Елена Топильская

Танцы с ментами

Какое-либо совпадение описанных событий с имевшими место в действительности и описанных людей с реально существующими является чистой случайностью.

1

Как всегда, в метро было людно, все толкались, но когда я подошла к эскалатору, весь народ куда-то исчез. Задумавшись, я стояла на едущей вверх лестнице, пока не осознала, что вокруг звенящая тишина, не слышно даже гула мотора, и никого рядом, кроме мужчины, стоявшего несколькими ступенями выше меня. Вдруг он повернулся и стал спускаться — я с ужасом увидела, что это Фредди Крюгер. Он улыбался и протягивал ко мне скрюченные пальцы, шевеля прикрепленными к ним ножами, и я в панике бросилась вниз по ступенькам, но вдруг ступени слились в ровное полотно, и я с бешеной скоростью заскользила по ним, падая в пропасть.

Меня спас телефонный звонок. Охрипшим со сна голосом я пробурчала:

— Слушаю.

— Здравствуй, любимая! — раздалось из трубки.

Я в панике оглянулась: муж спал — или делал вид? Не может быть, чтобы звонок его не разбудил. Прижав трубку к уху — у нас очень сильная мембрана, — я недовольно ответила:

— Доброе утро, что случилось?

— Версаче убили!

— Что — у нас в районе?!

— Нет, солнышко, в Майами.

— Это что — ночной клуб?

— Нет, птичка моя, это географическое название. Успокойся, это в Америке. А если серьезно, то лучше бы у нас убили Версаче. Только что на нашей территории расстреляли машину с Хапландом.

— А кто это? Фамилия знакомая, напомни.

— Ну ты даешь! Это начальник бюро регистрации сделок с недвижимостью. Стрелял автоматчик с крыши, уже нашли место и оружие.

— О, Господи! Ну а я-то вам зачем? Там уже не протолкнуться небось от ваших и наших?

— Ну в общем, перезвони дежурному. Привет!

Но я не стала этого делать. Если понадоблюсь, сами найдут. А вот звонок меня взбодрил. Наш начальник уголовного розыска — душка: для каждой женщины найдет ласковое слово. А я у него прохожу по разряду «любимая женщина»: на каждом происшествии он первым делом осведомляется, причем очень громко: «А где моя любимая женщина?» — чем приводит в замешательство тех, кто его не знает, и все начинают понимающе на меня посматривать, а тетки — так не без зависти, только зря. Кроме полнейшего взаимопонимания в вопросах раскрытия преступлений, ничего между нами нету.

Правда, мужу своему я никак не могу втолковать, что, если кто-то называет меня любимой женщиной, это может быть просто шуткой, а не обязательно свидетельством измены.

Я живу с Игорем восьмой год, днем еще как-то его переношу, а вот ночью совсем тошно. Он это чувствует и бесится, орет, что, если я его не хочу, значит, трахаюсь на стороне. Я с негодованием это отрицаю, плачу от обиды.

Хотя, конечно, он прав — у меня есть любовник. Ошибка мужа только в том, что он путает причину и следствие: он думает, что я его не хочу, потому что у меня есть любовник, а на самом деле у меня есть любовник потому, что я не хочу мужа. И вот так всю жизнь: если кто-то из моих подруг заводит левые амуры, то у них это означает шампанское при свечах, лепестки роз в ванной и нежную любовь раскаявшегося мужа, когда он обнаружит правду и поймет, что своим невниманием довел жену до адюльтера. А я, как старый партизан, с риском для жизни выкраиваю время для свиданий, при этом смертельно боюсь, что в каблук моей туфли любящий муж засунул микрофон и мне будет предъявлено вещественное доказательство измены, после чего он приведет в исполнение смертную казнь.

У меня есть основания опасаться и того, и другого: и микрофона в каблуке, и смертной казни. Игорь работает криминалистом, специализируется на негласных методах наблюдения, а мастерство свое оттачивает в свободное от службы время. Во имя светлой цели сохранения семьи неоднократно прослушивал мои телефонные переговоры, и я не могла понять причин его осведомленности в моих женских секретах, причем вначале речь шла о вещах совершенно невинных, например: с некоторых пор он начал на дух не переносить одну мою приятельницу, и я терялась в догадках, что она такого совершила, а потом Игорь утратил бдительность и раскололся, что прослушал нашу с ней болтовню на тему ее терзаний — изменять мужу или нет — и с этого момента она перестала для него существовать как личность.

Любовник мой, как водится, оперативник. Ничто так не сближает, как совместная интеллектуальная деятельность. Наши отношения развивались по стереотипу: его прислали мне в помощь по убийству, и он стал совмещать приятное с полезным — некоторые опера вообще считают своим долгом переспать со следователем, если следователь — женщина, безотносительно к тому, нравится она или нет; как они сами говорят, «чтобы следователь лучше работал». Принялся вовсю обхаживать меня, не приезжал без шампанского, делал изысканные комплименты — и никакого фрейдизма. Пару раз он деликатно приглашал меня на свою конспиративную квартиру, то есть достоверно я не знала, что это за квартира, он рассказывал мне истории про уехавшую за границу тетю, чьей квартирой он пользуется с ее согласия, причем так, что жена о ней не подозревает, но уж больно это было похоже на «кукушку», а не на жилье, тем более женское: скудная обстановка, только спальня прилично выглядела, а посуда — исключительно для кофе и спиртного. Но мне, честно говоря, было все равно.

Когда приглашение поступило в первый раз, была произнесена такая фраза: «Меня ты можешь не бояться». Я в ответ предложила ему посмотреться в зеркало и рассказать о том, что он не опасен, своей бабушке, если только он не импотент. Сразу он не стал меня уговаривать. А потом пригласил туда второй раз, объяснив, что хочет в спокойной обстановке попить со мной шампанского и поговорить, чтобы не мешали телефонные звонки и назойливые коллеги.

Я прекрасно понимала, чем это может закончиться, но тем не менее поехала. Однако мы попили шампанского, поговорили, причем очень интимно, и уехали. Расчет с его стороны был стопроцентный: во-первых, я убедилась в его порядочности, в том, что слово он держать умеет; во-вторых, я испытала разочарование от того, что он не пытался меня уложить в постель; даже если бы я этого не хотела, я бы все равно стала задавать себе вопрос — а почему он даже не попытался?

А у меня дома — ревность к фонарному столбу, каждый вечер выслеживания, кто же меня домой провожает, и никакие ссылки на любезных коллег не действуют. Один раз дошло до того, что Игорь натуральным образом попытался меня задушить: влетел в квартиру минут через пятнадцать после меня, как я поняла — из засады на неверную жену, и, не раздеваясь, прямо в ванную, где я, уже в халате, смывала тушь с ресниц. Схватил за горло и аж зашипел. Наш бедный сыночек шести лет от роду каждый раз, когда начинается «варфоломеевская ночь», уходит к себе рисовать. Господи, что же можно нарисовать, видя, как папа душит маму и называет ее проституткой?..

А живем мы вместе с моей мамой. Кроме меня, у мамы никого нет. И когда я впервые заикнулась, что хочу развестись, мама точно так же, как мой сыночек, ушла к себе. Легла на тахту и начала умирать. Ей становилось все хуже и хуже, она уже разговаривала с трудом, когда мы с Игорем решили все-таки пожить пока вместе. Я объявила мамочке эту новость, и она тут же пошла на поправку…

Вот и получил оперативник Горюнов мое белое тельце на блюдечке с голубой каемочкой. А я — свою долю комплиментов.

Муж мой — парень неразговорчивый, слова доброго от него не дождешься. Сначала меня это удручало, я думала, что просто не соответствую его высоким требованиям. Он ведь мог встать во время обеда со словами: «Плохо сервирован стол», а ты гадай, что его покоробило — отсутствие колец для салфеток или вилочек для лимона, или просто соль далеко от него стояла…

Один раз после такого воскресного обеда, прошедшего в полном молчании, я даже в сердцах сказала матери: «Тебе не кажется, что мы в купе поезда, а с нами за столом случайный попутчик?»

А потом я поняла, что эмоции могут в нем бурлить, как лава в вулкане, но это не заметно глазу окружающих. Каждый раз, как мне удавалось блеснуть своими кулинарными способностями, я, затаив дыхание, ждала восторженных возгласов, но так их и не дожидалась. И вообще ничего не дождалась, никакой реакции. Наконец я зажала гордость в кулак и спросила: «Ну как, Игоречек?» Игоречек, жуя десятый кусок пирога и не поднимая головы, пробурчал: «Ничего…»

Успокоилась я только после того, как поняла, что в устах моего мужа «ничего» — это максимум, что он может сказать приятного. Смотрела я по телику передачу про Мерилин Монро и спросила: «Игоречек, правда, М. М. — обалденно красивая женщина?» — на что он с теми же интонациями, что и по поводу моих пирогов, ответил: «Ничего…»

А Толя — я имею в виду опера Горюнова — совершенно другой. Он никогда не скупится на нежные слова, постоянно повторяет мне, какая я красивая, как я хороша в постели, говорит, что любой мужик был бы счастлив со мной. Даже если это и не так, все равно приятно.

Я скептически отношусь к своей внешности, несмотря на то что у меня неплохая фигура, длинные ноги, густые волосы; кроме того, я умею себя подать. Одна моя приятельница, кстати, сама не стопроцентная жаба, завистливо сказала: «Везет тебе, Машка, ты такая красивая!» На что я ей ответила: «Я красивая, потому что умная». В переводе это означает, что у меня довольно-таки средние исходные данные, которые я успешно превращаю в приемлемые благодаря тому, что научилась скрывать то, что меня портит, и подчеркивать то, что меня красит. Но я шла к этому всю сознательную жизнь. Посмотрели бы вы на меня после окончания школы: по выражению моей любимой подружки — явная сундучка. Мне десятилетия понадобились, чтобы понять простую истину: женщина может понравиться, если на нее приятно смотреть.

При этом мне не нужно было ходить далеко и равняться на Марину Влади: моя лучшая подруга — воплощенная женщина, от кончиков волос до кончиков ногтей. Она как-то мне сказала, что настоящая женщина даже мусорное ведро не должна выносить, не накрасившись и не причесавшись. Постепенно я пришла к выводу, что нельзя прихорашиваться только для выхода в свет, а дома ходить халдой; главное — нравиться любимым все двадцать четыре часа, а не только за пять минут до выхода на работу.

Позже я постигла еще одну великую истину, которую кратко можно сформулировать так: настоящая женщина не носит под дорогим платьем дешевое белье. Иными словами, красивым должно быть даже то, что не видно никому.

Но тем не менее от комплекса неполноценности я не избавилась, а он усугубляется еще и мнительностью; я прекрасно знаю все свои изъяны, поэтому не верю, когда меня называют красавицей. Считаю это грубой лестью, хотя слышу это от разных людей достаточно часто. А Толя все время говорит мне, какая я красивая, а один раз поднял меня с постели, подвел к зеркалу в ванной и стал вертеть перед зеркалом, держа за плечи сзади. «Ну посмотри на себя, — приговаривал он, — ты чудо, а не женщина; посмотри, какая у тебя фигура, какая кожа, какие глаза и волосы. А грудь, тем более для тридцатилетней женщины, — роскошь! Да твой муж просто дурак, что не удержал такое сокровище; ему нужно было каждый день Бога благодарить, что ты его жена и он владеет тобой на законных основаниях, а он… Идиот!..»

Мне было хорошо с Толей, хотя я прекрасно видела его самовлюбленность, хвастливость, ненадежность. Он мог часами говорить о том, какой он великий оперативник; показывал мне фотографии женщин, которых я знала по работе (следовательницы из милиции, судьи, адвокатессы), и рассказывал, что они были его любовницами. «Вот с этой, — говорил он, — мы вместе жили полгода, потом разошлись, но остались в добрых отношениях…»

Меня это коробило; тем более что первым делом он выпросил у меня фотографию и положил ее туда же, где хранил и остальные; и я представляла себе ситуацию, когда он скажет другой женщине: «Знаешь Швецову из прокуратуры? Я с ней жил, ничего баба, только муж у нее слишком ревнивый, пришлось ее бросить…» Какое это имеет значение, думала я, для любовника, с которым я не собираюсь связывать свою судьбу, а любовник он — выдающийся. И кроме того, я надеялась, что мы еще долго будем с ним вместе.

2

На работу я еле собралась к девяти; какая-то роковая закономерность заключается в том, что мне всегда нужно на сборы ровно на десять минут больше, чем то время, которым я располагаю. Если у меня в запасе полчаса, значит, я полноценно подготовлюсь к работе не меньше чем за сорок минут, а если я встану за два часа до выхода, значит, у меня уйдет два часа десять минут. Но вот наконец мое отражение в зеркале не вызывает у меня отрицательных эмоций, ноги — в уличные туфли, сумка на плечо — и вперед. Как выражается мой ребенок, отставив попку перед зеркалом и водя по губам закрытым тюбиком помады: «Мамочка идет бороться с преступностью».

И вот за поворотом родное здание прокуратуры, розовеющее сквозь густую листву скверика. Этот скверик у местных бомжей — любимая распивочная на пленэре, на сучьях деревьев висят заботливо пристроенные стаканы; но никаких беспокойств они нам не доставляют, ведут себя исключительно по-джентльменски, лишь запах от них резковат, если пройти в непосредственной близости. Как-то в день зарплаты я выходила из прокуратуры вместе с практикантом — плечистым малым, который трогательно за мной ухаживал и претендовал на то, чтобы считаться моим кавалером; нам пришлось пройти мимо бомжей, тихо сидящих в темноте под кустами, и я спросила, что бы он сделал, если бы вдруг на нас напали и потребовали денег. Он проникновенно ответил: «Я бы сказал тебе: „Маша, отдай ты им эти деньги"».

Лестница, длинный коридор и отсеки с тремя кабинетами в каждом, переделанными из школьных классов, поскольку наша прокуратура не исключение и, как почти все районные прокуратуры, занимает здание бывшей школы. Первого апреля инициативная группа не поленилась и, с помощью отвертки сняв с дверей кабинетов таблички, прикрутила их в другом отсеке. Пришедшие с обеда хозяева кабинетов зашли в отсек и уже приготовили ключи, но рука с ключом замерла на полдороге, когда взгляд упал на табличку, — «не мой кабинет»…

Но сегодня не первое апреля, и кабинет мой, и табличка на дверях именно та: «Старший следователь Швецова М. С», да и груда бумаг на столе — моя, и только моя, никто больше на нее не претендует. Как-то преподаватель Института усовершенствования, бывший следователь с огромным стажем, нам рассказывал об организации работы на месте происшествия: сначала там скапливается толпа начальников, их заместителей, оперуполномоченных, участковых, стажеров; раздаются указания, ставятся задачи, и толпа постепенно редеет, начальники едут руководить, заместители — рапортовать, оперуполномоченные — искать преступника, участковые — делать поквартирный обход, а следователь приступает к составлению протокола осмотра места происшествия. «И в истории криминалистики не было случая, — заключил преподаватель, — чтобы хоть кто-нибудь попытался оспорить у следователя эту святую обязанность».

Вот и мои святые обязанности переложить не на кого. «Так, что у нас?» — как говорит наш районный прокурор.

А вот что: пришел наконец ответ на отдельное поручение по поиску преступника, совершившего развратные действия в отношении школьницы. В парадной молодой парень, черноволосый и кудрявый, затащил девчонку под лестницу, снял с нее колготки, потрогал и отпустил. Я посылала в милицию обычное в таких случаях задание о проверке подучетного контингента из числа ранее судимых за сексуальные преступления. Справка о проверке на этот раз пришла солидная, на двух листах. Незнакомый мне оперативник живописал, как он произвел проверку на причастность к совершению преступления лиц, проживающих на территории отделения и ранее судимых за половые преступления: Сидорова С. С, 1912 года рождения; Петрова П. П., 1913 года рождения; Иванова И. И., 1914 года рождения, и так далее от рождества Христова. Самому молодому в списке было шестьдесят лет, и справка заканчивалась полным сожаления пассажем о том, что почти всеми проверенными предъявлено алиби, а двоих проверить на причастность не удалось в связи с их кончиной от старости. Конечно, все они полностью подходили под приметы молодого и кудрявого… Ха-ха, вот так и работаем.

А вот еще шедевр — справки по приостановленному делу. Прокурор мне сунул старое дело о насилии в отношении работника милиции — тот задерживал квартирного хулигана, а хулиган и ему навешал. Делу исполнилось пять лет, и тот, кто его приостановил в связи с исчезновением обвиняемого, в прокуратуре давно не работал. Я с нерастраченным пылом послала пару повесток, никто по ним не явился, и пришлось писать поручение о приводе. Ну вот и ответ — целых пять рапортов постовых о том, что такого-то числа они выходили в адрес, дома никого не было; на следующий день вновь выходили в адрес, звонили, стучали, дверь никто не открыл. На третий день опять стучали, но никто не вышел. Ну что ж, погода сегодня хорошая, туфли удобные, могу и сама прогуляться до адреса.

Выйдя из прокуратуры, я подмигнула бомжам, нахохлившимся в ожидании вечера, и пошла по закоулочкам нашего района. Я даже и не знала, что улица, на которой расположен интересующий меня дом, такая длинная, что простирается до самой железной дороги. Да, местечко действительно глухое; так, дом 3, дом 5, а где нужный мне седьмой? Улица кончилась. И спросить-то не у кого. Ага, вот под кустиком еще одно злачное место на свежем воздухе — клуб «У старого бомжа».

— Не подскажете ли, господа, где дом семь по улице Чащина?

Те, к кому я обращалась, преодолели обычную для дневных бомжей апатию и уставились на меня с подобием интереса.

— Не доходя упретесь, — прохрипел самый представительный из них. — Уже давно на кирпичи растащили.

— Что растащили? — не поняла я.

— Домик семь, мадам. Его уж года три как расселили.

Оглянувшись, я увидела, что домик не только расселили, но и сломали до основания, на месте, где он некогда возвышался, лежала жалкая кучка строительного мусора. Да, ребята-постовые, хорошо же вы стучали, аж домик развалили. Как в анекдоте про девочку в разорванной одежде, всю в крови: «Ни фига себе чихнула!»

В контору я вернулась с мыслями о том, что полдня — псу под хвост, и тут же жизнерадостный голос дежурного РУВД усугубил ситуацию, призывая меня на труп в подвале. Вот и вторая половина дня — туда же. Порадовавшись тому, что я забыла о своем дежурстве и вырядилась в длинную белую юбку, которая будет исключительно смотреться в затопленных катакомбах, я поплелась в машину.

Юбка моя пострадала еще до прибытия на место происшествия, в грязном милицейском «уазике», хотя вообще я предпочитаю именно эти смешные машинки — у меня плохой вестибулярный аппарат, а в «козлах» не так укачивает.

Около подвала стояли два скучающих оперативника и судебный медик, при виде которого настроение у меня резко улучшилось, невзирая на сообщение о том, что в подвале полно блох. Просто для таких случаев у меня в сумочке всегда найдется таблетка бутадиона; этому фокусу меня научили эксперты-биологи. Блохи реагируют на более высокую по сравнению с окружающей средой температуру, поэтому прыгать будут, ориентируясь на меня как на источник излучения тепла. Бутадион понизит температуру моего тела на несколько градусов, и я потеряю для блох интерес.

А с Димочкой поработать на месте происшествия всегда приятно. Вот и сейчас, стоя на шаткой досочке в створе мрачного подземелья, Дима галантно протягивал мне руку над разливанным морем нечистот со словами: «Позвольте, я буду вашим Вергилием!»

Наши фонарики высветили в углу подвального помещения тело, поедаемое опарышами; босые ноги были перехвачены веревкой. На запястье блеснули часы — похоже, дорогие. Опарыши просто кишели на виске, а значит, там была рана, и наши надежды на умершего своей смертью бомжа растаяли как дым. Опера любезно притащили мне в качестве стула самый чистый ящик от винного магазина, набросали под ноги картонок, и работа началась.

Дима монотонно диктовал:

— Труп мужчины на вид лет двадцати пяти — тридцати, в состоянии гнилостных изменений, кости конечностей на ощупь целы, ребра на ощупь целы, волосы на голове светло-русые, короткие; тьфу, черт, опарыши в рану лезут… на правом виске зияющая рана с повреждением кости размерами около два на полтора сантиметра… Ребята, рыболовов среди вас нет, а то на опарышей хорошо клюет, могу вам собрать в коробочку…

А я писала протокол и думала, что любая нормальная женщина на моем месте должна была воскликнуть: «Что?! Я — и этот труп?! Я в белой юбке — и этот подвал?!» Вместо этого я спокойно дышу тошнотворным духом разложения мерзкого кадавра и в паузах, когда скалываю скрепкой листы протокола, пошучиваю с Димой. Более того, вспоминаю, что, когда моему малышу исполнилось полтора годика, я вышла на работу и тут же поехала на труп. На месте происшествия сердобольный эксперт-медик посочувствовал мне: «Бедненькая Мария Сергеевна, из длительного отпуска — и сразу на место происшествия!» А я ему в ответ: «Михаил Юрьевич, я вас уверяю — стоя у плиты и корыта, я все полтора года мечтала об этом сладостном миге — когда я приеду на убийство…»

— Маша, рана, похоже, огнестрельная, — отвлек меня от самокопания Дмитрий. — И думаю, что нам повезло, ранение слепое, пулька должна быть в черепной коробке. Часы и перстень снимаю, вот они, в конвертике… Ребята, у меня в кармане «беломор», достаньте кто-нибудь, прикурите и мне в зубы суньте, ладно? Мне пока перчатки снимать не хочется… Машуня, ты слышала, как два главковских орла выезжали на ножевое в бане? Лежит мужик зарезанный, медик его уже осмотрел, раночку замерил, ножик рядом валялся, следователь его к тому моменту упаковал в конвертик, а тут вваливаются деятели из убойного, хар-рошие; на глазах у изумленной публики один подходит к трупу, наклоняется к ране, потом выпрямляется и говорит: «Огнестрел!» — а второй прикладывает к ране палец и авторитетно подтверждает: «Калибр 7, 62!» — после чего они важно отбывают восвояси: мол, сделали все, что могли, показали молодым, как надо работать…

Через два с половиной часа мы наконец получили возможность глотнуть свежего воздуха, выйдя из подвала.

Хорошо еще, что на дворе лето; я вот вспоминаю, как впервые в своей жизни выехала на труп в подвале, — старый бродяга зимой принял на грудь и уснул на трубе теплоцентрали; сердчишко не выдержало, он и помер, а труп на горячей трубе раздулся и позеленел, и соответствующий аромат от него заполнял помещение. Поскольку я не курю, добрые оперативники, чтобы я не задохнулась от вони, старательно обкуривали меня сигаретным дымом на протяжении всего осмотра. Несмотря на это, когда я выползла из подземелья на свет Божий, понятые принюхались к моему меховому воротнику и в ужасе воскликнули: «Как же от вас несет трупом!»

Вся в переживаниях по этому поводу, я добралась до прокуратуры, где по длинному коридору нервно бегал ожидавший меня начальник отделения милиции. «На трупе были?» — спросил, завидев меня. «Да, а что — так пахнет?» — жалко поинтересовалась я, смерив глазами расстояние, разделявшее нас, — метров десять. «Да нет, мне в канцелярии сказали…»

Постовой милиционер, которому предстояло сдать тело труповозам, бережно принял в свои руки копию протокола осмотра и сопроводиловку в морг; я стала печально рассматривать пятна на юбке, а Дима достал «беломор» и закурил уже без посторонней помощи.

— Слышала, в области участковый осматривал некриминальный труп в квартире, нашел историю болезни и решил свою образованность показать: запечатлел в протоколе фразу о том, что у потерпевшего была тетраплегия нижних конечностей. Как тебе это нравится?

— Никак, пока я не узнаю, что такое тетраплегия.

— Ну ты даешь, старушка, «гатегия» — это паралич, а «тетра», как, надеюсь, тебе известно, — четыре. Получается, что у потерпевшего отнялись четыре ноги. Надо было написать просто: «тетраплегия конечностей».

— Дима, а у нашего гаврика когда тетраплегия случилась? Сколько он тут валялся?

— Дня три-четыре. Ну ладно, вот и машина пришла. Будете у нас на Колыме…

— Нет уж, лучше вы к нам…

Но уехать Диме не удалось. Из-за угла показался участковый из местного отделения, волоча за собой крошечного грязного дядьку.

— Вот, это дядя Боря. Покажи, дядя Боря, чем ты торговал у ларьков.

— Чем-чем, нашел вещь, а мне она не нужна.

И правда, в руке, за которую тащил дядю Борю участковый, у того была зажата вещь явно не по нему — дорогой кожаный бумажник.

— Да ты давай, дядя Боря, не стесняйся, говори, где взял, — подбодрил его участковый.

— Ну вы же сами знаете…

— Гад ты, дядя Боря, если бы ты проявил гражданское сознание, мы бы жмурика сразу нашли. А теперь ищи-свищи, его уже и на опознание не предъявишь, — выговорил алкашу милиционер.

Три дня назад дядю Борю чуть не сбила белая «шестерка», влетевшая во двор. Выскочив из-под колес и забившись в угол, он наблюдал, как двое плечистых малых в кожаных куртках вытащили из багажника тело со связанными ногами, резво отволокли его в подвал ближайшей парадной, прыгнули в машину и укатили. Дядя Боря выждал приличное время, понял, что никто уже не вернется, прокрался в подвал, обнаружил там брошенное в угол тело и, тщательно обследовав его, убедился, что пациент скорее мертв, чем жив. Рассудив, что покойному уже не нужны материальные ценности, он переобулся в его ботинки, потом обшарил карманы дорогой одежды и вытащил бумажник, став счастливым обладателем трехсот долларов и пятисот тысяч рублей. Золотые часы он тоже не оставил без внимания, но не сумел расстегнуть хитрый браслет. Правда, не расстроился, подумав, что придет позже, когда кончатся деньги. Деньги кончились через пятнадцать минут, когда он подошел к грузчикам, курившим возле черного входа в магазин. Увидев у хлипкого дяди Бори такое богатство, они отняли у него всю наличность, а ему в утешение оставили бумажник…

Все это я старательно занесла в протокол в отделении милиции, куда мы дружно проследовали с места происшествия, а свидетель Орлов Борис Николаевич коряво подписал.

— Все?! — грозно спросила я.

— Как Бог свят! — прижимая к груди ручонки, заверил меня свидетель Орлов.

— Нет, дорогой, не все. Где документы?

— Какие документы? — глядя на меня невинными глазами, удивился свидетель.

— Которые были в бумажнике.

— Как Бог свят! Не было там ничего больше!

— Поехали, Борис Николаевич, к вам в гости.

Я, конечно, изображала, что вижу его насквозь, а на самом деле просто брала на понт — а вдруг и впрямь в бумажнике были документы, которые он или выбросил, или, скорее всего, припрятал. Раз уж те, кто его привез, не взяли бумажник, не сняли часы и перстень, значит, не очень были озабочены возможностью опознания трупа.

— Да у меня не убрано… Присутствующие покатились со смеху:

в только что подписанном протоколе значилось, что свидетель проживает на площадке последнего этажа, у чердачного помещения. Вот вам и юридический казус: требуется ли санкция на обыск жилья, если оно расположено на лестничной площадке или в мусорном контейнере (было у нас убийство одного бомжа другим в пухто, перевернутом и оборудованном под комнатку), и распространяется ли на него требование Конституции о неприкосновенности жилища.

На верхней площадочке лестницы, где не было квартир, Орлов устроил себе уютное лежбище. Вход на площадку перекрывала решетка с навесным замком. Орлов достал ключ от замка, дрожащими руками отворил решетку и, чуть не плача, наблюдал, как оперативник, перерыв тряпье на лежанке, перешел к осмотру вертикальной трубы, о которую, наверное, жилец грелся в холодные ночи. Из-за разлохматившейся обмотки трубы опер быстро извлек полиэтиленовый пакетик, а из него международные права в пластиковой шкурке, заграничный паспорт и какое-то красное удостоверение. Хозяин аж скрипнул зубами — растворилась мечта о безбедной зимовке, поскольку каждый из этих документов можно было толкнуть за кругленькую сумму и при экономном подходе протянуть до весны.

— Ну-ка, ну-ка…

Все мы сгрудились над документами. Оперативник из розыскного отдела, которому предстояло устанавливать личность погибшего, жадно схватился за паспорт и радостно закричал:

— Шермушенко Анатолий Алексеевич! Виза в Германию открытая стоит…

Другой опер заглянул через его плечо в паспорт и сообщил нам, что Толя Шермушенко — чернореченский бандит, когда-то проходил у него по материалу о вымогательстве. Выдав эту ценную информацию, гроза вымогателей взялся за права, а меня весьма заинтересовало красненькое удостоверение, до боли похожее на мое. На корочке были вытиснены золотые буквы «Министерство обороны», разворот не оставлял сомнений в подлинности — типографский бланк, текст, написанный рукой опытного делопроизводителя, черная тушь, четкий оттиск печати. И фотография бандита Шермушенко в военной форме, и сведения о том, что майор Шермушенко состоит на службе в Министерстве обороны…

Видимо, у меня было такое лицо, что оперативники замолчали и уставились на меня. Потом один из них метнулся вниз, в «уазик», — к рации. Поднявшись к нам минут через пять, он сообщил, что по сведениям, полученным в справочной Минобороны, личный номер военнослужащего, вписанный в удостоверение, в действительности принадлежит майору Шершневу, проходящему службу в Архангельске.

— Нет, ребята, я ничего не понимаю: Шермушенко семьдесят второго года рождения, ему двадцать пять только-только исполнилось. Когда он успел до майора дослужиться, да еще втихаря?!

— Но ведь это он на фотографии? И форма натуральная?

— Насчет формы не знаю, а ксива натуральная. Так не подделать. Это удостоверение вышло из канцелярии Министерства обороны. Другой вопрос, сколько за это заплатили.

— Да? А может, Шермушенко и правда состоял на службе в Министерстве обороны? И за особые заслуги получил звание майора? При этом — заметили? — в удостоверении не указано, где именно он работает. Состоит на службе в звании майора, и все.

Мы говорили, перебивая друг друга, и вдруг вспомнили про свидетеля Орлова, стоявшего возле нас с открытым ртом.

— Спасибо, Борис Николаевич, — спохватилась я. — Придете завтра в отделение. А мы, ребята, давайте доедем до прокуратуры и там спокойно все посмотрим.

Бедный Борис Николаевич обессилено опустился на лежанку, и, когда мы спускались по лестнице, еще слышалось его бормотание о том, что нет его несчастнее и что даже подкормиться его не взяли, Валерку взяли, а он рылом не вышел…

3

В прокуратуре мы еще раз рассмотрели удостоверение, но так и не пришли к единому мнению — подделано оно или подлинное.

— Ребята, вы уверены, что это документы жмурика? — пытала я присутствующих.

— Да он это, он, — наперебой заверяли меня все, включая доктора.

Дима даже привел мне несколько неоспоримых антропометрических фактов, доказывающих, что осмотренный нами покойник при жизни был не кем иным, как чернореченским бойцом Толиком Шермушенко.

Под напором железной логики присутствующих я сдалась и попросила одного из оперов в срочном порядке «прокинуть» Шермушенко по Центральному адресному бюро: в загранпаспортах, к сожалению милиции и прокуратуры, адреса не пишутся, а нам срочно требовался обыск по месту жительства Шермушенко. Кто его знает, может, там и форма майорская спокойненько на плечиках висит, и шашка на стене именная, подаренная лично Буденным…

Розыскник Виноградов справился о пароле, дающем право на получение сведений в ЦАБе, и стал дозваниваться в адресное, параллельно развлекая присутствующих:

— Слышите, ребятки, как я минувшей ночью прокололся? Засиделся в кабинете — спешить-то все равно некуда: жена в деревне, любовница на Черноморском побережье, а я как Ильич — всех по курортам отправил, вот, думаю, тут бы и поработать вволю… В общем, сижу, материальчики отписываю, ну и засиделся за полночь, и забыл, что в ЦАБе пароль в двенадцать ночи меняется. А у меня настроение хорошее, работа спорится, я звоню и игриво так начинаю: «Добрый вечерок, красавица! Это „Орел" беспокоит!» А красавица мне в ответ с подковырочкой: «Ты-то, может, и орел, а вот пароль уже другой!»

Тут он наконец дозвонился и, расплывшись в улыбке, стал любезничать:

— Але, красавица, Шермушенко мне, пожалуйста…

Через полминуты он положил трубку и лихо пустил мне по столу листочек с данными прописки Шермушенко Анатолия Алексеевича: улица Чащина, дом семь, квартира тринадцать. Я прочитала запись на листочке и медленно отодвинула от себя машинку с заправленным в нее бланком постановления на обыск.

— Ты чего, Маша, задумалась? Печатай давай, и мы полетели! Тебе только адрес впечатать!

— А чего лететь-то? Торопиться уже некуда, — медленно сказала я. — Я сегодня там была и тщательно осмотрела развалины дома семь по улице Чащина. Не верите — слетайте. Только без постановления. Если найдете там квартиру Толика, разрешаю провести несанкционированный обыск.

Надо отдать Виноградову должное: он дозвонился до ЦАБа еще быстрее, чем в первый раз, и выяснил, что сведения о прописке Шермушенко на Чащина относятся к девяносто второму году. Второй звонок был в паспортный стол. Там он еще быстрее выяснил, что в карточки они поставили выписку только тем жильцам, которые пришли и предъявили свои паспорта, чтобы получить в них штамп о выписке и листок убытия. А тем, кто сам не пришел, они ничего в карточках не отмечали и в ЦАБ не сообщали. С чем они нас и поздравляют.

— Степушкин, — спросила я другого опера со слабой надеждой, — а когда ты Шермушенко по вымогательству крутил, какой он адрес называл?

Степушкин, не говоря лишних слов, тут же набрал номер своего кабинета и стал гонять напарника:

— Костик, быстро сбегай в канцелярию, найди КП по вымогательству у Березовца за март и срочно посмотри адрес Шермушенко, фигуранта по вымогалову. Найдешь, позвони в кабинет Швецовой в прокуратуру, я у нее. Даю тебе тринадцать секунд. Не уложишься — упал-отжался. Телефоны прокуратуры у меня на столе, под стеклом.

Ровно через тринадцать секунд мы обладали ценной информацией о том, что не далее как в марте нынешнего года Шермушенко называл в официальных учреждениях такой адрес своего проживания: улица Чащина, семь, квартира тринадцать.

— Слушай, а как ты его вызывал? — спросила я Степушкина.

— А он мне свой телефон давал, мобильный, я ему на трубку звонил. Но сразу скажу — я его не помню. Записал на прошлогоднем отрывном календаре, а когда потерпевший в отказ пошел, я вообще этот календарь в субботник выкинул.

— А что вообще за вымогательство?

— Ха, классический случай. Чернореченские цепляют парня, везут его в номер гостиницы, где держат трое суток и требуют подарить им квартиру. На четвертые сутки несчастный соглашается, они его везут в нотариальную контору, оформляют дарственную, а потом тащат парня в паспортный стол, выписываться. А за это время папаша пропавшего успел заявить в милицию об исчезновении сына, и паспортистка говорит: я, мол, не могу его выписать, потому что на него розыск стоит. Эти гаврики, испугавшись, бросают его в паспортном столе и сбегают, а он в милиции рассказывает свою леденящую душу историю и Христом-Богом просит всех привлечь к ответственности. Мы едем в гостиницу, а там портье и горничная нам говорят, что сразу заподозрили что-то неладное и что явно человека против его воли в номере держали. Дальше происходит вязалово, люди хорошо так, крепко садятся, поскольку и документы из нотариата изъяли, и паспортистку опросили, и все в цвет. А потом приходит потерпевший и говорит, что отныне показания давать будет только вместе с адвокатом. А под ручку с ним молодой, но уже известный адвокат чернореченской группировки Балованов, в присутствии которого парень как по писаному нам сообщает, что в гостинице, любезно снятой по его просьбе Шермушенко и компанией, отдыхал и готовился к дарению квартиры своим благодетелям. В паспортном столе, будучи до глубины души потрясен тем, что родной отец его разыскивает, обиделся на Шермушенко за то, что тот, устраивая его на отдых в гостиницу, не сообщил его отцу о временном отсутствии сына, и, соответственно, пылая жаждой мести, оговорил их в милиции. Тут же следом идет отец с заявлением, что не разобрался в ситуации и сгоряча заявил об исчезновении сына. А третьим вступает молодой, но известный адвокат Балованов с бумажкой от какого-то частного лекаря о том, что потерпевший проявляет признаки инфантилизма и дебильности, поэтому доверять его показаниям нельзя. И потерпевший согласно кивает головой — да, мол, я давно проявляю признаки инфантилизма и дебильности, только раньше стеснялся об этом сказать, поставьте меня на учет в психоневрологический диспансер! Это они его так выводят из-под статьи за заведомо ложный донос. Поковырялись мы, поковырялись да и плюнули, пять-два…

К вечеру все разбежались, оперов я погнала в паспортный стол посмотреть форму «один» на Шермушенко: вдруг там есть какие-нибудь сведения о его родне, там и сделаем обыск, а заодно и спросим, где же фактически проживал покойный, да и опознание трупа все-таки надо кому-то сделать. Еще бы не вредно запросить ГБР о наличии у него жилья в собственности…

Со мной остался только мой стажер, молоденький парнишка почти двухметрового роста, с удивительно детским выражением лица. Он работал в прокуратуре второй день; вчера прокурор пригласил меня к себе и поручил шефство над новичком. Он рекомендовал неофита как интеллигента Бог знает в каком поколении, мальчика из профессорской семьи. «Вот, Мария Сергеевна, получайте в полное свое распоряжение и сделайте из него следователя». Я привела его к себе в кабинет, и он, немного освоившись, робко спросил, почему я такая озабоченная.

Я объяснила, что нужно ехать на пивзавод отлавливать свидетеля, который явно сбежит, как только узнает, что его приехали допрашивать. Мальчик обезоруживающе улыбнулся и как-то очень душевно сказал: «Не беспокойтесь, Мария Сергеевна, от меня он не убежит». И мне стало так спокойно и хорошо, как не было давно. Я сразу почувствовала к стажеру симпатию, и хотя я сто лет назад убедила себя, что мужская внешность для меня ничего не значит, лишь бы человек был хороший, все же при виде интересного мужчины теплело на душе.

Правда, при виде Стаса у меня на душе теплело совершенно абстрактно: помимо того, что я ему в тетушки гожусь, мальчик, по агентурным данным, только что женился, а на жертву медового месяца даже такая старая развратница, как я, не покусится. Поэтому мы вели себя, как мне казалось, взаимно индифферентно и ломали голову над загадкой шермушенковской ксивы.

— Стаc, давай представим на минутку, что он действительно майор ГРУ. То, что ксива грушная, уже понятно — они не пишут, где конкретно человек состоит на службе: в Министерстве обороны — и все.

— В принципе это возможно. Знаете, есть такая штука — действующий резерв. Теоретически его могли внедрить в бандитскую группировку и качать информацию оттуда.

— Нет, не сходится: если бы он действительно был майором разведки, он бы не таскал эту ксиву в кармане брюк, откуда она элементарно выпасть может в самый неподходящий момент. Он бы ее заныкал так, что родная мама не нашла бы.

— Да, вы правы. Но он собирался уезжать за границу и, может, взял с собой все документы?

— А за границей он должен был найти резидента и предъявить ему удостоверение? Нет, если он действительно был разведчиком, этот документ он должен был хранить, как Штирлиц Звезду Героя: в сейфе начальника. А вообще, чем гадать, давай-ка произведем необходимые следственные действия, как-то: назначение криминалистической экспертизы. Может, нам эксперты скажут, что удостоверение подделано на высоком профессиональном уровне. А вот тогда мы подумаем, зачем ему такое удостоверение. Ты сможешь завтра закинуть постановление с ксивой на экспертизу?

— Нет вопросов.

Я тщательно спрятала в сейфе загадочный документ, и Стаc попрощался, спросив предварительно, не надо ли меня проводить. Я неожиданно согласилась, и мы вышли в теплый летний вечер. Над нашими головами летел тополиный пух, садился на тихую воду канала, и мне казалось, что только вчера был выпускной вечер в школе, и даже первая любовь у меня впереди…

Поскольку домой идти категорически не хотелось, в голову пришла мудрая мысль отсидеться у любимой подруги Маши Швецовой, благо от прокуратуры до ее дома не больше десяти минут ходьбы. Такая вот ирония судьбы — у нас с ней даже отчества одинаковые. Когда я училась в девятом классе, моя одноклассница Машка Козлова, с которой мы тогда не особенно и дружили, зачастила ко мне в гости; мой папа, кличка у которого в кругу друзей была Жан Марэ, был с ней очень любезен, даже кокетлив. В десятом классе Машка, собиравшаяся на филфак, стала носить моему папочке, как штатному тележурналисту, свои труды, чтобы он профессионально оценил ее талант или его отсутствие. Папочка оценил ее талант высоко и помог с поступлением. Когда она училась на первом курсе, мой папа ушел от моей мамы и женился на Машке. Все были в шоке. Моя мать, которая раньше неплохо к ней относилась, потребовала, чтобы Машкино имя никогда не упоминалось в нашем доме. Папа чувствовал свою вину и заискивал передо мной. А потом как-то старый отцовский друг мне сказал: «Видишь ли, Машенька, я сам для себя не могу решить, как мне быть с Серегой; с одной стороны, конечно, нехорошо: бросил жену, с которой прожил столько лет, и женился на подруге дочери. А с другой… Посмотрел я на них: он светится от счастья, и она вокруг него порхает, проявляет заботу, пылинки сдувает. Может быть, мы не имеем права их осуждать?»

Потом я узнала, что молодожены ждут ребенка. А потом мой папа умер, не успев дождаться рождения наследника. А наследник и не родился: прямо с кладбища Машка поехала в больницу с кровотечением, а вышла оттуда уже не беременной. Вот после этого я пришла ее навестить, тайком от матери, и уже не могла ее в чем-то упрекать. Да и вообще она такой человек, что не любить ее невозможно.

Во-первых, она настоящая русская красавица: лицо как с иконы — огромные серые глаза, тонкий носик, идеально очерченный рот, каштановые кудри, причем не химические, как у меня, а самые что ни на есть природные; статная фигура, добрейшая душа. Лучшей подруги, чем она, у меня никогда не было.

При всем при этом ей катастрофически не везет на мужиков, даже хуже, чем мне. Единственным приличным мужчиной в ее жизни был мой папа, а после ей попадались такие редкостные козлы, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

Ее последнему приобретению, с которым она прожила четыре месяца, тем не менее удалось переплюнуть всех остальных.

— Ты представляешь, — рассказала она мне, держа в изящных пальчиках тонкую сигаретку и артистично ею затягиваясь, — я возвращаюсь из больницы, где избавлялась от трехмесячной беременности — ну ты же знаешь мою способность залетать от воздушного поцелуя — и на своем супружеском ложе под одеялом нахожу, пардон, использованную прокладку «Олвэйз» с крылышками. А этот козел с невинным лицом пытается меня уверить, что это я ее случайно забыла, уходя на аборт! Ну, я, естественно, выпинала его вон. И прокладочку за шиворот засунула. Так что я опять свободна как птица. Как мама?

— Все так же.

— А чего ты пришла, вместо того чтобы домой идти? Нет, я, конечно, рада, что мой Мышонок ко мне пришел поболтать…

— Мурик, ну не хочется мне идти домой. Дитя с мамой на даче, а что, с Игорем по углам сидеть молча? И это в лучшем случае…

— Бедная Мышь! А ведь я помню, как Игорь по тебе умирал до вашей свадьбы. Да он и сейчас тебя безумно любит, это видно невооруженным глазом.

— Да знаю я, что он меня любит, но мне от этого не легче, наоборот. Представляешь, Маша, когда-то я была счастливой женщиной, я любила своего мужа, и мне никто не был нужен. А потом он сделал так, что я последовательно прошла все стадии отчаяния — от сознания, что меня не любит муж, до сознания, что я не нужна никому на свете. Ты же знаешь, был период, когда он просто на меня внимания не обращал, а ребеночек-то маленький, обезьянничает за папой и тоже на меня внимания не обращает. Как тут не стать легкой добычей для первого, кто скажет ласковое слово!

— Мышь, ну сделай скидку на его характер, у него же было трудное детство…

Действительно, отец Игоря умер, когда ему было три года, мать снова вышла замуж, родился еще сын, над ним тряслись, а Игоречка на все лето отправляли к бабушке по отцу, он по три месяца маму не видел, вот и вырос закомплексованный. Все я понимаю, его безумно жалко, но мне-то от этого не легче.

— Я к нему прекрасно отношусь, только мне с ним скучно, и я его не хочу, — сказала я Машке. — Поверь, тяжело жить, когда душа неприкаянная и ноги домой не несут. А так все прекрасно.

— Швецова, по-моему, ты зажралась. Помнишь, со мной работала в универе Тонечка?

— Светленькая такая, на вечернем истфаке училась?

— Да, такая. Вот что значит профессиональная память! Так вот, эта Тонечка вышла замуж девятнадцати лет от роду, и все ей говорили, что она дурочка, потому что училась она, как ты правильно заметила, на вечернем; после рабочего дня, отсидев две пары лекций, ехала в Тосно, где они с супругом снимали комнату, причем на ее деньги. В один прекрасный день она встала ни свет ни заря, сварила борщ, уехала на работу, а ее толстомордый бездельник дрых, поскольку учился на дневном и у него была сессия. Возвращается Тонечка из универа в двенадцатом часу ночи, причем, заметь, этому ее уроду даже в голову не приходит встретить жену с электрички. Нет, он сидит за столом перед тарелкой борща и терпеливо ждет возвращения жены. А когда жена входит в дом, он, не дав ей снять пальто, срывается с места и с криком «Борщ недосолен!» выливает борщ ей на голову. Это, конечно, выход, вместо того чтобы посолить борщ. У Тонечки хватило ума повернуться и тут же уйти, в том самом зимнем пальто с остатками борща. А муж: лег на диван и стал дожидаться, когда Тонечка придет извиняться.

— Ну и пришла?

— Не знаю, она сразу после этого уволилась. А тебя, видите ли, ущемляет, что Игорь слова доброго не скажет. Но зато и борщ на голову не выливает, оцени. А как твой Толик?

Маша единственная, кто знает про мое грехопадение. Я уж стараюсь не думать, с кем там Толик делится; у меня большие подозрения, что он не держит язык за зубами, хотя и уверяет меня в обратном. Но с моей стороны утечки информации нет. Вот только один раз мы с Толиком попали под дождь около Машкиного дома и забрели к ней на огонек.

— Да, Мышь, я забыла, что у меня для тебя подарок.

Машка вытащила из-под книг, лежащих на диване, видеокассету.

— Это «Прощай, полицейский»: то, что ты вожделеешь всю сознательную жизнь!

— Мурик! — Я аж задохнулась от избытка чувств. — Во-первых, никто не заботится обо мне так, как ты! Во-вторых, откуда взяла?! Его же нет ни в прокате, ни в продаже!

— Есть фанаты Деваэра, которые переписали с телевизора, его один раз показывали то ли по ОРТ, то ли по НТВ. Была какая-то деваэровская ретроспектива…

4

Домой я вбежала приплясывая; бедро мне жгли Лино Вентура и Патрик Деваэр, лежа в сумке, прижатой к боку. Игорь сидел за столом и мрачно жевал что-то из кастрюли. При виде горячо любимой жены улыбка не расцвела на его мужественном лице, наоборот, он надулся еще больше и веско сказал:

— Ну что, нагулялась? Что-то рановато явилась!

— Я была у Машки, тебе привет.

— Теперь это называется «у Машки», — пробурчал он, но, похоже, смягчился, поскольку к Машке, единственной из моих подруг, он еще сохранил доброе отношение.

— Игоречек, мне Машка кассету подарила, давай посмотрим.

— Ради Бога, — мрачно сказал муж. — Но только двадцать минут, а потом я хочу послушать новости, — что скажут по поводу убийства личного друга вице-президента.

— А Хапланд что, был личным другом вице-президента?

— Да, о чем тот заявил сразу, как только узнал об убийстве. Он сказал, что убийцы горько пожалеют о содеянном и он предпримет все возможное, чтобы смерть Хапланда не осталась безнаказанной. «Мы их всех достанем!»

— Что, прямо так и сказал? Представляю сводку по ГУВД: «В результате перестрелки между членами группировки вице-президента и боевиками из группировки правительства города погибли два министра и председатель Комитета Государственной думы…»

— Это более реально, чем ты думаешь.

— Ну да, меня тут вез по городу помощник нашего большого человека — Заболоцкого, его гаишник тормознул, он сразу вытащил удостоверение помощника депутата, а гаишник его спрашивает: «Ваш депутат к какой группировке принадлежит? Ой, простите, я хотел сказать, к какой партии?»

— И в самую точку. А то на какие средства простой юрист организовал себе предвыборную кампанию? На сэкономленные от обедов деньги? А квартирка семикомнатная с евроремонтом?

— Ну наверное, им там в правительстве хорошо платят.

— Их зарплата и их доходы — это величины разного порядка. И ты сама это прекрасно знаешь.

— Знаю, но, кстати, против Заболоцкого ничего не имею, даже симпатию к нему испытываю.

Вот это уже было неосторожно: муж: мог тут же подумать, что от такой симпатии недалеко до скрытых шашней, поэтому я поторопилась отвлечь его:

— Слушай, а как хоть его грохнули? Ты подробности знаешь?

— Мне странно, что ты их не знаешь: как-никак в твоем районе грохнули.

Игорь был бы не Игорь, если бы он меня хоть в чем-то не уел.

— Игоречек, я выезжала на труп в подвале и весь день там просидела.

— А вот я зато выезжал на убийство начальника ГБР.

— Ваши тоже там были?

— Кого там только не было. Человек двести согнали: комитет, прокуратура города, главк, РУОП, руководителей больше, чем оперов. Без пяти восемь господин Хапланд с женой на служебном «вольво» выехал с улицы Бородина на Октябрьский проспект. Неизвестный преступник с чердака выстрелил восемь раз из автомата по машине, одиночными, все пули положил кучно, «в тарелочку» что называется, и все они попали в голову господину Хагатанду. Водитель от ужаса завилял и врезался в «Ниву», ехавшую перед ним, сзади в «вольво» въехал троллейбус. «Вольво» — в гармошку, двери выпиливали, чтобы вынуть потерпевших.

— А сколько трупов?

— Один, Бориса Владимировича Хапланда. У водителя шок, у жены разбита коленка при столкновении. Место, откуда стреляли, нашли в течение десяти минут — чердак дома напротив перекрестка… Готовились серьезно, все отходы просчитаны. Дверь чердака была закручена изнутри на тросик. На чердаке у окна оборудовано удобное местечко для стрельбы: стоит бочка, на ней коробки от яиц. Рядом с бочкой свежие следы обуви — там песочек на чердаке, а на крыше валяются идеально подходящие к следам галоши, надо полагать, чтобы по жести не скользить.

— Знакомый почерк, тебе не кажется? Небось и автомат сброшен?

— Сброшен. Ты имеешь в виду убийство начальника порта?

— Именно.

Мы с Игорем подумали об одном и том же — убийстве Петухова, которое случилось год назад. Убийца устроился на третьем этаже расселенного дома, углом выходящего на бульвар. Из-за забора, огородившего строительство, проезжая часть стала уже, и все машины именно в этом месте, перед домом, притормаживали; киллеру оставалось только хорошенько прицелиться.

В тот день, первого августа, в час дня по бульвару ехали одна за другой две машины: красный «мерседес» начальника порта и синяя «тойота» директора фирмы «Атлант» (переработка цветных металлов). Из расселенного дома раздались выстрелы, «мерседес» вильнул вправо и врезался в стену дома; «тойота» резко остановилась. Обоим водителям пули попали в голову, оба умерли сразу. Поскольку начальник порта Петухов каждый Божий день ездил этим маршрутом на обед в одно и то же время, а водителя директора «Атланта» за пятнадцать минут до происшествия послали с бумагами в налоговую инспекцию, но маршрута с ним не оговаривали, был сделан вывод о том, что выстрелы предназначались Петухову, а водитель из «Атланта» случайно оказался на линии огня.

Тут же были найдены вездесущие дети, которые за два дня до стрельбы видели на стройке высокого дяденьку, спускавшегося по веревке с третьего этажа дома на второй, лестница там провалилась. Уголовный розыск обшарил стройку и нашел автомат АК-74 с пустым рожком, а также любовно оборудованное место для стрельбы.

Была тщательно изучена официальная документация порта и фирмы по переработке цветных металлов, документы находились в идеальном порядке, а по агентурным данным у обоих было столько «доброжелателей», что в тюрьму просилось человек пятьдесят.

Я эти подробности знала потому, что по делу работал Толик. А у него была привычка — во время наших встреч на «тетиной» квартире из постели пересаживаться за стол; и наша болтовня за коньяком длилась ровно столько же, сколько мы развлекались на сексодроме. Поначалу, когда я, пригревшись на его груди, получала резкую команду: «А теперь — за стол!» и мы переселялись в кухню, у меня возникали всякие нехорошие мысли о том, что кухня утыкана «жучками» и что ему нужны на меня какие-нибудь компроматы, — а разговор Толик всегда сводил к работе, к разным громким делам; потом я от этой мысли отказалась: говорил на кухне в основном Толик, а я слушала с восторженным видом и восхищалась его оперативным гением.

Лежа рядом с мужем на диване перед телевизором — после ужина Игорь переместился на диван, а я пристроилась рядышком, пользуясь тем, что Игорь был вроде в неплохом настроении, — я по ассоциации с делом Петухова вспомнила про Толика, про наши тайные интимные встречи, и, как всегда, испытала жгучий стыд перед мужем.

Ну что я могу поделать, если уже давно утратила к нему всякий интерес! По-человечески я к нему привязана, и, если бы можно было жить с ним, не исполняя супружеские обязанности, все было бы прекрасно, но ему-то этого мало. Он уже как-то во время очередного скандала кричал мне в запальчивости, что не выносит моих стиснутых зубов по ночам и вынужден заниматься онанизмом в ванной. В порыве раскаяния я прижалась к нему и вдруг ощутила запах холостяка, запах брошенного, нелюбимого мужчины, исходящий от моего щеголя-мужа, несмотря на то что он каждый день менял рубашки и пользовался только французской туалетной водой.

— Когда едем на дачу: в пятницу вечером или в субботу? — поглаживая меня по плечу, спросил муж.

— Игорь, я в субботу дежурю по городу, — заныла я, предчувствуя его недовольство.

— Какая же ты сука, Швецова, — с силой оттолкнув меня, злобно выкрикнул Игорь. — Никакого у тебя материнского инстинкта, лишь бы шляться да развлекаться!

— Ничего себе развлечение! Я же работать еду, — попыталась оправдаться я, но процесс уже пошел.

Игорь вскочил и нервно захлопал себя по карманам в поисках зажигалки. Найдя ее, он ушел на лестницу курить, громко хлопнув дверью. Вот и поговорили… Вернувшись, он ни слова не говоря расстелил постель и лег, отвернувшись к стене. Не стал даже смотреть «Новости». Ну и ладно, хоть таким путем, но сегодня обойдется без посягательств на мою половую неприкосновенность.

Я убавила звук и стала переключать телик с канала на канал в поисках чего-нибудь интересного, но везде говорили о дерзком убийстве главы бюро регистрации сделок с недвижимостью. Один популярный телеведущий, которого лично я бы наградила «Золотым нарциссом», поскольку человек перед телекамерой вел себя так, будто он перед зеркалом — и так повернется, и сяк, и причесочку поправит, и глянет кокетливо, — с придыханиями вещал такую чушь, что я ради смеха задержалась на этом канале.

— Это выстрел не в Бориса Хагатанда! — патетически провозгласил «Золотой нарцисс», и вот это-то меня заинтересовало больше всего: а в кого же? — Это выстрел в начальника ГУВД Виталия Оковалко, это выстрел в наше государство, во всех нас. — Дальше он понес такое, что я, невзирая на испорченное настроение, стала давиться хохотом. — Это убийство совершено для того, чтобы показать обществу, что власть в руках организованной преступности! Это плевок в лицо общественности, это вызов, сделанный с целью показать беспомощность правоохранительных органов. Место для убийства выбрано не случайно: Бориса Хапланда умышленно застрелили в центре города, на глазах у людей, чтобы продемонстрировать силу мафии!

Этого я уже вынести не смогла: «А где, по-вашему, — спрашивала я экран, — должны были застрелить Хапланда? У пивного ларька, куда Боря Хапланд выходил по вечерам посудачить с местными ханыгами? Или в очереди за хлебом?..» Да это была единственная возможность его убить, потому что дом он покидал только в сопровождении охраны, которая тщательно проверяла безопасность прохода по двору к машине. Двор этого знаменитого домика оборудован двумя постами, посторонний туда не войдет и не въедет, вокруг дома понатыканы телекамеры — в общем, дом высокой культуры быта.

Среди соседей Хапланда были только солидные люди — члены городского Законодательного собрания, заместитель начальника ГУВД, председатель коллегии адвокатов, — и в изобилии были представлены разнообразные преступные сообщества, лидерам которых давно приглянулся этот монументальный дом с высокими мавританскими арками. Поэтому, несмотря на охранные кордоны, на улице Бородина постоянно что-то случалось. То пальба из автомата среди бела дня по машине, которая оказывается ничей, брошенной сбежавшими пассажирами; то подложенная к парадной дома коробка с тротилом; то взрыв ирландского бара, на который глядят окна мавританского дома…

С мыслями о плотности криминальных происшествий на квадратный метр улицы Бородина я уснула — и снились мне эротические сны.

5

Утром я успела удрать на работу без объяснений с мужем. В метро я уже стояла на ступеньке едущего вверх эскалатора, погруженная в мысли о том, сколько сроков по делам у меня в этом месяце, когда мне в спину уперлось что-то похожее на ствол пистолета. Грубый голос мне в ухо произнес:

— Всем стоять, уголовный розыск!

— Ну ты и придурок, Горчаков! — только и смогла вымолвить я. — Ты же знаешь, что у меня метрофобия, я смертельно боюсь эскалаторов! Я теперь до конца дня в себя не приду.

— Ну извини, Машка, я-то человек со здоровой психикой и не учитываю, что в нашей прокуратуре работают люди, страдающие бзиками, — ответил мой друг и коллега, женатый мужчина средних лет с высшим образованием, отнимая от моей спины палец. — А кстати, отчего у тебя метрофобия?

— Оттого, что, когда я была маленькой, на эскалаторе мне под ноги упал пьяный, разбил в кровь лицо, и я после этого долго мучилась кошмарами. А когда я уже работала в прокуратуре, я подверглась нападению эскалаторного маньяка.

— Иди ты! — с интересом воскликнул Лешка. — Манюня, ну расскажи!

— Ну чего рассказывать… Возвращалась я около двенадцати ночи из ИВС, поднималась на эскалаторе, ну и стала, дура, искать монетку, чтобы позвонить домой, попросить встретить. Достала кошелек и начала в нем шарить. А потом подняла глаза и увидела, что эскалатор совершенно пустой, а ступеньках в десяти выше меня — какой-то хмырь в замызганном свитере с воротником до носа и в шляпе, как у Фредди Крюгера. И он, ни слова не говоря, вдруг поворачивается и, ласково на меня глядя, начинает ко мне спускаться. А я от него пячусь и смертельно боюсь упасть. А он продолжает идти на меня. В общем, меня спасло только то, что эскалатор подъехал к самому верху, пока мы играли в гляделки. Там уж я так припустила, что была дома через полсекунды, без всяких встречаний. А ты усугубляешь мою душевную незаживающую травму.

Но на Лешку я сердиться не могла.

Вот бывает так: влюбиться я в него не влюбилась, и он в меня тоже, зато как-то с ходу мы подружились и жить друг без друга не можем. Мы с ним пришли работать в прокуратуру в один день, только я на пять минут раньше него; аттестовали нас в один день, дел нам давали поровну, дежурили мы вместе много раз… В общем, как говорит Лешка, к Маше даже жена не ревнует, а жены-то чувствуют, надо ревновать или нет. А вот моего мужа Лешка на дух не переносит.

Был как-то у Горчакова день рождения, и он заранее отпросил меня у мужа на этот вечер. А поскольку мне ехать было дальше всех, он сначала отвез жену из кафе домой, а потом поймал для меня такси и почему-то сел со мной в машину. А на мой недоуменный вопрос, зачем он со мной потащится в первом часу ночи, промолчал. Подвезя к дому, Лешка мне загадочно сказал: «Ну пока, ты иди, но на всякий случай я тут часик погуляю…» Я пожала плечами, мол, зачем, но Лешка, как всегда, оказался умнее меня: стоило мне войти в дом, как любящий муж, стоявший в прихожей, сначала заорал на меня как резаный — где это я так долго шлялась, а потом съездил мне по физиономии, а заодно сорвал с меня мое любимое янтарное ожерелье; самое обидное, что я не могла понять, какие ко мне претензии, ведь я заранее отпрашивалась на день рождения Лешки! (Как потом оказалось, муж: ждал меня до двенадцати, как кучер тыквы в «Золушке», а в полночь чаша его терпения переполнилась.)

Мы некоторое время метались по прихожей, а потом мне удалось выскочить на улицу, и я попала в объятия Лешки, терпеливо дожидавшегося, когда он сможет быть мне полезен.

Оказалось, что он лучше знал психологию моего мужа, чем я. До трех часов ночи он утешал меня на лавочке, утирал мне слезы, потом отвел домой, убедился, что меня не убьют из ревности, и отбыл. А я поклялась, что всегда буду это помнить.

Потом, в День прокуратуры, двадцать восьмого мая, бедный Лешка неожиданно напился, а я была единственным трезвым человеком в нашей прокурорской компании, потому что было море водки и только одна бутылка сухого вина, а я водку не пью. И когда мы вышли из конторы и двинулись в направлении метро, Лешку мне пришлось тащить на себе, он так и норовил прилечь на лавочку или под кустик. Я терпеливо вытаскивала его из-под кустиков (остальные наши девушки только хихикали надо мной) и наконец донесла его до метро. У входа на станцию Лешка поднял голову, встрепенулся — откуда только силы взялись! — и бодро сказал: «Ну, девушки, до метро я вас довел, теперь я спокоен», после чего нырнул за турникет, а я осталась стоять с открытым ртом от такой наглости. Но в этом весь Лешка.

Через некоторое время господин Горчаков сам втравил меня в неприятности, но, правда, мужественно взял надо мной шефство. Дело было так: я собиралась уходить домой в препоганейшем настроении, поскольку накануне имел место очередной скандал с супругом, да еще и затяжной, прерываемый только уходом на работу, а когда я приходила домой, скандал продолжался с новой силой, но с прежней тематикой: какая я плохая мать и жена.

В общем, жить не хотелось, а тут Горчаков с гнуснейшим предложением — «зайди на полчасика». Я из вежливости зашла, у Горчакова в кабинете сидел его приятель из уголовного розыска, Андрей, довольно симпатичный парень, а на столе стояла водка. Они мне объяснили, что Андрею вручили орден за Чечню, куда тот ездил прошлой весной, и я должна вместе с ними отметить это выдающееся событие. Поскольку я готова была уцепиться за любой повод, чтобы оттянуть встречу с мужем, я опрометчиво согласилась, но предупредила, что водку я не пью, организм не принимает. «Какая фигня, — сказал Горчаков, — а мы ее тебе пепси-колой разбавим, ты водки и не почувствуешь». И я поддалась на эту провокацию.

Они налили мне водки, разбавили пепси-колой, очень хорошо пошло, настроение у меня улучшилось, а потом, как в истории про Винни-Пуха, «они посидели еще чуть-чуть и еще чуть-чуть…». Потом они вдвоем провожали меня до дома, а я все норовила прилечь в сугроб. Они меня оттуда деликатно вынимали, а я, полная раскаяния, говорила им, что не стоит меня провожать, «если меня изнасилуют — так мне и надо!».

Дома меня стошнило, после чего я легла на диван, а надо мной склонился муж и стал кричать, что я опустилась до предела и меня пора ставить на учет в наркологический диспансер. Я в душе горячо с ним соглашалась, но мне было так мерзко его слушать, что я стала про себя молить Бога: пусть меня вызовут на какое-нибудь страшное происшествие, и желательно до утра.

Бог услышал мои молитвы, и тут же зазвонил телефон: дежурный прокурор сообщал, что на улице Надеждиной расстреляли машину с тремя бандитами и мне следует прибыть на место происшествия. Я позвонила Лешке, сообщила ему эту радостную новость, и он, видимо, испытывая угрызения совести за то, что меня напоил, вызвался поехать со мной. К тому времени, когда пришла машина, я уже протрезвела, но чувствовала себя ужасно и даже пожалела, что напросилась на выезд, потому что теперь безумно хотела только одного — прилечь и заснуть.

По дороге водитель оперативной машины рассказал нам, в чем заключалось происшествие. Трое «быков», только что вышедших из сауны, были расстреляны неизвестными, когда садились в машину напротив детской школы искусств. К нашему приезду тела для удобства осмотра вытащили из машины и перенесли в вестибюль школы.

Мы вошли в школу, и нашему взору открылась такая картина: посреди огромного, залитого светом вестибюля школы искусств, на гладком мраморном полу, лежали рядком три трупа, чистенькие, с еще не просохшими после бассейна волосами; во лбу у каждого, словно звезда у племенного быка, зияла аккуратненькая дырочка. Можно было только мечтать о таком выезде — чисто, сухо, тепло, в наличии стул, стол, телефон… Кроме того, к своему огромному облегчению, я заметила за столом знакомого следователя — Сашку Баркова, дежурившего по городу, — который уже приступил к написанию протокола.

Однако ситуация осложнялась тем, что один из главных участников осмотра — судебно-медицинский эксперт Юра Кравченко — находился в том же состоянии, из которого я вышла пару часов назад, — он был вусмерть пьян. Правда, многолетняя закалка человека, имеющего доступ к спирту, не позволяла ему упасть рядом с трупами на мраморный пол, и говорил он связно, но что говорил!

Кравченко обстоятельно доказывал, что осматривать трупы в такой обстановке он не может, поскольку нет никаких условий для этого, и света нет достаточного, заявлял он, щурясь на люстры. Все присутствующие пытались уговорить его начать осмотр, но безрезультатно.

— Нет, нет и нет, — упирался Кравченко, — трупы надо везти в морг и осматривать там в секционной, в надлежащей обстановке, здесь я осматривать не буду, осмотр получится некачественный.

Барков умоляюще посмотрел на меня:

— Маша, выручай; Кравченко к тебе давно неравнодушен, воспользуйся своими чарами, уговори его осматривать здесь, а то мы до утра прокантуемся; только на тебя и надежда.

Делать было нечего; с мыслью о том, что хоть таким образом я принесу пользу обществу, я подошла к Кравченко и стала упрашивать его осмотреть трупы на месте. Юрка долго ломался, я исполняла вокруг него ритуальные танцы, с моей стороны потребовались жертвы в виде трех поцелуев в щечку, но наконец он сдался.

— Ну ладно, — с чувством сказал он, — только ради тебя, Маша!

С сознанием выполненного долга я тут же отправилась в пустой гардероб, где уже давно присмотрела себе скамеечку. Присев на нее, я подложила под голову свою меховую шапку и задремала. Сквозь сон я слышала какой-то бред Кравченко о том, что он не будет продолжать осмотр… Горчаков позже рассказал, что после того, как я пошла в гардероб спать, «цирк огни не погасил». Кравченко категорически заявил, что при Машке штаны с трупов снимать не может! Трупы мужские, а она женщина, и оскорблять ее нравственность видом их обнаженных гениталий он не будет — не то воспитание! Горчаков попытался ему втолковать, что я работаю следователем десять лет, трупов осмотрела немерено, и в штанах, и без штанов, и не такое видала, но Юра стоял на своем.

Тогда Горчаков объяснил, что я сплю и ничего не увижу. Недоверчивый Кравченко заглянул в гардероб, убедился, что я действительно сплю, но одежду с трупов снял только после того, как поставил между гардеробом и трупами кордон из трех милиционеров, которые своими широкими спинами должны были заслонить от меня непотребную картину…

Но все это было очень давно. Водку я с тех пор в рот не беру даже с пепси-колой.

… С шутками-прибаутками дойдя до родной конторы, мы с Лешкой поднялись на наш этаж и одновременно сунули ключи в замочные скважины; кабинеты наши соседствуют, и если Лешка хочет чаю, он грохает кулаком в стенку — это сигнал. Потом он заходит и спрашивает, что у нас к чаю, и не успокаивается, пока не съедает принесенные мной бутерброды, после чего поглаживает себя по животу и умиротворенно говорит что-нибудь вроде: «Ну, червячка я заморил, теперь можно пойти пообедать». И уходит обедать, а я остаюсь мыть чашки.

Телефоны надрывались в обоих кабинетах. Я нарочно не торопилась, поскольку по опыту знаю, что ничего хорошего в такую рань не скажут. А может, я просто становлюсь пессимисткой?

Я попудрила нос перед зеркалом, открыла форточку, но телефон не успокаивался. Сняв трубку, я услышала спокойный, хорошо поставленный баритон:

— Здравствуйте, могу ли я поговорить с Марией Сергеевной?

Что меня удивило, так это полное спокойствие человека, только что выслушавшего по меньшей мере полсотни гудков, но не проявившего ни малейшего раздражения; интересно, он действительно не раздражен или так хорошо владеет собой?

— Внимательно вас слушаю, — ответила я.

— Вас беспокоит ФСБ, полковник Арсенов Юрий Сергеевич, из отдела борьбы с терроризмом.

— Очень приятно, чем обязана?

— Мария Сергеевна, оказывается, у нас есть общие знакомые: вам большой привет от Николая Ивановича Заболоцкого, он очень тепло о вас отзывается.

— Благодарю.

Ох уж этот наш серый кардинал, по полгода его не вижу и не слышу, а у меня такое чувство, будто я всегда под колпаком.

— Голубушка Мария Сергеевна, как бы нам увидеться? У меня вопросик к вам небольшой. Могу ли я подъехать к вам сегодня?

— Во сколько вы хотите подъехать?

— Да чем раньше, тем лучше, ну вот если я прямо сейчас выеду? Через полчасика буду у вас, годится?

— Хорошо.

Такие незапланированные встречи лучше всего не откладывать: кто знает, куда меня дернут через час…

Только я положила трубку, в дверь просунулась косматая голова Горчакова. Вот интересно: не красавец он, нос картошкой, волосы в стороны, глазки как у поросенка; ну правда, косая сажень в плечах и ростом Бог не обидел; но в остальном — ничего же особенного, что в нем так бабам нравится?

— Маруська, ты будешь на месте в ближайший час?

— А что ты хочешь? Дежурить за тебя я не буду, ты мне и так два выезда должен.

— Вот в трудную минуту хочешь опереться на плечо товарища, а вместо этого поскользнешься на кукише с маслом… Андрюха звонит, спрашивает, будешь ли ты, он хочет подъехать, чего-то ему от тебя нужно.

— Какой еще Андрюха?

— Ну какой-какой! Чеченский герой! Ну, Синцов! Что ему сказать?

— Я буду, только у меня через полчаса человек.

— Надолго?

— Кто его знает? Какой-то Арсенов из ФСБ.

— А что ему надо?

— Приедет — узнаю.

— А ты что, не спросила, чего он хочет?

— А какой смысл? По телефону все равно не скажет.

— Тоже верно. А какие у тебя дела с ФСБ?

— Да никаких пока. Ну пусть твой Синцов подъезжает, если что, у тебя подождет.

Полчаса до встречи с фээсбэшником я провела плодотворно: быстренько настучала на машинке постановление о назначении технической экспертизы документа — нашего вчерашнего трофея — и выпихнула стажера на экспертизу вместе с постановлением и удостоверением майора ГРУ. Буквально через пять минут мой кабинет наполнился благоуханием дорогого мужского парфюма и раскатами барственного баритона. Юрий Сергеевич Арсенов прибыл с огромной коробкой шоколадных конфет, поэтому пришлось поить его кофе.

— Очень приятно, что мы наконец встретились, — говорил мой гость, — я так много слышал о вас и представлял такой грозной, суровой Фемидой. И совершенно не ожидал, что Швецова — это такое очаровательное создание, просто фея…

— А что вас привело ко мне? — прорвалась я наконец сквозь поток елея.

Полковник Арсенов обаятельно улыбнулся.

— Да просто нашел предлог с вами познакомиться. Вы там вчера удостоверение какое-то изъяли, не дадите взглянуть?

В последнюю фразу было вложено столько небрежности, что это бросилось в глаза.

— Вы имеете в виду удостоверение по убийству Шермушенко?

— Да-да. Я, честно говоря, уполномочен руководством попросить вас передать документ в наше распоряжение буквально на пару часиков; наши специалисты глянут в лаборатории и сразу скажут, подделка или нет. Вам ведь все равно экспертизу назначать, а так наши сразу бы и сделали.

Я рассмеялась.

— Юрий Сергеевич, голубчик, я бы вам с удовольствием предоставила это злосчастное удостоверение, но его у меня уже нет.

— А где же оно?!

— Мы его уже отправили на экспертизу. Вы бы сразу, по телефону, сказали, что вас интересует удостоверение, я бы его задержала у себя. А так вышло, что вы зря проехались.

— Милая Мария Сергеевна, отнюдь не зря! Я счастлив, что наконец познакомилcя с вами. А на какую экспертизу отправили — в милицию или вашу, Министерства юстиции?

— На нашу. Позвоните мне недельки через две, или, если хотите, я вам позвоню, как только экспертиза будет готова.

Про себя же я поклялась, что не выпущу из рук удостоверение и уж точно не отдам его комитету; чтоб мне потом вернулось такое же, да другое — не на ту напали!

— Обязательно, вот моя визитка, на обороте я вам напишу номер своего мобильного и пейджер, звоните, и не только по поводу удостоверения, я буду рад слышать ваш милый голосок.

Определенно нервы у него железные. Я представила, как он докладывает руководству, что не выполнил задания… Он тоже наверняка это представил, но у него даже мускул не дрогнул. Он поцеловал мне ручку и, улыбаясь, раскланялся. Никакого разочарования.

Из окна я видела, как Арсенов, оглянувшись, садится в вишневую «девятку», и тут меня осенило, почему он так спокойно воспринял весть о том, что документ на экспертизе. Он сейчас прямым ходом туда поедет и заберет удостоверение, вот почему он заторопился и почему абсолютно не расстроился — какая разница, у кого взять требуемое, у меня или у эксперта.

Я лихорадочно стала набирать номер экспертизы документов. Занято, занято, занято; руки у меня дрожали. Самое смешное, что я не представляла, что за секрет кроется в этой ксиве. А вот такое пристальное внимание нашей самой демократичной спецслужбы заставило меня заволноваться и прийти к выводу, что мне нужно беречь эту красную книжечку как зеницу ока.

Я продолжала набирать телефонный номер, когда открылась дверь и вошел мой стажер, улыбаясь во весь рот. Стаc положил на стол конверт, в который я упаковала объект исследования вместе с постановлением, и сказал, что все привез обратно: эксперты посмотрели и сказали, им необходим сравнительный образец оттиска печати Министерства обороны, и когда мы его получим, они возьмут все вместе.

Я облегченно вздохнула, но тут же спохватилась, что мне опять придется объясняться с Юрием Сергеевичем Арсеновым и придумывать, под каким соусом я откажу ему в выдаче изъятой ксивы на руки. Может быть, сослаться на шефа — мол, с ним решайте? А кстати, странно, что Арсенов вышел сразу на меня, могли ведь сделать иначе — звонок прокурору, а тот дал бы мне указание предоставить сотрудникам ФСБ удостоверение для исследования, или еще проще — сказал бы: «Мария Сергеевна, принесите мне изъятое вами вчера удостоверение», и с этим я бы поспорить не могла. Обжаловать указание — обжалуйте, только помните, что обжалование не приостанавливает его исполнения… В общем, я поняла, что надо скрываться.

Закрыв конверт с вещественным доказательством в сейф, я напечатала рапорт с просьбой направить меня в командировку в Москву, складно объяснила шефу, что это крайне необходимо для раскрытия убийства, быстро подписала у него рапорт и отправилась в прокуратуру города оформлять документы; главное — подальше от телефона.

В городской мне любезно напомнили, что я в субботу дежурю, в связи с летним — отпускным — временем заменить меня некем и что в Москву я могу ехать не ранее двадцати одного часа субботнего вечера, исполнив свой долг перед отечеством, но командировочное подписали. Ну, это уже не так страшно: сегодня четверг, пятницу как-нибудь вытерплю — у меня тюрьма по плану, в субботу меня на дежурстве не достанешь: летом трупы находят как грибы, только успевай выезжать, воскресенье я на даче, а вечером могу садиться на «Стрелу».

Я вернулась в контору к обеду и чисто автоматически отметила непривычную пустоту коридора — по четвергам прием у прокурора, и на это время люди чуть ли не с вечера очередь занимают. Из канцелярии доносился сдержанный гул, прерываемый какими-то выкриками и хохотом. Я не удержалась и зашла туда узнать, что происходит. В канцелярии я застала почти весь личный состав прокуратуры, сгрудившийся у стола заведующей канцелярией. За ее столом сидел наш дорогой прокурор, красный как рак, в расстегнутом кителе, что для него не характерно, и отпивал из стакана воду.

— Вот еще одной рассказывай, — с кривой улыбкой пробормотал он, увидев меня. Секретари захохотали. — Представляете, Мария Сергеевна, чуть не помер. Неотложку вызывали, только что уехала.

— Господи, Владимир Иванович, что случилось?

— У меня же прием сегодня. Сижу у себя в кабинете, веду прием граждан, в коридоре толпа, и тут приходит этот… ну, волосатый такой, — Петя Петров, следователь из РУВД, и приводит арестовывать наркомана. Санкцию-то я дал, а Петя просит и просит: пусть, мол, наркоман посидит тут у вас в кабинете, пока я сбегаю за конвоем. Ну, я по доброте душевной согласился, сам углубился в свои бумажки, а Петя-то убежал. Наркоман этот чертов сидел-сидел, потом вытащил откуда-то лезвие и вспорол себе вены, — при этих словах все присутствующие дружно ахнули, небось уже в который раз, — а потом гад этот стал в окно выбрасываться… Я вскочил, за него уцепился, вишу на его ногах, а он руками по стеклу оконному молотит, кровища течет из перерезанных-то вен, и еще стеклом он весь изрезался. В общем, не помню, как мы дождались Петрова с конвоем, у меня уже в глазах потемнело, ну думаю, умру на боевом посту, может быть, меня даже наградят посмертно. Тут, слава Богу, милиционеры вбежали, сняли его с окна, взяли санкцию и повели. А я так в кресло и повалился. Спасибо, Зоя прибежала, посмотрела на меня и «неотложку» вызвала. А я ей говорю: «Зоенька, у меня прием, ты отведи следующего к заместителю»…

— Представляешь, Маша, — подхватила завканцелярией Зоя, — выводят этого красавца в коридор — руки за спиной в наручниках, рубаха порвана, весь в крови, в порезах. А вслед за ними выхожу я и ангельским голоском, без всякой задней мысли, приглашаю: «Кто следующий на прием к прокурору? Заходите!» Очередь на прием рассосалась в мгновение ока… Все опять грохнули.

— Владимир Иванович, может, вам домой пойти? Все-таки «неотложка» была, наверняка укол сделали? — предложила я шефу.

— Да, Мария Сергеевна, пойду. Заместитель за меня попринимает…

Тут в канцелярию заглянул Горчаков, показал мне выразительный кулак, за рукав вытащил в коридор и объяснил, что его друг Синцов ждет меня в течение трех часов, поскольку было обещано.

Я, как Степан Тимофеевич Разин, утром с тяжелого похмелья узнавший, что он утопил персидскую княжну, закрыла ладонью глаза с видом глубокого раскаяния, со словами: «Неудобно-то как!» — но, честно говоря, мне было совсем не стыдно, тем более что я Синцова не приглашала… Я как-то стеснялась Синцова после той зимней истории — водки с пепси-колой, и даже если мы ненароком встречались в главке, я кивала ему и поспешно пробегала мимо, не останавливаясь поболтать.

Лешка забежал к себе и привел мрачного Синцова. Тот поздоровался, отмахнулся от моих бессвязных извинений и попросил меня выйти с ним во дворик. Я удивилась.

— Зачем?!

— Маша, пожалуйста, пойдем подышим немного воздухом, я заодно покурю, а то у тебя курить нельзя, Лешка тоже не курит, я пока ждал, совсем без курева обалдел, уши пухнут…

Он чуть ли не силком вытащил меня из кабинета, мы пробежались по лестнице, во дворе уселись на детские качели, и Синцов, с тем же мрачным выражением лица, спросил:

— Удостоверение у тебя?

— Ты о чем?

— Вчера ты выезжала на труп Шермушенко, изъяла удостоверение майора ТРУ на его имя, оно еще у тебя?

— А откуда ты знаешь?

— Потом объясню. Оно у тебя?

— У меня.

— Ты уверена?

— Абсолютно.

— Тде оно?

— В сейфе. Да в чем дело?

— К тебе приезжал комитетчик, ты с ним вместе уехала?

— Нет, я ездила в городскую, а что…

— Он просил у тебя удостоверение?

— Просил, а что…

— Маша! Не отдавай пока никому удостоверение. Сколько у тебя дел в производстве?

— Шесть. Ты мне объяснишь наконец, в чем дело?

— А ты не хочешь отдать кому-нибудь убийство Шермушенко? Горчаков взял бы его у тебя. Сходи к прокурору, перепиши его на Лешку. А? — Синцов, до того сосредоточенно стряхивавший пепел со своей сигареты, поднял на меня воспаленные глаза, и мне окончательно стало не по себе.

— Андрей, скажи мне, пожалуйста, что стоит за этим удостоверением? Что за ажиотаж вокруг него: ты, комитет?

Но Синцов продолжал гнуть свое:

— Маша, лучше будет, если ты избавишься от этого дела. Только не отдавай кому попало, передай Горчакову.

В конце концов меня это разозлило; последней каплей послужило упоминание Синцова о том, что я женщина и что мне надо думать о себе и о ребенке, зачем мне лишние заморочки… Тут он нечаянно наступил на больную мозоль: я сама считаю, что следствие не женское дело, и к женщинам на следствии отношусь скептически, иногда и к себе, но то, как вокруг мужики работают, меня не вдохновляет, за редким исключением.

— Да ну тебя, Синцов, — сказала я, вставая с качелей, отчего Синцов неожиданно для него опрокинулся назад и чуть не упал, а я невольно прыснула. — На работе я не женщина. И дело я не отдам. Хотя бы вам, мужикам, назло. Не считайте, что вы одни способны работать.

Синцов с трудом поднялся на ноги и, видимо, тоже разозлился. Приблизив свое лицо к моему, он прошипел:

— Дура! Это же опасно! Что вы за дуры, бабы!

— Послушай, — попыталась я воззвать к его разуму, — может, хватит нам общаться эзоповым языком? Смирись с тем, что дело будет у меня, не такой уж я плохой следователь, и расскажи спокойно, в чем дело. Тем более что шефу сейчас не до трупа Шермушенко; этот балаган небось при тебе происходил?

— Ладно, — устало сказал Синцов, снова опускаясь на качели. — Я знаю, что ты хороший следователь, может быть, даже лучший в городе. Да не смотри ты на меня как на врага народа, я серьезно. Беда только в том, что ты все-таки женщина. Что ты дальше собираешься делать с удостоверением?

— Повезу его в Москву, — неожиданно для себя ляпнула я и только после того, как ляпнула, подумала, можно ли выдавать такую информацию Синцову. — Хочу показать его в ГРУ, пусть они сами скажут, их ли это работа.

— Маша, это наивно. Что, по-твоему, они скажут? Что у них в управлении две канцелярии — простая и коммерческая, где за бабки штампуют липовые ксивы с настоящей печатью?

— Ну, мне все равно надо получить в ГРУ образцы оттиска их печати…

— Ладно. С кем ты едешь?

— В каком смысле — с кем? Одна.

— А ты не боишься, что тебя ограбят в поезде? Или в Москве сумочку с вещдоком вырвут?

— А что ты предлагаешь?

— Уж так и быть, придется ехать вместе с тобой и охранять вас.

— Кого это «нас»?

— Тебя и ксиву.

— Я оценила твою вежливость, мог бы ведь ксиву первой назвать…

— Да, я джентльмен.

— К твоему сведению, человек не может про себя сказать, что он джентльмен, это должны сказать про него другие.

Но он не обратил внимания на мой сарказм.

— Когда ты собираешься?

— В субботу я дежурю по городу — в день, а в воскресенье вечером могу выехать.

— Ладно, давай мне командировочное, я возьму билеты. Позвоню тебе в главк в субботу, скажу вагон и место.

— Андрей, давай лучше встретимся на Московском вокзале у памятника Петру за двадцать минут до отхода поезда, ты мне только сообщи, на какой поезд взял билеты.

— Ладно, позвоню тебе на дежурство. Андрей тщательно закопал в песочек окурок, встал и не оборачиваясь пошел из скверика. А я поднялась в контору и на всякий случай проверила содержимое сейфа: удостоверение майора Шермушенко было на месте.

Шел уже третий час. С этим дурацким удостоверением я совсем забыла про вскрытие шермушенковского трупа, а поприсутствовать на нем было бы невредно. Слава Богу, девочки из канцелярии морга любезно сообщили мне по телефону, что эксперт Панов только-только приступил к процедуре, и если я потороплюсь, то могу еще застать кульминацию.

Выяснив, что прокуратурская машина под парами, я схватила в охапку своего стажера, и мы помчались в морг. Стажер переживал, что никогда еще там не был, и спрашивал, не будет ли ему там плохо.

Я его успокаивала рассказами о том, как в секционной стало плохо здоровому майору из главка, он упал прямо у дверей, но никто при этом не считал, что опозорена милиция; как я однажды поскользнулась в коридоре и чуть не свалилась на каталку с гнилой старушкой; как эксперты шутят, что в столовой морга свежее мясо никогда не переведется…

Перед дверью, ведущей непосредственно к Аиду, Стаc покосился на меня и набрал в легкие воздуха, явно намереваясь не выдыхать до конца нашего пребывания там.

— Спокойствие, — подбодрила я его, — научно доказано, что человек за три минуты полностью адаптируется к любому запаху, приятному или неприятному, даже к запаху керосина.

Он жалобно посмотрел на меня, но так и не выдохнул. И мы вошли в коридор. Я заглянула в канцелярию, уточнила, где Панов кромсает наш объект, и потащила Стаса к «гнилой» секционной, на отшибе танатологического отделения, где вскрывали трупы не первой свежести, по дороге то и дело раскланиваясь и обмениваясь приветствиями со старыми друзьями в белых и зеленых халатах, залитых кровью и запятнанных формалином, а кое-кто норовил и обнять вывернутыми, чтобы не запачкать, руками в резиновых перчатках.

— Мария Сергеевна, — дернул меня за руку Стаc, — смотрите, какой гнилой труп: губы аж лиловые! А почему он не раздулся? Я читал, что они распухают. Поздние трупные явления…

— Молодец, Стасик, — восхитилась я, — ты уже освоился, покойников разглядываешь! Он не раздулся, потому что не гнилой.

— Как не гнилой? А почему почернел?

— Он почернел еще при жизни. Это негр, просто здесь свет тусклый…

В «гнилой» секционной толстый, но милый Панов (это он сам про себя так говорит: «Я толстый, но милый») потрошил то, что осталось от чернореченского бандита Анатолия Шермушенко.

— Привет, Мария! — пробормотал он, подняв на мгновение глаза и снова уткнувшись в разрезанное тело. — Давненько, давненько… А кто это у тебя на буксире? Твоя креатура?

— Моя… Познакомься, Боренька, это наш новый следователь, прошу любить и жаловать.

Я закрывала нос платочком: в «гнилой» секционной я вопреки науке не могу адаптироваться к запаху даже за несколько часов. Как-то мы с Борей проторчали здесь три часа, пока он обследовал каждый квадратный сантиметр тела, мягкие ткани которого расползались под руками, и я все три часа дышала через мохеровый шарф, в результате чего у меня вокруг носа образовалось раздражение, но так я и не привыкла к запаху, а вот Боря-то никаких шарфов к носу не прикладывал и все время со мной трепался, комментируя процесс вскрытия. Мы с ним, конечно, вспомнили «Молчание ягнят», где коронер с агентами ФБР перед такой же процедурой культурненько закладывают в нос специальные тампончики и не испытывают никакого дискомфорта; но известно — что русскому здорово, то немцу смерть, наши люди и без тампончиков не помрут…

— Нате, ребятки, вам пульку, — пропыхтел Панов, уже успевший распилить череп, — берегите. А больше ничего интересного нету. Правда, Мария, ничего, ни гематомочек, ни резаных, ни черепно-мозговой. Потроха отдам на гистологию и на химию, на наркотики и отравляющие; звони, чего узнаю — все скажу. Пулечка «пээмовская», судя по всему; я ее сполоснул. Когда височек-то размыл, на нем обнаружил штанцмарку; правда, там, где звери не съели; поняла, что это значит?

— Ты поучи свою жену щи варить, — шутливо обиделась я.

— А молодой человек понял? Объясни ему.

— Значит, в упор стреляли, да, Боря?

— Да, Мария. Кстати, о жене. Ты с моей женой в субботу дежуришь; береги ее, работать не заставляй.

— С Наташей? Вот здорово! Спасибо, Боря, за хорошую новость.

Стас под моим чутким руководством быстренько накропал протокол выемки пули, мы сунули его на подпись двум санитарам-понятым и отбыли восвояси, правда, уже не на машине, потому что прокуратурский водитель свой рабочий день закончил. По дороге я спросила Стаса, приходившего в себя после первого визита в царство мертвых, не хочет ли он со мной подежурить в субботу. Он запрыгал от радости. Я объяснила Стасу, что помимо дежурств по району в рабочее время все следователи раз в месяц дежурят еще и по городу, с шести вечера до девяти утра, а по выходным — в две смены: с девяти до двадцати одного, а потом до утра.

— Мария Сергеевна, а почему вы дежурите в субботу в день? Удобнее же ночью дежурить, а не выходные занимать.

— Стасик, у меня уже возраст не тот, чтобы дежурить ночью; старость не радость («Ой-ой-ой!» — сказал Стас). Ночью мне спать хочется, а если не посплю, то неделю чувствую себя разбитой. Это раньше я могла день отработать, ночь отдежурить, утром сдать дежурство и пойти кого-нибудь подопрашивать, а вечером еще и поразвлекаться на какой-нибудь собирушке…

— А после дежурств в выходные отгулы дают?

— Скажем так: отгулы полагаются. По трудовому законодательству работнику в качестве компенсации за время дежурства предлагается на выбор — либо отгул, либо оплата в двойном размере. Однако один из предыдущих прокуроров города, радевший за бюджет, из которого оплачивается наш скорбный труд, принял решение: никаких двойных тарифов, только отгулы, и только в течение десяти дней после дежурства, а то некоторые ушлые следопыты повадились весь год дежурить без отгулов, а потом все их разом присоединять к отпуску. А служба наша, как известно, и опасна, и трудна, поэтому отгулов никто не берет, так как и без отгулов ничего не успевает… Есть, правда, у нас один такой деятель, которому по фиг оперативная обстановка: война войной, а обед по расписанию; но в основном все живут по принципу: «обед в отгул, отгул к отпуску, а отпуск к пенсии». Мне удобно дежурить в субботу днем, потому что я могу после дежурства прийти в себя в воскресенье, а в понедельник со свежими силами на работу. А кроме того, у меня дежурство — это отгул от дома.

— Как это?

— А вот так. Когда у меня сыночек родился и я с ним сидела, я с ног сбивалась: утром ни свет ни заря хватала ребенка в охапку, неслась с ним гулять, между прогулками стирала и гладила пеленки, кормила младенца, сооружала обед маме и мужу, они были на работе, и опять бежала выгуливать своего хрюндика. А вечером с работы приходили мои домочадцы, падали в кресла и стонали: «О-о-о, как мы устали! А ты все кайфуешь!» Потом дитя мое подросло, и я пошла на работу. Сразу напросилась дежурить в субботу днем, а с чадом оставались члены моей семьи. Прихожу с дежурства, они лежат в креслах и стонут: «О-о-о, как мы устали! Тебе-то хорошо небось на дежурстве было кайфовать…»

Стас, слушая меня, смеялся, но как-то нерешительно, и в глазах его стояла жалость…

Выйдя из метро, мы расстались: я поехала в прокуратуру прятать в сейф драгоценную пулечку, а Стас — домой. Все-таки для первых дней работы событий для него многовато. Вообще парень производит приятное впечатление; похоже, как говорит Горчаков, мозги у него устроены по-нашему.

Какая у нас разница в возрасте? Лет девять? Посмотрю, как он будет вести себя на дежурстве, и, может быть, разрешу называть меня по имени, без отчества.

6

— Стасик, солнышко, ты почему такой нарядный? — опешила я, подойдя субботним утром к дверям главка. Утро было чудесное, солнечное, в легкой дымке. Стажер встретил меня в костюме-тройке, с галстуком, в начищенных туфлях и с гвоздикой в руке.

Вместо ответа он протянул мне гвоздику.

— Мария Сергеевна, поздравляю вас с моим боевым крещением! Согласитесь, что первое дежурство — это праздник, который запомнится на всю жизнь! Вам запомнилось?

Переговариваясь, мы прошли сквозь воротики металлоконтроля, предъявили свои удостоверения — я небрежно, не глядя на постовых, а Стас с гордостью — и стали подниматься на второй этаж, в нашу дежурку.

— Когда я в самый первый раз выехала на труп, я тогда очки носила; так вот, я даже очки на всякий случай сняла, поскольку рассудила, что чем меньше я увижу, тем лучше.

— А что был за труп?

— Женщина-пьянчужка, избитая мужем, труп лежал посреди комнаты на каких-то тюфяках. Мужа к нашему приезду уже увезли в милицию, протрезвляться… Белые ночи, в квартире тихо, только мы с доктором и криминалистом да понятые. Мы стали протокол писать потихонечку, и вдруг из-за занавески в углу комнаты — шорох, появляется маленький худой мальчик, годика три ему, говорит: «Мама» — и ковыляет к телу на матрасе. Оказывается, его просто не заметили, да и не знали, что он там был, а он все время, пока в комнате была милиция, как мышонок сидел в уголочке, а когда все стихло, выполз. Я до сих пор помню, как безумно я испугалась, что он сейчас подбежит к матери, дотронется до нее и почувствует, что она холодная… Мы с криминалистом рванулись к нему, схватили, потом вызвали инспектора из детской комнаты, и она увезла мальчика. А доктор нам говорит: «А ведь больше этот мальчоночка сюда никогда не вернется!..» Мужской туалет, кстати, рядом с дежурным отделением, а наш — с другой стороны здания, дежурящим женщинам приходится шлепать на соседнюю улицу.

— Как это — на соседнюю улицу?!

— Ну, по коридору; он ведь огибает здание главка с трех сторон, получается, что с трех улиц: фасад выходит на одну улицу, сторона, где наша дежурка, — на другую, а женский туалет с третьей стороны.

По этому самому длинному в мире коридору мы дошли до дверей дежурного отделения, двух комнат — обиталища дежурного следователя, узкого и тесного, как гроб, забитого драной и ломаной мебелью, и теплой уютной комнаты дежурных медиков. Войдя в коридорчик, объединяющий комнаты, Стас вопросительно уставился на черные следы обуви, ведущие по свежепобеленной стене к потолку.

— Не пугайся, Стасик, — успокоила я его, — по потолку здесь никто не ходит, это наверняка любитель здорового образа жизни эксперт Трепетун стоял на голове, опираясь ногами о стену; сейчас проверим.

Я открыла комнату дежурного следователя и предоставила Стасу возможность полюбоваться мутным окном с разбитыми стеклами и свернутыми солдатскими одеялами на койках, а потом заглянула в соседнее помещение, откуда доносились запах кофе и тихая музыка.

— Всем привет! Похоже, Трепетун только что сменился?

— Здравствуй, Машенька! Сколько раз говорили этому уроду, чтобы ботинки снимал, когда на голове стоит, но он выше этого!

Кофе, как всегда, заваривал Дима Сергиенко, а невозмутимая Наташа Панова, забравшись с ногами на диван, с помощью спиц создавала очередной шедевр рукоделия; и Боря, и другие члены ее семьи ходили «обвязанные» с головы до ног, да и сама Наташа появлялась в умопомрачительных вязаных костюмах и платьях, успевая за пару дежурств состряпать себе обновку, если выездов бывало немного. Да и с выездами она управлялась оперативно: раз-раз, и осмотр трупа закончен, а Наташа довязывает очередной воротник или рукавчик. Эксперт Панова из тех, кто работает быстро и толково и плюс обладает еще одним ценным качеством: если она выезжает на «глухарь», значит, он обязательно скоро раскроется, — это верная примета. Вот с Юрой Кравченко уголовный розыск выезжать не любит: хоть Юрка и хороший эксперт, грамотный, а глаз у него черный; если «глухарь» в его смену — пиши пропало, зависнет на веки вечные…

— Стас, заходи, я тебя познакомлю с экспертами.

На пороге комнаты появился смущенно улыбающийся Стас, и оба эксперта ахнули, разглядев его праздничный прикид.

— Голубчик, ты так дежурить собрался? — сочувственно спросила Панова. — Ну значит, по закону подлости, нас ждет подвал или помойка.

— Наташа, не каркай, — попросила я. — Человек пришел на первое дежурство как на праздник, не порти ему настроение. Пойдем, Стас, я тебе расскажу, как дежурить без меня, ночью.

Я увела Стаса в следовательскую комнату, объяснила, что городской телефон на столе спарен с экспертной комнатой; когда ночью раздается звонок, эксперты тоже снимают трубку и можно всегда рассчитывать на их поддержку, они люди опытные и всегда подскажут, надо выезжать или можно разрешить милиции осмотреть труп. Сказала я и про то, что можно, конечно, ночь скоротать на замусоленной подушке, укрываясь грязным одеялом, но лучше приносить с собой наволочку и простынку, чтобы, если выдастся часок поспать, провести его в человеческих условиях.

— Мария Сергеевна, а почему здесь такая казарма, а у них так уютно?

— Следователи, Стасик, приходят сюда только на ночь и на выходные, а эксперты находятся в главке круглосуточно. Лежбище тут у них. Мы, конечно, пользуемся благами цивилизации у них под крылышком, но в принципе это зависит от того, с кем дежуришь. Нормальные люди всегда сами тебя позовут и телик посмотреть, и чайку попить… Ну, пойдем, раз нам кофе налили, надо потусоваться. Мы вернулись обратно в очаг цивилизации, где Дима заботливо приготовил нам по бутерброду с сыром и по большой кружке горячего кофе. Люблю я дежурить — вот в том числе и из-за таких редких неспешных минут, когда рядом давно знакомые, приятные тебе люди, когда знаешь, что в любой момент может затрезвонить прямая связь с дежурной частью, но испытываешь комфорт из-за того, что телефон молчит. И еще из-за того, что, когда телефон наконец зазвонит и после непродолжительных переговоров с оперативным дежурным окажется, что выезд неизбежен, — напустишь на себя недовольный вид да еще обменяешься с медиком короткими фразами, что вот, мол, опять тащиться к черту на рога, а в душе-то уже свербит нетерпение: скорее доехать, посмотреть своими глазами — что там…

— Ну-с, расскажите, молодой человек, что вас заставило в наше неспокойное время окунуться в вонючее болото прокурорского следствия?

Это уже Дима осторожно начал влезать в душу стажеру. Стас заулыбался, покраснел и тихо сказал:

— Вообще-то я хотел работать следователем в милиции, но меня по состоянию здоровья не взяли…

Тут уже Наташа проявила к стажеру интерес и встряла в беседу:

— Что же у тебя за болезнь такая, голубчик? — до того не вязался никакой недуг с юным и цветущим видом молодого человека, а главное — с его статной двухметровой фигурой.

— Шизофрения, — фыркнул Дима, — раз добровольно хочет быть следователем, значит, шизофреник.

— Полиартрит, — улыбаясь, сказал Стас. — Но я еще могу давать кровь. И это не заразно.

— А в прокуратуре, значит, можно работать и больному?

— В основном больные и работают, — со смехом сказала я.

— Да уж, особенно ваша эта, Недвораева.

— Дима, не надо о грустном.

— Послушай, Маша, неужели никому в голову не приходит, что психически больной человек, занимающий должность начальника отдела прокуратуры города, опасен для общества?

— Дима, это уже не мое дело.

— Конечно, ты трусливо дезертировала, вместо того чтобы занять ее место, а ее отправить, к чертям собачьим, на свалку истории.

— И ты, Брут! Я уже два года работаю в районе и счастлива. А Недвораеву вспоминаю как дурной сон.

— Ты-то вспоминаешь как дурной сон, а мы хлебаем полными ложками! Она тут приехала самолично на труп, поруководить, а у меня в сумке термометр ректальный разбился, и я послал за другим. Она ко мне прицепилась: почему стоим, почему не фиксируем трупные явления? Объясняю популярно: разбился термометр для измерения ректальной температуры, сейчас привезут другой, и сразу начну. А эта дура мне указывает: «Значит, надо зайти в любую квартиру, попросить градусник». Нет, вы слыхали такое? Я ей говорю: а руку в задницу трупу вы будете по локоть засовывать? А от говна его отскабливать тоже вы будете или так и отдадите? И кто потом своему ребенку поставит градусник, вынутый из попы трупа? Нет, вы знаете, молодой человек, что ваша наставница совершила преступление против человечества, уйдя из следственной части прокуратуры города, где она должна была быть начальницей?!

Я вяло попыталась пресечь Димины измышления.

— Мария Сергеевна, а вы что, сами ушли из городской прокуратуры? — спросил Стас.

— Сама.

— А почему?

— Как-нибудь потом расскажу.

— А почему же потом, госпожа наставница? — ехидно вопросил Дима. — Нет уж, ты сразу поставь мальчика в известность, кто есть ху, а то ведь тоже будет лезть вон из кожи, стремясь туда, наверх. Или подумает, что тебя оттуда выперли. Хотя есть там некоторые личности, которых от кормушки палками не отгонишь, и хочешь — да не выпрешь…

— Не буду я об этом рассказывать. В определенном смысле меня оттуда как раз и выперли. Я уже два года в районе и все это время по капле выдавливаю из себя раба, мне совсем недавно Недвораева перестала по ночам сниться.

— Ну да, у тебя же тонкая душевная организация. Тогда я сам расскажу.

— Дима, я тебя умоляю!

— Слушай, иди чашки сполосни и не вмешивайся в мужской разговор.

Я с радостью ухватилась за грязную посуду, как за повод не участвовать в обсуждении своих бывших сослуживцев, но сердце невольно заныло при воспоминании о том, почему мне пришлось прервать свою блистательно развивавшуюся карьеру и из телезвезды и любимицы массмедиа, как шутили лояльно настроенные коллеги, вновь превратиться в рядового следователя.

Когда я начала работать следователем в прокуратуре района, следственную науку я хватала на лету и через полгода стала мнить себя крутым специалистом. Лишь через полгода ко мне пришло понимание, что я еще не следователь, а всего лишь полуфабрикат. И я для себя решила, что пройду свой путь до конца. Я дала себе пять лет и поклялась, что стану настоящим специалистом. Когда прошло пять лет, мне позвонил прокурор города и сказал, что мне пора перейти работать в аппарат. «Кем?» — испугалась я. «Следователем по особо важным делам», — успокоил меня Асташин. Злые языки поговаривали, что в истории моего назначения не обошлось без влиятельной руки, и даже называли эту руку: Заболоцкий, вице-губернатор, — однако, видит Бог, если он и влиял на прокурора города, то я к этому совершенно непричастна.

Дело в том, что Заболоцкий — троюродный брат моего мужа. При этом Игорь видится с ним еще реже, чем я, поскольку у Заболоцкого ко мне иногда бывают пустяковые поручения, вопросы по уголовным делам — он курирует правоохранительные органы. Раз в год-два он проявляется на нашем семейном горизонте и приглашает к себе на дачу, а в прошлом году мы как в музей сходили, осмотрев его новые семикомнатные апартаменты. Ему уже пора, как английскому лорду, раз в неделю открывать свои хоромы для всеобщего обозрения и пускать туда туристов. И контакт у нас односторонний, то есть я его телефон знаю, но никогда им не пользуюсь, он на меня выходит в случае необходимости.

Когда я была уже аттестованным важняком, Коля Заболоцкий пригласил меня к себе на дачу и по дороге коснулся служебных вопросов. Сказал, что разговаривал обо мне с Асташиным — прокурором города — и что тот очень хорошо обо мне отзывается; при этом, заметил Коля, Асташин оценивает меня не по глазкам и ножкам, а дает высокую оценку как специалисту; не соглашусь ли я, продолжил Коля, в ближайшем будущем занять место начальника отдела по расследованию особо важных дел, поскольку нынешняя начальница отдела Недвораева развалила некогда элитное подразделение, и Асташин намерен предложить ей уволиться. Я, правда, выразила сомнение в успехе мероприятия по ликвидации Недвораевой. Прокуроры приходят и уходят, а Недвораева останется и нас всех переживет.

Она год проработала следователем в районной прокуратуре, была замечена — уж не знаю за что — и переведена в аппарат, два года поработала старшим следователем в следственной части, в общей сложности расследовала шесть дел в районе и семь в городской прокуратуре, из которых в суде три дела закончились оправданием подсудимых, а остальные благополучно вернулись на доследование.

А дальше произошел обычный процесс, который называется «повышение виновных, наказание невиновных и поощрение непричастных». Бывший прокуpop города назначил Недвораеву заместителем начальника, а вскоре и начальником следственной части. Не прошло и полугода, как из отдела, попасть в который считалось редкостной удачей, где было по-хорошему престижно работать, начался стремительный отток классных специалистов, благо теперь юристу есть куда податься, кроме народного хозяйства.

Еще через полгода назначивший Недвораеву прокурор в кулуарах допустил высказывание в том смысле, что женщина в следственной части хуже атомной войны, что назначение Недвораевой — его роковая ошибка, и с этими словами отбыл на заслуженный отдых. Через некоторое время молодой и современный заместитель прокурора города, исполнявший обязанности первого лица, заявил, что в течение недели Недвораевой будет предложено искать место, а он уже присмотрел реальную кандидатуру на ее пост.

Где теперь этот молодой и современный «кремлевский мечтатель»? Говорят, его видели в коридорах Законодательного собрания, а Недвораева живет и побеждает. В сжатые сроки она разогнала всех нормальных следователей, которые подыскали себе места, может, не такие спокойные и денежные, зато подальше от «любимой женщины».

В ее активе были, например, такие приемы: восемь или десять раз вернуть следователю для пересоставления обвинительное заключение по многотомному делу для того, чтобы он на ста страницах исправил «из-за того» на «в связи с тем» или «затем» на «далее»; проводить по своей особой системе хронометраж работы особо строптивых, а потом обсуждать его на общем собрании с выводами «у него за два месяца двенадцать допросов по два часа, значит, он работал всего двадцать четыре часа, это недопустимо».

Был случай, когда она визжала как резаная, обвиняя нашего самого грамотного следователя в том, что он сначала допросил задержанного, а потом оформил протокол задержания, хотя закон требует поступать в обратном порядке. Следователь убеждал ее, что он закон знает и даже помнит время, когда он составлял протокол, — за двадцать минут до начала допроса, а она прилюдно предлагала ему сдать зачет по уголовно-процессуальному кодексу. Присутствовавшие при этом базаре разумные люди предлагали посмотреть в протоколы и проверить, кто прав. Она кричала: «Что вы из меня дуру делаете?! Я все прекрасно помню! Эти протоколы у меня перед глазами стоят!» — до тех пор, пока не достали из сейфа бумаги и не ткнули ее носом… Вы думаете, она извинилась? Отнюдь…

Это в ее воспаленном мозгу могли родиться, на полном серьезе, тексты таких приказов по прокуратуре: «Следователь N обратился с рапортом о предоставлении ему в конце августа краткосрочного отпуска без сохранения содержания по семейным обстоятельствам — в связи с тем, что ему необходимо доставить с Украины семилетнего сына, чтобы готовить к школе, поскольку престарелые родители, у которых гостит сын, не могут его привезти, а жена следователя находится в отпуске по уходу за младшим, грудным ребенком. Следователю было отказано в предоставлении отпуска и предложено активизировать работу по расследованию уголовных дел, однако N самовольно уехал, чем нарушил и т. п.» И другое кое-что было, о чем не хочется даже вспоминать… Нет ей равных и, надеюсь, не будет в умении создавать нервозную, истерическую обстановку и в способности заводиться от звуков своего же собственного голоса.

Поначалу я, одна из очень и очень немногих, жалела ее: низенькая, как табуретка, коротконогая, горбатая и почти лысая (подпольная кличка Крошка Цахес) — тут уж филантропкой быть трудно. Более того, когда я стала работать в следственной части, я старалась одеваться и выглядеть поплоше, чтобы не бросаться уж совсем мужикам в глаза на фоне этой каракатицы, — вот дурочка!

Меня предупреждали: подожди, Швецова, хлебнешь еще барской любви! А я отмахивалась. Но слухи о том, что меня прочат на ее место, просочились в развесистые уши Недвораевой, и я тут же попала в число ее врагов. Для начала она перестала со мной здороваться.

Если бы все претензии сводились лишь к плохому характеру Недвораевой, это еще можно было бы перетерпеть; но беда заключалась в том, что Недвораева была больна. Каждый год она по два-три месяца лежала в больницах, поскольку обожала кататься на горных лыжах, всегда себе что-то ломала и залечивала застарелые переломы. Потом в нашем отделе появился новый следователь; он производил странное впечатление: проработал три дня и вдруг вытащил из сейфа бумаги, сложил их посреди кабинета и поджег, а потом распахнул окно и пытался полетать… В общем, его увезли на «скорой» в психушку, и больше он к нам не вернулся. А потом выяснилось, что привела его к нам работать Недвораева и что познакомилась она с ним, по образному выражению нашего штатного балагура следователя Каневского, на больничной койке, в больнице то есть, где они оба лечились от травматического арахноидита… Потом уже эксперты-медики разъяснили мне, что мадам много лет страдает от органического поражения головного мозга и ее заболевание в такой стадии, что она практически не адекватна самой себе.

И ничего — руководила. И зама нашла себе под стать — больного эпилепсией… Целая «Калевала» сложена про то, как он приехал в район давать указания по «глухарю». Вошел в кабинет прокурора района, в прошлом — важняка с огромным стажем, степенно протянул руку и сказал: «Здравствуйте, я новый заместитель начальника отдела по расследованию особо важных дел, ну а вы-то, Петр Иванович, в следствии хоть немножко разбираетесь?» — «Ну разве что немножко, — ответствовал мудрый Петр Иванович, усмехаясь в усы, — но вы мне, надеюсь, поможете разобраться?» — «Постараюсь сделать все, что в моих силах», — серьезно заверил его новый зам.

В общем, первый раз мы с мадам открыто схлестнулись из-за того, что я ей срочно понадобилась, а меня снимали телевизионщики. Я, грешным делом, считала, что не совершаю ничего крамольного, наоборот, поднимаю, как могу, престиж прокуратуры в глазах телезрителей. А Недвораева считала, что журналисты уделяют моей персоне слишком много внимания, в то время как она им обделена. Итог: раз пять мне помянули, что мне, видимо, некогда работать в полную силу, поскольку я все интервью раздаю, мол, поскромнее надо быть… И пошло-поехало.

А последней каплей стал весьма показательный случай. Сдала я дело о разбойном убийстве известной театральной деятельницы; мадам его внимательно изучила и потребовала, чтобы я привела в обвинительном заключении список похищенного в двух местах — в описании убийства и в описании разбоя, с чем я была категорически не согласна и популярно разъяснила ей, что в состав корыстного убийства не входит похищение имущества; оно охватывается составом разбоя, при описании которого мною и дан перечень похищенного по позициям. По-моему, каюсь, предложила ей освежить в памяти курс уголовного права. После чего с чистой совестью уехала в тюрьму. А мадам за моей спиной вызвала мою коллегу, не такую строптивую, как я, и предложила ей буквально следующее: пока я в тюрьме, взять мою машинку (ах, какая тонкая предусмотрительность!), перепечатать один лист постановления о привлечении в качестве обвиняемого так, как этого хочет Недвораева, и вшить его в дело вместо моего листа. А главное, ничего мне об этом не говорить. Но коллеги-то не совсем еще скурвились и тут же доложили о коварном замысле. Я, естественно, психанула. Заглянула в кабинет к мадам и раздельно, по слогам, предупредила, что, если в моем обвинительном заключении будет без моего ведома изменено хоть одно слово, я тут же позвоню в горсуд, а также поставлю в известность адвоката обвиняемого. После этого вернулась к себе в кабинет, написала рапорт с просьбой перевести меня в мой прежний район и отнесла на подпись. Подписали мне рапорт без звука.

В дежурное отделение с вымытыми чашками я вернулась как раз к концу воспитательной беседы Димы Сергиенко с моим стажером, услышав заключительную фразу:

— Ты только не впади в другую крайность и не начни воспринимать свою наставницу как ангела во плоти. Она никакой не ангел, а очень жесткая и крутая тетка, крутая не в смысле навороченная, ну, ты понял, а в смысле беспощадная и быстрая на расправу…

— Дима, Дима, как тебе не стыдно! Какая же я крутая и безжалостная, ты чего несешь?! Да более милой и мягкой женщины, чем я, еще земля не рождала! Прибавь еще мою нечеловеческую застенчивость и комплекс неполноценности.

— Да, и в глаза тебе скажу, Мария: может, ты и не жестокая, но жесткая весьма. А твои мягкость и застенчивость проявляются исключительно в частной жизни.

— Дима, а так бывает?

— Пока с тобой не был знаком, я и сам не знал, что так бывает! — искренне ответил мне Дима. — Кстати, собирайся: звонил дежурный, на двадцать пятом километре в лесном массиве закопанный труп.

— Ты все подробности выяснил? — спросила я, хотя была уверена: раз Дима говорит, что надо ехать, значит, он выспросил все досконально.

В давние времена, когда я была еще молодым и неопытным следователем, вопросы о выездах мы решали коллегиально: если звонили из отделений милиции посоветоваться, надо ли вызывать дежурную группу, а я сама определиться не могла, то, не кладя телефонную трубку, я пересказывала ситуацию эксперту, сидящему рядом, и тот подсказывал мне, что ответить, ехать или не надо. В один прекрасный момент во время нашего совместного дежурства (у Димы это называлось «провести ночь вместе»; он иногда смущал несведущих людей, когда, сталкиваясь со мной в людном месте, громогласно вопрошал: «Старушка, когда мы теперь с тобой вместе ночь проведем?») Диме надоело играть в «испорченный телефон», и когда позвонил очередной страждущий оперуполномоченный, он взял трубку сам, ответил: «Дежурное отделение», исчерпывающим образом выяснил ситуацию, завершил разговор разрешением оформлять труп своими силами, а на вопрос собеседника из отделения милиции: «Как ваша фамилия?» — к немалому изумлению того, басом ответил: «Швецова».

— Обижаешь, начальник! — ответил Дима. — Ты лучше на своего стажера посмотри: ведь лопнет сейчас от радости.

И впрямь Стас сиял, как солнечный зайчик: еще бы — первый выезд на дежурстве по городу!

— Ну что, по коням! — сказала я. — Ребята, кто из вас поедет?

— Наталья, ее очередь, — ответил Дима, подавая Пановой заботливо собранную экспертную сумку.

Я первая вышла в коридор, а Дима вышел за мной и, убедившись, что рядом никого нет, тихо сказал мне:

— Маша, хочешь, я тебе дам записочку к моей жене, она тебя посмотрит; она очень неплохой психотерапевт.

— А что, ты думаешь, я нуждаюсь в ее услугах? — испугалась я.

— Вид твой мне давно уже не нравится. Глаза страдальческие; храбришься, только от специалиста ничего не скроется. Я же знаю, что у тебя с мужем проблемы. Во сне падаешь?

— Падаю, с эскалатора.

— У тебя невроз.

— Слушай, только не надо делать из меня психа! — взмолилась я.

— Никто из тебя психа не делает, просто жалко смотреть, как ты маешься. И предупреждаю: можешь так домаяться до нервного срыва.

— Что, неужели я так плохо выгляжу?!

— Если ты про внешность, то выглядишь ты, как всегда, на все сто и даже больше. Ты же знаешь, как я к тебе отношусь: хороша ты, Маша, не бывает краше. А если про состояние здоровья, то хотя бы просто поговорить с доктором тебе надо. Обещай мне, что ты подумаешь над моим предложением.

— Ладно, Дима, обещаю, что подумаю.

До места мы доехали без приключений; солнце уже поднялось и вовсю жарило с пронзительно синего неба; пригородное шоссе было забито машинами, везущими к заливу развеселые компании, и я про себя позавидовала людям, едущим сейчас за город загорать, играть в волейбол и купаться, а не откапывать трупы. Но, посмотрев на Стаса, я поняла, что вот он не променял бы ожидающее его сомнительное удовольствие ни на какие яхты и Канары.

У прибившегося к обочине милицейского «уазика» мы затормозили. Сидевший на краю кювета парень в черной футболке и джинсах — местный оперативник — вскочил на ноги, бросил в кювет сигарету, подбежал к нашей машине, открыл дверцу, галантно подал мне руку и помог выбраться, потом поддержал вылезавшую с заднего сиденья Наташу с тяжелым экспертным чемоданом.

Ведя нас в глубь лесочка, он указывал на подстерегавшие нас опасности в виде ямок, муравейников, заботливо отводил веточки, преграждавшие нам путь. По дороге он рассказал, что труп обнаружил дачник из домика поблизости, вышедший рано утром в лесочек за сыроежками; дачник был со своей собакой — ротвейлером, отпустил пса побегать по лесочку, и тот стал ожесточенно раскапывать что-то. Дачник безуспешно призывал собаку, кричал «фу!», но собака не реагировала. Наконец хозяин подошел поинтересоваться, ради чего собака забыла все, чему ее учили в школе, и ужаснулся, увидев торчащую из земли человеческую руку, которую яростно теребил ротвейлер.

Я представила эту картину и вспомнила, как я привезла из командировки эксгумированную мной берцовую кость скелетированного трупа: надо было перепроверить группу крови покойника, косточки которого уже увезли на родину и похоронили; мы извлекли гроб из могилы, вытащили берцовую кость, упаковали, и с поезда я с этим невесомым пакетиком приехала домой, бросила его в прихожей и стала звонить на работу, чтобы прислали машину. А наша кошка моментально прыгнула на пакет и стала тереться о него в неприличном экстазе, стараясь добраться до содержимого. Приехавший за мной криминалист объяснил мне, что домашние животные почему-то сами не свои до мертвечины.

Наконец нашим взорам открылись ямка с разбросанной вокруг землей и та самая рука, словно подающая нам сигнал: «Я здесь, ребята!»

— Труп-то как выкапывать будем? — спросила я представителей местной милиции. — Вы сами не пытались его вынуть?

— Нет, что вы, мы не стали ничего трогать до вашего приезда, — ответил оперативник.

— А вдруг там не труп, а просто рука? — вступила в разговор Наташа. — Вы бы хоть чуть-чуть копнули, проверили.

— Мы ее тащили, — ответил пожилой капитан в милицейской форме, видимо, участковый. — Там точно труп.

Я дала сигнал криминалисту, он начал снимать место происшествия в разных ракурсах и через пять минут кивнул в знак того, что можно нарушать обстановку, — все, что нужно, он зафиксировал.

— Ну, давайте копать, — предложила я. — Лопата-то хоть есть?

— Лопата есть, только…

— Что?

— А вдруг лопатой повредим труп? — осторожно спросил участковый.

— Мальчики, ну извлечь-то его надо, как же мы будем осматривать? — заговорила Наташа. — Как говорится, при всем богатстве выбора другой альтернативы нет.

Сзади меня тронул за руку Стас.

— Мария Сергеевна, — тихонечко зашептал он мне в ухо, — а нельзя извлечь труп бережно? Здесь ведь дачная местность, наверняка у кого-нибудь есть свиньи…

— Ну и что? — не поняла я.

— Я читал, что свиней используют для откапывания трюфелей; может быть, свинья и труп откопает аккуратно, пятачком?

— Стас, ты молодец, — так же, как и он, тихонечко сказала я, не в силах сдержать улыбку. — Мне нравится, что ты стараешься думать и мышление у тебя нетривиальное. Но все-таки обойдемся лопатой. Как же я свинью занесу в протокол: как специалиста или как техническое средство? Ну, не обижайся, все равно ты здорово придумал… Пойдем пока материал почитаем.

Мы выбрались из лесочка к машине, я просмотрела объяснение грибника, попросила Стаса вместе с криминалистом составить план места происшествия, а сама присела на край кювета и подставила лицо солнечным лучам: хоть так немножко позагорать; закрыв глаза, я представила себя на берегу моря, в дюнах, далеко от лесочков, в которых, куда ни ступи, под ногами закопанные трупы… Через полтора часа нас позвали «к станку».

Я усадила Стаса на пенечек писать протокол, а сама пристроилась сзади него с веткой и стала отгонять здоровущих комаров, диктуя описание окружающей обстановки и привязку трупа к местности. Наташа уже вовсю ворочала извлеченное из земли тело, уложенное на кусок брезента, успев сообщить нам, что на затылке имеется входное пулевое отверстие; выходное разворотило левую глазницу.

Наш объект оказался достаточно свежим, одетым в пиджак цвета бутылочного стекла, из дорогих, белую рубашку с едва заметной кремовой полосой, черные брюки, острые складки на которых не разгладились даже от пребывания под землей. Я не поленилась рассмотреть ботиночки, бывшие на ногах трупа: сковырнув палочкой землю с подошв, я убедилась, что ботинки «Саламандра» — новехонькие, фабричные набойки имели первозданный вид, не сношены были ни на йоту. Наташа перевернула шикарный шелковый галстук, показав мне фирменную марку. Мы с ней переглянулись: складывалось впечатление, что клиент попал в лесочек прямехонько из казино или ресторана.

Карманы дорогой одежды были пусты, более того — идеально чисты. Ни соринок, ни бумажек, ни крошек табака — ничего из того, что неизбежно появляется в карманах после хотя бы нескольких дней носки.

Наташа Панова диктовала Стасу описание одежды, методично снимая с тела каждый из описанных предметов. Я вернулась к пенечку, где Стас строчил протокол, стараясь, чтобы текст был разборчивым, поскольку по дороге я ему втолковывала про культуру следственного производства, объясняла, что эксперт, которому придется вскрывать труп в морге, получит копию протокола осмотра в качестве единственного источника информации, поэтому в правилах следственной вежливости — писать протокол, представляя себя на месте того человека, которому доведется его читать.

— Маша, поди-ка сюда!

Доктор Панова, распрямившись, махала мне рукой в резиновой перчатке.

Я быстро подскочила к брезенту. Наталья спустила с бедер трупа брюки, расстегнув хороший кожаный ремень, и молча ткнула пальцем в трусы, открывшиеся нашим взорам. Мы с ней переглянулись: заношенные сатиновые трусы явно дисгармонировали с прочими предметами одежды. Я подобрала с земли острую веточку и приподняла ею нижний край штанины. Носки, на которые были обуты новехонькие туфли, — серо-коричневые, все в мелких дырочках — явно были одного разлива с трусами. Но я еще не видела таких нуворишей, которые бы покупали «за бешено» весь прикид, а носки и трусы подбирали на помойке.

— Зубы и руки, — тихо сказала я Наталье.

Она, кивнув, развела пальцами губы покойника, и рот под руками эксперта оскалился гнилушками, да и эти испорченные зубы украшали его челюсти в шахматном порядке. Наташа провела пальцем по деснам:

— Все лунки заживлены, сохранилось… сверху — пять, снизу… сейчас посчитаю, — шесть зубов. Золотых коронок нет.

Она подняла и развернула ко мне ладонь покойника, заскорузлую ладонь с въевшейся грязью, с нестрижеными ногтями.

— Сними рубашку, — попросила я. Наташа кивнула. Расстегнув на трупе рубашку, она вытащила из рукава его руку, и я позвала криминалиста, чтобы тот сфотографировал обнажившуюся на плече татуировку: собор с тремя куполами. На груди справа был вытатуирован хитрый черт.

Я подозвала оперативника — того самого парня в джинсах и черной футболке. Показав ему татуировку, спросила, что он думает по этому поводу.

— Вор, — быстро ответил опер, — три ходки. Небось еще и шарики в половой член вшиты?

Наташа, спустив с трупа трусы, кивнула.

— Правильно, — подытожила я. — Вы когда-нибудь видели нового русского вора?

— Да, — почесал в затылке оперативник. — Что-то не то.

— Одна радость, — утешила я его, — что он судим: если сейчас его «откатаем», к вечеру будете знать его полные данные. Если только он в Питере судим.

Эксперт-криминалист уже копошился в своем хозяйстве, готовя валик и черную краску для дактилоскопирования трупа, а я подошла к Стасу сказать, чтобы он отметил в протоколе факт получения отпечатков рук трупа в ходе наружного осмотра. Оставшись довольной качеством протокола, я спросила Стаса, что он думает по поводу увиденного.

— Ряженый, — легко сказал Стас.

— То есть?

— Такое впечатление, что какого-то гопника приодели как для карнавала. Причем тот, кто переодевал, или он сам — если это была его идея — понимал, что разглядывать и раздевать его не будут и вряд ли ему придется говорить, иначе состояние полости рта выдало бы его в первую же минуту.

— Стас, да ты в корень смотришь. Блестяще!

— Да ничего блестящего, — грустно продолжил Стас, — поскольку я не понимаю, кому и зачем это понадобилось.

— Да, интересно, — сказала я. — Но, к счастью или нет, теперь это уже не наши проблемы, поскольку не наш район. Все, коллеги, если отстрелялись, поехали. Ребятки, а вам мой совет — поищите пульку, хоть ситом землю просейте, но найдите. Может быть, это будет единственная привязка.

— Мария Сергеевна, сейчас, одну секундочку, можно я поближе рассмотрю штанцмарку на входном отверстии, — попросил Стас, — а то я в протокол записал, а как она выглядит, не знаю.

— Да ради Бога, любуйся.

Стас подошел к трупу, и Наташа, не снявшая еще перчатки, повернула для него голову трупа, раздвинула на затылке волосы и показала след, образующийся при выстреле в упор. Я краем уха слышала, как она отвечает на вопросы Стаса о механизме образования этой метки — о том, что при условии прижатого к коже дульного среза пороховые газы ударяются о кость и, возвращаясь назад, приподнимают кожу вокруг раны…

Молодец стажер, порадовал меня: мало того, что мальчик старательный и глазастый, он еще и думает.

В главк мы вернулись около шести. Стажер за всю дорогу не проронил ни слова и, только выйдя из машины, спросил:

— Как бы потом узнать, чем дело кончилось?

Чувствовалось, что первое в его следственной практике убийство задело его за живое. Честно говоря, мне и самой было любопытно, поскольку ситуация казалась достаточно нестандартной, и я пообещала ему, что перед концом дежурства мы перезвоним в тот район и узнаем хотя бы, что за человек потерпевший.

— Ты помнишь, что ты записал в протокол про потеки крови?

— Помню, — быстро ответил Стас. — Потеков от входной раны нет, а от выходной имеется вертикальный потек вверх по лбу до границы волосяного покрова.

— Близко к тексту, — усмехнулась я. — А что это значит?

— Не знаю пока, — смущенно признался Стас.

— Учитывая, что одежда кровью не запачкана, похоже, что его там и убили; по крайней мере, следов, указывающих на транспортировку, мы не нашли. Судя по потеку крови, в момент убийства он стоял на краю собственной могилы. Ему выстрелили в затылок, он упал в яму и был закопан.

Честно говоря, я и сама заинтересовалась этой ситуацией. В девять вечера мы узнали, что наш потерпевший — Ткачук Валерий Порфирьевич, сорока лет, трижды судимый за кражи личного имущества, освободившийся после последней отсидки шесть лет назад, прописанный в доме семь по улице Чащина.

7

Синцов позвонил мне в главк, в комнату дежурного следователя, сообщил, что взял билеты на «Стрелу», и мы договорились встретиться в полдвенадцатого на вокзале. Я прибыла за десять минут до назначенного времени, конвоируемая мрачным мужем, который был недоволен, во-первых, тем, что я дезертирую от домашнего хозяйства в командировку, во-вторых, что я еду с мужчиной, в-третьих, что ему приходится провожать меня и возвращаться домой в такое позднее время, — все это он высказал мне по дороге, и я уже поняла, что мне век за эту командировку не расплатиться.

У памятника Петру ждал Синцов, еще более мрачный, чем мой супруг. Он сквозь зубы поздоровался с нами, а может и не поздоровался, а так — буркнул что-то неразборчивое и пошел к поезду, даже не оборачиваясь и не заботясь, успеваем ли мы за ним. Я ничего не понимала, стала даже думать, что я опоздала, перепутав время.

В купе Синцов повесил куртку на плечики, вышел в коридор, не говоря ни слова, уставился в окно и не поворачивался до тех пор, пока поезд не отъехал от перрона. Только после этого вернулся в купе, как ни в чем не бывало улыбнулся мне, достал из сумки бутылку с «Фантой», подмигнул и весело спросил, не хочу ли я спрыснуть побег на волю.

— А я, между прочим, лихорадочно соображала, в чем я перед тобой провинилась, — тихо сказала я.

— Я же все-таки не по уши деревянный: специально прикинулся таким сундуком, чтобы твой муж не так тебя ревновал.

— Это ты со всеми мужьями так себя ведешь?

— Нет, просто про твоего я кое-что слышал, чай, в одной конторе работаем.

— Интересно, что ты слышал…

— Слышал, что он тебя держит в ежовых рукавицах, — улыбнулся Синцов. — Да не переживай ты так, просто я знаю, что он у тебя жутко ревнивый.

— Понятно, Горчаков сплетничает.

— Ну, примерно.

В купе мы были одни, и я спросила Синцова, не скупил ли он из оперативных соображений все места. Он успокоил меня тем, что в Бологом у нас наверняка появятся соседи, но не успели мы доехать до Бологого, как дверь с шумом отъехала, и на пороге возник двухметрового роста радостно улыбающийся усатый армянин. Громогласно нас поприветствовав, он стал метать на стол разнообразные деликатесы: вакуумные упаковки с семгой, апельсины и бананы, чипсы и банки с джином-тоником, а также импортное пиво, после чего пригласил нас разделить с ним трапезу, причем был весьма настойчив в приглашении. Я сразу категорически отказалась, но он прилип как банный лист:

— Девушка, ну хоть пивка выпейте! Я отказалась, а попутчик огорчился:

— Что, неужели пиво не любите?! Пиво хорошее!

Я ответила, что не сомневаюсь в качестве пива, но не пью пиво на ночь в поезде.

Тогда армянин вытащил из портфеля бутылку «Мартеля»:

— А коньячку? Я рассмеялась:

— Спасибо, коньяк тем более не буду.

— Ну вот, — расстроился попутчик. — Вы меня, наверное, алкоголиком считаете? Честно говоря, я и сам задумываюсь, не пора ли мне лечиться.

— А вы что, по утрам похмеляетесь?

— Нет, никогда, — серьезно ответил армянин.

— Ну и не волнуйтесь, — успокоила я его. — Пока не похмеляетесь, это не алкоголизм, а просто бытовое пьянство.

— А-а, — догадался попутчик, — вы, наверное, врач-нарколог, поэтому и пить отказываетесь.

— Точно, — подтвердила я, — у вас просто глаз-алмаз.

Синцов бесстрастно наблюдал за нашим диалогом.

— Ладно, — наконец сказал он нашему попутчику. — Вы тут устраивайтесь, не будем вас стеснять, мы пока в коридорчике подышим.

Мы с Андреем вышли в коридор и встали у окна, провожая взглядами мелькающие фонари.

— Где вещдок? — спросил он.

— При мне, — показала я висящую на плече сумку.

— А ведь ты права. Я действительно купил все четыре места.

Он достал из внутреннего кармана пиджака и помахал передо мной двумя билетами на незанятые места.

— Зачем? — удивилась я.

— Хотел кое-что проверить. Убедился, что чутье меня не подвело, хотя по большому счету предпочел бы в этой ситуации оказаться дураком, — загадочно ответил Андрей.

— Подожди-ка, а каким образом у нас попутчик появился? Может, он проводнику заплатил, а тот просто видел, что у нас два свободных места?

— Сейчас выясним, — сказал Андрей и открыл дверь в купе.

Армянин шумно поглощал свою снедь в одиночестве.

— Слушай, друг, дама хочет лечь баиньки, у тебя какое место, не нижнее?

— Нет-нет, у меня верхнее, — заторопился армянин. — Пусть дама ложится, я сейчас выйду.

— А у тебя точно это купе?

— Понял тебя, друг, — подмигнул ему армянин. — Жаль, но купе то самое. Тебе надо было спальный вагон покупать для тет-а-тета, на, смотри, — он протянул Андрею смятый билет.

Взяв его в руки и расправив, Андрей кивнул:

— Да, все в порядке, не обижайся. Пойдем покурим, пока дама ляжет.

Я дождалась, пока они выйдут, положила сумку с вещественным доказательством под подушку и легла, отвернувшись к стене. Мужчины долго не возвращались. Сквозь сон я слышала, как хлопнула дверь купе; улеглись они на удивление тихо.

До приезда в Москву поговорить с Андреем мне не удалось.

… Как только утром мы оказались на перроне, я выбрала момент и тихо спросила:

— Андрей, нас что, пасут?

— Очень похоже, — так же тихо ответил Андрей, не разжимая губ.

— А почему?

Синцов остановился и посмотрел на меня.

— Попробуй сама решить эту задачку на сообразительность. Раньше ведь за тобой не следили? Думаю, что тебе придется привыкать жить под колпаком.

По предложению Синцова мы поехали в ведомственную гостиницу МВД, он сказал, что хоть это и далековато, зато прямо у метро и там всегда есть места. Выйдя из вестибюля станции на улицу, я увидела высокое здание без каких-либо вывесок, куда входили и выходили в большом количестве плохо одетые мужчины с большими портфелями. Это и была милицейская гостиница. Приветливая дама-портье выдала нам гостевые карточки для заполнения и, взяв наши командировочные, привычно спросила:

— Вам один номер?

Я поразилась простоте нравов в ведомственной гостинице Министерства внутренних дел и поспешно сказала: «Нет, что вы!»

Синцов откровенно забавлялся, глядя на мое смущение. Получив ключи от двух одноместных номеров и поднимаясь в лифте на двенадцатый этаж, он заметил, что напрасно я отказалась от перспективы пожить с ним в одном номере, — по крайней мере, чувствовала бы себя в безопасности. Я извинилась за то, что не оправдала его надежд, и сказала, что не чувствую себя в безопасности, ночуя с мужчиной в одном помещении. У дверей моего номера мы расстались, чтобы привести себя в порядок, и договорились встретиться через полчаса.

На аудиенцию в Главное разведывательное управление мы попали только к трем часам, путем сложных заходов через Генеральную прокуратуру, Главную военную прокуратуру, прокуратуру Московского военного округа и Министерство обороны. Нам было велено зайти в приемную, позвонить по местному телефону и доложить, что мы прибыли; к нам выйдут.

Солнце палило нещадно, ножки мы сносили до колен, блуждая по лабиринтам московского метрополитена. На «Охотном ряду» нам пришлось пройти сквозь стену торговцев, предлагавших толпе разнообразные документы: трудовые книжки, дипломы всех существующих учебных заведений, а также инвалидские книжечки и студенческие билеты. Мы с Синцовым заинтересовались и тщательно изучили рынок: удостоверений старших офицеров ГРУ в продаже не было.

В приемной на Лубянке к нам вышел военный средних лет, с непримечательной внешностью и абсолютно непроницаемым лицом. Мы представились, и я вкратце рассказала ему обстоятельства обнаружения удостоверения на имя майора Шермушенко. Он взял удостоверение, повертел его в руках и спросил:

— Что вы хотите?

— Я хотела бы узнать, не вышел ли этот документ из вашей канцелярии.

— Нет, — уверенно ответил наш собеседник. — Это подделка. В общественном транспорте бесплатно ездить. Вы сюда на метро ехали? Видели торговцев удостоверениями? Сейчас можно купить все, что угодно; вот я вам принес показать поддельные удостоверения военнослужащих, мы их кучами изымаем у народа. Их покупают для бесплатного проезда.

Он протянул нам две коричневые корочки, грубо склеенные из дерматина. Внутри каждой были кое-как приляпаны цветные фотографии, сделанные то ли любительски, то ли в моментальной фотографии, и шариковой ручкой было написано, что предъявитель сего является военнослужащим.

— Вы считаете, что эти удостоверения похожи?

— Конечно, — ничтоже сумняшеся заявил представитель Министерства обороны.

— А мне кажется, что наше — более высокого качества.

— Дайте-ка его еще раз посмотреть. Да, оно, бесспорно, качественно сделано. Но это подделка.

— Скажите, а у вас в канцелярии не ведется книги выдачи удостоверений?

— Нет, такой книги у нас нет.

— И выдача удостоверений нигде не фиксируется?

— Нет.

Военный уже откровенно улыбался, но потом посерьезнел и продолжал говорить, не повышая голоса, но изменив интонацию и глядя на нас немигающими глазами, так, как будто хотел, чтобы каждое слово отпечаталось у нас в мозгу:

— Вот что я вам скажу: у нас, конечно, ребята серьезные, любую ксиву могут сделать так, что комар носу не подточит. А это удостоверение поддельное. А ребята серьезные, шутить не любят. На все пойдут. А удостоверение — поддельное. Но выглядит как настоящее. Комар носу не подточит. Но ребята серьезные, шутки с ними шутить не надо, — повторял он, словно вколачивая это нам в память. — Поезжайте, ребята, домой, забудьте про это удостоверение. Ничего в нем интересного нет. Сделано, чтобы бесплатно в транспорте ездить.

Разговор забуксовал, как игла на заезженной пластинке. Получив от нашего собеседника образец оттиска печати ГРУ, кстати, на первый взгляд, идентичный стоящему в удостоверении Шермушенко, мы распрощались.

Выйдя из внушающего трепет здания, мы побрели по пыльной и душной Москве; некоторое время молчали, потом вдруг дружно расхохотались.

— Ну что, съела? — спросил Андрей, отсмеявшись.

— Да, впечатляет. Что говорить, когда нечего говорить, — знаешь, эту фразу массовка в театре повторяет, чтобы создать впечатление гомона толпы. Как ты думаешь, с этим удостоверением можно бесплатно ездить на собственном «форде»?

Мы опять засмеялись.

— Давай присядем, — предложила я, увидев розовые тенты над столиками летнего кафе в тихом переулочке, под липами, и с наслаждением опустилась на кружевной металлический стульчик, вытянув ноги.

Андрей отошел к прилавку и через три минуты вернулся с мороженым и бутылкой кока-колы.

— Ну, а теперь взвесим сухой остаток. Какие у тебя мысли насчет этого удостоверения?

— Мыслей не так много, Андрей, — медленно начала я. — Во-первых, естественно, это штучная работа, а не купленная на рынке заготовка: сравни те кустарные корочки, которые этот вояка нам в нос совал, и нашу солидную ксиву — там моментальные фотографии и шариковая паста, а здесь тушь, каллиграфия, да и фотка сделана специально на удостоверение. Эти заявления о бесплатном проезде смешно слушать. Да ему не нужен был бесплатный проезд, он на трамвае сроду не ездил. Потом, обрати внимание — это такая филигранная работа, что личный номер, указанный в удостоверении, в действительности принадлежит человеку, фамилия которого начинается на те же буквы, что и у Шермушенко: «Шершнев». Такое не угадаешь. И еще: это не заготовка с уже поставленной печатью; сначала наклеили фотографию, потом на нее, как и полагается, поставили печать. Делали ксиву там, чем хочешь поклянусь. Только вопрос: зачем? Могу сделать только один вывод: Шермушенко надо было проникнуть туда, куда эта ксива давала доступ; и по логике напрашивается что-то военное, что-нибудь из предприятий военно-промышленного комплекса. Дальше моя фантазия не распространяется.

— Ешь мороженое, оно уже капает, — сказал Андрей. — Знаешь, Маша, ты даже умней, чем я думал. Снимаю шляпу. — И опять замолчал. Я поняла, что по крайней мере сейчас продолжения не будет.

Мы доели мороженое, и я спросила:

— Когда поедем? Программу мы вроде бы выполнили.

— Маш, если ты не возражаешь, я бы хотел уехать завтра дневным. Мне надо завтра утром кое с кем встретиться, это недолго; мне бы не хотелось тебя одну отпускать, поэтому давай поедем завтра вместе. Потерпишь лишний день?

— Ладно. Только давай посидим тут еще немножко.

В это время к скучающей буфетчице подошел местный ханыга, прижимая к груди «мерзавчик» водки. Сердечно поприветствовав ее, он тоном, не допускавшим возражений, предложил ей срочнень-ко снабдить его стаканом, чтобы он мог оросить израненную душу живительной влагой, он так выражался. Буфетчица проявила черствость и погнала его от прилавка, заявив, что стаканов на них не напасешься. Ханыга в свою очередь проявил гордость и сообщил, что обойдется без ее услуг. Буфетчица, навалясь на прилавок, с интересом приготовилась наблюдать, как он будет обходиться. Ханыга остановился у ближайшего к нему столика, неподражаемым жестом откупорил бутылку и мастерски опорожнил ее в пустой пластмассовый стаканчик для салфеток, стоявший на столике. Боже, какой удар судьбы ждал его! Когда он взялся за стакан, оказалось, что стакан прибит к столику.

Несчастный попытался отковырять стакан, но ничего не вышло; более того, живительная влага, которой так жаждала его израненная душа, медленно утекала в дырочку от гвоздя, державшего стаканчик. Бедолага заметался: сначала он попробовал подлезть под стол и подставить рот под струйку, но не смог, тогда он попытался поднять столик, чтобы донести прибитый стакан до рта вместе со столом, но силы оставили его, и он упал, придавленный к земле коварным столиком. Буфетчица хохотала. Андрею пришлось встать и снять стол с груди барахтавшегося под ним пьянчужки. А мне эта сцена вдруг напомнила мое позорное опьянение водкой с пепси-колой, и я почувствовала, что заливаюсь краской. Во всяком случае, Андрей удивленно на меня посмотрел, но ничего не сказал.

Мы съездили за билетами и вернулись в гостиницу. Андрей предложил купить чего-нибудь съестного и пообедать (тире — поужинать) в номере — по крайней мере, там прохладно. Во всех злачных местах наверняка дикая духотища, да и ничего горячего не хотелось. Возле самой гостиницы мы купили арбуз, персиков, яблок и бутылку сухого вина; решили трапезничать в моем номере.

Как только мы вошли в вестибюль гостиницы, приветливая женщина-портье замахала нам рукой:

— Петербуржцы, вас искал кто-то!

— Кто? — спросили мы хором.

— Из Питера звонили, спрашивали, остановились ли вы в гостинице. Я дала номера ваши, наверное, будут звонить. Поди, начальство проверяет?

— Да уж вестимо, — улыбнулся ей Андрей.

— Это тебя, что ли, ищут? — спросила я, пока мы поднимались в лифте.

— Нет, — прищурившись, ответил Андрей.

— Ну, а уж мое начальство меня разыскивать не будет в милицейской гостинице.

— Правильно, — разглядывая вино на свет, сказал Андрей. — Ищут не тебя и не меня.

— А кого же? — удивилась я.

— Нас, — коротко ответил мой секьюрити, нагруженный провизией.

В номере я взяла инвентарное блюдо, положила на него фрукты, прихватила арбуз и пошла в ванную мыть все это великолепие.

Андрей открыл вино, разлил по стаканам и включил по телику питерскую программу. Там шел брифинг, посвященный перспективам раскрытия дерзкого убийства личного друга вице-президента.

Мы уселись перед телевизором и стали развлекаться, комментируя выступление начальника ГУВД.

— Это преступление будет раскрыто в ближайшее время, мы уже достаточно много знаем о преступнике, — надувая щеки, сообщал он журналистам. — Преступник, на поиск которого ориентированы все службы, — это человек в возрасте тридцати — сорока лет, среднего роста, среднего телосложения, может быть одет в черные джинсы и светлую куртку из плащевой ткани.

— И галоши, — добавил Андрей.

— В Федеральной службе безопасности, — вещал генерал, — создан штаб по расследованию убийства. Мы договорились два раза в день встречаться там и обмениваться накопившейся информацией.

— Два раза в день?! — ужаснулась я, в том смысле, что если так часто встречаться, то когда же работать?!

— Действительно, — поддержал меня Андрей. — Пять раз надо, не меньше.

Пресс-конференция закончилась, и мы переключились на другую программу. Известный, намозоливший всем глаза депутат со слезой в голосе рассказывал все про того же Хапланда:

— Это был талантливый ученый, прогрессивный чиновник, реформатор и кристально честный человек. Бориса Хапланда убили за то, что он сам не брал взяток и другим не давал этого делать.

— Просто поразительно, — сказал Синцов, — а в определенных кругах пожимают плечами — зачем было убивать Хапланда, если с ним все вопросы можно было решить за деньги?!

Он заботливо вытащил косточки из отрезанных для меня кусков арбуза и подвинул ко мне тарелку. Я невольно сравнила его с Толиком Горюновым и задумалась. Все-таки права Машка: Толик — фат, я бы даже сказала, фанфарон, хорош он в интимной обстановке, и ласков, и может быть заботливым, а вот на настоящего мужика не тянет. Не могу понять, в чем дело, но вот от Андрея идет мощная волна мужественности и надежности. А от Толика, наоборот, веет опасностью. Нет, надо завязывать с этим моим крутым виражом, больше отрицательных эмоций, чем удовольствия, особенно если он за моей спиной языком чешет.

Я вспомнила наше последнее свидание. Мы встретились у метро возле «тетиной» квартиры, причем, пока я ехала до этой станции, я вела себя как резидент вражеской разведки, обрубающий «хвосты»: постоянно оглядывалась, переходила из вагона в вагон, тщательно осматривала всех пассажиров, проверяя, не замаскировался ли среди них мой муж, и на этом потеряла миллиарды нервных клеток.

Когда я вышла из метро и ко мне подошел Толик, я была уже на последнем градусе паники, он даже спросил, что со мной творится. «Ничего особенного, — ответила я, нервно оглядываясь. — Пошли быстрее», — и потащила его к проходному двору. «Подожди, — уперся Толик, — я хотел тебе бананов купить и орешков соленых, дай я к ларьку подойду», — но не тут-то было. Я так стремилась быстрей скрыться с глаз людских, что огрызнулась: «Я что, к тебе есть, что ли, приезжаю? У меня мало времени!» — и рванула Толика вперед, что явно произвело на него неприятное впечатление. Он с кривой улыбкой заметил: «Ну ты, Швецова, даешь!» А в квартире, когда мы уже обнимались в постели, меня трясло от страха, потому что мне все время казалось, что, когда мы с Горюновым выйдем на лестницу, у дверей будет стоять мой муж и я больше никогда не оправдаюсь.

— Скажи мне, Маша, — неожиданно спросил Андрей, — а почему ты с мужем не разведешься?

Я слегка оторопела.

— Уйти некуда? — продолжил он.

— Послушай, что, вся питерская милиция в курсе моих семейных дел?

— А я что, вся питерская милиция? Ну ладно, Маша, не хочешь — не говори, но я не просто так спрашиваю.

— Не просто так? А как? Или ты как честный человек хочешь на мне жениться после ночи, проведенной в поезде?

— Я же сказал, не хочешь — не говори, но похоже, что ты его не любишь и жить вам вместе тяжело.

— Вот как? А на основании чего, позволь спросить, ты пришел к подобным выводам?

— Маша, не бесись, я уже вижу, что ты заводишься… Ты женщина заметная, естественно, что о тебе говорят. Мужики слюни пускают, начинают выяснять твой статус, а наш брат всегда рад о вас, девушках, посплетничать.

— Да, это точно. Могу утверждать, что женщины никогда в своем кругу не обсуждают так мужиков, вы же, скоты, ни сантиметра дамской плоти не пропустите! И что же именно ты слышал?

Я сказала это и моментально пожалела. Ведь знаю себя: стоит мне услышать что-нибудь неприятное в свой адрес, я просто заболеваю. Умом я понимаю, что не на все стоит обращать внимание, но в душе справиться с этим не могу, несмотря на совет моей мудрой подруги Маши Швецовой. Плакалась я ей как-то на сплетников, Машка терпеливо меня слушала, а потом сказала: «Мышь! Никогда не поддавайся на провокации! Даже если ты будешь причислена к лику святых, все равно найдется субъект, который позлословит в твой адрес. Поэтому, если кто-нибудь очень настойчиво захочет тебе поведать, что он о тебе слышал в одной компании, заткни уши…»

Но, к сожалению, я не Маша Швецова, а всего лишь Маша Швецова. Это мы с Машкой так шутили в далеком прошлом (например, показывая фотографию: «Это кто — Маша Швецова? — Нет, Маша Швецова. — А-а, а я думал, Маша Швецова…»). И вопрос уже слетел с моих губ.

— Так что же ты слышал?!

— Да успокойся ты, ничего особенного… Слышал я, как твой муж на твою работу реагирует, мне ребята из убойного рассказывали.

Действительно, ребята из убойного могли рассказать случай, когда в пятницу задержали убийцу, я приехала его допрашивать, он битых два часа ломался и вдруг заявил, что ему нужно подумать до завтра. А мне в субботу нужно было ехать с мужем на дачу, но поскольку я не шибко эти поездки любила и пробовала находить всякие отговорки, шаг влево — шаг вправо считался за побег и мое ренегатство сурово преследовалось мужем. И вот я, выслушав заверения злодея, что завтра он нам расскажет всю свою кошмарную жизнь, снимаю телефонную трубку, звоню мужу на работу и сообщаю, что не смогу завтра с ним поехать на дачу, потому что мне придется работать. А он в ответ начинает вопить так, что телефонная трубка дребезжит и спаренные аппараты на столах подпрыгивают, а деликатные опера стараются на меня не смотреть и делают вид, будто они временно оглохли. Дошло до того, что один из оперов, давно Игоря знающий, поднял трубку параллельного телефона и сказал ему: «Слушай, кончай орать на жену!»

— Говорят, например, что хоть Швецова и старший следователь, а муж ее поколачивает, — безжалостно продолжил Андрей.

Я поразилась тому, как в мозгах досужих сплетников все трансформируется из мухи в слона.

— Ты знаешь, слухи о моей смерти от побоев сильно преувеличены. А вообще развестись я давно хочу. Только и мне уйти некуда, и Игорю. И мама у меня не переживет этого, и ребенок страдает. Ты не представляешь, в какой я ловушке. И у меня такое чувство, что я не выберусь из этой ловушки никогда.

— Могу тебе сказать по собственному опыту, что это тебе только кажется. Значит, край еще не наступил. А вот когда станет по-настоящему невмоготу, ты возьмешь ребенка и уйдешь, хоть на улицу, если больше некуда. А пока тебе кого-то жалко, маму или Игоря, ты действительно в ловушке и никуда не денешься.

— Ты глубокий теоретик семейных отношений. Но в любом случае спасибо за совет.

— Ладно, Маша, пора спать, — сказал Синцов. — Хочу тебе предложить небольшую рокировочку. Я останусь ночевать здесь…

Я открыла рот для язвительного замечания, но Синцов продолжил:

— А ты пойдешь спать в мой номер.

— Зачем это еще?!

— Ну ты ведь не хочешь, чтобы мы ночевали в одном номере? Хотя это был бы самый рациональный вариант. Поэтому для твоей безопасности я тебя прошу о таком пустяке: тихо выйти из номера, убедиться, что в коридоре никого нет, тихо войти в мой номер, закрыться изнутри, закрыть окно, лечь спать и никому ни под каким предлогом не открывать дверь, даже если будут кричать: «Пожар!»

— Андрей, ты меня пугаешь! Еще немного, и я соглашусь ночевать с тобой вместе.

— Чем весьма меня обрадуешь, в абсолютно платоническом смысле. А вообще-то нет, Маша. Это еще опаснее. Не надо нам оставаться на ночь в одном номере, даже платонически. Иди в мой номер, только тихо. Завтра утром у меня встреча, а ты выспись, спокойно собирайся и жди меня. Расчетный час в двенадцать, я зайду за тобой в полдвенадцатого, мы возьмем вещи, погуляем по Москве — и на вокзал. Давай отправляйся.

Ничего не понимая, я все же решила не спорить.

Взяв косметичку, расческу и журнал, приготовленный для чтения на ночь, я осторожно приоткрыла дверь и оглядела коридор. Никого. Я тихонько, стараясь не скрипеть и не хлопать дверью, проскользнула в номер напротив, приняла душ и легла в постель. Заснула я тут же, несмотря на беспокойство, посеянное в моей душе Синцовым. Сквозь сон я слышала какое-то царапанье, легкие стуки, недовольные мужские голоса, шаги, но к утру не могла разобраться, что относилось ко сну, а что к реальности. И спала я так крепко, что проснулась только от деликатного стука в дверь, сопровождавшегося напоминанием горничной о том, что скоро расчетный час.

Когда мы сели в поезд — я у окна, Андрей напротив, — я заметила разбитые костяшки на его правой руке, неосмотрительно положенной на столик.

— Что это? — спросила я, осторожно дотронувшись до запекшейся кровавой корочки. — Вчера этого не было.

— Трое были невежливы с дамой, — ответил этот конспиратор, даже не улыбнувшись, и стал смотреть в окно.

«Ну и черт с тобой, — зло подумала я. — Приеду в Питер, отдам дело Горчакову, и горите вы оба синим пламенем вместе с вашими секретами».

На Московском вокзале Андрей уговорил меня доехать до работы и положить вещественное доказательство в сейф. За это он обещал проводить меня не только до дому, но и довести до квартиры, поскольку я смертельно боюсь заходить в парадные даже днем. Столько трупов видела я в парадных и на столько изнасилований выезжала, что не могу преодолеть страх. Да и вообще я трусиха. По вечерам, когда темно, боюсь ходить через скверик у прокуратуры, всегда жду попутчиков и по вечерам брожу по кабинетам с вопросом: «Кто идет домой?»

Горчаков из-за этого издевается надо мной во всю мощь своего остроумия. Как-то у меня болело ухо и в придачу под носом выскочила гигантская простуда. Про «Зовиракс» в те дремучие времена еще не слышали, и я отсиживалась дома, боясь глянуть на себя в зеркало. И тут, как на грех, позвонил Горчаков с сообщением, что опера из РУВД едут в Москву и могут срочно отвезти в пулегильзотеку объекты с последнего убийства, а они у меня в сейфе, и ключи только одни, мои. Пришлось подниматься и ехать на работу. Свое безобразие я замаскировала как могла: надела темные очки, забинтовала распухшую щеку до самого носа, чтобы по возможности скрыть простуду, и нахлобучила меховую шапку. Дело было уже под вечер; я приехала в контору, открыла сейф, отдала Горчакову пули и собралась уходить. Он, сидя за столом у себя в кабинете, поднял на меня глаза, долго рассматривал мой камуфляж, потом невинным тоном спросил: «Маша, а ты домой через скверик пойдешь?» — «Естественно, а как же иначе?» — ответила я. Этот змей бросил на меня непередаваемый взгляд, после чего елейным голоском сказал: «Бедные хулиганы!»

Синцов наверняка знает от Лешки об этой моей особенности, поэтому и проявил благородство. По дороге он цедил пиво из баночки, купленной на вокзале. Допив пиво, банку продолжал тащить в руке. На мое предложение выкинуть ее в ближайшую урну он только покачал головой. Вообще он в этой поездке был страшно разговорчив.

Когда мы добрались до моего дома, уже смеркалось. Синцов неожиданно остановился и прошептал:

— Хочешь, покажу тебе кое-что интересное?

Не дожидаясь моего согласия, он ухватил меня за рукав и прямо-таки потащил в громадный расселенный дом, уже лет десять рассыпающийся в прах напротив места моего жительства. Пройдя по кучам хлама, он остановился перед окном без стекол и рам и тщательно закопал под мусором пустую банку из-под пива. После этой загадочной операции мы, не обменявшись ни словом, вышли из развалин, перешли дорогу и зашли в мой подъезд.

Поднявшись на третий этаж, Синцов остановился и предложил подождать. Из кармана он вытащил вторую банку пива и устроился на лестничном подоконнике. Глядя в окно на расселенный дом, я увидела, что темнота в дырах оконных проемов то тут, то там прорезается тусклыми лучами света: кто-то, причем не один, шарил по стройке с помощью фонариков, причем именно в том месте, где Синцов закопал пустую банку.

— Наглядно, правда? И не стесняются, — процедил Синцов. — Пошли, уже поздно.

Он довел меня до квартиры, попрощался и ушел, забросив на плечо свою сумку, засунув руки в карманы и непривычно сутулясь.

Проанализировать как следует сложившуюся по делу ситуацию я не успела по причинам личного свойства, затмившим все остальное. На пороге родного дома меня ждал разъяренный муж: с вопросом: «Ну что, нагулялась?! В командировке не дотрахалась, на стройку полезла обжиматься?! Так невтерпеж было?!» Дальше имел место длинный монолог на тему о женской натуре, о таком явлении, как блядство, и о его совместимости с супружеской жизнью. Я не оправдывалась, все равно Игорь мне не поверил бы. Я только смертельно испугалась, что он действительно изобьет меня, — так он был возбужден; а потом на меня накатило тоскливое безразличие. Слушая его вопли, как сквозь вату, я отчетливо поняла, что больше не могу жить с ним, как бы мне ни было его жалко. А как ни странно, мне было отчаянно жалко его. Мы так и стояли в прихожей, пока совершенно озверевший Игорь не вырвал у меня сумку, швырнул ее на пол и, схватив меня за правую руку, стал сдирать с пальца обручальное кольцо, крича, что я недостойна его носить. Выкрутив мне палец, муж размахнулся и бросил кольцо в глубину коридора; я услышала, как оно звякнуло о стену, и этот звук вернул меня к действительности. Я подхватила сумку и бросилась бежать из дома.

Через полчаса я звонила в Машкину дверь. Поскольку я не плакала, мне казалось, что я полностью владею собой. Но, очевидно, это было не так. Увидев меня на пороге, Машка забормотала: «Сейчас-сейчас, Мышоночек, пойдем, моя маленькая, пойдем, осторожненько, вот так, сюда ступай, сейчас тебе водички дам с валерьяночкой, садись, маленькая, успокойся…» — и оказалось, что она, бережно поддерживая, ведет меня как ребенка, еще не умеющего ходить, усаживает на диван, подкладывает под голову подушку, снимает с меня туфли…

Спасибо Машке: она ни о чем не расспрашивала меня. Валерьянкой дала запить какой-то сильный транквилизатор — две таблетки, так что через пять минут я была не в силах противиться дремоте и провалилась в тягучую паутину черного сна.

8

Пробуждение было ужасным.

Я открыла глаза с непереносимой мыслью о том, что вчера оставила ребенка без отца. Самое обидное, мне было до слез жалко Игоря. Я готова была разорваться пополам оттого, что очень жалела своего бедного мужа и что понимала со всей определенностью: вот теперь между нами все кончено.

А еще меня время от времени окатывала волна холодной паники, когда я вспоминала о необходимости объясняться с мамой.

Маша накормила меня плотным горячим завтраком, наверное, вкусным, но я с таким же успехом могла жевать бумагу: то ли транквилизаторы отбили у меня вкусовые ощущения, то ли вкус пропал на нервной почве.

За едой я монотонно рассказала ей все, что произошло. Маша сообщила, что через час после того, как я уснула, приходил Игорь. Она не впустила его в квартиру, разговаривала через дверную цепочку, он грохотал кулаком по двери, грязно ругался, плакал, говорил ей, что любит меня больше жизни, требовал, чтобы она меня привела. Потом ушел. Надо же, а я так отключилась, что ничего не слышала.

Маша предложила пожить пока у нее. Конечно, это был для меня идеальный вариант.

— Спасибо, Маша, — сказала я, глядя в одну точку, — хотя я не заслуживаю того, чтобы ты так со мной возилась.

— Почему это? — испугалась Машка.

— Потому что Игорь прав. Я вела себя как последняя скотина. И даже если вчера он придрался ко мне на пустом месте, я все равно виновата перед ним. Я же ему изменяла, значит, получила по заслугам.

— Машенька, — заговорила моя подруга, испуганно глядя на меня, — а может, я позвоню Диме, как его — Сергиенко? Пусть он тебя жене покажет. Тебе надо успокоиться, возможно даже полечиться. Давай? Скажи мне телефон…

— Нет, спасибо. Не надо меня лечить. Я пойду на работу; мне сейчас только и остается, что работать круглые сутки и про все забыть.

— А ты сможешь работать? — с сомнением спросила Машка. — Ты на себя посмотри в зеркало. А если Игорь к тебе на работу придет, что ты будешь делать?

— Этого еще не хватало, — испугалась я.

— Может, тебе у меня полежать денечек? — с надеждой спросила Маша.

— Нет, Маш. Представляешь, что со мной будет, если я останусь одна и буду обо всем этом думать? Нет уж, лучше я пойду на работу. Там народ, некогда будет скулить.

— Ну ладно, уговорила, но вечером ко мне. Встретить тебя?

— Я тебе позвоню.

— А этому своему Синцову скажи, что теперь он как честный человек должен на тебе жениться.

«Да уж, Синцову надо сообщить о случившемся в первую очередь, — подумала я. — Учитывая его жгучий интерес к моему семейному положению, ему это будет очень интересно».

По дороге на работу я рассмотрела ситуацию под другим углом и, стыдно сказать, испытала заметное облегчение. Ведь Игорь сам сорвал с меня обручальное кольцо, которое самолично надел мне на палец восемь лет назад под звуки марша Мендельсона. Я его с тех пор не снимала ни днем ни ночью. А он сорвал его и выбросил, и кричал при этом, что я недостойна его носить. (Я осмотрела безымянный палец на правой руке: он посинел и распух.) Значит, он сам хотел развода, и это не моя инициатива, я-то как раз старалась сохранить семью.

Оправдание получилось кривое, потому что факт адюльтера с опером Горюновым имел место. Это плохо вписывалось в концепцию моих стараний по сохранению семьи.

В этом месте рассуждений меня объял ужас: странно, что до моего мужа не дошли еще разговоры о моем романе с Горюновым; страшно подумать, что будет, если ему кто-то хотя бы намекнет на это. И тут же я опомнилась: все, хватит, больше мне не надо ничего бояться.

Несмотря на то что я потратила все содержимое своей косметички, чтобы заретушировать следы страстей, и чувствовала себя безразлично-спокойной, в прокуратуре не было человека, который не задал бы мне вопроса: а что случилось? Горчаков же и Стас вели себя как близкие члены семьи у постели умирающего. Они увели меня в кабинет к Лешке, заварили чай, стали меня отпаивать и осторожненько расспрашивать. Получив исчерпывающую информацию, Горчаков позвонил Андрею, сказал ему, что тот — чудовище и что из-за него я развожусь с мужем, в общем, напугал бедного Синцова до полусмерти, и тот пообещал срочно приехать.

К тому моменту, когда Синцов явился в прокуратуру, новость о моем уходе от мужа обсуждали уже повсеместно. Все были предупреждены: если мой муж появится в конторе, сведения о моем местонахождении ему не сдавать и вообще постараться меня эвакуировать незаметно для него. Это, конечно, была идея Горчакова; это в его духе, он любитель разрабатывать и проводить войсковые операции.

Войдя в кабинет Горчакова, Андрей остановился у порога, виновато глядя на меня, и проникновенно сказал:

— Маша, прости меня, пожалуйста! Я полный идиот, я ведь знал твоего мужа, но не подумал, что у тебя могут быть такие неприятности! Ну прости!

— Ладно, Андрюша, это все мои проблемы, ты-то тут ни при чем.

— Но это же все из-за меня?

— Да нет, не из-за тебя, не это, так другое бы случилось.

— Чем я могу тебе помочь? Хочешь, я пойду к твоему мужу и все ему объясню?

— Нет уж, вот этого не надо. Он все равно тебе не поверит, только подеретесь еще. И вообще, давайте сменим тему. Как сказала моя одноклассница Шнайдер, когда обсуждали контрольную по физике: «Хватит говорить о противном, давайте поговорим о чем-нибудь приятном: у кого есть глисты?»

Все вежливо посмеялись, но лица оставались напряженными.

— Ну что, ребята, за время вашего отсутствия тут произошли эпохальные события, — сказал Лешка. — В пятницу у меня аттестация на должность начальника отдела по надзору за милицией.

Как говорится, немая сцена.

— Ну, Леша, поздравляю! — наконец сказала я. — Я за тебя очень рада, хотя, скажу откровенно, мне будет тебя не хватать.

— Да ладно, я же не на Камчатку уезжаю, а всего лишь в аппарат перехожу. А знаете, почему я согласился? Потому что буду теперь на равных с этой гнидой Недвораевой; представляете, она идет по коридору в городской и здоровается со мной, а я отворачиваюсь и мимо прохожу!

— Боже, ну и детский сад! — поразилась я. — А кстати, что за пожар такой с твоим назначением? Еще в пятницу все было тихо, а должность начальника милицейского отдела пустует уже полгода, и никому это глаза не мозолило.

— Не знаю, в пятницу действительно ничто не предвещало. А в понедельник в три часа меня вызвали к Асташину, сказали, что мне надо расти, пообещали звезду еще одну на погоны и велели к утру среды представить аттестацию. Шеф, рыдая, написал, вчера отвезли. Ну, если подходить объективно, расти мне действительно надо, что ж, я так и сдохну в следственном ярме?

— Ну что ты, пусть лучше мы тут сдохнем. Тем более что твои дела, судя по всему, приму именно я.

— Да, кстати, насчет дел, — присоединился ко мне Синцов. — Я надеюсь, Леша, ты помнишь, что у тебя есть определенные обязательства?

— Помню, помню. Думаешь, мне самому не жалко эти дела отдавать, выстраданные? Давайте тогда сразу и обсудим, кто будет работать. Андрей, сразу предупреждаю: Машке я верю, как себе. Но ей одной будет туговато, поэтому пусть с ней вместе работает Стас. Преступными связями он пока еще не оброс, надеюсь, что информацию ему сливать некому. Так что вводи их в курс дела. Говорить можно все.

— Маша, ты можешь воспринимать информацию? — участливо обратился ко мне Синцов.

— Могу, Андрюша. Не надо обращаться со мной как с тяжелобольной, на умственных способностях моя личная драма не отразилась, я тебя уверяю.

— Ну, если так, пошли вниз, в кафе, посидим, там я вам все и расскажу. В прокуратуре говорить нельзя.

Стас, Андрей и я спустились на первый этаж нашего здания в жуткую, грязную забегаловку, хорошую только тем, что там было темно и никому ни до кого не было дела. Насколько я знала, там опера встречались с агентами; единственное, что никому не приходило в голову, — ходить туда обедать.

— Маша, ты не думай, что я нарочно тебя терзал все это время, тихарился, ничего тебе не рассказывал, — начал Андрей, когда мы устроились в самом углу и убедились, что в кафе мы одни. — Мне нужно было понять, можно с тобой работать или нет… Ну, экзамен ты сдала на пять с плюсом. Честно признаюсь, не знаю ни одной женщины, которая бы столько вытерпела: не замучила бы меня и не сдохла от любопытства сама. Аплодирую, — без улыбки сказал Синцов. И продолжал: — В феврале, если помните, был убит директор городской похоронной конторы Мантуев. Он был застрелен неизвестными или неизвестным в парадной своего дома, когда возвращался домой с работы; пуля 9 миллиметров, выпущена в голову с близкого расстояния. Никто ничего не видел и не знает. Жена выбежала из квартиры на выстрел, Мантуев уже лежал с простреленной головой, в парадной никого не было. Дело у Горчакова; то, что возможно было проверить следственным путем, он отработал, естественно, без результата. Я не поленился просмотреть два тома объяснений в вашем районном розыске: ни одного заслуживающего внимания сигнала, ну просто голо… В марте был убит президент банка «Геро» Хохлов. Он был застрелен неизвестным или неизвестными, как вы уже догадываетесь, в парадной своего дома, когда возвращался с работы. Пуля калибра 9 миллиметров, выпущена в голову с близкого расстояния. Маша, ты уже рот открыла, чтобы задать вопрос, — нет, по заключению экспертизы, пули выпущены не из одного оружия. Так вот, никто ничего не видел и не знает. Жена выбежала в парадную на выстрел, никого не видела.

— Подожди, но убийство Хохлова раскрыто; дело в городской, я слышала, что люди сидят уже месяца три, — перебила я Андрея.

— Да, сидит левый человек, доказательств — ноль.

— Но санкцию на него дали? Да и срок продлили до трех месяцев? Значит, что-то было, на чем его можно было арестовать?

— В том-то и дело, что ни на чем.

— Слушай, но так не бывает; у нас не тридцать седьмой год. Можно ведь и в суде обжаловать меру пресечения.

— Ты потом дело посмотришь и скажешь, бывает или не бывает. А я как раз тогда перешел из третьего отдела в отдел собственной безопасности главка и сразу получил в разработку сигнал по службе наружного наблюдения. Оказалось, что с ноября по февраль за Хохловым ходила «наружка».

— Очень интересно. А кто ее поставил?

— То есть кто задание дал? А никто!

— То есть?

— Они его «пасли» без всякого задания.

— А откуда это стало известно?

— Эту гоп-компанию, которая ходила за Хохловым, долгое время разрабатывала их собственная служба безопасности. Они их слушали вдоль и поперек, и дома и на работе, и, видимо, хотели прихватить с поличным; вот и прихватили на наблюдении за Хохловым. Как я понимаю, просто спасли его тогда, оттянули убийство на месяц. По этому поводу есть материальчик у них в службе СБ, в четырех томах. Вернее, он сейчас у меня, я его забрал по распоряжению руководства, совершенно официально. Все тома набиты сводками по их телефонным переговорам; они там, не стесняясь, обсуждают проблемы зарабатывания денег путем использования профессиональных навыков в частном порядке. Они и телефон хохловский слушали некоторое время — прямо в коробку влезали. Я самолично съездил, посмотрел — точно, проволочки в коробке на лестнице заголены, туда и подключались.

— Но тогда в деле должны быть сведения, по чьему заказу это делалось?

— Вот то-то и оно, но я дело получил, подозреваю, в сильно усеченном, почищенном виде, концы не стыкуются. Дело кончается заключением о направлении материалов в инспекцию по кадрам. Я пошел другим путем: используя благосклонность старых знакомых, я влез в личные дела тех, кто засветился на слежке за Хохловым, и обнаружил там их собственноручные объяснения, где они каялись, что в эту историю их втравил некий Фролов, уволенный из управления за дискредитацию звания работника милиции, ныне сотрудник охранной фирмы.

— А что Фролов говорит?

— А Фролова никто не спрашивал. Его объяснений в личных делах нет. А негодяи, которые в рабочее время выполняли личные просьбы Фролова, примерно наказаны: каждому — неполное служебное соответствие. Думаю, что Фролов им моральный ущерб компенсировал, — во всяком случае, за работу он платил жирно: они по телефону долго мусолили размер оплаты и сошлись на двадцати долларах за час слежки. Связь между убийствами Мантуева и Хохлова всем понятна? Дело Мантуева — у Горчакова в производстве. Сейчас наша задача — сделать так, чтобы тебе, Маша, передали дело Хохлова из следственной части и еще одно дело, из другого района: об убийстве дочери заместителя начальника того самого управления, Боценко. Подозреваю, что именно его фамилию тщательно вымарали из матерьяльчика по «наружникам».

Стас не удержался и свистнул. Глаза его горели.

— Только сразу предупреждаю, друзья: ни с кем ничего не обсуждать, упаси Боже, и ничего лишнего по телефону. Мальчик, тебя особенно предупреждаю: ни жене, ни маме… А теперь напишите мне свои полные данные, с датой и местом рождения.

— Зачем? — спросил Стас.

— С того момента, как я в это дело вписался и начал кое-что понимать, за мной ходят, думаю, что и слушают. Ты, Маша, видела, это не шизофрения: и в поезде нас оставить не могли, и в гостинице в Москве очень хотели попасть в твой номер, уж не знаю зачем, ксива им нужна была шермушенковская или ты сама, пришлось даже принимать непопулярные меры, — он продемонстрировал сбитые костяшки пальцев, — и с вокзала нас проводили, ты это видела. Прости, Маша, — спохватился он, но я отмахнулась от его извинений. — Я лично свои данные в ЦАБе просто уничтожил.

— Как это?! — поразился Стас. — Как же можно в ЦАБе что-то уничтожить?!

— Очень просто: принес знакомым девочкам по шоколадке, и они меня из компьютера вымарали, вообще нет меня в природе. А карточку из картотеки я сам спер. Думаю, что как только станет ясно, что вы со мной работаете по теме «разведки», вы оба тоже попадете под колпак; поэтому лучше, чтобы случайностей было меньше.

— А мне в отделе кадров говорили, что сотрудников прокуратуры по ЦАБу «закрывают», сведения о нас не выдают, — не сдавался Стас.

— Правильно, если ты по телефону позвонишь, тебе и не дадут. А если ты с девочками из ЦАБа когда-то в песочек играл или сто лет уже за такими справками ходишь и они тебя знают как облупленного, они тебе без проблем разрешат в картотеке покопаться, им же проще, если ты на самообслуживании… Маша, Лешка говорит, что тебе надо с матерью увидеться: давай я сегодня машину возьму, отвезу тебя на дачу?

Это был бы подарок судьбы. Я так и сказала Андрею, потому что трястись час в электричке у меня сегодня не было сил. Мы договорились, что вечером он заедет за мной на работу, Стас и я отдали ему листочек с нашими данными, и он ушел.

— Значит, Хохлов и Боценко? — повторила я, сидя за столом в кабинете у Стаса (в надежде, что к его телефону еще не успели подключиться) и набирая номер канцелярии вице-губернатора.

Когда мне ответил вежливый женский голос, я представилась и попросила соединить меня с Николаем Ивановичем.

— К сожалению, Николай Иванович сейчас в Законодательном собрании. Что ему передать?

— Передайте, пожалуйста, что я жду его звонка.

— Обязательно передам, — заверила меня сотрудница канцелярии вице-губернатора.

Через десять минут Стас, которого я попросила посидеть «на телефоне» в моем кабинете, прибежал за мной и, явно волнуясь, сказал:

— Мария Сергеевна, там вице-губернатор звонит!

Я взяла трубку, и тот же приятный женский голос зажурчал:

— Мария Сергеевна? Соединяю с Николаем Ивановичем Заболоцким.

— Алло! — в динамике раздался не менее приятный мужской голос. — Мария Сергеевна? Рад тебя слышать, когда мы увидимся?

— Чем скорее, тем лучше, Коля, у меня беда, мне нужно с тобой поговорить.

— Я могу сейчас приехать на полчасика, ты будешь на месте?

— Ну конечно, ради такого высокого гостя я все отложу!

— Договорились.

Положив трубку, я попросила Стаса сходить в магазин за приличным кофе. Но даже самый дорогой кофе не мог скрасить убогого впечатления от наших битых чашек. Не могу понять почему, но в прокуратуре хорошая посуда долго не живет. Сколько мельхиоровых ложек растворилось в безднах нашей конторы, сколько приличных стаканов и чашек, принесенных из дома, бесследно исчезло, путешествуя из кабинета в кабинет! Я, со своим гуманитарным образованием, разобраться в этом феномене так и не смогла. Остается уповать на закон сохранения материи, сформулированный когда-то батюшкой Ломоносовым, и утешаться тем, что раз здесь убавилось, то в другом месте обязательно прибавится. Знать бы только, где это другое место… Вот и пришлось купить дешевенькие чашечки из пластмассы. Коллеги одобрили, а вот люди пришлые, особенно из тех, кто ведет возвышенный образ жизни, содрогаются.

Когда одну мою профессиональную удачу широко растиражировали по всем программам телевидения, мне неожиданно позвонил человек, который учился со мной вместе до третьего класса. Сказал, что увидел меня по телевизору, испытал тоску по детским годам и решил со мной встретиться. Я предложила ему приехать ко мне на работу и соответственно подготовилась: кофе, вкусное печенье и пластмассовые чашечки, тогда еще новые. С моей точки зрения, все выглядело очень авантажно. Когда бывший одноклассник вошел в кабинет, я поняла, что теперь он из другого социального слоя. Дорогой костюм, дорогая стрижка, дорогой парфюм, безумно дорогой букет, который он мне преподнес… Я ему предложила выпить кофе, он сел к столу, осторожно взял чашечку, оглядел со всех сторон и жалостливо сказал: «Это вы все время так? Какой кошмар…»

Так что придется вице-губернатору тоже в очередной раз пережить кошмар соприкосновения с суровой действительностью, но ничего, ему полезно будет на полчасика окунуться в простую жизнь.

Стас вернулся с самым дорогим кофе, который только нашел в окрестных магазинах, я попросила у него разрешения принять гостя в его кабинете, и гость не замедлил явиться. Два интеллигентного вида телохранителя остались в коридоре, а вице-губернатор вошел и самым душевным образом меня поприветствовал.

— Маша, я смотрю на тебя и поражаюсь: как ты в этом сумасшедшем доме умудряешься так прекрасно выглядеть? Все-таки ты очень красивый человек! — сказал он, целуя меня в щечку.

— Спасибо, Коля. Кофе будешь?

— Не откажусь! Что у тебя стряслось?

— Я развожусь с Игорем.

Мы подробно обсудили случившееся, но я, естественно, рассказала ситуацию, повлекшую разрыв, только в двух словах, упомянув лишь о беспочвенной ревности.

— Жалко мне Игоря, ему плохо придется, он небось уже раскаивается. — Сказав это, Коля испытующе посмотрел на меня.

— Мне тоже его жалко, поверь, и намного больше, чем тебе.

— Да, расстроила ты меня. Но я надеюсь, на наших с тобой взаимоотношениях это не отразится?

— Да нет, конечно.

— Ну ладно, не буду больше бередить твои душевные раны. Я ведь тоже хотел с тобой увидеться, по делу. Можно?

— Можно, можно, я еще вполне адекватна.

— Маша, — посерьезнел вице-губернатор, — я хочу тебя попросить об одном одолжении: не примешь ли ты к производству дело об убийстве Хапланда?

Я усмехнулась.

— Нет, Коля, спасибо за доверие, но я предпочитаю держаться подальше от высокой политики. Там, как я слышала, уже комитет работает?

— Да, создана межведомственная бригада — МВД, прокуратура, ФСБ, но возглавляет ее, неофициально конечно, полковник Арсенов. Он, кстати, спрашивал у меня твои координаты, что-то ему было нужно от тебя.

«Очень интересно, — подумала я, — полковник Арсенов отвлекается от расследования убийства века на второй день после его совершения и озабочен каким-то изъятым удостоверением?»

— Вы виделись?

— Да, он передал от тебя привет, очень приятный мужчина.

— Маша, а почему ты не хочешь принять участие в расследовании?

— Ты забываешь, что я рядовой следователь районной прокуратуры.

— Ну, не надо прибедняться! Твою фамилию весь город знает. Опыт у тебя огромный, соответствующий…

— Коля, я могу только повторить — спасибо за доверие, но я убеждена, что в бригаде специалисты не хуже меня, и я им ничем полезной быть не смогу. К тому же там ведь уже выработано основное направление расследования?

— Да, основная версия — убийство на почве личных отношений. Конечно, его деловые контакты проверяются, но оперативным путем, силами ФСБ.

— Ну вот видишь; так что это фарс, а не расследование. Более того, осмелюсь предположить, что убийство Хапланда будет раскрыто через пять-шесть месяцев, чтобы общественность еще не успела забыть об этом страшном преступлении и чтобы был выдержан приличествующий срок для демонстрации профессиональных возможностей ФСБ. Думаю, что убийцей окажется шизофреник со стажем, которому Хапланд в прошлом году в трамвае наступил на ногу, и тот затаил на него злобу.

По тому, как Заболоцкий насупился, я поняла, что меня занесло не туда.

— Извини, Коля, я так неуклюже пошутила. Мне все сейчас кажется в черном свете. Ты ведь понимаешь…

Коля оттаял.

— Конечно, Машенька, я понимаю. Значит, отказываешься?

— Не сердись, но там и без меня прекрасно справятся. Да и район как я брошу? У нас же Горчаков уходит на повышение, мне просто шефа жалко: я же одна дееспособная остаюсь. Коленька, если ты не смертельно на меня обиделся за мои неудачные шутки, могу я у тебя попросить содействия в одном служебном вопросе? Ты же с Асташиным, прокурором города, общаешься? Не мог бы ты намекнуть ему, чтобы он передал в наш район два дельца? Одно из другого района, а второе из следственной части. На их плечах теперь и Хапланд, они будут только рады отдать. А у меня кое-что вырисовывается по этим делам, было бы любопытно. А, Коля, поможешь?

— Ну что ж, жаль, что ты не хочешь помочь в расследовании актуального преступления. Но, несмотря на то что ты мне в моей просьбе отказала, я не буду брать реванш. Я тебе позвоню, напиши, какие дела тебя интересуют.

Вышколенные мальчики в коридоре молча вскочили и двинулись — один впереди шефа, другой замыкая шествие. Вице-губернатор, не оборачиваясь, прошел по коридору и скрылся за дверью, ведущей на лестницу. Как и не бывало его, только немытая чашка из-под кофе напоминала о визите небожителя на землю.

На душе было так худо, что хотелось броситься на пол, кататься, выть и стучать кулаками. Вместо этого я набрала номер телефона и сразу услышала веселый голос Горюнова:

— Я весь ухо, говорите!

— Здравствуй, Толик! — неоригинально ответила я на такое оригинальное приветствие.

Голос тут же поскучнел:

— Привет. Слушай, я занят немного, я тебе перезвоню, — и тут же отбой.

До конца дня он так и не перезвонил. Без пяти шесть я позвонила Машке, предупредить, что еду на дачу и не знаю, когда вернусь.

— Представляешь, Маха, Горюнов-то прячется от меня.

— А ты что думала? До него небось слух дошел, что ты теперь женщина свободная, он и испугался, что ты на него права предъявишь. А у него жена и двое детей.

— Если честно, то мне даже думать о нем противно.

— А зачем звонила?

— Сама не знаю. Все-таки любовник…

— Бывший, Маша, бывший, — жестко сказала подруга.

В дверь просунулась голова Синцова:

— Карета подана!

Каретой оказалась светло-зеленая «ауди», дверцу которой Синцов галантно распахнул передо мной.

— Откуда такая роскошь? — поинтересовалась я.

— Приятель одолжил. Говори куда.

Я объяснила Андрею, как ехать ко мне на дачу, и мы лихо понеслись за город, обгоняя всех остальных, едущих в этом направлении. Когда скорость выбилась за пределы моих представлений о безопасности, я робко пискнула, но Синцов, не глядя на меня, только пробормотал: «Держись, Маша!» и вырулил на тротуар, по которому поехал, не снижая скорости, чтобы обойти пробку из вереницы машин. Прохожие рассыпались в стороны. Наконец мы выскочили на пригородное шоссе, и мой пульс потихоньку пришел в норму. Я доложила Андрею, что о передаче дел в наш район позаботилась, и тут у меня мелькнула мысль, которая не давала мне покоя весь день.

— Послушай, — медленно начала я, — дело Шермушенко мы тоже в общую кучу?..

— Ну, в общем, да, — ответил он, не отрывая взгляда от дороги. — У меня такое впечатление, что его удостоверение получено как документ прикрытия.

— Шермушенко ведь был прописан в доме семь по улице Чащина…

— Может быть.

— А мы со Стасом в субботу выезжали на такой интересный труп, в лесу закопанный: явный бомжара, только разодетый как денди лондонский, и что интересно, тоже из дома семь по улице Чащина… Может, и это дело забрать? С ним будет легче: все-таки он на нашей территории был прописан, и тот район его с радостью нам спихнет. Мне почему-то кажется, что это не случайное совпадение, во всяком случае, проверить надо… Слушай, нам не сюда!

— Я знаю, — ответил Синцов, заворачивая в какой-то дачный поселок.

Мы подъехали к дому рядом с шоссе, Андрей остановил машину, вышел и открыл дверцу с моей стороны. Потом вошел в калитку, из дома выглянул парень в черной футболке и джинсах, в котором я, правда не сразу, узнала оперативника, работавшего с нами на закопанном трупе.

— Андрюша! — завопил он на все окрестности. — Наконец-то! Ну проходи, проходи! Да еще и не один! Как я рад вас видеть!

Не переставая бурно изливать радость по поводу нашего приезда, парень раскинул руки, навалился на Андрея, который стал хлопать его по спине. Обнявшись, они пошли в дом, и мне ничего не оставалось, как следовать за ними.

В доме они замолчали, деловито прошли к окну напротив двери, хозяин выглянул в окно, потом бесшумно выпрыгнул на мягкую травку, огляделся и, прошептав: «Чисто!», помог выбраться мне, а за мной вылез Андрей. Хозяин знаками велел нам пригнуться, и мы гуськом, согнувшись так, чтобы нас не было видно через окна с той стороны дома, где осталась машина, прошли вдоль всего строения, потом мимо огромной теплицы с огурцами, потом за сарай и через соседний участок вышли на параллельную улицу.

Хозяин передал Андрею ключи и показал на раздолбанные «Жигули», в которые мы с Андреем сели. Андрей стал заводить машину, а наш проводник, так же согнувшись в три погибели, вернулся в дом, и оттуда сразу же грянула музыка.

— Нич-чего не понимаю! — с интонацией братьев Колобков призналась я.

— Я же тебе говорил, что не совсем я по уши деревянный, — укоризненно заявил Андрей. — Мы с тобой вписались в серьезную тему, и чем все это может закончиться, одному Богу известно. Мы под колпаком; и неужели я их приведу к тебе на дачу, где у тебя ребенок?! Надеюсь, что мы от них оторвались. Костя должен принять меры, чтобы усыпить их бдительность. Поехали!

— Я с этим парнем выезжала в субботу на того самого закопанного, — сообщила я Андрею.

Он тут же повернулся ко мне со словами:

— Это удачно! Костику можно доверять, а если труп на его земле, он сможет нам помочь, не привлекая внимания. Он честный парень, а честных осталось так мало, что меня порой охватывает отчаяние. Поверишь, иногда боюсь коллегам что-нибудь рассказывать, а начальству — и подавно; кругом враги, и не подумай, что у меня мания преследования. Просто в милиции остались либо сумасшедшие фанатики, которых дустом посыпь, а они все равно будут работать, да еще и за вход приплачивать, либо ребята с коммерческим мышлением, которым все равно, на чем деньги делать. Ну, еще осколки застойной милиции, которые по инерции до пенсии дорабатывают. А про вашу гнилую контору даже говорить не хочется.

— Да у нас то же самое. Когда зональному прокурору дело по его запросу отправляешь, не знаешь, кто его читать будет — он или адвокат обвиняемого. Или еще лучше: у меня дело по обвинению профессионального киллера, он еще и наркоман, поэтому он и заказчика вломил по самое «не балуйся». А заказчик — человек со связями. Звонит мне тут мой бывший коллега, а ныне адвокат, и осторожненько так интересуется, не собираемся ли изменить этому заказчику меру пресечения. «Понимаешь, — говорит он мне, — человеку обещают решить вопрос о его освобождении через городскую прокуратуру, он уже начал деньги собирать, и немалые, но хочет быть уверенным, что заплатит деньги действительно за услугу, а не за случайность». Представляешь, какая наглость? Они еще уточняют, давать ли взятку! Еще бы письменный запрос прислали: «В связи с намерением дать взятку сообщите о планах следствия, чтобы не пропали деньги»!

А на следующий день звонит зональный и ставит в известность, что не усматривает оснований для продления срока содержания под стражей. Ну и что, что убийство? Если тебе городская прокуратура откажет в продлении срока, куда ты пойдешь? В Генеральную? Только поезд уже ушел, клиент уже на свободе.

И ваши тоже хороши. У нас в прокуратуре лежит материал на возбуждение: два владельца булочной поссорились и стали делить имущество, а пять на два не делится, как Лиса Алиса говорила, поэтому забили «стрелку» и приехали на нее с «крышами». Представляешь, к месту встречи подъезжают две милицейские машины, из одной вылезает первый бизнесмен, за ним «крыша» — патрульно-постовая служба, а из другой второй бизмесмен и его «крыша» — овошники. Хорошо, стрелять не начали.

— Как, кстати, этот ваш мальчик, стажер? Ему действительно можно доверять? Или он нам все провалит? — поинтересовался Андрей.

— Ну, в душу не залезешь, и пуд соли я с ним еще не съела, но похоже, что с ним все в порядке. Производит впечатление честного парня. Андрей, а я, по-твоему, честный человек? Раз ты согласился со мной работать?

— Да, думаю, что ты честный человек, — медленно ответил Андрей, и я пошутила:

— Мне что, обидеться, что ты так долго думал?

— Я не долго думал, а веско и уверенно отвечал. Единственное, что меня в тебе не устраивает, это твои отношения с Горюновым. Он плохой человек и тебя не стоит.

Я покраснела.

— Андрюша, это ты как дуэнья меня опекаешь или считаешь, что он может делу повредить?

— Конечно, если бы мы вместе не работали, меня бы твои сердечные привязанности не волновали, но Горюнов — негодяй и в интимной обстановке может что-нибудь из тебя выудить, какую-нибудь информацию.

— Успокойся, Горюнов уже в прошлом. А кстати, насчет Горюнова: ты ведь знаешь, что я изменяла мужу с ним. Какой же я после этого честный человек?

— Ну, Маша, это перебор. Я знаю, что ты взяток не берешь, информацию не продаешь, в разводки не вписываешься, ментов не презираешь. А с кем ты спишь, волнует меня только в аспекте работы по делу. Твоя женская честность меня абсолютно не трогает…

— То есть ты считаешь, что бывает честность — и женская честность? Осетрина второй свежести? Я могу изменять мужу направо и налево, но это не умаляет моих профессиональных достоинств? Так? Или, по-твоему, честь и совесть — качества для мужчин? А курица не птица?

— Что ты ко мне пристала? Я же сказал, что считаю тебя честным человеком. Что ты прямо как с цепи сорвалась?!

— Плохо мне, понимаешь?! И я пытаюсь для себя решить вопрос — могу я своему ребенку в глаза смотреть или нет. Можно ли быть хорошей матерью и изменять мужу. Можно?

— Не знаю, не думал. В конце концов, это личное дело каждого.

— Ты понимаешь, мой муж, когда мы с ним познакомились, мне доказывал, что если один из супругов изменяет, то виноват тот, кому изменяют. И еще говорил, что лучше жениться на интересной женщине, на которую обращают внимание другие мужики, чем на дурнушке, с которой хоть спокойно, но скучно. Иными словами, что лучше есть торт вдвоем, чем дерьмо в одиночку. А как только на мне женился, стал рассуждать с точностью до наоборот. Мой ребеночек как-то слушал-слушал его претензии ко мне — для кого я постриглась, зачем я на даче крашусь, — потом сказал: «Папа, я понял — ты хочешь, чтобы мама не ухаживала за собой, но хорошо выглядела, и чтобы на нее все смотрели, но никто не обращал внимания!» А еще знаешь, как он сказал однажды? Муж как-то за обедом до меня докапывался, докапывался, все ему не так, пока Бегемотик ему строго не заявил: «Папа, что ты все маму ругаешь? Раз женился на ней, то терпи!» Честное слово!

— Слушай, а почему Бегемотик?

— А, это старая история. Когда ему исполнилось полтора года, я вышла на работу, и в первый же день звонит плачущая мать, говорит, что ребенок проглотил кусок стекла. Я все бросаю, прыгаю в такси, мчусь домой.

В кресле лежит мать в полуобмороке, напившись валидола с реланиумом, а моя деточка спокойно играет на полу. Мать, едва оклемавшись, рассказывает, что разбилось блюдце и, пока она ходила за веником, ребенок съел осколок. Спрашиваю какой, мать показывает размеры куда больше всего блюдца. «Скорая помощь» уже вызвана… Я, пока ждала врачей, стала собирать осколки на пластилин, чтобы понять, какого не хватает. Оказалось, все до единого осколки в наличии. Спрашиваю ребенка: «Ты глотал кусок блюдца?» — «Глотал», — отвечает он и честными глазами на меня смотрит. «Зачем?» — спрашиваю. А он мне с гордостью говорит: «Потому что я бегемот!»

Тут у меня очень своевременно полились из глаз слезы, но мы уже подъехали к даче. Я сдавленным голосом попросила Андрея остановиться и выскочила из машины.

— Машенька? Вот уж не ждали! — радостно приветствовала меня мама, поднимаясь на крылечко с тазиком выстиранных ребенкиных вещичек. — Что это ты — плачешь?

Когда я поведала ей о печальных событиях, радости от моего приезда как не бывало. Мать поджала губы, помолчала, потом сказала своим жутким тоном (в жизни она не повысила на меня голос, но когда злилась, начинала говорить таким голосом, что у меня поджилки тряслись, и я на все была готова, лишь бы она со мной так не разговаривала):

— Ну что ж, дочь, ты человек взрослый, тебе жить. Только я тебя больше знать не хочу. Бедный Игорь терпел твои выходки, а ты плюнула ему в душу… Иди попрощайся с ребенком и уезжай, не могу тебя больше видеть. Пока…

Залившись слезами, я вышла в сад, позвала своего Хрюндика. Он пришел чумазый, серьезный, с банкой, где сидела лягушка.

— Ты чего плачешь, Швецова? — спросил он.

Взял моду от папы — тот меня называл по фамилии, и сыночек приспособился.

— Бегемотик, я хочу сказать тебе одну вещь. Мы с папой не будем больше жить вместе.

— А я?! — тут же спросил мой Бегемотик, и из его серых глазищ полились слезы размером с крыжовник. — С кем буду я?

— Со мной и с папой, поровну, — прижав его к себе, успокаивала я.

— А почему вы не можете жить вместе? — рыдал он.

— Маленький мой, понимаешь, — объясняла я ему, как могла, — взрослые люди могут жить вместе, только если любят друг друга. А я разлюбила папу. Ты же сам видел, как мы все время ссорились, так что ничего хорошего в нашей совместной жизни не было.

— А я?! — зарыдал он еще пуще. — Я ведь хорошее, и от вашей совместной жизни!

— Малышка мой… ты самое хорошее, что у нас с папой в жизни есть, — я сама чуть не разрыдалась в голос, но постаралась взять себя в руки. — Ведь тебе тоже было плохо, когда мы ссорились…

К счастью, мой сыночек всегда отличался на редкость трезвым для его возраста умом. Я поглаживала его светловолосую макушку, и он потихоньку успокаивался.

Отрыдавшись, он обнаружил, что, пока он плакал, банка перевернулась и лягушка ускакала. Это его немного отвлекло. Глазищи высохли, и мой Бегемотик деловито спросил:

— А у тебя кто-нибудь есть? Я растерялась.

— А почему ты решил, что у меня кто-то должен быть?

— Ты ведь сама сказала, что ты папу разлюбила. А человек ведь один не может, так что ищи себе скорей кого-нибудь, — назидательно заключил мой добрый сыночек.

— Ладно, цыпленочек, я всегда и во всем буду следовать твоим советам, — искренне пообещала я ему.

Он проводил меня до калитки, выходить за которую ему было строжайше запрещено, я помахала ему рукой и пошла, давясь рыданиями.

Когда я подошла к машине, Андрей, куривший возле, поспешно бросил сигарету, открыл передо мной дверцу и, взяв за плечи, опустил на сиденье, потом бросился за руль, и мы стремительно понеслись куда-то. Заехав на лесную дорогу, Андрей заглянул мне в лицо и неуверенным голосом спросил, не хочу ли я немного посидеть на травке. Я безучастно пожала плечами, он остановил машину, и мы вышли на полянку, освещенную розовыми закатными лучами. С заднего сиденья машины Андрей достал бутылку и протянул мне.

— Что это? — отшатнулась я.

— На, попей, это пепси-кола. Да не бойся ты, без водки, — усмехнулся он, и я вдруг начала истерически смеяться…

Через полчаса мое истерическое состояние сменилось пустотой и холодом, но зато мозги прояснились.

— Слушай, а зачем тебе с нами связываться? — спросила я Синцова, перебирая в уме дела, которые он нам сегодня называл. — Не проще ли объединить дела в следственной части?

— Не проще, — ответил Синцов, опасливо поглядывая на меня, — видимо, сомневался в моей способности адекватно реагировать на внешние раздражители в данную минуту.

Он расстелил на траве свою куртку, и мы сидели рядышком, как старые друзья или давние любовники, которые уже пережили пылкость отношений и испытывают друг к другу ровную привязанность.

— Могу тебе сказать, в продолжение сегодняшнего разговора, что, посмотрев личные дела «наружников», я вытащил их к себе и двоих из четырех расколол. Они назвали мне заказчика оперативно-розыскных мероприятий. То есть подписывал их на это грязное дело Фролов, бывший сотрудник, но двое от Фролова знали о заказчике. Я пришел к следователю…

— А у кого дело-то?

— У Берендеева, молоденького такого, он всего пару лет работает, из них около года в следственной части. Я ему вывалил всю информацию, которую успел наскрести по сусекам. Он мальчик неглупый, интеллигентный, подумал и согласился, что все это очень перспективно. И вызвал заказчика на допрос. А поскольку дело на контроле лично у прокурора города и Асташин дал следователю картбланш на задержание кого угодно, лишь бы убийство раскрылось и пресса перестала их терзать, Берендеев всерьез собрался заказчика задерживать и колоть… А дальше самое интересное. Начался допрос заказчика, я сижу у Берендеева в кабинете и прямо кожей ощущаю, что еще слегка дожать — и заказчик «поплывет». Но в самый кульминационный момент появляется секретарша и говорит: «Леонид Викторович, срочно позвоните начальнице!» Берендеев огрызается, мол, я занят, у меня допрос. Секретарша выходит, и через пять минут звонит сама Недвораева: в чем дело, я же вам передала, чтобы вы со мной связались!.. В общем, Ленечка все бросил и пошел к ней. Вернулся, вызвал меня в коридор и говорит: «Она мне запретила задерживать, велела прекратить допрос и отпустить человека. Но я ей сказал, что я лицо процессуально самостоятельное и допрос прекращать не собираюсь»… Как только он в кабинет вернулся, Недвораева не поленилась, сама к нему пришла и железным голосом уведомила, что в таком-то районе убийство и чтобы он немедленно собирался и выезжал на место происшествия, она тоже поедет, от руководства. Не будешь же ее из кабинета выпихивать. Да и молодой он еще, нерешительный, начальство посылать не научился, да еще при посторонних. Собрался и поехал.

Когда я после этого к нему пришел и спросил, какие у него дальнейшие планы, молодой способный следователь Леня Берендеев мне, старому сыщику, доходчиво объяснил, что лезть туда, куда я предлагаю, — это значит создать себе серьезные проблемы, возможно, связанные с опасностью для жизни, а он, Леня, собирается стать судьей и принести много пользы обществу, и вообще слишком себя ценит, чтобы так легкомысленно к себе относиться. А через два дня я узнаю, что Лене убойный отдел главка подогнал «левого» клиента и Леня недрогнувшей рукой опустил его в камеру. Разумеется, с полного одобрения начальства… Ну, я сунул свой любопытный нос в эту историю и выяснил, что у небезызвестного тебе оперуполномоченного Горюнова в доме напротив хохловского живет агентеса… Так вот она ему поведала, что перед убийством Хохлова как раз в окно смотрела и видела, что к дому подъехала машина, номер которой она, естественно, записала — как чувствовала. Из машины вышел человек с пистолетом и вошел в парадную, где жил Хохлов. Потом приехал Хохлов, вошел в парадную, раздались выстрелы, после чего человек с пистолетом вышел, сел в машину и уехал.

— Да? А номера пистолета агентеса случайно не записала? — спросила я, машинально отметив, что о своем участии в этом деле Толик Горюнов мне ничего не говорил. Что, в общем-то, странно: уж раскрытием по такому делу похвастаться сам Бог велел…

— Вот-вот; ну, а дальше понятно: по номеру установили машину, по машине владельца, и бравый опер Горюнов вскоре представил следователю жителя старинного города Новгорода — Бесова Сергея Юрьевича, подозреваемого в убийстве Хохлова. Мотива только нету, но это несущественно.

— Минуточку! Мотива нету, а что есть?

— Якобы — я это знаю только по слухам — его сняли на видеопленку, сделали видеоряд еще с несколькими мужиками и кассету с видеорядом якобы показывали «барабанщице», и она ткнула пальцем в Бесова. Якобы кассету ей показывала лично Недвораева.

— То есть?

— То есть Горюнов — это со слов Лени Берендеева — самолично возил к дому Хохлова Недвораеву, на улице они встретились с агентесой, якобы Недвораева ходила к ней домой, там показывала ей кассету, а потом вышла и подтвердила, что все в цвет.

— А какие-нибудь материальные следы этой операции остались? Хотя бы в виде вшивенькой справочки, я уж не говорю о протоколе опознания?

— Дело в том, что агентеса категорически отказалась участвовать в каких-либо следственных действиях и вообще якобы настаивала, чтобы ее фамилия нигде не упоминалась, поскольку она боится мести убийц.

— То есть сам Берендеев при этой исторической встрече не присутствовал?

— Конечно, нет.

— И так с ходу во все это поверил? Ему что, лично Недвораева отчиталась о поездке?

— Нет, ему Горюнов в деталях рассказал.

— Очень остроумно. Может, у Бесова хоть пистолет нашли?

— Да никто пистолет и не искал. У него даже обыска не было. Его Горюнов схватил и привез в Питер. Более того, Бесов алиби предъявил: убийство было семнадцатого в восемь вечера, а в девять вечера с копейками Бесов регистрируется в гостинице «Восточная» в стольном граде Москве, с девушкой. В общем, он сидит уже третий месяц. Меру пресечения, кстати, не обжалует.

— А кто он такой вообще?

— Бесов-то? Да быковатый такой, но неглупый; в принципе убить он может, другой вопрос, мог ли он убить Хохлова вечером семнадцатого? Связи между ними ну никакой не прослеживается. Равно как между ним и «наружниками».

— А чьих он будет?

— В смысле — из какой группировки? Из команды братьев Гавелов.

— Конкурентов чернореченских, что ли?

— Да, правильно.

— А как он себя в камере ведет?

— Ты знаешь, я в убойном просмотрел абсолютно все сводки по камере за все время его отсидки. Он ведет себя как человек, который искренне недоумевает, за что его посадили. Ни разу он не прокололся и ничем себя не выдал, хотя его провоцировали на разговоры об убийстве. Говорил, что в Питере был всего два раза, а на той улице, где Хохлов жил, вообще не был никогда.

— А откуда он улицу знает?

— Так ему же обвинение предъявили, где указано место убийства. Сразу после предъявления он в камере и поделился, что никогда на такой улице не был и как проехать туда, не знает. В общем, у меня сложилось впечатление, что либо он действительно не при делах, либо он слишком умный, нам не по зубам. Ну не может человек почти три месяца так ровно держаться в камере, в чем-нибудь да проколется, а это сразу видно будет. Но тут — полнейший ажур.

— Слушай, — спохватилась я, — ты же мне главного не сказал: а кто заказчик?

— Да Хапланд же. Борис Владимирович.

9

Обратно мы добирались тем же макаром: машину оставили на соседней улице, огородами проскочили в дом опера по имени Костик, влезли в окно. Радушный хозяин шумно проводил нас к зеленой «ауди»; мы помахали ему и уехали в город. Андрей доставил меня к Маше, довел до квартиры, зайти отказался. Ночью я проснулась от какого-то шума. Оказалось, что на улице ураганный ветер сносит крышу, — это грохотали листы плохо закрепленного кровельного железа. Утром выяснилось, что резко похолодало, а у меня с собой не было ничего теплого, что называется, в чем была, в том и покинула мужний дом, «не взяв ни рубля, ни рубахи»… Впрочем, это Асадов про мужчину писал. Заботливая Машка тут же заявила, что она пойдет на работу в кардигане, а мне даст свой навороченный английский плащ, действительно очень красивый, предмет зависти всех ее сослуживиц, нежно-алый, с затейливым капюшоном. «Никаких возражений!» — строго сказала она.

Ну, а я долго не ломалась. У меня такого плаща не было, и я, глядя на себя в зеркало, еще раз убедилась: ничто так не красит женщину, как хорошие, дорогие вещи. Поэтому я с удовольствием согласилась дойти в нем до работы и пофорсить перед коллегами.

Весь путь до прокуратуры я проделала как по подиуму. Шеи сворачивали не только мужики, но и женщины, даже в основном женщины. Вот она — суета сует! Ушла от мужа, в семье разлад, родная мать знать не хочет, а какая-то английская шмотка заставляет пульс учащенно биться! Тьфу!

Под дверьми моего кабинета сидел оперуполномоченный Степушкин и читал «Криминальный вестник».

Поражает меня это свойство моих коллег — отпахать целый день, а то и не один день подряд на ниве борьбы с преступностью, наползаться по подвалам и чердакам, нанюхаться разложившихся трупов, наобщаться всласть с уголовными рожами — а потом еле добраться до дома и вместо ужина уставиться в телевизор и оголтело смотреть-смотреть криминальную хронику, в которой показывают точно такие же чердаки, разложившиеся трупы и уголовные рожи… Или читать-читать бульварные газетенки с рассказами о расчлененных трупах. Как будто никогда расчлененки не видели…

— Маш, я к тебе, привет! — поднялся он при моем появлении и аккуратно сложил газетку. — Смотри, чего тут пишут.

Входя вслед за мной в кабинет, он положил на мой стол газету и ткнул пальцем в заголовок «Сыщикам виден горизонт».

Я бережно сняла и повесила ценный плащ, а потом села за стол и пробежала глазами заметочку. В ней от лица начальника ГУВД Виталия Оковалко сообщалось, что в раскрытии дерзкого убийства начальника ГБР наметился положительный сдвиг, что в деле уже виден горизонт, к которому уверенным шагом движутся сыщики, что это дерзкое убийство, возможно, скоро будет раскрыто, о чем он непременно проинформирует общественность.

— Остроумно, — сказала я. — Главное, свежо, до такого еще никто не додумался. Интересно, он в средней школе учился или сразу в пожарную пошел? Он знает, что горизонт — это воображаемая линия, к которой сколько ни иди, она ближе не становится?

— Вот-вот, и я про то же. Может, это такой незаурядный ход: успокоить общественность и одновременно ничего не сказать?

— Боюсь, что это для него слишком тонко. А ты специально пришел мне газетку показать, что ли?

— Нет, Маша, я тут кое-что интересное нарыл, нужна твоя помощь.

Оказалось, добросовестный Стетгушкин, без всяких поручений, по собственной инициативе обошел весь дом, в подвале которого нашел свое последнее пристанище «майор ГРУ» Толик Шермушенко, справедливо рассудив, что если один человек (в смысле — дядя Боря) что-то увидел, то могут быть и другие свидетели. И на втором этаже нашел старушку, окна квартиры которой выходят во двор. Старушку достал жилец дома, который повадился ставить под ее окна машину, а по утрам ее оглушительно заводить. Старушка, надо отдать ей должное, не скандалила, а вежливо просила его, правда очень настойчиво и каждый день, оставлять машину у дома на улице и там же ее заводить, и он в конце концов сдался.

А в тот день машина преступников влетела во двор, громко ревя двигателем, и бабушка решила, что сосед все-таки на ее просьбы наплевал. Высунувшись во двор, она увидела, что машина не соседа, и вообще чужая, в их дворе таких не бывало. И что ее дернуло — сама не знает, но взяла и записала номер.

Степушкин принес ей горячую благодарность и пошел пробивать этот номер через ГАИ. И к его большому удивлению, по телефону ему отвечать отказались, велели нести запрос. Он написал запросик и побежал в ГАИ сам. Там в картотеке возникло некоторое замешательство, и после короткого совещания с руководством девочки вынесли ему запросик назад со словами, что ответить не могут, им нужна виза начальника ГУВД.

— Нич-чего не понимаю! — недоумевал Степушкин. — Сколько раз я ходил в эту картотеку, и никогда визы начальника ГУВД не требовалось. Маша, может, ты им позвонишь? Или запрос от прокуратуры написать? Что за секреты от оперативных служб?!

— Вот именно, — медленно сказала я. — У кого могут быть от оперативных служб секреты? Только у еще более оперативных служб.

— Ты что, хочешь сказать, что это была гувэдэшная машина? — сообразил Степушкин.

— Горячо, Степушкин! Сейчас проверим!

Я открыла справочник ГУВД, нашла там координаты начальника «наружки» и набрала номер, а когда мне ответили, поставила телефон в режим громкоговорителя.

— Валентин Петрович, вас беспокоит старший следователь прокуратуры Швецова Мария Сергеевна. У меня в производстве дело о наезде со смертельным исходом, свидетели записали номер машины — О 56–14 ЛД, а ГАИ нам отвечает, что этот номер за вами, белые «Жигули»-«шестерка». Не проверите, где была эта машина в воскресенье на прошлой неделе? И, если можно, пришлите мне справочку, во сколько она ушла из гаража и во сколько встала назад. Если все подтвердится, ее бы надо осмотреть.

— Одну минуточку, Мария Сергеевна! Сейчас я дам команду проверить, не кладите трубку.

Мой собеседник, видимо, прикрыл микрофон рукой и стал отдавать какие-то распоряжения. Через некоторое время он обратился ко мне уже более уверенным тоном:

— Да, Мария Сергеевна, у нас был такой номерочек, но он год назад утрачен.

Проведена служебная проверка, виновные наказаны. Просто мы в ГАИ сведения не направили, чтобы с нас этот номер сняли. Это наше упущение.

— Будьте добры, Валентин Петрович, пришлите нам материалы служебной проверки, я вам направлю запрос через отдел по надзору за милицией.

— Конечно, конечно. Всего доброго. Я положила трубку и посмотрела на Степушкина.

— Все понял? Я разговаривала с начальником «наружки».

— А как ты запрос организуешь?

— А это пусть Горчаков сделает для родного района: он же у нас теперь начальник милицейского отдела.

— Да ну? Надо зайти его поздравить.

— Да он, наверное, будет проставляться за назначение, вот на проводы и придешь, поздравишь.

— Слушай, но мне это не нравится! Это что ж, я против своих, что ли, буду работать?

— Что ты, Степушкин, никто тебя работать не заставляет, спи спокойно, дорогой товарищ, можешь вообще забыть о том, что была какая-то машина.

— Да? Если бы я еще мог забыть про то, что был какой-то труп! Но, если честно, мне в эти разоблачения вписываться совершенно не хочется. Я помню, что произошло, когда ты замначальника отделения Ерошкина посадила как организатора банды.

— А что было-то?

— А ты что — забыла? Тебе выговор, насколько я знаю, ты полгода премию не получала, и всем операм, кто с тобой работал, по взысканию: кому выговор, а кому очередное звание задержали. И вообще, знаешь, что про тебя говорят? Для Швецовой самое большое удовольствие — мента посадить.

— Слушай, Степушкин, а ты сам как считаешь, Ерошкин — святой человек?

— Да гнида он был, каких мало.

— Значит, правильно я его посадила?

— Так все равно же оправдали!

— Есть такое понятие в праве — форс-мажор, непреодолимая сила. Дело я расследовала качественно, только не могла предусмотреть, что люди от своих слов откажутся, не побоявшись даже уголовной ответственности за ложные показания. Ну так должен был он сидеть?

— Вообще-то должен. Но все равно про тебя говорят, что ты стерва, каких мало.

— А ты не задумывался о том, кто говорит?

— Ну, разные люди…

— А в чем моя стервозность заключается?

— Ну, не знаю, руки выкрутишь, но своего добьешься…

— А это что, плохо?

— А чего ж хорошего, если от этого люди страдают.

— Ладно, Степушкин, я тебя не заставляю со мной работать.

— А я и не буду. У меня осенью очередное звание, а с тобой в какое-нибудь дерьмо вляпаешься. Ты уж не обижайся.

— Да уж ладно, хотя по логике вещей я, как известная стерва, должна из кожи вон вылезти, но очередное звание тебе обрубить.

— Типун тебе на язык…

Степушкин ушел, и сразу же мне позвонили из канцелярии следственного управления, чтобы я забрала два дела, специальным поручением прокурора города Асташина переданные мне в производство: два убийства, Хохлова и Боценко. И я поехала в городскую прокуратуру; ужасно хотелось скорее заглянуть в эти дела.

Возвращаясь в родные пенаты, я у самой прокуратуры столкнулась со своим стажером, приехавшим с экспертизы документов.

Оглянувшись по сторонам и не обнаружив вражеских агентов, притаившихся в кустах, Стас возбужденно сообщил, что официальное заключение будет готово через две недели, но эксперты прямо при нем посмотрели удостоверение под микроскопом и сравнили печать с образцом. Конечно, потребуются дополнительные исследования, но на первый взгляд следов травления текста и переклеивания фотографии они не выявили, и оттиск печати в удостоверении сделан с того же клише, что и образец, полученный нами в ГРУ.

— Что это значит, Мария Сергеевна?

— Стас, знаешь, зови меня по имени и на «ты», а то мне кажется, что мне сто лет. Не подчеркивай мой возраст, ладно?

— Я с удовольствием, но мне нужно будет время, чтобы привыкнуть.

— Судя по тому, что труп Шермушенко привезли в подвал на машине с номером наружной службы, его удостоверение, скорее всего, является документом прикрытия, которые выдаются наружной службе для работы по заданиям.

Эффект был полным, но я не удержалась и подбросила Стасу еще немножко информации к размышлению.

— И еще мы забираем себе дело по закопанному трупу, на который мы выезжали в субботу.

И еще раз я убедилась, что из Стаса следователь получится, коли он так радуется лишним делам.

— Мария Сергеевна… Маша, а что такое документ прикрытия? Я так приблизительно представляю, но хотелось бы знать поточнее…

— Несколько лет назад у нас в прокуратуре работали ребята из московского комитета госбезопасности — тогда он еще так назывался. Приезжали сюда в командировку, а у нас базировались, свидетелей допрашивали. Мы с одним из них разговорились, и он сказал, что для всех он механик швейного объединения «Волна», и показал коричневую корочку, в которой имелась его фотография и было написано, что он работает на «Волне» механиком. Я спросила, а что будет, если кто-нибудь захочет это проверить. И он ответил, что тогда он назовет телефон, по которому всем исправно сообщают, что это диспетчерская объединения «Волна» и что такой-то уже много лет работает на их предприятии. Понятно?

— Вполне. Иными словами, документ прикрытия без согласования с якобы выдавшим его учреждением изготовить невозможно?

— По крайней мере, удостоверение майора ГРУ — вряд ли возможно.

Мы поднялись в прокуратуру, Стасу я отдала дело об убийстве Боценко, а сама стала читать про убийство Хохлова.

Синцов оказался прав: на Бесова в деле не было ни-че-го! После протокола осмотра трупа и ничего не значащих допросов жены и сослуживцев потерпевшего в деле имелся рапорт оперуполномоченного отдела по раскрытию убийств Горюнова о том, что, по сообщению источника, не подлежащего расшифровке, к убийству Хохлова причастен гражданин Бесов Сергей Юрьевич, проживающий в Новгороде по такому-то адресу и принадлежащий к организованной преступной группировке братьев Гавелов. На основании этого рапорта Бесов был задержан в Новгороде, доставлен в Питер и посажен, причем в качестве мотивов задержания фигурировал уже известный довод о принадлежности к ОПГ «Гавелы».

Допрошенный после задержания Бесов категорически отрицал знакомство с Хохловым, свое пребывание в Петербурге семнадцатого марта, наличие у него оружия и какую-либо причастность к убийству. Собственно, в этом ничего удивительного не было, никто и не ожидал, что «этот редиска расколется при первом шухере». Удивительно было другое: следователь, задержав Бесова, словно бы заснул. Он и не думал искать какие-то доказательства причастности Бесова к убийству. После задержания к Бесову никто не ходил три дня, потом, имея в активе тот же самый рапорт с оперативной информацией, а в пассиве — полное отрицание Бесовым своей причастности к преступлению, следователь предъявил ему обвинение в убийстве Хохлова и арестовал.

Ага, вот началось хоть какое-то действие! В деле оказалась вшитой наполовину разорванная записка, а за ней — акт изъятия этой записки у адвоката Балованова во время беседы с Бесовым в изоляторе временного содержания.

Судя по тексту, записка — от родных, начинавшаяся обычными приветствиями и сообщениями о том, что Котик заболел гриппом, а Валечка здорова, а вот дальше уже интереснее: «Сереженька, я и папа умоляем тебя, держись! Вспомни, что семнадцатого марта ты был в Москве с Наташей, прописался в гостинице „Восточная", ставил машину на платную стоянку, где тебя видел охранник, потом вы с Наташей фотографировались на Красной площади. Сынок, держись этой версии, никуда от нее не отступай, если будут бить — терпи, потом подадим иск в суд. Только не меняй показаний! Целуем, ждем, папа, мама, Валя и Котик»…

Я усмехнулась, вспомнив одного своего клиента, который при встрече с адвокатом в тюрьме проинструктировал его, кто и какие показания должен давать, а адвокат старательно записал все это на бумажку и был с нею задержан. Бумажка явилась хорошим доказательством преступного сговора, а клиент тут же отказался от этого адвоката и, плюясь, кричал: «Раз у тебя памяти нет, то иди лучше в прокуроры! Не хрен в адвокаты лезть, если запомнить не можешь, чего тебе говорят!»

У Бесова тоже после этого инцидента меняется адвокат. Странно, но Балованов при всей своей испорченности далеко не дурак, и уж у него-то память хорошая. Что ж он так прокололся?

Но изюминка не в этом. После предъявления обвинения Бесова допрашивают, и он начинает свои показания (в день изъятия записки) с того, что убийства не совершал, в Петербурге семнадцатого марта не был, весь этот день провел в Новгороде, в своей фирме — это могут подтвердить работники фирмы Тютькин и Пупкин, а в середине допроса он вдруг резко меняет курс и заявляет: «Я вспомнил! Семнадцатого марта я был в фирме до обеда, а в семнадцать часов я выехал на машине в Москву со своей знакомой Наташей Егоровой, прописался в гостинице „Восточная", ставил машину на платную стоянку, фотографировался на Красной площади…» В общем, повторяет текст записки.

Что же дальше?

Оперативник из убойного отдела срочно выезжает в Москву и в гостинице «Восточная» изымает регистрационные листочки на Бесова и его знакомую Егорову. Но оба листочка заполнены рукой Егоровой. Бесов объясняет это тем, что документы заполняла Наташа, пока он парковал машину. Оперативник допрашивает портье и горничную, предъявляет им фотографию Бесова, они не узнают постояльца, но это тоже объяснимо: прошло больше месяца, постояльцев масса… Бесова по фотографии узнает только охранник на стоянке. Допустим, охранника можно подкупить.

Родственники Бесова присылают следователю цветную фотографию: Бесов с Наташей у Мавзолея, вечером, уже стемнело, горят фонари. На обороте снимка в компьютерном коде просматривается число 18. 03 — это дата печати. Фотография «кодаковская»; уличные фотографы обычно сдают снимки в печать в тот же день, на следующий получают. Значит, снимок сделан семнадцатого или восемнадцатого…

А вот листы из журнала регистрации гостей, изъятые в гостинице «Восточная». Заезд в 21 час — двое из Архангельска, с указанием номера комнаты, куда они поселяются. Заезд в 21 час 10 минут — Бесов и Егорова из Петербурга, комната номер такой-то; следом запись о гостях, поселившихся в гостиницу в 21 час 30 минут, и дальше записи идут сплошным потоком. В протоколе выемки этих листов написано, что листы изъяты из прошитой и пронумерованной книги учета. Записи сделаны таким образом, что вписать что-то позднее невозможно.

Да, записка — сильный козырь в руках следствия. Но что мне в ней так не нравится?

А вот что: почему мама с папой так озабочены тем, чтобы сын ни в коем случае не менял показаний? Хорошенькое родительское напутствие: будут бить — терпи, только показания не меняй! Хотя сами призывают поменять их и рассказать, что был в Москве.

И вот еще что режет мне глаз: предположим, что Бесов — убийца, и убийство было заранее продумано так, что он предварительно обеспечил себе алиби: послал в Москву свою любовницу со своим паспортом, та прописалась в гостиницу за двоих, а совершив убийство, он присоединился к ней.

Так что же, он забыл об этом? Почему понадобилась записка с инструкциями, чтобы он сказал об алиби? Если алиби заготовлено не на случай ареста, то для чего же еще?! Раз он приехал в Москву в девять вечера, то в восемь совершить убийство в Петербурге он никак не мог.

А записка создает полное впечатление алиби сфабрикованного, мол, сынок, пока ты там сидишь, мы подсуетились и состряпали тебе алиби, так что запоминай: ты был в Москве, в гостинице и т. д.

Одно бесспорно: в одиночестве Наташа была в Москве или с Бесовым, прописывалась она в гостиницу именно семнадцатого марта. Если Бесова с ней не было, зачем нужно столбить его пребывание в Москве в этот вечер? Чтобы обеспечить ему алиби на время убийства Хохлова? Но тогда зачем это сделано втайне от него, раз он при задержании по подозрению в убийстве не воспользовался этим обстоятельством, чтобы подтвердить свою невиновность?

Еще мне показалось, мягко говоря, странным, что Балованов — штатный «чернореченский» адвокат — вдруг взялся за защиту человека братьев Гавелов. Конечно, «есть многое на свете, друг Горацио…». Но и определенные понятия пока тоже есть.

Я заглянула в ордер адвоката, защищавшего Бесова после бесславного отстранения известного «чернореченского» юриста. Старый знакомый, Пал Палыч Андреев, из «бывших», то есть из немногочисленных уже адвокатов, которые осуществляют защиту теми способами, которые предоставляет им уголовно-процессуальный кодекс. Теперь-то критерий подбора адвоката другой: а ты вопросы решаешь? Нет? Тогда какой же ты адвокат? Кого ты знаешь из следователей и судей? Кому ты можешь взятку сунуть?

Один мой коллега из отдела по расследованию особо важных дел Саша Каневский, из числа сбежавших от Недвораевой в коллегию адвокатов, как-то в следственном изоляторе зацепился со мной языком на тему о новой популяции юристов, «решающих вопросы».

Начали мы с обсуждения участившихся случаев убийств адвокатов.

Год назад на методсовете по делу об убийстве одного приблатненного адвоката, из тех, кого конвой в следственном изоляторе путает с их клиентами, я выступила против версии о связи убийства с профессиональной деятельностью адвоката, доказывая, что в силу пиетета к профессии адвокатов не убивают. Мне давно как-то рассказывал старенький адвокат, что много лет назад его ограбили на темной улице; грабители забрали бумажник и уже удалялись, когда он побежал за ними со словами: «Документы хоть отдайте!» — «Какие тебе документы?» — спросили злодеи. «Удостоверение адвокатское…» — «Так ты что — адвокат?! Что ж ты раньше не сказал?!» И ему не только вернули адвокатское удостоверение и деньги, но в качестве возмещения морального ущерба остановили такси и велели водителю довезти его до дома «за счет фирмы», а в багажник загрузили ящик шампанского и коробку фруктов. Вот такое было уважение к профессии!

Прошел всего год, и я кардинально пересмотрела свои взгляды на этот вопрос. Если адвокат берет у клиента деньги и подробно ему рассказывает, кому и как он будет давать взятки, или, еще пуще, обсуждает с клиентом, как свидетелей заставить отказаться от показаний, — то это уже не адвокат, а соучастник. На адвоката, может, рука и не поднимется, а на подельника — отчего ж…

Каневский со мной согласился в том, что многое сейчас он уже не возьмется оценивать однозначно. И рассказал, как, уйдя из следственной части (а был он весьма незаурядным следователем, умным и грамотным), пришел в коллегию стажироваться, и его наставником стал господин Балованов.

— Сижу я рядом с наставником в консультации, на приеме, и приходят люди, которые говорят, что надо освободить из-под стражи клиента, обвиняемого в убийстве при отягчающих обстоятельствах.

Я взвесил возможности, пришел к выводу, как опытный следователь, что они равны нулю, и так и сказал гражданам, мол, это невозможно; по сто второй статье ни один суд меру пресечения не изменит, и никто за такое поручение не возьмется. А сидящий рядом Балованов тут же говорит: отчего же, я готов взяться. Пять тысяч долларов — и клиент на свободе. Я, признаться, подумал про коллегу: во впаривает! Хочет деньги снять, а потом будет ссылаться на объективные обстоятельства. Одному такому уже голову проломили: денег набрал, а потом стал от клиентов прятаться…

Поэтому я, мыслящий следственными категориями, гну свое: это невозможно. А Балованов свое: пять «тонн» — и клиент на свободе. И что ты думаешь? Суд изменил человеку меру пресечения, он, естественно, тут же скрылся; наших клиентов — его соучастников — давно уже осудили, а тот все бегает. Но не в кандалах. Поговорил я некоторое время спустя с судьей, который его освободил. К тому времени я его уже узнал получше, понял, что он взятки берет, и он, впрочем, в дружеской компании этого особо не скрывал. Хотя, естественно, и не афишировал.

И вот до разговора с ним я все думал: как же это, должно быть, страшно — брать взятки! Как жить с таким грузом на душе, в вечном страхе, что вот-вот все раскроется, придут арестовывать… А как детям в глаза смотреть, что говорить будут…

А человек, как оказалось, живет в ладу с самим собой, в полной гармонии! Я, говорит, помогаю людям. И вполне естественно, что меня за это вознаграждают. Вот, говорит, квартира у меня отделана по евростандарту; милиция нарубила дров, дело сляпала, а я вынес правосудный приговор; и вполне естественно, что люди остались благодарны…

Но Пал Палыч, насколько мне известно, считает ниже своего достоинства бегать как халдей, купюры отсчитывать должностным лицам.

И я взялась за телефонную трубку. Определенно, когда-нибудь мои коллеги скинутся со своей скудной зарплаты и поставят памятник из чистого золота в виде огромного телефонного аппарата. И на нем будет написано: «Божеству по имени Телефон — благодарные следователи»…

Насколько я помнила, как раз в это время у Пал Палыча по графику прием в консультации, и память меня не подвела. Он как раз и снял трубку. После краткого обмена любезностями я спросила о Бесове, и Андреев воодушевился, узнав, что дело у меня.

— Что-то там не то, Мария Сергеевна, мое сердце просто чует, что там какая-то подстава. Мне ведь всех материалов дела не дали посмотреть, могу только догадываться, что у обвинения не все гладко. Не могу понять одного: кто так подставил моего клиента?

— Пал Палыч, а про записку что-нибудь вам известно?

— Известно только то, что записку передал ему адвокат Балованов и что ее действительно писали родители. Я уж их терзал-терзал: кто вас надоумил такое написать? Они говорят — оперативник, который сына забрал, потом приехал и сказал, что выполнил указание следователя, Сережу задержал, но верит ему, что он не убивал, и предложил им поговорить с Наташей; это девушка Сережина, мол, она что-то знает, что может сыну помочь; они, конечно, их связь не одобряли, Сережа ведь женат, но вроде бы с Наташей он уже полгода не встречался… В общем, родители поговорили с Наташей, и та им рассказала про Москву и фотографию отдала, где они с Сережей на Красной площади. А оперативник и подсказал, мол, напишите записку, я Сереже передам, и спросил, какого адвоката они наняли. А родители сразу и растерялись: адвокатов не знают; оперативник им и посоветовал определенного юриста. А уже после того, как записку изъяли, Балованова от дела отстранили, родители ко мне обратились. Мария Сергеевна, голубушка, одна надежда, что вы разберетесь в этом клубке противоречий.

— Пал Палыч, а что из себя Наташа представляет? Вы ее видели?

— Видел только на фотографии, лично не встречался. Мария Сергеевна, послушайте, я спрашивал Сергея, был ли он в Москве? Он отвечает — был, а сам при этом смотрит в сторону, на меня ни разу не взглянул. Спрашивал я его и про отношения с Наташей и еле-еле вытянул, что он ее знает со школы, была первая любовь, потом поссорились, — вы еще юны, Мария Сергеевна, и наверняка это помните лучше, чем я, старый перечник. И он женился на Вале. Ну, а сердце взяло свое: через несколько лет опять они с Наташей стали встречаться, ездили в Прибалтику, в Сочи… Родители просто в ногах у него валялись, чтобы он с Наташей расстался, очень они боялись, что жена Сергея уйдет и ребенка заберет. Да как расстанешься: город маленький — не хочешь, да столкнешься! Но когда Сергей почувствовал, что жена действительно может уйти от него, он с Наташей порвал. Говорят, она так переживала — чуть ли не травиться думала у него на глазах, но он как кремень держался.

— Пал Палыч, вам известно, как давно это было?

— Расстались они полгода назад. Родители думали, что все между ними кончено. А они, оказывается, тайно продолжали встречаться, вот и в Москву вместе ездили.

— Пал Палыч, я его освобожу. Давайте сегодня встретимся в изоляторе, заодно я с Бесовым познакомлюсь. Часов в пять; займете мне кабинетик?

— Господи, конечно; я прямо сейчас туда поеду! Ему можно сказать?

— Пока не надо. Распрощавшись со своим телефонным собеседником, я некоторое время переваривала полученные сведения. Оч-чень интересно! Насколько я понимаю, брошенная Наташа — хороший материал для подставы.

И если предположить, что женское сердце горит ненавистью, а тут появляется некто, предлагающий хорошую возможность отомстить… И всего-то надо — прокатиться в Москву на халяву, создать в гостинице впечатление, что она приехала с мужчиной, и показать охраннику фотографию Сергея, чтобы тот потом смог его узнать. Говорят же, что нет страшнее врага, чем брошенная женщина.

Но Горюнов-то! Если это придумал и провернул он, — аплодирую. Неужели он способен на такую тонкую оперативную комбинацию? Не в лоб, а через сомнение, чтобы следователь якобы своим умом до всего дошел и подтверждение неискренности Бесова получил сам! Да, похоже, я Толика недооценивала!

Какой там фанфарон! Сейчас я готова была поверить во все его рассказы об оперативных викториях…

Телефон зазвонил так неожиданно, что я чуть не свалилась со стула. И еще большей неожиданностью зазвучал в трубке голос мужа, сухой и неприязненный:

— Можешь возвращаться домой, я ухожу. Если в течение часа ты сможешь приехать домой, обсудим развод. Скажи, что нужно подписать, я подпишу.

— Хорошо, я приеду, — проговорила я; в горле пересохло, закололо сердце, а уж про душу и говорить нечего.

Подумав, что как раз успею заехать домой, а оттуда — сразу в изолятор, я быстро напечатала постановление об изменении Бесову меры пресечения (отпустить его подчистую мне все же духу не хватило — а вдруг я погорячилась: черт его знает, может, он каким-нибудь боком при делах), засунула в сумку необходимые бумажки, фотографию, запечатлевшую Бесова с любовницей в Москве, и выбежала из прокуратуры.

Игорь ждал меня дома. Свои вещи он собрал в две сумки, сухо, сквозь зубы, поставил меня в известность, что поживет пока у отчима, алименты будет передавать мне через маму, с ребенком будем видеться поровну, — и все слова, которые я могла бы сказать, застряли у меня в горле. Вот и все…

Бросив сумку на стол так, что из нее высыпалось все содержимое, я села на диван, закрыла руками лицо и заплакала, горько-горько. Ведь хотела в душе разрыва с мужем, а когда получила то, что хотела, — стало страшно. И плохо. Да нет, не разрыва я хотела, а избавления, расставания — слово не находилось…

— Откуда у тебя эта фотография?!

— Что? — оторвала я мокрые ладони от заплаканного лица.

— Я спрашиваю, откуда у тебя эта фотография? Это я делал монтаж, но для установщиков. Как она к тебе попала?!

Все-таки муж мой рехнулся на деятельности своего учреждения. Даже в момент последней встречи с женой его смог взволновать подрыв режима секретности. В руках он вертел снимок с Красной площади.

— Так это монтаж?!

— И довольно грубый — видишь, освещенность мужской и женской фигур разная, смотрят они в разные стороны, а такое редко бывает на профессиональном снимке: смотрят либо друг на друга, либо оба в объектив, а тут девица в объектив, а он на птичек. Я парня добавил, а девица на фотографии была.

— А компьютерный код на обороте фотографии как же сохранился?

— Ну, Швецова, это элементарно делается в лабораторных условиях.

— Спасибо тебе, Игорь! — с чувством сказала я. — Ты очень хороший специалист!

— Не заговаривай мне зубы, Швецова, — злобно сказал он, и я поняла, что пора уносить ноги.

— Спасибо тебе еще раз, но честно скажу, что не хочу здесь оставаться. Пока мама с Бегемотиком на даче, поживи здесь, а я у Машки. Мне так спокойнее будет, ладно?

— Это твое дело, Швецова, — сухо сказал он. — Я ухожу, а ты живи где хочешь. Если дома не живется, — пожалуйста, ты уже свободный человек. Шляйся где хочешь, воспитывать тебя некому.

И мне опять захотелось бежать от него как можно дальше.

10

Бесов мне не понравился. Внешне типичный «бык во фраке» (у моего ребенка есть такая игрушка — стоящий на задних ногах плюшевый бычок с вытаращенными глазами, с увесистыми кулачками, в куцем фраке, а на ногах — борцовки; и называется все это великолепие, судя по ярлыку, «игрушка „бык во фраке"»). Маленькие бегающие глазки, зализанные назад волосы, спортивный костюм на спортивной фигуре — в общем, вид просто нарицательный. Что уж там в Новгороде на его совести, не знаю, — у него на новорусском лице написано, что он не из законопослушных бизнесменов; и тем не менее за убийство в тюрьме он сидел зря.

Я, правда, была не в лучшей форме для ответственного допроса, и он это чувствовал: отвечал равнодушно, ничему не удивлялся. Как только его привели в следственный кабинет, я представилась и сказала, что дело теперь у меня в производстве. Он никак на это не прореагировал. Тогда я сказала, что доказательств его вины в деле нет и я освобождаю его из изолятора. Он кивнул. Ну ладно, как говаривал Шарапов: «Что ж, он теперь в ногах у нас валяться должен?»

Настроения колоть его не было у меня никакого; я пару секунд поколебалась — выложить ему фотографию сейчас или сделать это позже, когда он придет ко мне в кабинет, — и решилась. Вынув фотографию из сумочки, я закрыла листом бумаги Наташу с Мавзолеем и повернула изображение к Бесову.

— Узнаете?

— Это я, — равнодушно сказал Бесов.

— Где вы сняты и когда?

— Не помню.

— Вспомните! Это важно.

— Не помню. — Бесов отвернулся.

— Скажите, Сергей Юрьевич, кто вас так подставил? Я не поверю, что вы почти три месяца в камере ни разу об этом не думали.

— Думал.

— Ну и?..

— Ума не приложу.

— Ну что ж, после освобождения можете съездить в Новгород, а через неделю придете ко мне вместе с адвокатом. Всего хорошего.

Я собрала свои бумажки и вышла из кабинета.

Ехать в прокуратуру было поздно. На душе кошки скребли; нет, скорее к Машке, может, хоть она меня немножко успокоит…

Решив, что надо внести в Машкино хозяйство посильный вклад и купить каких-нибудь продуктов, а то неудобно сидеть на ее шее, я зашла в магазин, купила пирожных, ветчины, минералки и десяток яиц в отдельный мешочек.

Стоя на остановке, я смотрелась в стеклянную стенку навеса и думала, почему я так скромно выгляжу даже в ярком и дорогущем плаще.

Иногда на меня накатывает что-то, и мне смертельно хочется иметь броскую и вызывающую внешность: отрастить копну волос и выкрасить их в «дикую вишню», надеть юбку до пупа, и вязаные колготки, и туфли на трехсантиметровой платформе, вроде тех, с которых упала «Спайс-герл», сломав себе ногу. Покрасить ногти черным лаком и в комплекте с ним использовать помаду «Руж-нуар». А в уши повесить клипсы длиной до плеч.

Но это минутная слабость. Наверное, каждая женщина хотя бы раз в жизни хочет выглядеть прямо противоположно тому, что имеет от природы. В старом журнале «Гламур» я видела рекламу краски для волос, утверждавшую, что «каждая женщина хотя бы раз в жизни должна быть рыжей»!

А начав анализировать, почему я, вопреки своим амбициям, выгляжу так «комильфо», я поняла, что мой внешний вид подчинен моей работе. Я подсознательно рассчитываю, что должна выглядеть достаточно прилично, чтобы беседовать с представителями высших классов и купечества, то есть с депутатами и бизнесменами, которые одеваются в бутиках и причесываются в салонах и всех других по одежке встречают. Но ни в коем случае не создавать у них впечатления, что я могу позволить себе дорогие вещи: я ведь государственная служащая с фиксированной зарплатой, которой не то что на педикюр в салоне — на еду не всегда хватает; и одновременно не раздражать представителей средних классов вычурностью облика и излишней холеностью, да и бомжей не отталкивать. А когда я рассматриваю себя в зеркале — отжалев, что не обладаю броскими чертами, — я понимаю, что надо сказать родителям спасибо за свое лицо, располагающее к себе и обвиняемых, и потерпевших. Один опер мне как-то сказал: «Тебе бы, Маша, у нас на агентуре сидеть: у тебя бы люди за одну твою улыбку работали».

Мои размышления прервал сильный толчок в спину, отчего я чуть не выронила сумку и пакеты. Какой-то пьяненький дядька, похоже, попытался пройти прямо сквозь меня. Сил не было огрызаться, тем более что подошел мой трамвай. Забравшись в вагон, я стала доставать из сумочки удостоверение, чтобы показать кондуктору, и вдруг обнаружила, что у меня в руках нет мешочка с яйцами. Ни фига себе — средь бела дня, на оживленной улице, типичнейший «рывок»; дядька-то не просто меня в спину двинул — он себе яичницу на ужин зарабатывал! У меня аж слезы на глаза навернулись от обиды. Достойное завершение славного дня!

Из гущи народа, наполнявшего трамвай, ко мне протиснулась знакомая адвокатеса из нашей консультации.

— Привет, Машуня! Из тюрьмы? Я тоже только что закончила.

— Из нее. Ты представляешь, Ирина, у меня только что десяток яиц украли!

— Как это украли?!

— Да так: стою на остановке, мимо проходит мужик, сильно меня толкает, спохватываюсь — в руке нет мешка с яйцами!

— Маша! Но это же не кража! Это типичнейший грабеж, открытое похищение!

— Да хоть бандитизм, мне от этого не легче. Последние шесть тысяч на яйца истратила…

К Машке я едва приплелась. Не успела я войти в прихожую, как зазвонил телефон: это Горчаков проверял, жива ли я еще.

Убедившись, что я плохо соображаю, Машка стала спрашивать, что со мной случилось на этот раз.

— Представляешь, — говорю я ей, — десяток яиц у меня сперли на остановке, а Горчаков кричит, чтобы я шла заявлять в милицию. Что ж, я приду и буду требовать возбудить дело о краже яиц стоимостью шесть тысяч?

— Маша! — подняла брови подруга. — А почему яйца такие дорогие?!

… Следующим утром, когда я вышла на улицу и направилась на работу, мне в глаза бросились двое молодых людей с короткими стрижками и профессиональной цепкостью взгляда, сидевшие на корточках напротив парадного. На земле возле них стояла банка из-под джин-тоника. «Это в восемь часов утра», — машинально отметила я. Впечатление пивших с вечера они никоим образом не производили.

Я внимательно рассмотрела их, а они, не стесняясь, разглядывали меня.

За углом стоял еще один юноша с короткой уставной стрижкой. Увидев меня, он огляделся и двинулся следом за мной походкой скучающего человека. У метро его сменил еще один, похожий на него, как брат-близнец.

На работу я явилась полностью деморализованная. Я не пошла звонить Синцову из канцелярии или от помощников по гражданскому надзору (ну не слушают же они всю прокуратуру?!), а воспользовалась своим собственным телефоном. Дозвонившись, я высказала Андрею все, что я думаю о профессиональной деградации сотрудников наружной службы, если «срубить» их наблюдение не представляет труда даже неспециалисту, и что в следующий раз я просто проверю у них документы или сдам в ближайшее отделение.

Андрей картинно мне сочувствовал; судя по тому, как он мне подыгрывал, мы оба чувствовали себя как Бим и Бом на арене, которые выкрикивают интимные сообщения, адресованные друг другу, стараясь, чтобы их услышали задние ряды амфитеатра.

Войдя ко мне в кабинет, Стас, похоже, почувствовал витавшие в воздухе флюиды моего негодования и куда-то исчез. Через пятнадцать минут он вернулся с мороженым, налил мне кофе и поставил на мой стол поднос, на котором рядом с чашкой лежала гвоздика.

Пока я успокаивала нервы кофе с мороженым, Стас развлекал меня:

— Маша, слышала? Уже про убийство Версаче анекдот придумали: один новый русский другому говорит: «С Васькой-киллером какая неприятность-то приключилась! Он на Майами уезжал, спросил меня, не нужно ли мне там чего; ну, я ему „Версаче" заказал, а он меня неправильно понял…»

Я фыркнула, и Стас, поняв, что я уже работоспособна, принес дело об убийстве Боценко.

Открыв фототаблицу к протоколу осмотра места происшествия, я поразилась тому, какая красавица лежала на затоптанной лестничной площадке в луже крови. Невероятной длины и красоты ноги, длинные прямые каштановые волосы, даже в смерти поза ее была изящной, а выражение лица — безмятежным.

— Похоже, что она для «Плейбоя» позирует, правда? — сказал Стас.

— Да уж, редко увидишь такой красивый труп. Могу себе представить, какой она была живая.

— Она, кстати, три года назад получила звание «Первой вице-мисс» на конкурсе красоты и некоторое время работала фотомоделью. Закончила Институт точной механики и оптики и компьютерные курсы. Единственная дочь заместителя начальника Управления ГУВД, которое занимается оперативно-поисковыми мероприятиями. Мать у нее умерла пять лет назад. В апреле она стала работать в Управлении, в аналитическом отделе на компьютере, — видимо, отец туда устроил. Лейтенант милиции. Убийство на первый взгляд выглядит как разбойное; без десяти восемь она вышла из квартиры, отец за ней присылал машину каждое утро. Сам он в тот день дежурил сутки. В двадцать минут девятого водитель по рации ему сообщил, что Юля из дому не вышла. Боценко попросил водителя подняться в квартиру, у них иногда замок барахлил, и он подумал, что Юле просто не закрыть дверь. Водитель вошел в парадную и между третьим и четвертым этажами увидел труп.

— А он не видел, чтобы кто-то выходил из парадного?

— Он к парадному не подъезжал, по инструкции останавливался всегда за углом дома.

— Кто милицию вызвал?

— Он, и «скорую помощь» тоже, и сразу сообщил Боценко.

— Ты говоришь, разбойное убийство? А что взяли?

— Отец говорит, что у нее должно было быть триста тысяч, а в кошельке одна мелочь.

— А кошелек где был?

— Вот в том-то и дело: на фототаблице — видишь — рядом с ней лежит сумка, причем закрытая. Кошелька нигде нет. Но если отец говорит, что в кошельке одна мелочь, значит, кошелек он после убийства видел.

— Постой-ка, фототаблица сама по себе не документ, а что написано в протоколе осмотра?

— А в протоколе ничего не написано ни про сумочку, ни про кошелек.

— Как это?

— На, посмотри, если не веришь.

Действительно, протокол осмотра места происшествия уместился на двух страницах и, кроме описания трупа, ничего не содержал.

Листая дело, я позвонила следователю Баркову, чья фамилия значилась в протоколе. Мои претензии он прервал своими:

— Тебе хорошо говорить, а мне к трупу подойти позволили только тогда, когда забрали уже все, что можно. Ты же знаешь, дежурный следователь приезжает, когда все уже затоптано и утрачено. А тут еще сразу слетелись все начальники разведки. Опер, который первым на место прибыл, мне сказал, что сумочку ее у криминалиста из рук вырвали, еле дождались, пока он по сумочке кистью с сажей мазнул; говорят — «нет отпечатков», и сразу ее забрали. Мне дали только трупные явления зафиксировать, спасибо и на этом. На место выезжал Дима Сергиенко; мы с ним посовещались и решили, что следы контактного взаимодействия на одежде вряд ли есть, поэтому не стали ее снимать на месте. Единственное, что он мне дельного по осмотру сказал, — это что рана у нее на спине, ножевая, на высоте ста пятидесяти трех сантиметров от земли, то есть злодей здоровый, около двух метров ростом. Цепочка у нее сорвана с шеи — там царапинка, и отец говорит, что была цепочка. А в общем, я тебе не завидую, поскольку дело гнилое. Не верится мне что-то в разбойное нападение, и этот слет стервятников на место убийства мне не нравится. Хочу тебя предупредить, что вся «наружка» сейчас якобы работает на это убийство, вроде бы они поклялись, что весь город перетрясут, так что наверняка что-нибудь тебе принесут в клюве, жди. В общем, я успел только отца допросить, по связям еще не работал…

Поговорив с Барковым, я снова пролистала дело. Да, допрос отца был подробный, но его, конечно, надо было вызывать снова. Мне хотелось самой с ним поговорить, кое-какие вопросы Барков не задал. Ему простительно: он никаких компроматов про «наружку» не знал, а мне хотелось поговорить с папой Юли в свете этих компроматов.

Что-то мне не верилось, что это убийство — случайность и что оно никак не связано с «левой» деятельностью сотрудников Управления, тем более что папа явно не последней фигурой в этой мафии являлся и, судя по всему, был в дерьме по самые уши. И еще меня очень интересовало — случайно или нет, что Юля Боценко была убита за день до начальника ГБР Хапланда.

Улучив минутку, я уболтала нашего доброго прокурора и добилась соответствующих распоряжений о передаче нам дела по закопанному трупу, и даже получила под это прокурорскую машину, на которой отправила Стаса в знакомый ему район.

В три часа мы договорились устроить «совет в Филях»: я, Стас, Синцов. Стас, однако, приехал к этому времени не только с делом, но и с опером Костей. Похоже было, что Костик обречен вписаться с нами в одну тему. Он привез конвертик, из которого торжественно достал 9-миллиметровую пулю, найденную им в яме под трупом Ткачука.

А еще он сообщил, что в порядке личной инициативы (дело все равно передается в наш район, так что он мог бы уже по нему и не работать) пообщался с бомжами из родных мест покойного Валерия Порфирьевича. И те поведали Костику, что Порфирьич после освобождения жилья не имел и приходил ночевать то в подвал, то на лестницу к Боре Орлову. Они с Борей часто вместе искали бутылки на свалках и в паре производили комичное впечатление, их даже называли Пат и Паташон, а вообще Порфирьич выглядел вполне импозантно, фигуру имел солидную, и благодаря этому не так давно ему улыбнулась удача.

Недели три-четыре назад он пришел в подвал, где тусовались по ночам окрестные бомжи, принес выпивку — жидкость «Боми» — и шпротного паштета на закуску и рассказал, что его нашел бывший сосед по расселенному дому Анатолий, которого он знал еще пацаном, а пока Порфирьич тянул срока за кражи, Толик вырос в солидного бизнесмена с «фордом» и радиотелефоном. Анатолий якобы подыскивал людей для работы в фирме и пообещал Порфирьичу теплое место, а для начала, чтобы Ткачук мог обрести подходящий вид, предложил пожить у него на даче, отдохнуть, привести себя в порядок, подкормиться, а заодно и посторожить дачу.

Порфирьич чуть не плакал, говорил, что счастье, оказывается, есть и что эти новые бизнесмены, которых все ругают, на самом деле правильные ребята, чуть ли не ангелы Божьи; и в свою очередь обещал тусовке, что, устроившись на новом месте, никого не забудет, чем сможет — поможет, во всяком случае обязательно приедет их проведать. Больше всего убивался по расставанию с другом Боря Орлов и все сетовал, что Валерке хорошо — он мужик видный, а что делать тем, кого Бог и так обидел?

— Подожди, — остановила я Костика. — Орлов — это такой смешной мужичонка, маленький, суетливый? На лестнице живет?

— Жил, — поправил меня Костик. — Дядя Боря три дня назад гикнулся, поскольку «Боми», видимо, оказалась несвежей. Но там все чисто, я проверял. Ни синячков, ни царапин, а употреблял в большой компании.

— Жалко, — вздохнула я. — Меня он чем-то тронул. Вроде бы безобидное было существо. И, кстати, единственный, кому можно было предъявить на опознание парней из машины, которые труп Шермушенко привезли. Слушай, а я что-то припоминаю: что-то он болтал по поводу того, что Валерку подкормиться взяли, а он рылом не вышел…

— А самое-то интересное, — подхватил Синцов, — похоже, что благодетель Ткачука не кто иной, как светлой памяти Толик Шермушенко, вам не кажется?

— Значит, все-таки убийства Шермушенко и Ткачука связаны? — радостно заключил Стас. — Я ведь чувствовал, правда, Маша?

Андрей посмотрел на восторженное лицо стажера, и мне показалось, что он хмыкнул, скептически отметив «Машу». Ну ладно, в конце концов, не кто иной, как Синцов собственной персоной меня недавно уверял, что моя личная жизнь его интересует только в связи с работой, — вот пусть и не хмыкает.

— Давайте сравним пулю по трупу Ткачука с объектами по Хохлову и Мантуеву, — подпрыгивал Стас, — может, с тем или с другим она совпадет?

— Давайте, — согласился Андрей. — Вот ты и отвези их на экспертизу. А заодно надо все-таки установить связь между ними и причины, по которым Хапланд заказывал наблюдение за Хохловым.

— Ребята, а как вы думаете, убийство Юли Боценко того же разлива? — спросила я.

— Очень похоже, во всяком случае, надо иметь его в виду, — ответил Андрей.

— Значит, нам надо искать еще и связь Юли с Хапландом, Хохловым и Мантуевым.

— А может, все проще: связь с ними не у Юли, а у ее папы? А папе таким способом что-то дали понять?

— Там убийца очень высокий, — напомнил Стас. — Эксперт-медик так сказал.

— Высокий?! — переспросил Синцов. — А точнее?

— Дима Сергиенко сказал, что, судя по локализации ножевой раны, убийца — под два метра. А у тебя есть кто-то на примете?

— Вы все обстоятельства убийства Хапланда знаете? — уточнил Андрей. — Всем понятно, что убийца — крутой профессионал? Так вот, в городе есть только два киллера такого уровня. Один из них — Леша Микоян, сложный мальчик, сын секретаря горкома партии. Я предполагаю, что за ним, как минимум, четыре трупа. Он воевал в Югославии, с автоматом чудеса выделывает и плюс (маленькая такая деталька) имеет навыки ведения уличных боев: с крыш хорошо стреляет. Мальчик осторожный, что называется, спиной вперед ходит. Те, кто с ним воевал, говорят, что он и ножом хорошо владеет… А вы знаете, что по делу Хапланда нашлись люди, которые видели троих парней на крыше за неделю до убийства? На них были какие-то робы, и жильцы приняли их за ремонтников. А сейчас выяснилось, что никто никаких рабочих туда не посылал. И один из парней очень высокий — под два метра. А Леша Микоян — два ноль два. При этом Леша — связь некоего комитетчика Арсенова. Весной руоповцы реализовывались по убийству инкассаторов; в ходе операции задержали машину, за рулем которой сидел полковник Арсенов, а в качестве пассажира в машине находился не кто иной, как Леша Микоян. Поскольку Леша сильно светился по этому убийству, добросовестный следователь «забил» его на трое суток. Тут же начались созвонки на начальственном уровне, мол, Микоян на связи с Арсеновым, ценный кадр, находящийся в разработке, большая просьба не фиксировать нигде факт задержания машины, Микояна отпустить… И Леша был отпущен, и документы на него уничтожены.

— А ты знаешь, что полковник Арсенов возглавляет расследование убийства Хапланда? — спросила я, с любопытством глядя на Синцова.

— Арсенов — во главе бригады по расследованию убийства Хапланда?! Потрясающе. То есть любую информацию, касающуюся Микояна, он может поймать и раздавить в зародыше. Тогда я вообще не удивлюсь, если это убийство — дело рук ФСБ.

— Ну уж ты хватил. Они могли организовать убой, но у истоков-то не они стояли, кое-кто повыше, — вмешался Костик.

— Ну естественно. И я тоже далек от мысли, что фээсбэшники заказали это убийство. Арсенов мог выступить как частное лицо, посредник между заказчиком и исполнителем. Это ведь он к тебе приезжал за удостоверением Шермушенко?

— Он. Да, Андрей, — спохватилась я. — Я вчера Бесова освободила.

— Молодец. Я даже не имею к тебе претензий за то, что ты меня не поставила в известность, потому что под «ноги» я бы его все равно не смог сдать, нет у меня такой возможности, хотя было бы интересно посмотреть, куда он рванется. И кстати, раз уж затронули этот вопрос: мы дел-то набрали, а сами остаемся без оперативного сопровождения. То есть мы с Костиком будем помогать, но оперативно-поисковые мероприятия обеспечить не сможем. Я просто не берусь «ходить» за людьми, установки делать и тэ пэ. Позориться я не собираюсь, в наружном наблюдении я не профессионал, не говоря уже о том, что половина фигурантов меня в лицо знает и через секунду «срубит». Придется работать вслепую, без подсветки. И прослушку мы не можем поставить, на работников милиции задания должен сам начальник ГУВД подписывать, а если пойдет утечка, то все псу под хвост. Так что будем раскрывать следственным путем. На мой взгляд, единственный выход — это накопать на них какие-нибудь должностные составы и приземлить, а в тюрьме начать работать с ними по убийствам. Камерную работу я могу обеспечить.

— Тогда надо подумать, наскребем ли мы им должностное преступление… Да еще такое, где в санкции хотя бы год лишения свободы, иначе их не арестовать, — предупредила я.

— Ребята, — вдруг жалобно спросил Костик, — а у вас ничего нет пожевать?

Мы переглянулись.

— Костик, кроме кофе, ничего, — извинилась я. — Стас, может, ты сходишь в магазин?

— Я схожу, — смущенно улыбнулся Стас, — если меня кто-нибудь спонсирует.

— Мальчики, я пас, — честно призналась я. — У меня пятьсот рублей, и то рваные.

— А у меня и пятисот не наберется, — мрачно сказал Андрей.

— Давайте ваши денежки, — протянул руку Костик, — может, хоть буханку хлеба куплю, и кофе запьем.

Мы все поскребли по сусекам, и через пятнадцать минут торжествующий Костик вернулся из магазина, прижимая к груди полхлеба и банку шпротного паштета.

— Та-ак, — протянул Андрей, глядя на эти деликатесы, — ты бы уж сразу и «Боми» купил. Чем мы лучше бомжей?

— Мы из чашек пьем, а они из стаканов, — заступилась я за нашу компанию.

А шпротный паштет, намазанный на свежий хлебушек, оказался не такой уж отравой. По крайней мере, мальчики наворачивали его за милую душу. Потом Стас отправился с пулями на экспертизу, а Костик с Синцовым — добывать информацию, которой нам не хватало.

Вечером, когда я уже закрыла сейф и собиралась домой, позвонил Синцов; похоже было, что он едва сдерживал возбуждение. «Я сейчас приеду», — сказал он, даже не интересуясь моими планами. Правда, планов никаких не было.

Через пятнадцать минут он, запыхавшись, вбежал в мой кабинет и предложил отвезти меня домой, сказав, что поговорить лучше в машине.

Выйдя из прокуратуры, я заметила знакомую «ауди». Мы сели в машину, и Андрей по дороге стал рассказывать:

— Охранная фирма Фролова называется «Форт Нокс».

— Интересно, а при чем тут золотой запас Америки?

— Может, для того, чтобы возникала аналогия с символом надежности. А может, потому, что фамилии четверых учредителей — Фролов, Оранский, Рататуев и Трейченко, все бывшие работники милиции; двое — Фролов и Рататуев — из «наружки», остальные — спецслужба.

— А «Нокс» тогда что значит?

— А что, должно что-то значить?

— Ну, если бы не значило, назвали бы фирму просто «Форт», тоже неплохо звучит.

— Пытливая ты наша, ну, раз ты такой специалист по акростихам, на, возьми список интересующего нас отдела управления и угадай с трех раз, кто из сотрудников получает деньги не только в ГУВД, но и в охранной фирме.

Андрей вручил мне список на двух листочках, и я углубилась в перечень фамилий.

Через минуту я оторвала взгляд от списка и уверенно сказала:

— Николаев, Окатов, Короткое, Степишин. Что, неужели так открыто?..

— А что, ты хочешь сказать, что это может явиться доказательством? Не смеши меня, никто это всерьез не воспримет. А теперь спроси, кого охраняет «Форт Нокс».

— Кого? — послушно спросила я.

— А кого угодно. Берет подряды на охрану частных лиц, на охрану учреждений. Вот, например: летом прошлого года, до середины июля, они охраняли офис порта. А зимой, до конца января, работали по договору с частным лицом — начальником всех кладбищ, ныне почившим в бозе.

— Ты говоришь про Мантуева? Его же убили в середине февраля… А начальника порта Петухова расстреляли в машине первого августа прошлого года! То есть ты хочешь сказать, что через две недели после того, как охранники из «Форта Нокс» прекращают свою деятельность, наймодателя убивают?

— При желании можно проследить и такую закономерность.

— А какую же еще можно проследить закономерность?

— А, например, такую: пока клиент под охраной «Форта Нокс», он надежно защищен. Как только договор расторгается, клиент снова в опасности. Иными словами, только охрана из «Форта Нокс» сможет дать гарантию надежности. Расплевались с «Фортом» или денег пожалели — пеняйте на себя, а ручки-то — вот они! Но вообще, конечно, недоброжелатели могут подумать, что это очень удобно: охраняя клиента, очень легко выяснить подробности его жизни, привычки и распорядки, и даже места, в которых он бывает тайно от всех, а потом с учетом всей этой информации спланировать убийство. Например, охрана, безусловно, знала, что Петухов каждый день одним и тем же маршрутом и в одно и то же время ездил домой обедать. Киллеру-одиночке узнать это было бы гораздо сложнее.

— Андрюша, — медленно начала я, — не хочешь ли ты сказать, что и Хапланд за две недели до смерти расторг договор с «Фортом Нокс»?

— Нет, Маша, этого я сказать не хочу. Хапланд не расторгал с ним договор по той простой причине, что они его не охраняли.

— Как? — расстроилась я.

— А тебе бы хотелось, чтобы так и было и не портило бы стройненькую системку? Успокойся, охранник из «Форта Нокс» до сих пор сидит во дворе дома пять по улице Бородина, в будочке. Видела там будочку?

— До сих пор там сидит?

— Да. Сидит он там, сидит. Договор с «Фортом Нокс» заключал кондоминиум. И заметь, факт убийства Хапланда никоим образом не портит репутацию фирмы: убили-то его не во дворе, так сказать, вне юрисдикции охранника. Хотя можно предположить, что охраннику было очень удобно открыть ворота синему «вольво», помахать ручкой и передать по рации киллеру на крыше: «Клиент пошел».

— Слушай, а ты говорил, что Фролова уволили за дискредитацию звания. А как же тогда ему позволили охранную фирму открыть?

— Заплатил, наверное… Но я, естественно, его личного дела не смотрел, у меня просто человечек есть в этом Управлении, я оттуда информацию подкачиваю.

Но человек у меня там один, поэтому стопроцентную объективность информации не гарантирую. Для стопроцентной нужны хотя бы двое информаторов. Так вот, по информации моего человечка, Фролов и Боценко дружат семьями, и после того, как Фролов открыл свою лавочку, он дает подзаработать верным людям из бывших сослуживцев, но через Боценко: тот распределяет заказы. И выдача оружия и документов прикрытия через него, Боценко, — его обойти никак нельзя.

— Андрей, меня еще вот что волнует: они ведь документы прикрытия и технику должны получать под какое-то задание; не могут же они в рапорте написать: «нам Фролов за двадцать баксов поручил следить за президентом банка»? Значит, у них должна быть какая-то прочная связь в уголовном розыске, кто бы им задания отписывал? Допустим, пару раз можно под маркой реальных заданий поработать, но ты же говоришь, что у них система была налажена, значит, нужен был верный человек, который к тому же был в доле?

Андрей помолчал.

— Да, нужен был верный человек. Ты не догадываешься, кто это мог быть?

— К сожалению, догадываюсь. — И я рассказала Андрею о моих умозаключениях по поводу того, как был подставлен Бесов. — Но ведь тогда получается, что раз Бесова вводили в комбинацию еще до убийства, ложное алиби ему фабриковали, значит… Значит, Горюнов был в курсе того, что Хохлова убьют?! Андрей, я поверить не могу! Это ужасно!

Синцов остановил машину.

— Маша, не кричи! Успокойся. Послушай. Ты сводки читала по слежке за Хохловым? Не заметила там переговоров с неким Симиренко?

— Что-то такое видела, он им вроде какие-то советы дает по поводу оформления результатов?

— Да-да, и в конце еще говорит: «Не волнуйтесь, я вас прикрою». Помнишь?

— Ну. А кто это? Там вроде справка есть, что это какой-то бизнесмен, бывший работник милиции…

— А еще там есть справка, что этот телефон установлен по такому-то адресу, на фамилию Симиренко. Ответственная съемщица — Симиренко Татьяна Ивановна. Они и посчитали, что муж этой Татьяны Ивановны — Симиренко.

— А он кто?

— А муж: Татьяны Ивановны Симиренко — Горюнов Анатолий Николаевич. А установщики халтурят: поговорили с бабушками у подъезда и записали, что вроде бы Симиренко раньше в милиции работал. А почему считают, что сейчас не работает? А потому что жить намного лучше стал.

«Какой кошмар! — подумала я. — Так тебе и надо, Швецова, так тебе и надо, дура несчастная. Выбрала себе любовничка из всей краснознаменной милиции.

Добро бы еще по страстной любви — было бы простительно…»

— Ма-ша! — Синцов потряс меня за плечо. — Ну что ты? На тебе лица нет. Ну, с кем не бывает; тебя же никто не подозревает, успокойся.

Я с трудом отвлеклась от мыслей о глубине своего падения. И вспомнила то, о чем давно хотела сказать Синцову.

— Андрей, мы все голову ломаем, как связать все эти убийства; давайте исходить из самого реального: деньги. А кто у нас на деньгах сидел? Хохлов, президент банка. Узнай, пожалуйста, кто входил в совет директоров банка, может, мы оттуда что-нибудь почерпнем.

— Просто списка будет мало, — уточнил Андрей. — Надо с людьми поговорить, поспрашивать, кто есть кто, и за кого, и какие ветры там, в совете директоров, дули. Я после выходных сразу этим займусь. Тебя до квартиры проводить?

— Нет, не надо, на Машкиной лестнице я не боюсь. Кстати, все-таки похоже, что меня слушают: после того как я тебе высказала все, что думала про «наружку», меня уже так открыто не пасут. По крайней мере по утрам выхожу из дому без сопровождения и мальчики спортивного вида джин-тоник во дворе больше не пьют. Я только не могу понять, зачем за мной ходить? Что это даст?

— Глупая, а мы зачем за клиентами «ноги» ставим? Чтобы знать, куда они ходят, с кем общаются, на чем их зацепить можно.

— Ну, а меня-то на чем можно зацепить? Я ж с работы домой, а из дома на работу.

— Это сейчас. А некоторое время назад ты с любовником встречалась, извини за нетактичность. А может, ты любовника сменила, я не уверен, что они наши с тобой отношения считают только деловыми.

Я покраснела.

— Что же получается, если женщина работает с мужиками, то наши добрые коллеги ее неизбежно в постель укладывают?

— А ты как думала? Особенно если женщина с параметрами 90-60-90…

— Послушай, — нерешительно начала я, — мне не дает покоя Горюнов. Может, мы ошибаемся? Не могло быть такого, что он внедрялся? Разработки какие-то проводил, ну, я не знаю… В конце концов, если бы он на них работал, ему сейчас было бы выгодно поддерживать со мной отношения. А он меня избегает. А? Как ты думаешь? Ты смотрел «Прощай, полицейский»?

— Это там, где Лино Вентура с Деваэром? Мой любимый фильм. А самый любимый момент, когда Вентуру переводят в Монпелье начальником, чтобы только вывести из расследования, а потом депутата этого, который убийство организовал, злодей берет в заложники, и тот орет: «Позовите Вержа, только он может меня спасти!» Привозят туда Вержа, а он берет мегафон и спокойно так говорит: «Вержа? А он в Монпелье!» Мол, нате, получите!

— Помнишь, там Деваэр сознательно подставляется, они делают так, чтобы его заподозрили в получении взятки, и на этом строят оперативную комбинацию.

— Я понимаю, что ты хочешь сказать, но я привык верить своим глазам, Маша. И если мы найдем задания на Хохлова, Толиком выписанные, его придется сажать.

— А мне придется передавать дело, поскольку он тут же заявит мне отвод.

— Да, об этом я не подумал. А если ты все подготовишь, твой стажер не сможет хотя бы обвинения предъявить?

— Надо подумать. Пойду я, Андрюша. До понедельника.

— Господи, сегодня же пятница. Ладно, до понедельника. И не грызи себя. В конце концов, дело житейское. Я имею в виду, естественно, тебя, а не Горюнова. Прости, Маша, если тебе это неприятно, но я не-на-ви-жу пятую колонну. Я их удавить готов. Ну хочешь ты сытно жрать и сладко пить — уволься из милиции, иди в бандиты, по крайней мере все честно. А эти ублюдки своим же в спину стреляют и еще моральную базу подводят, мол, детей кормить надо. И хоть бы кто их тронул. А на меня регулярно доносы пишут, что я взятки беру. Главный коррупционер в дырявых штанах.

— И на «ауди», — поддела я его.

— Да это машина друга моего. Он ногу сломал, тачка все равно в гараже стоит, я и пользуюсь.

— Ладно, можешь не оправдываться, я не особая инспекция.

Я попрощалась и ушла. Впереди были выходные, которые надо было чем-то занять. И я два дня смотрела «Прощай, полицейский» в пустой квартире, потому что Машка уехала с очередным поклонником кататься на яхте. Я перематывала пленку и начинала снова.

Как мне жалко было этого неразговорчивого полицейского! Как я понимала Вержа в том, что бывают ситуации, когда руки коротки; и это надо как-то пережить. Только никто не знает, чего это стоит полицейскому. И почему-то у меня было чувство, что скоро и мы окажемся в такой ситуации.

11

В понедельник Андрей не появился — закопался в банковские интриги. А во вторник ровно в полдень он ворвался ко мне в кабинет и с торжествующим видом бросил на стол протоколы заседаний совета директоров банка «Геро».

— Смотри, вот он тут, весь расклад. Хоть обвинительное заключение пиши.

Да, зря я считала, что одного списка будет мало. В списке членов совета директоров были Мантуева Ирина Ивановна и Петухова Алия Рушановна. Ну, Хохлов, понятно, там тоже присутствовал.

— А Хапланд? Он-то сюда вписывается каким боком?

— Точно таким же — матримониальным, — заковыристо ответил Андрей и ткнул пальцем в фамилию Антаева.

— Антаева Марина Георгиевна, бывшая секретарша, затем законная супруга господина Хапланда.

По протоколам заседаний совета директоров, расцвеченным комментариями Синцова, действительно можно было писать если не обвинительное заключение, то занятный детектив.

В прошлом году между участниками этой «Антанты» наметились разногласия, перешедшие в открытую вражду из-за обладания контрольным пакетом акций. Сначала пресловутый пакет был в руках у Хохлова, который стал подумывать о тихой старости на Мальдивах и, снедаемый жаждой быстрого обогащения, потихоньку отщипывал от него по кусочку. А на эти кусочки слетелось воронье, и банк затрещал. Члены совета директоров через подставных лиц, у остальных за спиной, перекупали друг у друга акции, и соотношение сил постоянно менялось. Причем менялось и положение предприятий, руководители которых входили в совет директоров.

Летом прошлого года дела у порта шли настолько плохо, что предприятие было на грани объявления банкротом и имущество порта вот-вот должно было пойти с молотка. Поговаривали, что уже известно, кто скупит за бесценок все это хозяйство, — банк «Геро», официальная договоренность об этом была достигнута в Комитете по управлению городским имуществом, а неофициальная — в сауне между Хохловым и Петуховым, директором порта. Правда, заместитель Петухова был недоволен таким решением и очень хотел, чтобы покупателем выступило Управление бытового обслуживания, короче — ритуальные услуги в лице Мантуева. Торги (впрочем, это была простая формальность, для соблюдения приличий) должны были начаться вот-вот, но отложились в связи с безвременной кончиной Петухова от руки убийцы. А через месяц имущество тихо отошло Мантуеву и было превращено в акции банка.

Когда же сам король ритуальных услуг был обслужен в своем ведомстве, к удивлению посвященных выяснилось, что накануне смерти от пули киллера Мантуев передал права на свою долю акций банка Хохлову. Господину Хохлову теперь не хватало десяти процентов до контрольного пакета.

— Слушай, это какое-то сборище скорпионов, каждый следующий жрет предыдущего. Десять негритят пошли купаться в море, один из них утоп, ему купили гроб…

— А что там в итоге — ноль негритят? Так и выйдет.

Фактически на контрольный пакет были два серьезных претендента: Хохлов и Антаева. Возможностей у Хохлова было, видимо, больше, поскольку двадцатого марта должны были быть подписаны документы о передаче Хохлову недостающих десяти процентов акций… Семнадцатого марта очередного претендента на контрольный пакет не стало. Двадцатого марта приобретение акций состоялось. Продавец был тот же, а покупатель другой — Антаева.

Оторвавшись от документов, я сказала Андрею, что он был прав. Осталась одна негритянка. Вот интересно было бы у нее обыск провести после убийства мужа!

— Размечталась! — охладил мой пыл Андрей. — Насколько я знаю, к ней сразу и поехали с этой целью. Только у дверей уже стоял ОМОН. С нижайшей просьбой не беспокоить. Мол, приходите через неделю. А через неделю группу встретил охранник с сообщением, что хозяйка в данный момент подлетает к Кипру в целях поправки травмированной убийством мужа психики.

— Ну и что? Ломали бы двери и смотрели, что им нужно.

— Правильно тебя называют правовой экстремисткой, — задумчиво сказал Синцов.

— Как-как?!

— Правовой экстремисткой, — с удовольствием повторил он. — Кто ж ломать-то будет? Кому это нужно? Уж не Арсенов ли пойдет искать доказательства на Микояна?

— Андрюша, а что дальше? Протоколов больше нет, а мне почему-то хочется знать, кто является владельцем контрольного пакета на данный момент.

— С понедельника — некий господин Федугин от фирмы «Офорт», торговля недвижимостью.

— А откуда он взялся? Раньше о нем не упоминалось.

— Вопрос интересный. Думаю, что отвечу на него, но не сразу. Подозреваю, что беда милиционеров, в том числе и бывших, даже если они становятся преуспевающими бизнесменами, в том, что фантазия у них бедная, даже солидное название фирме придумать не могут. А ведь маленький нюанс, знак препинания например, заставил бы вывеску заиграть по-европейски, например «О! Форт». Сразу было бы понятно, что владельцы фирмы в восторге от собственной находчивости…

— Это твои предположения или есть факты?

— То, что фирма от «Форта Нокс»? Пока предположения. Но я поработаю в этом направлении.

— А ты рассмотри еще вариант безграмотных ментов, которые пишут не «Офорт», а «Афорт». Ну, Арсенов-то у нас получается не при делах, просто за державу обидно, — пояснила я. Синцов хмыкнул.

— Мысль интересная. Но пока я тебе другую интересную вещь скажу: похоже, я знаю, из какого оружия застрелены Мантуев, Хохлов и, может быть, Шермушенко и Ткачук.

— Андрюша! Ну говори же, не томи!

— Зови своего стажера, и обсудим ситуацию. И спроси заодно: у него шпротного паштета не осталось? А то я не обедал, и денег нету.

Я пошла за Стасиком, аж пританцовывая от возбуждения, и, входя в кабинет, уронила аккуратно сложенное на краю стола дело. Все его листочки разлетелись по кабинету и осели на полу, стульях, подоконнике.

— Стасик, извини ради Бога! Я сейчас все соберу, — заверила я его и присела, чтобы достать фототаблицу из-под сейфа. Стас присел одновременно со мной, и мы столкнулись лбами.

— Больно, Машенька?! — испуганно спросил мой стажер.

— Нет, щекотно! — я потерла место удара и убедилась, что шишки нет.

Стас помог мне выпрямиться, поддерживая за локоть, и пресек мои попытки продолжить собирание листочков.

— Не сердись, — попросила я, кивая на разоренное дело.

— Как тебе в голову пришло, что я могу на тебя сердиться? — серьезно спросил стажер, и у меня екнуло сердце: черт! черт! черт!

А он, держа меня за руку, продолжил:

— Ты же знаешь, что можешь прийти сюда и разбить, разорвать, покрушить все, что у меня есть. А я буду терпеливо складывать все это по кусочкам и ни слова упрека тебе не скажу.

Так. Только этого мне не хватало! Видит Бог, этого мальчика я никогда не соблазняла, и в том, что происходит, никакой моей вины нет.

— Стасик, ну что ты говоришь, — я ласково улыбнулась и осторожно, чтобы не обидеть его, высвободила свою руку. — Пойдем, надо посовещаться, там Андрей приехал.

— Иногда я его ненавижу, — тихо сказал Стас.

И настроение у меня испортилось окончательно. Надо было срочно спасать положение:

— Не надо меня огорчать, ладно? У тебя нет причин плохо относиться к Андрею. Даю тебе честное слово. — «Да, не было у бабы забот, завела баба стажера».

Пришлось Синцову обойтись без паштета.

Мы в двух словах рассказали Стасу последнюю информацию. Вел он себя пристойно, вопреки моим опасениям на Андрея волком не смотрел и на меня реагировал нормально.

Перейдя к вопросу об орудии убийств, Синцов уточнил:

— Значит, мы считаем, что убивал кто-то из «Форта Нокс»?

— Ну, осмелюсь предположить, что там, где орудием убийства были автомат и нож, скорее всего, действовал Микоян, судя по тому, что ты о нем рассказывал, — ответил Стас. — Значит, на него списываем Петухова, Хапланда и Юлю Боценко. А вот там, где стреляли из ПМа, то есть на убийствах Мантуева и Хохлова, вопрос остается открытым.

— Маша, тему с Бесовым ты закрыла раз и навсегда? — спросил Андрей.

— Видите ли, мальчики. Общественно-историческая практика показывает, что заказные убийства совершаются, как правило, наиболее рациональным способом. А мы знаем, что за господином Хохловым велось негласное наблюдение силами ГУВД по заказу «Форта Нокс». Так вот, мне представляется нерациональным использовать для плотного наблюдения одних людей, а для убийства других. При этом, заметьте, Хохлов ведет достаточно замкнутый образ жизни, передвигается на машине, передвижения непредсказуемы, иногда даже помощники не знали, куда и когда он собирается ехать и во сколько вернется домой. Самое реальное — поймать его на отрезке пути от машины до квартиры. Но для этого надо водить его целый день, подгадывая удобный момент. И вы хотите сказать, что вели его одни, а грохнули другие, да еще и не местные, а из Новгорода? Сколько времени нужно, чтобы добраться оттуда в Питер?

— Ну, на форсированном двигателе — часа три-четыре.

— А у Бесова двигатель форсированный? Похоже, что нет. Значит, часов пять-шесть. К тому же точно установлено, что по крайней мере утром семнадцатого марта он был в Новгороде. И как вы это себе представляете?

— Можно позвонить ему туда и срочно вызвать, — предположил Стас.

— Значит, чтобы он успел к восьми вечера, звоним ему в два. А мы в два часа дня знаем, что Хохлов в восемь вечера поедет домой? Кстати, вопрос интересный: знал ли кто-нибудь из окружения Хохлова, какие у него планы на вечер?

— Нет, ты права: вести его целый день, а для убийства подтаскивать кого-то со стороны — нереально. Тем более что я, кажется, нашел пистолеты, к которым ребята из «Форта Нокс» имели доступ.

— А у них же табельное оружие, — вспомнил Стас. — Они же «Макаровыми» вооружены.

— Стасик, вряд ли они будут использовать то оружие, к которому их легко привязать. У меня другой вариант, — сказал Синцов. — Я тут случайно выяснил, что «Форт Нокс», работая по договору с банком, получал в ГУВД для целей охраны четыре пистолета ПМ, которые в апреле были сданы обратно. Хорошая идея, да? Получили пистолеты, постреляли из них, сдали назад, и кто докажет, что именно они их использовали для убийства? Самое главное — их сейчас получить, не привлекая внимания. А вот эта задача — не для средних умов. Выемку пистолетов надо согласовать с заместителем начальника ГУВД. Значит, сразу шорох поднимется, зачем, в какой связи…

— Это я беру на себя, — смело заявила я, имея в виду возможность использования в мирных целях вице-губернатора. — Так что если нам удастся получить пистолеты и если их не продали, и не разобрали на детали, и не выдали кому-нибудь другому, то мы отдадим их на экспертизу и сравним все четыре пули, и, может, мы будем иметь заключение экспертизы, которое привяжет стволы к лицам.

Я вздохнула и принялась звонить Заболоцкому.

Мы договорились пересечься по дороге домой, я положила трубку, но тут же сняла снова, поскольку телефон затрезвонил очень требовательно. Звонили из главка: задержали подозреваемого в убийстве Юли Боценко — по информации, полученной сотрудниками «наружки». Посовещавшись, мы решили, что поедем только мы со Стасом, Андрею там лучше не показываться.

Естественно, носителей информации — «мышек-наружек» — мы в главке не застали. Зато застали оперуполномоченного Горюнова собственной персоной. Деваться было некуда, ему пришлось подойти ко мне и поздороваться. Более открыто проявлять свое тесное знакомство со мной он не решился. Поздоровавшись за руку со Стасом, Горюнов изложил нам обстоятельства раскрытия преступления.

Оказывается, не оставшись равнодушными к беде начальника, сотрудники службы наружного наблюдения прочесали все окрестности возле места убийства Юли и нашли свидетеля, который воскресным вечером, за несколько дней до убийства, выгуливал во дворе собаку и видел красивую высокую девушку с длинными каштановыми волосами, стоявшую с двумя кавказцами. Кавказцы ругали ее, угрожали, что разрежут ее на кусочки. Девушка стояла к нему спиной, а кавказцы — лицом. На ней был синий спортивный костюм и тапочки, из чего свидетель заключил, что она живет в этом доме, раз вышла в тапочках. Свидетель испугался и быстро прошел мимо. А когда услышал, что в их доме произошло убийство, он вспомнил об этом инциденте, да еще и увидел одного из этих кавказцев входившим в квартиру, расположенную в его, свидетеля, парадной. Поэтому, когда стали опрашивать жильцов дома во время поквартирного обхода, он все рассказал работникам милиции.

Этот ценный свидетель — Сатуров, терпеливо дожидавшийся в коридоре, — уже был допрошен Горюновым. Я просмотрела протокол допроса, поговорила со свидетелем и поняла, что очень хочу посмотреть на задержанного. Подозреваемым оказался Али-Дианат-оглы Сабиров, который перепуган был смертельно. Твердил он одно: какая девушка, какое убийство, его в городе не было две недели, это может подтвердить все землячество; ни с какой девушкой во дворе не стоял, ходил в тот двор к земляку.

В кабинете начальника убойного отдела сидел Валентин Петрович Боценко, заместитель начальника секретного Управления, представительный, даже красивый мужчина, с благородным лицом, густым зачесом седеющих волос. Прямо голливудский герой второго плана. На нем, что называется, лица не было.

— Ну что, — спросил он, страдальчески глядя на меня, — будете задерживать?

— Валентин Петрович, а какие у вашей дочери были отношения с черными?

— Да никаких, — ответил Боценко, вдавливая в пепельницу окурок.

— Вы же знаете, наверное, что свидетель видел ее с двумя кавказцами?

— Я ума не приложу, какая у нее была с ними связь. Юля была такой домашней девочкой, без всяких вредных привычек. Вроде бы с ее внешностью, да и умом, она могла бы жить более насыщенной жизнью, а она все дома сидела.

— А жениха у нее не было?

— Нет, никого, она и не встречалась ни с кем.

— Так уж и «ни с кем»! Может быть, вы просто не все знали?

— Конечно, возможно и такое, но думаю, что я все же знал бы. Юдина мать умерла несколько лет назад, и у Юли остался только я. У нас были доверительные отношения, я старался быть в курсе ее дел, и Юля мне многое рассказывала. Но, повторяю, я мог что-то не знать.

— Валентин Петрович, Юля ведь с вами вместе работала?

— Да. После института очень тяжело устроиться на работу — распределения-то теперь не бывает, и Юля около года не работала, хотя она девочка трудолюбивая. Была, — поправился он. — Нам, конечно, на жизнь хватало. Случайные заработки у нее были: она подрабатывала моделью, но ей хотелось постоянной работы. Я устроил ее к себе. А что, она получила звание, льготы у нас хоть и несущественные, но для женщины это ведь значение имеет, я же не вечный. А так я был спокоен: случись что со мной, у Юли будет кусок хлеба.

— А что, вы боялись чего-то? — быстро спросил Стас.

— Чего я мог бояться? — недоуменно взглянул на него Боценко. — Только одного: умру внезапно, а Юлька останется совсем одна. А получилось совсем наоборот…

— Валентин Петрович, вы не связываете происшедшее с вашей служебной деятельностью? Это не могло быть местью вам, например?

— Местью? Да за что же? Я же сам по заданиям уже давно не работал, да и, как вы знаете, мы — работники секретной службы, наши данные неизвестны тем, кто мог бы мне мстить. Это вам мстят, — неожиданно резко заключил он, в упор глядя на меня, — с нами такого не бывает.

— Ну хорошо, не по служебной линии, а в частной жизни у вас не было врагов? Которые могли это сделать?

— Нет, таких врагов у меня нет. Да и почему тогда не меня убили, Юля-то при чем?

— Хотели, скажем, воздействовать на вас, предупредить…

— Чушь. Извините. И я еще хотел сказать, что у дочери не могло быть никаких дел с черными: она вращалась совершенно в других кругах. Вы же знаете, наверное, она была победительницей конкурса красоты, получила там приз, машину себе купила, правда скромную, ее приглашали на всякие презентации, торжества, она общалась с очень приличными людьми. Я просто ума не приложу, если это правда, что могло связывать ее с какими-то кавказцами.

— Валентин Петрович, а почему до приезда следователя забрали ее сумочку?

— Видите ли, когда водитель обнаружил Юлю на лестнице, он сразу связался со мной по рации; я находился на работе, заканчивал суточное дежурство ответственным от руководства и, естественно, тут же уведомил начальника Управления и дежурную часть, туда со мной вместе выехали другие руководители Управления. Они тоже не исключали возможности какой-то провокации, как и вы, да и в сумочке у Юли было удостоверение, надо было предотвратить его пропажу, мало ли что.

— А что, у Юли действительно пропали деньги из сумочки?

— Да, у нее должно было быть около трехсот тысяч, но в сумочке их не оказалось.

— А сумочка была закрыта? И где был кошелек?

— Сумочка лежала рядом с ней, застегнутая, кошелек в сумке, закрытый, — лицо у Боценко дрогнуло. — Простите… Еще пропал перстень с изумрудом, он был у Юли на безымянном пальце, она всегда его носила, не снимала.

Что же это за грабитель, подумала я, который, достав из сумочки деньги, аккуратно закрывает кошелек и кладет обратно в сумочку? Все, конечно, бывает, но обычно так рано грабители по парадным не промышляют, если только не ждут конкретного человека.

— А с кем Юля дружила, вы знаете?

— Самой близкой ее подругой была Катя, я дам вам ее телефон. Были еще знакомые по институту девочки, но с ними она в последнее время меньше общалась.

— А мужчины?

— Я же говорил, что у нее никого не было. Меня это даже расстраивало, все-таки ей было уже двадцать три.

Интересно, знает ли Боценко, что при вскрытии у Юли была обнаружена четырехмесячная беременность — шестнадцать недель?

— Вы задержите его? — с надеждой спросил меня Боценко. — Если он не признается, с ним по камере нужно поработать, может быть, есть соучастники…

— Думаю, что задержим, — ответила я.

Протокол задержания был уже написан. Все равно нужно проводить обыск у Сабирова, искать тех земляков, на которых он ссылается. Три дня наши.

— Допроси его, Стас, — сказала я, когда мы вышли из кабинета, — а я поеду встречаться с вице-губернатором.

12

Получение в ГУВД вожделенных пистолетов с помощью Заболоцкого прошло так легко и элегантно, что я задумалась: а если бы у меня не было знакомого вице-губернатора?

Я представила, как я безуспешно пытаюсь попасть к первому лицу в ГУВД или к его заместителю, как мне предлагают направить бумаги по почте или оставить в приемной, как я часами сижу под дверьми вельможных кабинетов, а слух уже пошел, и когда я наконец (что тоже проблематично) добираюсь до склада, оказывается, что «Михаил Светлов» ту-ту и пистолеты разобраны на запчасти, а их бывшие пользователи потирают ручки…

А тут меня галантно представили, кофе налили, салфеточку положили, и пока развлекали разговорами, заместитель начальника ГУВД принес искомое оружие прямо в кабинет, после чего меня сопроводили к выходу и заботливо усадили в темно-синюю «тойоту». Я была с комфортом доставлена в родную прокуратуру. И никаких тебе «только через неделю», «где виза?», «не знаю, не могу» и т. д.

До недавнего прошлого я твердо была убеждена, что рожать, причесываться и лечить зубы нужно только по знакомству. Теперь оказалось, что и преступления лучше расследовать по знакомству.

Ну что ж, возможные орудия убийств — у нас в руках. Теперь осталось… Как там Синцов выразился? «Привязать стволы к лицам». Я срочно вызвонила Синцова, пусть везет меня с оружием на экспертизу — не поеду же я в общественном транспорте с таким арсеналом. Хотя некоторые мои коллеги не стесняются и не боятся. Возят в трамваях и головы отчлененные, и автоматы изъятые… Один умник кисти рук, найденные в подвале, оставил в своем сейфе и ушел в отпуск. Вся прокуратура неделю задыхалась, пока не установила источник зловония. А с другой стороны, куда девать вещдоки, даже если они вонючие? Если, например, окровавленные простыни посушить надо: влажными, в крови, их нельзя экспертам отправлять; проваляются в упаковке и сгниют, потом никакой группы крови не установишь.

Сначала выходили из положения, раскладывая кровавые шмотки для просушки в туалете, благо он большой, школьный, размером с класс. Потом кто-то из следопытов недосчитался кожаной куртки, прорубленной топором, — туалет-то общий, граждане, вызванные в прокуратуру, им тоже пользуются. И тот же умник, который ручки отрезанные в сейфе хранил, придумал гениальный ход. На вещах, разложенных в туалете, как на блошином рынке, теперь помещались плакатики: «Не трогать! Заражено чумой!!!» (или СПИДом, как вам больше нравится).

Синцов покорно повез меня на экспертизу, только уже не на зеленой «ауди», а на жуткой отделенческой колымаге, воображавшей себя «Москвичом». Пока мы добрались, у меня отшибло все внутренности, особенно было горько из-за разительного контраста с плавным и мягким путешествием в «тойоте».

В баллистическом отделении началось воркование: там работают три эксперта, к которым у меня особо нежное отношение, — такие они все головастые, интеллигентные ребята, и работать с ними одно удовольствие. Сколько мы вместе классных экспертиз провели, уже и не вспомнить!

И они ко мне тепло относятся, поскольку я имею обыкновение читать не только тот кусок заключения, который называется «Выводы», но и исследовательскую часть. За десять следственных лет я поняла великое значение экспертов для моей работы и много раз благословляла закон за предоставленное мне право присутствовать при производстве экспертизы.

А ведь есть у меня коллеги, которые считают назначение экспертиз простой формальностью и все, что там написано, принимают как должное, да еще и задания экспертам дают своеобразные; не понимают, что экспертный и следственный язык — это разные вещи.

А иногда бывает, что следователи считают всех остальных за идиотов и задают экспертам вопросы, которые тех смешат и раздражают. Завморгом как-то в моем присутствии тряс постановлением следователя и кричал, что это издевательство. Показал фабулу: женщина возвращалась домой, мать увидела ее из окошка и пошла открывать ей дверь, а дочь вошла в квартиру уже с ножевой раной — где-то в парадной ударили. Раненая сняла сапоги, попыталась вызвать по телефону «скорую помощь», но не дозвонилась. «Скорая» приехала, когда та была уже мертва.

Следователь добросовестно описывает, как она с ножевой раной поднималась по лестнице, как снимала сапоги, как звонила по телефону, и заключает свое описание трогательной фразой: «после чего несколько раз вздохнула и умерла». А на обороте ставит вопрос, который вывел из себя заведующего моргом: «Могла ли потерпевшая с полученным повреждением двигаться и совершать иные активные действия?» Завморгом орал: «А если эксперт ему напишет, что не могла, он что, будет считать, что ее нашли в парадной?!» Я, правда, тоже не родилась на свет с комплексом знаний по судебной медицине и криминалистике. Когда мне в производство дали первое убийство, я робко спросила прокурора: «А как написать постановление о назначении экспертизы трупа?» Прокурор, и без меня заваленный работой, посоветовал мне взять справочник следователя и списать оттуда вопросы. Я взяла справочник и списала пятьдесят шесть вопросов. И стала ждать заключения эксперта… А через неделю оказалась в главке на дежурстве вместе с Наташей Пановой. Это было наше первое знакомство. Она с другим экспертом говорила про убийство, и я поняла, что разговор идет о моем деле. И радостно спросила Панову: «А это вы наш труп вскрывали?» А она мне в ответ: «А это вы постановление писали? Я, честно говоря, подумала, что постановление милицейское. Потом посмотрела — нет, прокуратура. И сильно удивилась». Я, заподозрив неладное, предположила: «Вы, наверное, про себя ругались?» На что Наташа ответила: «Зачем же про себя? Я на весь морг ругалась!»

Но это было давно. У меня, конечно, уйма недостатков, но по крайней мере одно бесспорное достоинство: я учусь на своих ошибках. Сейчас я предпочитаю заключения экспертизы всем другим видам доказательств. Показания свидетелей — они такие: сегодня есть, завтра нету. А экспертиза — она и в Африке экспертиза. Как говорится, наука умеет много гитик.

Хотя — кто его знает, что будет дальше? Обстановка на пути к правовому государству меняется не по дням, а по часам. Когда я начинала работать, в страшном сне не могло присниться обжалование обвиняемым меры пресечения в суд. Хотя, возможно, это и большое достижение демократии. Правда, суды не всегда грамотно обосновывают это достижение. Мне странно читать в постановлении судьи об изменении меры пресечения вымогателю, что, поскольку в связи с арестом кормильца его семья испытывает серьезные материальные затруднения, нужно помочь семье и изменить ему меру пресечения с ареста на залог в двадцать пять миллионов. Как будто от этого благосостояние семьи сразу резко возрастет.

Так вот было и с одним моим клиентом, бандитом, который не имел в Питере постоянного места жительства, жил в гостиницах или у случайных знакомых, да еще так немножечко ходил под подпиской о невыезде по не рассмотренному в суде делу — хранению оружия.

Не прошло и месяца со дня его ареста, как судья решил, что мера пресечения избрана абсолютно законно и обоснованно, только, по его мнению, уже все возможные следственные действия с участием клиента выполнены, поэтому ничто не препятствует его освобождению под залог. (Просто телепатия какая-то: интересно, откуда судья узнал, что все следственные действия уже выполнены? Я так не думала…)

При этом судья как-то забыл спросить, а куда освобожденному повестки слать?

И освобожденный почему-то не сообщил мне об адресе своей резиденции и моментально на радостях укатил за границу. Где через месяц был убит. Вот я и подумала тогда: сидел бы — не убили бы…

А пока он еще был жив, но все равно вне пределов моей досягаемости, я провела все необходимые мероприятия, чтобы установить, что клиент наглым образом скрылся от следствия, и вынесла постановление о его розыске и аресте. По логике, да и по закону, сумма залога в этом случае взыскивается в доход бюджета. Но у адвоката были на залог другие виды. Он пришел ко мне с требованием выдать постановление о прекращении дела в связи со смертью его подзащитного, чтобы это постановление предъявить в суде и забрать залог, как я поняла, в счет гонорара. Я, посмеиваясь в кулак, выдала постановление, в котором было написано, что клиент скрывался от следствия, а значит, залог возвращен быть не может. Адвокат, не глядя в выданный ему текст, помчался в суд и, конечно, был весьма разочарован.

Как раз тогда я ушла из следственной части в район и удивилась, когда мне позвонила секретарша из городской прокуратуры и сообщила, что приходил адвокат N к начальнице со следующими словами: «Мне тут Швецова выдала постановление о прекращении дела, оно неправильное. Я его переписал от вашего имени; подпишите, пожалуйста!» Так вот, когда я, кипя негодованием, рассказала эту историю знакомому эксперту с баллистики, он тяжело вздохнул: «Ох-хо-хо, Машенька, боюсь, что скоро будут заключения экспертов переписывать…»

Этому же самому эксперту я и принесла четыре ПМа и пули из трупов.

— Юлий Евстигнеевич, родненький, можно побыстрее посмотреть?

Я умоляюще стала заглядывать в глаза эксперту.

— Очень нужно?

Он уже вертел в руках пистолеты и пули, рассматривал, чуть ли не обнюхивал.

— Очень! — горячо подтвердила я. — Я подожду, сколько нужно. Мне бы только результат узнать, письменное заключение не к спеху…

— Ну, посидите со своим кавалером, кофейку попейте, а я уж, так и быть, сейчас схожу в тир, отстреляю.

Пока Евстигнеич отстреливал в тире наши объекты, мы с Синцовым не могли сдержать нетерпение, вертелись как на иголках.

— Андрей, представляешь, сейчас скажут, что пистолеты — в цвет, и тогда можно будет уже конкретно работать: хватать их и лбами посталкивать, в том числе и с Фроловым — получал-то пистолеты он…

— Ты погоди — «хватать», не забывай, что нам надо их приземлять наверняка. Надо искать должностные составы. Я вот думаю, надо как-то исхитриться изъять журналы учета выдачи документов прикрытия, орудия и спецтехники… Если они этим пользовались, то хотя бы злоупотребление в чистом виде у них есть.

— Злоупотребление? Бери выше: раз они деньги у Фролова получали за те действия, которые имели возможность совершить по службе, — это взятка! Соответственно и санкция побольше!

— Да, теперь бы еще все эти документы изъять. Если, конечно, они еще хранятся.

— А куда они денутся? Срок хранения уж не меньше полугода.

— Я имею в виду — для нас хранятся. Если не использовать фактор внезапности, нам вполне могут ответить, что журнальчики уничтожены, или в Москву отправлены на проверку, или еще что-нибудь в этом роде. И ведь неожиданно не нагрянешь: все отделы по разным конспиративным адресам раскиданы, никто их и не знает. Надо только начальника брать за хобот, везти в отдел и при нем изымать.

— Да? А ты не допускаешь такой мысли, что тебя с постановлением на выемку приведут в кабинет к начальнику, он тебя заверит в своей лояльности, вызовет зама и скажет: «Принесите журнал номер пять», а потом ему доложат: «Ой, а он утерян, или сгорел, или по ошибке уничтожен»?

— Значит, я пойду вместе с замом!

— Если тебя пустят. Не забывай, это же разведка. Они же все чокнутые на секретности. Скажут «нет», и все. Взвод ОМОНа ты же туда не приведешь…

— А как ты считаешь, кто из них киллер? Или они все завязаны, трупов-то четыре, и «разведчиков» четверо…

— А думаешь, сами учредители стариной не тряхнули? Мне кажется, самый там тертый и опасный — Фролов. А вот с Окатовым можно будет попробовать найти общий язык, он, по словам моего источника, самый неустойчивый и, похоже, уже тяготится этими платными услугами. Я тут немножко поизучал его личность, можно будет попробовать поиграть с ним.

— Интересно, а за что же этих двоих грохнули — Шермушенко и Ткачука? Они, насколько я поняла, на акции не претендовали… Андрей, а это правда, что ты, когда работал по заказнику в гостинице, специально ездил на Урал только для того, чтобы поговорить с друзьями детства киллера, которого собирался брать?

— Правда. И сидел там неделю, с его другом детства разговоры разговаривал. Зато, когда мы его в Москве взяли, я уже все про него знал, все его слабые места и детские любови, и кто его в песочнице обидел, куличик сломал. Поэтому мы его и развалили.

— Да, об этом легенды ходят: не только киллера расколоть, но чтобы он еще и заказчика сдал, и еще на эпизод дал показания!

— Да брось ты, Машка, нормальная работа, хотя в душе я, конечно, горжусь…

И я невольно сравнила его с Горюновым. Тот бы не сказал «брось», а распространялся бы о своих сверхъестественных способностях до тошноты. Или мне уже так кажется в связи с тем, что я про него знаю, и от обиды за то, как он себя со мной повел?

Пришел из тира эксперт, бережно неся продукты отстрела.

— Ну что, давайте посмотрим?

Он положил под микроскоп пулю, взятую из конвертика с маркировкой «Убийство Мантуева», и стал рассматривать ее со всех сторон, а потом поочередно подкладывать к ней под бочок пули, отстрелянные им из принесенных пистолетов.

— Нет, Машенька, не из этого оружия стреляли, — наконец сказал он.

И у меня внутри все оборвалось.

— Как?! Давайте остальные посмотрим.

— Ну давайте, смотрите сами.

Я настроила микроскоп и стала разглядывать объекты, а Юлий Евстигнеевич давал пояснения.

— Вот видите: здесь след бойка очень похож, а поля нарезов смотрите — ну совсем другие. Правда?

Я вынуждена была признать, что это так.

— А вот здесь — наоборот. Поля нарезов почти идентифицируются, но так бывает у табельных ПМов одной серии. Зато боечек не похож. Убедились?

— Юлий Евстигнеевич, — я еле сдерживала слезы, — ну как же так? По всему же получается, что это — то самое оружие. Может, еще посмотрим?

— Машенька, милая, что ж вы так расстроились? Большие надежды возлагали на это оружие? Вы же сейчас заплачете, не смейте. Ну что еще сделать? Я сейчас разберу пистолеты, посмотрим на боек — может, он подвергался изменениям? Знаете, бывает достаточно провести напильником, как рисунок следа удара меняется. И на ржавчинку в стволе посмотрим: может, туда вату мокрую пихали, есть умельцы, а коррозия изменила очертания полей нарезов.

Эксперт ловко разобрал оружие, осмотрел, чем-то смазал, протер лоскутком…

— Нет, Машенька, к сожалению, ничем не порадую. Но обещаю еще посмотреть повнимательнее, может, придумаю что-нибудь. Ну, не расстраивайтесь; беда с этими женщинами!

Он достал из кармана огромный накрахмаленный платок и натуральным образом утер мне нос, поскольку слезу я все-таки пустила.

— Молодой человек, забирайте вашу слабонервную даму, может, ей стопочку налить для успокоения нервов?

— Нет, — выкрикнула я. — Спасибо, мы пошли.

Когда мы вышли на улицу, я вздохнула:

— Жаль, красивая была версия.

— Ну, Машка, ты даешь! — укоризненно сказал мне Синцов. — Вот уж не ожидал от «железной леди» слез и соплей. Нет, правда, я и представить себе не мог, что ты можешь расплакаться из-за отрицательной экспертизы!

— Могу. Я вообще плакса.

— Ой, не смеши меня. Видел бы кто, как правовая экстремистка слезы льет!

— Хочу и плачу, кому это мешает?

— Нет, даже забавно… Ну поехали, противоречивая ты моя, надо узнать, как там дела у Стаса.

13

— Задержал? — строго спросила я стажера.

— Задержал. Только у меня большие сомнения, что он убийца.

— Естественно, у меня тоже.

— А уж у меня-то какие сомнения! — добавил Андрей. — Только знаете что, друзья: пусть этот несчастный посидит хоть три дня, и вообще чем дольше они считают, что мы верим в эту сказочку, тем лучше. Что-то мне неспокойно на душе. Хоть я вас из ЦАБа выкрал, все равно волнуюсь. Мы имеем дело с опасными субъектами, которым нечего терять.

— Андрей, ну что ты говоришь! По-моему, ничего нам не угрожает, кроме неприятных эмоций оттого, что мы под колпаком.

— Да? А по-моему, эти люди уже дошли до края.

— Ты что, не знаешь, что следователей не убивают? Какой смысл, следователь лицо заменяемое: одного убьешь, другому дело дадут. А потом, ты что, не видишь, что в наше время не надо никого убивать? Достаточно дело забрать из производства, и все. Можно в город — там все вопросы решаются как надо, а еще лучше в Генеральную, по крайней мере я у Генерального прокурора уже спросить ничего не могу. И знаешь, у меня такое впечатление, что Горчакова от нас неспроста убрали. Ты же хотел, чтобы я дело Шермушенко ему отдала, переговоры вел об этом? Им это не понравилось.

— Тогда получается, что у них марионетки в городской прокуратуре? — предположил Стас.

— Я этому не удивлюсь, — мрачно сказал Синцов. — А куда ты его опустил? — спросил он стажера. — В изолятор ГУВД или в районный?

— В главковский, — ответил Стас. — Там все было готово к приему, как мне сказали. Мне Горюнов обещал отзвониться, как только будет результат.

«Интересно, знает Стас о моих отношениях с Горюновым или нет», — подумала я. Вот к нему-то есть все основания поревновать, а не к Синцову…

Стасу отзвонился не Горюнов, а старый мой знакомый оперативник из главка, который занимался камерной работой. Ему я доверяла как себе.

Он сообщил Стасу, что азербайджанец в камере рассказывает, что убил девчонку, дочку мента, знал о том, что она дочка мента, так надо было. Потом взял кольцо, деньги из сумочки и ушел.

— По-моему, это бред, — сказал Стас. — Я не верю, что этот Диамат, или как его там, — убийца. Тут что-то не так.

Я взяла трубку и перезвонила оперативнику, который принес эту весть.

— Маша, сам ничего не понимаю, — признался он. — Ерунда какая-то получается, но агент надежный с ним работает. Похоже, он действительно берет убийство.

— Стас, может, тебе еще раз его допросить? Поехали, допросим, — предложила я.

И мы поехали и допросили его еще раз… Ничего! Как стоял Сабиров на своем, так и стоял. Не убивал он.

Когда мы со Стасом вышли из ИВС, он пожал плечами:

— Не знаю, даже если бы ты мне сказала, что он убийца, я бы не поверил. Но по камере-то идет информация…

— Неужели довелось на старости лет повоевать с достойным противником? С разведчиками, — мечтательно сказала я. — Скажите, пожалуйста, вы бы поверили, если бы он признался на допросе?

— Нет, — уверенно сказали мужчины в один голос.

— Я бы подумал, что на него надавили, — сказал Стас. — Или купили.

— А у нас какая ситуация: на допросе он все отрицает, а в камере признает. Видишь, Стас, ты засомневался: сам говоришь, информация по камере идет, и не учитывать ее ты не можешь. Мальчики, нам очень повезло: мы имеем дело с тонким противником.

— Но я не понимаю, зачем такие ухищрения? Эту информацию по камере все равно ведь к делу не пришьешь! Так что все впустую, ведь значение для дела имеет только то, что можно записать в протокол! — Стаса трудно было сбить с толку.

— Стасик, ты рассуждаешь как следователь, что вполне естественно. А теперь, — предложила я, — подумай о том, что сотрудники милицейской «разведки» никогда не имеют дела напрямую со следователем. Вся информация, которую они собирают, поступает оперативнику — заказчику мероприятий, который и решает, что с ней делать, в каком виде отдавать следователю. То есть у «разведчика» формируется стереотип: убедить надо именно опера. Ты, Стасик, еще не сталкивался с этим, а Андрюша подтвердит: часто опер прибегает с криками: «Я такое знаю, такое!» — а потом оказывается, что «такое» никак не реализовать. Или факт сам по себе бывает интересный, определенным образом человека характеризующий, но состава преступления не содержит. А опер на следователя обижается за то, что тот отказывается реализовать интересную информацию. Бывает так, Андрюша?

— Бывает, что скрывать, — признался Синцов. — Только я, как вшивый, все про баню. Маше наши противники кажутся тонкими, и она тащится от таких рафинированных оппонентов. Но я повторю: с каждым новым кусочком информации становится все опаснее. Маша думает, что никто нас не тронет, а я боюсь, что это до поры до времени. Как вы думаете, Юля-то Боценко с крупными деньгами завязана не была? Похоже, что убили ее только из-за информации, из-за того, что она узнала что-то опасное для наших фигурантов… А если принять за истину, что Юлю Боценко убили из-за информации, то надо признать, их не остановило, что Юля — работник милиции и что у нее папа — крупный милицейский начальник. Значит, приперло… Когда мы будем обладать этой информацией, наших рафинированных оппонентов тоже не остановят наши регалии… Дай Бог, чтобы я был не прав, — заключил Синцов. — Мы, кстати, Бесова не до конца отработали. Мы ведь хотели уточнить, знал ли кто-нибудь о планах Хохлова на вечер семнадцатого. Если, например, он собирался в театр, значит, его можно было подождать у дома. Давайте я вам вызову близкого друга Хохлова, он же его заместитель, стало быть, сослуживец. Может, каких-нибудь сплетен расскажет…

— Ну что ж, вызывай, — согласились мы со стажером.

Друг Хохлова пришел по первому зову.

— Нет, вы знаете, я и сам был не в курсе Сашиных передвижений, — порадовал он нас. — Он мог позвонить мне на мобильник и сказать, откуда он приехал, но он никогда не говорил, куда едет. И тот роковой день исключением не был.

И тут в разговор встрял Стас и задал неожиданный вопрос:

— Как вы думаете, у Хохлова была любовница?

И свидетель вдруг ответил:

— Была.

— А кто, вам известно?

— Нет, кто она, я не знаю. Ни внешности, ни фамилии, но думаю, что женщина на уровне.

— Вы видели ее?

— Нет, никогда не видел, и Хохлов никогда не говорил мне, что у него кто-то есть. Просто он был симпатичным, фактурным мужиком, обращал внимание на женщин и, когда мы вместе шли по улице, провожал взглядами красоток. Ну, жену его вы видели, серая мышка, да еще и безумно ревнивая… Так вот, мужики, у которых нет нормальной бабы, но с потенцией все в порядке, смотрят на женщин не так: они слюной исходят. А Хохлов оборачивался на длинные ноги, но смотрел оценивающе и сравнивал, и при этом в глазах светилось удовлетворение — что-то типа «прошла классная телка, но я имею не хуже». И это было заметно… Но жену он смертельно боялся. Она его зажала деньгами, все было в ее распоряжении; если бы она о чем-то узнала, она бы Сашу голого на улицу выкинула.

Свидетель распрощался и ушел. А я сказала Стасу:

— Ну что, будем расширяться концентрическими кругами?

— Какими кругами? — не понял мой стажер, находясь еще под впечатлением допроса.

— Сначала проверим наиболее реальных кандидаток, потом, если не получится, будем искать в другом месте. А кто у нас ближе всего к центру, кого нужно проверить в первую очередь? Имеется среди наших фигурантов подходящая кандидатура?

— Имеется, — сообразил Стас, и в глазах его блеснул огонек. — Юля Боценко?

— Правильно, Стасик. Завтра позвоню биологам, может, они что-нибудь по плоду установят; группа крови Хохлова-то в морге есть.

На следующий день, не успела я позвонить экспертам-биологам, как Синцов принес на хвосте весть о том, что членом жюри и главным спонсором конкурса красоты, на котором Юля Боценко стала первой вице-мисс, был не кто иной, как президент банка «Геро». Александр Хохлов.

14

Муж мой действительно ушел к отчиму, квартира была свободна, но я почему-то не могла там оставаться одна. И Машку было неудобно стеснять, несмотря на ее заверения, что она мне очень рада. Я не знала, что делать, тем более что у Машки, кажется, наклевывался новый роман, с известным скульптором Акатовым.

— Это судьба, — утверждала она. — Представляешь, Мышь, как увижу интересного мужчину в возрасте, обо всем забываю. У меня, наверное, геронтофилия. А он — просто мужчина моей мечты, причем он в такой хорошей форме, что меня поражает. Когда мы в первый раз оказались в постели, я чуть было не ляпнула: «Для своего возраста ты в прекрасной форме». И он все время говорит, что я его роза и что у меня там — роза. Вот пацаны разговаривать в постели не любят, а зря. Женщине скажешь какой-нибудь пустячок приятный, она и растает и твоя навеки. Я посмеивалась:

— А им это надо, чтобы навеки? Как это Губерман писал: «Зря женщины не любят стариков и лаской не хотят их ублажать: мальчишка переспал и был таков, а старенький не в силах убежать…»

— У него выставка в Манеже будет, — продолжала разливаться Машка, — и он хочет, чтобы я написала вступительную статью к каталогу. Я ему говорю, что подписаться своей фамилией — это все равно, что выступить с заявлением, что я любовница Окатова. Он говорит — хочу, чтобы ты заработала немного, а подписаться можно псевдонимом. Мышь, выбери мне псевдоним.

— Как его зовут, Борис? Значит, Роза Борисова. Или Муза Борисова, тоже неплохо.

Я продолжала ходить в Машкином плаще, поскольку она, и небезосновательно, уверяла меня в терапевтическом воздействии хороших вещей на женскую психику, а моя психика, как известно, нуждалась в терапевтическом воздействии.

Раз припереть злодеев с помощью изъятого оружия не удалось, оставался один выход: задерживать их по должностным и работать с ними в тюрьме. Тем более что Синцов считал: с некоторыми из фигурантов есть о чем поговорить. Если грамотно построить работу, по крайней мере двоих из них можно попытаться убедить, что «честный путь — дорога к дому». Если мы хотя бы от двоих получим показания, остальное можно будет дожать на косвенных уликах, а их достаточно.

Мы втроем высиживали в прокуратуре допоздна, роясь в сводках телефонных переговоров «Форта Нокс» с работниками «наружки». Журналы, по официальному сообщению за подписью начальника Управления, были утрачены в результате протечки труб в архиве.

Стас выписал и свел в таблицу все позиции, которые позволяли инкриминировать нашим фигурантам составы взяточничества, злоупотребления служебным положением и вмешательства в частную жизнь. Вот что доказывалось стопроцентно, так это последнее из перечисленного. Ответственность сотрудников ГУВД за незаконный сбор сведений о частной жизни лежала на блюдечке с голубой каемочкой.

— Жаль только, — переживал Стас, — что санкция статьи сто тридцать седьмой не предусматривает лишения свободы, а значит, и арестовать по этому обвинению нельзя!

— Ничего, Стас, — утешала я его, — зато по взяточничеству меры наказания предусмотрены хорошие.

Мы внушали друг другу, что надо бить наверняка, что у нас будет только один шанс, только однажды можно будет их деморализовать. Я объясняла Стасу всю важность операции, Андрей тоже полировал ему мозги: надо собрать их вместе, напугать, внести раздор и сумятицу в их ряды и полностью деморализовать арестом. Послушать, что они будут говорить в камере и что попытаются передать друг другу; не может быть, чтобы из этой навозной кучи мы не выцепили бы пару-тройку жемчужных зерен.

Не найти было только господина Федугина. (По данным Центрального адресного бюро, человек с паспортными данными владельца фирмы «Офорт» в городе зарегистрирован не был. В учредительских документах фирмы в качестве домашнего адреса господина Федугина был указан несуществующий номер дома и квартиры. Офис фирмы был хронически закрыт.) Да еще Синцов периодически ныл, что без негласных мероприятий это не работа и что все пойдет псу под хвост, если мы не будем знать, где у Фролова лежбище. Была оперативная информация, что у Фролова где-то есть хата, где он хранит то, что не должно попасться никому на глаза. Но где эта хата?.. Слежка по делу была односторонней: подозреваемые следили за следователями, а следователи за подозреваемыми — нет.

Медики подтвердили, что отцом неродившегося ребенка Юли Боценко вполне мог быть Хохлов. Я вызвала подружку Юли — Катю, воспользовавшись номером телефона, данным мне Валентином Петровичем Боценко.

В назначенное время в мой кабинет вошла и вежливо поздоровалась высокая красивая девушка, чем-то неуловимо похожая на покойную Юлю. Какие-то они все инкубаторские — современные красавицы, подумала я, глядя на нее. Или это общая ухоженность делает их одинаковыми? Я с горечью вспомнила, как делилась с Лешкой Горчаковым впечатлениями от допроса одной бандитской жены и жаловалась ему, что у меня, например, данные не хуже, но нас с ней не сравнить, поскольку она холеная, как болонка на шелковой подушке, хочется почесать у нее за ухом. Я-то, конечно, втайне рассчитывала на комплимент, поскольку, изучая ее паспорт, установила, что она на четыре года младше меня, а выглядит ровесницей. А добрый Леша, не уловив таких нюансов, простодушно ответил: «Ничего, Машка, не переживай! Если бы ты вместо нашей вонючей работы посещала бы сауны, магазины да „уорлд-классы", ты бы тоже хорошо выглядела…»

Девушка сказала, что она подруга Юли Боценко, и протянула мне паспорт. Я положила паспорт на стол и стала заполнять бланк протокола:

— Фамилия?

— Федугина, — был ответ.

Я насторожилась. Катя вполне подходила по возрасту, чтобы быть дочерью владельца фирмы «Офорт». Но вопрос о Федугине я решила оставить на потом.

— Катя, вы давно дружили с Юлей? — спросила я, предупредив свидетельницу, что она может быть привлечена к уголовной ответственности за дачу ложных показаний и за отказ от дачи показаний и что одновременно с этим Конституция предоставляет ей право не свидетельствовать против себя и своих близких родственников.

— Мы с детства знакомы, наши родители дружили, — ответила Катя.

— Скажите, действительно Юля была такой домоседкой, как о ней говорит ее отец?

— Да, она гулянки не любила.

— А о ее отношениях с мужчинами вы что-нибудь знаете? Она делилась с вами?

— Я знаю, что она была беременна, но кто отец ребенка, она мне не говорила.

— Неужели такое возможно: сказать лучшей подруге, что беременна, и не открыть страшную тайну, кто отец?

— Я случайно узнала, что Юлька залетела. Она в апреле устраивалась на работу в милицию и проходила медкомиссию, а в процессе узнала, что беременна, и испугалась, что гинеколог ее не пропустит. Вот и попросила меня сходить вместо нее.

Мы поговорили с Катей около получаса, жемчужные зерна так и не показались. Когда я спросила об отце Кати, она неохотно ответила, что отец работает в фирме, точно она не знает в какой, и живет у жены, адреса она не знает, они с отцом редко видятся, он сам ее находит или дома деньги оставляет.

Когда Катя, отметив повестку, ушла, я стала вспоминать, откуда мне знаком ее адрес, но так и не вспомнила. Этот адрес я увидела в день накануне реализации наших замыслов по разгрому банды из «Форта Нокс», когда стала печатать постановления на обыск. Адрес Кати был впечатан в постановление об обыске у Фролова.

Мы вовсю готовились к дню «икс».

Все фигуранты были вызваны, постановления об обысках ждали в конвертиках, мы готовы были начать, как вдруг меня с делом срочно потребовал прокурор города. Как я ни пыталась объяснить, что сегодня проводятся важные мероприятия по делу, прокурор был непреклонен: именно сегодня и именно сейчас. Устроив короткое совещание, мы решили не откладывать реализацию, тем более что шевелилось подспудное подозрение: этот вызов неспроста.

— Стас, ты справишься, если я не вернусь через два часа? — выясняла я.

— Постараюсь, да и Андрей здесь: он мне подскажет, если что.

— Значит, ты допрашиваешь, задерживаешь, главное — после задержания не давать общаться. Ну, с Богом, ребята, я поехала, а вы давайте воюйте. Морально я с вами.

В кабинете у Асташина сидел невысокий хмурый общевойсковой генерал и барабанил пальцами по столу. «Это генерал Екимов из Москвы, Главное управление „разведки"», — сухо представил его прокурор города и велел мне доложить дело… Я добросовестно докладывала, и к концу фабулы генерал прервал меня. Обратившись к прокурору города, он скрипучим голосом спросил, почему о чрезвычайном положении в ГУВД Петербурга не доложено в Москву. Я уже открыла рот, чтобы ответить генералу, что мы, работники прокуратуры, МВД не подчиняемся и когда хотим, тогда и сообщаем, как Асташин движением руки велел мне молчать и начал объяснять сам, с соблюдением ведомственного и руководящего политеса.

Ушла я из кабинета прокурора города через четыре часа, выпотрошенная, как кукурузный початок, переваривая упреки, высказанные в адрес прокуратуры города и меня лично суровым генералом. Правда, он подсластил пилюлю, пообещав полную поддержку в проведении оперативных мероприятий; пообещал прислать из Москвы бригаду для негласного наблюдения за фигурантами и еще много чего пообещал, взамен требуя лишь держать его в курсе событий.

Вернувшись в прокуратуру, я, вопреки ожиданиям, не застала кипения следственных действий. В конторе стояла тишина. В моем кабинете меня ждал Андрей, забыв про установленное у меня правило «no smoking» и прикуривая одну сигарету от другой. (Когда-то я, устав упрашивать всех приходящих не курить, повесила на стенку сейфа объявление: «В связи с недостаточным объемом кабинета курение запрещается всем!» Тут же все входящие стали приписывать под моим текстом «кроме сотрудников ОУР», «кроме героев РУОП» и т. п. Когда свободное место на объявлении было исчерпано и гости попытались привесить дополнительный листочек, я объявление сняла и завела в кабинете пепельницу.)

— Он никого не задержал, — в лоб ошарашил меня Синцов, как только я вошла.

— Как это никого?

— Маша, никого! Всех отпустил, мероприятия свернул.

— В чем дело, Стас?! — сварливо спросила я стажера, распахнув дверь в его кабинет.

За моим плечом немым укором стоял Синцов.

— Ни в чем, — ответил стажер. — Я поговорил с ними и понял, что они не убивали. Следить — да, следили незаконно, но они не убийцы.

— Погоди-ка, я ничего не понимаю! Почему ты не задержал никого?

— Я не считаю возможным задерживать людей за должностные преступления.

— Не поняла, мы же планировали задержать их именно за должностные, ты что, не помнишь?

— Я пересмотрел свою позицию, — тихо, но твердо ответил стажер.

— Стас, ты в уме? С тобой все в порядке?

— Я в полном порядке, — ответил он, не глядя на меня.

— Ты понимаешь, что ты сорвал реализацию?! Тебе триста раз говорили, что другого случая уже не представится! Все дело было во внезапности, а ты, чудовище… Да что же это такое, ни на минуту без присмотра оставить нельзя, — запричитала я, а Стас даже не оправдывался. — Андрей, ты что-нибудь понимаешь? — обернулась я к нему.

— Взятку тебе, что ли, дали, сопляк? — брезгливо спросил он Стаса.

Стас отвернулся, всем своим видом показывая нежелание общаться в таком тоне.

— Щенок несчастный! Возомнил себя великим следователем?! Хвост ты собачий, а не следователь! — высказалась я, круто развернулась, прошла в свой кабинет и хлопнула дверью на всю прокуратуру. — Нет, ну что же это такое? — говорила я Синцову, пришедшему следом. — А ты куда смотрел?!

— Я же не могу ему приказывать, — оправдывался тот.

— Делайте что хотите, — вдруг психанула я. — Что мне, больше всех надо?! Вечно я, как идиотка, закрываю грудью амбразуру, на выговоры напрашиваюсь, а оказывается, что недоросток сопливый умнее меня! Все, надоело. Расследуйте хоть убийство Кеннеди, только без меня.

— Ладно, — сказал Синцов. — Успокоишься — позвони.

И, крутанувшись на каблуках, вышел из кабинета. А я зашла к прокурору и отчиталась о поездке в городскую.

— Ну как там, Мария Сергеевна? Реализация идет? — спросил шеф, чутьем старого прокурора уже уловивший просто-таки витавшие в воздухе неприятности.

Вообще, если бы не шеф, не знаю, где бы я была. Наверное, уже выгнали бы за несговорчивость. Он мне сам однажды сказал, что, если бы он меня не защищал, со мной бы давно уже рассчитались. А так, если создавалась критическая ситуация и шеф считал, что я права, а давят на меня не по делу, он надевал все свои регалии и ехал на ковер вместо меня.

— Уже нет, Владимир Иванович. Пока я разговаривала с прокурором города, стажер наш всех поотпускал.

— И ко мне не зашел, не посоветовался? — удивился шеф. — А вы хорошо ему все объяснили?

— Да мы в течение двух недель только и мусолили эту реализацию, посреди ночи разбуди, и он должен был сказать, что ему нужно делать — и что второго раза не будет, и что будем сажать по должностным, а потом выкручивать на убийство уже в тюрьме. Что с ним произошло, ума не приложу. Испугался, что ли?

— Может быть и так. Все-таки молодой еще парень. Вы себя вспомните, Мария Сергеевна: разве вы с таких дел начинали? Сопротивление милиционеру да развратные действия — самые страшные преступления, которые вам доверяли расследовать. Вы первое убийство получили в производство далеко не сразу. А посмотрите, что с молодежью происходит! Их сразу, как кутят в воду, бросают в дела о мафиозных разборках, а ведь для того, чтобы с обвиняемыми хотя бы на равных разговаривать, надо какой-никакой жизненный опыт иметь. А они что имеют? Кроме того, что почерпнули из книг и кино?

— Владимир Иванович, я вас очень прошу: пусть тогда он всем по должностным составам обвинение предъявит, хоть так их покусаем. После предъявления обвинения можно хотя бы их от должности отстранить, а то ведь до сих пор на работу ходят.

— Ну ладно, я указание ему дам. А вы ему помогите.

— Не буду я этому уроду помогать. А ведь производил такое приятное впечатление!

На мою ругань шеф не обратил никакого внимания: знал, что я пар выпушу и успокоюсь. Но со Стасом я демонстративно перестала разговаривать. Но он и не нарывался, либо сидел запершись в кабинете — наверное, формулы обвинения на восьмерых строчил, — либо уезжал куда-то.

Как-то, приехав в городскую прокуратуру, я заглянула к Горчакову. Он сидел в своем начальственном кабинете, взъерошенный, красный, и пожаловался мне, что больше пить не может.

— Да кто ж тебя заставляет? — удивилась я.

— Кто-кто: сначала в районе проставься за отвальную, потом в городской за прописку, потом со всеми милицейскими начальниками надо пригубить. Как тут люди работают, не понимаю, столько соблазнов! — Он судорожно потянулся к приемнику, сделал звук погромче и прислушался: — Вот, надо записать — опытный врач-нарколог в любое время суток прерывает запой. Скоро мне могут понадобиться его услуги.

— Ты знаешь, сколько он с тебя снимет? — поинтересовалась я.

— Да-а, — покачал головой Горчаков, — ты права. Думаешь, дешевле будет продолжать запой?

— Ну а как тебе тут вообще, на руководящей должности? — из вежливости поинтересовалась я, хотя по опыту знала — городская прокуратура не хуже банка «Геро», в том смысле, что коллеги убивать пока не убивают, но сожрут за милую душу и косточек не выплюнут.

— А, — отмахнулся Горчаков, — я и не вижу пока коллектив: все либо представляюсь, либо бумажки читаю. Что касается бумажек, что здесь, что в районе — один черт. Вот смотри, какой дурацкий материальчик прислали, я его специально в канцелярию не отдал, гостям показываю. В зоопарке муфлона сперли; местный опер, чтобы не вешать на отдел такой крутой «глухарь» (муфлона-то фиг найдешь!), выносит хитрое постановление об отказе в возбуждении дела, мол, имущество утрачено по халатности директора зоопарка, который, несмотря на наступление весеннего времени, не дал своевременного распоряжения о том, чтобы муфлону подрезали крылья, и тот, воспользовавшись недосмотром, улетел. До городской материал дошел, только тут разобрались, что муфлон — это не птица, а баран. Вот так и живем, морально я с вами…

Мы поговорили о неудавшейся реализации.

— Леша, может, хоть ты мне объяснишь, что стряслось со стажером? Ведь был человек как человек, производил впечатление надежного, честного, работать хотел… Что с ним случилось, что на него так повлияло?! Запугали? Купили? Неужели он так легко лапки вверх поднял? Чем же его взяли? — гадала я. — Кому вообще теперь верить?!

— Как кому? — засмеялся Горчаков. — Как папаша Мюллер говаривал: «Никому нельзя верить. Мне — можно»… А кстати, — спохватился он, — хорошо, что ты зашла, я даже собирался тебе звонить, а то здесь и посоветоваться не с кем. Ты у нас девушка головастая, скажи-ка, как квалифицировать действия троих уродов, которые состряпали одному из них справку о наличии социального показателя для отсрочки от призыва, иными словами, решили одного из них отмазать от армии: достали бланки соответствующие с печатью и, пиво попивая, нарисовали такую справку. Причем каждый писал по очереди, по букве, — это чтобы почерк идентифицировать было невозможно…

И что ты думаешь, эксперты действительно заключения не дали. Сами клиенты развалились. И что с ними теперь делать? Вот смотри, в диспозицию статьи с нового года как обязательный признак подделки документа введена цель его использования, а цель-то использования была только у одного, остальные-то не собирались сами справку предъявлять. Так что ж, их теперь отмазывать от ответственности? И соучастие в форме пособничества тоже не проходит: то, что они по букве вписывали, — это же не предоставление средств и не устранение препятствий. А, Маша, что посоветуешь?

Я заглянула в статью о подделке документа и о соучастии и посоветовала Леше привлекать всех как соисполнителей, поскольку все участвовали в совершении преступления, а цель использования поддельного документа, если исходить из смысла закона, не обязательно может относиться к самому пользователю. Они ведь сознавали, что призывник не в туалет с этой разрисованной бумажкой пойдет подтираться, а намерен использовать ее, чтобы уклониться от призыва, и сознавали также, что документ, который они дружно вместе сляпали, не соответствует действительности, стало быть, в субъективную сторону совершенного ими преступления входила и цель использования подделываемого документа.

Мы еще поболтали об общих знакомых, и я поехала в родную контору. А по дороге, трясясь в битком набитом душном троллейбусе, все прокручивала в мозгах ситуацию с компашкой умельцев. Каждый писал поочередно по букве, и экспертиза заключения по почерку не дала. Собрали по букве, и почерковеды не смогли идентифицировать исполнителя. Исполнители известны, а заключения экспертов нет…

В прокуратуре я сразу дернулась к Стасу, но кабинет был закрыт, куда-то он выехал, наверное.

Едва войдя к себе, запыхавшись, я сняла телефонную трубку и набрала номер Синцова.

— Андрей, — выпалила я, как только он мне ответил, — кажется, я знаю, из какого оружия стреляли по Хохлову и Мантуеву!

— Подожди, ты откуда говоришь?

— Из своего кабинета.

— Не говори больше ничего. Завтра увидимся — ты мне все расскажешь.

— Надо срочно определяться с оружием. Я все поняла!

Только я поговорила с Андреем, позвонила Машка, предупредила, что сейчас забежит ко мне.

Те полчаса, что я ждала ее, я скакала по кабинету и исполняла ритуальные танцы племени длинношеих следователей, до которых все доходит как до жирафа. «Лучше поздно, чем никогда!» — распевала я и дирижировала сама собой. Вошедшая в кабинет Машка покрутила пальцем у виска.

— Машуня, не удивляйся: я сделала великое открытие.

— И оно, конечно, суперсекретно?

— Да нет, просто долго объяснять, не буду тебе забивать голову.

— Мышь, ты извини, что я так нахально, но не могла бы ты со мной на сегодня поменяться — я сейчас возьму плащ, а тебе оставлю кардиган. Мне надо срочно на телевидение ехать, будем снимать на улице, вот-вот дождик хлынет, а мне бы хотелось прилично выглядеть, у плаща капюшон красивый, хоть не под зонтиком буду стоять. Ладно, Мышка? Не сердись…

— Господи, Маша, твой же плащ!

— Ну, я же тебе его подарила поносить, но я только на сегодня заберу, ладно? Встретимся дома.

Я собственноручно надела плащ на Машку. Кстати, ее кардиган ничуть не хуже. Когда же я-то за своими вещами съезжу?

Машка умчалась навстречу телеэкрану, все-таки она потрясающе эффектная женщина.

Стас так и не появился, и в шесть я пошла домой. Дождь лил как из ведра, я бежала к Машкиному дому, не разбирая дороги, пока не наткнулась на милиционера, загораживающего мне вход в парадную.

— В чем дело?

— Туда нельзя, — твердо запретил страж порядка.

— Я тут живу, — попыталась я прорваться.

— Прошу подождать: там работает дежурная группа.

— А что случилось?

— Происшествие, — лаконично ответил постовой.

Спасибо, что еще терпеливо отвечает на мои вопросы и не хамит.

Я полезла было за удостоверением, но не нашла его в сумке и, к своему ужасу, вспомнила, что удостоверение осталось в кармане плаща. Я похолодела, в глубине души надеясь, что Машка не выронит его из кармана и не бросит плащ где попало, исключив возможность случайной пропажи моего ценного личного документа, поскольку нет для следователя страшнее происшествия, чем утрата ксивы.

— Извините, пожалуйста, я следователь, — объяснила я постовому, стараясь заглянуть через его плечо в парадную в надежде увидеть там знакомых.

И действительно разглядела родную, закамуфлированную омоновской курткой спину Димы Сергиенко. Я помахала ему рукой, и он буквально ринулся ко мне; в одну секунду отодвинув ошарашенного постового, втащил меня в парадную, бросив тому — «это следователь». В парадной я первым делом поискала глазами труп, но не нашла, правда, заметила на площадке первого этажа лужицу крови.

Не успела я раскрыть рот, чтобы поинтересоваться, кого здесь только что замочили, как вцепившийся в меня Дима стал трясти меня, схватив за плечи, и приговаривать: «Господи, Машка, это ты, с тобой все в порядке!..»

Наконец я получила возможность задать вопрос:

— Дима, что здесь случилось?

— Что случилось? — переспросил он. — На, посмотри.

Он взял с подоконника и протянул мне сопроводительный листок «скорой помощи» с приколотым к нему удостоверением. Удостоверение было моим. В листке я прочитала: «Швецова Мария Сергеевна, старший следователь прокуратуры… колото-резаная рана левой половины грудной клетки сзади, кровопотеря, шок. Реанимационные мероприятия…»

— Где она?!

— А ты мне лучше объясни, кто она такая и откуда у нее твое удостоверение, раз ты здесь.

— Ты мне скажи сначала, она жива?! В больнице?! Ну Дима же!

— Да, ее увезли в «Костюшко». Кто она такая? Господи, ты не представляешь, как я за тебя испугался!

— Это моя мачеха. После мамы — мой самый близкий человек.

— Нет, я сегодня сменюсь и напьюсь, — сказал Дима, слегка дрожащими руками закуривая папиросу. — Я ведь выехал на твой труп. Дежурный позвонил, сказал, в парадном следователь Швецова с ножевым ранением. Я приехал, а тело уже увезли в больницу, говорят, жива, но очень плоха, без гарантий. Я стал спрашивать, как выглядела, мне сказали — молодая женщина с каштановыми волосами, длинноногая, в красном плаще.

Я посмотрел ксиву, ну, думаю, точно Швецова, даже руки задрожали.

— Дима, дай закурить, — попросила я.

— Ты же не куришь, Машенька, — Дима заглядывал мне в глаза, — и потом, у меня «беломор».

— Мне все равно. Дима, почему я всем приношу несчастье?! Это из-за меня ее убили.

— Ну, во-первых, не убили, только ранили. Может быть, еще все обойдется…

— Ты еще будешь место осматривать? Можно мне пока на главковской машине доехать до больницы?

— Поезжай, я договорюсь.

15

В больнице меня к Машке не пустили. А в двенадцать ночи стали выгонять на улицу. Правда, перед этим напоили валерианкой, хотя у меня было такое чувство, что меня пора реанимировать.

Куда же я пойду, спохватилась я. Деньги на такси у меня есть, но мне страшно ехать домой. А главное, быть там всю ночь одной. Я, в общем-то, особо и не надеясь, позвонила Синцову на работу; конечно, телефон не отвечал. А домашнего его номера я не знала. Горчакову звонить не хотелось: хоть он и друг, но женатый человек с двумя детьми, вряд ли жена его будет в восторге от того, что Лешка вылезет из теплой супружеской постели и потащится успокаивать сослуживицу. Бывшего мужа тем более видеть не хотелось.

И я, порывшись в сумочке, нашла там записку с номером пейджера и мобильного телефона полковника Арсенова. Попросив разрешения позвонить с сестринского поста, я набрала номер. Юрий Сергеевич Арсенов откликнулся сразу.

— Ну наконец-то! Я ждал вашего звонка. Как дела?

— Плохо, Юрий Сергеевич, я в больнице, вы можете отвезти меня домой?

— «Костюшко»? Сейчас приеду, спускайтесь.

Через пятнадцать минут подъехала вишневая «девятка» и дверца ее гостеприимно распахнулась.

— Садитесь, едем туда, где происшествие имело место?

— Да.

У меня уже не было сил удивляться.

Машина подъехала к дому, ставшему в последние дни моим пристанищем, и я неожиданно для себя спросила:

— Вы побудете со мной?

— Конечно, Мария Сергеевна. Сейчас, только вызову охрану.

Он вышел из машины, коротко поговорил по мобильному телефону, потом открыл дверцу с моей стороны и помог мне выйти. Обойдя лужу крови на полу парадной, мы зашли в квартиру, и я разрыдалась.

Юрий Сергеевич заварил чай, достал печенье, отрезал лимон, почти насильно стал поить меня чаем и приговаривать:

— Что же вы, голубушка, раньше на меня не вышли? Не доверяли? И зачем вы так неосторожно высказались? Вы же знали, что ваш телефон слушают. Видите, как они быстро среагировали! У меня язык, конечно, не поворачивается назвать это счастливой случайностью, но ведь ждали в парадной вас.

— Да, я понимаю, — всхлипывала я. — Если за мной ходили, то видели, что я ушла из дома в красном плаще, а Маша у меня его днем забрала. И у них сомнений не было, что это я, — наверняка ведь по ЦАБу проверяли, искали мой адрес. После того как Андрей наши карточки забрал, там осталась одна Швецова с такими же данными. У нас ведь даже отчества одинаковые… Кошмар какой! Сволочи, ненавижу!

— Я, конечно, не столь пылок в силу возраста, — тихо сказал Арсенов, — но посадить негодяев хотел бы. Я ведь очень долго подводил туда, в эту карательную команду, своего человека…

— Микояна? — спросила я.

— Микояна, — кивнул Арсенов. — У меня был на связи еще его отец, а Лешу я подхватил после того, как он отсидел за вымогательство. У нас ведь возможностей больше, я почти все знал. Вы не догадались залезть в налоговую, а я «Форт Нокс» изучил по всем параметрам. По документам у них все хорошо, все сходится, но наемникам-то платить надо, а платили не скупясь, вы же знаете, поэтому они искали источники доходов, не облагаемых налогом. А что самое выгодное? Наркотики, оружие… У меня были сведения, что готовится закупка оружия с разворованных баз наших воинских частей, выведенных из Германии, причем туда должен был ехать человек с удостоверением майора ГРУ. Удостоверение получили как документ прикрытия, только за него заплатили очень большую сумму денег. Разрешение давал лично генерал Екимов, вы его видели. Он полностью в курсе дел Боценко и Фролова и прикрывает их из Москвы. Вам удалось довольно долго работать, не возбуждая у них подозрений. Они вас, как всегда, недооценили. А Шермушенко — «крыша» фроловская, он зарвался, негодяй, стал разговоры записывать, попробовал шантажировать Фролова. Но Фролов — тертый калач, об него такие дилетанты, как Шермушенко, зубы обламывают… Фролов его приговорил, Степишин и Коротков исполнили. При этом, идиоты, даже документы не забрали у трупа и номер с машины не сняли, когда везли труп сбрасывать… Микоян ко мне пришел после убийства Хагатанда, — продолжал монотонно, убаюкивающе рассказывать Арсенов. — Плакал. Да, я его спрятал. И буду прятать, пока не представится возможность использовать его показания. Успокойтесь, — повысил он голос, видя мой протестующий жест, — вашу подругу ранил не он. Это или Степишин, или Короткое. Вы видите, сколько я знаю благодаря Микояну. Я не могу его сдать, тем более что реальных-то доказательств на него нет ни по убийству Петухова, ни по Хапланду. Осмотр, догадываетесь, как проводили? Затоптали все, что возможно было, разве что по стенам не ходили. А Микоян нам еще пригодится, я не теряю надежды.

— А Ткачук? — спросила я.

— Голубушка, вы когда-нибудь слышали про то, как откармливают бомжа? Подбирают гопника, про которого никто никогда не вспомнит, держат на даче или в квартире, кормят до гладкости. Потом прилично одевают и вывозят в лес, когда возникает необходимость уговорить какого-нибудь предпринимателя отдать часть доходов, а то и все имущество. Предпринимателя, образно говоря, усаживают в первый ряд партера, а с переодетым бомжом разыгрывают душераздирающую сцену — ставят на край могилы, требуют что-нибудь, тот отказывается, и тогда ему стреляют в голову. Предприниматель, который наблюдал эту сцену, — а ему дают даже потрогать тело убитого в лунном свете — готов на все. Бомж, конечно, знает все, кроме того, что убивать его будут взаправду. Догадываетесь, кого помог уговорить Ткачук?

— Ткачука убили в пятницу, — вспомнила я, — а в понедельник Антаева продала свои акции Федугину. Так?

— Совершенно верно. Все-таки у вас, Мария Сергеевна, острый мужской ум. Ну и, конечно, вы поняли, кто такой Федугин.

— Да, конечно, правда, я поняла это случайно. А как ему удалось получить паспорт на другую фамилию?

— Фролов действительно был уволен из милиции за действия, дискредитирующие звание, и у него в связи с этим неизбежно возникли бы проблемы с созданием охранной фирмы. Поэтому он официально, через органы загс, поменял фамилию на фамилию жены и, используя свои милицейские связи, старый паспорт на фамилию Федугин не сдал. А, как вы знаете, наверное, загсовская статистика не стыкуется с информационным центром ГУВД.

— Знаю, — подтвердила я, у меня были дела, когда я точно знала, что клиент судим, а справки о судимости чистые приходили, и выяснялось, что фамилия изменена, причем официально.

— Видите, сколько я знаю? — ласково говорил Арсенов. — Если бы вы раньше ко мне обратились! Я ждал этого.

— Скажите, Юрий Сергеевич, а знаете ли вы, где у Фролова лежбище?

— Знаю. И могу сказать вам адрес. Пишите. Там есть интересные вещи. А вы мне взамен скажите, что вы там придумали с оружием?

— Юрий Сергеевич, сколько же меня народу слушало? Проще было по радио выступить…

— Голубушка, мы вас слушали в целях обеспечения безопасности.

— Что же не обеспечили? — язвительно спросила я.

— Почему же — вы ведь живы и здоровы…

— Какой цинизм, — не удержалась я. — Впрочем, это не лучше, чем покрывать тройного убийцу. Юлю-то он за что убил?

— Бедная девочка именно в тот день, семнадцатого марта, поняла, что беременна от Хохлова. Он положил на нее глаз еще на конкурсе красоты, и два года они тайно встречались, но Хохлов разводиться не хотел из-за денежных соображений. А семнадцатого марта она решилась на поступок: хотела прийти домой к Хохлову и поговорить с его женой, наивная. У Хохлова-то детей не было, и она рассчитывала, что чего-то добьется, сказав, что беременна. Они с Хохловым поужинали вместе, потом она попросила высадить ее из машины недалеко от его дома. Выждала там в подворотне некоторое время и пошла, а на выходе столкнулась с Коротковым, который только что застрелил Хохлова. Она вошла в парадную и увидела труп, в ужасе выбежала и пошла — куда?

— К своей лучшей подруге Кате Федугиной. Вы от нее знаете о Юдиных планах?

— Да, она вместе с Катей этот план разрабатывала. Пришла она к подруге, конечно, невменяемая, а у Кати дома папочка, и Юдин папочка там тоже присутствует, и о чем-то они громко спорят в кабинете, кричат. А потом из кабинета выходит тот самый человек, с которым она столкнулась в хохловском парадном. Она девочка была неглупая, конечно, все поняла. И папину роль вычислила. Но для того, чтобы быть уверенной, она уговорила папу устроить ее к себе в Управление, и как только она дорвалась до компьютера, она оттуда вытащила все интересовавшие ее сведения — о заданиях на разработку Хохлова, подписанных ее папочкой. Переписала все это на дискету…

— И, конечно, рассказала Кате.

— А та — папе.

— Значит, вот зачем на место происшествия примчалась вся «наружка» — нужно было забрать дискету.

— А что же с оружием? Вы обещали, — деликатно напомнил Арсенов.

— Я же тогда на экспертизе сама посмотрела в микроскоп продукты отстрела. Для того чтобы идентифицировать пулю и оружие, из которого она выпущена, требуется совпадение рисунка следа бойка и полей нарезов. На пулях с убийств — следы нарезов, похожие на контрольные, но боек не тот, или наоборот. Со своего табельного оружия боек спиливать — это чревато. Но киллеру желательно иметь свое, пристрелянное оружие, знакомое. А если в его распоряжении есть еще один «Макаров» — Фролов ведь получал в ГУВД четыре ПМа для охраны банка, — можно снять боек и переставить на свой пистолет. Потом восстановить статус-кво, и ни одна экспертиза пистолет к пуле из трупа не привяжет. Если, конечно, не представить эксперту оба пистолета…

— Конечно, вы опасный человек, — с улыбкой глядя мне прямо в глаза, сказал Арсенов. — Я бы вас тоже убрал, если бы вы встали мне поперек дороги. Хорошо, что мы на одной стороне баррикад…

— Слушайте, Юрий Сергеевич, а может, вы знаете, на чем моего стажера сломали?

— Неужели вы не поняли, голубушка? На нежных чувствах к вам. Ему показали некую видеозапись, на которой вы собственной персоной выделываете непристойные телодвижения на «чернореченской» тусовке, где-то на квартире, будучи, пардон, совершенно обнаженной. И пригрозили, что, если он людей арестует, эта пленка будет обнародована. Так что вы на него не сердитесь, он вашу честь спасал.

— Что?! Но такой видеозаписи быть не может! Я никогда не была ни на какой тусовке!

— Охотно верю, что не были, голубушка, но не сомневаюсь, что пленка есть. Вы не забыли, что существует монтаж?

— Но ведь для того, чтобы смонтировать меня голую с тусовкой, надо меня голую где-то записать?..

— Эх, Мария Сергеевна, вы забыли одиннадцатую заповедь следователя, или оперативника, все равно, эта заповедь для всех актуальна: «не подставляйся».

— И где же я подставилась?

— Назвать вам адрес?

— Постойте, вы сами видели запись?

— Сам я не видел, но мне в деталях изобразили, как все это выглядит.

— Как именно я танцую?

— Вы танцуете даже не одна, а в паре, сзади вас держит за плечи бритоголовый громила и вертит в разные стороны. Ну как, напоминает что-то?

«Тетина» квартира, зеркало в ванной, голос Толика: «Ну посмотри на себя, ты чудо, а не женщина, посмотри, какая у тебя фигура, какая кожа, какие глаза и волосы. А грудь, тем более для тридцатилетней женщины, — роскошь!..»

— Судя по всему, кассета в тщательно скрываемой квартире Фролова? — тихо спросила я.

— Безусловно, только вы туда не попадете. Вас туда не пустят.

— Что значит «не пустят»? Да я и спрашивать не буду. Постановление на обыск, СОБР, — а потом пусть жалобы пишут.

— Толубушка, а кто же вам обыск санкционирует у начальника отдела по расследованию особо важных дел прокуратуры города?

— Вы хотите сказать, что Фролов живет с Недвораевой?

— Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам…

Ночь кончилась. В справочной больницы отвечали: «Состояние тяжелое, в реанимации»…

Рапорт на увольнение я написала через три дня, в больнице, под дверьми отделения реанимации.

Просидев там все это время («состояние тяжелое, без изменений»), я зашла в свою квартиру за теплыми вещами и, еще открывая дверь, услышала телефонный звонок. Поколебавшись, я все-таки подняла трубку и услышала приятный голос вице-губернатора.

— Ты дома? Привет, не мог тебя нигде поймать. Включи-ка телевизор.

На экране показалось сияющее лицо Золотого Нарцисса:

— Наши правоохранительные органы во главе со специалистом высокого класса Виталием Оковалко еще раз продемонстрировали обществу свою готовность дать отпор злым силам. Сенсация дня:

убийца Бориса Хапланда заключен под стражу! Вот как он выглядит: покажите его крупный план. Наркоман, опустившийся человек, который в своей больной душе затаил злобу на Бориса Владимировича за отказ в регистрации продажи комнаты. Покажите документ крупно. Убийца выжидал больше полугода, за это время приобрел автомат и выследил Бориса Владимировича. Первого июля прозвучали роковые выстрелы… Светлая память выдающимся сынам отечества, и пусть горит земля под ногами их убийц…

— Алло, Маша! — снова раздался в трубке голос Заболоцкого. — Собственно, я к тебе с прежним предложением. Вопрос с Недвораевой решен, развалила, понимаешь, лучший отдел, своими проблемами занималась, в общем, она переводится в Генеральную. А на тебя пишем аттестацию. Хорошо?

— Вержа? А он в Монпелье.

— Что-что?!

— Извини, Коля, это я машинально. Хочешь, я тебе лучше анекдот расскажу: после футбольного матча команды слонов с командой муравьев, во время которого почти всех муравьев подавили, оставшиеся муравьи в раздевалке, и тут в дверь еле просовывается голова слона, и он говорит: «Ребята, вы извините, мы не нарочно, так уж вышло, мы вон какие здоровые, а вы мелкие, ну нечаянно вас подавили, простите!» А капитан муравьев ему отвечает: «Ничего-ничего, мы сегодня тоже жестко играли».

Я положила трубку и выбросила из сумочки визитку полковника Арсенова.

Content

Елена Топильская
Танцы с ментами

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15