Я обернулся поделиться радостью и увидел, как на меня смотрит Брэйн. В его глазах было так много доброты, тепла и мудрости, он улыбался одними глазами и протягивал мне Чашу.

— Это твоё, — трясущимся голосом сказал он, — уходи.

Если бы у меня были слёзы, я бы заплакал. Я ещё хорошо помнил это ощущение, как в глазах начинает щипать, а в груди щемит, и как хочется сжаться в клубок, чтобы тебя в этот момент никто не видел. А сейчас мне было нечего стесняться: у кордов не было возможности плакать, но они любили и ценили друг друга так же, как и мы.

Я взял за обе ручки сверкающую в лучах утреннего солнца Чашу, повернул её тем боком, на котором были высечены слова, трижды громко произнёс «Primus inter pares — первый среди равных» и выпил последнюю и единственную каплю зелья.

Передо мной закружился мир: крошечные верёвочные человечки, камни, палки и бесконечное синее море слились в один огромный разноцветный шар. Голова, руки и ноги стали такими тяжёлыми, что я мешком рухнул на землю и от боли зажмурил глаза. Я почувствовал, как внутри разгорелся пожар, как на голове от ветра зашевелились волосы, и как даже сквозь веки стало неуютно смотреть на солнце.

Маркус опять сделался прежним: крошечный верёвочный человечек из сундука со странной повязкой на лбу и такой же белой лентой чуть пониже колена. Он протянул мне руку, сказал: «Чашку отдай! Пить охота!» — и улыбнулся. Я вернул ему крошечную чашечку и улыбнулся в ответ: как давно и как же недавно всё это было… Девочки-корды, Дора и Брэйн, как успел я к ним привязаться и как успел их всех полюбить.

— Мы будем скучать, Лёша, — взглянула на меня женщина-корд в полосатом фартуке и со смешным пучком на затылке, — но ты беги скорее, тебя ждут!

— Покажи нам баржу, — вцепилась мне в большой палец на ноге Лэйзи. — Ну, покажи, — тянула она слова, и я, подумав почему бы и нет, подхватил их с Фанни на ладонь.

— Я вас никогда не забуду! — крикнул я кордам и, так как терпеть уже не было сил, разбивая об острые камни голые пятки, побежал вниз, туда, где всего в тысяче человеческих шагов от меня стоял и сверкал металлическими боками «Смелый».

Глава 33. Здравствуй, баржа

Я зацепил на ходу какую-то рваную тряпку, выброшенную морем и давно запутавшуюся в камнях, замотал ею голое тело и на всех парах, не обращая внимания на боль в ногах, бежал к барже.

— Лёша-а-а! — закричала Ира с палубы корабля. — Папа, там Лёша!

Я слышал сестру и видел, как она запрыгала, словно ярко-розовый мячик, вокруг отца. Папа вытянулся вверх, встал на мысочки и поднес ладонь ко лбу, будто это был козырек воображаемой кепки. Отец у нас высокий, но, казалось, что ему не хватает ещё немного, чтобы разглядеть, что же там увидела Ирка.

А потом он подхватил сестру на руки и заметался по палубе. «Фёдор Иванович, Фёдор Иванович, — кричал он, что было сил, — нельзя ли побыстрее?! Я вижу сына, он там, он бежит!»

Как в калейдоскопе завертелась корабельная жизнь: взволнованные матросы сбивали друг друга с ног, более умелые вырывали у нерасторопных трап и ставили на место, чтобы папа поскорее мог сойти на берег.

Я видел, как на нос корабля вышел Фёдор Иванович и стал размахивать руками. «Это он мне! — сказал я Лэйзи и Фанни. — Это он так сигнализирует!»

Я уже почти подбежал к кораблю, но вдруг остановился: сердце колотилось так бешено, кровь прилила к щекам и пульсировала в районе виска, а по лбу текли струйки пота. «Я человек, — выдохнул я, словно только что это осознал. — Я человек! И как же это здорово!»

Две крошечные девочки, Фанни и Лэйзи, смотрели на меня чёрными глазами-бусинами и поправляли верёвочные причёски: одна приглаживала короткие лимонные волосы, другая накручивала на руку длинный хвост.

— Вот она, баржа! — сказал я Лэйзи и разжал пальцы. Девочки-корды спрыгнули с ладони и приземлились на галечный берег.

— Никогда не видела эту штуковину так близко, — охнула Лэйзи.

— И я, — сказала Фанни. — И я никогда.

— Я пойду, там папа и Ира… Они ждут меня.

— Беги, — тихо сказала Фанни и погладила меня по ноге. — Нам будет не хватать тебя.

— Давай уже, не тяни! — крикнула Лэйзи. — Прощай!

Я последний раз окинул взглядом ярко-лимонных девочек-кордов и помчался к кораблю.

Навстречу мне бежал папа с Ирой на руках, за ним — матрос первого класса Вася, а на барже стоял, скрестив руки на широкой груди, сам капитан и боцман Фёдор Иванович.

Я вернулся в семью, в свой мир, который для меня уже никогда не будет прежним.

Папа опустил Ирку на землю, стащил с себя чёрный пушистый свитер и натянул мне его на голову. А потом он сгрёб меня в объятиях и до боли сжал руками.

— Ай, — сказал ему я, — папа, я же не верёвочный.

Ирка вцепилась мне в ногу и ревела, Вася держал в руках пальто, которое я забыл на барже, и явно не понимал, как мне его передать.

А потом мы все поднялись на «Смелый». Фёдор Иванович покачал головой и потрепал меня огромной ручищей за волосы.

— Ну и заварили мы кашу, пацан, — сказал он и закатил глаза к самому верху шапочки.  — Где же ты тогда был? Мы получили срочное сообщение сниматься с якорей и возвращаться в порт: надвигалась ужасная буря. Мы увидели твоё пальто и решили, что ты вернулся раньше, а потом не нашли… Вася же отвечал за тебя, где ты был?

— Я слишком далеко зашёл, — пожал я плечами и оглянулся на бледного Васю. — Я просто не успел за ним.

— Но ты храбрый малый, — ухватил меня боцман за руку. — Ты здесь всё время был один? Как ты выжил? Что же ты ел и пил?

— Да так, — пожал я ещё раз плечами. — Находил кое-что. Там всё есть, там, на другой стороне острова. Я там был.

Вечером, когда мы успокоились и наговорились, Фёдор Иванович устроил праздничный ужин. В столовой собрались матросы, мы с папой и Ирой, все громко стучали ложками и жестяными кружками с компотом из чего-то красного и угощались макаронами с окороком. На сладкое были пряники, я облизывал их сахарную белую корочку и жмурился от удовольствия, как наш кот Барбарис.

— Вкусно? — пнула меня Ирка под столом и хитро прищурилась. — Мне тоже очень нравится. Мы с папой их холодильник случайно нашли! Там столько всего-о-о…

— Я знаю, — гордо ответил я ей, — я там тоже был.

— Мама с бабушкой всё время плакали, — тихо сказала сестра, — и Филипп тоже грустил, а папа всё время смотрел в окно.

— Сколько же я здесь был?

— Неделю, сын, — погладил меня по плечу отец. — И больше никогда так не делай.

Мы закончили ужинать и прошли в каюту, где расположились и путешествовали папа с Ирой. Сестра забралась на койку, накрыла ноги полосатым шерстяным одеялом и скосила глаза к иллюминатору.

За окном тёмное синее небо слилось с морем в единое целое, и оба были без начала и конца, как клубок, в котором запрятали кончик нитки.

— Я не нашла чашечку. Прости, — грустно сказала Ирка, как только папа вышел за дверь. — Ой, Лёша, а божья коровка ожила! И Светик цел! И сундук мама не выбросила! И конфеты мы отыскали! Они лежали в тапочках!

— Ого! — удивился я. — Сколько же новостей, Ира… И сколько же я хочу тебе рассказать!

— Я первая, — улыбнулась сестра. — Смотри, что тут я нашла. — И она вытащила руку из-под одеяла.

На ладони моей младшей сестры лежали две крошечные верёвочные девочки.

Баржа дёрнулась, и мы направились в сторону Петербурга.

Content

Маркус и золотая чаша
Сказочная повесть
Инна Александровна Порядина

Часть 1. Маркус в Санкт-Петербурге

Глава 1. В доме появляется сундук

Глава 2. Настоящий владелец сокровища

Глава 3. Тайна сундука

Глава 4. Его зовут Маркус

Глава 5. Лёша совершает сделку

Глава 6. Вторая встреча с красным человечком

Глава 7. История появления Маркуса в доме Лёши

Глава 8. Кто продал сундук?

Глава 9. У Лёши есть отличный план

Глава 10. Ира знакомится с Маркусом

Глава 11. Лёша и Ира едут на блошиный рынок

Глава 12. Филипп хочет помочь брату

Глава 13. Возвращение Маркуса на «Смелый»

Часть 2. Маркус и Нот

Глава 1. Пропажа чашки

Глава 2. Серьёзный разговор с бабушкой

Глава 3. Появление странного незнакомца

Глава 4. Подарок Фёдора Ивановича

Глава 5. Маркус снова с Лёшей и Ирой

Глава 6. Битва подушками

Глава 7. Дома происходят удивительные вещи

Глава 8. Таракан и Барбарис

Глава 9. Встреча с чёрным незнакомцем

Глава 10. Всё как в комиксах

Глава 11. Лёша заболел

Глава 12. Кто такие корды

Глава 13. Мама хочет выбросить сундук

Глава 14. Лёша под домашним арестом

Глава 15. На поиски чашки

Глава 16. Маркус и Нот отправляются домой

Часть 3. Маркус дома

Глава 1. Лёша очень голоден

Глава 2. ЧП на «Смелом»

Глава 3. Корабельная жизнь

Глава 4. Что в коробке?

Глава 5. А вот и суша

Глава 6. Это тот самый остров

Глава 7. Опять один

Глава 8. Знакомство с Брэйном

Глава 9. Что задумал Маркус

Глава 10. Неужели такое возможно?

Глава 11. Разноцветный мир

Глава 12. Лёша под присмотром

Глава 13. Первое серьёзное испытание

Глава 14. Так тебе и надо, Нот

Глава 15. Лёша и девочки-корды

Глава 16. Опять работать?

Глава 17. Второе серьёзное испытание

Глава 18. Заговор

Глава 19. Ах вот, как они развлекаются!

Глава 20. Полёт на жуке

Глава 21. Папа бы точно поддержал

Глава 22. Смертельная опасность

Глава 23. Лёша, ты удивительный

Глава 24. В доме белого корда

Глава 25. Чашка или Чаша?

Глава 26. Свиток в кожаном чехле

Глава 27. Нот что-то скрывает

Глава 28. У Маркуса есть план

Глава 29. Лёша — настоящий герой

Глава 30. Приключения меняют нас

Глава 31. Неужели ничего нельзя поделать?

Глава 32. Первый среди равных

Глава 33. Здравствуй, баржа