Фридрих Незнанский

Интервью под прицелом

Пролог

Весна в столице в этом году выдалась ранняя. К полудню веселое солнце растапливало слежавшиеся к концу февраля сугробы — и днем по новостройкам невозможно стало пройти, не замочив ног.

В центре Москвы вовсю суетились дворники, ломами и лопатами очищая забитые зимним мусором водостоки, гудели уборочные машины, но до грандиозных окраин, где ночами отсыпался многомиллионный город, руки у высшей власти не доходили. А муниципалы тихо делили небольшие местные бюджеты, забыв про собственные обещания до следующих выборов.

Вечером подмораживало, и тротуары превращались в каток. Рабочий люд, падая и кроя все на свете, пробирался к своим подъездам, чтобы утром снова скользить обратно — к остановкам троллейбусов и маршруток.

Особенно несладко приходилось пенсионерам, у которых тоже находились дела в ранние утренние часы.

Вот бабуля в облезлом пальто торопится в небольшую аптеку, открывшуюся в восемь. Учреждение ютится в цокольном этаже типового жилого муравейника. Четыре обледеневших ступеньки вниз. На дверях объявление: «Осторожно — скользко!» Забота о людях, что приятно. Хотя повесить его много проще, чем скалывать лед.

Ветхая старушка не в силах ни прочитать это объявление, ни удержаться на непослушных, изъеденных трофическими язвами ногах. Она скользит по ступеням, отчаянно хватаясь за перила. Ее подхватывает, не давая упасть, мужчина, спускающийся следом.

Старушка бормочет слова благодарности и пристраивается в длинный хвост перед окошком с надписью «Социальный отдел». Здесь обещаны скидки для пенсионеров, инвалидов и прочих социально беззащитных слоев населения. Скидки небольшие, всего лишь до пяти процентов, однако сама иллюзия дешевизны регулярно собирает тут очередь. В этом же окошке выдают и бесплатные лекарства — те, что строго по льготным рецептам. Но их все время не хватает.

Казалось бы, у медицинских чиновников есть все сведения о состоящих на учете льготниках — диабетиках и других хронических больных, которые имеют право на бесплатное лекарственное обеспечение, на те препараты, которые считаются жизненно важными. Достаточно просто заказать необходимое количество лекарств, но каждый раз оказывается, что медикаментов, заказанных на определенную сумму, поступает гораздо меньше. Кто-то объясняет это скоростью инфляции, а кто-то говорит, что дело в значительных «откатах» чиновникам. Якобы закупки делаются дороже и у строго определенных фирм. В итоге тот, кто «заказывает музыку», получает приличную сумму денег — за выбор поставщика, а больные люди и их родственники вынуждены бегать от аптеки к аптеке, стоять в очередях, унижаться — лишь для того, чтобы получить то, что гарантировано им законом.

Очередь перед социальным окошком: пенсионеры, ветераны, инвалиды — скорбная горстка людей, готовых потратить свой лишний час, чтобы сэкономить пару рублей. Провизор ушел, видимо, надолго. Очередь не двигается вовсе. Две тетки в бесформенных шапках-самовязках, из-под которых выбиваются кудряшки перманента, обсуждают свои болезни, кому из них хуже.

— Мне этот андипал уже не помогает. Просила своего врача что-нибудь посильнее прописать. А то даже «скорую» пришлось вызывать, давление прыгает, таблетки пью, а оно зашкаливает — двести двадцать на сто семьдесят уже.

— Да брешешь! — отвечает ей товарка. — С таким давлением тебе с кровати не встать, как ты до аптеки дошла-то?

— А со мной зять вчера таблетками поделился — забыла, как называются, их еще по телевизору рекламируют. Вот пришла узнать, — может, есть тут.

— Зятя, что ли, по телевизору показывали?

— От дура глухая! Я говорю — лекарство!

— Ну это вряд ли. Если по телевизору рекламируют, значит, дорогое.

— Да хоть и дорогое, лишь бы действовало…

— Так пусть зять тебе и покупает.

— От него дождешься, как же! Все самой приходится, все самой.

— Угу, и как подопытный кролик — все на себе пробуешь, что поможет, а что — нет.

— Точно. Вот я брала на днях верошпирон своему свекру, а толку — пшик!

— Это что?

— Мочегонное, камни у него.

— Ну-у-у, камни… Это оперировать надо.

— Да ему за семьдесят, его уже и оперировать не берут. Так боюсь, сляжет — и так все на мне, и за ним еще, лежачим, ходить.

Девушка, вторая в очереди, нервно поглядывая на часы, говорит в растерянности:

— Я ребенка одного дома оставила, у меня тестовые полоски закончились, муж на работе, пришлось выскочить, и вот застряла.

— Чего с ребенком-то? — вступает с ней в разговор дедок.

— Диабет… — вздыхает девушка. — Мало того что инсулин постоянно требуется, дочка маленькая, не может пока определить свое состояние и регулировать, всегда неожиданно плохо становится, уже два раза из комы вытаскивали, все время сами ей сахар меряем, а бесплатных полосок дают мало, и кончаются они быстро…

Дедок тоже вздыхает и начинает жаловаться, что список льготных лекарств все сокращается: то, что ему нужно, в социальном отделе нету, а в обычном стоит просто бешеных денег. И вроде бы вчера кто-то видел нужные ему капли — в круглосуточной аптеке на Весенней улице, но он туда с утра уже наведался, а там, оказывается, еще вечером все закончилось, пришлось пешком сюда тащиться. Пешком, потому как бесплатный проезд отменили и на трамваи-троллейбусы теперь не напасешься.

— Но москвичам же проезд бесплатный, — вмешивается в его жалобный монолог одна из теток.

— Так я в области прописан, сейчас вот у сына живу, только сын уехавши, еле-еле перебиваюсь.

— Да ладно, для Подмосковья тоже льготы оставили, — возражает ему тетка.

— Так это надо съездить по месту жительства — оформить все, никак не соберусь.

Разговор прерывается, потому что продавец-фармацевт вернулась на свое рабочее место и открыла окошечко. Первый в очереди начинает заученно зачитывать список требуемых лекарств:

— Актовегин, гентамицин, кофетамин, тавегил…

— Последний только по рецептам, а на первые два льготы отменены.

— Это как? — ахает покупатель. — Неделю назад же брали.

— Так теперь префектуры устанавливают список дотационных препаратов, а также и льготников, одного рецепта недостаточно, ишь привыкли на всем бесплатном.

Вся очередь напряженно прислушивается к разговору, люди теснятся у окошечка, наперебой выкрикивают название необходимых им лекарств:

— Клозапин! Тровентол! Пентоксифиллин!

Большая часть требуемых препаратов отсутствует, аналоги, которые предлагает фармацевт, идут совсем не по льготным расценкам. Назревает истерика. Чтобы ее прекратить, провизор прикрикивает:

— Все вопросы в порядке очереди!

Пятью минутами раньше спасенная на ступенях аптеки бабуля, кряхтя, повернулась и поковыляла к скользкому выходу. Сэкономить тут не удалось, раз льготу на актовегин отменили. А у нее денег в обрез. И что теперь делать — непонятно: солкосерил отчего-то не помогает, хоть и говорят, что аналог. Пока сестра жива была — присылала из Волгограда раствор бишофита. Вот он помогал. А теперь ей и помочь некому.

— Устал, Шурик? — Ирина Генриховна сочувственно посмотрела на квелого мужа.

— Не знаю, — ответил Александр Борисович и поежился. — Неважно чувствую себя как-то.

Жена коснулась губами его лба:

— Холодный. Может, пониженная даже. Не знобит?

— Есть маленько.

— После ужина ложись сразу. Под одеялом согреешься. Я тебе сейчас горячего чая сделаю. Да и время позднее. Нельзя же столько работать. Хоть сегодня выспись, отдохни…

— В гробу отдохну, — мрачно бросил Турецкий.

Ирина хмыкнула:

— Все мы так… — И миролюбиво поинтересовалась: — Много дел навалилось?

Муж только кивнул со вздохом.

— Что же это в стране творится? — Ирина Генриховна помрачнела. — Раньше хоть как-то выкраивал время для семьи. А теперь скоро и ночевать в своей прокуратуре станешь. С ума народ посходил, что ли? Преступление за преступлением. Вон только сегодня по телевизору видела: прямо перед камерой зарезали ветерана какого-то.

— Как это — перед камерой? — не понял Турецкий, привычно пропуская мимо ушей каждодневные попреки в занятости.

— Ты не видел? Все каналы только это и крутят. А начал «сплетник» наш. Московский народный. У них передача есть, когда ловят на улице прохожего и начинают вопросы задавать. Глас будто бы. Так сегодня они ветерана какого-то выбрали и стали про войну спрашивать. Ко Дню Победы стараются…

Ирина Генриховна перевела дух. Старший помощник генерального прокурора смотрел на нее чуть исподлобья, но крайне заинтересованно.

— Так вот. Про войну он рассказывать не стал, а начал говорить о том, как у старых и больных людей отняли лекарства при недавней монетизации льгот. О том, что не хватает их, поддельные встречаются и вообще. Он там какую-то свою ветеранскую комиссию организовал и провел расследование. Только стал виновных называть — вдруг рукою за сердце схватился…

— И что? — не понял муж. — Эх, Фроловская, и где же тут преступление? Приступ обычный.

— А ты не перебивай. — Ирина скорчила шутливо-обиженную мину. — Тогда все узнаешь. То-то и оно, что не сердце. Ножом его сзади ударили.

— Ого! На глазах у всей Москвы? — не поверил Александр Борисович.

— Именно. В «Новостях» так и сказали: «Убили во время прямого эфира». Потом «скорых» понаехало, милиции.

— Почему — потом? А кто же преступника задерживал?

— В том-то и дело, что никто.

— Сам сдался? — Турецкий все еще не понимал.

— Не поймали.

Муж присвистнул:

— Скрылся? А толку-то? На всю страну почти засветился.

— Опять не то. Его и на экране не было видно.

— Невидимка, что ли? Быть такого не может!

— А ты возьми и сам посмотри. — Ирина Генриховна обиделась всерьез. — Сейчас без трех. В десять опять новости будут.

Она протянула мужу пульт.

Экран замерцал, и Александр Борисович увидел скопище «скорых» и милицейских машин, бессмысленное мельтешение большого количества людей в форме и без.

«Да уж, — подумал он. — В такой толпе…»

Но на всякий случай продолжал профессионально рассматривать мелькающих в кадре персонажей, позабыв даже о надвигавшемся недуге.

В это время и зазвонил телефон.

1

Бык попался неудачный, скучный какой-то. Лениво мотал башкой, будто от мух отмахивался, не реагировал ни на красную тряпку, ни на безграмотное подобие «вероники», ни на довольно болезненные тычки ножом или удары хлыста.

Это был самый обычный бычок-двухлетка, к бойцовым породам не имеющий никакого отношения, деревенский обыватель, вытащенный сегодня утром из родного стойла, погруженный в фургон и доставленный на белоснежный пляж Коста-Бланки. Новый хозяин быка, выкупивший его у прежних хозяев, разочарованный безучастностью животного, достал из ножен старинный андалузский стилет и зло ткнул быка в левый бок.

Бык обиженно замычал и уныло замотал головой. Драки не получалось. Его мучитель — новоявленный тореро — раздраженно сплюнул и выматерился. Светло-золотистый песок обагрился первой бычьей кровью, но это было больше похоже на бойню, чем на рискованное приключение под палящим южным солнцем.

Коста-Бланка — «Белый берег», который ласкают волны Средиземного моря. Местечко, похожее на рай. Городок Коста-дель-Соль — самый юг испанского побережья. Край цветущего миндаля и розовых фламинго, пальмы соседствуют с сосновыми лесами, песчаные дюны декорируются отвесными скалами. Такова и бухта, где происходит нелепая по своей жестокости коррида.

Залив идеально правильной полуокружности со скалистыми выступами, обрамляющими его по краям. Легкий морской бриз. Солнечные отблески на небе, море, белый песок-ракушечник. У причала замерли яхты и гидроциклы. За пляжем виднеется рощица апельсиновых и лимонных деревьев в цвету, за ней — небольшой городок. Всего лишь полтора десятка белоснежных двухэтажных вилл в мавританском стиле — чугунная ажурность балконов и оград. Верхние этажи вилл — открытые площадки-солярии, вокруг домов — просторные цветущие сады.

На веранде прибрежного ресторана расположилась компания молодых людей, жителей этого городка. Они лениво наблюдают за малоартистичной корридой. Девушки в простых белых платьях и мужчины — в светлых майках и шортах. Кроме них в ресторане нет других посетителей, впрочем, пустует и частный пляж.

Компания наблюдает за развитием событий на берегу. Мучитель быка — их приятель. Его темные длинные волосы убраны в аккуратный хвост, на подбородке безупречная трехдневная щетина, глаза прикрывают узкие солнцезащитные очки. Он дразнит животное красной тряпкой, которая еще пять минут назад числилась скатертью на одном из ресторанных столиков.

Мужчины улюлюкают, подзадоривая быка, и вяло аплодируют удачным, на их взгляд, выпадам тореро. Девушки повизгивают, а временами брезгливо морщатся.

Неожиданно одна из них встает и отправляется к «арене действий»:

— Гера, а давай его искупаем!..

«Герой» корриды, которому уже наскучило истязать безответное животное на берегу, с радостью хватается за новый вариант мучений, он кричит девушке:

— Веревку с яхты притащи!

Девушка танцующей походкой поднимается на белоснежную яхту под названием «Adventure» и, словно лассо, кидает Герману веревку. В следующую минуту петля оказывается на шее раненого быка, и вот уже его с хохотом затаскивают в воду:

— Даешь водное поло! Даешь морское родео!

Герман, забравшийся в море, прямо в костюме пытается привязать быка к красному водному скутеру, а девушке приходит очень интересная идея — оседлать несчастное животное и покататься на нем по бухте.

Но ей никак не удается забраться на его спину, бык отчаянно брыкается.

В это время Герман уже завел мотор гидроцикла, и, вторя его звуку, жалобно замычал бык, задыхающийся от душившей его веревки.

Все кончилось довольно быстро — бык просто захлебнулся в морской воде раньше, чем любитель острых развлечений, хозяин пляжа, а также прибрежного городка и яхты с романтическим названием «Приключение», успел сделать хотя бы один круг.

— Вот мерзость-то! — сказала одна из девушек, наблюдающих за этой сценой с веранды ресторана.

— Ты чего? Бычка пожалела? Так у него все равно судьба одна — шашлык или стейки.

— Да какого черта мне его жалеть! — огрызнулась девица. — Вот пляж весь загадили кровищей и дерьмом, и воду тоже. Какая радость рядом с этой дохлятиной купаться?

— А ладно… Не боись, сейчас Григорию скажем — он все со своими людьми уберет и бычка нам в лучшем виде — на вертеле запечет. — Это ей ответил уже вышедший из воды Герман, настроение которого заметно улучшилось в связи с гибелью животного. В руке он держит отрезанное бычье ухо, которое галантно предлагает девице в качестве утешительного приза.

Словно услышав его слова, из ресторана на веранду вышел его хозяин — югослав Григорий, согласно закивал:

— Конечно, уберем и зажарим. В лучшем виде, не сомневайтесь! — и захохотал оглушительно.

Одна из девушек лениво тыкает вилкой в тарелку с овощным салатом, другая томно обсасывает гигантскую клешню омара. Молодые люди пьют виски со льдом и изредка бросают взгляды в сторону кухни, где бычок на вертеле приобретает все более соблазнительный аромат — жара углей, молодого мяса и специй.

Темнеет стремительно, теплая южная ночь начинается практически внезапно. Сотрудница ресторана выносит на веранду масляные светильники-фонарики, кувшины вина и лед — для следующих порций виски.

Разговор не клеится.

— Уж полночь близится, а Германа все нет, — торжественно декламирует один из мужчин.

Девушки оживляются:

— Да, кстати, а где же Гера. Ушел переодеться и пропал на весь вечер.

— Да Гера опять в казино закатился…

Раздается дружный смех, видимо, посещения Германом местных казино стали уже притчей во языцех.

— Нет, в казино его не пустили, потому что решил он отправиться в самый центр города и опять забыл купить галстук. Он его пытался купить у швейцара, но тот сказал, что родиной не торгует.

— Ладно, наврал с три короба, а теперь помолчи. Когда это я без галстука выезжал?!

Рассказчик вздрогнул от неожиданности, поперхнулся виски, начал откашливаться, а вся компания развернулась и уставилась на незаметно подошедшего Германа.

Он подкрался тихо и незаметно — с кошачьей грацией. Кожаные сандалии на босых ногах, короткие шорты, но поверх них шикарный светлый пиджак и строгий песочного цвета галстук:

— Ну что! Готов наш бычара?

— О, Гера! Где пропадал? А бычок уже цветет и пахнет, ожидая нашей компании и пару кувшинов риохи.

— Тьфу-ты, кислятину такую пить! — сморщилась черноволосая девица, принимавшая участие в сегодняшнем «морском родео». И капризно протянула. — Хочу-у— амонтильядо.

— Да хоть бочку! — довольно кивнул Герман. — Надо новую сделку обмыть.

— Что за сделка? На «городок в табакерке» покупателя нашел?

«Городком в табакерке» компания называла небольшое поселение — десяток шале и дюплексов — неподалеку от Коста-дель-Соль в горах, владельцами которых они являлись по доверенности и все искали выгодных арендаторов или покупателей.

— С этой ерундой сами возитесь, у меня другие интересы! — ухмыльнулся Герман и четким жестом указал в сторону моря.

Словно повинуясь этому жесту, на посадку в бухту заходил небольшой спортивный самолет, эффектно освещаемый лучами заходящего солнца.

— Ого-го! — закричала компания. — Ну ты даешь!

Девушки выскочили из-за стола и, восторженно вереща, бросились разглядывать-ощупывать новенькое приобретение Германа, а заодно кокетничать и зубоскалить с летчиком из рода местных мачо.

Анастасия поднялась сегодня рано. Снились ей вещи неприятные. Отряхиваясь от липкой паутины сна, прошла в ванную комнату, где долго плескала холодной водой себе в лицо, бормотала, рассказывая утекающей воде о своих кошмарах. Это ее бабушка так приучила — рассказать бегущей воде плохой сон, чтобы он ушел, утек с водой, не сбылся бы и забылся навсегда…

Правда, бабушка рассказывала свои сны стремительной ледяной речке Теберда, на берегах которой прожила почти всю жизнь — с тридцать восьмого, когда ее, потомка боковой ветви древнего княжеского рода, коммунисты сослали из «города Ленина» на Кавказ сразу после окончания университета — без права возвращения в Ленинград или Москву.

Баба Дуся была всю жизнь им благодарна. За то, что дали выучиться, несмотря на происхождение, по какому-то недосмотру, видимо. За то, что не арестовали, как почти всех родственников. За то, что выслали на юг, а не в Архангельскую область, к примеру.

Биолог по образованию, она прижилась в этом краю, сдружилась с карачаевцами, стала одним из организаторов заповедника задолго до того времени, когда были построены многочисленные корпуса первого туберкулезного санатория.

А потом, когда появились гостиницы, турбазы, туристы понаехали, бабуля, сторонясь шумной толпы, поселилась в небольшом домике прямо на территории заповедника, став его хранителем и смотрителем.

И уже никуда не захотела уезжать. Ее мужа, командира одной из частей, с которым она познакомилась еще в войну, перевели в Москву в середине пятидесятых. Он обещал, что добьется пересмотра ее дела. Но она просила его не рисковать карьерой, а обеспечить в столице достойное будущее их дочери, которая потом стала Настиной мамой. Так и прожили они с мужем остаток дней порознь.

Бабушка всегда мечтала посмотреть на город своей юности, но так в Ленинград и не выбралась. Не сложилось.

Зато Настя приезжала к ней на каникулы каждое лето вплоть до бабушкиной смерти. Они вместе поднимались альпийскими лугами заповедной тропой к метеорологической станции почти на двухкилометровую высоту. И бабушка по пути показывала ей травки и цветы, рассказывая, как они применяются при лечении разных болезней.

Наверное, еще тогда, в детстве, Настя выбрала свою жизненную стезю. И, окончив школу, отправилась учиться в Ленинградскую химико-фармацевтическую академию. Хотелось заодно и посмотреть на «бабушкин город». Но после выпуска девушка сразу же вернулась в родную Москву. Северная столица ей не понравилась. Слишком холодной, чопорной, медлительной показалась. В Москве радостней жить. Да и возможностей больше…

И пусть теперь, спустя много лет, перед ней был не горный ручеек, а обыкновенный водопроводный кран в современной квартире, Анастасия верила, что вода унесет все дурное.

Но ощущение липкой паутины не исчезало, Анастасия заткнула сливное отверстие ванны пробкой, насыпала на дно ароматической соли и на полную мощность вывернула оба крана. Пока вода набиралась, женщина прошла на кухню: тонкий свист кофемолки, щелчок чайника, аромат свежемолотого кофе — успокаивающие привычные мелочи, подтверждающие реальность весеннего утра.

Тостер выплюнул из своих недр подсушенные теплые и румяные хлебцы. Кофе поднялся в джезве пышной шапкой. Розового мрамора ванна уже наполнилось ароматной горячей водой.

Собрав завтрак на небольшой поднос, Анастасия отправилась в ванную. Джакузи она включать не стала, хотелось побыть в тишине.

Но кофе не взбодрил ее, а горячая ванна с природной морской солью из Нанта (ей привозили настоящую соль с французского побережья, московскими расфасовками она брезговала — по объяснимым причинам), наоборот, Анастасию разморила, и она задремала. Ей приснился прежний кошмар.

Снилось ей, что она снова работает в институте микробиологии и испытывает новые лекарственные препараты на подопытных крысах. И белые крысы, участницы эксперимента, вырастают прямо на глазах — до размеров кроликов и даже больше, при этом становятся крайне агрессивными, прокусывают ей халат и перчатки. В этом сне у Анастасии нет помощников, она вынуждена делать все сама: эксперимент засекреченный, довериться некому, и расчеты, и смешивание химикатов, и уход за лабораторными животными — все на ней. И вот она должна сделать очередной укол гигантской крысе, которая уже доросла до крупной собаки, а та вырывается, не дается, опасно скалит острые зубы и, наконец, вцепляется в ее руку со шприцем.

Анастасия кричит во сне, выдирает окровавленную руку из пасти мутанта, свободной рукой хватает швабру — и бьет, бьет животное, зло и отчаянно. Но главный кошмар еще впереди.

Забив ирреальную крысу до смерти, женщина обнаруживает, что это и не животное вовсе, а ее собственный сын. Она снова кричит — и просыпается, так же как и ночью, от собственного хриплого крика.

Проснувшись и сообразив, что ей снова приснился кошмар, Анастасия сначала не может понять — почему она уснула не в спальне, с трудом узнает собственную ванную, вздыхает облегченно и включает холодную воду. Что за глупость, будто ей поможет горячая ванна, ледяной душ — вот что ей сейчас необходимо.

Через четверть часа, завернувшись в махровую гигантскую простыню, Анастасия пьет свой остывший кофе уже на кухне. Кошмар утонул в ванне, теперь она собирается с духом, чтобы позвонить сыну. Закурив, она берется за телефон, слушает длинные гудки, напрягается — что-то случилось, — но в конце концов слышит на той стороне провода заспанный родной голос:

— Аллоу…

— Але, сыночка, ты как?!

— Мать, ну ты даешь, на часы посмотри, с ума сошла — в такую рань звонить. У тебя стряслось что-то?

— Да нет, ничего…

— Ну и нечего тогда звонить, — заявляет невежливый сынок и дает отбой.

— Вот паршивец! Как с матерью разговаривает, — уже сама себе говорит Анастасия, но «паршивец» в ее устах звучит ласково и даже влюбленно. Главное, что сын жив-здоров, теперь можно забыть ужасный сон и заняться делами, а дел накопилось немало, причем довольно срочных.

Анастасия снова берется за телефон:

— Доброго утречка, Афанасий Леонидович!

Ее собеседник узнает голос и недоуменно переспрашивает:

— Что так официально, Настенька? Случилось чего?

— Да назрели некоторые проблемки, и встретиться бы нам не помешало. Поговаривают тут, что ко мне ревизия какая-то хочет наведаться, добрый дружочек сообщил — обсудить с тобой надобно.

— Неужели опять ревизия? Зачастили что-то.

— Вот ты и побеспокоился бы, Фонечка.

— Ладно, не переживай — побеспокоюсь. Приезжай. На секундочку. Все обсудим…

Елисея Тимофеевича Голобродского тоже мучили кошмары сегодняшней ночью. Довольно часто в последнее время ему снилась война. Прибавив себе пару лет в военкомате, он пошел воевать добровольцем в пятнадцать и прошел войну до самых стен Берлина. Счастливой случайностью оставшийся в живых, фронтовик постоянно возвращался в своих сновидениях к тому критическому моменту, когда жизнь его висела на волоске.

Сегодня сценарий его сна несколько изменился. То же солнце пекло нещадно над безбрежными полями Украины, так же он остался в живых — один из всего взвода, отправленного на задание, но только он — желторотый новобранец — уже получил свое ранение, и больше, чем сохранность собственной жизни, его беспокоит невозможность доставить ценную информацию в штаб.

С глухим рокотом над его головой проносятся самолеты, нарезая круги все ниже и ниже, он точно знает, что обратного пути нет — поле, на которое он ступил с другими солдатами, оказалось заминировано. Можно затаиться в густой пшенице, переждать налет, отползать потихоньку, но тогда в штабе не получат его донесение, что может привести к гибели многих и многих других.

Надо ценою собственной жизни заставить себя встать, позабыв о ранении, совершить рывок назад — к дальнему перелеску, тогда у него будет шанс не только остаться в живых, но и послужить Отчизне.

Елисей встает в полный рост и тут же видит — как в замедленной киносъемке — тот смертоносный снаряд, сброшенный бомбардировщиком. И фронтовик просыпается с сознанием, что погиб. Первые несколько секунд после пробуждения Елисей Тимофеевич собирается с мыслями, пытается отделить сон от реальности, убедиться, что попал не на тот свет, а просто проснулся в собственной постели, что это и есть его реальность, а выжженное поле и фашистский бомбардировщик — призрачное ночное видение.

Проснувшись без будильника, он знал, что сейчас ровно 6 утра — обычное время его пробуждения, рывком встал с кровати и чуть не упал — в глазах у Елисея Тимофеевича потемнело. Присел осторожно обратно, встал уже аккуратнее, усмехнулся: семьдесят семь лет — это вам не шутки. Прошел на кухню, достал из холодильника два стеклянных пузырька. Нет, никакой аптечной дури, в нее отставной полковник не верил. Уже в течение пятидесяти лет ежедневно, точнее, каждое утро натощак Елисей Тимофеевич принимал лекарство — по рецепту своего фронтового друга, полевого врача, спасшего его от ранения в живот. После войны его спаситель стал известным хирургом-онкологом — сейчас его, правда, нет в живых, но вовсе не по причине небрежного отношения к собственному здоровью, а по вине несчастного случая — автомобильной катастрофы. Жители крупных городов платят свою цену за комфорт и достижения цивилизации: никто из нас — аборигенов асфальта — не застрахован от техногенных аварий.

А рецепт полевого врача был таков: каждое утро натощак необходимо выпивать пятьдесят граммов крепкого алкоголя — чем крепче и чище, тем лучше — и сразу запивать это хорошим растительным неочищенным и нерафинированным маслом, например оливковым. «Таким образом ты бережешь сосуды, — говаривал знаменитый хирург, — а вместе с ними и весь остальной организм». Действительно, уже столько лет Елисей Тимофеевич, неуклонно следовавший данному совету, не страдал ни сердечными, ни сосудистыми заболеваниями, все в порядке было и с желудком, и с печенью. Спирт он очищал молоком и березовыми почками, но выпивал его только пятьдесят граммов утром натощак — в оставшееся же время алкоголем не злоупотреблял.

Каждый день обязательна сорокаминутная зарядка, вот только жаль, сейчас нету таких радиопередач, чтобы приседания и отжимания можно было бы делать под бодрую музыку и задорные голоса. Одна муть сейчас по радио в шесть утра — полковник даже подумывал отключить радиоточку на кухне. Но любил по вечерам слушать новости, быть в курсе российских и зарубежных событий, поэтому терпел и бестолковую болтовню ведущего, который в шесть утра обращался не к тем, кто проснулся, а к тем, кто задержался в пути или просто загулял и только собирается ложиться спать.

Сорок приседаний, сорок отжиманий, упражнения с гирей, а потом уже холодные обтирания — и плотный простой завтрак: геркулес, заваренный крутым кипятком, пожаренное яйцо на ломте ржаного хлеба и крепкий несладкий чай. Еще пару лет назад Елисей Тимофеевич ежедневно бегал по утрам, но времена стали тревожные и малопонятные. Нет, полковник никого не боялся — ни шпаны с бессвязной речью и плывущим взглядом, ни угрюмых собак бойцовых пород без ошейников и намордников, которых выгуливали в соседнем парке наглые хозяева, совершенно не реагирующие на замечания возмущенного ветерана, ни пьяных мотоциклистов, с визгом рассекающих по аллеям парка в шесть утра. Не боялся он никого, только в какой-то момент бывший фронтовой разведчик перестал получать удовольствие от утренних пробежек — одно раздражение да отрицательные эмоции.

Иногда он задумывался о том, что прошел войну и победил, чтобы отстоять свободу и границы той страны, которая уже не существует полтора десятка лет. А жизнь, которую он наблюдает сейчас, по-прежнему слишком уж далека от совершенства. Зато те, которых тогда били, объединились и неплохо живут: богато, спокойно и тихо. Размышлять об этом было неприятно, будто он прожил жизнь зря.

— Ну нет, мы еще повоюем, — проворчал отставной полковник и принялся собираться на улицу.

На этот раз старший помощник Генерального прокурора Российской Федерации, Государственный советник юстиции третьего класса Александр Борисович Турецкий выглядел озабоченным, но отнюдь не усталым или больным. Его супруга наверняка знала, что организм мужа обладает свойством мобилизоваться и перебороть недомогание, если Шурик впрягается в очередное важное расследование. Потом, правда, могла наступить расплата: в редкие периоды затишья на службе муж мог позволить себе и прихворнуть. Но очередной звонок начальства действовал лучше всяких антибиотиков…

Позавчерашний исключением не был. Вернувшись вчера вечером домой, Турецкий сетовал:

— Насколько же ты права оказалась, а! В нашей стране ни дня без громкого преступления. Ни выходных, ни проходных. А люди праздник уже отмечают вовсю… Костя позавчера позвонил, помнишь? С утра я у него уже был. И что ты думаешь? Именно дело гибели ветерана на меня и собираются навесить.

— Но ты же вроде бы еще предыдущее дело не закрыл?

— Вот и я так же Меркулову сказал.

— И?

— Костя ответил, что я, собственно, там могу уже и не участвовать. Материалы подготовят к процессу Поремский с Перовой. А мне — бездельнику — только проконтролировать останется. Все фигуранты установлены. А ветеран, мол, это очень важно. Убийство видела вся Москва, журналюги мгновенно растиражировали на всю страну. До самых верхов информация дошла за считаные минуты. Ну и ценные указания тут же скатились…

А сегодня Ирина Генриховна встретила на пороге мужа, уже похожего на обычного, вечно занятого и немного отрешенного Шурика.

— Нинка дома? — поинтересовался супруг, не дав ей раскрыть рта.

— Ушла к Тамаре уроки учить.

— Это такая беленькая и румяная? — рассеянно поинтересовался известный следователь.

— Это такая черненькая и худенькая из соседнего дома. А беленькая — Оленька. Она далеко живет, в Строгине.

Турецкий кивнул и, занятый своими мыслями, молча исчез в ванной комнате. Жена так же молча отправилась на кухню — подавать на стол. За годы совместной жизни они обо всем не раз переговорили. Теперь все больше молчали, хотя по-прежнему с нежностью относились друг к другу. Просто переливать из пустого в порожнее, по десять раз обсуждая одни и те же темы, уже не хотелось. Общение сводилось обычно к насущным бытовым проблемам или форс-мажору.

— Зачем тебе дочь-то? — обратилась Ирина к мужу, когда тот сел за стол.

— Попросить хотел. Чтобы отобрала мне в Интернете информацию по нарушениям в аптечной сфере. Ветеран-то наш, похоже, активным борцом с лекарственной мафией был. Судить рано, но как один из мотивов преступления может сгодиться. Хочу быть в курсе.

— Я тут тебе уже пару статеек отложила, — улыбнулась Ирина Генриховна, открывая створку серванта, куда днем спрятала газеты. — Я молодец?

— Ты молодец, Фроловская. Просто умница. Что бы я без тебя делал? — улыбнулся в ответ Турецкий. Не прекращая жевать, развернул на коленях «Московский комсомолец».

«В последнее время участились случаи преступлений в фармакологической сфере, причем на самых различных этапах — от производства и закупки лекарственных препаратов до их распространения.

Закон «О порядке формирования цен на лекарственные средства и изделия медицинского назначения и обеспечении мер по социальной защите населения» не выполняется. С тех пор как был принят закон «Об общих принципах организации законодательных (представительных) и исполнительных органов государственной власти субъектов РФ», льготники поделены на региональных и федеральных. Этим же законом запрещено региональным властям оказывать какую-либо финансовую поддержку федеральным льготникам. Если региональные власти вдруг захотят поддерживать федеральных льготников, то мгновенно возникнет вопрос о нецелевом расходовании бюджетных средств. Это уголовная статья. А к ответственности могут привлечь как сейчас, так и через несколько лет. Такие примеры хорошо известны. Теперь список «обязательных лекарств» стал утверждаться не на федеральном уровне, а был отдан на откуп местных властей, социально незащищенные слои не могут рассчитывать на необходимый минимум жизненно необходимых средств, отпускаемых бесплатно или по льготным ценам, эти препараты становятся дефицитом на следующий же день, после того как попадают в аптеки.

Однако данный Закон о формировании цен на лекарственные препараты гласит:

В целях улучшения обеспечения населения лекарственными средствами и изделиями медицинского назначения и осуществления мер по социальной защите населения Правительство РФ постановляет:

1. Установить, что продажа населению жизненно необходимых и важнейших лекарственных средств по перечню, утверждаемому ежегодно Министерством здравоохранения по согласованию с Министерством экономики и Министерством финансов, производится с 50-процентной скидкой со свободных цен по рецептам врачей лечебно-профилактических учреждений предприятиями, учреждениями и организациями аптечной сети независимо от форм собственности.

Министерству здравоохранения утвердить в 2-недельный срок перечень жизненно необходимых и важнейших лекарственных средств, реализуемых населению по рецептам врачей лечебно-профилактических учреждений с 50-процентной скидкой.

2. Утвердить перечни групп населения и категорий заболеваний, при амбулаторном лечении которых лекарственные средства и изделия медицинского назначения отпускаются по рецептам врачей бесплатно и с 50-процентной скидкой со свободных цен.

3. В целях недопущения необоснованного роста свободных цен на лекарственные средства и изделия медицинского назначения установить предельный уровень рентабельности для предприятий (включая предприятия аптечной сети) независимо от форм собственности, производящих эти виды продукции, в размере 30 процентов к себестоимости.

С этим законом никак не стыкуется настоящее положение дел. Сотни наименований льготных лекарств на деле оборачиваются двумя десятками, рекомендованными местными комитетами по здравоохранению, к тому же их закупается минимальное количество, неспособное удовлетворить спрос социально не защищенных граждан. Казалось бы, при существующем на сегодняшний день широком выборе препаратов дефицита существовать не может, но суть в том, что лекарства-аналоги, не попавшие в данные списки, реализуются по полной стоимости.

Помимо этого участились случаи появления в продаже фальсифицированных лекарственных препаратов. Чаще всего речь идет о китайском или индийском сырье, которое бракуется контролерами Минздрава, но может быть использовано недобросовестными частными производителями.

С начала этого года в Москве уже изъято порядка 20 лицензий фармацевтических фирм.

Удручает и статистика отравлений некачественными препаратами. Если в сфере продовольственных товаров население все чаще обращает внимание именно на отечественного производителя, то согласно последним опросам в сфере фармакологии люди высказывают большее доверие импортным лекарствам, хоть и отдают себе отчет в том, что их фальсификация также возможна.

Отечественные препараты пользуются популярностью только за счет низких цен, однако к их действенности большинство людей относятся крайне скептически».

Турецкий осилил статью с трудом, поскольку терпеть не мог жестяной язык официальных материалов. Этого добра ему и в юриспруденции доставало. Отметил для себя только, что очередное разделение полномочий между федеральными и местными властями в который уж раз отразилось на самых беззащитных слоях населения. И открыло чиновникам от фармацей новый путь для финансовых махинаций и злоупотреблений. Немудрено, что люди, устав добиваться правды, сами принимались за поиски виновных.

Мельком просмотрел он и другую газету, невесть откуда занесенную в их дом «Петербургскую перспективу».

«…Один из последних городских скандалов связан с закрытием старейшей аптеки Петербурга. В начале года было отдано распоряжение о ликвидации сети аптек „Александр Фармацевтика“. Первой жертвой этого распоряжения стала знаменитая „Аптека Профессора доктора Пеля и сыновей“, расположенная на 7-й линии Васильевского острова. Ликвидационная комиссия, попросив предъявить директора аптеки лицензию, позволяющую хранить медикаменты и торговать ими, обнаружила, что срок данной лицензии истек еще в прошлом году. Но решение о ликвидации вызвано не только отсутствием лицензии и миллионными задолженностями перед городским хозяйством. Аптека находится в таком состоянии, что речь не идет даже о положительном заключении СЭС. Антисанитарные условия в подсобных помещениях, нарушение всех разумных правил хранения лекарственных препаратов, сырость, крысы, насекомые — вот что увидела ликвидационная комиссия, когда ей удалось преодолеть сопротивление бывших (теперь уж бывших) сотрудников и попасть в служебные помещения аптеки.

Стоит отметить, что подобный скандал не единственный. С начала года в Петербурге закрыто порядка тридцати аптек, некоторые дела переданы в суд…»

«Похоже, по всей стране началось», — вспомнил Турецкий расхожую фразу из анекдота. Что же. По крайней мере, есть повод для размышлений и определения направления работы. Завтра, собрав группу, можно будет и кое-какие поручения уже раздать.

2

— Ну что, твой Костя Цзю продул с треском? — издевательски спросил Митька.

Василий в ответ на реплику приятеля грязно выругался, ведь он вчера поставил на известного боксера довольно приличную сумму у частного букмекера и надеялся эту сумму округлить. А то как же: непобедимый Костя Цзю, гордость России и все такое прочее — выигрыш гарантирован!

А тут вдруг проиграл — и так позорно. Мало того, он еще заявил, что уходит с ринга и это был его последний бой.

— Так и выиграл бы его, раз последний. Прямо гимназисточка какая-то: чуть в морду посильнее получил, так сразу залепетал «ухожу, ухожу, ухожу».

— Если бы он не проиграл, его бы потом на бис попросили выступить. И еще раз. И хрен бы он вообще куда ушел, а ему, наверное, этот бокс осточертел, как мне Митькины линялые майки! — пожал плечами Славик. Сегодня он презентовал очередную свою модную футболку, на груди которой было написано «building», а на спине — «body».

Митька с Игорем завистливо смотрели и на саму футболку, и на Славикову подкачанную, рельефную фигуру — неизвестно, на что с большей завистью, если честно.

Один Василий Жданов мрачно подсчитывал убытки: на выигрыш он планировал купить тренажер «Weider 234» и качаться дома. Сколько он уже сменил спортзалов — не сосчитать, а везде одно и то же! Сначала все хорошо: сдружишься с завсегдатаями, начнешь с ними по-приятельски болтать до и после тренировок, советы выслушиваешь, да и вообще есть о чем поговорить мужчинам между собой, они, между прочим, побольше женщин к болтовне склонны. А то как же! Кто изобрел все эти бары, бистро, пивные — лучшие в мире места, где языки сначала сами собой развязываются, а потом начинают нести такое, что утром и стыдно, и интересно становится? Вот и на этот раз Василий нашел себе товарищей по увлечению — Славика, Митьку и Игоря. Отличные попались парни, в тренажерах разбираются, советы дают неплохие, только вот в последнее время уставать он от них начал. Какие-то они не от мира сего были, качки эти. Ничего их не интересовало, кроме рельефных мышц и баб, которых они на эти мускулистые бугры, будто на наживку, поймать намеревались.

«А чего ты хочешь? Тут половина парней об этом мечтают: подцепить миллионершу и трахать ее за ее же деньги!» — откровенно признался Игорь. Он был самым младшим в компании, работал барменом в ночном клубе, собирался подкопить денег и поступить на юридический факультет. «Если, конечно, принцессу вскорости не захомутаю!»

Славик, красавец брюнет, работал обозревателем в каком-то серьезном журнале и всегда заранее предсказывал разные политические катаклизмы. Парни говорили, что он давно обрисовал ситуацию с Днем Победы: что москвичам, дескать, посоветуют не появляться на празднованиях, дабы не мешать важным шишкам, приехавшим с дружественным визитом, — и это сразу после празднования трехсотлетия Петербурга. «Это была тренировка, мальчики, — уверенно сказал Славик. — Теперь увидите, что то же самое случится и на шестидесятилетие Победы!» Знакомцы уверяли, что прогнозы Славика всегда сбываются. Но Василий знал Славика и остальных всего несколько месяцев и не мог подтвердить или опровергнуть справедливость подобных утверждений.

Если приглядеться, то настроение этой компании было очень противоречивое: с одной стороны, завсегдатаи «качалки» стремились выглядеть по-мужски, а с другой — отношение их к жизни было исключительно потребительским, женским, как определил для себя Василий. Но самое забавное, что вслед за визитом в «качалку» в обязательном порядке следует посещение бара, и смысл многочасовых тренировок — в потных усилиях согнать лишний жирок и накачать мускулы — убивается большим количеством пива в сопровождении таких вредных пересоленных жареных орешков, чипсов или фаст-фуда (сплошной холестерин, майонез и химия).

Особенно удивлял Василия Митька — рыхлый и пухлый блондин, ни дня не представляющий без баночки «пивасика». Он был капризен, а порой даже невыносим, хотя честно пытался казаться «отличным парнем». Другие ребята, посещавшие зал, старались с ним не связываться: если уж Митька положил полотенце на беговую дорожку, то, стало быть, он к ней вернется, а ежели кто эту дорожку попытается занять, а полотенце бросить на пол, визгу и воплей не оберешься. Может даже в волосы, будто баба, вцепиться — Игорь говорил, что такие случаи бывали. Василий как-то сразу дал Митьке понять, что с ним так шутить не нужно. Во-первых, он абсолютно лысый, как и положено спортсмену, а во-вторых, ругаться не станет, а просто двинет кулаком куда следует, без злобы, просто за ради справедливости.

Сам себя Василий считал мужчиной самостоятельным, правильным и сексуально не озабоченным. Спортзал посещал совсем с другими целями.

Он в отроческие годы профессионально занимался спортом — в школе олимпийского резерва, не что-нибудь! Его готовили к спортивной карьере, он и сам только об этом мечтал: даже когда спать ложился, клал перчатки рядом. А то мало ли — во сне придется с кем-нибудь побоксировать, а перчатки еще искать надо. Но судьба решила, что не надо Василию идти в профессиональный спорт. Однажды, гуляя с нетрезвой подростковой компанией по району, Васька на спор залез на березу и крикнул почти с самой верхушки: «Жопа!» И жопа не заставила себя долго ждать: небрежно спускаясь вниз, предвкушая похвалы и одобрительное похлопывание по плечу со стороны старших парней, Вася сорвался и полетел вниз. Правда, ему еще повезло: перевернувшись в воздухе, он приземлился на ноги. Но силой инерции его повело в сторону, он упал сначала на так не к месту упомянутую задницу, а потом и на спину. Из-за сильной боли в пояснице парень подняться не смог, хотя руки-ноги шевелились. Испуганные подростки вызвали «скорую помощь». Снимок, сделанный в больнице, показал наличие многооскольчатого перелома тела позвонка с патологической деформацией позвоночника. Было принято решение провести операцию, так как без нее пациент был обречен на инвалидность.

В больнице парень провалялся две недели, пока его к операции готовили. А саму операцию, когда в позвоночник вставляли металлический штифт, он под общим наркозом успешно проспал. Наутро из операционного отделения его перевели в палату. На второй день Василий начал потихонечку поворачиваться, приспособился самостоятельно есть. На третий-четвертый день начал делать гимнастику. Через неделю в протезно-ортопедическом предприятии для пациента сделали корсет, и подросток начал вставать с кровати. Первые шаги давались с трудом, кружилась голова, но постепенно он освоился и начал ходить.

И все-таки на спортивной карьере можно было поставить жирный крест. Ну бокс боксом, а как-то встряхивать себя надо, решил Василий и, встав на ноги, начал качать мускулатуру. С тех пор он просто не мог жить без физических нагрузок. Стоило пропустить тренировку — начинала болеть спина.

— Ребята, вы новые весы видели? — спросил Игорь — он уже успел переодеться и пробежаться до спортзала и обратно.

— И что за весы такие? — поинтересовался Славик. — Ты на них встаешь, а они тебе минет делают?

Митька захохотал.

— Благодарю вас, — раскланялся Славик. — Ну так что за весы-то?

— Ребята говорят — чудо немецкой мысли. Весы, которые определяют мышечную массу жира и воды в процентах от общего веса. Чтобы своими глазами увидеть собственный прогресс! — восхищенно сказал Игорь.

— Да барахло какое-то небось, дурилово, — буркнул Василий.

— Ой, ну все, жизнь кончилась, Костя Цзю из большого спорта ушел! — передразнил его Митька. — Давайте теперь все в трауре ходить!

— Да пошел ты, — отмахнулся Василий. — Эти весы — то же самое, что ваши БАДы. Только бы деньги из людей тянуть.

— Нету денег — оторви от стенки батарею и качайся, — посоветовал ему Игорь. — Пойдемте, мальчики, к нашему железу!

Почти все ребята ходили в спортзал для того, чтобы как следует накачаться, стать мускулистым и мощным, поэтому многие из них употребляли БАДы — биологически активные добавки, протеиновые, коктейли и прочие разрекламированные средства. Тренер не поощрял, но и не запрещал это: у всех свои цели и у всех свои средства.

В первый раз, когда Митька принес протеиновый коктейль, его подняли на смех:

— Зачем тебе-то увеличивать мышечную массу? — закричал Игорь. — Тебе ее уменьшать надо!

— Да уж, дружок, ты как-то погорячился, зачем тебе это? Ты что, собираешься в телевизор? — поддержал его Слава.

— Помалкивали бы лучше, умные очень, да? — огрызнулся Митька. — Я уже все рассчитал. Буду на завтрак жрать мюсли. Никакого пива, понятно? Мясо вареное начну с собой на работу носить в контейнере. Овощи свежие покупать. И, конечно, коктейли эти. И через полгода стану получше вас!

— Ага, попробуй, а мы поглядим, — насмешливо сказал Игорь.

Но Митька, видимо, решил всем доказать, что он еще ого-го какой спортсмен и что сила воли у него имеется! Даже Василий должен был признать, что через месяц результаты замеров и взвешиваний «отстающего» превзошли его собственные, а Василий тренировался на славу!

— Ладно, давай попробуем твои волшебные пилюльки, — сказал Славик. Не очень-то ему хотелось быть хуже этого увальня Митьки!

Следующим сдался Игорь. Через пару недель, после того как Славик перешел на усиленное протеиновое питание, юный бармен пришел на тренировку унылый, как в самый дождливый осенний день.

— Черт, у меня такой роман сорвался! — воскликнул он, швыряя сумку в угол. — Я всю жизнь о нем мечтал, можно сказать! А теперь все!

— Какие твои годы, — успокоил его Славик. — Я в девятнадцать лет и не думал еще о постоянных подружках!

— Мне еще нет девятнадцати! — возмутился Игорь.

— Ну тогда тем более! — улыбнулся Славик. — Вот лучше бы кто-нибудь сказал мне, почему сенсации появляются ровно за час до сдачи номера? Я вчера чуть с ума не сошел, когда объявили о кадровых перестановках в СПС!

— Ой, мне бы твои проблемы! — поджал губы Митька. — А моя дура необразованная постирала желтенькую мексовскую футболку с синим полотенцем! Такую вещь испортила. Придется мне с ней опять «развестись», для острастки!

— Ну и сволочь же ты! Она же так тебя любит, все капризы выполняет, а главное — терпит твой гнусный характер! Ты думаешь, найдешь еще такую бабу? — возмутился Игорь. — А вот я вчера, кажется, всю свою жизнь просрал! А ведь какая блондинка была! Лопотала не по-нашему — итальянка, похоже. И отвязная! И богатая! Кутила и деньгами сорила: угощала всех шампанским, тратила деньги на коктейли случайным мальчикам, щедрые чаевые оставила. Я думал, она на меня запала, и так и сяк ей, как дурак, улыбался! А потом она пошла к сцене, достала кошелек и сто долларов стриптизеру в трусы засунула! Мишелю этому занюханному! Но мускулатурка у него что надо, это правда.

— Ну так качайся — и будет у тебя мускулатурка, — сплюнул Василий. Приятели впервые столь откровенно разговорились при нем о своих мечтах, видимо, решили, что он окончательно «свой».

— Вася, мы тебя не шокируем? — улыбнулся ему Славик. — Мы такие порочные, да?

— Да ну вас в задницу, — махнул рукой Василий и пошел разминаться.

— Какой строгий! Ему, поди, высокую любовь подавай, — скорчил гримасу Митька. — А тебе, Игорек, надо бы протеинчика попить! Тогда эта итальянская принцесса точно будет твоей! А теперь пошли тягать железо!

После истории с проигрышем Кости Цзю Василий совсем приуныл: ему не хотелось бросать занятия спортом, дарившие ему уверенность и незамутненное счастье, но товарищи по клубу все чаще и чаще вызывали в нем раздражение.

…Василий работал охранником в агентстве недвижимости «Нуминар»: сидел себе на стульчике около ресепшн в надежде, что какой-нибудь клиент возьмет да устроит скандал и его можно будет выставить вон, а то и по шее съездить. Но клиенты попадались какие-то занудные, тихие, без заскоков. Так что Василий только и делал, что смотрел портативный телевизор да болтал с секретаршей.

— Где бы денег раздобыть? — вздохнул он вот уже в который раз, ни к кому не обращаясь и в то же время обращаясь ко всем.

— А ты же вроде в «качалку» ходишь? — спросила его секретарша Катенька.

— И какая связь? Предлагаешь ему грабить по ночам прохожих? — усмехнулся менеджер Денис. — Я сейчас поеду смотреть один загородный дом, если мне будут звонить — говори всем, что буду ближе к вечеру, о’кей?

— Грабить прохожих? — повторил Василий. Это предложение показалось ему забавным.

— Ну вот, научил на свою голову! — засмеялся Денис.

— Не слушай его, Васютка, он дурак и пьяница, — сказала Катенька. — Раз ты ходишь в «качалку» — ты вполне можешь покупать где-нибудь на стороне биологически активные добавки и продавать вашим парням втридорога. Я вот, например, снабжаю косметикой всех наших женщин. Чтобы им лишний раз по магазинам не таскаться. Хочешь, я узнаю, где все эти протеины продаются?

— Узнай, если тебе не лень. Но как я буду торговать? Я же никогда этого не делал. Да и вообще, стыдно как-то.

— А тут и делать ничего не надо. Взял оптовую партию, притащил в свой спортзал, сказал, что достал по случаю, а уж остальное за тебя покупатели сделают. Ну сам подумай: чем мотаться по аптекам, выбирать, мозги напрягать — они просто возьмут у тебя эти самые средства, быстро и без проблем. Еще спасибо скажут!

— Не знаю, Кать. Не по мне это, — поморщился Василий.

Однако когда Катенька где-то разузнала, что протеиновые коктейли фирмы «Параллакс» — совсем такие же, как импортные, а стоят чуть ли не вполовину меньше тех, которыми пользуются товарищи Василия по спортзалу, в нем проснулся здоровый азарт.

— Ну давай адрес и телефон своих протеиновых королей. Попробуем поиграть в большой бизнес.

Офис «протеиновых королей» находился в Тушине и больше был похож на обыкновенную квартиру, по случаю переделанную в приемную, но Василий постарался не зацикливаться на подобных мелочах. Может, в этом бизнесе так принято. Да и вообще — какая разница, где находится этот чертов офис? Ввязался в аферу, так не жалуйся теперь — большой уже мальчик.

Когда Василий принес и разложил свои товары в раздевалке, приятели, против его ожидания, посмотрели на него с уважением.

— Вот здорово, что кто-то догадался покупать протеинчики сразу на всех! — обрадовался Игорь. — Ну и почем у нас это счастье?

После того как Василий стал «поставщиком королевского двора», ребята перестали относиться к нему как к «своему» — не то чтобы сторонились, но не слишком-то с ним общались и почти не обсуждали при нем свои личные проблемы — а ему только того и надо было! Словом, куда ни глянь — одни сплошные плюсы.

Сначала все шло хорошо. Денег, заработанных на перепродаже протеинов, хватало на оплату спортзала, так что Василий сперва приободрился и даже сам вроде бы стал принимать коктейли, достававшиеся ему по оптовым ценам. Никаких положительных изменений он за собой не заметил, но и хуже вроде не стало. Зато парни почувствовали разницу довольно скоро. После очередного взвешивания на чудо-весах и обмеров выяснилось, что Славик сильно уменьшился в объемах, Игорь перестал наращивать мышечную массу — а ведь еще месяц назад он шел на рекорд, ну а Митька — тот, конечно, потяжелел, кто бы спорил! Но почему-то у него выросли не бицепсы, а живот!

— Что, жить не можешь без своего пива? Опять по баночке-другой каждый вечер? — поддел его Славик.

— Да ни за что! Парни, что вы обо мне думаете? Ну, может быть, в выходные — с мегерой своей — за примирение, но не каждый же день!

— Да, странно. Как-то мы одновременно все сдали, — почесал в затылке Славик. — Наверное, нам пора переходить на усиленные нагрузки. Где-то я читал, что нагрузки следует увеличивать по мере занятий.

Парни так расстроились, что не заметили, как к ним подошел тренер.

— Молодец, Вася! Растешь! Бедра только отстают. Базовым упражнениям больше внимания уделяй — приседаниям, становой тяге и выпадам. — Потом повернулся ко всей компании. — Что, парни, решили отказаться от этой своей химии? Правильный подход. Настоящие мышцы можно накачать только упорным трудом, и никакие чудо-добавки тут не помогут.

И не успели ребята очухаться, как тренер уже перешел к следующим спортсменам:

— Браво, Сергей, отличные результаты. Коля, тебе надо больше внимания уделять скручиваниям. Валентин, у тебя тонкие кости, я же говорил, крупнее ты уже не станешь…

— Почему он решил, что мы перестали принимать протеины? — удивился Игорь. — Мы же…

— Василий, тебе не кажется странным, что наши результаты ухудшились именно после того, как ты стал поставлять нам БАДы? — холодно поинтересовался Славик.

— Вы уверены, что это как-то связано? — напрягся Василий. — Вы что, думаете, что я вас обманываю?

— Паршивый ублюдок! — воскликнул Митька. — Ты, значит, решил, что если мы хотим жить за счет девок, то нас нужно проучить? Тоже мне Робин Гуд нашелся!

— Робин Гуд обворовывал богатых, — напомнил Славик.

— Робин Гуд брал у богатых и давал бедным! — подсказал Игорь.

— Да наплевать, что там было с Робин Гудом! Ну что скажешь, комсомолец ты наш непорочный? — наступал на Василия Митька.

— Ты мне не хами! Сам насосался пива, разжирел, а теперь на меня бычишь? — возмутился Василий. — Я что, по-вашему, подбирал на помойке коробочки, насыпал в них сухое молоко, а потом запечатывал их промышленным способом — и все, только чтобы вам насолить?

— Ух ты, какие мы знаем слова! — обрадовался Игорь. — Давайте в сторону отойдем и там уже подеремся, а?..

Из зала Василий возвращался потрепанным и глубоко несчастным: мало того что о перепродаже протеинов этим парням больше не могло быть и речи, так еще и новый спортзал нужно было подыскивать. В любом случае здесь ему было делать нечего.

— Еще раз сунешься сюда — мы тебя по-настоящему отмутузим! — посулил Игорь. — А свои фальшивые протеины можешь знаешь куда засунуть?..

— Вам, наверное, виднее, — ответил Василий, скрываясь в темноте.

Его не слишком удивило то, что лекарства, которые он покупал в офисе «Параллакса», оказались фальшивыми. Василий вообще с самого начала был убежден в том, что все эти средства — сплошное надувательство.

— Слушай, Кать, а где ты нашла эту фирму, ну «Параллакс», которая производит БАДы? Помнишь, ты мне посоветовала? — спросил он секретаршу на следующий день.

— А, фирму-то? Подожди, дай-ка вспомнить. Ну да, в рекламной газете. Знаешь, пока сидишь тут — можно от скуки помереть. Люди то звонят целыми пачками, то нет никого, ну я газетки и почитываю. Все хорошо, да?

— Ага. Практически, — кивнул Василий.

На этом его карьера спекулянта закончилась.

— Квартирная хозяйка опять взвинчивает цену! Придется искать новую комнату! А мой-то уже и плинтуса подправил, и стекло выбитое заменил, так всегда у нас выходит. Въезжаем в заброшенную квартиру, только-только обживем ее, как хозяева — бац, повышают цену! Вы же, говорят, платили нам те деньги за нежилое помещение! А теперь, говорят, оно вполне жилое и мы можем за него взять с других жильцов больше денег, — жаловалась Анна Ивановна своей подруге Зухре. Обе женщины были нелегальными эмигрантками, жили в подмосковном городе Чехове и работали на производстве лекарств в одном из заброшенных ангаров близ города Серпухова. Обе когда-то работали фармацевтами, но после развала СССР были вынуждены покинуть обнищавшие родные города и искать счастья в Москве. Перебиваясь случайными заработками, они вышли на Ибрагима, набиравшего фармацевтов-гастарбайтеров для фирмы «Параллакс».

— А меня вчера в маршрутке шахидкой обозвали! — отвечала Зухра. — Передай, говорят, деньги, шахидка! И ребенку в садике дети говорят, что его мама — террористка. Но я же не виновата, что мне дома было не заработать!

— Да, у нас, когда встал шарикоподшипниковый завод, весь город дружно стал сосать лапу, — завела Анна Ивановна старую песню. Собственно, они с Зухрой целыми днями могли вспоминать прошлые беды и нынешние обиды, так было легче отвлекаться от царившей вокруг разрухи и антисанитарии. — У нас же все мужики и многие женщины на производстве работали. А когда завод приватизировали — ну бывший директор то есть купил его, — сначала вроде было хорошо. Зарплату всем подняли. Мы-то, не из заводских которые, завидовали им! А моя соседка — царство ей небесное — тетка Фрося еще сказала тогда, что добром это не кончится. Старая женщина, мудрая, войну пережила, всю семью схоронила. И точно, добром не кончилось. Через полгода того директора застрелили. И завод купили воры. — Анна Ивановна произносила это слово с ударением на «ы». Воры сначала сделали вид, что все будет как при прежнем директоре, а в один прекрасный день, аккурат перед выплатой зарплаты, — фьють! — и только их и видели, улетели с деньгами и с техникой, все, что было ценного, подчистую выгребли! Пока государственная комиссия приехала, пока начали разбирательство, наши уже кто послабже спиваться начали, а мы вот с мужем решили тикать, пока живы. Мой-то сейчас на стройке работает, тоже все-таки деньги, да и я вроде неплохо устроилась, не буду гневить Бога, по специальности даже работаю!

— Да мы уже Бога прогневили — дальше некуда! — крикнул ей из-за соседнего стола молдаванин Игорь. — Нам за наши порошки на том свете еще устроят!

— Ну а что ж ты до сих пор здесь сидишь, праведник такой? — возмутилась Анна Ивановна. — И шел бы туда, где нет этих порошков! Побирался бы в метро!

— А я неверующий, у меня того света не будет, все что причитается на этом получу! А вот вы попали! — нахально ухмыльнулся Игорь. Игорь вообще мало разбирался в фармакологии, поэтому ему доверили самое простое дело — лепить наклейки на бутылочки с детской присыпкой, которые его соотечественники, два хмурых молдаванина, наполняли тальком, перемешанным с цинком. Себестоимость каждой такой бутылочки — включая работу и исходный материал — не больше пятидесяти копеек, а продают их в розничной сети за двадцать рублей. С этой присыпки все и начиналось: практически безвредная статья дохода! Только каждый двухсотый ребенок — аллергик с букетом других заболеваний — почувствует, что его присыпают неправильным порошком, раскапризничается и покроется красными пятнами, остальные даже ничего и не заметят. А раз так — то можно совершенно не опасаться санкций. Мало ли от чего аллергики капризничают и покрываются пятнами? Пока в бесплатных детских поликлиниках им будут анализы делать, мамаша уже и забудет о присыпке какой-то! Конвейер по производству присыпки не останавливался даже на ночь: приходили другие мрачные молдаване и в огромном чане, выкраденном или, может быть, даже купленном на одном из молокозаводов, смешивали бесполезные и бессмысленные ингредиенты, которые днем надлежало расфасовать и отправить на склад.

Анна Ивановна и Зухра занимались более тонкой, если так можно выразиться, работой — изготавливали биологически активные добавки, так называемые БАДы, которые очень любят принимать молодые люди, решившие нарастить мускулатуру. Протеиновые коктейли производства фирмы «Параллакс» стоили в розничной сети чуть ли не вполовину дешевле аналогичных товаров импортного производства, а их себестоимость вообще была за гранью возможного — в сотни раз дешевле, чем она должна была быть. Чтобы получить фальшивый протеиновый коктейль, надо было в равных пропорциях смешать костную муку и сухое молоко, добавить краситель, измельчить и расфасовать по капсулам, герметической укупоркой которых занимались здесь же.

Ангар в районе Серпухова, заброшенный военными, достался фирме «Параллакс» абсолютно даром. Ибрагим говорил, что все это благодаря русской бесхозяйственности. Дескать, бросили хорошее место, удаленное от жилья настолько, что случайные прохожие не лезли не в свое дело — чем, дескать, тут у вас пахнет?

В ангаре с обшарпанными стенами и протекающей крышей круглый год было душно и смрадно, под потолком летали мухи. Эти же мухи с интересом исследовали костную муку и сухое молоко, детскую присыпку и поливитаминную смесь, которую изготавливали из мела пополам с аскорбиновой кислотой. Пахло тут и в самом деле довольно неприятно. Игорь как-то терпел, а вот женщины работали в респираторах. Помимо производства здесь же находился склад лекарственных отходов, хотя сотрудники подшучивали, что производство-то у них как раз безотходное: в дело шло все, лекарства из просроченных ампул переливались в большие колбы, а потом запечатывались в новые ампулы с новенькой маркировкой, гарантирующей еще долгую жизнь лекарствам. Таблетки перетирались в порошок и формировались заново.

— Что-то у тебя сегодня смесь больно рассыпчатая, — пихнула Зухру Анна Ивановна, — наверное, мука отсырела? Я говорила Ибрагиму — заделай ты крышу, ну не можешь сам — давай моего мужа позовем, так нет!

— Тихо! — зло прошипела Зухра. — Тут вместо молока — мел!

— Как — мел? — тоже перешла на шепот Анна Ивановна. — По технологии ведь молоко надо!

— По технологии сама знаешь, что надо. Какая разница, чем людей травить, а у меня хоть ребенок будет чай с молоком пить! Он уже прозрачный весь за зиму стал!

Таким образом, не только разработчики «добавок», но и сами производители вносили коррективы в технологию производства.

В дальнем от работников углу, у самого выхода из ангара, стояли баки с отходами. Рядом с ними курили сотрудники подпольного цеха: на улицу до окончания рабочего дня выходить было нельзя. Мало ли какому шальному военному приспичит мимо проходить — вопросами замучает. Да и вообще — береженого Бог бережет. Обедали за теми же столами, за которыми работали. По сигналу Ибрагима «фармацевты» доставали из сумок завернутые в промасленную бумагу бутерброды или стеклянные банки с каким-то месивом и без удовольствия, только чтобы поддержать силы, поглощали эту немудреную снедь. Биотуалет, который чистили раз в несколько дней, располагался рядом с отходами.

— Вы у меня еще и курить бросите, еще спасибо скажете! — похвалялся Ибрагим. В самом деле, невозможно было долго находиться рядом со зловонными баками. Молдаванин Игорь, куривший скорее не потому, что ему очень хотелось, а чтобы сделать себе очередной перерыв, старался незаметно отойти от баков поглубже в помещение. Иногда у него это получалось, а однажды он даже стряхнул пепел в открытую коробку с костной мукой.

— Что ж ты делаешь! — закричала на него Зухра.

— А, ничего, перемелешь — мука будет, — беспечно сказал Игорь. Надо сказать, он единственный из работников сохранял приподнятое состояние духа, остальные целыми днями были унылы и молчаливы. Потому что понимали, что они делают, и догадывались, чем грозит разоблачение подпольного производства бесполезных и даже вредных лекарств. Но какой у них был выбор? Все фармацевты, занятые в «Параллаксе», жили в Москве и Подмосковье без прописки, на птичьих правах, и работодатель как бы даже делал им одолжение, предлагая работу по специальности и оплату… Ну, скажем так, не ниже того минимума, который необходим, чтобы не протянуть ноги.

День был будний, но для пенсионера и будний день — праздный. А в нынешнем апреле лес стоял уже совсем зеленый, снег сошел рано, и Иван Никифорович Силкин решил сделать первую грибную вылазку. Заядлый грибник, он иронически посмеивался над «ленивой молодежью», которая считает, что грибная пора в подмосковных лесах продолжается с середины июля до конца августа, и знает лишь три вида грибов — подберезовик, белый гриб-боровик да лисички. Ну и, если повезет, в урожайный год приносят из лесу одну-две корзинки опят.

Как бы не так, Иван Никифорович грибы знал и любил, рассказывал, что многие люди по собственной глупости и недоверию отказываются от вкуснейших и ценных грибов, предпочитая магазинные шампиньоны и вешенки, жаль таких.

Грибная пора пенсионера Силкина начиналась в конце, а то и в середине апреля, когда на лесных полянах и опушках сходил последний снег и появлялись первые строчки, сморчки да сморчковые шапочки, а потом уже весенние и луговые опята. В хороший год удавалось отловить краткосрочный период грибов-разведчиков — ранних маслят, рыжиков и моховиков, которые, появившись еще весной, потом пропадают, чтобы вернуться в изобилии в середине лета.

Супруга Ивана Никифоровича — Мария Александровна — увлечение мужа «тихой охотой» всегда разделяла, вот и сейчас охотно откликнулась на его предложение составить компанию. Собирались вечером, чтобы выйти из дома затемно, успеть на первую — еще пустую — электричку.

Когда собирались рано ложиться спать, позвонила Зося — жена их старшего сына. Любимая невестка. Старики были ею довольны, она регулярно звонила узнать, как дела, как здоровье, в магазин, в аптеку сбегает — и просить не надо. По дому помогала, благо жила неподалеку. Мария Александровна даже ворчала иногда: мол, не такие мы старые, сами справимся, но Зосю любила, принимала охотно. Муж ее Сашка, их старший сын, служил в северных морях на военном корабле, бывало, что по полгода дома не показывался, детей у них не было, вот Зося и скучала одна. На работу не ходила, обшивала на дому знакомых, портнихой слыла первостатейной, звали ее в ателье, но ей не нравилась бабья болтовня, обычная для таких коллективов, работа по графику и по плану, к тому же в мастерских при ателье всегда царил бардак. Дом свой держала в образцовом порядке, что совсем не трудно, когда живешь одна и у тебя маниакальная страсть к чистоте и аккуратности, а как же — она же клиентов у себя принимает. Стариков Зося любила искренне и навещала довольно часто. Вот и сейчас позвонила, узнала, что завтра те собираются до первой зорьки за ранними грибками, и напросилась с ними. Старшие Силкины, конечно, согласились, и не без удовольствия.

Вышли из дома ранехонько — в удивительно теплую апрельскую ночь.

— Ох и теплынь! — глубоко вдохнул и выдохнул влажный весенний воздух Иван Никифорович. — Ранняя весна, недолгая и непрочная. Сегодня хоть купальный сезон открывай, а завтра запросто и снег выпадет. Хорошо, что не стали затягивать.

До Курского вокзала шли пешком, метро еще не открывалось, фонари скрывались в тумане. Машин не было. Город только-только закончил свою бурную ночную жизнь и погрузился в короткий сон. Утро начнется часа через два. Вот странная жизнь в современной Москве, думали старики, в будний день на улице народу, как в выходной. По ночам до трех часов машины шумят, музыка играет, будто никто и не работает в городе, а при этом в шесть утра в метро уже не протолкнуться — первый час пик, люди едут на заводы, часто на другой конец Москвы. И то хорошо, хоть заводы не стоят и хоть кто-то работает. Вот в прежние времена попробуй праздный человек в будний день по центру города погулять, да запросто у него милиционеры документы спросят, ибо подозрительно. С другой стороны, конечно, и хорошо, что мутные андроповские времена, когда людей среди бела дня забирали из кинотеатров и магазинов по причине «прогуливания работы», уже прошли, но все же сейчас народ совсем распустился.

Несмотря на ранний час, Курский вокзал, однако, не пустовал. Тут никто не замечает даже, ночь ли, день ли. Самый неприятный и неопрятный из всех московских вокзалов, южное направление. Казалось, что некоторые люди тут просто живут, причем годами — с мешками, детьми и привычкой к мелкому воровству и попрошайничеству, что на взгляд Ивана Никифоровича было одно и то же. Прожив долгую и трудную жизнь, он с трудом привыкал к новым реалиям и к новым понятиям — что такое хорошо, а что такое плохо. Жить честно, трудиться не только на свой карман, но на благо страны и всех людей — вот его принципы, над которыми современная молодежь может только посмеяться. Сейчас всем лишь бы урвать кусок — а на других наплевать, вот какая жизнь пошла.

А эти «вокзальные»… слов даже нет, и ведь милиция не гоняет, наверняка свою копеечку с них имеет. Конечно, есть ведь законы, но кто же их соблюдает. А тут целыми деревнями безо всяких документов живут — и ничего.

Зося брезгливо передернула плечами, разглядывая многодетную семью то ли цыган, то ли просто каких-то чернявых южан, одетых в рванье, спавших прямо на бетонном полу, положив голову на огромные клетчатые баулы.

— Как же так можно! Детей бы хоть пожалели. И запах какой от них — будто годами они не то что бани, и даже душа не видели.

Иван Никифорович только вздохнул. Невестка высказалась о том, о чем он и сам думал, но ответа не находил. Действительно, как же так можно!

Сердобольная Мария Александровна вступилась:

— А может, им деваться некуда, беженцы например. От войны убежали или от голода.

— Да какие они беженцы! — сплюнул в сердцах ее супруг. — Как же! Беженцам по закону и жилье выделяют, и документы оформляют, и на работу помогают устраиваться.

— Так то по закону, — рассудительно заметила Мария Александровна. — Давно ты видел, чтобы у нас законы соблюдались?

Крыть было нечем, законы действительно не соблюдались. Иван Никифорович опять вздохнул, помрачнел и сказал:

— Ладно, бабоньки, что пустые разговоры разводить? Давайте на электричку выбираться.

Электричка, на удивление, пришла вовремя. В вагоне они оказались одни. Мимо них промчалась какая-то девица в вечернем платье, видно было, что она не спросонья так нарядилась, а просто ее вечер еще не закончился. Пробегая мимо их коробов и глядя на резиновые сапоги, девица насмешливо буркнула:

— Зимой по грибы собрались, вот идиоты! — и убежала в следующий вагон.

Силкины невольно рассмеялись, они привыкли к таким шуткам, мало кто понимал, а тем более разделял бы их страсть к ранним грибам, таким нежным, таким капризным, но таким живучим, которые появляются в апрельском лесу — как подснежники — навстречу первому солнцу.

— Ха! А зимой в одном вечернем платье по электричкам кататься — самый сезон! — ворчливо заметил Иван Никифорович, но девица его уже не слышала — бежала дальше по вагонам.

Ехать предстояло долго. Силкин задремал, а женщины разговаривали вполголоса — как там Сашка, и часто ли пишет, и сколько ему осталось еще служить, и что в Мурманске лето короткое, а зима длинная, и есть ли смысл в том, что корабль стоит всю зиму у причала, а моряки в полном составе проводят там полярную зиму. Небось безделье сплошное да пьянство.

Иван Никифорович, сквозь дремоту улавливая суть их беседы, вдруг рассердился:

— Да ладно вам, бабоньки, языками чесать. Какое пьянство и безделье! Корабль-то военный, и Сашка — офицер, он как раз и должен за порядком следить, чтобы матросы не разболтались совсем.

Долго ли коротко, все-таки приехали. Вышли за несколько остановок до Серпухова, перешли шоссе, параллельное железной дороге, и углубились в лес. Рассвет еле-еле забрезжил, снег в этом году сошел рано, но из-за этого лес оказался сильно заболоченным, Иван Никифорович срезал каждому по удобной палке-посоху и порадовался, что убедил женщин надеть высокие резиновые сапоги с теплой байковой вставкой вроде чулка.

Зося почти сразу начала оглядывать пригорки и ворошить кусты — в поисках грибов. Иван Никифорович посмеялся:

— Рано смотришь, Зосенька! Мы сейчас как раз до рассвета уйдем поглубже, а в темноте искать глупо, да и у шоссе весь лес не столько даже истоптан (сама знаешь, любителей на ранний гриб мало), сколько загажен, и не только мусором, а именно самим шоссе. Гриб — он цветок нежный, все впитывает, ко всему восприимчив, а от машин тут и свинец, и прочие тяжелые металлы, и газы выхлопные. Километра три уйти надо, чтобы здоровый гриб начался.

Так и шли, палками нащупывая дорожку покрепче, не расходясь пока по лесу, ожидая рассвета и «здорового гриба».

Иван Никифорович мрачнел, «тихая охота» оказалась на редкость неплодотворной, снег-то сошел, но, видимо, его было много — и весенние ручейки образовывали целые озерца, затапливая знакомые ему грибные места, на которые он так рассчитывал.

Шли они уже второй час, солнце медленно, но поднималось, начинали петь птицы, дятел стучал. Решили сделать привал, позавтракать бутербродами да установить на сухом пригорке бадейку — на толстом суке березы — для того чтобы соку набрать да и прихватить его на обратном пути. Места эти Силкины знали, не только по весне сюда ездили, но и до самой поздней осени — до морозоустойчивых последних груздей да боровиков, заблудиться не боялись, выходить будут точно через этот березовой перелесок, так что бадейка их с соком — не затеряется.

Мария Александровна достала термос с горячим, душистым чаем, заваренным с травами и сухими ягодами. Зося из своего рюкзачка вынула несколько пирожков, готовить которые она была мастерица:

— Вчера как с вами созвонилась, быстренько замесила да испекла с чем бог послал.

Иван Никифорович стряпню невестки любил, потянулся к пирожкам и тут же спросил:

— И с чем на этот раз бог послал пирожки?

— С капустой.

Отдохнули, чаю горячего попили и со свежими силами двинулись дальше. Иван Никифорович скомандовал:

— Давайте, бабоньки, левее забирать, там посуше, кажется. Правда, там раньше военная часть была, охранялось все, я потому не очень хорошо те места знаю. Но сейчас все заброшено, ограду аж снесли, пустота — ходи не хочу. Может, и нам в кои веки общий бардак на руку придется.

Что-то нехорошее первой почувствовала Зося. Со свойственной ей брезгливостью и маниакальной страстью к чистоте и порядку неприятный запах первой уловила именно она.

— Эй! Иван Никифорович! — окликнула она свекра. — У дороги собирать не разрешил, говоришь, свинец там и прочая тяжелая химия. А тут что, экологически чистая поляна, что ли? Явно свалка какая-то поблизости, вот амбре-то пышет, не чуешь?

Тут и Силкины, принюхавшись, поняли, что Зося права.

Поднявшись на пригорок, они не увидели никакой свалки или помойки, хотя были готовы именно к такому зрелищу. Нет, перед ними открылась совсем иная картина.

Под пригорком расстилался обширный луг — с редкими деревьями и кустарником, по краям этого луга Силкин и хотел «пошукать грибов». Посредине луга расположились несколько заброшенных зданий, не жилых, а скорее служебных, — видимо, остатки военного хозяйства.

Один из ангаров, похоже, и был источником дурного запаха. Пахло гнилью и химикатами, причем дело было не в том, что ветер относил вонь в их сторону, запах был довольно сильным.

— Странные дела творятся, — озадаченно заметил Иван Никифорович и направился к ангару. Женщины поспешили за ним.

Позади здания они действительно обнаружили некоторое подобие свалки, но там ничего не гнило и не горело — в кучу были свалены использованные коробки из-под лекарственных препаратов, битое стекло ампул. Подозрительный запах исходил из самого ангара. Силкин несколько раз обошел его, но не обнаружил ни одного окна, а металлическая дверь была заперта. Он постучал, но ответа не дождался. Иван Никифорович снова отправился к куче аптечной тары и стал ее внимательно изучать.

Жена с невесткой подошли к нему.

— Похоже, тут старые лекарства уничтожают? — неуверенно спросила Мария Александровна.

Супруг ее хмыкнул:

— Их должны сжигать в специальных установках или как-то иначе перерабатывать, а тут вроде бы складируют — с непонятными целями, а может, и производят химию какую-нибудь.

— Как это! Тут производят что-то?! — изумилась аккуратистка Зося.

В это время они заметили, что с другой стороны поля по направлению к ангару едет машина типа «рафик».

— Давайте-ка спрячемся, бабоньки, да поглядим, кто приедет, — скомандовал Силкин.

Они отошли к краю леса и стали наблюдать. Машина подъехала к дверям ангара, водитель вышел и постучал условным стуком в дверь, громко так постучал, по-хозяйски. Дверь ему открыл заспанный молдаванин, после этого из машины вышли две женщины и один мужчина восточной наружности, зашли в ангар, и дверь за ними захлопнулась. Водитель даже не стал гасить мотор, сел обратно за руль, развернулся да уехал.

— Надо же! Женщины там, вроде опасаться нечего, пойдем скажем, что заблудились, или воды попросим, может быть, и пустят внутрь. Поглядим, что за дела.

Так и сделали — подошли и постучали. Двери им долго не открывали, наконец, на пороге показался молдаванин. Игорь с вечной сигаретой во рту, при помощи которой он спасался от «производственных ароматов», спросил меланхолично, но довольно грубо:

— Чего понадобилось, старички?!

Силкина аж пошатнуло, когда он ощутил дыхание ангара. Водички в таком месте просить явно не хотелось. Темный и грязный ангар, бутыли с химикалиями, обычные алюминиевые столы, на которых приехавшие женщины, надев респираторы, переливали какую-то мутную жидкость по маленьким бутылочкам и ловко запечатывали их крышечками. Оттолкнув Игоря, к новоприбывшим вышел Ибрагим, не сказал ничего, но смотрел вопросительно.

Иван Никифорович начал мямлить про то, как они пошли за грибами, да заблудились, вот хотели дорогу спросить — далеко ли до города.

— До какого тебе города надо? — переспросил Ибрагим.

— Да вроде к Серпухову выбираемся.

— Не знаю, я неместный, — ответил Ибрагим и хотел захлопнуть дверь, но Силкины уже успели зайти, и Мария Александровна обратилась к Зухре:

— Голубушка, не нальешь нам воды в бутылку, а то по лесу с утра раннего блуждаем, хоть и сыро сегодня, но пить захотелось.

А Зося, пытаясь сыграть в детектива, как-то ненатурально ойкнула и подошла поближе к рабочим столам:

— Ой! А что вы тут переливаете? Химикаты какие-то. Отрава небось крысиная.

Зухра испуганно молчала, поглядывая на Ибрагима, а Анна Ивановна неожиданно разговорилась, обидевшись:

— Почему же химикаты? Лекарства делаем, добавки витаминные.

— Как интересно! А как называются лекарства? — таким же ненатуральным тонким голоском продолжала выспрашивать Зося.

Но Анна Ивановна, поймав злобный взгляд Ибрагима, замолчала, поняла, что брякнула лишнего.

Зухра молча приняла у Силкиной пустую пластиковую бутылку, которая у нее была припасена, чтобы набрать воды из родника, до которого они пока не дошли. Прошла в глубь ангара, плеснула воды из старого чайника, отдала Марии Александровне и вернулась на свое рабочее место.

Все остальные молчали, ожидая, когда непрошеные гости уберутся.

— Так не подскажете, Серпухов в какую сторону? — снова спросил Иван Никифорович.

Анна Ивановна молча махнула рукой — в ту сторону, откуда они и пришли.

Силкиным ничего не оставалось делать, как попрощаться да уйти.

Как только за ними закрылись двери и Игорь запер их на засов, Ибрагим повернулся к женщинам с таким лицом, что они замерли. Зухра залепетала что-то не по-русски, Анна Ивановна просто опустила глаза. Ибрагим махнул рукой и пошел в глубь ангара, там достал телефон и начал звонить начальству — очень ему эти грибники не понравились, а хозяева велели быть бдительными.

Бабы еще эти чертовы растрепались.

3

На крыше особняка, стилизованного под старинный мавританский стиль — с башенками по углам, была оборудована летняя веранда. Впрочем, летней ее бы назвал только человек непросвещенный, уставший от долгой российской зимы, не представляющий, что есть такие страны, где солнечных дней в году не менее трехсот, а средняя температура не падает ниже восемнадцати градусов.

Так что эту веранду на крыше дома вполне можно было бы назвать круглогодичной. Посредине был установлен небольшой (метров пять на десять всего лишь) бассейн с морской водой. Вокруг него расположились пальмы в кадках, белоснежные шезлонги, столики из легкого светлого дерева и обширный бар с холодильником.

Фонари для вечернего и ночного освещения в данный момент не работали, и вокруг одного из них — как вокруг пилона — упражнялась в искусстве стриптиза одна из подружек Германа Тоцкого, миниатюрная брюнетка.

Сам Герман полулежал в шезлонге, полуприкрыв глаза. Рука его покоилась на обнаженном упругом бюсте другой подружки, которая примостилась рядом. Пальцы лениво мяли женскую грудь. Так же неспешно в буйной его голове ворочались мысли, не особенно приятные, надо сказать.

Его беспокоил московский звонок. Что это дражайшая мамочка решила побеспокоить его ни свет ни заря? Уж не отчета ли хочет потребовать? С нее станется — всю жизнь шагу спокойно ступить не дает. Как под колпаком у Мюллера…

Он вспомнил свое непростое детство. И не менее сложное отрочество. Достала его родная мамашка: когда он еще в песочнице ковырялся по воскресеньям — она у окна неотлучно была. Каждое его движение ловила.

А что поймать не могла — додумывала. Ему же оставалось только подчиняться, а когда не хотелось — то изворачиваться и лгать. Ведь и врать-то для родительского успокоения его сама мать же и принудила…

Германа аж передернуло, когда он вспомнил, как когда-то, лет в двенадцать, был вынужден признаться в том, чего не совершал: в краже старинного кольца из бабушкиного комода. Тогда драгоценность исчезла, а спустя три дня после обнаружения пропажи появилась вновь. Старший троюродный братец Вадька — говнюк — убедительно разыгрывал искренность, и его не заподозрили. Но зато Геру лишили сладкого, запретили гулять, каждые полчаса спрашивали, не решил ли он признаться. Говорили, что ничего не будет — скажи только, что это ты. Он понял, что ему так будет легче…

Так и вышло. Оговорил он себя: кольцо продать якобы хотел. Чтобы мороженого купить побольше. Да не вышло, мол.

Его, когда он наконец «сознался», нежно целовали и неделю кормили мороженым…

И доселе с тех самых пор вся его жизнь — особенно после того как папаша от такой же назойливой опеки удрал куда глаза глядят — будто бы в песочнице под окном. И приятели школьные были рентгеном просвечены, и девчонки все изучены и отвергнуты. Даже в ванную он дверь никогда не запирал, чтобы мамочка всегда проконтролировать могла — не занимается ли он непотребством каким.

Он ухмыльнулся, не открывая глаз. Знала бы она, чем занимается ее любимый сынок на испанском побережье! А кто виноват, что ее уши все в лапше? Сама же и виновата.

Да, впрочем, если и узнает — невелика печаль. Она, несмотря на всю стервозность, его по-своему любит. В этом он был убежден. Значит, простит. Хотя шуму будет…

Только надо подольше оттягивать их «приятную» встречу. Эх, век бы не встречаться…

Остальная компания, расположившись в шезлонгах под щедрым южным солнцем, отхлебывая сложносочиненные коктейли, лениво наблюдала за действом вокруг фонаря.

Стриптиз не особо занимал мысли и чувства молодых людей, и правда, кого тут удивишь голыми сиськами, все и так были топлес.

— Ритка, ты бы, что ли, музыку какую включила, позабойнее, а то тоска на тебя глядеть, — буркнул мрачный тип, мешающий коктейли у барной стойки, украшая их всевозможными зонтиками, листиками и вишенками.

Нравилось ему это дело — возиться с алкоголем, впрочем, по его испитому лицу это было заметно.

— Да я не для вас стараюсь! — огрызнулась Рита. — Не нравится — не смотри! Мы тут с фонариком сами развлекаемся.

Она начала карабкаться на фонарный столб, обхватив его босыми ногами, и отправлять воздушные поцелуи неблагодарной публике. Трусы с нее сползли, и все вдруг дружно заржали, ничего эротичного в доморощенном стриптизе не наблюдалось, скорее это было похоже на цирковое представление, а сама Рита, шоколадно-загорелая, напоминала дрессированную обезьянку, забирающуюся под самый купол цирка.

— Надоело ваше шапито! — заявила вдруг блондинка, загоравшая рядом с Германом. — И пойло ваше слабоалкогольное надоело!

Она зашвырнула бокал с остатками коктейля с крыши в сад, в гущу цветущих миндальных деревьев.

— Остренького хочется, Маруська? — осклабился Анатолий, исполняющий роль бармена. — Ну иди ко мне, для тебя тут найдется кое-что интересное.

На стойке бара появилась спиртовка. Анатолий зажег огонь и начал медленно прокаливать над ним серебряную ложечку с белым порошком.

Герман неожиданно ловко вскочил, подбежал к стойке бара и жадно заявил:

— Я первый в очереди!

— Уйдите, мужчина, вас тут не стояло, — попыталась пошутить Маруся, но Герман отпихнул ее всерьез и потянулся к шприцу.

— Тебя Герой в честь героина назвали? — раздался ленивый голос с дальнего угла веранды.

Обладатель этого голоса — изможденный, худой юноша — также направился к бару:

— И на меня, Толян, разбадяжь!

— Бадяжить водку с пивом будешь, — буркнул Анатолий, — а тут искусство тонкое.

Рита, раскачивающаяся на самой верхушке фонарного столба, оскорбленная тем, что на нее никто не обращает внимания, дико заверещала: «банзай!» — и прыгнула в самую середину бассейна, обдав всю компанию солеными брызгами.

— Сумасшедшая… — процедил взбешенный Герман, отряхиваясь. — Дозы на сегодня она лишается.

— Вот такие дела, Елисей! — вздохнул Иван Никифорович, рассказав своему давнему приятелю историю про то, как он обнаружил в лесу подозрительный ангар, и повторил: — Такие дела…

Утром с женщинами, выйдя из ангара, Силкин отправился прямиком к железной дороге, не задерживаясь более на поиски грибов, не захватив даже бадейку, оставленную под сок, — много ли сока там успело накапать, ерунда одна, а химикаты в бывшем военном ангаре требовали немедленного возвращения в город.

Дома, успев только скинуть сапоги да походную куртку, даже чаю не попив, Иван Никифорович быстренько облачился в городское и отправился к Голобродскому. Елисей Тимофеевич человек авторитетный, заслуженный и Силкина знает хорошо, поверит, что тот попусту молоть не будет и что ему не померещилось. К кому же идти, как не к нему? В ближайшее отделение милиции? Да кто там внимание обратит на жалобы пенсионера? Только и спросят, зачем старик по военным ангарам шарил, кто его туда пустил, да еще и пристыдят, скажут: сам воевал, а что такое «военная тайна», уже с возрастом и запамятовал. Посмеются над ним только да выгонят. А дело серьезное, по всему видно. Елисея наверняка должно заинтересовать.

Уже несколько лет Елисей Тимофеевич возглавлял Московский городской общественный комитет защиты прав пенсионеров в социальной сфере. О деятельности этого комитета Иван Никифорович знал не понаслышке, в прошлом году помог ему Голобродский, и помог сильно.

Еще до скандального закона о монетизации льгот пенсионеру и ветерану Силкину начали приходить счета за квартиру и коммунальные услуги, где полагающиеся ему льготы не учитывались. Помимо этого приходили счета и на его сына Александра, который, будучи военнослужащим (и девять месяцев в году проводивший буквально «в море»), был освобожден по закону от коммунальных платежей.

Все попытки выяснить проблему в местном ЖЭКе или отделении Сбербанка, где принимались платежи, ни к какому результату не привели — от Ивана Никифоровича попросту отмахивались: «Иди, мол, старик, мы такими вопросами не занимаемся, тебе счет пришел, значит, ты должен оплатить». Формуляр документа не позволял вычеркнуть ту или иную строку — исправленный счет не принимался вовсе к оплате. Супруга Ивана Никифоровича была обеспокоена угрожавшими им пенями — в случае, если они вовсе откажутся платить по счетам. Правды было не добиться, старики понимали, что отдают лишние деньги, которые им были вовсе не лишними.

Терпению пришел конец, когда в их доме с электрическими плитами и с центральным отоплением вдруг начали приходить счета за использование газа, которым тут никто никогда не пользовался. Причем, как выяснилось, счет на оплату коммунальных услуг со строкой «газ» пришел не только Силкиным, но и другим жителям их дома. Казалось бы, копейки… Обеспеченным людям скандалить и заниматься бумажной волокитой не хотелось — проще было заплатить.

Вот тогда Силкин и обратился к Голобродскому, просто по-товарищески посетовал на ситуацию. Елисей Тимофеевич, возмущенный таким мошенничеством (под прикрытием явной небрежности или халатности), взялся за это дело, дошел до самого верха, привлек внимание прессы — и вопрос действительно был решен.

Конечно, когда с начала 2005 года был принят закон о монетизации льгот, все эти старания оказались напрасны. Теперь все счета приходилось оплачивать полностью, утешало хотя бы то, что не приходилось платить лишнего.

Но самыми болезненными вопросами для пенсионеров, лишенных прежних льгот, были даже не коммунальные платежи и не проезд в городском транспорте (который в итоге московский мэр решил компенсировать), а проблемы, связанные со здоровьем. Действительно, за всю свою долгую трудовую жизнь во благо страны, которой были отданы все силы, лучшие годы и здоровье, нынешние пенсионеры, как оказалось, не заработали себе даже на нормальное медицинское обслуживание. Невозможно было ни найти дешевые «списочные» жизненно важные лекарства, ни оплатить зарубежные аналоги, за которые в аптеках драли втридорога. А откуда у стариков такие деньги?

Это еще вчера они были заслуженными льготниками, теперь же отношение страны к ним стало другим — теперь они сами ощущали себя «халявщиками». И даже просить то, что тебе полагалось по закону, было вроде бы стыдно — так лихо поставили дело медицинские чиновники.

Знакомый с творящимися безобразиями с распределением льготных лекарственных средств не понаслышке, вместе с группой активных пенсионеров полковник в отставке, орденоносец Голобродский, начитавшись постановлений правительства и внимательно изучив закон Госдумы под номером 122, решил навести порядок в фармацевтической системе Москвы и Подмосковья.

Начальника аптечного главка Афанасия Леонидовича Пахомова и Анастасию Тоцкую связывали чувства куда более прочные, чем любовь. Конечно, в свое время они весело покувыркались и в постели, но сегодня их намного сильнее объединяло общее увлечение, общий бизнес и общие взгляды на жизнь. Несколько лет назад судьба столкнула двоих этих энергичных деловых людей — случайно, как это и бывает, — но вышло так, что случайность эта была совершенно необходима для того, чтобы Пахомов и Тоцкая смогли наживаться на взаимовыгодной основе. Пахомов имел неограниченную власть над столичными аптеками, заведующие трепетали перед ним и делали все, что он велел, лишь бы не лишиться теплого места и куска хлеба с маслом и икрой. Среди заведующих особой преданностью «большому боссу» отличались сорок бойцов фармацевтической армии — именно через подведомственные им аптеки Тоцкая и Пахомов с некоторых пор проворачивали крупные финансовые махинации. Автором идеи была, разумеется, женщина — с тех пор как Ева предложила Адаму отведать запретного яблочка, ее дочери никак не унимаются и придумывают все новые и новые «плоды», которые неплохо было бы сорвать. Феминизм и научно-технический прогресс позволяют современным Евам обходиться без научного консультанта вроде змея.

— Афанасий Леонидович, я тут узнала, сколько лекарств списывается только из-за того, что истек их срок хранения, и пришла в ужас! Тот самый кризис перепроизводства, которым нас всех пугали, похоже, наступил! — начала она издалека.

— Ну а что вы хотите? Мне это больше нравится, чем пустые аптечные полки, на которых, если внимательно присмотреться, можно найти пачку активированного угля, аскорбиновую кислоту и пузырек засохшего йода!

— Конечно, так гораздо лучше. Но ведь многие из этих лекарств могут храниться гораздо дольше — это я вам говорю как специалист! Просто сердце кровью обливается, когда представляешь, сколько живых денег уничтожается только из-за того, что каким-то бюрократам кажется, что лекарство превращается в яд через день после истечения какого-то из пальца высосанного промежутка времени!

— Вы это говорите, чтобы меня разжалобить, или у вас есть кое-какие идеи? Судя по опыту предыдущего общения, осмелюсь на секундочку предположить, что второй вариант вернее, — усмехнулся Пахомов.

— О, вы, как всегда, правы! — с улыбкой кивнула Тоцкая. — Я хочу предложить вам небольшую комбинацию…

«Комбинация» заключалась в том, что преданные Пахомову заведующие аптеками списывали просроченные лекарства, составляя акты и прочие документы по всем законам науки бюрократии — не придерешься! Не было других таких ревностных исполнителей инструкций Минздрава — если уж кто и нарушал их, навлекая на себя гнев проверяющих структур, так то были абсолютно честные, но слегка невнимательные люди. Списанные по всем правилам лекарства передавались на уничтожение фирме Анастасии Тоцкой «Параллакс». Вернее, так значилось в идеально заполненных бумагах. На самом же деле просроченные лекарства оставались преспокойно лежать на аптечных прилавках и продавались наравне с остальными.

Впрочем, «бизнесмены» быстро смекнули, что это довольно рискованно: до первой же серьезной проверки. И придумали новую — беспроигрышную — схему. Лекарства теперь действительно свозились «на уничтожение» в «Параллакс». Но вместо утилизации они переупаковывались в тару с новым сроком годности. И снова поступали в аптеки — уже по цене новых медикаментов.

Деньги, полученные таким элегантным способом, распределялись между подельниками Пахомова и Тоцкой. Небольшое дельце, которое они затеяли несколько лет назад, кормило уже не только их. Круг расширялся, к нему стали причастны многие сильные мира сего. А нежно любимый сын Тоцкой Герман, скупающий виллы на побережье Испании, был их казначеем, перед которым стояла задача легализовать общие доходы.

Сегодня Анастасия мчалась на встречу с Пахомовым не только для того, чтобы проверить общую бухгалтерию и обсудить дальнейшие планы по совместной работе. Кроме этого, старые знакомые сообщили ей, что фирме «Параллакс» грозит государственная инспекция. Такое уже бывало неоднократно, но всякий раз высокопоставленный покровитель помогал Тоцкой справиться с проблемами. Надеялась на него она и в этот раз.

Но было что-то еще, что заставляло Анастасию увеличивать скорость там, где это было возможно, и нервно барабанить пальцами по рулю, если впереди намечалась пробка. Каким-то неуловимым образом голос Афанасия Леонидовича изменился. Она несколько раз прокрутила в голове их самый последний телефонный разговор. Даже если принять во внимание тот факт, что у начальника аптечного главка помимо сотрудничества с нею существуют еще какие-то мелкие делишки, именуемые «государственной службой», он все равно не должен был разговаривать с нею так резко.

«Только попробуй сказать мне, что наворовал уже достаточно для того, чтобы стать честным человеком и жить на одну зарплату! — думала она, стоя в многочисленных пробках. — Я тебе организую такую честную жизнь, что закачаешься! Все-таки все мужики — тряпки, и этот парень не исключение!»

Мысли о мужиках-тряпках напомнили Тоцкой о ее собственном сыне. Вот уж кто был типичным представителем этого малопочтенного вида, населяющего нашу прекрасную Землю. Почему-то, вместо того чтобы стать решительным и смелым мужчиной, какие нравились Анастасии, собственный отпрыск, давно выросший из коротких штанишек, до недавних пор сидел на маминой шее и, похоже, так никогда бы и не слез с нее, если бы Настя сама не поручила ему ответственное дело на Пиренеях. А ведь, казалось, она все для него делала: собственным примером показывала, как надо жить, как работать, как принимать решения.

Даже когда они жили бедно, она выкручивалась как-то, всегда находила возможность обеспечить их небольшую семью. Рисковала, конечно, но не для себя же. Жила-то сама, во многом себе отказывая, почти впроголодь, но Герочка зато ни в чем не нуждался. Все у него было, все желания сына она старалась предвосхитить…

Правда, «слегка разбогатев», Анастасия Тоцкая немедленно завела себе автомобиль с личным шофером. Несмотря на всю свою разумность и расчетливость, не удержалась — наняла водителя-негра. Поездив с ним год, поняла, что лишние свидетели ей не нужны — с такой-то работой. Купила права, сменила подержанный, но вызывающий «линкольн-континенталь» на последнюю модель скромной, но оснащенной всеми возможными опциями «Хонды-цивик» — и разъезжает теперь по городу в собственном авто цвета «пьяная вишня», не привлекая лишние любопытные взгляды.

Афанасий Пахомов велел секретарше отвечать на звонки в том смысле, что шеф вышел, будет позднее, просил также провести к нему Тоцкую, как только она появится, а сам удалился в комнату отдыха, имевшуюся при его кабинете.

Такие комнаты есть в кабинетах многих чиновников и «больших боссов». За незаметной, не отличимой от обоев или замаскированной элементами декора дверью, может находиться все, что угодно, хоть коридор в другой мир!

Начальник аптечного главка выбрал скромный, но элегантный вариант: крошечный бассейн два на два метра, скорее напоминающий огромную ванну, бар с напитками вдоль всей стены, мягкий диван и кресла. Для начала ему требовалось как следует выпить. Пробежавшись глазами по рядам этикеток, он выбрал бразильскую кашасу, налил в бокал и выпил одним махом. Тучи на его личном горизонте немного разошлись, мысли стали яснее. Пахомов выпил еще — для закрепления результата. Потом аккуратно снял костюм, повесил его на плечики, переоделся в удобный спортивный костюм фирмы «Пума» — не такой, какие продают на рынках, а подлинный, настоящий, разумеется, — и лег на диван. Так его и застала Анастасия.

Она вошла в кабинет «аптечного бога» в сопровождении секретарши, тут же покинувшей помещение.

Кабинет был пуст. Тоцкая недоуменно огляделась по сторонам. «Если он ждет меня, по словам этой барышни, то почему не встречает? Она не говорила, что шеф куда-то вышел, — задумалась подозрительная Анастасия. — Если учесть его странный голос — выходит неприятная картина…»

Анастасия подобралась, как пантера перед прыжком, огляделась по сторонам — и тут только заметила дверцу, ведущую в «личный рай» Афанасия Леонидовича…

— Ну просто идиллия! — поморщилась она, пройдя к бару. Двумя пальцами Тоцкая приподняла бокал и поднесла его к носу. — Вот почему тебя так часто невозможно застать на месте!

Пахомов суетливо заворочался на диване, вскочил, пригладил волосы.

— Ни минуты покоя, — смущенно пояснил он, — с утра до ночи донимают. Тут еще и дочку пора пристраивать на учебу, а она капризничает, в Англию не хочет, требует Швейцарию! Говорит — либо так, либо уеду в Китай и вступлю в коммунистическую партию!

— Сколько лет дочке?

— Пятнадцать. Может, посоветуешь что?

— Отправь ее на год в Китай, — сказала Тоцкая, — и денег выдели по минимуму, только чтоб с голода не умерла, а там уже она сама к тебе прибежит и согласится в Англии учиться. Заодно взрослой жизни хлебнет.

— Твои родители, наверное, поступили в свое время именно так, — усмехнулся Пахомов. — Да, если бы ей предстояло начинать с нуля, я не задумываясь это бы и сделал. Но ей, слава богу, достанется по наследству немалый капитал, и я бы хотел, чтобы она получила достойное образование и не разбазарила его на китайских коммунистов. Вот ведь придумает тоже!

— Это она, наверное, в Интернете вычитала, — понимающе кивнула Тоцкая. — Там сплошные террористы и психически неуравновешенные подростки.

— А как твой там поживает в Испании? Коммунистом не заделался?

— Не волнуйся за него. Он уже большой мальчик. И он там не отдыхает, а занимается нашими делами. Лучше давай поговорим о них и побеседуем.

— Отличная идея! Приляжем в бассейн на секундочку или выпьем чего-нибудь?

— А, это у тебя такой бассейн? — насмешливо сказала Тоцкая. — А я думала — купил джакузи, но денег на техническое усовершенствование не хватило.

— Да я ведь скромный государственный чиновник, — подыграл ей Пахомов, — я же бедный! У потребительской корзины дно не прикрыто, какое уж там джакузи!

— Ну ладно, ладно, — одернула его Тоцкая, — не все у нас так весело, чтобы шутить.

— Что, и у тебя проблемы?

— Как обычно, дорогой, как обычно. Грядет традиционная ревизия, которая, если ты, конечно, не вмешаешься, грозит мне крупными неприятностями. Ну и тебе, разумеется, тоже.

— Сколько раз я тебе говорил, что ревизия для нас с тобой — это вообще не проблема! Да я ее одним пальцем улажу! Будь добра, подай мне телефон со стола.

Тоцкая процокала каблуками к рабочему столу Пахомова, взяла телефонную трубку и вернулась к своему компаньону, уютно устроившемуся в кресле и, видимо, решившему провести в нем остаток дня.

— Сиди, сиди, — насмешливо сказала Тоцкая, подавая ему телефон, — вон какой живот отрастил!

— Если бы ты знала, сколько долларов вложено в это прекрасное тело! — похлопал себя по пузу Пахомов и набрал какой-то четырехзначный, видимо местный, номер. — Алло! Сергей Олегович, это Пахомов. Узнали? Хорошо. Я тут слышал, что ваш департамент собирается проверить одну мою хорошую знакомую. Нашу с вами общую знакомую. Да, фирма называется «Параллакс», все верно. Ничего подобного? Ну вот и я ей сказал, что она, наверное, ошибается. Да, я помню — завтра в семь в «Кузьмиче», буду обязательно!

Тоцкая напряженно вслушивалась в переговоры.

— Вот и все, подруга, — успокоил ей покровитель. — Проверки не будет.

— Очень хорошо. Тогда давай обсудим текущие вопросы.

— Текущие пусть текут! — неуклюже скаламбурил Пахомов. — Обсудим их в рабочем порядке. Ты лучше вот на какой вопрос мне ответь: помимо наших проверок тебе ни о чем не сообщали? Ну, скажем, подозрительные личности вокруг твоих объектов шныряют или что-то типа того?

— Насколько подозрительные? Бомжей считать?

— А что за бомжи? — уточнил Пахомов.

— Ну, бомжи обычные. Сам понимаешь, паспортов при них не было. Ибрагим, мой представитель в Серпуховском филиале, — Тоцкая усмехнулась, вспомнив обшарпанный ангар, который она походя произвела в «филиалы», — рассказывал, что нашел двоих бомжей. Его молдаване совсем очумели и выкинули на улицу пакет с мусором — вместо того чтобы дождаться машины! Дескать, воняло очень, мешало работать. Ну Ибрагим с ними уже поговорил, такого больше не повторится, но мусор нашли два бомжа. Разворотили мешок, вытащили из него всю эту гадость, что уж там у них было, я не знаю, сожрали — и двинули кони!

— И что? Приходила комиссия разбираться? — встревожился Пахомов.

— Да какая комиссия, ты что! Ну бомжи же! Замерзли в сугробе, обычное дело ведь! — усмехнулась Тоцкая. — Вот такая подозрительная история.

— И больше ничего?

— Больше ничего. — Анастасия то ли нарочно позабыла о визите грибников-пенсионеров, то ли не придала этому инциденту вовсе никакого значения, хотя Ибрагим ей сообщал. Но все ведь живы-здоровы, да и вряд ли старики поняли, в чем там было дело. На всякий случай приняли решение производство временно свернуть, ангар заколотить, а сотрудников отправить в отпуск — на пару недель. Если кто сейчас и сунется — то на месте все тихо и чисто.

— А у меня, уважаемая, — ты только сразу не пугайся — несколько другая информация, — вкрадчивым голосом сказал Пахомов.

— Что значит — не пугайся? Ты мне угрожаешь?

— Что ты, зачем? Мы же в одной лодке. Тонуть при случае будем вместе. А информация действительно не слишком утешительная. До меня дошли сведения о том, что некий старичок-боровичок, бойкий пенсионер, от безделья создал «народную комиссию», ты подумай, выискался на нашу голову народный комиссар!

— А он-то тут при чем? Борец за права замерзающих бомжей? — попробовала пошутить Тоцкая.

— Хуже, гораздо хуже. Он, видишь ли, дядя въедливый и очень вредный. По идее, его уже на том свете с фонарями ищут, а он решил доказать всему этому свету, как мы неправедно живем.

— Мы — это я и ты, что ли? — фыркнула Тоцкая.

— Не в последнюю очередь! Ну и наши товарищи по бизнесу, разумеется. Дед развел бурную деятельность, ну знаешь, как это у них бывает? Идут перед смертью в атаку, выкрикивая имя Сталина. Маразматик, старый хрыч!

— И что, из-за этого маразматика ты так встревожился? — не поверила Тоцкая. — Если он такой, то цыкнуть на него надо — и все.

— На таких не цыкнешь. Я эту породу знаю, — вздохнул Пахомов. — Мой тесть таким был, работал в школе учителем математики. Пока я не купил ему компьютер — всю плешь мне проел, обличая звериный оскал капитализма и его прислужников. А теперь зато сидит задачки решает, уверен, что приносит пользу российской науке, раз в месяц письма куда-то отсылает, но я не вмешиваюсь. Когда у старика есть какое-нибудь увлечение, он становится милым и покладистым. А у этого, видимо, нереализованная энергия через край пошла.

— Ты говори по существу!

— А я и говорю. Наш народный комиссар сколотил группу из таких же, как он, неприкаянных пенсионеров, не нашедших своего места в жизни, и принялся все разнюхивать. Вполне возможно, что он уже добрался до одного из твоих филиалов. Сколько у тебя их, кстати?

— Шесть. Все в надежных местах, так просто не доберешься.

— Если очень припечет, этот старикан до подземного царства дойдет! — уверенно сказал Пахомов. — И он не остановится на том, что просто попросится на экскурсию по твоим, как ты их называешь, филиалам. Его цель — разоблачить негодяев и мерзавцев, обворовывающих народ. Кстати, говорят, он имеет что-то лично против тебя!

— Против меня? У меня нет ни друзей, ни врагов среди спятивших пенсионеров!

— Его фамилия Голобродский.

— Что-о? Эта дикая тварь еще жива?

— У тебя же нет ни друзей, ни врагов среди спятивших пенсионеров, — насмешливо сказал Пахомов, — нашелся один?

— Живуч, таракан! — презрительно сказала Тоцкая. — Был у меня в прошлой жизни такой завкадрами. Сам понимаешь, кого берут на такие должности! Не удивлюсь, если он и на КГБ работал. А так — отставной военный с неудовлетворенными амбициями и командным голосом. После того как их со службы выставят, как правило, идут в кадровики или в вахтеры, в зависимости от чина и выслуги. Нравится им командовать, на молодых сотрудников покрикивать и делать вид, будто от них что-то зависит. Мелкий человечишка, без так называемых вредных привычек… Кстати, тут у тебя можно курить? Очень хорошо, а то ты меня как-то выбил из колеи этим своим Голобродским.

Она жадно затянулась и задумалась…

Кто знал, что давнее, казалось бы, прошлое вдруг неожиданно вернется, обернется сегодняшним днем?

Тогда, вскоре после развода, перед ней встала во весь рост просто неподъемная, непосильная задача: добыть денег столько, чтобы хватало на нормальную жизнь, а не впроголодь…

Экспериментальная лаборатория, в которой она работала, успешно трудилась над разными способами получения биологически активных добавок к пище. Получили даже несколько патентов. Сегодня на этом можно озолотиться, а в то время тема была практически никому не нужна. Как говорится, из любви к науке исследованиями занимались. И Настины «грибочки» прокормить ее с сыном не могли.

Ну Олег тогда поддержал, конечно. Он не дал ей почувствовать себя брошенной, никому не нужной женщиной. Однако не только в постель к ней забраться приходил, но и финансово помог здорово. Да и первое дело ей именно он присоветовал — и организовать помог. Сам-то бравый подполковник в те годы списывал со складов, находившихся в его подчинении, старую аппаратуру, содержавшую драгоценные металлы. Была у военных какая-то технология переработки золотых контактов. После извлечения микроскопических крупинок металла оставался насыщенный технологический раствор, содержащий мышьяк и сульфиды. Но кроме того, и остатки растворенного золотишка. Очень мало. Просто в исчезающе-малых дозах. Не умели тогда извлекать его — в канализацию сливали. А в параллельной лаборатории НИИ микробиологии как раз был запатентован метод переработки таких концентратов…

Этот во все сующий длинный нос пенсионер чуть под статью ее тогда не подвел…

— Нашим Голобродским! — поправил ее Пахомов, вытаскивая из ящичка платиновую зажигалку и галантно помогая подруге прикурить: шутка ли, для этого ему даже временно пришлось покинуть удобное кресло, которое он занимал. — Ну и что еще ты можешь сказать об этом типе? Почему все-таки он тебя не любит?

— По-моему, это очевидно. Он очень завидовал всем, кто умеет хоть что-то, как, например, я и мои коллеги. Для него наша научная деятельность была чем-то вроде магии. А то, что я, женщина, добилась таких успехов, да еще и во вполне молодом возрасте…

— Ты и сейчас еще очень молода, — подмигнул ей Пахомов. — Неужели мне посчастливилось — и я познакомился с девочкой-вундеркиндом?

— Вундеркиндами дети остаются до наступления периода сексуального развития, после этого они превращаются в обыкновенных людей. Нет, я была вполне обыкновенной девочкой, и не надо мне делать комплиментов, я не испытываю потребности в повышении собственной самооценки!

— Да я так, просто не смог удержаться. Ну продолжай!

— Вот, собственно, и все. Этот Голобродский придирался ко мне, старался найти хоть малейший повод настучать начальству! Особенно он донимал меня из-за опозданий! Знаешь, у меня тогда собственной машины не было, я добиралась до работы на трамвае, а трамваи иногда опаздывают… Если мне не изменяет память.

— Да, говорят, с ними это случается! — согласился Пахомов.

— И этот Голобродский всякий раз стучал начальству — ты представляешь! Стоило мне опоздать хотя бы на пять минут!

— Ой, ладно, не верю, что это были твои самые страшные преступления? Небось приторговывала редкими препаратами или еще какие махинации прокручивала, ты у нас дама талантливая!

— Врешь! У меня досье чистое, никакого компромата, ни разу ни на чем не попадалась, и старик зря привязывался, чистая я.

— Да, теперь, похоже, он наконец-то нашел на тебя компромат. Что будем с ним делать?

— Не знаю, надо его как-то убрать. Это возможно?

— Убийство? — скривился Пахомов. — Что же, самый простой и надежный вариант. Но очень не хотелось бы марать руки.

— А то они у тебя чистые-чистые, как у младенца свежевымытого и продезинфицированного!

— Почище, чем у некоторых. Знаешь, я завтра как раз встречаюсь с нашими коллегами по бизнесу. Может быть, совместными усилиями мы придумаем менее криминальный способ борьбы со стариканом.

— Например? — пожала плечами Тоцкая.

— Мало ли? Кинем ему какую-нибудь кость, пусть радуется!

— Я бы для верности пропитала эту кость мышьяком! — заметила Тоцкая.

— Анастасия, вы кровожадны, как пантера! — рассмеялся Пахомов. — Но вам это идет. Давайте сделаем так: если мы с коллегами не сможем придумать более вразумительного способа разделаться с этим общественником…

— Все настолько серьезно?

— Очень серьезно, стал бы я иначе поднимать шумиху?

— Ну что ж, если вы, мужчины, не придумаете мирного способа урегулирования этой проблемы, — усмехнулась Тоцкая, — мне придется найти людей, способных убрать эту козявку с нашей дороги!

— Договорились! — кивнул Пахомов и поглядел на часы. — Черт, хорошо мне в твоей компании, но неотложные дела требуют моего немедленного присутствия.

— До встречи. Не забудь переодеться в костюм. Или неотложные дела носят настолько неформальный характер, что их можно решать в таком виде?

Пахомов посмотрел на свой спортивный костюм, пожал плечами и потянулся.

— Я позвоню, дорогая. А ты попроси своих людей следить за всеми подозрительными стариками, которые будут появляться в окрестностях филиалов «Параллакса».

— Договорились, дорогой, — криво улыбнулась Тоцкая и направилась к выходу, звонко цокая каблуками.

4

Элитный московский ресторан «Кузьмич» располагался у всех на виду, и при этом посторонние не могли в него проникнуть. Даже не потому, что у входа стояла пара могучих охранников — их с улицы тоже не было видно. Бо€льшую часть времени вход в ресторан был прикрыт ширмой, настолько удачно имитирующей не слишком остроумную социальную рекламу, что мимо него простые люди проходили не оглядываясь. Ширма скрывала лестницу, ведущую вниз, в зал ресторана. Дизайн зала был выполнен в стиле ампир — строго и монументально. И только фигурки Кузьмича, знаменитого персонажа карикатур, публикуемых в деловых журналах, легкомысленно улыбались всем входящим. Кузьмичей было много, все они были разные, над некоторыми даже висели округлые «облачка» с напечатанными на них фразами.

Афанасий Пахомов пришел на встречу первым. Нашел столик рядом с Кузьмичом, держащим в руках книгу «Преступление и наказание». Над головой Кузьмича висела фраза, как бы изрекаемая им самим: «Вот теперь я знаю, что значит нарубить бабок!»

«Очень смешно! — подумал начальник аптечного главка, нервно пошерудив пальцем в носу, пока никто его не видел. Будь его воля — назначил бы встречу в скромном клубе „Дума“, где среди кожаных диванов бродят рыжие красивые кошки, а по стенам расставлены полки с книгами. — Сейчас бы полистал, успокоился…»

— Вам что-нибудь принести? — спросила официантка, неожиданно материализовавшись рядом с Кузьмичом.

— Принесите пока меню, я жду деловых партнеров.

Здесь, под Кузьмичом, у Пахомова была назначена встреча с двоими высокопоставленными коллегами по лекарственному бизнесу.

Это были ни много ни мало Виктор Алексеевич Михеев, один из вице-премьеров московской мэрии, и директор Департамента здравоохранения Сергей Олегович Колодкин.

С Колодкиным Пахомов познакомился даже раньше, чем с Тоцкой, сразу после вступления в должность. Вдвоем они распределяли по аптекам бесплатные американские препараты, предназначенные льготникам. Естественно, оказавшись в руках у коллег по бизнесу, лекарства сразу переставали быть бесплатными и за большие деньги перепродавались в спецаптеки. В отличие от лекарств, произведенных фирмой мадам Тоцкой, эти лекарства были высокого качества, только попадали они не к нуждающимся в этом социально не защищенным людям, а к тем, кто мог заплатить за лечение крупную сумму.

— Собственно, в этом нет ничего плохого, — рассуждал Пахомов, — По-моему, люди, способные заплатить за свое здоровье любые деньги, больше заслужили эти лекарства, чем инвалиды, пенсионеры и прочие нищеброды! Природа знает свое дело: неспособные к выживанию виды вымирают, остаются победители! И я, как победитель, совершенно не понимаю, с какой стати элитные лекарства по дешевке, а то и даром должны распределяться между людьми, не способными заработать на жизнь!

После знакомства с Анастасией Тоцкой Пахомов предложил Колодкину помочь в распределении по аптекам лекарств, произведенных фирмой «Параллакс», и Сергей Олегович с радостью согласился.

Ну а вице-премьер в свою очередь был надежной «крышей», и многие проблемы соратников по лекарственному бизнесу разрешались при его помощи. Михееву импонировали основательность и рассудительность Колодкина, сметливость и предприимчивость Пахомова, деловитость и беспринципность Тоцкой, а гонорар, который он получал за свою неоценимую помощь, импонировал ему еще больше.

Михеев и Колодкин вошли в ресторан одновременно, словно приехали на одной машине.

— Представляете, Афанасий, едем мы с Виктором, моим водилой, никого не трогаем, — вместо приветствия произнес пухленький вице-премьер, — и вдруг какая-то скотина, ешкин кот, пытается нас обогнать и подрезать!

— Совсем люди нюх потеряли, у вас же правительственные номера! — покачал головой Пахомов.

— Так у него тоже! Я опаздываю, а тут этот. — Чиновник неопределенно пошевелил в воздухе пальцами, похожими на сардельки. — Раз такое дело — я достал мигалку! И говорю Виктору — жми, чтобы без никаких!

— Ну? — заинтересовался Пахомов.

— Так и он достал мигалку! Так и ехали сюда всю дорогу! Оказалось, нашему коллеге выдали новый служебный автомобиль за примерное поведение! — Михеев повел тройным подбородком в сторону молчавшего до сих пор Колодкина.

Пахомов улыбнулся, давая понять, что оценил шутку.

— Что будете заказывать? Я бы для начала выпил аперитива, — сказал Колодкин, — а то что-то после обеда совсем не хочется есть.

Он лукавил. Все его друзья, знакомые и подчиненные знали, что этот высокий, сухой и жилистый седовласый мужчина не в состоянии прожить без пищи и получаса. Он жевал всегда: в собственном кабинете, в автомобиле, в актовых залах на ведомственных совещаниях. Вызов на ковер к высокому начальству страшил его обычно только потому, что на приеме у первых лиц столицы приходилось ждать часами, мучаясь голодом…

— Надо себя заставлять! — ответил Михеев фразой из анекдота.

— Будем заставлять! — жизнерадостно откликнулся Колодкин, раскрывая меню, заботливо поданное ему официанткой.

— Ну если — после обеда, то это уже дижестив! — поддакнул Афанасий Леонидович.

— Это вредно, кстати, — заметил Михеев. — Я ведь за медицинскими новостями слежу, не думайте. Так вот, австрийские врачи недавно во всеуслышание опровергли общее мнение о том, что после обильной трапезы необходимо хряпнуть алкоголя, чтобы пища улеглась. На самом-то деле во время еды алкоголь разжижает не жир, а полезные кислоты в желудке, которые как раз и могли бы помочь разложить эти самые жиры, ешкин кот. По себе чувствую, правы австрияки…

— Так ведь никто не заставляет, — усмехнувшись, парировал Сергей Олегович. — Вы в своем праве, а мне так никакой дижестив вреден не будет. Пусть себе копятся жиры.

После того как на столе появился сухой мартини со льдом и маслинками, минеральная вода, сок и легкие закуски — сухая паюсная икра, зеленоватый лайм, пряные греческие оливки, малосольная прозрачная и жирная семга, зелень, мелкие помидоры — черри, бастурма и буженина, — коллеги сочли возможным немного поговорить о делах.

— Я собираюсь выкинуть из всех спецполиклиник прикрепленных к ним старперов. Ходят, только место занимают. Им же делать нечего — вот они и создают очереди, а деловым людям, которые за прием у врача деньги платят, в очередях сидеть некогда, — поделился Колодкин планами на будущее, интенсивно работая челюстями.

— Так шли бы без очереди, раз за деньги! А бесплатные пусть сидят! — сказал Пахомов.

— А то вы не знаете этих пенсионеров! Они за свою халяву порвут кого хочешь! На той неделе пять старух набросились на одного уважаемого бизнесмена, когда он спокойно пытался войти в кабинет, — ответил Колодкин.

— Набросились? И что? — заинтересованно переспросил Михеев.

— Ну как что? Костюм дорогой порвали, сломали ручку «паркер». Их, разумеется, привлекли к уголовной ответственности. Так они еще возмущались: мы сидим целый день, а тут всякие бандиты без очереди лезут! Ну за «бандита» им еще добавили.

Компания посмеялась. Потом слово взял Пахомов:

— А нельзя ли следом за этими старухами отправить одного общественного деятеля?

— Это кого же? Новодворскую, что ли? — хихикнул Михеев. После недавней гонки на правительственных автомобилях настроение у него было приподнятое.

— Да нет, помельче. Во всех смыслах, — ответил Пахомов. — Но вред он нам может причинить серьезный. Вернее, пока что не нам, а нашей коллеге Анастасии Тоцкой. Но я думаю, в случае провала нашего предприятия она не станет скрывать имена своих коллег по бизнесу, как вы считаете?

— Да, ешкин кот, женщина она серьезная, — согласился Михеев, — надо ей, разумеется, помочь. Что за правозащитник?

— Один старик по фамилии Голобродский, — и Пахомов рассказал покровителям фирмы «Параллакс» все, что успел узнать об этом человеке.

— Настя предлагает «в расход»? — уточнил Колодкин, проглотив кусочек семужки.

— Да, но мне бы не хотелось, — сказал Пахомов. И пояснил: — Мотив налицо: нищий старик, никому не нужный, убит — почему? А потому, что он у нас, на секундочку, общественный деятель. А что он там расследовал? А, на секундочку, деятельность фирмы «Параллакс» и связанных с нею высокопоставленных личностей. Пока этот идиот бегает со своим расследованием, никто, кроме таких же точно стариков, им не заинтересуется. Но стоит пропиарить его организацию хотя бы с помощью убийства — ждите крупных неприятностей.

— Вы против убийства, Тоцкая — за, — резюмировал Колодкин, — я скорее тоже за. Смерть — это пока что самый надежный способ заткнуть рот неугодному человеку.

— Вы, как директор Департамента здравоохранения, должны знать это лучше нас, — усмехнулся Михеев. — Я тоже, признаться честно, не вижу другого столь же надежного выхода. А что придумали вы, Афанасий Леонидович?

— Я думаю, что этим общественникам надо подсунуть то, чего им так недостает: злоупотребления в аптечном деле. Наверняка ведь у нас есть какие-нибудь непослушные ребята, желающие работать по-своему?

— Ну предположим, — согласился Колодкин. — Непослушных ребят всегда навалом.

— Можно натравить этого общественника на них, на секундочку! И тем самым сразу убить двух зайцев! — обрадовался поддержке Пахомов.

— Вас не поймешь, — махнул рукой Михеев, — то вы против убийств, то за. И кого вы ходите убить! Двух беззащитных зайчиков, ешкин кот! А если серьезно, то все это, конечно, хорошо и прекрасно. В качестве идеи. Но кто возьмется за исполнение?

— А убийство? Вы, или Сергей Олегович, или, может быть, я с окровавленным мачете должны бродить по городу в надежде совершить вендетту? Нет, в самом деле! Кто будет гоняться за этим сумасшедшим? — возмутился Пахомов.

— Вы слишком много внимания уделяете этим букашкам. Насадить их на булавки проще, чем переманить с одного цветка на другой. И другим будет наука! — отчеканил вице-премьер.

После обеда покровители вышли, как и появились, вместе. Колобком перекатывался вице-премьер. Вышагивал, задирая ноги, будто кузнечик, главный здравоохранитель. Он до сих пор что-то дожевывал. Рядом они смотрелись комично. «Сладкая парочка» — смешные, будто датские актеры Шенстрем и Мадсен, известные на родине как Маяк и Прицеп, а во всем мире как Пат и Паташон. Несколько редких завсегдатаев «Кузьмича» с улыбкой обернулись им вслед.

У Афанасия Леонидовича нестерпимо засвербело в носу. Ему было вовсе не до смеха.

Приняв сигнал от товарища, Елисей Тимофеевич решил провести собственное расследование. Первым делом он создал комиссию, включив в нее семейство Силкиных, а также подполковника в отставке Ефима Борисовича Рафальского. Выезд на место, указанное Иваном Никифоровичем, новых сведений не дал. Ангар был наглухо заколочен. Видимо, хозяев тогда насторожил визит Силкиных, и они временно свернули «производство». Правда, все следы им уничтожить не удалось. Обследовав окрестности, «комиссары» обнаружили свалку с обгоревшими упаковками, одна из которых уцелела, удалось прочесть название фирмы-производителя — «Параллакс».

Казалось, это была серьезная зацепка. Голобродский поручил Ефиму Борисовичу обзвонить городские аптеки и узнать, есть ли у них лекарства этой фирмы и какие. Однако выяснилось, что не все так просто, как хотелось бы. В аптеках наотрез отказывались сообщать что-либо о своих поставщиках. Чего только не пришлось Рафальскому придумывать. То он уверял, что прошлый раз ему только пилюли «Параллакса» помогли. То рассказывал, что ищет родственницу, которая одно время работала в фирме с таким названием. Однажды даже «новым русским» прикинулся и предлагал поставлять в аптеку лекарственные препараты. Дешевле, говорил, продам, чем «Параллакс». Они по какой, мол, цене вам товар завозят?.. На что ему отвечали, что пилюль, которые ему так помогли, «Параллакс» никогда не производил, что родственницу проще всего искать через справочное бюро, что дешевле продукции «Параллакса» бывает только снег зимой. Но если господину бизнесмену так уж хочется сотрудничать, можно приехать и показать образцы своей продукции…

Попробовал Ефим Борисович и по справочникам поискать. Десяток фирм нашел, в чьем наименовании было это греческое «отклонение». И даже обзвонил все. Однако ни одна из контор не была связана ни с фармацевтикой, ни вообще с медициной. Были рекламные агентства, были компьютерные и торговые фирмы. Значилось под таким именем и общество астрономов-любителей. Но ни малейших следов пилюль или капель. Похоже, производитель лекарств не слишком заботился о рекламе, а может, напротив, тщательно прятал свою деятельность от любопытных глаз.

Пришлось докладывать Голобродскому, что приказ выполнить не удается…

Елисей Тимофеевич всегда очень бережно и уважительно относился к «старым бумажкам», как их называла его покойная супруга, — переполненные записные книжки, письма давно ушедших людей и прочие архивы, что скапливались в ящиках письменных столов в эпоху, не знающую компьютеризации. Голобродский никогда ничего не выбрасывал. Если записная книжка была заполнена, он аккуратно выписывал еще действующие телефонные номера в новую, а старую складывал в особую папку, датированную текущим годом, в ту же папку отправлялись и все письма, поздравительные открытки от друзей и родственников и даже домашние записки типа «ушла за хлебом, буду через 15 минут». Сверившись по копии своей трудовой книжки, в какие годы он служил начальником отдела кадров в НИИ микробиологии, Голобродский достал из письменного стола папки, соответствующие этим годам, и принялся изучать записные книжки, размышляя, кто может ему помочь. Смысл был разыскивать тех людей, которые работали при нем, но пенсионеры не подходили, нужны были те, кто и сейчас вращается в научных кругах и может оказаться в курсе дел сегодняшней фармакологии.

Таковые нашлись. И назвали Елисею Тимофеевичу имя хозяина сомнительной фирмы. Услышав его, Голобродский похолодел. Не чаял он, что жизнь опять столкнет его с Анастасией Тоцкой. Он припомнил их совместную службу — в том самом НИИ — и ощутил собственную беспомощность: тогда ему не удалось вывести эту ведьму на чистую воду. Доказательств не нашлось, однако он и минуты не сомневался, что еще в те давние времена эта дамочка была замешана во многих махинациях. Конечно, сотрудники НИИ имели доступ ко множеству редких препаратов, и контролировать это было сложно — сколько они впрыснули подопытной крысе, а сколько пустили налево. Да, брали по граммам и под расписку, но достоверного контроля расхода все-таки не было. Особенно если учитывать, что все, кто был замешан, покрывали друг друга. Один раз выяснилась весьма крупная недостача редких химикатов, и даже было возбуждено уголовное дело. Елисей Тимофеевич готов был поклясться, что за всем этим стояла Анастасия Тоцкая, но той удалось выкрутиться — какая-то молоденькая сотрудница из новеньких взяла вину на себя. Скандал был замят, потом началась перестройка и прочие лихие времена, Тоцкая уволилась из института, а вскоре и Голобродский оставил работу, окончательно ушел на пенсию.

Тогда «светлый образ» Анастасии Сергеевны где-то затерялся, однако судьба вон как повернулась: получается, что именно на ее след сейчас и напала их общественная комиссия.

Выяснилось, кстати, что вовсе она не прячется от общественности, хотя и лишнего внимания к себе старается не привлекать. Но в справочниках она была. Просто Ефим Борисович искал фирмы, производящие лекарственные препараты, а контора Тоцкой проходила по экологическому ведомству. И позиционировала свою деятельность как утилизацию фармацевтических отходов.

Впрочем, если верить Силкиным, «производство» Анастасии Тоцкой было практически как раз безотходным.

С помощью бывших коллег Елисею Тимофеевичу удалось также узнать, что хозяйство фирмы «Параллакс» не ограничивается единственным ангаром. Подобных объектов — «филиалов по утилизации фармакологических средств» — было еще четыре или пять. Но адресов собеседники назвать не могли. Знали только, что вместо адресов сведущие люди почему-то упоминают номера войсковых частей, но разве нормальный человек в состоянии запомнить эти цифири, если они ему нисколько не нужны?..

Полковник призадумался. Теперь требовалось срочно выяснить, каким образом в этом деле завязаны военные. Сама мысль, что жульническая компания обосновалась под прикрытием российских войск, была непереносима для кадрового офицера, ветерана Великой Отечественной войны.

Наметив на карте место, где дислоцировался «ангар Силкиных», Голобродский решил воспользоваться помощью сына своего боевого товарища и обратился к Алексею Савченко, служившему при Генеральном штабе, правда, не на самой высокой должности, о чем можно было только пожалеть. Действительно, было бы так просто: позвонить Лешику, которого Елисей Тимофеевич знал с самого рождения, посвятить его во все эти безобразия, которые творит Анастасия Тоцкая и ее подельники, и…

Но нет, Алексей вряд ли бы смог решить все дело. Во-первых, комиссия, созданная Голобродским, не набрала нужных доказательств, да и свидетелей — кроме самого Ивана Никифоровича Силкина и его семьи — нету. А тот ангар, который посетили Силкины, в данный момент бездействует, прикрыли там производство. Во-вторых, он-то, может, и поверит Голобродскому, который был лучшим другом его отца, ныне покойного, но вот поверит ли его начальство? Ну да ладно, дай бог, Лешик информацией поможет.

Елисей Тимофеевич, поразмыслив и придя к выводу, что сотрудника Генштаба лучше беспокоить дома, нежели на работе, дождался вечера и взялся за телефонную трубку:

— Лешик? Здравствуй, сынок! Елисей Тимофеевич беспокоит, ежели ты еще не забыл старика…

— Дядя Елисей! Да что вы! Как и подумать могли, что я вас позабыл!

— Ну-ну, Лешик, и когда же ты меня последний раз вспоминал?

— Случилось что, дядя Елисей? — обеспокоился молодой офицер. — Как здоровье? Может, помощь какая нужна?

Голобродский выждал паузу.

— Случилось, Лешик. И помощь твоя ой как нужна!

— Вы дома? В больнице?

— Типун тебе на язык, Алексей! — неожиданно рассердился старик. — Рано ты меня в больницу решил упечь, мы еще повоюем. Вот по этому поводу я тебе и звоню.

— Слушаю внимательно, Елисей Тимофеевич! — официально ответил ему Алексей.

— Нужно мне узнать, к какому ведомству принадлежит объект, координаты которого я тебе сейчас назову. Не думаю, что это информация секретная, ее любой пацан-школьник в Интернете найдет, так что Родину ты не продашь, Лешик, а, наоборот, сильно ей поможешь. Интернетом, как ты сам понимаешь, я не пользуюсь, только по радио про него слышал, так что у меня на тебя вся надежда…

Конечно, Голобродский утрировал. Отыскать в Интернете военный объект по заданным координатам — задача вряд ли посильная любому школьнику. Но насчет секретности полковник рассуждал здраво: уж если объект сдают сторонней гражданской фирме, то угрозой обороноспособности Родины тут пахнет вряд ли.

— Чем могу помочь?

— Определи-ка мне вот это местечко, Лешик! — И Голобродский, глядя на карту области, продиктовал координаты ангара.

В трубке было слышно, как Савченко шелестит своей картой.

— Знаю я это место, дядя Елисей. Это действительно несекретный объект. Дела давно минувших дней.

— Ну так скажи, не томи, раз не секрет.

— Складские помещения, оставшиеся на одной из старых баз ПВО.

— Система «Беркут»?

— Точно. «Берия — Кутепов». Полвека уж, как введена была. Два кольца локаторов и зенитных ракет вокруг Москвы. Бетонками-то все водители до сих пор пользуются.

— Я помню, Лешик. Мы же по тем бетонкам еще с отцом твоим, земля ему пухом… А на тех, кто про наше техническое отставание от Запада талдычит, — тьфу! Ведь тогда и пяти лет после войны не прошло, а страна за пятилетку создала такую систему обороны, какой нигде ни у кого в мире не было. И это — без аналогов, без импорта, без денег всех этих Эм-вэ-эф. — Голобродский поморщился. — А сейчас могли бы мы за двухтысячный — две тысячи четвертый годы, скажем, такую махину приподнять? Сомневаюсь…

— Ну систему ПРО все же подняли, прежде чем Горбачев эту списал, — задумчиво отозвался Алексей. — А вот если вдруг сегодня понадобится…

— Вот-вот, и я говорю. Ладно, давай ближе к нашему делу. Эти склады, значит, на втором кольце — девяностокилометровом. А есть ли еще что-нибудь похожее? И где?

— Так на кольце же и есть — вокруг всей Москвы. Координат не назову точных, но города, к которым базы привязывались, — без проблем.

— И?

— Малино, Малая Дубна, Дмитров, Руза, Клин.

— И все?

— Да. Этого вполне хватало для снабжения всей системы.

— Значит, вполне могут быть и шесть филиалов, — пробубнил под нос Елисей Тимофеевич.

— Что, дядь Елисей? — не понял Леша.

— Ничего. Это про себя я. Размышляю. Ты мне здорово помог, Лешик. Родина тебя не забудет. — Голобродский усмехнулся. — Но ты уверен, что хозяйство это принадлежит ПВО?

— Абсолютно. Могу тебе даже начальника всех этих объектов назвать.

— И кто же у нас начальник? Опять какой-нибудь старый знакомец? — Полковник все не мог прийти в себя от новой «встречи» с Тоцкой.

— Ну уж этого я знать не могу. А имя его Красников. Олег Петрович Красников, генерал-майор. Знакомы?

— Не-ет, — медленно протянул Голобродский. — Не имею чести, но, видимо, придется.

— Что случилось-то, дядя Елисей?! — в который раз спросил Алексей.

— Ох, Лешик, долго рассказывать, что случилось. Разбираемся потихоньку. — Елисей помолчал. — Значит, говоришь, ПВО…

— ПВО. Не сомневайтесь… Как раз недавно отчет по их ведомству был.

— И что с отчетом?

— Да жалобы сплошные, финансирования нет, объекты стратегического назначения находятся в запустении, обычная история.

— А для коммерческого использования они не годятся?

— Да в том-то и дело, что поступал от Красникова запрос — о возможности использования подотчетных ему объектов. Но развернули его тут же. Там объекты стратегического назначения, это нереально. Хотя правда, государственного финансирования бывает действительно недостаточно для поддержания военных объектов. Вот вы мне объясните, дядя Елисей, почему в нефтедобывающей стране нечем заправлять боевые самолеты?

— Да, Алексей! Я и сам многого не понимаю, — мог только вздохнуть Голобродский.

Елисей Тимофеевич понимал, что мало будет доказать связь между темными делишками Анастасии Тоцкой и руководством стратегических объектов. Надо также выяснить, куда поступает продукция «Параллакса». Решать начали с обычных районных аптек. Опыт показывал, что метод телефонного опроса результатов не приносит. Тогда Рафальский и Силкин взяли на себя достаточно муторную и непростую обязанность: одну за другой они обходили аптеки и аптечные киоски, спрашивали лекарственные препараты согласно списку. Сам список составлялся согласно отрывочным сведениям — по обгоревшим надписям на упаковках, обнаруженных в ангаре под Серпуховом, и по информации, которую удалось добыть Голобродскому с помощью сотрудников из Института микробиологии. Пенсионеры приходили в аптеки, спрашивали лекарства, просили посмотреть упаковку, внимательно изучали, чьего производства данный препарат. Самое ужасное было в том, что спектр лекарств, производимых фирмой Анастасии Тоцкой, был от самых дешевых, копеечных средств — до редких, дорогих лекарств. Некоторые медикаменты приходилось покупать на собственные деньги и отправлять их в лабораторию Института микробиологии на анализ. Это малое из того, чем могли помочь Голобродскому его бывшие сотрудники. Результат этих анализов был ужасающ: в лучшем случае безвредный мел, подменяющий жизненно важные препараты. Или состав необходимых лекарственных средств в некоторых таблетках присутствовал, но был занижен настолько, что ни о какой эффективности и речь не шла. Но случались варианты гораздо хуже. В основном речь шла о БАДах — биологически-активных добавках, которые на самом деле представляли собой смесь порошка для искусственного вскармливания и костной муки, то и другое крайне низкого качества и, как правило, просроченное. Причем на всех БАДах было пропечатано напоминание, что они не являются лекарственными средствами. Просрочены были и некоторые другие препараты, хотя даты на их упаковке свидетельствовали об обратном.

«Комиссии Голобродского» удалось выяснить, что на самом деле фирма «Параллакс» не имеет лицензии на изготовление фармакологических средств — а только на утилизацию средств просроченных. Однако все аптечные полки были заполнены продукцией этой фирмы, и список со временем постоянно ширился.

Рафальский, набравшись смелости и изучая упаковки лекарств в аптеке, вдохновенно — на голубом глазу — врал:

— Знаете, мне так помогло средство от кашля фирмы «Параллакс»? Казалось бы, этот мукалтин — он везде одинаковый, однако вот зарубежные лекарства я брать боюсь, к тому же они и по ценам кусаются, а вот наши — да, наши самые лучшие, скажите, а что у вас еще есть от «Параллакса».

А было много — и не только «безобидных» таблеток от кашля, были и сердечно-сосудистые препараты, и желчегонные средства, а также редкие лекарства, которые, согласно аннотации, якобы дублировали необходимые медикаменты для онкологических больных, и многое другое.

Тайно инспектируя аптеки, соратники Голобродского выяснили следующее: список льготных лекарств, установленный законом, не соответствует действительности. Как правило, эти лекарства просто отсутствуют в «социальных отделах» аптек, однако фармацевты всегда предлагают купить в соседнем отделе аналогичное средство. Стоит ли говорить о том, что цена на него может оказаться вдвое, а то и втрое выше, чем на то, на которое выписан рецепт. Комиссия решила взять и этот вопрос под свой контроль.

Также супруге Силкина — Марии Александровне — от своей давней приятельницы удалось узнать следующее. Софья Тихоновна работала в городской больнице медсестрой. Она рассказала, что неоднократно к ним в больницу поступали редкие лекарственные препараты — или от частных спонсоров, или в качестве гуманитарной помощи из-за рубежа, однако до больных эти лекарства попросту не доходили, исчезали из больницы, причем в таких количествах, что реализовывать их имело смысл только через аптечные сети. А обыкновенным больным вместо дорогого престариума доставался эналоприм (аналог лекарства от гипертонии, только дешевле в десять раз и, конечно, со сниженным эффектом), а венгерскую ношпу заменял простенький папаверин. Больница, в которой трудилась Софья Тихоновна, вряд ли отличалась от многих других, скорее всего, и в остальных лечебных госучреждениях картина с лекарствами была схожей. Действительно, старики это знали не понаслышке: если здоровье заставляло соглашаться на госпитализацию, почему-то всегда оказывалось, что в больнице не хватает лекарств, бинтов, шприцов и прочего, иногда даже постельное белье требовали принести из дома.

Но самое загадочное, что и к вопросу исчезновения дорогих препаратов из больниц и появление их в аптеках также была причастна фирма «Параллакс», потому что Софья Тихоновна не раз видела документы, подписанные главврачом, о списывании просроченных лекарств и передаче их для утилизации фирме, которой руководила Анастасия Тоцкая.

Разумеется, общественная комиссия занималась не только подпольной, практически партизанской деятельностью. Они отправляли официальные запросы в различные инстанции, неоднократно пытались привлечь внимание СМИ к проблеме. Но пенсионеры-общественники прекрасно понимали, что их запросы и сигналы тонут в груде бумажной волокиты, что для чиновников есть дела гораздо насущнее, нежели жалобы какой-то горстки пенсионеров. Вот поэтому и приходилось справляться собственными силами — хотя бы с целью набрать как можно больше доказательств.

Софья Тихоновна приняла самое живое участие в работе комиссии и предложила проинспектировать Центральную аптечную базу Москвы.

Старики как раз собрались у Голобродского дома и обсуждали животрепещущий вопрос: каким образом попасть на базу, чтобы своими глазами удостовериться в совершении махинаций. Ефим Рафальский предложил пойти устроиться к ним сторожем, но его подняли на смех. В сторожа нынче берут молодых мужиков и называют это словом «охранник».

Вместе с Силкиными на заседание комиссии пришла их невестка Зося — как всегда со своими фирменными пирожками. Услышав спор стариков о том, кто пойдет устраиваться на работу на аптечную базу, Зося рассмеялась:

— О чем вы говорите! Да с вами даже разговаривать не станут.

Силкин до того разошелся, что пытался прикрикнуть на невестку, которую на самом деле обожал, его Мария Александровна удержала. Голобродский с Рафальским обиженно замолчали.

— Может, мне пойти? — подала голос Софья Тихоновна. — Я и по образованию медсестра, и рекомендации мне могут дать хорошие, если попросить.

— Софья Тихоновна, милая! Ну зачем вам терять свою работу в больнице?! Вы пока уволитесь, отработаете две недели, и вас еще будут уговаривать остаться, потом, это ежели возьмут, устроитесь в ЦАБ — и дальше что? Если окажется, что там все чисто и в порядке, что сомнительно, но вдруг — вы там и останетесь? А если тут действительно сплошные махинации и фальсификация лекарственных препаратов и будет возбуждено уголовное дело — что тогда? Увольняться оттуда? Возьмут ли вас обратно? Да еще такое пятно на репутации: медсестра, работавшая в ЦАБе. Потом ходите всем и доказывайте, что это не вы были связующей ниточкой, между больницами и аптечной базой…

Члены комиссии не могли не согласиться с Зосей, но Голобродский упрямо стоял на своем: в ЦАБ необходимо попасть, чтобы во всем удостовериться собственными глазами.

— И что ты предлагаешь, Зося?

— А предлагаю я следующее, Елисей Тимофеевич: в ЦАБ пойду я.

— Почему это ты? — обиженно спросил Рафальский.

— Потому что я женщина неработающая, мне терять нечего, но и не на пенсии — меня скорее возьмут.

— Ну и кем ты устроишься?

— Посмотрим, да хоть уборщицей.

«Да нет, это же не таблетки, точнее, не лекарства, так, витаминчики, биотики, стимуляторы да БАДы — биологически активные добавки…» — Работа у меня такая, — мрачно произнесла Екатерина. И тут же спохватилась, что сама с собой вслух разговаривает. А работа — да, нервная. Ночные дежурства не самое большое зло. А самое ужасное, что постоянно надо быть в форме. И не только маникюр-макияж. Будучи корреспондентом столичного телевидения, Екатерина не могла позволить себе синяки под глазами как результат недосыпания, простуду и кашель как результат промозглой московской весны, похмелье как результат снятия профессиональных стрессов при помощи алкоголя, насморк и слезящиеся глаза как результат аллергии. Точно так же нельзя позволить себе несварение желудка, раздражительность, «синдром менеджера», быструю утомляемость, нарушение сна и прочие неврозы и срывы.

Столичное телевидение — это, конечно, большие деньги и престижная работа, а прямые эфиры — это и правда наркотик, дающий такую дозу адреналина, которую не получишь даже при прыжках с парашютом. Но все труднее неделями, месяцами, годами удерживаться в этом ритме.

Екатерина сидела на лавочке Никитского бульвара и, шевеля губами, читала инструкции к различным препаратам, купленным только что в аптеке. Иногда вдруг замечала, что читает вслух, и испуганно оглядывалась, как школьница, которая боится, что ее застукает с сигаретой кто-нибудь из взрослых знакомых.

Потом она достала блокнот и стала записывать режим приема таблеток…

Негрустин — два раза в день, янтарную кислоту — с утра, новопассит — на ночь, ноотропил — через день или только перед эфирами. Фолиевую кислоту, глицин — носить с собой в сумке и принимать каждый раз, как почувствуешь, что тупишь. Активированный уголь, витамины группы B — вместе с едой. Маалокс, аевит, аскорбинку… Фенюльс — это железо, йодомарин…

Ой, что-то я забыла! Ладно, йодомарин — два раза в день, для памяти и умственной деятельности полезно. Ага, на последней пресс-конференции по водным ресурсам как раз говорили, что дефицит йода ведет к заболеваниям щитовидной железы, расстройству эндокринной системы и к кретинизму, угу… Как известно, в нашей местности каждый десятый этим страдает, — произнесла Екатерина, явно кого-то цитируя с издевательской интонацией. Особенно я сама — кретинизмом. Это даже сомнению не подлежит. Зато какие таблеточки красивые! Как бы их не перепутать.

А еще зеленый чай в таблетках — говорят, очень полезно для надпочечников, но ведь это такая гадость — зеленый чай, пить его невозможно, придется в таблетках принимать. Хотя черт знает где эти самые надпочечники находятся. Но к врачам ходить времени нет, а это все безвредное — и в то же время за здоровьем слежу. Надо бы еще что-нибудь от давления купить, или кофе пить поменьше, или хотя бы кофе без кофеина. И заменитель сахара, хоть он и содой отдает, но сахар — вред. Вообще, жить вредно…

Екатерина тяжело вздохнула, прекрасно понимая бредовость собственных доводов.

Между тем весна начинается — время аллергий. Екатерина вспомнила, что забыла купить супрастин или этот — кларитин, что так рекомендовала ей подруга. Придется снова идти…

Девушка скосила глаза вниз — на итоговую сумму аптечного чека, где копеечные препараты чередовались с довольно дорогими, и снова непроизвольно высказалась в голос:

— Ну вот, молодая девка еще, а как в присказке — на аптечку работаю.

Неожиданно к ней обратился дедуля, сидевший на соседней лавочке:

— Что, тоже не сходится?

Екатерина вздрогнула («Новопассит нужно не только на ночь пить! — мелькнула отчаянная мысль, — нервы ни к черту…») и переспросила:

— Что не сходится?

— Ну, дочка, я смотрю, ты таблеточки пересчитываешь. Вот и у меня тоже все время не сходится.

Екатерина никак не могла взять в толк — о чем он твердит.

— Простите, я не поняла.

— Ну как же! Я вот купил андипала, на упаковке написано — пятьдесят штук, я пересчитываю, а там сорок семь. Правильно говоришь, вся зарплата и пенсия — все на аптечку уходит, а ведь еще и обманывают.

— Андипал — это что такое?

— Ты что, девонька, не знаешь? — довольно раздраженно сказал дедок. — Андипал — это таблетки такие, давление понижают.

«Надо и мне купить», — тоскливо подумала Екатерина, но дедку ничего не ответила и повела себя довольно невежливо, перестав ему отвечать. Она поднялась с лавочки и пошла по бульвару, ей требовалось торопиться на работу, а торопиться надо медленно.

Даниэлю Шарагину эта тетка сразу понравилась. Обычная, лет тридцати пяти. Пришла устраиваться на работу. И не денег ведь просить пришла, сама говорит честно, что в деньгах особо не нуждается, муж зарабатывает, но муж месяцами в плаванье, а ей дома сидеть скучно, детей-то нет. Этот аргумент Даниэля умилил: действительно, все лучше взять на работу тетку в возрасте, у которой детей нет, чем молоденьких девушек, которые вот-вот замуж выскочат да нарожают.

— Вы что, Зосенька? Раньше в аптечной системе работали?

— Да нет вообще-то, я экономист по образованию. Правда, одно время трудилась при частной клинике.

— Кем же?

— Бухгалтером.

— О! И что у нас с клиникой?

Зося Силкина совсем не была готова к разговору с главным начальником Центральной аптечной базы, думала — придет в отдел кадров, узнает, какие есть вакансии — а там чем черт не шутит! Действительно, хоть уборщицей. Однако ее принял сам Шарагин. «Ну и фамилия!» — только успела подумать Зося.

А теперь вот плела что бог на душу положит. Хотя экономическое образование у нее действительно имелось, правда, не работала она никогда, вышла замуж за Александра, он ей работать не разрешил: «Сиди дома — рожай детей!» Детей им, правда, Бог не дал, но Саша по-прежнему не хотел, чтобы она работала: обеспечить семью он мог и один, а чтобы его молодая супруга ходила на работу, каждый день бы общалась с посторонними людьми — это как-то неправильно, особенно когда муж в море. Не то чтобы сын Ивана Никифоровича был страшно ревнив, однако лучше перестраховаться. Меньше соблазнов — меньше вероятность греха. Зося послушно сидела дома, выучилась шить, обросла клиентурой. Сашок был доволен — дамские наряды, жена не скучает, делом занята, но с другими мужчинами не общается. Только говорил, чтобы она не вздумала профиль поменять и приняться за мужские костюмы.

— Так что это была за клиника? И почему вам пришлось оттуда уйти? — прервал Зосины мысли Даниэль Шарагин.

«О черт! Почему я придумала эту клинику? Ну главное было придумать что-то близкое, но не аптеку же называть, аптеки-то все он точно наизусть знает».

— Это была клиника «Эстетик» в Эстонии. Она и сейчас процветает, просто мы с мужем решили уехать в Россию. Ну сами понимаете, — неожиданно нашла подходящее решение вопроса Зося.

— О! Очень хорошо знаком с работой этой клиники, — широко улыбнулся Шарагин.

«Ну надо же! А я никогда и названия такого не слышала», — подивилась про себя Зося.

— Так вот, я последнее время заскучала, решила вспомнить молодость, поискать работу.

— А почему именно в аптечной сфере?

«Это он что? Интересуется, не наркоманка ли я?» — испугалась Силкина.

— Просто я очень люблю чистоту и точность, — решила сказать она полуправду.

— Да-да! Говорится же: точно, как в аптеке. — Шарагин сегодня явно был благодушно настроен. — Ну что же! Вакансии главного бухгалтера у нас нету, но вот администратор нам требуется. Особенно с опытом работы в медицинской сфере, с пониманием всей специфики.

— А что за специфика? И в чем именно будут состоять мои обязанности? — воодушевленно спросила Зося.

— Ну работа непыльная. — На этих словах Даниэль Всеволодович даже хохотнул. — Как вы и хотели, чисто и точно, словно в аптеке.

Администратор Шарагину действительно требовался — предыдущая девица как раз на днях была уволена — в связи с объявлением о своей беременности. Конечно, по закону беременную женщину уволить было невозможно, но кто сказал, что своих сотрудников Шарагин принимал на работу официально? Дай бог, заключал краткосрочные контракты, но совершенно не связывал себя лишними бумагами. Тем более его ведомство не было обременено такой глупостью, как отдел кадров, поэтому и Зосю, объяснившую охраннику при входе, что она пришла насчет вакансии, начальник базы принял лично.

Как правило, он старался брать на работу знакомых людей или хотя бы по рекомендациям знакомых. Но насчет Зоси Силкиной, пришедшей к нему вот так просто — с улицы, у Шарагина были отдельные мысли. Вскорости намечалось довольно крупное дело, крупное и рискованное. Будет неплохо, если в случае провала под рукой окажется человечек, на которого все можно будет свалить. Вдвойне хорошо, если это окажется новый сотрудник, который не сможет раскрыть какие-то общие секреты…

Даниэль Всеволодович Шарагин не чурался никаких средств, когда продвигался к намеченной цели. А цель у него была всегда одна, и он ей не изменял — изменялось только количество нулей в ее обозначении. Продвижению же к заветным нулям как нельзя лучше способствовало местечко начальника Центральной аптечной базы, на которое Шарагин был назначен не без помощи Афанасия Леонидовича Пахомова, покровительствовавшего Шарагину с давних времен. Правда, это покровительство обходилось довольно дорого, но в принципе Даниэль Всеволодович никогда не чувствовал себя обделенным.

5

Больше всего Елисея Тимофеевича Голобродского в данной ситуации угнетало, что им приходится вести партизанскую войну. Нет, конечно, их комиссия была организована и зарегистрирована в качестве общественной организации вполне официально, но в наши смутные времена роль подобных организаций и комиссий практически сведена к нулю.

Полковник себе не лгал, будто бы в прежнее время страна жила в раю. Партийная номенклатура тоже любила сытно поесть, а на прием к секретарю обкома простому смертному было не пробиться. Разве что самим партийцам это для чего-то было нужно. Однако единогласно голосующее общество, как ни странно, могло хоть как-то влиять на ситуацию. Пусть не в целом по стране, но в доме, в колхозе, в цеху, на заводе — вполне вероятно. Потому что от народа безоговорочно требовалось одно: играть по правилам. Но хоть сами-то правила существовали. Не покушайся на власть, которая принадлежала, принадлежит и принадлежать будет коммунистам — вот основное. А в рамках этого правила за собственное благополучие можно было и побороться. Имели вес профкомы, начальство прислушивалось к прессе, особенно к центральной, работала милиция. Причем защищала, а не обирала граждан. А теперь?.. Трудно, очень трудно…

Хотя ветеран по праву гордился, что возглавляемый им городской общественный комитет защиты прав пенсионеров в социальной сфере нередко и теперь приносил реальную помощь, но в случае с хозяйством Тоцкой и со странными махинациями в аптечной сфере стоило признать, что их работа не приносит результатов.

Все попытки достучаться до властей, привлечь внимание к проблеме заканчивались ничем. Голобродский сам записался на прием к командующему войсками ПВО Московского военного округа. По личному вопросу. Встреча должна была состояться в прошлый понедельник еще, но, прибыв на аудиенцию, он два часа без толку провел в приемной. Потом адъютант — или теперь их секретарями будто называют? — вежливо, но немногословно извинился: в связи с неотложными делами генерал, мол, принять сегодня не сможет. О времени следующего приема вас известят письменно. И вот уже две недели ни слуху ни духу.

Не добившись встречи с Красниковым, члены комиссии пытались пробиться выше. Но его начальники тем более были недоступны, а подчиненные просто отказывались разговаривать, отправляя членов комиссии к начальству.

По этому замкнутому кругу можно было бегать вечно.

Рафальский и Силкины разослали в главные газеты и журналы страны и на центральные телевизионные каналы письма, где описывали сложившуюся в Москве ситуацию с медикаментами. Но всем без исключения журналистам известно, что поток писем с жалобами на инопланетян, которые «облучают мозг», ежегодно увеличивается весной и осенью. Ну да, тарелки так и кружат над головами, а тут какой-то бездоказательный бред по поводу военнослужащих высоких чинов, которые сдают подотчетные им заброшенные ангары в аренду мошенникам. Инопланетяне и те большего внимания заслуживают.

Впрочем, из одной московской газеты пришел по крайней мере стандартный официальный ответ в три строчки. Сообщали, что сигнал получен, благодарили за информацию и обещали провести журналистское расследование, когда будет возможность. Но текст письма пенсионеров опубликован не был. Да и разоблачительных материалов никаких Елисей Тимофеевич в газете не обнаружил.

Одно из первых писем, сигнализирующих о нарушениях, было написано и отправлено самим Голобродским на имя директора аптечного департамента Афанасия Пахомова. Но здесь вообще только молчание было ему ответом. Хотя общественник прекрасно знал, что подобное обращение не может не послужить основанием для тщательной проверки всего ведомства.

Вот и выходило, что помочь в расследовании может только партизанская выходка Зоси, устроившейся администратором на Центральную аптечную базу. Если ее начальник и правда замешан в махинациях и фальсификациях с лекарственными препаратами, то невестке Силкиных просто опасно там находиться. Но другого выхода нет. Устанавливать слежку за Тоцкой невозможно: та ездит на роскошных автомобилях, наверняка у нее есть и охранники. Действительно, разве горстка пенсионеров может противостоять преступлениям, которые совершаются с таким размахом…

Создав специальную комиссию по делу Тоцкой, отставной полковник не забывал и о других общественных делах.

Нежная весна в Москве была в самом разгаре. Первые дни майских праздников выдались на редкость теплыми и солнечными, еще не показалась и первая листва на деревьях, но тепло было, как летом. Город скинул зимние одежки и усиленно готовился к весеннему празднику. Шумиха, которая была устроена властями в связи с приближающимся юбилейным праздником Победы в Великой Отечественной войне, была не по душе ветерану войны и труда Голобродскому.

9 Мая — это был один из его самых любимых праздников, однако слишком показательны и бесполезны были подготовительные мероприятия. Раньше его и других ветеранов накануне Дня Победы обязательно звали в школы, где старики делились с подрастающим поколением своим знанием «жизни и смерти». (Так Елисей Тимофеевич называл эти встречи.) А теперь о них вспоминали, когда кому-то из властей предержащих или тех, кто только намеревался прийти к власти, требовался повод устроить показательную благотворительную акцию. Голобродский терпеть не мог, когда его используют, тем более когда используют великую историю его великой страны — для достижения каких-то выгод или сомнительных целей.

Тем более накануне Дня Победы активизировались мошенники различной окраски. Оказывается, социально незащищенные пенсионеры, ветераны и инвалиды — вполне подходящая часть населения. Подходящая в смысле отъема денег. В конце апреля комиссии, деятельностью которой руководил Голобродский, удалось раскрыть ряд афер, когда под предлогом «подарков от префектуры» в дома ветеранов проникали мелкие воришки. Пока старики искали свои паспорта и пенсионные удостоверения, аферисты выглядывали, где хозяева квартиры хранят деньги, а потом просили стакан воды. Хозяин выходил на кухню, приносил воду, короче говоря, отсутствовал в комнате максимум минуты две, но этого хватало, чтобы по уходе визитеров обнаружить пропажу всех своих сбережений (как правило, речь шла о «похоронных деньгах», больная тема, особенно для одиноких стариков). Стоит ли говорить, что никаких подарков ветеранам не доставалось. Компанию воришек удалось поймать достаточно легко, когда к подполковнику Рафальскому пришли гости «с доброй вестью от префектуры». Ефим Борисович был уже в курсе подобного мошенничества и незаметно для гостей просто вызвал милицию. А до ее прихода задерживал гостей мнимой забывчивостью и «старческой болтовней»: делал вид, что не помнит, где спрятал ветеранскую «ксиву», зато вспомнил множество фронтовых баек. И, заслушавшись, неудачливые мошенники попросту не успели ретироваться.

Вообще, само слово «подарки» накануне Дня Победы все чаще принимало для ветеранов издевательский оттенок. Довольно было случаев, когда подарки, напоминающие подачки (килограмм гречневой крупы, пачка чаю и вафельный тортик), даже и не разносились по домам, а за ними требовалось идти в ЖЭК, или в префектуру, или на праздничный концерт в обязательном порядке. Даже неходячие инвалиды войны были обязаны за подарком явиться лично — согласно каким-то административным распоряжениям. Что уж тут говорить — даже бюрократия времен Советского Союза не доходила до таких тонких извращений.

Голобродский терялся — он не понимал, какой смысл жаловаться властям, когда он видел, что творили эти самые власти. Чего стоит одна только монетизация, когда у стариков отобрали, казалось бы, копеечные, но на самом деле столь важные льготы. Ладно, по крайней мере, в Москве мэр компенсировал транспортные расходы. Но то, что творилось сейчас в аптечной системе, требовало действительно серьезного разбирательства, даже если не брать во внимание махинации Тоцкой.

Сам-то Елисей Тимофеевич с достаточной долей пренебрежения относился как к рекомендациям врачей, так и к медикаментам. Он считал себя совершенно здоровым стариком, но прекрасно понимал, что многие его ровесники несут в аптеки свои последние копейки, что списки льготных лекарств чуть ли не ежедневно сокращаются. Что явно кто-то из чиновников берет большие «откаты» с поставщиков, потому что официально выделяемые суммы на жизненно важные лекарственные препараты совершенно не соответствовали тому, что наблюдалось на прилавках аптек. Казалось бы, все просто. Все льготники и тяжелобольные состоят на учете в органах здравоохранения по месту жительства, в префектуры направляются списки с указанием количества необходимых препаратов, выделяется бюджет на их приобретение. И проблема решена. Однако медикаментов на всех почему-то всегда не хватало. Или их приобретали по более высоким ценам, а значит, в меньших количествах, или их разворовывали еще по пути в аптеки. Конечно, по коммерческим ценам необходимые лекарства можно было найти в любое время суток и в любой аптеке, но не всем это было по карману.

С одной стороны, ветерана войны беспокоило, что он со товарищи играют в самодеятельность, но с другой — иных вариантов на данный момент не было. Доверху было не достучаться, только и оставалось действовать собственными силами.

— Мы еще повоюем! Рано нас на пенсию списали! — неоднократно повторял бодрый старик в поисках справедливости. — Мы еще наведем порядок, есть порох в пороховницах!

Голобродский уже подумывал о том, чтобы отозвать Зосю из ЦАБа, дурацкой и опасной казалась ему эта партизанская инициатива. Однако вчера младшей Силкиной удалось накопать действительно интересные факты.

Работа у нее на самом деле оказалась непыльной. Зося оформляла бумаги экспедиторам и подписывала накладные тем, кто привозил товар на склады. Для неосведомленного человека в этих бумагах не было ничего интересного. Однако Зося шпионила со знанием дела, она отмечала, что импортные высококачественные препараты, поступавшие по линии гуманитарной помощи, реализовывались вовсе не в бюджетные больницы и обычные муниципальные аптеки, а распределяются по непонятному пока ей принципу, однако вскоре Зося разобралась с этим вопросом. Те лекарства, которые предназначались для социально не защищенных категорий, попадали исключительно в частные аптеки, причем чаще всего в накладных, которые ей приходилось подписывать, значилась фирма «Страда».

Зося не замедлила сообщить Голобродскому о новом «фигуранте» в их деле и начала уже подумывать о том, чтобы уволиться из ЦАБа. Очень ее беспокоило то, что она подписывает все эти накладные. С одной стороны, Даниэль Всеволодович ей объяснил, что ее подпись не несет юридической ответственности — это просто необходимо для контролирования экспедиторов. Действительно, она же не принимала решения, что и куда отправить, однако на душе у Зоси было неспокойно.

…Уже который день Елисей Тимофеевич пытался найти прямой выход к сотрудникам известных и солидных изданий или телепередач. Отдавая себе отчет в том, что письма его комиссии, скорее всего, летят в мусорный ящик непрочитанными, а в лучшем случае летят туда же сразу после прочтения, Голобродский не терял надежды предать гласности те факты, которые стали известны комиссии. Эти факты он доложил бы, разбуди его посреди ночи.

Первое, что просроченные фармакологические средства не утилизируются, а вновь поступают в столичные аптеки на реализацию, только в других упаковках.

Второе, что в Подмосковье и соседних областях существует целая сеть криминального производства фальсифицированных медикаментов.

Третье, что это производство находится на территориях округов ПВО.

Четвертое, что мошенникам и фальсификаторам покровительствуют чиновники самого высокого уровня.

Некоторые эти сведения общественная комиссия была готова подтвердить документально, касательно других имелись лишь косвенные улики, но если привлечь внимание властей и широкой общественности, то Голобродский и его соратники готовы хоть сейчас предоставить материалы, на основании которых можно провести более серьезное расследование.

Елисей Тимофеевич дошел до того, что по нескольку часов в день простаивал то перед редакциями газет, то перед офисными зданиями телеканалов в надежде, что удастся столкнуться с кем-нибудь из известных журналистов и привлечь его внимание. Но все было тщетно.

Удача, как это часто бывает, улыбнулась неожиданно. И совсем не с той стороны, откуда ждали.

Майское утро началось с неожиданного звонка, Елисею Тимофеевичу позвонили из редакции столичного телеканала МНТК.

— Здравствуйте! Я могу поговорить с Елисеем Тимофеевичем Голобродским?

— Да, я вас слушаю. А с кем имею честь беседовать?

— Меня зовут Екатерина Андрюшина, я журналист Московского народного телевизионного канала.

— Да, слушаю внимательно. А позвольте полюбопытствовать, по какому поводу вы звоните и кто вам дал мой номер телефона?

Ветеран-общественник был не так уж прост, он был готов к провокациям и держался настороже. Конечно, звонок с телевидения — это для него очень приятная неожиданность, тот шанс, которого он так тщательно добивался, но сначала следует убедиться в его достоверности.

— Да-да, конечно! Телефон ваш мне дали в Обществе ветеранов. По этому поводу я и звоню.

— Слушаю внимательно, — повторил Голобродский.

— Разрешите вас поздравить с наступающим праздником — с юбилеем Победы в Великой Отечественной войне! — начала говорить Екатерина как по бумажке, но что-то замялась и продолжила просто: — Вы не согласились бы встретиться со мной и съемочной группой, чтобы дать небольшое интервью.

— А что вы хотите у меня спросить?

— Понимаете, Елисей Тимофеевич, дело в том, что на нашем канале сейчас транслируется цикл передач, посвященных нашим ветеранам, тем, кому мы обязаны самой жизнью. В преддверии праздника очень много уделяется внимания этой теме.

— И это правильно! — перебил ее Голобродский и добавил ворчливо: — Хотя бы перед праздником о нас вспоминаете…

— Ну что вы! — растерялась Екатерина, но не нашла что возразить и замолчала.

— Ладно, — усмехнулся ветеран. — Простите ворчливого старика, продолжайте. О каком интервью идет речь?

— Елисей Тимофеевич! Я веду репортажи с улиц Москвы. Простые люди — посредством нашей камеры и нашего телеканала — могут обращаться напрямую к руководителям различных городских служб, высказывать претензии к их работе, передавать пожелания.

— Да-да, это очень интересно, — обрадовался Голобродский.

— Но в эти дни наши репортажи посвящены исключительно приближающемуся Дню Победы. Мы беседуем с ветеранами, просим их делиться своими воспоминаниями — например, об обороне Москвы.

— Екатерина, но я не участвовал в обороне Москвы.

— Да, мне рассказали вашу биографию, Елисей Тимофеевич, тем не менее нам очень хочется встретиться именно с вами.

— Хорошо. А когда я должен явиться в вашу студию?

— Ой! Как здорово, что вы согласились! — совсем по-детски обрадовалась Екатерина. — Только разговор будет не в студии, а прямо на улице. Я могу вам зачитать план передвижения нашей съемочной группы, и вы выберете, где вам будет удобнее с нами встретиться.

— Екатерина, у меня к вам есть встречный вопрос.

— Конечно, Елисей Тимофеевич! Любые вопросы, лучше все решить прямо сейчас.

— Будет ли это диалог в прямом эфире, или вы потом подрежете-подчистите все то, что вам наговорит болтливый старик?

— Ну что вы! Конечно, это прямой эфир, поэтому мы так тщательно и выбираем наших респондентов. Только и у меня к вам, Елисей Тимофеевич, есть просьба деликатного характера.

— Я должен поблагодарить кого-то из чиновников в прямом эфире? — насмешливо спросил догадливый полковник.

— Нет-нет, это если вы сами захотите, благодарственные слова исключительно по вашему пожеланию. Просто дело в том, что наши репортажи должны выглядеть незапланированными, просто мы выбираем человека из толпы, и он уже сам представляется в камеру и рассказывает о себе. Большая просьба заключается в том, чтобы вы вели себя естественно, будто мы с вами не договаривались о встрече специально.

— Да, конечно, Екатерина, это как раз не самое трудное. Но вы твердо обещаете, что весь наш разговор выйдет в эфир без купюр и цензуры?

— Разумеется, Елисей Тимофеевич. Вы же взрослый и уважаемый человек, вряд ли ваши воспоминания о военных событиях требуют вмешательства ножниц и «бипов».

— Хм, то есть даже «бипов» не будет? — обрадовался Голобродский, уже предвкушающий, как в прямом эфире он будет называть реальные фамилии мошенников аптечной системы.

— А что? Ваши воспоминания щедро сдобрены ненормативной лексикой? — кокетливо обеспокоилась Андрюшина.

— Нет-нет, могу вас заверить, что вся моя речь будет крайне пристойной, Екатерина… как вас по батюшке?

— Ой, да можно просто Катя… Спасибо вам, Елисей Тимофеевич, давайте договоримся насчет места и времени. Вы где проживаете? Вам не трудно выходить из дома?

— Нет, мне совсем это не трудно. Живу я в центре, на Второй Брестской улице, так что если ваша передвижная студия доезжает до этих мест, то я с удовольствием — в любое назначенное вами время.

— Замечательно! Мы как раз планируем завтра организовать эфир с Триумфальной площади, прямо у памятника Маяковскому. Вас не затруднит туда подойти в три часа?

— Вот и славно, можно считать, договорились. Значит, завтра в пятнадцать ноль-ноль, я правильно понял? — Голобродский не мог скрыть своей радости. Если бы он не был пожизненным убежденным атеистом, то сейчас он уверовал бы в Бога. Такая возможность сама плывет в руки. Столько сил было потрачено, чтобы пробиться к журналистам, а тут такая возможность — в прямом эфире, без цензуры, и дело не затягивается надолго. Уже завтра он сможет сообщить о творящихся беззакониях и его услышат миллионы телезрителей, а возможно, и те, в чьих силах действительно навести порядок в аптечной системе…

— Да, Елисей Тимофеевич, точно так. Если вы мне еще сообщите номер вашего мобильного, на всякий случай, вдруг что-то сорвется…

— Не пользуюсь, — сухо перебил старик. — Буду точно в пятнадцать ноль-ноль у памятника, можете рассчитывать, не подведу.

— Спасибо огромное, до встречи! — попрощалась Екатерина.

— До свидания! — отозвался Голобродский и положил трубку.

Уединившись на кухне, Александр Борисович набрал домашний номер Грязнова:

— Привет, Слава. Чем занят?

— Привет. Читаю. — Вячеслав Иванович был не слишком многословен.

— Что? — Турецкий решил говорить в едином стиле со старинным приятелем.

— Клюкву развесистую.

— И давно? — тоном лечащего врача поинтересовался следователь.

Грязнов захохотал:

— Ага! Забеспокоился о моем душевном здоровье? Не бойся, новомодные бестселлеры меня не испортят.

— Да как же не волноваться? Неужто, думаю, старого сыщика на нашумевшее «скромное обаяние российской буржуазии» потянуло.

— Хуже, Саня, — на развесистую историческую клюкву.

— М-дя. Дорос до Дюма, похоже.

— Не. Все равно не угадаешь. — И тут Грязнов спохватился: — Погоди, ты чего звонишь? Может, срочное что? А я тут хихикаю…

— Да нет, Слав. Так. Поговорить по делу. Но не горит.

— Ага. Ну тогда цитатку послушай: «Он увидел ее упругое тело, красивый и чувственный рот, небольшие груди, как две изящные чаши, обращенные внутрь, и желание обладать ею снова накатило на него…»

— Высокий штиль, — согласился Турецкий. — Особенно мне нравятся изящные чаши вовнутрь. Что это за ахинея?

— Только что вышедший «исторический» роман о богеме двадцатых годов. Очередная волна «расследований». Как проклятое «Чека» изничтожало гения, которым мы сегодня гордимся. Толстенный том заявлен как будущий бестселлер. Круче «Гарри Поттера». Там такого почти семь сотен страниц.

— Кто сподобился? Не Митя ли Брыкин? Такие объемы ему привычны: одна «Морфология» чего стоит! Да и тема…

— Не. Неизвестный народу автор. Пока.

— Ну а зачем купил тогда?

— А я и не покупал. В книжном магазине подарили. На мне дело было по трем убийствам. И все — на книжном рынке. Не на базаре в смысле, а в сфере книготорговли…

— А-а… Преступный мир вовсю осваивает территорию культуры?

— Ты же знаешь, преступный мир давно освоил все сферы нашего бытия.

— Точно. Я, кстати, именно по поводу преступного мира и звоню. Проникшего в сферу геронтологии.

— В каком смысле? — помолчав, все же поинтересовался заинтригованный Грязнов.

— В том, что высочайшее начальство приказало бросить все силы прокуратуры и уголовного розыска на раскрытие преступления, жертвой которого стал пенсионер.

— Дожили наконец, — резюмировал Вячеслав Иванович. — Можно теперь и помирать спокойно. Правительство нас не забудет.

— Обратила страна внимание на простых пенсионеров!.. — подхватил Турецкий.

Грязнов откликнулся не сразу:

— Погоди-ка. А фамилия простого пенсионера, часом, не Голобродский?

— Тьфу ты, Слава! — шутливо взъярился Александр Борисович. — Невозможно с тобой. Всегда все знаешь.

— Обижаешь, гражданин начальник! Все же я по долгу службы сводки-то почитываю. Голобродский Елисей Тимофеевич, одна тысяча девятьсот двадцать седьмого года рождения, ветеран Великой Отечественной войны, полковник в отставке, пенсионер, — был убит в результате удара холодным оружием во время прямого телевизионного эфира…

— Молодец, — похвалил Турецкий. — Но кое-чего ты все-таки не знаешь.

— Знаю. — По голосу Грязнова было понятно, как широко он улыбался на другом конце телефонного провода. — Был у нас Меркулов, был. И начальство меня вызывало: оно не возражает. Еще бы оно возражало, когда президент во всеуслышание пообещал… Так что я твоего звонка давно уже жду. И интересует меня один-единственный вопрос: когда общий сбор?..

Был теплый весенний день, лучший из дней той поры, когда на деревьях и кустарниках начинает пробиваться первая клейкая листва и город кажется окутанным светло-зеленоватой дымкой. Конечно, за городом приход весны куда заметнее, по свежевспаханному полю, по темной и жирной земле медленно вышагивают важные грачи, прилетевшие не так давно, но уже ощутившие себя хозяевами этой земли. На речках с грохотом взламывается лед, а весенние ручьи становятся на редкость полноводными, унося остатки растаявших снегов.

Однако и в городе такие дни не лишены прелести, самое начало мая, асфальт за день прогревается солнцем, темная, скользкая зима кажется нереальным и не очень приятным сном. Но и лето с его клятой, особенно в городских условиях, жарой и духотой еще далеко. Замечательное время — поздняя весна, когда совершенно невозможно усидеть дома или в наскучившем за зиму офисе. В такие дни, как правило, с утра до вечера на центральных улицах города полно народу, причем никто не торопится по делам, все с удовольствием откладывают эти самые дела, чтобы просто прогуляться, погреться на раннем солнышке, почувствовать дыхание майского ветерка.

День, когда у Елисея Тимофеевича Голобродского была назначена встреча с Екатериной Андрюшиной, выдался именно таким. Это была пятница, машины уезжали из города — первые пикники и шашлыки, открытие дачного сезона, зато пешего люда в городе оставалось предостаточно. Голобродский вышел из дома с запасом времени, медленно обошел Патриарший пруд, все лавочки в сквере были заняты — трогательные старики с шахматными досками, мамаши с колясками, дети постарше, играющие в свои шумные игры в опасной близости от воды. Казалось, что здесь жизнь замерла — сколько лет Голобродский прожил в этом районе, а Патриаршие пруды все так же казались ему неизменными. Отставной полковник провел неспокойную ночь, сожалея, что встреча произойдет не в студии и у него не будет никакой возможности воспользоваться написанной шпаргалкой-планом, он репетировал свое выступление наизусть. Сны ему снились неспокойные, он очень боялся что-то упустить, забыть какой-то важный факт или, наоборот, оговорить невиновных людей. Хотя о невиновности Анастасии Сергеевны Тоцкой речь не шла.

Голобродский интуитивно угадывал, что второго такого шанса — публичного выступления в прямом эфире — у него уже не будет. Он повторял и повторял про себя обличающие преступников фразы, главной задачей было не дать себя перебить, во что бы то ни стало сегодня он должен рассказать все.

Утро было самое обычное: «лекарство от старости», зарядка, скромный завтрак, душ. Но на душе старика было очень неспокойно. Голобродский не мог найти места в собственном доме, пытался созвониться с Рафальским, посоветоваться с ним насчет предстоящего интервью, но не застал дома ни его, ни Силкина, — видимо, соратники опять отправились с привычным рейдом по районным аптекам.

Голобродский вышел из дома пораньше именно с целью успокоить непонятную тревогу. Он надел сегодня парадный костюм и по привычке приколол к нему полагающиеся к параду колодки орденов и медалей, их было немало. Его первая награда — орден Красной Звезды — и все остальные: орден Отечественной войны, орден «За личное мужество», орден «Победа», медаль «За отвагу», медаль «За боевые заслуги», медали «За взятие Кенигсберга» и «За взятие Берлина». И единственная послевоенная награда — медаль «За безупречную службу».

Привычная с детства прогулка у Патриарших прудов привела его в доброжелательное состояние духа, утренние тревоги и опасения как рукой сняло, ветеран даже тихонько рассмеялся себе под нос, вспомнив, что при выходе из родного подъезда дома на Второй Брестской ему померещилось, будто за ним следят.

— Чушь какая! — буркнул он сам себе вполголоса. — Заигрались мы в разведчиков, запартизанились совсем, вот сегодня выступлю по телевизору — народ правду узнает, и можно не таиться и не прятаться больше с нашим расследованием.

Сверившись с циферблатом командирских часов и убедившись, что в его распоряжении есть еще четверть часа, Голобродский уверенно отправился в сторону Триумфальной площади.

Возле памятника Маяковскому было многолюдно, многие москвичи назначали здесь встречи — второе место по популярности после памятника Пушкину выше по Тверской.

Голобродский огляделся, увидел машину с яркой надписью «МНТК» и помахал рукой, к нему тут же подскочила Екатерина Андрюшина:

— Елисей Тимофеевич, я угадала?

— Да, Екатерина, добрый день!

— Добрый день!

— И когда начнем?

— Буквально через несколько минут. Вы хотите ознакомиться с подготовленными вопросами?

— Нет, Катя, спасибо, вы же сами говорили, что это должен быть экспромт, никаких репетиций, чтобы телезрители не догадались о нашей с вами договоренности, — усмехнулся Елисей Тимофеевич.

— Хорошо, как вам удобнее! — ответно улыбнулась Екатерина. — Тогда мы поступим следующим образом, оператор вас уже приметил, но сейчас ему надо просто поснимать людей, хорошо, что сегодня так многолюдно, возможно, перед вашим выступлением мы запишем спонтанные блиц-интервью, но в эфир их пускать не будем, а трансляцию начнем с вас. Я к вам обращусь, вы представитесь, только не забудьте, мы незнакомы.

— Договорились, — кивнул Голобродский.

— Здравствуйте, уважаемые телезрители! С вами, как всегда в это время, Екатерина Андрюшина, и мы вас снова приветствуем на улицах нашего любимого города. Мы все с нетерпением ждем начала празднования шестидесятилетия Великой Победы нашей страны над немецко-фашистскими захватчиками. Вся страна готовится к этому празднику, в связи с чем наши традиционные репортажи, когда мы беседуем с простыми людьми на улицах Москвы, в оставшиеся до юбилея дни будут посвящены военной теме. Как живется сейчас нашим защитникам — ветеранам Великой Отечественной? Что вспоминается им в эти предпраздничные дни? Какими словами им хочется напутствовать подрастающую молодежь? Итак, мы начинаем!

В это время глазок операторской камеры, казалось бы бесцельно осматривающей толпу гуляющих людей, сфокусировался на наградных колодках Голобродского. Лицо героя предстоящего репортажа стало видно лишь тогда, когда к нему вплотную подошла Екатерина.

— Добрый день! Вас беспокоит Московский народный телеканал, разрешите вам задать несколько вопросов.

— Пожалуйста, — спокойно ответил Голобродский.

— Наши встречи в прямом эфире посвящены приближающемуся празднику — Дню Победы. Я вижу у вас колодки орденов и медалей, вы не могли бы рассказать о том, где и как вы воевали. Но для начала представьтесь, пожалуйста!

— Меня зовут Елисей Тимофеевич Голобродский, полковник в отставке, я рад приветствовать телезрителей. К тому же у меня действительно есть что им рассказать.

— И я, и наши телезрители вас внимательно слушают, — участливой улыбкой подбодрила его Екатерина, но очень скоро, слушая, что говорит этот ветеран, и, между прочим, «рекомендованный ветеран», улыбаться она перестала.

— Меня тут спрашивают, где и как я воевал, так я отвечу: во время Великой Отечественной войны я видел немало смертей и ужасов, но самое страшное заключается в другом. Самое страшное, что и сейчас, казалось бы в мирное время, война продолжается.

«На Чечню намекает старик, — в ужасе подумала Екатерина Андрюшина. — А ведь мне ручались за его патриотизм и благонадежность, полковник все-таки, ветеран войны, а провокатор».

Но Елисей Тимофеевич завел речь вовсе не о Чечне.

— Да, шестьдесят лет назад мы — советский народ — выстояли и победили. Но разве такое будущее мы желали для себя и своих потомков? Я очень рад воспользоваться случаем — и рассказать о том, что сейчас происходит в нашем городе и в нашей стране.

Екатерина пыталась перевести разговор:

— Елисей Тимофеевич! Я вижу, что вы награждены многими орденами и медалями, вот, в частности, орден «За взятие Кенигсберга», не могли бы вы рассказать телезрителям, в каких именно боях вам пришлось участвовать…

Но Голобродский не обращал на нее внимания, он напирал на камеру как танк, и даже противотанковая граната вряд ли смогла бы его остановить.

— Я и мои товарищи организовали комиссию по расследованию случаев мошенничества в сфере фармакологии. И что же нам удалось узнать. Оказывается, в Москве и близлежащих областях существует преступная цепь, которая занимается фальсификацией медикаментов. Фирма «Параллакс», возглавляемая Анастасией Сергеевной Тоцкой, чья лицензированная деятельность предполагает утилизацию лекарственных препаратов в связи с прекращением их срока годности, вместо этого занимается незаконным производством. Этой фирме, по всей видимости, покровительствуют на самом высоком уровне, потому что наша комиссия неоднократно сигнализировала и направляла письма с просьбой проинспектировать деятельность «Параллакса», но эти сигналы не вызывали никакой ответной реакции.

Наши запросы проигнорировал и руководитель столичного Департамента здравоохранения Сергей Олегович Колодкин, и его коллега Пахомов, отвечающий за порядок в аптечной системе…

Екатерина металась. Она не рисковала делать знаки оператору, потому что иначе сама могла попасть в камеру, но это же был прямой эфир. О господи, ну что за кошмар! Лучше бы этот отставной полковник, ветеран, пенсионер (черти бы его взяли!), заговорил про Чечню. Прекратить съемку было невозможно, голос Голобродского звучал громко, как иерихонская труба, толпа праздных людей, изначально привлеченных уличными съемками, внимательно слушала то, что говорил старик.

Екатерина выскользнула из кадра, подошла к оператору со спины и стала знаками показывать Голобродскому, чтобы он закруглялся. Елисей Тимофеевич понял, что его торопят, решил, что просто на съемки выделено мало времени, и начал, чуть ли не скороговоркой, произносить тот текст, что так тщательно репетировал накануне:

— Мало того что в наши аптеки в недостаточном количестве поступают необходимые лекарства, именно те, что причислены к жизненно важным, те, от которых зависит не только здоровье, но и сама жизнь наших сограждан. Да, мы — пенсионеры и ветераны — после принятия и внедрения закона о монетизации льгот оказались в положении умирающих. Нас лишили всего того, что мы заслужили, заслужили своим трудом на благо Родины, которая решила заставить нас умирать в муках и в нищете. И этим пользуются многие, на наших бедах наживаются все кому не лень. Медикаменты для тяжелых больных поступают в аптеки в недостаточном количестве, хотя, казалось бы, все должно быть учтено. Видимо, чиновники берут так называемые «откаты» — и перенаправляют заказы выгодным для них клиентам, а в результате инвалиды и ветераны, онкологические больные и диабетики вынуждены покупать необходимые им лекарства за бешеные деньги, причем не всегда приличного качества. Хочется назвать еще несколько фамилий чиновников и людей, ответы которых могли бы пролить свет на творящиеся безобразия…

Андрюшина пребывала в состоянии, близком к обморочному: не могла никак решить для себя, что страшнее — прервать прямой эфир или позволить Голобродскому сыпать фамилиями. В любом случае придется отвечать. С другой стороны, вот эти прямые репортажи с московских улиц — это ведь не ее собственная придумка, все одобрено вышестоящим начальством, и уже неоднократно в эфире их телеканала звучали жалобы на несправедливость. Но вот с такими жесткими обличениями (именно обличениями, а не жалобами) Екатерине еще не приходилось сталкиваться, обычно люди робели перед камерой, сами боялись сказать что-то лишнее, упрекнуть в своих бедах конкретного чиновника.

Краем глаза журналистка заметила, что к месту их беседы подтягиваются другие журналисты с камерами. «Ну и оперативность! — поразилась она, увидев машину своих коллег из НТВ. — Кто же успел им просигнализировать, неужели правду говорят, что у них на каждом углу информаторы, чтобы сообщать самые свежие новости?».

Прерывать эфир было уже бесполезно: обвинительную речь Голобродского снимали уже с пяти точек. А старик все не унимался:

— Как стало известно нашей комиссии, ангары, в которых ведется производство фальсифицированных медикаментов, отравляющих жизни наших сограждан, находятся на территории военного ведомства. Генерал Олег Петрович Красников, в чьем ведомстве находятся данные территории, наотрез отказался от встречи с нашим представителем, а его подчиненные или напуганы своим начальством, или также имеют свою долю с преступной прибыли…

Тем же прекрасным весенним утром, когда Зося к десяти часам пришла по новому месту своей работы, ее вызвал в свой кабинет Шарагин:

— Зосенька, дорогая! Я прошу вас сегодня же принести документы, испытательный срок вы прошли блестяще.

«Ах, это, оказывается, был испытательный срок!» — усмехнулась про себя Зося Силкина, но вслух сказала:

— Хорошо, Даниэль Всеволодович, какие документы от меня требуются?

— Паспорт да трудовая книжка, если у вас нет ИНН — сделаем, ну и страховое пенсионное свидетельство. А как вам нравится работа у нас? — неожиданно перевел разговор Шарагин.

Зося замялась, потом улыбнулась:

— Нравится-нравится, приятная работа.

— Думаю, с завтрашнего дня повысить вас в должности.

— О! — только и смогла вымолвить Зося, пораженная этим внезапным карьерным ростом.

— Вот вам и «о», — передразнил ее Шарагин и засмеялся мелким, неприятным смехом. — Сотрудник вы аккуратный, внимательный, толковый, то, что нам необходимо.

— И как будет называться моя новая должность? — полюбопытствовала Зося.

— Ну, название должности пусть таким и останется — администратор, но несколько изменится круг обязанностей и ответственности. — Предупреждая Зосино удивление, Шарагин продолжил: — Разумеется, увеличится и ваш оклад…

После окончания рабочего дня Зося Силкина поспешила к своим свекрам, чтобы сообщить новые обстоятельства дела. У нее не было и капли сомнения, что на складе у Шарагина готовится какая-то махинация, а ее оформление в штат после недели испытательного срока, да еще и повышение в должности, а точнее, расширение ее должностных обязанностей обозначает лишь то, что Даниэль Всеволодович собирается ее использовать.

Ее и так смущало, что она подписывает под свою ответственность различные документы, но теперь речь шла о более серьезных вещах. Во-первых, она принесет свои документы, и ее официально оформят администратором, то есть она станет должностным лицом. Во-вторых, при этом с ней по-прежнему никто не согласовывает, какие медикаменты куда отвозить, а просто дают бумагу на подпись. Раньше это не имело никакой юридической силы в случае ревизии или иной проверки: она же не была оформлена. Но что будет теперь?..

Мучимая этими вопросами, возбужденная Зося ворвалась в квартиру Силкиных и начала с порога рассказывать свои новости. Однако казалось, что старики ее не слушают. Мария Александровна плакала, а угрюмый Иван Никифорович молча капал в рюмку кардиамин.

Зося замолчала, в надежде что ей объяснят причины такой встречи, но у Марии Александровны сил не было на разговоры, она только вяло махнула рукой в сторону работающего телевизора. Сняв сапожки и расстегнув плащ, Зося прошла на кухню и замерла как вкопанная перед телевизионным экраном. Там Елисей Тимофеевич Голобродский рубил рукой воздух и рассказывал в камеру о работе своей комиссии, вот он уже назвал имена Пахомова и Колодкина, начал говорить про Красникова — и вдруг неожиданно запнулся, схватился рукой за сердце и начал медленно оседать. После чего бодрый телевизионный комментатор приступил к своему рассказу, а Мария Александровна выключила звук телевизора и бросилась на шею к невестке с рыданиями:

— Горе-то какое, Зосенька! Какое горе…

— Успокойтесь, успокойтесь, Мария Александровна, — растерянно повторяла молодая женщина, сядьте, выпейте воды, отдышитесь, а потом уже все мне расскажете. Иван Никифорович, вы себя как чувствуете? И что случилось с Елисеем Тимофеевичем — сердечный приступ? Он сейчас в больнице?

— В морге он сейчас! — глухим голосом ответил ей Силкин и плюнул на возню с кардиамином, открыл холодильник и вынул закрытую бутылку самой обычной водки: — Помянуть надо.

Зосю удивило, что обычно противница алкоголя Мария Александровна согласно закивала в ответ и, не сдерживая слез, достала из кухонного шкафчика три стопки.

Силкин взял стопку и произнес:

— Вечная память тебе, Елисей! И вечная слава! Всю войну прошел, столько наград собрал, до таких лет дожил и людям и стране лишь добро и пользу приносил, а вот глядишь — мирная жизнь иногда пострашнее войны оказывается. Там известно, кто друг, а кто враг, — а тут тебя прохожий посреди белого дня на центральной площади зарежет, а все будут стоять и смотреть, да еще и на пленку записывать, чтобы вечерними новостями с места событий свой сраный рейтинг поднять. Вечная память! — повторил он и лихо выпил не чокаясь.

Зося никак не могла понять, что же происходит, она отобрала у Марии Александровны телевизионный пульт и вернула звук телевизору.

— …Ветеран погиб в тот самый момент, когда давал интервью столичному телеканалу, и это была не случайная смерть и не сердечный приступ, Голобродского убили во время прямого эфира.

На экране мелькали какие-то носилки, машина «скорой помощи», милиционеры, журналистка Андрюшина, мрачный пожилой врач, который грустно качал головой и бормотал, что помочь уже нечем, смерть наступила мгновенно.

— Как, в прямом эфире?! — ахнула Зося.

Мария Александровна ответила ей сквозь слезы:

— Да это запись уже, четвертый раз повторяют, и по другим каналам — тоже.

— А когда это произошло?

— Днем, часа в три, Елисей действительно давал интервью, только как его ни спрашивали про войну, он рассказывал обо всем том, что нам удалось узнать — и про Тоцкую, и про Красникова.

Зося выпила водку, даже не заметив ни ее вкуса, ни крепости, растерянно и совсем некстати сказала, лишь бы не молчать:

— А меня Шарагин берет в штат с повышением, велел завтра с документами приходить — оформляться.

И тут закричала Мария Александровна:

— Никуда ты не пойдешь! Елисея убили, и тебе не терпится? Видишь, какие дела творятся? А ты там в самом логове.

Силкин молчал. Что тут было говорить? В другой раз он бы одернул супругу, а тут спорить не стал. Зосеньке действительно стоит прекращать ее работу на аптечной базе. Но их невестка упрямо стояла на своем. Она поделилась своими соображениями, что цель ее повышения — какая-то авантюра, и наверняка им будет полезно узнать, в чем суть. Сейчас, когда Елисей Тимофеевич погиб, расследование застопорится, а тут само в руки плывет. Она утешала Марию Александровну, подливала ей воды, гладила по волосам как маленькую, но продолжала гнуть свою линию.

Наконец Иван Никифорович вмешался, он встал и сказал отчетливо:

— Никуда ты, Зося, не пойдешь! Пусть расследованием занимаются профессионалы, а то придумали — старики и женщины против преступной банды самого высокого ранга: тут тебе и политики, тут тебе и военные. Передадим все материалы официальным органам, должны же они дело завести — человека в прямом эфире убили.

На том и порешили.

6

Герман сегодня разогнал всю свою развеселую компанию. Устал, надоели, черти полосатые, нахлебники, все бы за его счет погулять да нажраться! — ворчал он сам себе под нос, прекрасно понимая, что стоит ему отдохнуть и соскучиться в одиночестве, как он сам позовет своих друзей и вовсе не станет жалеть о деньгах, которые так легко разбазариваются в их компании. За это он и привечал и мрачноватого Анатолия, и сумасбродную Маруську, и, конечно, Ритулю — он мог их послать подальше и позвать обратно, они не обижались и с радостью участвовали во всех его авантюрах.

Но сегодня ему действительно хотелось побыть одному. Стоило бы сделать паузу в их обычных загулах и разобраться наконец-то с делами. Номинально Герман Тоцкий считался казначеем своей матушки. Большую часть доходов своей фирмы, а также деньги подельников Анастасия передавала сыну, с тем чтобы их можно было легализовать в Испании или хотя бы сохранить, если в этой промерзлой и дикой России опять накроются банки или государственный строй.

Когда сидишь на солнечной веранде в собственном доме на побережье Средиземного моря в Испании, сама мысль о родине кажется дикой. Впрочем, и о собственной матери Герман думал без удовольствия. С детства его не оставляло ощущение, что мать постоянно только пользуется им в своих целях, а ни о каких добрых чувствах к сыну и речь не идет.

Со стороны, впрочем, наверное, казалось, что она души в сыне не чает. Все для любимого сыночка — игрушки не хуже, чем у богатых сверстников, новые костюмчики, совместные походы в цирк. А ведь денег и на еду в те годы не всегда хватало.

Но, с другой стороны, если маман что-то было сильно нужно…

Как-то так удалось ей воспитывать сына, что он постоянно чувствовал себя обязанным собственной матери. Если она просила мальчишку в матроске забраться на стул и прочесть стихи пьяным мужикам, гостям родителей, он, сдерживая слезы, лез и читал, хотя больше всего на свете хотел съесть кусочек торта и лечь спать. Нужно было вывести его в свет, похвастаться — и шел он с маманей безропотно в гости ли, в театр, которого он терпеть не мог.

А затем, когда предки разводились, он стал помехой — и его, не задумываясь, отправили к тетке Дарье в глухомань и забыли, будто его и не было. Ну папашка-то — бог с ним. Герман удивлялся, как он вообще столько лет бок о бок с мамашей прожил. Но вот мать. Где была ее любовь, когда он рос сорняком в деревне?

Потом забрала, конечно. И снова жизнь пошла по-прежнему. Вроде бы ни в чем мать сыну не отказывала: что нужно — джинсы ли дефицитные, приемник с короткими волнами, который западные станции ловил, мопед, чтобы по двору с треском рассекать, — всегда у него было. Да только за это он платил вечным послушанием. Открытостью каждого шага. Будто под стеклянным колпаком…

Маман, впрочем, тоже от него не особо пряталась. Сколько ему было, когда он их в постели застукал с дядей Олегом-то? Одиннадцать, что ли? И не смутилась ведь. Сказала, что ей, как женщине, нужен мужчина. Подрастешь, мол, объясню: поймешь. Это он сгорал со стыда. А теперь понял он, чего уж. И про всех других мужиков понял. Но и тут вроде бы обязан матери был — доверием таким. Зачем ей это было надо? Может, нужно было просто перед кем-то душу свою открыть. Исповедоваться вроде бы. А о нем она подумала? Нужна ему была такая исповедь? Тем более он за нее обязан был платить той же монетой. И как ни прятал он в душе что-то сокровенное — мать всегда умудрялась прознать обо всем.

Каждый его шаг — не его шаг. Престижный вуз, в котором он ничего не делал, но успешно закончил. Свободное распределение. Любой другой счастлив был бы как сыр в масле кататься. А он понимал, что это все выбрала для него мать. И теперь, как и всегда, уверена, что, о чем бы ни просила, сын не сможет отказать…

А здесь, в Испании, так хорошо без нее… Да! Но он ведь и тут не отдыхает и не развлекается, а опять пашет на свою сумасшедшую мамашу. Черти бы ее взяли!

На этот раз на счет Германа поступил очередной платеж из Амстердама. Это были деньги Анастасии. Каким образом мать переправляла их туда из Москвы, Германа Тоцкого не касалось, он с детства знал, что его мать способна провернуть любую махинацию. Вот только — врешь, не возьмешь — управлять собственным сыном даже ей не под силу. Платеж, однако, был кругленьким и составлял миллион в новенькой системе исчисления — евро. Следовало прикинуть, как с ним поступить наилучшим образом.

Тоцким и компании принадлежало уже несколько вилл и даже маленьких поселений на побережье Средиземного моря. Яхты, новенькие автомобили, гидросамолет, несколько кафе и ресторанов. Что-то было записано на Германа, что-то на его друзей-подлипал, которые полностью зависели от него финансово и спокойно разрешали Тоцкому распоряжаться их именем и подписью. Жаль, что российский гражданин в этой благословенной стране не может стать хозяином казино, тогда бы Германа даже не заботила мысль о том, куда вкладывать деньги, нажитые на фальсификации медикаментов и параллельных махинациях с ними.

Действительно, жаль. Если на настоящий момент казино представляет самую серьезную статью его расходов, было бы неплохо превратить эту статью в доходную. Герман на собственном опыте знал, что казино все равно остается в выигрыше, даже если ты сорвешь банк. Ну и что! Сорвать банк всего лишь означает, что у крупье именно за этим столом закончился запас фишек, стол покрывается черным сукном, и игра прекращается, пока запас не пополнится. Однако Герману до сих пор не удалось разорить даже отдельно взятый стол в казино, ни разу он не сорвал банк. Его матушку разорять было гораздо проще — при помощи все тех же азартных игр. При этих мыслях Герман усмехнулся.

Он спустился в подвал своего огромного каменного дома, чтобы выбрать там бутылочку коллекционного вина — никакого виски и никакого героина, пока он занимается делами. Один из его приятелей присоветовал недавно новый способ вложения больших сумм. Появился посредник, который предлагал частным коллекциям живописные полотна всемирно известных мастеров. Нет, конечно, Веласкеса и Иеронима Босха из Прадо не добыть, но вот рисунки Гойи или Сальвадора Дали — это вполне реально.

Также Германа очень интересовало старинное оружие — мушкеты и пистоли, а также холодная сталь дамасских клинков.

Может быть, действительно стоит задуматься о солидности, перестать широко кутить на все побережье, а осесть дома и собирать коллекции — самого различного плана. Живопись, кинжалы, да и то же вино, которое с возрастом стоит дороже золота.

Правда, в делах коллекционных ухо нужно держать востро. Вот недавно он приобрел превосходный стилет, но, как выяснилось, его обманули: стоило только показать стилет профессиональному антиквару, как оказалось, что исторической ценности сей предмет не имеет, хоть и выглядит достоверно, но только на первый взгляд. Герман тогда очень расстроился: придется теперь кому-нибудь подарить интересную вещицу, в собрании настоящего коллекционера не место подделкам…

Над Москвой гремели песни:

День Победы, как он был от нас далек,

Как в костре потухшем таял уголек…

Они слышались из репродукторов на госучреждениях, из открытых дверей ресторанов и кафе, из украшенных транспарантами, плакатами и гирляндами парков.

Клен зеленый, да клен кудрявый…

И даже из распахнутых навстречу весне окон простых горожан доносились лирические мелодии.

Бьется в тесной печурке огонь,

на поленьях смола, как слеза,

и поет мне в землянке гармонь

про улыбку твою и глаза…

Песни военных лет и более современные, но также посвященные этому поистине святому для всех живущих на земле празднику, лились со всех сторон. И город был убран празднично, но само ощущение праздника у многих людей отсутствовало.

Вход на Красную площадь 9 мая — во время празднования 60-летия Великой Победы — был только по пропускам. Нарядные трибуны были заняты иностранными гостями, сильными мира сего, государственными чиновниками различного масштаба, представителями прессы — но только не ветеранами той страшной войны. Их провезли во время парада в грузовиках. А некоторых так и попросту не пустили на Красную площадь — тех, кто не знал, где и как добывается пропуск на их собственный праздник.

Подготовка ко Дню Победы напоминала Олимпиаду-80, иногда казалось, что это только повод для столичных властей убрать из города «ненужных людей».

Накануне пресса и телевидение довольно доходчиво растолковывали москвичам — не злоупотреблять в праздничный день прогулками по центру города. Обыкновенным людям вежливо давали понять, что это праздник не для них. А салют — он и с окраины неплохо виден, к тому же на разгон облаков немалые деньги потрачены, погода обещала быть ясной. И пусть эти потраченные деньги пролились на поля и огороды Московской области ядовитым дождем, главное, чтобы небо над парадными трибунами было чистым…

Елисей Тимофеевич Голобродский трех суток не дожил до шестидесятого Дня Победы. Искренние речи звучали на его панихиде, где собрались немногие оставшиеся в живых однополчане и те, кто хорошо знал Голобродского в обычной мирной жизни.

Герой, прошедший дорогой войны, проживший тяжелую, но достойную жизнь. Он умер не своей смертью — в постели, от старости и вовсе не от длительных болезней. Честный и порядочный человек, который немало сил и здоровья отдал своей Родине, безо всякого пафоса и не требуя наград, геройски погиб в мирное время, фактически выполняя свой долг, пытаясь придать огласке чудовищное преступление.

Его соратники — Иван Силкин, Ефим Рафальский и многие другие — поклялись на его похоронах сделать все, зависящее от них, чтобы убийца был найден и наказан, а то расследование, которое привело к гибели их товарища, было бы доведено до конца.

Александр Борисович Турецкий вызвал своих товарищей для совещания.

Как обычно случается в подобных громких делах, сверху сразу же поступил звонок, было велено создать группу и приступить к расследованию немедленно. Генеральная прокуратура отреагировала оперативно — и Костя Меркулов, не мешкая, озадачил Турецкого новым делом.

Слава богу, уже много лет комплектацией команды, в компании с которой он должен кидаться на амбразуру, Александр Борисович формировал самостоятельно, варягов ему уже давно не навязывали.

Первой к нему в кабинет вошла Галя, старший лейтенант милиции Галина Романова, подчиненная Вячеслава Грязнова, племянница легендарной Шуры Романовой, под чьим началом служили в свое время и Грязнов, и многие другие сегодняшние начальники.

Грязнов и Турецкий гордились своим знакомством и сотрудничеством с Александрой Ивановной, частенько вспоминали старые лихие времена, подернутые романтическим флером — за давностью лет, когда реальные истории идеализируются и трансформируются как охотничьи байки. Конечно, дело не в том, что трава раньше была зеленая, вода мокрая, а жизнь прекрасная. Те времена, когда Шура Романова была главой отдела по борьбе с бандитизмом, были не проще нынешних, но тогда их команда смогла устоять и победить, а сегодняшний бой — он всегда и по всем правилам трудный самый.

Турецкий размышлял об этом, глядя на Галину. Красивая дивчина и большая умница — правильно Славка сделал, что взял ее к себе в Департамент уголовного розыска.

— Добрый день, Галина Михайловна! Что новенького?

— Ну что вы, Александр Борисович! Что же вы меня так обижаете — официально, по батюшке… — своим нежным, певучим голосом с мягким ростовским выговором ответила Галина. — Ну прямо как неродной!

Турецкий захохотал в ответ. Действительно, дело не только в уважительном обращении, иногда простое «ты» от начальства выглядит большим комплиментом и оказанием доверия, нежели величание полным именем-отчеством.

Сразу вслед за Галей в кабинет вошел Рюрик Елагин, следователь по особо важным делам, советник юстиции. Но не успел он даже поздороваться, как на пороге показалась и остальная компания: сотрудница прокуратуры Светлана Перова, Володя Яковлев, коллега Галочки Романовой, капитан грязновского департамента, а замыкал шествие и сам Вячеслав Иванович Грязнов. Он зашел, оглядел кабинет Турецкого, увидел, что все в сборе, и прикрыл за собой дверь.

— Ну что, Александр Борисович, значит, мы вот такой теплой компанией станем отрабатывать новое «пренеприятнейшее известие»?

— А что, Вячеслав Иванович, ты думаешь, я вас просто так всех собрал — на вечеринку вроде встречи выпускников? — поддразнил его Турецкий.

— Кто тебя знает, ты такой шутник, — задумчиво потянул Грязнов.

Все остальные засмеялись. Но хозяин кабинета их веселье не разделил, выдержал паузу и сказал, повысив голос:

— Итак, господа-товарищи, я собрал вас всех, чтобы действительно сообщить о новом деле.

Все члены команды тут же замолчали и приготовились слушать. Турецкий продолжил:

— Как вы понимаете, если отдан приказ мобилизовать лучших сотрудников Департамента уголовного розыска и Генпрокуратуры и этот приказ идет с самого верху, оттуда, что выше и не бывает никого, разве что Господь Бог на Пасху, то шуточки развеселые придется нам отложить, и надолго. Велено нам в кратчайшие сроки раскрыть преступление, жертвой которого стал простой человек…

— Правда? А обычно мы раскрываем преступления, жертвами которых становятся сказочные чудовища? — перебил его Грязнов.

— Вячеслав! Перестань паясничать! Ты же в курсе, — всерьез разозлился Турецкий и даже стукнул кулаком по столу. — Лично мне совсем не до смеха. Да! На этот раз, как ни странно, жесткий приказ сверху поступил не по поводу какого-то известного лица; на первый взгляд здесь не замешана ни политика, ни шоу-бизнес, ни какой-либо другой бизнес, убит простой пенсионер…

— Александр Борисович! Простите, ради бога, мой цинизм… — вмешалась Галина Романова. — Но действительно, очень странная история. Согласно вашим словам, убит простой пенсионер, тем не менее следует указание с самого, как вы говорите, верху — о том, что должны быть мобилизованы все силы МВД и Генпрокуратуры. Такую бы заботу о населении да на каждый случай, будто мы живем в благословенной стране и любое преступление вызывает волну народного гнева. И что у нас на этот раз — бытовуха?

— Постой-ка, Галочка! — прервал ее Грязнов. — Ты телевизор совсем никогда не смотришь?..

— Почти не смотрю. А в праздники совсем некогда. И в городе интересного полно…

— Зря. Новости иногда просматривать не мешает. Много чего можно увидеть, — заметил Вячеслав Иванович и наизусть процитировал сводку: — «Голобродский Елисей Тимофеевич, одна тысяча девятьсот двадцать седьмого года рождения, ветеран Великой Отечественной войны, полковник в отстатвке, пенсионер, был убит в результате удара холодным оружием во время прямого телевизионного эфира». Как я понимаю, последнее и собрало нас всех здесь сегодня. Телевизионный эфир и послужил, как изящно выразилась Галина, к поднятию волны народного гнева…

— Спасибо, Слава, — продолжил Турецкий. — Действительно, в этом все и дело. Обычный человек, ветеран, пенсионер — не Джон Кеннеди, обратите внимание — убит на глазах многомиллионной аудитории. И причем не снайперским выстрелом, а при близком контакте — холодным оружием, и преступнику удалось уйти незамеченным. Я уже распорядился доставить мне все телевизионные материалы по эфиру, потому что снимали не только камеры канала МНТК, транслировавшего интервью с ветераном, но и других телекамер на площади хватало. Эти кадры сейчас стоят бешеных денег, папарацци привыкли наживаться на чужой беде и даже на трагедии. Записи крутят по всем каналам и во всех новостях; самое захудалое кабельное телевидение считает своим долгом потратить годовой бюджет, но обязательно показать в своей программе сюжет о беспределе на центральной площади столицы. Такое дело не замнешь и под соусом бытовухи на тормозах не спустишь. Если не в прямом эфире, то в записи это убийство видели все. Шумиха действительно поднялась. Депутаты уже какую-то комиссию для контроля созывают. Понятно, что раскрытие преступления будут требовать с нас — по всей строгости, и на нас же вешать всех собак.

— Ну к этому-то нам не привыкать! — неожиданно фыркнул Рюрик Елагин, хранивший до этого молчание, и тем разрядил обстановку, все засмеялись.

— Ладно, шутки в сторону, давайте работать! — призвал товарищей Турецкий. Слава, тебя я прошу — займись экспертами, тряхни их хорошенько, чтобы действительно все было сделано в реальные сроки, а лучше, как говорится, вчера. Присутствовать при экспертизе обязательно, если сам не пойдешь — не по чину, — Галину вон отправь, она девка умнючая, ничего не упустит, только возьми все под личный контроль, тебя скорее послушаются, не запустят по срокам. Командным голосом половину проблем решишь. Короче говоря, узнать — каким оружием, с какого расстояния, ну и все такое прочее, не мне тебя учить.

— Ага, тебе меня не учить, а только командовать!.. — отозвался Грязнов, но Турецкий на этот раз никак не отреагировал на провокативный выпад и спокойно продолжил:

— Светлана и Рюрик, займитесь опросом свидетелей. В первую очередь это наши доблестные горе-телевизионщики — Екатерина Андрюшина, журналист, и Сергей Журавлев, ее оператор. Дамочка очень бойкая, точнее, рвется в бой, желает проводить параллельное журналистское расследование — лучше бы следила, что у нее перед камерой в прямом эфире происходит. С ней пусть лучше Светлана беседует… В откровения с ней не вступать, пищи для ума не давать, все очень просто: вопрос — ответ. А то их брату журналисту только повод дай… Там, кстати, и других телевизионщиков было навалом, кассеты все у них изъяты, надо отсмотреть внимательно — по кадру — и всех допросить.

Хрупкая блондинка — Светлана Перова — послушно кивнула и сделала пометки у себя в блокноте.

— Следующий момент — близкое окружение Голобродского. Друзья, родственники, соседи, бывшие коллеги. Возраст, конечно, солидный, вряд ли его убили за то, что он с женой соседа загулял, но, сами понимаете, надо узнать о нем как можно больше. Рюрик, это берешь ты! Узнать, кто был в курсе, что ветеран собирается «с телевизором разговаривать».

Рюрик Елагин переспросил:

— А это что было? Не случайная съемка, когда человека из толпы выбирают?

— В том-то и дело, что нет. Как показала Андрюшина при первом допросе, с Голобродским у нее была договоренность, созванивались накануне.

— Ни фига себе телевизионщики народ обманывают: «Ах, случайный прохожий, ах, представьтесь, пожалуйста, гражданин с улицы!» — удивленно потянул Рюрик.

— Вот это и может оказаться зацепкой. Кто-то, похоже, знал, что старик пойдет на эту встречу. Неясно только, почему его убили именно при съемках, хотя тут риск быть пойманным или опознанным впоследствии возрастает в сотни раз.

Также надо провести повторный осмотр места происшествия, поглядеть все ходы-выходы, найти свидетелей, которые могли видеть, как убийца ушел. Понятно, что площадь — место людное и проходное, но есть же продавцы ларьков, цветочники, мальчики, которые всякую бумажную рекламу раздают. Необходимо найти и допросить всех, кто не рядом был, но поблизости.

Еще одно соображение есть. Полковник называл во время интервью фамилии высокопоставленных чиновников, связанных с распределением лекарственных средств. Я посмотрел материалы прессы — действительно, злоупотреблений в этой сфере множество. Не исключено, что причиной убийства стало проводимое им «расследование». Хотя маловероятно, что телевизионщики были в курсе, о чем именно будет говорить Голобродский. Сейчас вся журналистика с оглядкой на власти работает. И такую «бомбу» взорвать не решились бы. Значит, и «обвиняемые» о намерениях ветерана заранее знали вряд ли. И убийцу подослать просто не успевали. Однако, Света, ты, имей это в виду. Потряси Андрюшину. Может, дамочка прославиться захотела.

Проверкой прозвучавших фамилий я сам займусь. Но если они где-то всплывут у вас — немедленно мне докладывать. В любое время дня и ночи.

Вопросы есть?..

Как оказалось, близких родственников у Елисея Тимофеевича Голобродского не было, точнее, уже никого не осталось в живых. Соседи по лестничной клетке показали, что старик последние десять лет жил один, по хозяйству ему никто не помогал — пенсионер сам справлялся. Гости у него бывали, но нечасто, в основном мужчины пожилого возраста, видимо бывшие сослуживцы или оставшиеся в живых однополчане. Старший оперуполномоченный уголовного розыска капитан Владимир Яковлев занялся бумажными архивами убитого Голобродского. Рюрик Елагин вместе со Светланой Перовой допрашивали журналистов и отсматривали заснятый ими материал.

Екатерина Андрюшина вначале и правда хорохорилась, никак не могла привыкнуть к новой роли — когда вопросы задает не она. Пыталась взять инициативу в свои руки, спрашивала, какую линию разрабатывает следствие. Но Светлана не обращала внимания на то, что выходило за рамки допроса, она медленно, но упорно повторяла свои вопросы и не слышала встречных.

— Екатерина Геннадьевна! При первом допросе вы показали, что у вас была договоренность о встрече с Голобродским.

— Да.

— Это была его или ваша инициатива — снять мини-интервью.

— Разумеется, моя! Неужели вы думаете, что мы снимаем наши репортажи по заявкам персонажей? Кстати, вам уже удалось найти тех чиновников, имена которых Голобродский назвал в эфире? Я могла бы с этим помочь, у меня есть знакомства в мэрии. Я могу организовать интервью.

— Вы встречались с Голобродским до съемок?

— Нет, это было незачем, мне его рекомендовали, мы с ним беседовали только по телефону — уточнили место и время съемок.

— Кто вам его рекомендовал?

— Ой, ну какая разница! Просто я искала ветерана, вменяемого, дееспособного, с наградами, это мог оказаться кто угодно.

— Кто вам его рекомендовал, Екатерина Геннадьевна?

— В Обществе ветеранов… — вздохнула Андрюшина.

— Кто конкретно?

— Боюсь, не назову. Какой-то секретарь, на телефон ответивший. Он и не представился даже, по-моему. Я попросила порекомендовать кого-нибудь, он назвал три фамилии — они у меня в блокноте записаны. Но я сама выбрала из них Голобродского. Точнее, первому ему позвонила. А он согласился. Остальные мне и не понадобились.

— Накануне, разговаривая с Елисеем Тимофеевичем, вы обозначили круг вопросов?

— Да, в этом все и дело. Мы договаривались совсем о другом, по нашим предположениям, ветеран должен был рассказать о своих военных подвигах и наградах, а вместо этого он понес какую-то чушь про коррумпированных чиновников.

— Почему же чушь?

— Да потому что! Я вам в который раз объясняю, мы договаривались, что наше интервью будет посвящено совсем другим темам. Это же прямой эфир! Вам этого не понять. Это такая ответственность, такая напряженная работа. Я бы сама убивала тех, кто срывает прямые эфиры!..

— Очень интересная версия! — без тени улыбки отозвалась Светлана.

Однако тележурналистка почему-то хихикнула:

— Ну да, конечно! Сейчас вы меня обвините в том, что я убила несчастного старика за то…

— Екатерина Геннадьевна! Вас пока никто ни в чем не обвиняет, я вам напоминаю, что это официальный допрос, а не очередное интервью в вашем виртуозном исполнении. И протокол веду я, а не вы на диктофон записываете, чтобы потом отчитаться перед телезрителями. Вы свидетель убийства, и ваш гражданский долг — помочь следствию, а не упражняться в остроумии на допросах.

— Да-да, извините… — смутилась Андрюшина. — Это нервное. Действительно, у меня на глазах убили человека, это ужасно. Скажите, а мне как свидетелю преступления ничего не угрожает?

— Будем надеяться, что нет, — ответила невозмутимая Светлана. — Давайте продолжим.

— Давайте, — уныло согласилась Екатерина, видимо, мысль о том, что быть свидетельницей убийства не столь безопасно, не приходила ей раньше в голову. Последние дни она только и думала, насколько поднимется ее рейтинг в глазах коллег и телезрителей.

— Вы находились в непосредственной близости от убитого. Можете описать тех, кто окружал вас?

— Ну коллеги мои были — с НТВ, например, и с других каналов также, да вы же их всех задержали как свидетелей и допрашивали, что я вам нового скажу?

— Екатерина Геннадьевна, — терпеливо продолжила Светлана Перова, — мы, кажется, договорились, что вопросы здесь задаю я. Опишите, пожалуйста, всех, кого вы приметили поблизости от места происшествия.

— Ну хорошо! Был мой оператор — Сергей Журавлев, но он вряд ли что видел вокруг, он только Голобродского через глазок камеры наблюдал. Я сначала стояла рядом с Елисеем Тимофеевичем, потом отошла к оператору.

— Зачем? — удивилась Светлана.

Екатерина замялась:

— Дело в том, что я хотела Голобродскому подать знак, чтобы он закруглялся со своими откровениями. Но он меня даже не замечал.

— Значит, вы должны были видеть тех, кто был в непосредственной близости от убитого.

— Да я больше по сторонам глазела, — виновато призналась Екатерина. — Приметила, что конкуренты понаехали, Василий Пчелицын был с НТВ, он сам и оператор, и корреспондент. Репортер года, такое ощущение, что у него агенты повсюду. Можно подумать, ему было интересно интервью ветерана, а вот когда Голобродский начал про преступления рассказывать — так Пчелицын сразу прикатил.

— Кого вы еще можете назвать?

— Ну знакомых больше не припомню. Так, телевизионщики. Газетчики тоже были. А вообще… ну обычные люди вокруг — толпа.

— Вот и опишите мне, пожалуйста, кого вы запомнили из толпы…

«Да, Александр Борисович был прав: разговаривать с этой дамочкой довольно тяжело, и будет ли толк — неизвестно. Надо фоторобот подозреваемого составлять, а эта милочка никого даже припомнить не может, кроме коллег. Угу, „обычные люди… толпа…“ — мысленно передразнила ее Светлана.

Василий Пчелицын оказался куда более внимательным и толковым. Он назвал еще три фамилии присутствующих коллег. Сказал, что снимали это интервью шесть или семь операторов. Назвал четыре телекомпании, на которые обратил внимание в тот день. Хотя внимательность его тоже ограничивалась сферой профессиональных интересов. В основном он сопоставлял и оценивал ракурсы съемки у коллег-конкурентов. Посторонних людей не запомнил. Впрочем, если они и были, то было их — по словам Василия — совсем немного. По крайней мере, в непосредственной близости от полковника-ветерана. Это было уже интересно. Однако проверка телекомпаний, их сотрудников, просмотр отснятого материала — все было впустую. И ни на одном кадре не было ни единого персонажа, которого можно было бы заподозрить в совершении преступления.

Рюрик Елагин только что доложил Турецкому о результатах, полученных на квартире у Голобродского. Наибольший интерес представляли бумаги, которые подтверждали то, что следователи Генпрокуратуры уже неоднократно слышали в телевизионной записи. Подполковник в отставке действительно занимался расследованием преступлений в фармакологической сфере.

— Очень любопытно, — заметил Турецкий. — Но, судя по всему, он действовал не в одиночку. Если это действительно была общественная комиссия, то нам во что бы то ни стало надо найти остальных общественников. Рюрик, ты не находишь, что довольно странно получается — товарища убили, а никто до сих пор к нам не обратился?

— Александр Борисович! Я вот что думаю. Дело нам только что передали, но ведь изначально оно в районе было заведено. Хорошо бы узнать, не обращался ли кто как раз к ним.

— Это ты дело говоришь! — одобрил Елагина начальник. — Давай дуй туда и в точности узнавай, были ли сигналы, а если да, почему никаких заявлений мы в деле не обнаружили.

Елагин оказался прав: помимо очевидцев были и другие свидетели, желавшие пролить свет на убийство ветерана. Ефим Рафальский ничтоже сумняшеся пришел с заявлением просто-напросто в отделение милиции по месту жительства Голобродского. Участковый на редкость внимательно его выслушал и направил в Мосгорпрокуратуру, но вот там его как раз и отказались принять. Точнее, заявление приняли, но самого Рафальского выслушать отказались, сославшись на занятость. Пока не грянул гром с самого верха и дело не было передано в Генеральную прокуратуру — никто и не думал всерьез заниматься расследованием. Ну убили старика в толпе, Москва — большой город, всякое случается, а тут еще однополчане с жалобами приходят… Никому и в голову даже не пришло подшить заявление Рафальского к еще даже не начатому делу…

Однако Елагин поднял такую бурю, что нашлось и само заявление, и молоденький следователь, который им пренебрег. Обещая все кары небесные по служебной части своему незадачливому коллеге, Рюрик возрадовался тому, что заявление было составлено по всей форме и на данный момент у него имелись не только инициалы столь ценного свидетеля, но и адрес его постоянной регистрации. Елагин, не привыкший что-либо откладывать на завтра, тут же рванул по указанному адресу, однако Ефима Борисовича он дома не застал, но выписал повестку, которую и вручил его супруге. Оставалось ждать завтрашнего дня.

Опрос же очевидцев печального события на Триумфальной площади никаких результатов не принес. Из постоянно действующих киосков в непосредственной близости от места прерванного интервью были только два: цветочный ларек и теремок, в котором готовились огромные блины с разнообразной начинкой.

Пожилая женщина в тонком сером пуховом платке, торгующая цветами, отлучалась на полчаса как раз в то время, когда произошло убийство. Вернувшись из поликлиники, куда она бегала записаться на прием к стоматологу, она обнаружила неподалеку от рабочего места толпы народа, милицейские машины, «скорую помощь». Разумеется, ничего вразумительного от нее добиться было нельзя, кроме просьбы не выдавать ее отсутствие хозяину цветочной палатки. Проверка поликлиники подтвердила, что цветочница говорит правду.

Две молодых девчонки из блинной были заняты работой. В предпраздничные дни желающих перекусить хватало. У теремка постоянно была небольшая очередь. Поэтому поварихи смотрели в основном на раскаленные докрасна плиты. «А что вы хотите? — спрашивала та, что побойчее. — Там каждый день что-нибудь снимают. Камеры. Прожектора. Если мы на каждого ветерана смотреть станем — без работы останемся. Ладно бы Хабенский какой…».

Рюрик, правда, наткнулся на пацана лет десяти — двенадцати, который сам сунул ему в руку рекламный листок с телефонами салона красоты. Оказалось, что и в «черную пятницу» он бегал вокруг памятника Маяковскому с кипой рекламок. Но мальчишка оказался бестолковым, да еще и шепелявым. И чтобы понять его, Елагину пришлось потратить немало времени и нервов. Выяснилось, что старика парнишка увидел уже мертвым. Еще он запомнил множество людей, спешащих к месту происшествия. Но вот кого-нибудь торопящегося с площади не видел.

В общем, в итоге от всех этих свидетельских показаний остался аккуратный, круглый ноль.

Что-то складывалось не так. Последнее время Герман Тоцкий все чаще пребывал в самом дурном расположении духа, гнал от себя друзей, мрачно напивался в одиночестве в подвале собственной виллы, в своем бункере — винном погребе. Или срывался, садился пьяный за руль, мчался, не разбирая дороги и указателей, в город, не считая, кидал фишки на зеленое поле рулетки, орал на персонал, а один раз учудил так просто чудовищный скандал.

В баре при казино заказал томатный сок и водку — тот коктейль, что носит название «Кровавая Мэри», но велел не смешивать, а принести ему кувшин сока и графин водки в чистом виде и двухсотграммовый граненый стакан. Обматерил бармена, который подал ему бокал вместо стакана (действительно, откуда в цивилизованной Испании могли знать о мухинском стакане с правильным количеством граней?), а потом и вовсе плеснул ему сок в лицо, заявив, что это не томатный сок, а какая-то тухлая консерва, разведенный кетчуп. Секьюрити казино, прекрасно осведомленные, какие деньжищи оставляет у них Герман, прежде чем вызвать полицию, попытались угомонить неудобного, но денежного клиента самостоятельно. Герман отбивался от них тяжелым стулом. Визг, грохот, приезд полиции, которую вызвали не охранники, а кто-то из посетителей казино…

Дело удалось замять при помощи довольно весомой денежной суммы. Солидные откупные бармену, выпивка всем присутствующим, отдельно — каждому полицейскому.

— Сумасшедшие русские! — зло бормотал приехавший со своим помощником сержант, но деньги взял.

Деньги берут все и везде, благословенный капиталистический рай старушки Европы не исключение, вопрос в том — сколько. А Герман считал себя знатоком человеческих душ: он точно знал, сколько стоит благорасположение окружающих людей и закрытые глаза властей.

Полицейские, чтобы усмирить собственную совесть, все-таки забрали у него ключи от машины, а казино отправило его домой на такси.

Приехав домой, Герман тут же спустился в свой «винный бункер» — и долго с садистским наслаждением бил стекло, хранившее драгоценные вина. Видимо, он все еще представлял себя перед стойкой ненавистного бара, где его оскорбили до глубины души. Все это время ему казалось, что кто-то смотрит на него с укоризной. Кто?! Мама? Господь Бог? Герман чувствовал, что наливается бешенством, что стычка в баре и разборки с полицейскими не успокоили его, а лишь раззадорили.

В дальнем углу погреба, свернутые небрежными рулонами, лежали те самые живописные полотна, на которые он потратил деньги, переведенные недавно матерью. Картины привезли пару дней назад, и не было еще времени с ними возиться, развешивать на подходящие места в его трехэтажном особняке. Холсты были без рам, их скрутили — да и свалили в дальний угол, чтобы до поры до времени они не попались никому на глаза.

Герман кинулся к ним: так и есть, один из рулонов развернулся, и на пьяного дебошира уставился нарисованный, но такой печальный взгляд с неизвестной картины Гойи.

Женщина бальзаковского возраста смотрела с этой картины, казалось, сквозь Германа. Матерясь, тот развернул холст, сюжет картины был действительно печален. Женщина с пронзительными глазами изображала Деву Марию, мать Христа, оплакивающую распятого сына. При этом она удивительно была похожа на Анастасию Тоцкую — мать Германа: холеная, красивая женщина в возрасте с полными белыми руками, теребящими алую ткань платка. Сходство оказалось последней каплей: вынести испытующий взгляд Христовой Матери было бы проще, чем своей собственной. Герман подошел к полке, взял очередную бутылку коллекционного дорогущего вина из Пьемонта — от Анджело Гайи — и тихим, спокойным голосом прошептал:

— Ага, дорогая мамочка! Гайя против Гойи, посмотрим, кто — кого! — и, разбив о каменную стену бутыль, бросился с этой «розочкой» на картину с евангельским сюжетом.

Похмелье, настигшее его на следующее утро было жестоким, Герман так и уснул — в погребе, на бутылочных осколках и изрезанных лохмотьях холста.

Проснуться его заставил звонок сотового телефона, Герман попытался отключить звонок, но никак не мог попасть пальцами по нужным кнопкам, тогда он швырнул телефон об стену, но неудачно, тот продолжал звонить. Пришлось встать, отыскать его и зло сказать:

— Алло! Какая сволочь звонит в такую рань?!

Но на другом конце провода не поняли русскую речь, тогда Герману, мучительно напрягаясь, пришлось вспомнить — кто он, где он, в какой стране находится и на каком языке с ним беседует его «будильник».

Звонил его адвокат, тот самый, что помогал Герману улаживать денежные дела, открывать счета в банках, покупать и продавать недвижимость для себя, друзей, по доверенности и прочее.

— Да, Мигель, да! Это я. Ты можешь перезвонить попозже, сейчас я очень занят, — еле ворочал языком Герман.

— Нет, Герман! Именно сейчас — у меня неотложное дело, — настаивал адвокат.

— О черт! — по-русски сказал Герман, потянулся и, не выпуская из рук телефонную трубку, начал хищным взглядом осматривать помещение в поисках того, что поможет ему прийти в себя. Хотелось холодной воды, свежевыжатого апельсинового сока, чаю со льдом — чего угодно, что помогло бы победить невозможный сушняк и спокойно выслушать адвоката-испанца. Но в погребе было только вино. Герман даже нашел в себе силы усмехнуться, представив, какая это романтическая смерть: от жажды в собственном винном погребе, среди драгоценных бутылей редких винтажей.

— Почему ты ругаешься по-русски? — осторожно спросил дон Мигель, выучивший за годы совместного бизнеса некоторые русские ругательства и каждый раз изумлявшийся их бедности и неблагозвучию. То ли дело широкая партитура бранных слов и устойчивых выражений на его родном испанском языке. Звучит как музыка, а у русских и звучит убого, и смысл двойственный, хотя, может быть, в этом и прелесть. — Герман, нам надо серьезно поговорить. Нас ждут большие неприятности.

— Ну говори! — безразлично потянул Тоцкий, мучимый похмельной жаждой и полагающий, что своих самых больших неприятностей он уже дождался.

— И не по телефону… — Мигель многозначительно помолчал, но, не дождавшись ответной реакции, продолжил: — Я приеду через двадцать минут.

Герман тяжело вздохнул и выдавил из себя:

— Через час, не раньше.

— Герман, это не терпит отлагательства! — продолжал настаивать его собеседник.

— Через час! — отрезал Герман и нажал кнопку «отбой».

Мигель, видимо, побаивался своего русского партнера, поэтому послушно приехал через час, когда Герман с трудом выбрался из погреба, кое-как дополз до веранды на крыше и плюхнулся в бассейн. Все же это был самый простой способ реанимироваться, до душевой кабинки или до своей ванны-джакузи он бы просто не добрался. Отфыркиваясь, Герман на четвереньках выбрался из бассейна и, пошатываясь, доковылял до бара. Слава богу, встроенный холодильник работал. Только вот был он совсем пуст. Герман с трудом припомнил, что пару дней назад он уволил приходящую прислугу — за какую-то ерундовую провинность вроде вовремя не вытертой лужицы на полу.

Н-да, Герман уже и позабыл, что еда и напитки сами по себе в доме не появляются. Надо было раньше озаботиться: или новую прислугу нанять, или хотя бы позвонить в службу доставки.

В холодильнике был только лед для коктейлей. Спиртного, правда, на стойке бара было в изобилии, но вот апельсиновый сок, чай с лимоном или хотя бы минералка Тоцкому не светили. Даже пива не было.

Саднила щека. Герман ковырнул пальцем засохшую кровавую корочку, и снова потекла кровь. Угораздило же заснуть вчера на осколках. Ладно, плевать. До свадьбы заживет!

Герман с остервенением грыз четвертый кусок льда, закинув остальные в серебряное ведерко для охлаждения шампанского и залив их этим самым шампанским, когда со двора раздался гудок машины. Приехал Мигель. Герману было лень спускаться, он достал телефон, набрал номер адвоката и начальственным голосом велел ему подниматься наверх.

Мигель — маленький, толстенький, даже скорее кругленький человечек — был при этом абсолютно лыс. Впечатление карикатуры дополняли круглые очки без оправы — тоже лысые, как, бывало, пошучивал Герман. Однако это был очень серьезный специалист, и дело он свое знал. Герман ожидал, что Мигель привезет ему очередную стопку бумаг на подпись, но тот приехал с пустыми руками.

Он поднялся на крышу и недоуменно уставился круглыми совиными глазами на хозяина дома. Герман с опозданием сообразил, что в ожидании адвоката даже не удосужился одеться, продолжал грызть лед. Вчерашнее тряпье он сбросил, перед тем как рухнул в бассейн, в комнаты потом не спускался, и прикрыть свою наготу ему было нечем.

«Да и черт с ним! Свой человек — чего церемониться!» — подумал Тоцкий про Мигеля и попытался изобразить улыбку гостеприимного хозяина на своем похмельном лице. Улыбка больше напоминала нервный тик. Испанец тактично отвел глаза. Герман приметил на одной из полок с внутренней стороны стойки какой-то фартук, бог весть откуда взявшийся здесь, и накинул этот фартук на себя. Широким жестом он предложил Мигелю припасть к алкогольному изобилию, а сам обошел стойку и уселся на высокий табурет. Лед в шампанском уже подтаял, а пузырьки газа практически улетучились, Герман не стал утруждать себя поисками фужера и припал губами к серебряному ведерку.

Мигель выглядел ошалевшим от увиденного. «С этим человеком я веду дела на несколько миллионов, — пытался он то ли успокоить, то ли, наоборот, растревожить себя. — Какой тут может быть серьезный разговор, он же невменяем?» Он не знал, как приступить, но дела действительно не терпели отлагательств.

— Герман! Выслушай меня внимательно, у нас серьезные неприятности.

— Ты это уже говорил по телефону, — вяло отмахнулся Тоцкий. — Что там надо подписать? Кого подмазать?!

— Я думаю, что тебе необходимо уехать — хотя бы на время, но желательно прямо сейчас. Нашими делами заинтересовались не только местные власти, которых, как ты выражаешься, можно было бы подмазать. Тобой заинтересовались очень серьезные люди. — Последние два слова Мигель особо подчеркнул.

— Ты хочешь сказать, нами? Ну ты же мой адвокат, вот и займись этими «очень серьезными людьми», — передразнил его Герман.

— Тебе даже неинтересно, о ком идет речь?

Германа сейчас это действительно мало занимало, гораздо больше его интересовали остатки шампанского, которое он лакал из ведерка. Утолив жажду, он решил позволить своему измученному организму первую утреннюю сигарету. Закурив, он переспросил с усмешкой:

— Так о ком идет речь?

— Можешь не иронизировать. Это действительно очень серьезные люди…

Мигель выдержал паузу, а потом продолжил:

— Во-первых, твоими счетами занимается налоговая полиция: слишком много крупных покупок было совершено в последнее время, причем на имена разных лиц, но именно с твоих счетов — кто-то прослеживает всю цепочку. Очень рекомендую перевести остатки денег в банк другой страны. Ты знаешь, швейцарские банки славятся своей конфиденциальностью.

— Остатки? — удивленно переспросил Герман.

— Именно так! — кивнул Мигель. — Не так уж много денег в данный момент находится на твоих счетах, слишком ты увлекаешься казино.

— Тебе-то какое дело! — огрызнулся Тоцкий. — Свои деньги как хочу, так и трачу.

— Мое дело как раз маленькое, — согласился осторожный испанец, — но, когда ты сядешь в тюрьму, мне до тебя вообще никакого дела уже не будет.

— Не понял, — разозлился Герман, не обратив внимания на проскользнувшую угрозу. — Ты меня бросаешь?

— Нет, если ты меня будешь слушать. Но, в противном случае, с тобой вместе за решетку я идти не намерен.

До Германа только сейчас начало доходить. И он начал злиться:

— Погоди-ка. Как это — в тюрьму? Что случилось-то? Ты можешь наконец объяснить по-человечески, амиго стоеросовое?!

Мигель был профессионально спокоен и невозмутим.

— Объясняю. В очередной раз… Во-первых, тобой интересуются налоговики. Впрочем, это их обязанность — помимо того, что ты тратишь много, о тебе еще и шумная слава идет. Но со всего приобретенного в Испании движимого и недвижимого имущества я регулярно перевожу с твоих счетов налоги в пользу государства. И с этой стороны большой опасности нет. Откуда у тебя эти деньги, платишь ли ты налог с прибыли российским властям — все это нашу полицию не интересует, пока к ним не поступит соответствующий запрос из твоей страны. Однако не исключено, что вскоре поступит. И это уже — во-вторых.

Мигель загнул второй палец на руке.

— Почему это — поступит?

— В последнее время наше правительство напугано масштабами отмывания денег русской мафией. И в рамках договоренностей с Евросоюзом намерено проверить легальность ввезенных в страну капиталов. И наверняка сведения из налоговой полиции о твоих тратах попадут в Интерпол… — Адвокат замолк на секунду, прищурился и продолжил: — Скорее всего, уже попали. Ну а те свяжутся с Россией. У них это быстро.

— Дерьмо! — прорычал Тоцкий. И снова сунул голову в ведерко с пойлом. Сделал несколько жадных глотков, усилием воли оторвался от сосуда, доковылял до шезлонга и откинулся, прикрыв глаза.

«Вот же мамашка чертова! — застучало в мозгу. — И тут подставила. Не хватало мне для полного счастья только сменить ласковое Испанское побережье на отечественные нары…» Надо было что-то делать. Но что? Куда бежать? Что предпринять? Впрочем, разве это его проблемы? Пусть маман и расхлебывает кашу. А его дело с краю. Деньги-то не его…

Почти успокоившись, он с облегчением открыл глаза. Только для того, чтобы увидеть, как этот испанский колобок загибает третий палец.

— Третье серьезнее. Ты, Герман, волен развлекаться с друзьями как угодно. И никого не волнует, что вы пьете, курите или колете. Но мне сообщили, что данные на тебя есть в Мадриде. В специальной группе по борьбе с распространением наркотиков.

— Что за чушь? — Голова, хоть и не разламывалась, как утром, все еще была тяжелой и гулкой. Но Герман даже в таком состоянии явного поклепа потерпеть не мог. — Какое распространение, к дьяволу?..

— Не знаю. Одного наркокурьера из Косова видели на твоей вилле.

— Бог ты мой! Мигель! Ну кого только не бывает у меня на вилле!.. Да сюда и Бен Ладен мог заехать. И мы могли с ним не встретиться. Неужели ты думаешь, что я закупаю промышленные партии героина?

— Об этом я ничего не знаю, Герман. А тебе сообщаю то, что знаю. Ты на заметке. Само по себе это тоже не очень страшно, но вместе со всем остальным… Тем более…

— Боже, — простонал добитый «олигарх», — что еще?

— Ты интересовался, как нелегально купить казино. Ты встречался с директорами «Кайзера» и «Тропиканы». Разве я не советовал тебе держаться подальше от этой темы? Те, кому ты захотел перебежать дорогу, всерьез заинтересовались тобой. Это смертельно опасно. До этого ты был для них жирным гусем, которого они с удовольствием ощипывали. А теперь…

Кругленькое лицо Мигеля сморщилось. Так он не завидовал своему русскому клиенту. К четырем загнутым пальцам он медленно присоединил пятый, сжав руку в пухлый кулачок. И со стуком опустил его на стойку бара. Звякнули бокалы.

— Послушай последнего моего совета, Герман. Уезжай. Немедленно. Хотя бы на время. Ты слишком сильно нашумел. И шум услышали. Над тобой со всех сторон сгустились тучи. Все купленное тобой останется твоим. Но тебе лучше исчезнуть, хотя бы на время. Вернешься, когда над всей Испанией будет безоблачное небо…

Мигель скатился с веранды, оставив обнаженного Германа, скрючившегося в позе роденовского мыслителя. Ему действительно было о чем поразмыслить.

Но в похмельную голову не приходило ничего лучшего, чем снова спрятаться за мамину юбку. Так всегда и случается. Если кто-то постоянно решает ваши проблемы, то рано или поздно он начинает контролировать всю вашу жизнь. А это приводит лишь к новым проблемам. Получается замкнутый круг. Пока сам не научишься справляться со всеми сложностями, не сможешь жить по-настоящему. Герман так этому и не научился.

Теперь нужно было возвращаться. А возвращаться тоже было страшно — ведь придется держать ответ за истраченные деньги. Да и объяснять надо как-то, почему он бросил порученное ему дело и сбежал домой. К мамаше. Надо придумать что-то. Чтобы она еще себя и обязанной почувствовала. Но что?..

Снизу назойливо наигрывал мелодичный звонок мобильного телефона. Поначалу Герман не обращал внимания, но долго выносить эту музыку терпения не хватило. Пришлось спуститься в спальню.

— Герочка! Сыночка! Ты почему так долго не отвечаешь? — Не успел Герман подумать о матери, как она отозвалась телефонным звонком.

— М-м-м…

— Что случилось, родной?

— М-м… голова болит, — признался сын.

— Ты смотри не заболей там! — Анастасия волновалась. — А еще лучше приезжай домой. Я вылечу тебя от всех болезней.

Поняв, что проблема разрешилась сама собой, Герман стал выкобениваться:

— Щас! Все тут брошу и поеду на тебя глядеть. С чего это вдруг?

— Герман, — голос матери стал серьезным, — прилетай побыстрей. Ты мне очень нужен здесь.

Вот оно! — понял Герман. Лучше повода убраться из Испании и не придумать. Но что ей опять нужно?..

— Ладно, мать. Не гони волну. Завтра быть дома не обещаю, но, так и быть, постараюсь вырваться, как только разберусь тут кое с какими делами. Ну, будь здорова. Все!

И он радостно зашагал в винные погреба. Это дело стоило отметить.

7

Ефим Борисович явился в Генеральную прокуратуру за полчаса до времени, назначенного в повестке. Подполковник Рафальский сильно нервничал и не мог это скрывать. Накануне он встречался с семейством Силкиных, и они как раз обсуждали развитие дальнейших событий. Судя по всему, дела обстояли наилучшим образом, и так все их расследование не приносило никаких результатов — а тут еще трагическая смерть их идейного вдохновителя и председателя общественной комиссии…

Что-то подсказывало Рафальскому, что заявлению его хода не было, как не было хода и многочисленным сигналам их общественной комиссии. Однако когда он вернулся домой и супруга показала ему повестку, старику стало не по себе.

Вроде бы сам хотел добиться внимания от правоохранительных органов, а тут вдруг заробел. Усиливал его тревогу тот факт, что повестка была от следователя Генпрокуратуры. «Очень, очень странно все это, — твердил он в полуночи, потягивая чай у себя на кухне. Ему не спалось. — А может быть, эта медикаментозная мафия столь сильна, что им просто не только человека на глазах у миллионов убить, но и подкупить следствие. Там же действительно все на высшем уровне, и московский вице-мэр в это замешан. В честь чего стала бы Генпрокуратура этим заниматься? Вот у меня и заявление-то брать не хотели, а тут вдруг так быстро все завертелось — явно кто-то денег сунул».

Вот с такими беспокойными мыслями невыспавшийся Ефим Борисович и отправился ранним утром давать свидетельские показания.

Рюрик Елагин представился по всей форме, предложил Рафальскому присесть и решил не мучить старика лишними формальностями и вопросами. Лучше сразу приступить к делу:

— Ефим Борисович! На квартире у вашего друга — Елисея Тимофеевича Голобродского — нами обнаружены бумаги довольно интересного содержания. Это копии писем, рассылаемых в различные инстанции некой общественной комиссией, расследующей злоупотребления чиновников в сфере фармакологии. Там же подсчеты, разнообразные схемы, адреса, телефоны, карты. В свете того, что погибший рассказывал в телевизионном интервью, это становится вдвойне любопытно. Что вы на это скажете?

— Да, я в курсе той деятельности, которой Голобродский, можно сказать, отдал жизнь. Он возглавлял общественную комиссию, куда входил и я…

— А можно узнать имена остальных ваших соратников?

— Разумеется. Да и в обнаруженных вами бумагах все имена есть, мы секрета из этого не делали.

— Ефим Борисович! А почему вы не обратились к правоохранительным органам, как только стало понятно, что ваши подозрения небеспочвенны?

— Да кто вам сказал! Мы пробовали. Если вы внимательно прочитали бумаги Елисея Тимофеевича, то должны были найти все копии писем, которые мы направляли. Не только аптечным начальникам и в редакции журналов и газет разных, но и в районную администрацию, и в мэрию. От нас просто отмахивались как от назойливых, но безобидных мух. Потому Голобродский и посчитал, что некоторые чиновники не просто игнорировали наши обращения, но были сами заинтересованы в том, чтобы не давать им хода, имеется в виду, денежно заинтересованы.

— Ого! Так у вас есть основания считать, что ниточка вашего расследования ведет на самый верх?

— Рюрик Иванович! Ну вы же сами слышали те фамилии, которые называл Голобродский! — Рафальскому неожиданно показалось, что в кабинете стало нестерпимо душно. Вот и этот молодой сотрудник Генпрокуратуры не верит ему. К старику вернулось беспокойство, которое промучило его ночь…

— Да-да, конечно, — откликнулся Рюрик. — Обещаем вам, что проведем тщательную проверку!

«Ну конечно, так я тебе и поверил». Рафальский вообще по жизни был довольно скептичен, но сегодня его подозрительность и тревожность просто зашкаливали. А Елагин продолжал:

— Почему же все-таки никто не обратился непосредственно в прокуратуру или хотя бы к участковому?

— Ох, даже не знаю. Елисей Тимофеевич, да мы тоже считали, что наши доказательства пока недостаточны. И мы искали…

— Эх, — вздохнул Елагин, — надо же понимать, где можно самодеятельностью заниматься, а где пора и правоохранительные органы привлекать.

Помолчав немного, продолжил:

— Так вы не могли бы назвать фамилии других общественников, Ефим Борисович?

— Да, конечно, записывайте: Силкин Иван Никифорович, супруга его Мария Александровна, Силкина Зося, вот отчества ее не знаю, она девушка молодая.

— Это дочь Силкиных?

— Да какая же дочь, если я вам сказал, что отчества ее не знаю! — начал раздражаться Рафальский. — Это жена их сына, Сашки.

— Хорошо, спасибо вам, Ефим Борисович, мы их обязательно вызовем. А теперь припомните, пожалуйста, рассказывал ли вам Елисей Тимофеевич о предстоящей встрече с тележурналистами?

— Нет, не рассказывал, хотя мы все с ног сбились, пытаясь сами как-то выйти на телевизионщиков. Наверное, это случайность.

— Да нет, уважаемый Ефим Борисович! Это вовсе не случайность. Следствию стало известно, что Елисей Тимофеевич был извещен о предстоящей встрече еще накануне. Очень странно, что он не посвятил в это вас или других общественников. Силкины вам ничего такого не рассказывали?

— Нет, но вам лучше уточнить у них — были ли Силкины в курсе.

— Мы это обязательно сделаем! — заверил подполковника Елагин.

А Рафальскому стало совсем плохо, он вдруг вспомнил, что, по словам супруги, Голобродский действительно звонил ему накануне трагического интервью в прямом эфире, но не застал его, лишь просил перезвонить. А он поздно вернулся — и не решился полковника беспокоить. Вот ведь как. А дозвонись ему Елисей, то старый друг смог бы подстраховать его. И если бы сам он перезвонил Голобродскому, пошли бы на встречу вдвоем, может, и удалось бы предотвратить трагедию. При этой мысли в глазах у ветерана потемнело, и он повалился грудью на стол — лицом прямо в бумаги своего покойного друга.

Из всех имен, названных Голобродским, наибольший интерес у Александра Борисовича Турецкого вызвала фамилия генерала Красникова. Доказательства, собранные общественной комиссией пенсионеров против Пахомова и Михеева, были весьма косвенные, и с этими чиновниками следовало вести себя поосторожнее.

А вот ангары, где как раз производились фальсифицированные медикаменты, располагались на подотчетных генералу Красникову территориях — и это вполне был повод для разговора.

Турецкий велел своему секретарю найти номер необходимого ведомства и соединить его с генерал-майором напрямую. Однако вначале секретарь соединил с Рюриком Елагиным.

— Александр Борисович! У нас ЧП…

— Добрый день, Рюрик! Как я понимаю, у нас всегда ЧП — работа такая. Что на этот раз стряслось?

— Извините, я даже не поздоровался… Дело в том, что я вчера допрашивал Ефима Рафальского, ближайшего соратника нашего с вами ветерана, а ему стало плохо. Я вызвал «скорую» — и его отвезли в больницу. А когда я сегодня позвонил туда, чтобы узнать, как его самочувствие, выяснилось, что ночью он скоропостижно скончался. Не нравятся мне такие совпадения.

Турецкий выдержал паузу, ожидая подробностей, но их не последовало.

— Хорошо, Рюрик, давай сделаем так. Ты сейчас звони в прокуратуру Центрального округа, тем самым операм, что так опростоволосились с приемом заявления от Рафальского. Пусть немедленно берут это дело в работу, а ты бери его под собственный контроль. Пока там, в больнице, все не списали на банальный сердечный приступ, пусть прокуратура требует вскрытия и тщательной экспертизы. А то понятно, нам скажут, пожилой возраст, душевные волнения, старинный друг погиб.

— Будет сделано, Александр Борисович! — сказал Рюрик и отключился.

Турецкий тоже собирался положить трубку, но услышал голос своего секретаря:

— Александр Борисович! Олег Петрович Красников на проводе. Соединять?

— Да, разумеется… Олег Петрович?.. Вас беспокоит старший помощник генерального прокурора Турецкий.

— Слушаю вас внимательно.

— Дело в том, Олег Петрович, что нам с вами необходимо встретиться.

— И по какому поводу? — изобразил удивление генерал-майор.

— Повод довольно значительный, и вряд ли стоит обсуждать это по телефону. Вам как удобнее — самому назначить время встречи или дождаться повестки?

— Александр Борисович, если не ошибаюсь… Знаете, уважаемый старший помощник генпрокурора, мы с вами по разным ведомствам проходим, так что вряд ли я должен к вам приезжать по первому зову. Хотите побеседовать — запишитесь у меня в приемной, договоримся о времени, ради такой высокой должности я даже готов принять вас вне очереди… Например, на следующей неделе…

— Напрасно вы так, Олег Петрович! Совершенно напрасно, — медленно и спокойно ответил Турецкий, ничуть не удивленный подобным хамством. За годы службы приходилось сталкиваться с высшими чинами военного ведомства, и их характер был ему известен.

На этом разговор с генерал-майором противовоздушных войск Олегом Петровичем Красниковым был завершен. Точнее, телефонный разговор с ним был завершен, теперь предстояла личная встреча, и, скорее всего, неединственная. В одном только Олег Петрович оказался прав: не стоит его вызывать в Генпрокуратуру, лучше всего встретиться с ним по месту службы, и не только с ним, но и с его сослуживцами.

Разумеется, Турецкий не стал дожидаться следующей недели, а в тот же час отправился в Главную военную прокуратуру для встречи с военным прокурором Минобороны генерал-полковником юстиции Борисом Николаевичем Саватеевым.

Друзьями-приятелями Турецкий с Саватеевым не были, хотя отношения между ними были самые уважительные. Встречались они исключительно по делам и довольно редко, но почвы для конфликта не было никакой. Борис Николаевич Саватеев обычно ворчал, когда Турецкий обращался к нему в очередной раз «за благословением» (как они оба это называли), но к своим обязанностям относился очень серьезно и никогда не пытался прикрыть подопечных военного ведомства.

— Ну-с, Александр Борисович! С чем на этот раз пожаловали? Точнее, на кого будем жаловаться?

— Вы прямо как доктор, Борис Николаевич! «На что жалуемся, больной?» — рассмеялся Турецкий.

— Так вряд ли ты просто так заехал — поприветствовать старого служаку. Явно копаешь под кого из моих?

— Точно так, — согласился Александр. — Опять к тебе за благословением приехал — дай мне бумагу, в которой будет черным по белому написано, что я, имярек, имею право не только гражданских казнить и миловать, но и вашего военного брата, даже самых высоких чинов.

— И на какой же чин ты в этот раз замахнулся? Какой солдатик тебя обидел?

— Да такой солдатик, который так мечтал стать генералом, что у него это даже получилось… О, и не говори, крепко меня обидели, разговаривать наотрез отказались, говорят, записывайтесь в очередь, может быть, на той неделе и найду для вас времечко.

— Это кто же у нас такой невежливый?

— Генерал-майор Олег Петрович Красников…

— Иди ты! — даже удивился Саватеев. — А основания для привлечения генерал-майора у тебя весомые?

— Да вот, ознакомься! — подал военному прокурору выдержку из дела Голобродского прокурор гражданский.

— Посмотрим, посмотрим!.. Н-да… некрасивая ситуация. По-хорошему нам бы самим разобраться, актуальная проблема, соглашусь: коммерческое использование территорий, подотчетных военным…

— Так кто же против! Разбирайтесь сами, — вкрадчиво сказал Турецкий. — Меня ведь не ваши финансовые нарушения интересуют. Дело же не в том, что просто площади в аренду сдаются. А вопрос в том — кому и для чего они сдаются… А это уже дело не только ваше, внутриведомственное, оно всех касается. Я же не санкцию на арест вашего генерала прошу, мне он пока как свидетель требуется, может, он и знать не знает, что такие дела в его хозяйстве творятся…

— Тем более! Если так, то какой он, к черту, командующий войсками ПВО округа, если не в курсе, что на подотчетных территориях творится.

— Ты у меня спрашиваешь? — невинно осведомился Турецкий. — На этот вопрос я тебе вряд ли отвечу, особенно вот так — без подготовки.

— Ладно, только подожди секундочку, подпишу я тебе твою цедулю.

Генерал-полковник вызвал своего секретаря и попросил пригласить к нему военного следователя — майора юстиции Анатолия Пиявкина. Тот явился незамедлительно.

— Знакомьтесь! Александр Борисович Турецкий, старший помощник генерального прокурора. А это Анатолий Яковлевич Пиявкин, наш следователь. Ты, Турецкий, введи его в курс дела, а лучше всего включи в свою группу, мы это все оформим. Анатолий, дела предстоят серьезные, Александру Борисовичу надо генерал-майора Красникова и его подчиненных допросить. Так ты ему всяческое вспоможение в этом окажи, а то генералы у нас пошли застенчивые — на вопросы Генеральной прокуратуры отвечать отказываются…

Следователь прокуратуры Центрального района Сергей Михайлович Болтаев отправился в Пироговскую больницу сразу после звонка Рюрика Елагина. Он жаждал взять реванш за совершенно недопустимую ошибку родной конторы. Ну надо же — в кои веки к ним самостоятельно пришел столь важный свидетель с заявлением, а они его не выслушали и даже заявление к делу не подшили. А теперь этот свидетель напрямую с Генеральной прокуратурой пообщался — и тут же умер. Опытному следователю вовсе не хотелось верить в случайности и совпадения и очень хотелось отличиться.

Рюрик Елагин не мог нарадоваться на коллегу. «Вот бы такое рвение — да в мирное время, а не когда начальство по башке настучало!» — ехидно думал он, но внешне своего ехидства никак не проявлял, наоборот, помогал чем мог и страховал — без особого нажима.

Результаты экспертизы при таком патронате были готовы в самые рекордные сроки.

Ефим Борисович Рафальский, вне всякого сомнения, умер не собственной смертью. Смерть наступила в результате асфиксии, то есть удушения — предположительно больничной подушкой.

Зачитав результаты экспертизы, Болтаев и Елагин отправились пить кофе в соседнее кафе. Рюрик Елагин не начинал разговор первым, да и что тут было говорить, в чем упрекать? Сначала районная прокуратура, а потом и Генеральная упустили важнейшего свидетеля. Правда, на ведомстве Рюрика мера вины была больше — сослуживцы Болтаева упустили Рафальского хотя бы живым…

— Рюрик Иванович! Ну и как поступим в данном случае?

— Что за вопрос, коллега! Будем возбуждать дело по всем уголовно-процессуальным нормам. Убийство…

— Дело к себе заберете?

«Вот что его беспокоит», — догадался Рюрик, а вслух спросил:

— А что? Боитесь лишний «висяк» на себя взять?

— Нет, что вы, Рюрик Иванович! Наоборот, хотел просить вас оставить это дело в нашей компетенции… — заискивающе откликнулся Сергей Михайлович.

— Давайте поступим следующим образом. Погибший Ефим Борисович Рафальский проходил свидетелем по делу, которое находится на расследовании у нас. Судя по всему, дела следует объединить… Но раз вы, Сергей Михайлович, настаиваете, то приступайте к расследованию, однако не забывайте докладывать по ходу — Турецкому, ну или хотя бы мне. Ну и парочка наших ребят-оперативников в вашу группу войдут, не подумайте, не в качестве контролеров-ревизоров, а просто они уже в курсе дела и им проще будет приступить.

— Конечно, Рюрик Иванович, конечно, о чем может быть речь! А можно в таком случае мне ознакомиться с протоколом допроса Рафальского?

— Разумеется, подъезжайте к нам, читайте внимательно. И настоятельно рекомендую — сегодня же допросить супругу Рафальского, потому что такая оперативность убийцы меня крайне изумляет. Рафальский был доставлен в больницу без сознания и прямо из моего кабинета, супруге мы, конечно, отзвонились. Но откуда-то убийца узнал, что Рафальский в больнице — и именно в Пироговке.

Для расследования обстоятельств дела убийства Рафальского Турецкий на время пожертвовал из своей группы Галиной Романовой и Володей Яковлевым, однако велел и Рюрику в любом случае не выпускать это дело из-под контроля и постоянно докладывать.

А вот результаты судмедэкспертизы по убийству Голобродского не принесли ничего нового. Да, причиной смерти послужил удар холодным оружием с близкого расстояния: похоже на то, что работал профессионал, настолько точен был удар в сердце, повлекший его моментальную остановку. Орудие убийства не найдено.

Свидетельские показания довольно расплывчаты. Как-то так получилось, что преступник сумел не броситься в глаза никому из довольно большого количества людей, находившихся на пощади. Да, многие запомнили Голобродского, его эмоциональную обличающую речь, помнили телевизионщиков. Зевак толком не вспомнил никто. Был, правда, в непосредственной близости от Голобродского в момент его гибели один оператор, о котором ни Андрюшина, ни Пчелицын, ни другие их коллеги не смогли сказать ничего вразумительного: ни с какого канала, ни кого из корреспондентов он сопровождал. Но и о внешности его конкретное что-то сказать никто не мог. Сошлись на том, что это был мужчина средних лет, одетый в темный кожаный пиджак и черную рубашку.

Усилиями оперативников был создан довольно приблизительный его фоторобот. Пришлось повозиться, поскольку в таких случаях расхождения в показаниях неизбежны. А тут еще, как на грех, многие люди были на площади семьями и дружескими компаниями. Подружек однозначно приходилось разводить, иначе они моментально начинали противоречить друг другу. Но труднее всего приходилось с детьми. По закону рядом с ними на составлении фоторобота обязаны присутствовать родители, и выгнать их нет никакой возможности. Под прессингом папы и мамы ребенок теряется и начинает городить чушь.

— Ты же говорил, что у него были большие уши!

— Да, большие были, огромные, — соглашается затюканный ребенок.

В итоге на экране монитора появляется «чебурашка» с ушами в пол-лица, ничего общего с преступником, разумеется, не имеющий. Приходилось идти на хитрость, приглашать свидетелей снова и снова, пока не появлялся усредненный рисунок, хотя бы отдаленно напоминающий лицо человека.

Впрочем, у незнакомца оказалась и особая примета. Семь из десяти свидетелей назвали небольшой шрам на щеке (правда, некоторые путались в показаниях — на левой или на правой щеке был этот самый шрам, но большинство утверждали, что все-таки на левой).

В конце концов в руках следствия был хоть и не юридический документ, но более или менее приблизительный рисунок, дающий зрительное представление о предполагаемом преступнике.

Светлана Перова с Рюриком Елагиным вели допросы очевидцев убийства Голобродского, а также вдвоем побеседовали с Силкиными, которые явились к ним в полном составе. Наиболее интересными им показались показания Зоси о ее кратковременной работе на Центральной аптечной базе.

— Понимаете, я пришла туда просто так, с улицы! И он меня сразу взял.

— Кто — он?

— Да заведующий, Шарагин! Мне кажется, он даже обрадовался, что я с улицы и никогда в аптечной сфере не работала. Я с первого же дня была принята на должность администратора, подписывала накладные, следила за сдачей товара.

— Так что же? Там не было кладовщика?

— Нет, кладовщик был — Семен, но он попросту не обращал ни на что внимания, бумаги смотрела и подписывала я. Вот я тут переписывала все, что встречалось: куда распределяются медикаменты, от кого поступают и прочее. — Зося протянула Светлане свои записки.

— Спасибо вам большое, и хочу сказать, вы молодец, что вовремя оттуда ушли…

…Сам же Турецкий, после того как военный прокурор Саватеев дал ему добро и определил в помощники Пиявкина, весь погрузился в допросы генерал-майора Красникова и его подчиненных. Немало благодарственных слов мысленно произнес в адрес военного прокурора Турецкий — за то, что тот выделил ему в помощь именно этого следователя, даже по окончании дела хотел поставить Саватееву бутылку коньяку.

Анатолий Яковлевич Пиявкин свою фамилию полностью оправдывал. Положа руку на сердце, Турецкий готов был признать, что без его помощи ни один допрос не принес бы никакого результата. С ним военные разговаривали с плохо скрываемым раздражением: мол, кто ты такой, чтобы мы тебе наши военные тайны раскрывали. Разумеется, особой наглостью отличался сам генерал-майор Олег Петрович Красников.

— Олег Петрович! Хотелось бы получить объяснения по поводу нецелевого использования заброшенных ангаров на подотчетных вам территориях?

— А что тут объяснять! Ангары, как вы справедливо отметили, Александр Борисович, уже добрый десяток лет стоят заброшенными, для военных целей они интереса не представляют. Финансирование объектов, пусть даже это и стратегические базы, как вы, наверное, представляете, семимильными шагами стремится к нулю. Действительно, мы сдаем некоторые наши объекты в аренду. Между прочим, вполне солидной фирме. Не коммерсантам под склады.

— Позвольте узнать название фирмы.

— Да пожалуйста — фирма «Параллакс».

— И чем же этот солидный «Параллакс» занимается?

— Утилизацией просроченных медикаментов. И, обратите внимание, ничего предосудительного в том, что мы сдаем наши заброшенные объекты именно этой фирме, нету. Деятельность у них действительно, выразимся так, экологически опасная. Поэтому можно считать, что мы делаем одолжение обществу, предоставляя «Параллаксу» помещения. Рядом нет никаких жилых объектов и прочего…

И вот тут в допрос вмешивался Пиявкин:

— Олег Петрович, а можно нам ознакомиться с документами, подтверждающими правомочность арендных отношений? И также потрудитесь объяснить следующий факт: если я не ошибаюсь, вы писали представление в Генеральный штаб с просьбой разрешить коммерческое использование территорий, но вам в этой просьбе было отказано. Отчего же вы самовольничаете?

— Нет, вы ошибаетесь, гражданин майор! — Генерал цедил слова сквозь зубы и намеренно заменил уставное обращение к военнослужащему принятым в цивильной среде, как бы намекая, что гусь свинье не товарищ. — Нам не было отказано, окончательное решение просто еще не принято. Вот мы пока и решили проявить инициативу. Разумеется, если будет запрет, мы немедленно все прекратим.

— Интересно в таком случае было бы узнать: какова коммерческая стоимость вашей инициативы? Будьте любезны, предъявите документы аренды, а также подготовьте отчет с выдержками из ваших финансовых документов — на какой счет поступали деньги за аренду, на что расходовались.

— Пардон, Анатолий Яковлевич! — замялся Красников. — А можно с вами отдельно поговорить?.. Все-таки мы люди военные.

— Вы имеете в виду — без Турецкого? Ну это вряд ли, на самом деле это я к нему прикомандирован, так что он тут музыку заказывает. И мне не кажется, что вопрос о ваших арендаторах и есть та самая страшная военная тайна, которую надо тщательно охранять.

Красников откашлялся:

— Хорошо, все отчеты я вам представлю. На этом разрешите попрощаться, я пойду отдам соответствующее распоряжение!

Генерал-майор сухо изобразил поклон и вышел.

— Ну ты даешь, Анатолий Яковлевич! — аж присвистнул Турецкий. — Смело ты с генералом… Меня-то он, понятно, во внимание не берет, хамит по должности али от скуки и не боится вовсе. А с тобой совсем другой коленкор выходит.

— Да ладно вам, Александр Борисович! Давайте лучше с его подчиненными побеседуем, которые непосредственно данными объектами командовали. Красников все равно попытается все на них свалить, потому что вряд ли у него отчетность в порядке.

На железнодорожной станции Матвеевская в жаркий день от солнца спрятаться было негде: разве только залезть под скамейку, но их тоже не слишком-то много. На скамейках важно сидели пенсионеры и пассажиры с детьми. Дети, разморенные жарким солнцем, не кричали и не бегали, даже уже хныкать перестали, до того им было худо!

Только группа подростков, предпринявших первую в этом году попытку приготовить в лесу шашлыки, держалась браво и бойко. Помимо поедания шашлыков ребята успели выпить какое-то количество слабоалкогольных напитков и искупаться в озере, с которого только недавно сошел лед, так что им теперь море по колено.

— А потом я такой — фигакс! — захожу к нему некромантом с тремя дьяволами! А у него в замке остались только феи!

— А если бы у него успели народиться ифриты? Ты рисковал!

— Ничего я не рисковал — я забэкапился!

Иван Силкин стоял неподалеку от этой шумной компании и понимал только каждое второе слово.

— Вчера чатились с одной кисой. Я ей говорю: ты с какого города? А она сразу обиделась!

— Круто! А я у себя на сайте поставил счетчик посещений, так там с одного айпишника каждый час кто-то ко мне ходит.

— Может, робот?

«О чем только думает нынешняя молодежь! — вздохнул про себя Силкин. — Сколько непонятной и наверняка ненужной информации в их головах! А как они питаются? Гамбургеры, кока-кола, чипсы — химия сплошная!»

Его раздумья прервал громкий хлопок: один из парней открыл бутылку пива о металлическое ограждение платформы.

— Ты что хулиганишь! — тут же накинулась на него дородная пенсионерка с сиреневыми буклями, которой отлетевшая пробка чуть не попала в лоб.

— Извините, бабушка! — ответил подросток, передавая пиво по кругу своим приятелям.

— Вот я милицию вызову! — еще пуще разъярилась обиженная таким обращением «бабушка». — Вы несовершеннолетние. Кто вам пиво продал, интересно?

— А нам еще и водку продают! — похвалился кто-то из толпы.

— И травку тоже!

«Разве мы в их годы были такими? Ничего подобного! — продолжал привычно ворчать про себя Силкин. — Имели уважение к старшим, да и одевались скромнее».

Сегодня он выехал на очередную вылазку за ранними грибами, на этот раз — за летними опятами. Жена Мария Александровна прихворнула и компанию составить ему не смогла, поэтому он отправился недалеко. Знал он тут, в паре километров от Матвеевской, отличное местечко. Грибов набрал много, настроение, несмотря на трагические события последнего месяца, было приподнятое. Так было всегда: если что-то в жизни не ладилось, Иван Никифорович шел в лес. Если время выдавалось подходящее, собирал грибы. Старался не расстраиваться от малых урожаев: все равно приятно — просто вдыхать полезный лесной воздух, наслаждаться тишиной и покоем. И лес обязательно подсказывал ему правильное решение.

Но сейчас сомнений у него никаких не было. В правильности своего решения Силкин был уверен: он должен был во имя памяти товарищей рассказать Турецкому и его людям все, что знал об этой темной истории, — и он рассказал. Так поступил бы на его месте каждый.

Подростки, видимо, допили свое пиво, разрешили конфликт с пенсионеркой (краем глаза Силкин видел, что она демонстративно поднялась и пересела подальше от компании) и снова расшумелись. В другое время он, может быть, одернул бы их, призвал к порядку, но сейчас, на фоне случившегося с Голобродским и Рафальским, детские шалости уже не казались ему непростительными проступками, требующими немедленного пресечения.

— Мы, короче, на днях будем играть в петанк на Болотной площади, приходите позырить!

— Петанк — отстой. Я вот купил горный байк, с лестницы учусь съезжать.

— Ну и как?

— Нормально, крыло только помял слегка и локти разбил.

— Ну ты жжешь!

«И слова, казалось бы, все знакомые, а о чем говорят — не поймешь».

В это время один из подростков, выделив Силкина из толпы как самого, что ли, «своего», подошел к нему и попросил прикурить.

— Не курю, молодой человек! — гордо сказал грибник. — И вам не советую! Вот сколько мне, по-вашему, лет?

— Шестнадцать? — неуверенно спросил подросток.

— Да нет, конечно, — даже испугался Силкин.

— А выглядите на шестнадцать! — ответил его собеседник и вернулся к своей компании. Компания немного пошушукалась, потом захохотала.

«Это они надо мной, стариком, насмехаются, — внутренне вознегодовал Силкин. — Хороша у нас молодежь, да!»

Он немного отошел от подростков, чтобы не слышать их тарабарщины, и оказался рядом с той самой пенсионеркой, которую чуть не задело пробкой от пива. Пенсионерка вовсю болтала о чем-то с молодой мамашей, державшей на руках упитанного лысого карапуза.

Народу на платформе все прибавлялось: электричку ожидали с минуты на минуту, а она опять запаздывала.

— И конца-края этому нет! — жаловалась пенсионерка. — Уж сколько раз я тут ездила — не было такого, чтобы электричка вовремя пришла!

— Да вы преувеличиваете!

— Я? Преувеличиваю? И ничего я не преувеличиваю! Довели страну! Сплошные ток-шоу за стеклом какие-то, прости господи. Вы слыхали, да, как перед самым Днем Победы ветерана убили, а потом это по телевизору показали?

— Что показали? — Мамаша, видимо, вся была поглощена заботами о своем чаде и телевизор не смотрела.

— Ну как же! Убили старика-ветерана на Красной площади, а это все на камеру снимали. Мне подруга рассказывала, что это такой трюк, чтобы побольше зрителей привлечь! Повышение рейтинга канала называется! Она говорит, его не по-настоящему убили, это подставной артист!

— Не может быть! — ахнула мамаша.

— Еще как может! Моя подруга говорит — это артист загримированный, она его в театре видела. Назвался ветераном, а сам алкоголик, пьет, не просыхая, ему лет сорок, а выглядит на все семьдесят. Ни стыда у людей, ни совести!

Тут Силкин не выдержал — хоть и не в его правилах было вмешиваться в чужие разговоры, но это уже было чересчур.

— Да знаете ли вы, гражданка, что моего друга Голобродского, которого вы тут называете актером и алкоголиком, убили по-настоящему? — прогремел он. — Может быть, вы хотите получить справку, удостоверяющую сей факт? За подписью советника юстиции Турецкого подойдет? Или он тоже загримированный актер?..

— Мужчина, да что вы как с цепи сорвались? Что вы ко мне пристали со своим Турецким! — отмахнулась от него пенсионерка. — Лечиться надо, если нервишки пошаливают!

— В самом деле, мужчина, оставьте нас в покое, — поддакнула мамаша.

— А! — махнул рукой Силкин и вернулся туда, где стояла подростковая компания.

Наконец электричка, которую все с таким нетерпением ждали, появилась на горизонте. Подростки «чпокнули» очередную бутылку пива и, гомоня и громко гогоча, двинулись к краю платформы. Их примеру последовал и Силкин. Народу на платформе было не то чтобы много, но достаточно, однако бывалый грибник знал одну примету, по которой можно было определить участок платформы, перед которым окажется одна из дверей электрички. Достаточно было посмотреть на рельсы и найти место, максимально закиданное окурками: ведь люди в большинстве своем дымят до последнего и выбрасывают сигарету под поезд, уже входя в вагон.

Выбрав для себя такое месторождение окурков загодя, Силкин стал ждать приближения электрички. Но подростки, видимо решившие, что под платформой он углядел что-то интересное, столпились рядом с ним и стали тупо глядеть вниз: разумеется, они не знали о примете, известной Силкину, — современная молодежь вообще ничего не знает…

Когда электричка подходила к платформе, кто-то ощутимо толкнул Силкина в спину, и он почувствовал, что теряет равновесие и летит навстречу стремительно увеличивающемуся испуганному лицу машиниста за лобовым стеклом надвигающегося локомотива. Но в последний момент скверные подростки схватили старика за плечи — благо старая «грибная» куртка, пошитая из плащ-палатки, могла выдержать и не такое — и буквально вытащили его из-под поезда. Мягкой посадки, к сожалению, не получилось. Удар о платформу привел Силкина в чувство. А вокруг уже толпились его спасители:

— Дяденька, с вами все в порядке? Вы не сильно ушиблись?

— Хулиганы! — заливалась давешняя пенсионерка. — Человека чуть под поезд не столкнули!

— Милиция, милиция! — кричала молодая мамаша. — Человека убили!

Помощник машиниста пробежал вдоль состава с просьбой сесть в вагоны или отойти от края платформы.

— Тут у вас человека чуть не убили, а вы хотите ехать? — наседала на него пенсионерка. Она чувствовала себя неформальным лидером.

— Да кому он нужен? — отбивался помощник. — Голова закружилась от жары — вот и упал! А вы будете так кричать — и у вас закружится.

— Хам! Хам! — захлопала крыльями «бабушка».

— Этого мужчину пытались столкнуть с платформы, — сказал помощнику машиниста один из подростков. — Я это видел и могу засвидетельствовать. Вызовите, пожалуйста, милицию.

— Давайте так: мы все поедем в город, а на платформе вас уж будет ждать милиция, — нерешительно предложил помощник машиниста. — Вы по дороге все обсудите, подумаете, так ли оно было на самом деле, как говорите.

— Заявление надо подавать по месту совершения нападения, — строго сказал подросток, взявшийся свидетельствовать. — Вызовите милицию сюда. Мы подождем.

Иван Силкин сидел на скамейке и постепенно приходил в себя. «А эти ребята оказались ничего, не хуже нас, когда мы были в их возрасте. Хорошо, хоть куртку надел, не побоялся жары. Куртка заговоренная — опять спасла. Была бы такая у Елисея, может, и он бы спасся…»

Милиция, вызванная по мобильному телефону энергичным подростком, которого звали Алексей, прибыла через двадцать минут после того, как электричка наконец-то уехала. На ней, кстати, отбыла и скандальная пенсионерка, и большинство прочих свидетелей происшествия. Подростки остались. И еще — совершенно непонятно почему — осталась мамаша с ребенком.

— Вы зря не поехали со всеми, — сказал ей Алексей. — Такая жара, а у вас ребенок маленький. Показания мы и сами дадим.

— Да какие там показания, я и не видела ничего. Я мужа жду, он должен из города приехать, а платформа-то одна, — беспечно отозвалась мамаша.

Дежурный милиционер угрюмо осмотрел всю компанию.

— Так, где пострадавший?

— Я пострадавший! — откликнулся Силкин.

— Руки-ноги целы?

— Кажется.

— Ничего не похищено?

Силкин схватился за корзину, убедился, что она на месте, и ответил:

— Ничего не похищено.

— А зачем вы нас вызывали? Кто вызывал?

— Я! — вышел вперед Алексей. — На этого мужчину было совершено нападение, и я могу это подтвердить!

— И кто же на него нападал? — насмешливо поинтересовался милиционер.

— Я бы хотел дать показания в участке!

— Слушай, кончай компостировать мне мозги! Насмотрелся, понимаешь, фильмов и думает, что мы должны тебе, как в кино, выкобениваться! Думаешь, те, кто кино снимает, хоть неделю работали в настоящем участке?

— Вы обязаны записать мои показания. Этого человека пытались столкнуть под поезд, и мы это видели.

— Слушай, парень, а ты случайно не косишь от армии? — перешел в наступление милиционер.

— Нет пока, — ответил Алексей, — я еще в школе учусь.

— Вопрос снимается. Когда придет время — обращайся, я уж тебе дам рекомендацию, где служить. Сразу охоту отобьют показания давать.

— Послушайте, но ведь этого человека только что, буквально на наших глазах, хотели убить! — вмешалась в разговор молодая мамаша. — А до этого в прямом эфире убили его друга!

— В прямом эфире? — переспросил милиционер. — Дело Голобродского, что ли?

Подростки навострили уши — они, оказывается, тоже были в курсе этой истории.

— Мой друг Елисей Голобродский был зарезан в прямом эфире, когда пытался открыть москвичам глаза на деятельность одной преступной шайки. Другой мой друг, Ефим Рафальский, был задушен в больнице, перед тем как у него должны были взять показания.

— Так, а у вас уже взяли показания?

— Да. Но я сказал далеко не все!

— Понятно. Ну поехали тогда давать показания. Все не поместятся, предупреждаю.

— Колян и Лысый со мной, они успели этого гада разглядеть, — распорядился Алексей, — а вы давайте жмите в город, потом расскажем, что и как.

Подростки, несмотря на выпитое пиво, оказались довольно внимательными и полезными свидетелями. В отделении они рассказали о том, что, после того как пострадавший Силкин подошел к краю платформы, к нему со спины приблизился мужчина крепкого телосложения.

— Как только электричка начала подходить к платформе, он толкнул потерпевшего в спину и тут же затерялся в толпе, — сказал Алексей.

— Куда именно он потом пошел?

— Мы же не следили за ним, мы деда подхватили, чтобы он под поезд не загремел! — ответил Лысый. — Я его еще в бок толкнул, чтобы он летел не вперед, а в сторону. А тот чувак сильный оказался: толкнул незаметно почти, но дед бы точно на рельсы кувырнулся!

— Теперь опишите подозреваемого, — велел участковый.

— Ну, во-первых, крепкого телосложения, — начали наперебой вспоминать подростки.

— Да, довольно молодой еще, стриженный коротко, и видно, что спортом занимается.

— И шрам на левой щеке! — вспомнил Алексей. — Я еще, когда шрам заметил, подумал про «Место встречи изменить нельзя»!

— Да у тебя интуиция, оказывается, развита, — то ли в шутку, то ли всерьез сказал следователь. — Постфактум все мы провидцы и предсказатели. Ладно, отправим эти материалы тем, кто занимается делом Голобродского, и там уже решат. Оставьте ваши координаты — на случай, если понадобится подтвердить показания.

Подростки по очереди стали диктовать свои имена-фамилии и контактные телефоны. К удивлению Силкина, у каждого из них был свой мобильник.

На милицейской машине всех четверых довезли до следующей платформы — как раз перед самым прибытием электрички.

В вагоне Силкин разговорился со своими спасителями. К его удивлению, они вполне могли изъясняться на нормальном человеческом языке и только изредка произносили какие-то непонятные слова, разъяснить которые он тут же требовал. Оказалось, ничего особенного: новые виды спорта и компьютерные термины.

«В наше время таких явлений не было, — удовлетворенно подумал Силкин, — вот не было и слов».

8

Группа следователя Болтаева работала с максимальной отдачей.

Сам Сергей Михайлович лично съездил в Генеральную прокуратуру для знакомства с протоколом допроса Рафальского. Поняв, что дело чрезвычайно серьезно и опасность может грозить и другим свидетелям преступления, он прямо из прокуратуры отправился к вдове Рафальского.

— Здравствуйте, Анна Ильинична, следователь районной прокуратуры Сергей Михайлович Болтаев, — представился он, показав в дверях служебное удостоверение.

— Проходите, пожалуйста. — Женщина едва сдерживала слезы, но старалась быть приветливой.

— Спасибо. — Следователь присел на кухонный табурет. — Простите, что беспокою вас в такое тяжелое время. Но нам крайне важно выяснить обстоятельства смерти вашего супруга. От того, насколько быстро мы это сделаем, может зависеть благополучие и даже жизнь других людей.

— Вы не беспокойтесь, спрашивайте, — дрожащим голосом сказала Анна Ильинична. Ей было очень плохо, но она была готова помочь.

— Скажите, пожалуйста, вы сообщали кому-нибудь из знакомых или родственников, что Ефим Борисович был увезен с приступом в Пироговскую больницу?

— Мне, к сожалению, практически некому сообщать. Родственников не осталось. Силкиным позвонила, когда уже на следующее утро… — Она не выдержала и всхлипнула. Потом, взяв себя в руки, продолжила: — Да я сначала и не знала, куда его повезли. Мне следователь Рюрик Иванович позвонил, что у мужа сердечный приступ и его забрали на «скорой». А потом, вечером, звонили из Пироговки, говорили: самочувствие хорошее…

По морщинистым щекам вдовы снова покатились слезинки.

— Простите, бога ради, Анна Ильинична, вот… — Болтаев протянул Рафальской стакан воды, который быстро налил из графинчика, стоявшего на столе.

— Спасибо. — Голос женщины по-прежнему дрожал, но решимости ей было не занимать. Она сделала два глотка. — Вы спрашивайте. Вас, наверное, интересует, каких результатов добилась наша комиссия?

— Вы можете сказать что-то, что еще не говорили следствию?

— Нет. Все, что мы знали, уже рассказали.

— Тогда я не буду повторяться, Анна Ильинична. Но меня очень интересует вопрос, откуда преступник узнал, что Ефим Борисович в больнице. Скажите, никто не заходил к вам в тот вечер с вопросами? Не звонил?

Рафальская ахнула:

— Да! Вы знаете, звонил журналист. Почти сразу после звонка Елагина.

— Не представился?

— Почему же? Сказал, что из «Московских новостей». Даже фамилию называл. Известная такая. Как у детективщика. Этот… Семаков?.. Семенов. Александр, кажется. Вот.

— И вы сказали?

— Да. Я сказала, что Фима не может с ним поговорить, потому что у него сердечный приступ и он в больнице.

— В Пироговке?

— Нет, просто в больнице. Я тогда и сама еще не знала…

— И вы не насторожились?

— Что вы! Я думала, что больше звонков не будет. После того как Елисея Тимофеевича убили. Видели же сами по телевизору, что творилось…

…Разумеется, в «Московских новостях» журналиста Александра Семенова не оказалось. Да и не было никогда.

А в самой Пироговке бок о бок работали коллеги Болтаева с сотрудниками Турецкого. Два оперативника из района беседовали с администрацией больницы и врачами. Володя Яковлев шерстил младший медперсонал, а Галя Романова опрашивала больных, которые находились в палатах на том же этаже, что и реанимационный блок, в котором в ту ночь находился несчастный Ефим Борисович.

Как бы ни был хитер преступник, не бывает преступлений, где не осталось бы следов, где не оказалось бы случайного свидетеля. Просто их не всегда случается найти. В этот раз следователям посчастливилось: дежурная медсестра видела на этаже моложавого мужчину в белом халате и со шрамом на щеке. Кроме того, одна из пациенток тоже столкнулась с незнакомым мужчиной в час, когда посещения больных уже закончились. Она его рассмотрела хорошо, потому что столкнулась с ним нос к носу у женского туалета. И подивилась, что он тут делает. Впрочем, это мог быть и врач из какого-нибудь соседнего отделения. В белом халате был. Каков он на вид? Среднего роста, плотный достаточно. Подстрижен коротко, смотрит с прищуром, подбородок тяжеловат. А на щеке шрам небольшой…

Болтаев срочно направил заявку в экспертно-криминалистический центр МВД России, чтобы специалисты по габитоскопии составили субъективный портрет на основании показаний дежурной медицинской сестры и пациентки больницы. Руководство Пироговки не возражало против поездки больной в ЭКЦ на «Войковскую» для составления фоторобота. Состояние ее здоровья уже позволяло, но Сергей Михайлович так затеребил руководство центра, что в палату — с ноутбуком, оснащенным специальной программой «Faces», — криминалист приехал собственной персоной.

И следствие получило еще один фоторобот преступника-невидимки. Похожий на предыдущий, кстати. Но уже значительно менее расплывчатый.

Герман Тоцкий убежал из враждебной, опасной, чужой страны и вновь спрятался под мамино крылышко. Под этим крылышком было тепло, но не слишком уютно, как будто оно для прочности было обито стекловатой. Он только жалел, что не сразу послушался своего испанского адвоката, но, когда после очередного «казино-запоя» на его собственном пляже (а амбиции Германа позволяли ему считать своей собственностью чуть ли не половину Испанского побережья) был взорван его собственный гидросамолет (вот бы припомнить точно, на имя кого из приятелей была оформлена покупка), Тоцкий поверил, что дело пахнет жареным и поспешно спасся бегством. Конечно, возвращаться ему к матери не слишком хотелось, но Россия была лучшим убежищем на данный момент, особенно с их семейными связями и знакомствами, нежели какая-нибудь тихая, цивилизованная Европа. Как сначала он недоверчиво отнесся к предупреждениям Мигеля, так теперь Герман стал опасаться всего и заранее. А вдруг его уже ищет Интерпол? Даже постригся перед отъездом в аэропорт, чтобы изменить внешность.

Он не знал, как его встретит мать. Больше всего ему не хотелось отчитываться в данный момент по их «общаку», но другого варианта он придумать не смог. Итак, к маме под крылышко, и будь что будет, не расстреляет же его родная мать, а вот от горячих испанских товарищей этого вполне можно было ожидать.

Однако мать выделила сыну лучшую комнату — она всегда берегла ее для сыночка. Но в прежние свои редкие визиты он предпочитал селиться в отелях или у друзей. Теперь же Герман жил дома. И чувствовал себя кумом королю, поскольку действительно — в кои-то веки — оказал матери посильную услугу. И теперь уже она была обязана ему.

Однако эйфория длилась недолго, и потихоньку все стало возвращаться на круги своя.

Спустя полторы недели после приезда он сидел в купальном халате на подоконнике и лениво помешивал чай в дорогой фарфоровой чашке.

— Как я рада, что ты вернулся, сыночка! — ворковала Анастасия, поглаживая при этом своего любимца — жирного рыжего кота. — Осунулся, морщинки вокруг глаз появились!

— Никаких у меня морщинок не появилось! — истерично вскрикнул Герман, отодвигая чашку и подбегая к зеркалу.

— Ну что ты волнуешься! Как девочка! — усмехнулась мать, выпуская кота, изволившего немного пошевелиться, на пол.

— Нет у меня морщинок! — повторил Герман, кисло вглядываясь в небольшой шрам на щеке.

— Ну хорошо, Герочка, успокойся. Я так по тебе соскучилась, а ты мне грубишь, — примирительным тоном сказала Анастасия.

— Мама, не начинай все заново! Почему ты всегда надо мной издеваешься, а потом я же оказываюсь виноватым? — капризно тянул избалованный сынок.

— Ну кто тебе сказал, что ты виноват? — ласково спросила Анастасия. — Подойди ко мне, мой цыпленочек, я тебя поцелую.

— Не надо меня целовать! — выкрикнул Герман. — Я тебе не верю!

— Конечно, ты мне веришь, а кому же тебе еще верить, как не родной матери? Кто единственный тебя любит больше жизни? Без меня ты бы был никем, мальчик мой!

— Пусть я был бы никем! Но ты не изводила бы меня своей любовью!

Герман даже обиженно надул губы. Вообще, он разговаривал с матерью так, будто не вышел из школьного возраста, — и его, и Анастасию такая игра вполне устраивала.

— Ну, разве мать виновата в том, что любит свое дитя? — патетически воскликнула Тоцкая и мельком взглянула на кота. Кот полз к своей миске по-пластунски, как раненый солдат, — не потому, что ему было плохо, ему было просто лень подниматься на ноги. Герман презрительно посмотрел на несчастное животное:

— Ты из меня хотела сделать плюшевого мишку, кастрированного котика, да?

— Герман, тебе надо успокоиться. Я понимаю, что две-три морщины вокруг глаз для тебя — самое ужасное несчастье в жизни, но твоя мать вынуждена как-то зарабатывать тебе на крем от морщин. Поверь, у меня есть проблемы и посерьезнее!

— Нет у меня морщин! — упрямо сказал Герман. — И я не пользуюсь кремом!

— Поэтому, — продолжала гнуть свою линию мать, — помимо заботы о моей кровинушке я должна встречаться с нашими покровителями. Потому что дела наши идут неважно. Ты должен это знать, чтобы не изводить меня лишний раз, не трепать мне нервы!

Тоцкая поняла, что перегибает палку, и притворно всхлипнула, уткнувшись в кружевной платок.

— Ну прости меня, мама! — Герман принял эту не слишком убедительную клоунаду за чистую монету. — Прости, я очень плохой, я знаю!

В доказательство он тайком, чтобы не заметила мать, несколько раз пнул ни в чем не повинного кота. Кот зашипел, но на ноги так и не поднялся.

— Ну конечно же я прощаю тебя! А теперь соберись! Скоро к нам приедут наши партнеры. Разговор предстоит такой, что не стоит доверять его ресторанам или кабинетам высокопоставленных шишек.

До кота наконец дошло, что его хотели обидеть.

— Мау! — возмутился он и проследовал в хозяйкин будуар, где изорвал дорогую ночную сорочку. Чтоб знали.

Тоцкая договорилась с покровителями о встрече у себя дома, потому что так было удобно всем: к тому же мужчины прекрасно были осведомлены о том, что в домашнем баре у Анастасии можно найти такое количество разновидностей алкогольных напитков, о каком мечтает всякий гурман.

Первым, как всегда, явился Афанасий Леонидович.

— О, сын приехал на побывку! — сказал он Герману и потянулся, чтобы похлопать его по плечу. Молодой Тоцкий деликатно уклонился от этого проявления дружбы.

— И уже помог нам в вопросе с чересчур рьяным пенсионером, — похвастала мать и велела: — Поздоровайся с дядей Афанасием.

— Прекрати эти свои шуточки! Какой он мне дядя! — взвился Герман.

— Ну вот, опять капризничает, — пожала плечами Анастасия, — успокойся, прими лекарство.

— Мама, я знаю, какие лекарства производит твоя фирма! Так и скажи, что хочешь меня отравить просроченными антибиотиками!

— Ох, несмышленыш, — вздохнула мать, — неужели я эту гадость буду дома держать? У нас в аптечке лекарства только немецкого производства! Можешь сам проверить!

— Помог, говоришь? Молодец. Бывают же умные дети. А моя дурища в Китай все-таки махнула, — вздохнул Пахомов. — Хоть денег успел ей сунуть, на дорогу и на первое время.

Следом прибыли Михеев и Колодкин. Оба были в подавленном настроении и попытались сорвать зло друг на друге, но Тоцкая их успокоила: не время сейчас сводить старые счеты, когда надо решать общие проблемы.

— Ну где там этот ваш Минков? — недовольно поинтересовался Колодкин и, переломившись, словно складной метр, сел на диван. — Вообще-то мы его ждать не обязаны. Кто он такой, чтобы мы его ждали?

— Давайте пока аперитивнемся! — предложил Михеев и двинулся к бару. Пахомов не стал от него отставать, а вскоре к покровителям присоединился и Герман.

Анастасия вышла на балкон и закурила сигарету. Она усиленно делала вид, что все в порядке, но при этом не спускала глаз с подъездов к дому: автомобиль Минкова она помнила и надеялась, что он появится с минуты на минуту. Ей пришлось выкурить три сигареты, прежде чем он подъехал. Вскоре раздался звонок в дверь: опоздавший стоял на пороге, извинялся, отдувался — словом, выражал полное раболепие и раскаяние. Но на него уже никто не сердился — трое мужчин успели «аперитивнуться», Колодкин был счастлив посидеть просто так на диване и пожевать махонькие профитроли с удачно оказавшегося рядом столика на колесах, ни о чем не думая и ничего не делая, а Тоцкая была счастлива, что гость наконец-то явился.

— Ну что, дела наши неутешительны, — прямо с порога заявил Минков, — «Реливер» обложил нас по всем фронтам. По последним опросам, им доверяют до семидесяти процентов профессионалов и около тридцати процентов потребителей. Притом что шестьдесят процентов потребителей затрудняются ответить на вопрос о доверии. Вы понимаете?

— Ну что, ты облажался, поздравляю, — сказал ему Колодкин. Минков опешил:

— Извините?

— Вот так. Он облажался, а теперь просит его извинить! — сказал Колодин Михееву. — Нормально, да?

— Бардак на корабле, ешкин кот! — ответил Михеев.

— Вы это все серьезно? — переспросил Минков.

— Подождите, подождите, господа, «Реливер» — это наша общая проблема! — остановила зарождающийся скандал Тоцкая. — Присаживайтесь, попьем кофе, обсудим наши проблемы.

У Тоцкой не было горничной, она считала подобное барство неуместным выпендрежем: вполне хватало домработницы, приходившей по утрам, когда Тоцкая уезжала по делам, и наводившей в квартире порядок. А уж приготовление кофе она и подавно никому бы не доверила. Но гости, отведавшие напитков из бара, не собирались останавливаться на достигнутом и делали вид, что попить кофе предложили не им, а вот этим стенам. Особенно усердствовал Герман — подливал и подливал себе виски, думая, что мать этого не замечает.

— Кому с сахаром, кому с молоком? — повторила Тоцкая. Мужчины оторвались от поглощения дармовых напитков и соизволили наконец обратить внимание на хозяйку.

— Мне слабый, если можно, без сахара и сливок, — ответил Колодкин.

— А мне крепкий, с сахаром и коньяком, — сказал Пахомов.

— На ваш вкус, — деликатно кивнул Минков.

— И мне на ваш вкус. Только покрепче все же, если можно, — сказал Михеев.

— А я буду чай! — независимо сообщил Герман.

— Герочка, помоги мне накрыть на стол, — ласково позвала его Тоцкая.

Недовольно отставив бокал, Герман пошел за ней. Уже на кухне он получил суровую выволочку:

— Сколько раз я тебе говорила — не пей перед деловым разговором!

— Так все же пьют.

— Все знают свою норму! А ты не умеешь сдерживаться. Если в баре есть бутылка виски, то надо выпить ее всю?

— Ну почему всю?

— Потому что с такими темпами ты выпьешь ее как раз к окончанию разговора! И повалишься под стол на глазах у деловых партнеров!

— Я когда-нибудь падал под стол? — возмутился Герман. — Что ты на меня вечно наезжаешь? Попользовалась, стал не нужен — и теперь можно, так? Если ты не прекратишь меня притеснять, я уеду в гостиницу!

— Ну тише, тише, — погладила его по плечу мать, — не кричи, все же слышно. Я просто забочусь о тебе, что же в этом такого?

Тем временем серьезные господа рассаживались в гостиной за большим столом.

— Ну как там обстоят дела с этим, как его, который еще «Реливер» поддерживает? — прищелкнул пальцами Пахомов.

— С Мясниковым? — подсказал Колодкин. — Хуже, чем я предполагал, но лучше, чем могло быть. Парень, конечно, зарывается, но пока не беспредельничает — и то хлеб.

— Куда ему беспредельничать, он же у нас типа положительный герой, хороший парень! — ухмыльнулся Минков. — Ему положено вести себя строго в соответствии с законом!

— Нам бы тоже неплохо о нем иногда вспоминать, — хмыкнул Михеев, — и совсем уж не зарываться!

В это время Тоцкая и Герман принесли кофе, поставили чашки-блюдца перед гостями, сливочник, сахарницу, вазочку с шоколадом и печеньем и уселись за стол немного с краю.

— Какое счастье, что мы можем встретиться в спокойном, тихом месте, где нет посторонних ушей и возможных прослушивающих устройств, — сказал Пахомов, пододвигая к себе сахарницу.

— Счастье наше было бы полным, если бы мы могли поговорить о погоде, политике и разойтись, — заметила Тоцкая. — А у нас, как я понимаю, серьезные проблемы! Эта тварь Руденский ставит мне условия! Мне, вы подумайте! Мало того что он спустил на меня своего пса, этого Орехова! Так вот теперь он ставит нам условия!

— Да? — удивленно спросил Герман. — Как он смеет?

Тоцкая под столом наступила Герману на ногу: мол, не мешай, не до тебя сейчас.

— Сергей Олегович, а вы не можете ничего с ним сделать, с Мясниковым этим? Какие-нибудь неприятности по службе ему подкинуть или что-нибудь в этом духе? — спросил Михеев. — Если Мясникова прижать, то Руденский без него много не нагадит, как вы считаете, господа?

— В этом было бы здравое зерно, если бы мы задумались о наших врагах чуть раньше, — вздохнул Колодкин, проглотив наконец печенье. — Теперь, даже если мы избавимся от Мясникова, Руденский выстоит. Кажется, он приобрел большую популярность среди мелких аптечных сошек.

— Мнение мелких сошек ничего не значит, — сказала Тоцкая, — Руденский волнует меня не из-за того, что его популярность якобы возрастает. Он пытается ставить мне условия. Мне, вы подумайте!!

— А что говорит вам этот ужасный человек? — спросил у Тоцкой Пахомов.

— Да все то же. Дескать, «Параллакс» выпускает негодные лекарства, будто бы он и его псы неофициально проверяли это уже несколько раз.

— Блеф. Если бы были проверки, мы бы узнали! — стукнул кулаком по столу Колодкин. — И уж если бы ему удалось организовать проверку в обход меня и всех вас, он бы немедленно обнародовал результаты.

— А вдруг он припугивает-припугивает, а потом как нагрянет с проверкой и скажет, что предупреждал? — спросил Герман.

— Полагаю, что мы сейчас совершенно не о том думаем, господа, — неожиданно вмешался Минков, до того, казалось, увлеченный смешиванием кофе с коньяком. — Все эти угрозы должны быть нам по барабану. Важно то, что «Реливер» запросто может выиграть тендер, на который мы так рассчитываем!

— Я тоже об этом думала, но мне казалось, что это мои фантазии, — встревоженно ответила Тоцкая, — все-таки угрозы этих людей нужно делить на два. Я не верю в то, что они обратятся в силовые структуры, а действуя своими вялыми методами и запугивая нас какими-то там проверками, они ничего не добьются. Или у вас есть другие сведения?

— Да я же, кажется, как пришел, сразу их и выложил. У «Реливера» сложился более привлекательный имидж, чем у нас. Его лекарствам отдают предпочтение. Это уже не угрозы нашего врага, а объективные факты! Если аптеки выбирают «Реливер», мы можем быть почти уверены в том, что проиграем эту войну! — покачал головой Минков.

— Об этом не может быть и речи! — воскликнула Тоцкая. — Убивайте, берите заложников, взрывайте дома — но «Страда» выиграет тендер!

— Давайте вот только не будем совершать террористических актов! — замахал руками Михеев, — это общественный резонанс, ешкин кот, а он нам совсем не нужен!

— Можно попробовать припугнуть этого Руденского, — предложил Герман, — или даже убрать.

— Если бы мы спохватились чуть раньше, когда он только начал набирать обороты! — развел руками Минков. — Теперь, даже если убрать Руденского, ничего не изменится. «Реливер» представляет опасность целиком, как явление!

— Значит, надо убить сам «Реливер», — спокойно сказал Герман.

— Не надо только шутить! — цыкнула на него мать. — Не знаешь, что сказать, — молчи.

— А я знаю, что сказать, мама, — ответил он, — я, как ты помнишь, уже сумел вам помочь. И если ты и теперь меня выслушаешь и вы, господа, то станет понятно, что моя идея — единственный наш шанс на спасение!

— Ну давайте послушаем молодого человека, — откинулся на спинку кресла Михеев. Это было сигналом: все присутствующие тут же благосклонно посмотрели на Германа, и даже Тоцкая была вынуждена криво улыбнуться и позволить сыну высказать свои мысли.

— Разумеется, бесплатно генерировать идеи я не собираюсь, — начал свою речь Герман. — После того как вы согласитесь с тем, что моя версия устранения конкурента с нашего пути самая правильная, мы обговорим сумму гонорара. В принципе пять тысяч долларов — достойная цена.

— Пять штук за какую-то болтовню, на секундочку? — опешил Пахомов.

— Да, молодой человек, вы как-то слишком борзо подходите к вопросу! — согласился Колодкин.

— Ну хорошо. Тогда ваша жадность будет причиной нашей гибели, — эффектно сказал Герман и невозмутимо отхлебнул из чашки остывший чай. — Пора привыкать к новым временам, господа, вы безнадежно отстали от жизни.

— И в чем же, с твоей точки зрения, заключается отличие новых времен? — спросил скептически настроенный Афанасий Леонидович.

— А в том, что пора привыкать платить не только за исполнение, но и за саму идею. Креатив нынче дорог. Исполнителя можно нанять и за копейки, но что вы ему поручите, если сами ничего придумать не в состоянии.

— Почему ты считаешь, что твоя идея стоит этих денег? — спросила Тоцкая. — Может быть, кто-нибудь другой запросил бы куда меньше!

— Во-первых, кому-нибудь другому вы не расскажете того, о чем знаем только мы, — спокойно сообщил Герман. — А во-вторых, из всех нас я один достаточно много времени провел за границей и узнал немало поучительных историй о тамошних методах борьбы с обнаглевшими конкурентами.

— А способов борьбы с обнаглевшими подельниками тебе не демонстрировали? — спросил Михеев.

— Это будет стоить отдельных денег, — нахально заявил Герман. — Ну так что, спасаться будем?

— Герман, ты уверен, что твоя идея действительно настолько хороша, что поможет нам потопить этот «Реливер»? — осторожно спросила Тоцкая. — Нам ведь не жалко денег. Нам просто нужны гарантии!!

Герман наслаждался очередной переменой ее отношения к своей персоне — сейчас Тоцкая смотрела на него с надеждой. Он был главой семьи, хозяином ситуации, а она — слабой женщиной, в надежде глядящей на него и ждущей спасения.

— Ну, мама, гарантий тебе не может дать никто, даже сам Господь!

— Ладно, — сказал Минков, — давайте все же выслушаем версию юноши. В конце концов, если она действительно так хороша, что поможет нам расправиться с конкурентами, — неужели мы пожалеем денег?

— Как хорошо распоряжаться общими деньгами, — заметил Колодкин. — Нет, конечно, если идея настолько хороша… А вам, юноша, должно быть стыдно брать деньги с коллег по бизнесу!

— Но я же не вхожу в общую долю, — кротко ответил Герман, — надо же и мне как-то перебиваться. К тому же я прошу сущую мелочь, которая будет даже незаметна на фоне ослепительных доходов, которые вы получите, выиграв этот тендер!

— Ну рассказывайте! — махнул рукой Колодкин.

— Как вам всем известно, господа, — начал Герман, — я жил в Испании и изучал приемы и уловки тамошних корпораций.

«Господа» одобрительно закивали, и только Тоцкая презрительно поджала губы: что-то не слишком она верила в то, что сын занимался в Испании именно этим. Но перебивать его она не посмела: того и гляди, обидится, откажется говорить или затребует еще больший гонорар — с него станется.

— Так вот, — продолжал Герман, — в Испании, а также в Германии и Америке не так давно прогремели крупнейшие аптечные скандалы. Представляете — герр Штюберт приходит в аптеку за средством от простуды «Tylenol» — его женушка, фрау Штюберт, простудилась, катаясь на лошади, и желает излечиться. Муж покупает то, что он привык всегда покупать в таких случаях, приносит домой, дает жене, а та через пару минут умирает в страшных мучениях у него на руках. И совсем не от простуды или какого-нибудь неизвестного пока осложнения. Да-да, сначала муж думает, что это птичий грипп и клянется больше никогда не есть курятину, но медицинское освидетельствование, то есть вскрытие, показывает, что все дело в таблетках!

Выдержав эффектную паузу, Герман добавляет:

— В них был сильнодействующий яд!

— Ты предлагаешь нам начать производство ядовитых препаратов? — переспросила не понявшая идеи Тоцкая.

— Нет, конечно. Поскольку случаев отравления было несколько, полиция выяснила, что ядовитые препараты были произведены одной и той же фирмой — это я говорю о случаях, произошедших в Германии и Испании. В Америке же выяснилось, что препараты были произведены разными фирмами, но доставлены в аптеки одной службой. Пресса раздула все три дела и превратила их в скандал государственного значения. Так что репутация «отравителей» навсегда закрыла этим фирмам путь в большой бизнес.

— А они, конечно, были ни при чем? — догадался Прохоров.

— Разумеется. Во всем было виновато начальство пострадавших компаний — оно не желало играть по общим для всех фармацевтических компаний правилам. И конкуренты устроили им Варфоломеевскую ночь.

— Неплохо, — кивнул Колодкин. — Но в итоге ведь пострадали ни в чем не повинные люди.

— Ну да, кто-то, конечно, умер, — небрежно махнул рукой Герман, — но зато после этого руководители всех фирм стали как шелковые: никто не смел перечить главному боссу.

— В конце концов, это лотерея. Рулетка. Мне кажется, что от несчастных случаев и от паленой водки в день погибает куда больше народа, чем, по общему счету, погибнет от этих самых лекарств. Если мы, конечно, согласимся с идеей Германа и решим ею воспользоваться, — задумчиво сказал Пахомов. — Моему департаменту, конечно, придется как-то отвечать перед министром: знаете, эти скучные вызовы на ковер перед кучей телекамер от различных телеканалов, министр сурово хмурит брови и ругается, провинившийся сотрудник обещает исправиться и наказать виновных. На этом все и заканчивается.

— Так у вас же есть виновный! — воскликнула Тоцкая. — Даже никого специально не надо искать! Мясников! Он же продвигает этот «Реливер»! Пусть и отвечает! Его и на ковер!

— А ведь верно! Двух зайцев убьем! — согласился Пахомов.

— И заодно десяток ни в чем не повинных овец, — нахмурился Колодкин.

— А что вы предлагаете? — повернулась к нему Тоцкая. — По-моему, Герман очень хорошо придумал. «Реливер» травит москвичей — и таким образом ставит большой крест на своей дальнейшей деятельности. Мясников протежировал «Реливеру», — значит, господин Пахомов со спокойной совестью отправляет его в отставку, что дает нам гарантию в том, что новых «Реливеров», поддерживаемых из министерства, на нашем горизонте не появится.

— Ну хорошо, допустим, мы согласились с дерзкой версией Германа, — начал Колодкин.

— Согласились — и выплатили ему скромную такую сумму, — кротко сказал Герман, — Чтобы он и в дальнейшем мог генерировать не менее дерзкие идеи!

— И выплатим, конечно, раз уж мы обещали, — с плохо скрываемым раздражением ответил Колодкин. — Дело не в этом. Нужны исполнители. Кто изготовит лекарства с добавлением яда? И главное — кто сможет подбросить на склад «Реливера» отравленные медикаменты?

— Может, подкупить охранника? — неуверенно сказал Минков.

— Подкупить? И поставить все на карту? А вдруг он неподкупный? — загремел Колодкин.

— Ну это вряд ли, — усмехнулся Минков.

— Хорошо, а вдруг ему заплатят больше и он выдаст нас, когда поймет, что дело пахнет керосином? — спросила Тоцкая.

— Нельзя связываться с людьми Руденского, — уверенно сказал Михеев. — Если мы все-таки согласимся с идеей Германа и приступим к ее исполнению — работать должны чужие дяди, лучше бы вообще ничего не смыслящие в фармакологии, вроде сотрудников фирмы «Параллакс».

— Ничего подобного! — обиделась Тоцкая. — Мои ребята прекрасно во всем разбираются, просто мне невыгодно, чтобы они продемонстрировали нам свои знания. Их дело — смешивать ингредиенты!

— Ну вот пусть кто-нибудь из них и смешает! — предложил Минков.

— Нет, — вдруг сказала Тоцкая, — не нужно доверять это дело посторонним. У нас есть Шарагин! Разве завскладом не придумает способ подбросить подготовленные нами лекарства? И разве потом кто-нибудь заподозрит его?

— Отличная идея! Теперь, кажется, все сходится! Я — за! — сказал Михеев.

— Я тоже, — кивнул Пахомов и украдкой посмотрел на часы: ему нужно было ехать на совещание.

— Разумеется, я тоже за! Отличная идея! — согласился и Минков.

— За неимением лучшего варианта и в сложившейся ситуации, пожалуй, придется согласиться, — вздохнул Колодкин.

— Ну что, сынок, ты выиграл этот тендер, — усмехнулась Тоцкая. — Только, чтобы получить деньги, тебе придется проконтролировать действия нашего друга Шарагина. Даже так — не проконтролировать, а проинструктировать. Ты ведь главный в этой области специалист.

— Об этом мы не договаривались, — заметил Герман, — но если добавите еще пять тысяч…

— Хватит и трех! — отрезал Колодкин.

Герман захохотал:

— А вы уже усвоили, что воплощение стоит дешевле, чем сама идея. Молодцы! Надеюсь, вы не против, если нашу акцию мы как-нибудь назовем, — спросил он, — чтобы в случае чего понимать друг друга с полуслова?

— Операция «Ы»? — пошутил Минков.

— Глупо, — перебила его Тоцкая, — надо придумать что-то свое!

— «Испанская рулетка»! — предложил Пахомов и энергично потер нос. — А теперь, господа, я быстро откланиваюсь и еду на совещание. Надеюсь, вы меня простите за поспешность.

— Да, нам, видимо, тоже пора. Все вопросы мы обсудили. Герман, сообщайте, пожалуйста, обо всем, что будет проделано! — сказал на прощание Михеев.

Когда высокие гости ушли, Герман с чувством выполненного долга подошел к бару и вынул из него початую бутылку виски. «Назло ей теперь выпью!» — подумал он. Тоцкая заметила, но не стала протестовать: в конце концов, ее сын, кажется, придумал отличное средство против ненавистного конкурента!

…Духота и зной заполняли полуподвальное помещение, в котором трудились лучшие журналисты Москвы, обозреватели самой популярной и авторитетной газеты. Газета недавно избежала очередного закрытия по злобному навету и теперь процветала, наслаждаясь бессильной яростью врагов. Газета процветала, а вот ее сотрудники страдали от духоты, началось именно то лето, которое страшнее всего переносится именно в городе, не жаркое солнце песчаных пляжей, а раскаленная духота, когда плавятся мозги и асфальт, когда верными спутниками рабочего человека, оставшегося без летнего отпуска, становятся апатия и похмелье.

— Кто вообще придумал работать в такую жару? Вот еще недавно делали же длинные майские праздники, вакации дней на десять. А так ни весной толком отдохнуть не успели, и лето сразу началось, да такое премерзкое. Я бы все газеты на лето отправлял в отпуск, а газетчиков, которые не желают отдыхать, расстреливал. Ну и читателей, которые не могут прожить без ежедневного чтива, тоже расстреливал бы. Нет — сначала кормил бы газетами, а потом уже расстреливал! — простонал Сергей Галавазинов, откидываясь на спинку стула. Ему хотелось спать, его мутило после вчерашней презентации, на которой он перебрал текилы, он ненавидел человечество в целом и режиссера Братушкина в частности. Нашел время для презентаций!

— Фильм-то хоть достоин мусорной ямы? — поинтересовался его коллега Савва Пирожков, тоже отрываясь от опостылевшего монитора.

— Да фуфло. Ходит дебил деревянный, стреляет из картонного гранатомета, все встречные разлетаются в мелкие сопли, — сплюнул Галавазинов.

— А мораль? — почесал бороду Пирожков.

— Мораль? Продюсер Ромовский четко, блин, уловил желания аудитории, окончательно оболваненной современными российскими массмедиа.

— То есть нами, — уточнил Пирожков.

— Ну не нами, нет. Мы разве оболваниваем людей?

— Нет, конечно, — отозвался из-за своего компьютера их коллега Воскресенский. — Это они нас оболванивают!

— Короче, предлагаю сегодня не работать! — вернулся к началу разговора несчастный Галавазинов. — Можно послать Катю за пивом, или самим взять пива и пойти на Чистопрудный бульвар, или, на худой конец, в «Двуязычника», если там не будет очередной презентации. Тьфу, провалиться бы им!

— «Двуязычника» на той неделе сожгли, об этом наша газета, между прочим, сообщала, — заметил Воскресенский.

— А ты что, газету целиком прочитываешь? — поразился Пирожков.

— Прочитываю, — гордо сказал Воскресенский, — и вам советую. Там масса полезной и нужной информации!

— Ну кого ты грузишь, а? — устало пробормотал Галавазинов. — Там куча бесполезной и ненужной трепотни. А вот то, что мне нужно, — это литрушечка прохладного светлого пива. Савва Васильевич, вы как?

— Мысль здравая. И верная. Надо брать! — пробасил Пирожков.

— А номер опять мне сдавать? — раздался в помещении новый голос, кроткий и всепрощающий. Это очнулся за своим столом начальник отдела Евгений Летаев, перебравший вчера прямо на рабочем месте.

— О, точно, оставим Летаева с Воскресенским работать, а сами пойдем в кабак! — обрадовался Пирожков.

— Я вот дверь сейчас забаррикадирую! — посулил Воскресенский. — Вы пейте, пейте, но напиваться-то зачем? Пока не сдадите своих колонок, мы вас не выпустим!

— Точно! Пусть лучше они и за нас поработают, а я еще посплю! — обрадовался Летаев.

— Убивать бы таких начальников, и подхалимов их, и читателей, и Ромовского в первую очередь из гранатомета размета-а-ать! — завыл Галавазинов. — У меня производственная травма! Голова раскалывается, а тут еще про этот фильм писать, лохами для лохов снятый!

— Ну ладно, ты и напиши как лох для лохов, и пойдем из этой обители скорби, — поддержал его Пирожков.

— Знаете, я, пожалуй, кондиционер включу, если вам действительно так плохо, — смилостивился жестокосердный Воскресенский.

— А он до сих пор не включен? А мы все еще живы? — возопил Галавазинов.

— Серега, ты бы мог выть потише? — вежливо спросил у него Летаев. — Ты мне спать мешаешь, а я, если не высплюсь, не смогу написать то, что мне надо. А если я не смогу это написать, то вы тоже не напишете, потому что идиоты, и нас всех уволят, к ядрене фене. Вот что получится, если ты не заткнешься, сволочь!

На некоторое время в кабинете воцарилась тишина, наполненная слаженным шелестением клавиатур и нежным посапыванием Летаева.

— Фильмы Ромовского и Братушкина, — через некоторое время принялся бормотать Галавазинов, — воспитывают нового российского зрителя. А хрен ли его воспитывать? Он, что ли, послушается?

— Замолчи, а то кондиционер отключу, — иезуитски пообещал Воскресенский.

— Да мне все равно, блин, хоть свет отключай, у меня и так голова болит. А тут ты еще прикапываешься, сволочь непьющая!

— Тебе, может, таблеток дать? — с сочувствием обратился к коллеге проснувшийся Летаев. — Я позавчера купил какую-то новую рекламируемую муть от давления, а зачем — не знаю. Кутил, тратил деньги на баб, цветы покупал, картины, модные таблетки «от жадности». Цветы и картины бабы разобрали, а от таблеток отказались, сказали — им нужны наркотики, а не эта ерунда. Вот я и хожу второй день с ними, выбросить жалко, может, хоть ты возьмешь? У меня же голова не болит, я сплю вместо этого!

Галавазинов благодарственно принял одну таблетку и стал метаться по редакции в поисках воды — запить. Но в этой редакции было принято скорее закусывать, нежели запивать.

— Евгений Эдуардович, вы настоящий! — проникновенно сказал Пирожков. — Можно и мне пару таблеточек? А то что-то голова тоже побаливать начала.

— На халяву — хоть отраву! — жизнерадостно продекламировал Воскресенский. Очевидно, эта пророческая строка должна была войти в его новый стихотворный сборник.

— Да у меня всего три осталось. Там упаковка маленькая, зато сами таблетки большие.

— От жадности? — переспросил Пирожков. — Тогда мне — и побольше, побольше.

Он хохотнул и, отталкивая Галавазинова, выгреб из руки Летаева остатки лекарства.

Пирожков и Галавазинов, давясь и препираясь, запили таблетки водой, предназначенной для полива цветов, отродясь в этом кабинете не водившихся, и уселись на свои места — ждать результата. Сначала им в самом деле полегчало — сработал эффект плацебо. Галавазинов бодро закруглил фразу о воспитании нового российского зрителя и довел статью до относительно читабельного состояния. Пирожков разгромил новую книгу модного молодого московского извращенца Малютова, обещавшую стать бестселлером, и тайком от коллег даже закончил манифест нового литературного кретинизма. После чего удовлетворенно вдохнул полной грудью и забыл выдохнуть от пронизавшей все его тело боли, переходящей в судорогу.

— Сальери! — прохрипел он, падая лицом на клавиатуру. Манифест нового литературного кретинизма пополнился несколькими строчками ничего не значащих буквосочетаний, набранных носом несчастного Пирожкова. В таком виде его потом и опубликовали разделяющие идеи Пирожкова электронные СМИ.

Галавазинов, решивший сначала, что похмелье к нему возвращается, пригрозил всем читателям и зрителям кострами святой инквизиции, после чего ему стало не до прочих людей: сам он почувствовал себя немногим лучше жертвы аутодафе.

— Что-то не так? — спросил через некоторое время невозмутимый Воскресенский. — Вы какие-то бледные. Что, творческий экстаз?

Но вскоре ему стало не до шуток: Савва перестал подавать признаки жизни. Немедленно проснувшийся Летаев кинулся к Пирожкову, деликатно пнул его коленом, но, не получив отклика или хотя бы ответного пинка, бросился к телефону.

Примчавшаяся через двадцать минут «скорая» констатировала отравление.

— Его как-то можно спасти? Мы без него не справимся! — заглядывал в глаза врачу Летаев.

— Придется как-то справляться, — сухо ответил врач. — Что он ел-пил? Вы сами не чувствуете никаких симптомов отравления?

Воскресенский и Летаев испуганно поглядели друг на друга.

— Может быть, это кондиционер? — наконец произнес более хладнокровный Воскресенский.

— Ели-пили что? — терпеливо повторил врач. — У вас тут крыс не травили? Может, он по ошибке закусил отравленным хлебушком?

— Да мы только мечтали выпить, — тихо отозвался Галавазинов, которому тоже явно плохело на глазах.

— Мы их не отпустили, — вспомнил Летаев. — А то знаете, отпустишь их за пивом, пока номер не сдан, так они и не вернутся, придется за них писать! А благодарность? Вы думаете, они способны на благодарность? Да они даже не могли заткнуться, пока я спал! Пришлось им таблеточек от давления дать, а то они похмельем маялись, чтоб не выли!

— Надо проверить, — коротко ответил врач. — Кто еще принимал препараты? У вас образцы лекарства остались?

— В каком смысле образцы? — не понял Летаев. — Неужели вы думаете, что мы их отравили из зависти к их журналистским талантам?

— Он имеет в виду оставшиеся лекарства, — пояснил Воскресенский, подходя к столу, где так до сих пор и лежала упаковка из-под таблеток. — Вот, если вам достаточно этого, только пустая пачечка осталась…

Когда Галавазинова и Пирожкова увезли, Летаев мрачно изучил недописанные статьи, оставшиеся ему в наследство от этих двоих «Моцартов».

— Как ты думаешь, меня расстреляют за то, что я отравил величайших критиков современности? — поинтересовался он у товарища.

— А ты и в самом деле хотел их отравить? — оживился Воскресенский, предчувствуя сенсацию.

— Нет, что ты, что ты! Но в итоге-то они отравились! Моими, между прочим, таблетками!

— Не знаю, что там с таблетками, а кондиционер я все-таки выключу, — вздохнул хозяйственный Воскресенский.

— Да ты врубись, все так складно получалось! Бабенка тут прибилась работу искать — в аптечной системе никто и никак. Ни опыта, ни знакомых. Образование экономическое, ну, взял я ее администратором. Сразу так дело поставил, что она накладные подписывает и товар принимает, она же ответственности своей не понимает. Я ей сказал, что она должна подписывать, ну эта дурочка все и делала.

— Ох! Как бы сейчас она нам пригодилась! — Герман, не выпуская изо рта сигарету, ловко фасовал таблетки.

Всю операцию пришлось проводить второпях. Часть продукции «Реливера» действительно распределялась через Центральную аптечную базу, где хозяином был Даниэль Всеволодович Шарагин. Как раз на днях от фирмы Руденского должна была поступить крупная партия — в ожидании ее были отпечатаны в провинциальной типографии идентичные упаковки, и сейчас в четыре руки Герман Тоцкий с Шарагиным запихивали в поддельные упаковки смертельный яд.

— Ну и где твоя бабенка, дядя Даня? Заставили бы ее сейчас паковать, если она все равно не сечет.

— Да понимаешь, пропала она. Причем странно пропала, я как раз предложил ей официально оформиться и все такое, оклад приличный обещал. — Шарагин витиевато выругался.

— Может быть, это проверка или еще какая подстава? — насторожился Герман.

— Да ну! Она с улицы пришла. Если бы это была ревизия какая, то нашли бы общих знакомых, рекомендации и прочее, тетке бы этой придумали легенду достоверную. Я потому ее и взял, что она явно никаким боком.

— Документы-то ее хоть смотрел?

— Да нет, не успел. — Шарагин виновато пожал плечами. — Как раз велел ей принести документы для оформления, а она просто не вышла больше на работу.

— Ну ты даешь! — Герман даже бросил на время упаковку лекарств и решил размять пальцы. Сигарету он так и не выпускал изо рта.

— Да ладно, — Шарагин рассмеялся мелким неприятным смехом, — других найдем. Я просто подумал, что все так удачно складывается, и Зося эта была совсем не при делах. Самый тот вариант. Специально искать — не найдешь, или подсунут кого. Всегда надо перестраховаться. Ладно, пока мы ото всех ревизий отмазываемся, да и предупреждены заранее. Но ты сам знаешь, времена меняются. На бога нашего — Афанасия Леонидовича — надейся, да сам не плошай.

— Зиц-председателя присматриваешь? — ответно хохотнул Тоцкий. — Это дело. Действительно, никогда не мешает подстраховаться.

На этих словах он помрачнел, вспомнив о печальных событиях в Коста-дель-Соль. Уж насколько тогда Герман был уверен в собственной безнаказанности, а вон как все обернулось. Шарагин будто прочитал его мысли:

— А что, в Испании дело тухляк оказалось? Или по мамочке соскучился?

— Тут дела повеселее! — попытался отшутиться Герман.

— Ага! Веселуха, ночью на складе отраву в пузырьки запихивать — романтика! А в Испании ску-учно… не пойдем сегодня на пляж, будем пить коктейли…

— Иди ты, дядя Даня! — незлобно огрызнулся Герман, но откровенничать о своих злоключениях в Испании не стал. Чего доброго, Шарагин мамаше стукнет, а та начнет выяснять — что с деньгами. Пока вроде удавалось от таких вопросов уворачиваться. Поначалу, мол, делом занят был, которым мамаша же и нагрузила. Потом стал смутно намекать на некоторые неприятности в Испании, что на него, мол, наехали местные. Подробностей не сообщал, только махал руками: «Ах, мама! После, все после, дайте мне хотя бы дух перевести. Тебе и твоим подельникам плевать, что я еле жив остался, лишь бы денежки посчитать. Ну про этих круторогих козлов — понятно, но хоть ты, мама, пожалей!» Мама жалела, конечно, но рано или поздно придется держать отчет.

Герман был человеком довольно безалаберным, надеялся, что все рассосется само собой, конечно, когда-нибудь придется признаваться во всем, но зачем же прямо сейчас? Ну не убьет же его родная мамаша. Не убьет и от подельников спасет — это точно! Волчица та еще…

Слава богу, что теперь еще и это дельце подвернулось: и на карманные расходы Герман подзаработает, и общее внимание отвлечет от судьбы их общей казны.

Финансовый директор некогда процветающей чайной торговой компании Сергей Крысулин мрачно размешивал сахар в чашке кофе, которую принесла ему секретарша. Текущие дела Крысулина представлялись ему большим гробиком, черным и неотвратимым. «Если так, то в лучшем случае уволят. А если я так?..», или «Убежать в Норвегию — там Олаф как-нибудь приютит. Догонят!..», или «Свалить все на бухгалтерию, припугнуть их… Так ведь уже припугивал. Третьего за год бухгалтера увольнять?» — мелькали в его голове мысли, проносились стремительно, не принося облегчения.

Сереженька Крысулин с детства привык подставлять ближних и дальних — как получится. В школе он был стукачом и подлизой, но таким ловким и изворотливым, что был бит всего-то двенадцать раз за все десять лет, хотя чуть ли не каждую неделю портил кровь своим менее гибким и беспринципным товарищам.

Благодаря милым детским интригам Крысулин стал секретарем районной комсомольской организации и помчался по карьерной лестнице так же быстро, как человек, измученный диареей, бежит к далекому и прекрасному туалету, что расположился в дальнем конце коридора. Когда партия приказала долго жить, а комсомол ответил «есть!», Крысулин отрекся от прежнего мира, переметнулся на сторону освобожденного капитала и вошел в долю со своим комсомольским приятелем Гришей, которого вскоре благополучно кинул. Но собственное дело Крысулину организовать никак не удавалось: привычка подставлять, стучать и подличать осталась, а стучать вроде бы было некому, и пресмыкаться тоже — не перед зеркалом же, преданно заглядывая в глаза своему отражению?

Поэтому, опять же не без помощи своих комсомольских товарищей, он стал тем, кем стал, — финансовым директором процветающей фирмочки. Эта должность позволяла ему удовлетворять все свои низменные инстинкты. Сколько бухгалтеров лишилось работы по его вине! Не забывая о старинной школьной привычке, Сережа сваливал свои огрехи на подчиненных — и неизменно выходил сухим из воды. В том, что компания, в которую он попал, в последние годы постепенно захирела, была и его вина тоже.

Но генеральный директор, казалось, этого не замечал. Проводя жизнь между спортивными клубами и заграничными поездками, он очень редко снисходил до своих подчиненных и собственной компании, интересовавшей его как некое поместье, из которого время от времени присылают деньги, но не более. Таким образом, Крысулин, как ловкий и хитрый управляющий, проворачивал за его спиной разные сомнительные махинации и не был ни разу пойман.

И вот словно гром среди ясного неба! Директор между поездками в Австралию и Ниццу вызвал Сергея и намекнул на то, что дела его не очень. Так и сказал: «не очень». И в тот же день укатил…

Теперь господину Крысулину предстояло мучиться вплоть до возвращения генерального и думать: какая же из его махинаций стала известна начальству, или, может быть, не одна, а несколько? Мрачные мысли одолевали Сергея, и некому было его утешить.

Неужели в компании завелся второй стукач? Неужели кто-то перемудрил его, опытного интригана?

Крысулин открыл на компьютере досье на всех сотрудников, по крупицам собранное и тщательно охраняемое от посторонних глаз. Здесь были не только непосредственно работники, но и компаньоны Крысулина, в том числе — по сомнительным делишкам, не имеющим к делу чайной торговли никакого отношения. Перелистывая страницы, удобно отформатированные и структурированные, господин финансовый директор размышлял: «Этот слишком ничтожен, этот глуп, этот вообще витает в облаках, у этого нет никакого влияния на генерала…»

Наконец, пересмотрев еще раз весь компромат на сотрудников, господин финансовый директор отметил, что слишком мало он знает о руководителе отдела продаж Людвиге Константиновиче, а ведь такой человек вполне мог бы на него накапать. Ну то есть Крысулин на его месте непременно бы это сделал.

К сожалению, Людвига не оказалось на месте. «Будет завтра с утра!» — сообщил его заместитель. Так что Крысулину пришлось вернуться к остывшему кофе.

Кофе оказался слишком крепким — Крысулин не любил этого. Тоже ничего себе повод сорвать зло, если проблема пока не решается.

— Юля, я сколько раз говорил, что мне нельзя пить крепкий кофе! — ледяным тоном сообщил он секретарше по внутренней связи.

— Но тут одна ложка кофе, как обычно! — попробовала оправдаться Юля.

— Ты не хами, когда со мной разговариваешь! — совсем разошелся Крысулин. — Вылетишь отсюда в два счета — и все! Разговор окончен.

Секретарша, одуревшая от жары, непрекращающихся звонков и постоянных закидонов господина финансового директора, заплакала и убежала в туалет — успокоиться и поправить макияж. Когда она вернулась, ей снова позвонил взбешенный Крысулин:

— Ты почему отсутствовала на рабочем месте, а?

— Я выходила. Ну мне нужно было выйти на минутку.

— Ты должна была меня предупредить! Ты должна была кого-то вместо себя оставить! А вдруг мне что-нибудь понадобится?

— Я вас слушаю.

— Тащи от головы что-нибудь, быстро!

Юля беспомощно заозиралась: она давно уже предлагала завести аптечку, с ней даже соглашались, но все время забывали выделить денег на это полезное приобретение.

— Я сейчас посмотрю, — пробормотала она. — Кажется, ничего нет…

— Ну так сбегай в аптеку!

— Хорошо, только попрошу кого-нибудь посидеть вместо себя.

— Никаких «попрошу»! Быстро встала и пошла! А то вылетишь!

На подворачивающихся каблучках секретарша послушно побежала к лифту, спустилась на первый этаж и быстрым шагом направилась к аптечному киоску, расположенному в самом начале улицы Правды.

«Улица Правды, да, — вздыхала про себя Юля. — Дождешься тут правды, как же. Чтоб ты сдох, капризный идиот!»

— Дайте, пожалуйста, упаковку аспирина, — срывающимся голоском сказала она продавщице. — И пузырек валерьянки!

— Аспирин только импортный — девяносто шесть рублей.

— Ой, нет, я с собой столько не взяла. А есть что-нибудь попроще?

— А для чего? В смысле от чего?

— Да начальник от духоты мается, орет, голова, говорит, раскалывается.

— На вот возьми, почти то же самое — пирацетам. И стоит в три раза дешевле.

На обратный путь Юля потратила еще меньше времени — ее окрыляла надежда на то, что Крысулин потребует еще кофе, и тогда она накапает в чашку валерьянки! Чтоб стал спокойный, как Людвиг Константинович.

— Ну чего так долго-то? — встретил ее рык Крысулина. — Во все витрины по дороге смотрелась, что ли?

— Ваш аспирин. Принести запить? — вежливо поинтересовалась Юля, хотя больше всего на свете ей хотелось взять со стола пресс-папье в виде рыцарского замка и как следует дать по голове расхамившемуся боссу. Но попробуй только! Вылетишь в два счета, как говорит этот самый босс.

— А ты не могла сразу воды принести? Я что, так буду таблетки грызть? — снова разъярился Крысулин. — И вообще, это не аспирин. Что ты мне притащила?

— Мне в аптеке сказали, что это еще лучше. Новое средство.

Юля выскочила из кабинета, чтобы не расплакаться прямо на глазах у своего мучителя. Достала из шкафа стеклянный стакан (одноразовые пластиковые, против которых не возражает даже сам генеральный, Крысулина не устраивают), наполнила его водой из кулера.

— Ну принесла, что ли? — Господин финансовый директор изволил сменить гнев на милость и даже немного пошутил: — Умру я тут у вас от головной боли — что будете делать? У вас-то небось голова еще больше заболит, чем сейчас у меня. Ладно, валяй.

Крысулин вскрыл упаковку, немного подумал и проглотил сразу две таблетки. Облегчение наступило не сразу, зато эффект оказался потрясающим — ему и не снилось!

Перед уходом Юля, как всегда, заглянула в кабинет к Крысулину, чтобы поинтересоваться, не нужно ли ему что-нибудь еще. Финансовый директор сидел за столом, откинувшись на спинку кресла, и неестественно вывернув левую руку. Правой рукой он сжимал осколки стеклянного стакана…

Юля подкралась к нему. Глаза господина финансового директора выкатились из орбит, изо рта капала пена.

— Мама! Ма-а-ама! — закричала Юля и выбежала из кабинета.

— Алло, «Скорая»? У моего шефа припадок! На нервной почве! Кажется, он не дышит!

Прибывшая на ее звонок «скорая помощь» диагностировала отравление.

— Что ели, что пили? — спросила женщина-врач, похожая на добрую бабушку из сказки, пока санитары грузили тело несчастного интригана на носилки.

— Я… я ему кофе приносила. Вот, заваривала из этой банки.

Врач потянулась к банке, понюхала ее содержимое:

— Возьмем на экспертизу.

— Но я тоже пила… Тайком. Сразу после него.

Врач потеряла всякий интерес к банке.

— Никаких заменителей сахара он не употребляет?

— Нет. Пьет с сахаром!

— У него там, в кабинете, есть холодильник? Может быть, он что-то съел?

— Нет, он всегда ходит в соседний ресторан на бизнес-ланч, — отрапортовала Юля.

— Никаких лекарств покойный не принимал? — продолжала допытываться врач.

— Покойный? — вздрогнула Юля. — Неужели это из-за меня?

— Из-за вас? А подробнее?

— Когда он меня сегодня погнал за аспирином, я про себя подумала: «Чтоб ты сдох, скотина!» А говорят, когда очень сильно желаешь кому-то зла, это исполняется.

Врач пропустила мимо ушей Юлины признания, но аспирином заинтересовалась, велела принести упаковку, если она осталась, и попросила разрешения воспользоваться телефоном.

— Здравствуй, голубчик, — проворковала она в трубку, — у нас тут случай, похожий на то, что было у вас с отравлением. Слишком поздно приехали — уже ничего не сделаешь. Да, проверим. Хорошо, свяжусь.

Тело финансового директора Сергея Крысулина уже увезли, когда Юля вспомнила наконец о валерьянке. Нацедила себе в стакан двадцать капель, разбавила водой.

— Финансовый директор умер. Да здравствует финансовый директор! — сказала она сама себе и выпила залпом содержимое стакана. — Лишь бы новый не оказался еще большей сволочью.

В тот день, когда был запланирован и согласован с военными инстанциями допрос подчиненных генерал-майора Красникова, Турецкого неожиданно вызвали на ковер. Оказывается, представители Государственной думы и думы городской создали сообща специальную комиссию для регулирования вопросов правопорядка. И сразу же решили выяснить, что творится с делом Голобродского.

Неудивительно, ведь всколыхнувшее столицу печальное событие до сих пор было у всех на устах. Вот Турецкого и вызвали как мальчика для битья, чтобы он перед «народными избранниками» отчитался в том, как продвигается следствие, и объяснил, почему народу до сих пор не предъявили пойманного преступника.

Посоветовавшись с коллегами, Александр Борисович решил допрос военных не отменять, а довериться Пиявкину. К тому же генерал-майор так красноречиво намекал на то, что конфиденциальный разговор с военным следователем может оказаться гораздо продуктивнее официального допроса. Рекомендациям Саватеева, а значит, и Анатолию Пиявкину, Турецкий вполне доверял. Может, и к лучшему, что военные поговорят без него; а в том, что Пиявкин будет вести протокол по всей форме, Турецкий и не сомневался.

Сам же Александр Борисович приготовился к тому, что предстоящий день можно будет смело вычеркнуть из жизни как бесполезный.

Буквально у порога Турецкого остановил телефонный вызов.

Звонила Галя Романова, откомандированная в группу, расследующую убийство свидетеля. Она обстоятельно доложила все, что узнала от Болтаева. В квартиру Рафальским звонил человек, представившийся журналистом, который якобы хотел взять у Ефима Борисовича интервью. Нет такого журналиста — проверили уже. Но у жены Рафальского — Анны Ильиничны — этот звонок никаких подозрений не вызвал: она видела, какой ажиотаж творится вокруг смерти Голобродского…

— Ты прости, Галочка, но я тороплюсь. Почти опаздываю, — признался Александр Борисович. — Давай по сути. Вкратце.

Галя затараторила:

— Анна Ильинична этому журналисту призналась, что ее супруг в данный момент находится в больнице с сердечным приступом, но клянется, что, в какой именно больнице, не уточняла. Да она и сама не была тогда еще поставлена в известность. Ей Рюрик только позвонил, сказал, что Рафальского на «скорой» увезли. А куда именно — сообщили уже позднее.

— Ну это не вопрос! — ответил ей Турецкий. — Зная, что человек госпитализирован, к тому же точно зная, с каким диагнозом, достаточно сделать два-три звонка, чтобы выяснить, в какой больнице он находится. А скажи-ка, Галочка! Что показывает персонал? Были ли какие-то визиты к Рафальскому или просто кто-то замечен в непосредственной близости от его палаты?

— Да, Сан Борисыч, именно так: был замечен подозрительный человек. Его запомнила дежурная медсестра и одна из пациенток. Болтаев подсуетился — и новый портрет разыскиваемого уже готов. На «Войковской» можно получить и размножить. Кстати, на тот, что журналисты сделали, достаточно похож.

— Это очень хорошо, Галочка. Ты свяжись, пожалуйста, с Елагиным и все это ему передай. И вот еще что. Вчера на платформе Матвеевская пытались столкнуть под электричку еще одного ветерана, работавшего в комиссии у Голобродского. Преступник явно стремится убрать тех, кто может помочь в расследовании фармацевтического дела. К счастью, Силкин остался жив — ему не дали упасть под поезд подростки, ожидавшие электричку на перроне. Они же и преступника разглядели. Словесный портрет схож с описанием убийцы тележурналистами. Поэтому так: Рюрику скажи, чтобы взял у Грязнова координаты подростков и показал им фоторобот последнего. Если нужно — пусть снова ЭКЦ напряжет. С уточненным портретом весь состав нашей группы ознакомить. Понятно?

— Да.

— Ну а я коверным у депутатов сегодня выступаю. Но если что, звоните, не стесняясь. Потерпят народные избранники.

Лора Долли сидела перед зеркалом в гостиной и — нет, не плакала, а снимала макияж. Вернее, она старалась убедить себя в том, что не плачет. А чего тут плакать? Только что она вернулась из ресторана, где каждый вечер в час назначенный поднималась на сцену и исполняла те или иные песни по желанию публики. Сегодня публика попалась очень уж мерзкая: подвыпивший гопник, вообразивший себя бандитом, заказывал блатняки. Но каким-то образом умудрялся удерживаться в рамках приличий, так что охранники в его сторону даже не смотрели. А вот Лору он просто вывел из себя.

На самом деле Лора ненавидела петь песни на заказ, хотя зарабатывала этим на жизнь. Людям почему-то кажется, что если уж они пришли в заведение, заплатили за еду, то почему бы им не заказать в придачу и музыкальное сопровождение? И вот они заказывают. А так как воображение у них скудное, слабенькое такое воображение, Лора знает наперед, что выберет тот или иной посетитель — как правило, выступления превращаются в бесконечное, мучительное повторение самых ненавистных шлягеров. Очень редко попадается такая публика, которой все равно, что ей тут будут исполнять, и Лора вольна в выборе композиций. Обычно она поет негритянские блюзы.

Лора все бы отдала за возможность выступать в каком-нибудь элитном клубе для любителей негритянских блюзов, но если такие клубы и есть, то в них выступают аутентичные негры. И как попасть туда, как пробиться в элиту, Лора не знала. Во всяком случае, в ближайшем будущем Лоре величайшая певческая карьера не светила, поэтому она вынуждена каждый вечер, наплевав на свои великолепные вокальные данные, петь для господ посетителей ресторана.

Раньше Лора как-то пыталась уйти от ресторанного пения, ну хоть в переходе петь, что ли. Всяко лучше, чем переступать через себя, наступать на горло своей песне — буквально, но в самый последний момент она трусила. В переход не шла, а возвращалась в ресторан. И переступала, и наступала. Потому что помимо негритянских блюзов Лора любила роскошь. Не настоящую, конечно, всамделишную роскошь — откуда бы ей про такую знать? — а гламурную, рекомендуемую модными журналами жвачку. А эта жвачка, к сожалению, тоже стоила денег.

Если бы Лора не вышла в свое время замуж, вполне возможно, она смогла бы найти себе богатого поклонника из тех, которые посещают по вечерам рестораны, хотя это тоже сомнительно. Максимум, на что способен такой поклонник, — накормить ужином, подарить духи или шляпку, а потом настойчиво предлагать уединиться в номерах.

Сейчас муж, располневший программист Саша Тюхин, лежал на диване, замотавшись в дорогое покрывало, и, мелодично похрапывая, спал. Рядом с диваном расположился джентльменский набор: пульт от телевизора, несколько пустых пивных банок, пакетик из-под сушеных кальмаров. Саша не был гламурным человеком, он не понимал, что пить пиво с этой вот сушеной гадостью не просто вредно, но еще и категорически немодно в этом сезоне! А уж смотреть телевизор, лежа на диване, — и подавно! Если уж вздумалось напичкать свои мозги рекламой и насилием, то делать это надо легко, мимоходом: например, когда фуршетный стол уже готов, а гости что-то запаздывают, можно включить телевизор, сесть в кресло и, невнимательно глядя на экран, прислушиваться к звукам, доносящимся из подъезда…

Лора сидела напротив зеркала с ваткой в одной руке и тюбиком геля для снятия макияжа — в другой. Телевизор беззвучно мерцал в углу: видимо, когда началась рекламная пауза, Саша благополучно отключил звук, а следом отключился и сам.

Она поглядела на него с неприязнью. Давно уже нежный и стеснительный юноша, который ей когда-то так понравился, превратился в «нормального мужика» — такого, о котором, если верить песням, столь нежно любимым посетителями ресторанов, мечтает каждая женщина. Лора согласна была, чтобы ее перестали считать женщиной, — лишь бы никогда в жизни ей не пришлось мечтать вот об этом счастье. О том, которое лежало на диване, посапывало, сжимало рукой пустую пивную банку и, надо думать, должно было вызывать массу умиления среди домохозяек всех возрастов, полагающих, что муж должен быть сыт, пьян и доволен.

В том, что Саша в данный момент вполне доволен, сомневаться не приходилось. Зато Лоре отчаянно хотелось подпрыгнуть, вцепиться в занавески, повисеть на них немного, а потом сорвать, к чертовой матери. На этом бы она не ограничилась: разделась бы, замоталась в занавески, поднялась на крышу дома и полетела оттуда диковинной птицей. А Саша пусть себе спит, утром проснется, включит телевизор, и тот все ему расскажет.

Лора все больше и больше впадала в ярость. Разлегся тут, дрыхнет, довольный и пьяный, тогда как она просто лопается от ярости! Впрочем, что изменилось бы, если бы этот тюха-матюха еще не спал, а встретил ее на пороге в семейных трусах и майке? Он наверняка рассказал бы какой-нибудь глупый бородатый анекдот, каковые программисты обычно почитают за житейскую мудрость. Или равнодушно промямлил: «Не переживай, все пройдет, ты ведь сильная, ты справишься».

«Интересно, с чего это он взял, что я сильная? Я гири, что ли, в его присутствии тягала? Или шкафы двигала?»

Отбросив в сторону грязную ватку, выключила свет в комнате и отправилась в спальню с целью полистать какой-нибудь не слишком утомительный роман, а потом и заснуть. Но роман попался какой-то совсем уж бестолковый, а спать не хотелось категорически.

Лора встала с постели, вышла в гостиную. Телевизор мерцал в темноте и освещал путь. Она собиралась принять душ, но выяснилось, что, как назло, закончился ее любимый успокаивающий гель с экстрактом зеленого чая, лимонного дерева и пихты. Видимо, Саша по ошибке вымыл им голову.

Лора потянулась за пеной для ванны, но баночка выскочила из рук и плюхнулась в унитаз. Это было уж слишком! Женщина села на край ванны и беззвучно заплакала. Она ожесточенно кусала край махрового полотенца, но слезы капали из ее глаз будто бы по своей воле, и никак их нельзя было остановить. «Только бы этот боров не проснулся прямо сейчас! — думала Лора. — Это же будет катастрофа! Он начнет ломиться ко мне, я открою, вся заплаканная, он станет неуклюже утешать меня, и тут я наконец выскажу ему все, что о нем думаю!» Но муж и не думал просыпаться. Когда Лора исчерпала все водные ресурсы своего организма и умылась, у нее заболела голова.

Обычно в таких случаях она немедленно ложилась спать, и боль через некоторое время отступала вместе с опостылевшей действительностью, зато на смену им являлись сны, в которых хоть какое-то время можно было отсидеться, отдохнуть от ресторанного репертуара и амебоподобного Саши, возлежащего на диване или сидящего за компьютером. Но сегодня Лоре совершенно не хотелось спать.

Она вышла на кухню и прижалась лбом к оконному стеклу, но этот фокус успокаивал нервы, но не боль. Лекарств в их доме никогда не было: Тюхин почти не болел, а если заболевал, то лечиться предпочитал водкой с перцем, а она довольствовалась зеленым чаем, который, если исступленно верить в его лечебные свойства, помогает не хуже, чем водка с перцем. Но сейчас ни водка, ни чай просто не лезли в горло. Проклиная гнусного бритого посетителя, требовавшего «Мурку» и «Владимирский централ», Сашу, развалившегося тут на диване, как будто диван для этого создан, очередной отказ на участие в блюзовом фестивале, Лора накинула на плечи летний плащ и побрела в ночную аптеку. К счастью, та была недалеко.

— Дайте, пожалуйста, что-нибудь от головной боли! — попросила она у заспанной продавщицы.

— Ы, ы или ы? — ткнула та пальцем в приклеенные к окну коробочки.

— Ы! — поддавшись ее манере, указала Лора.

Она хотела было принять таблетку прямо на улице, но решила, что все же следует запивать лекарства для пущего эффекта, — и заторопилась домой. Дома все было по-прежнему: телевизор светился, Саша спал на диване. Давнишнее желание завернуться в занавески и спрыгнуть с крыши снова посетило Лору, но вместо этого она решила быть хорошей девочкой: налила в стакан воды из фильтра, достала таблетку, проглотила, запила и отправилась в спальню — дожидаться эффекта. Эффект наступил даже раньше, чем она ожидала: проходя мимо окна, она почувствовала жжение во всем организме, становившееся все более и более нестерпимым, будто бактерии, живущие у нее внутри, разожгли костер и теперь его тщательно раздувают. Лора схватилась за воздух, но под руку попалась занавеска, и женщина вцепилась в нее мертвой хваткой. А когда Лора упала, занавески накрыли ее, словно оперение диковинной птицы, — собственно, практически как она и мечтала.

9

Анатолий Пиявкин должен был допрашивать подчиненных генерал-майора Красникова — тех, в чьем непосредственном ведении находились объекты, обозначенные в записях Голобродского как мини-фабрики фальсифицированных медикаментов, — вместе с Александром Борисовичем Турецким.

Но Турецкий отзвонился Пиявкину и сказал, что допросы тот должен вести единолично, попросил только внимательно заполнять протокол. Первой на повестке дня значилась встреча с полковником Виталием Власенко, отвечающим за тот самый ангар, который был обнаружен Силкиными во время их грибной вылазки. Однако когда Анатолий Яковлевич приехал на место — в военную часть под Серпуховом, — выяснилось, что Виталий Власенко уже полгода как находится на излечении в окружном военном санатории и с его обязанностями справляется капитан Корневич. Забавно, что это выяснилось только сейчас.

Пиявкин велел вызвать к себе Владимира Корневича. Ждать пришлось недолго. Для работы следственных органов было выделено небольшое помещение поблизости с КПК. Анатолий, ожидая офицера, заранее готовился к капризам и высокомерию. Но Корневич оказался на редкость приятным молодым человеком и сразу расположил к себе Пиявкина:

— Да любые вопросы задавайте, на что смогу — отвечу, но сразу предупреждаю, мое дело маленькое, я человек военный, а значит, подчиненный.

— Владимир Викторович! Как давно вы приняли на себя руководство над указанным ангаром?

— Ну фактически я это руководство и не принимал… — улыбнулся Корневич. — За мной этот объект не закреплен, мне не по чину.

— Однако вы замещаете полковника Власенко.

— Только по некоторым вопросам, — продолжал дружелюбно, а вовсе не насмешливо улыбаться Корневич.

— А ангар и прилегающее хозяйство — руководство ими входило в ваши полномочия?

— Ну как вам сказать, товарищ майор! Я действительно принял на себя некоторые хозяйственные функции, но вовсе не имею решающего голоса. Интересующий вас ангар был сдан в аренду, я только и должен был следить за соблюдением договора, но совершенно не уполномочен решать его судьбу.

— Хорошо! А знакомы ли вы с деятельностью фирмы «Параллакс»?

— Нет, я не интересовался. Понимаете, мне эти арендаторы не в наследство достались. Я всего лишь замещаю свое непосредственное начальство во время болезни.

— А приходилось ли вам сталкиваться с хозяевами этой фирмы, например с Тоцкой?

— С Анастасией Сергеевной Тоцкой? — переспросил Корневич. — Да, с ней я знаком, причем давно, но вот по долгу службы мне с ней сталкиваться не приходилось. Можете проверить, никаких дел я лично с фирмой «Параллакс» не вел и никакие финансовые документы не подписывал.

— Как и при каких обстоятельствах вы познакомились с Тоцкой Анастасией Сергеевной?

— Понимаете, тут элементарное совпадение, земной шарик вообще вещь маленькая, типа глобуса, — попытался пошутить Владимир Корневич.

— Можно поподробнее? — настойчиво попросил Пиявкин.

— Ну, в ранней юности я был дружен с ее сыном, пару раз бывал у них дома, но это дела давно минувших дней…

В это время их беседу прервал телефонный звонок. Пиявкина потревожил Рюрик Елагин. Они до сих пор не были знакомы друг с другом. Но когда Рюрик по телефону доложил о выполнении новых заданий Турецкому, про которого было известно, что он весь вечер на ковре, как заправский цирковой, Александр Борисович выслушал, поблагодарил и велел продублировать все новости Пиявкину.

По этому поводу исполнительный Рюрик и звонил:

— Анатолий Яковлевич?

— Да, я вас слушаю.

— Беспокоит следователь по особо важным делам Елагин…

— Да-да!

— Я звоню по просьбе нашего общего начальства, короче говоря — от Турецкого. Тут у нас появились новые обстоятельства дела, точнее, очередное происшествие. Дело в том, что на одного из свидетелей по делу Голобродского — на Ивана Силкина — накануне было совершено покушение. К счастью, наш свидетель остался жив. Но, к сожалению, он не видел преступника, покушавшегося на него. Однако имеются очевидцы, при помощи которых составлен довольно четкий фоторобот. На первый взгляд, он совпадает с фотороботом, составленным при помощи свидетелей убийства Голобродского. И с тем, который составили свидетели из больницы, где погиб Рафальский. Турецкий велел всех оповестить о происшествии и немедленно разослать данный фоторобот всем членам следственной группы, в частности и вам. Алло! Вы слушаете?

— Да-да, внимательно слушаю, как освобожусь, обязательно к вам подъеду.

— Анатолий Яковлевич! А какая у вас модель телефона?

— «Нокия»… А в чем дело?

— Какой номер?

— Да черт его знает, могу посмотреть.

— Ладно, ждите! — сказал Рюрик и отключился.

Пиявкин удивленно взглянул на свой телефон, не понимая, чем аппарат так заинтересовал Елагина. Потом следователь вернулся к допросу:

— Владимир Викторович, что вам известно об отношениях Анастасии Тоцкой и генерал-майора Красникова?

— Да ровным счетом ничего не известно, честное слово! — хмыкнул Корневич. — Я же вам говорил: мое дело маленькое…

В это время у Пиявкина вновь завибрировал телефон — это оказалось SMS-сообщение от того же Елагина. Пиявкин нажал кнопку «получить» — и получил… картинку. По мобильной связи Рюрик прислал военному следователю фоторобот преступника.

Анатолий Яковлевич уже видел это изображение… первое… еще смутное. Однако фоторобот, дополненный согласно показаниям новых свидетелей, неожиданно оказался похож на человека, сидящего напротив него, — по другую сторону стола. Так и есть: помимо небольшого шрама на левой щеке узнавалась и массивная челюсть, и специфический — азиатский — разрез глаз, и рано поседевшие волосы молодого мужчины. «Масть — перец с солью», — подумал Пиявкин и добавил про себя: «Ай да Елагин, прямо в масть!»

Вслух же он произнес:

— Владимир Викторович! Не согласитесь ли вы проехать со мной в Москву?

— А с какой целью? — равнодушно поинтересовался Корневич.

— Начальство желает с вами побеседовать, — туманно пояснил Пиявкин, но по всему было видно, что отказ в ответ на свое приглашение он не потерпит.

После шумной вечеринки в ночном клубе, в котором Игорь подрабатывал барменом, друзья — Славик и Митька — потащили его в гости к знакомым девицам. Они тоже отмечали какой-то праздник. Пьянка, перерастающая в оргию, закончилась уже утром.

— Кто я и зачем? — простонал Славик часов около трех дня, чем возвестил подъем.

— Кто я, и зачем все вы? — поддержала его хозяйка дома, сама с трудом поднимаясь на ноги. Гости лежали на полу, живописно переплетаясь телами, и вся эта картина очень напоминала батальную сцену. Во всяком случае, хозяйке хотелось думать, что ее квартира покрыта ровным слоем пускай местами красивых, но мертвых людей. Люди, к ее глубокому сожалению, думали по-другому.

— А что, пива никто у нас купить не додумался? — спросил Митька, высовываясь из-под стола.

— Вот ты бы и купил! — возмутился Игорь. — А нам не надо!

— Мы за здоровый образ жизни, — пропищала из угла худющая дама, едва прикрытая простыней.

— Вам, положим, это уже не сильно поможет, — жестоко ответил Славик.

Переругиваясь и поминутно хватаясь за головы, косметички, мобильные телефоны, кошельки, презервативы, паспорта и сумочки, человеческое стадо начало постепенно освобождать захваченную территорию и выдвигаться в сторону выхода. Нерасторопных гостей хозяйка подгоняла добрым словом и ласковым пинком острой коленкой пониже спины:

— Давайте-давайте, пошевеливайтесь! Хозяин квартиры завтра приедет, а после вас дом месяц проветривать надо!

— Что ж ты нас пригласила? Позвала бы своего хозяина! — отвечали ей.

— Я вот в следующий раз так и сделаю. А вы будете ночевать в канаве, где вас ограбят и изобьют!

— Ой-ой, напугала! — Ее подружки, протерев «размазанные» глаза, ничего не боялись.

Наконец все «мальчики» и «девочки» покинули помещение — и хозяйка, тяжко вздыхая, взялась за уборку.

На улице, не глядя друг на друга, разошлись. Мальчики — налево, девочки — направо.

— Что, до метро и по домам? — спросил у друзей рассудительный Славик.

— До спортзала и по десять жимов лежа! — передразнил его Игорь. — Давайте, может, по бульварам погуляем, на контингент поглядим?

— И пива купим! — обрадовался Митька. После неудачи с протеиновыми коктейлями он снова отрастил животик и в спортзал ходил уже чисто за компанию. Так что пиво и прочие радости жизни он отвергать перестал.

Затарившись пивом, Митька повеселел и принялся рассказывать друзьям о том, как на вечеринке он снял одну «зайку» и как эта «зайка» умоляла взять ее с собой.

— И где же у нас зайка? — поинтересовался Славик. — Цилиндра у тебя нет, откуда же ты свою крольчиху достанешь? Неужели из…

— Вот лично тебя я с ней за это и не познакомлю! — объявил Митька. — Всех познакомлю, а тебе специально не покажу!

— А телефон она тебе оставила? — спросил Игорь.

— Ну конечно же оставила! — пожал плечами Митька, как бы говоря: «Ну и дурак же ты — а как иначе мы с ней встретимся?»

Добредя до бульваров, компания обнаружила, что совсем недавно был дождь, так что сидеть на скамейках могли себе позволить только запасливые люди, имевшие в загашнике пару полиэтиленовых пакетов.

— Может, все-таки по домам? — снова сказал Славик. — Я устал, мне нужно принять душ, завтра на работу.

— Ну иди, если тебе так хочется! — сказал Игорь. — У меня сегодня выходной, так что я бы еще куда-нибудь сходил под вечер.

— Неугомонный! — неодобрительно покачал головой Славик. — А что, намечается что-то интересное?

— Ну откуда же мне знать? До вечера еще далеко!

В итоге все трое бродили по бульварам, попивая из банок различные напитки.

— Вы думаете, в этой химии меньше калорий, чем в пиве? — усмехался Митька, глядя на баночки с химическими коктейлями, которыми запаслись его друзья.

— Во всяком случае, не дрожжи ведь там, — с сомнением сказал Игорь. — А от дрожжей весь жир и получается!

— Умный какой — просто сверхъестественно, — усмехнулся Славик. — Можно же хоть немного позволить себе расслабиться? А от пива меня клонит в сон. Может, насосаться шампанского?

— Из горла на улице? Как в тринадцать лет? — презрительно усмехнулся Митька.

— А ты в тринадцать лет уже сосал на улице? — поддразнил его Игорь.

— Шампанское, дурак, а ты о чем подумал?

— А я ни о чем не подумал — я же дурак!

— Вы как хотите, а я хочу бурлеска и шампанского! — решительно сказал Славик, выкидывая в урну банку с недопитым коктейлем.

— Ура! Веселье продолжается! — подпрыгнул Игорь и тоже избавился от химического напитка.

— Веселье весельем, но зачем же добро переводить? — возмутился Митька и залпом допил свое пиво.

— Так, юноши, теперь сделайте, пожалуйста, интеллигентные лица. Мы с вами идем в одно заведение, где подают шампанское и вживую поет симпатичная певичка пятьдесят шестого размера! — предупредил товарищей Слава, подошел к обочине и немедленно поймал шикарный автомобиль.

— До Большой Пироговки, пожалуйста, — сказал он водителю.

Заведение оказалось небольшим и довольно убогим залом, поделенным пополам. В меньшей половине стояла барная стойка и несколько столов, в большей располагался танцпол, на котором неуверенно топтались парами несколько дам средних лет.

— Это то самое? — иронично поднял брови Игорь. — Клуб юных лесбиянок «Кому за пятьдесят»?

— А что, по-моему, нормально, — неуверенно ответил Славик. — Тебе просто надо выпить! Так, человек, всем шампанского! По бутылке!

Когда Игорь краем глаза заглянул в меню, он понял причины этой удивительной щедрости: шампанское стоило немногим дороже, чем в магазине. Вот почему Славик выбрал именно этот клуб.

После шампанского приятелям отчаянно захотелось танцевать, и они ломанулись на танцпол, размахивая руками, распугав всех танцующих дам. Заглаживая вину, мужчины послали шампанское и испуганным дамам. Потом было еще шампанское, потом…

Уже в сумерках Игорь и Славик сидели на скамейках в сквере возле Новодевичьего монастыря.

Праздник, можно сказать, удался. Девушки, ну эти, кому за пятьдесят, остались довольны. Налакавшись на халяву «шампусика» и потершись о юных кавалеров, они тихонько слиняли. На что, впрочем, спортсмены, занятые очередными бутылками, уже не обратили ни малейшего внимания. Когда же мужчин начали выгонять из клуба, они разумно решили, что лучше всего не нарываться, а действительно уйти и где-нибудь присесть — а там уже можно и по домам…

Митьку мучительно рвало под кустами.

— Совсем форму потерял, — покровительственно сказал ему Славик. Он хотел сказать что-то еще, но язык его не слушался.

— Разучилась пить молодежь! — подтвердил Игорь. Он чувствовал себя лучше всех — потому что сам был этой самой молодежью.

Митька утерся листом лопуха и вернулся к друзьям.

— Тебя довезти до дома? — благородно поинтересовался Игорь.

— Ты же на тусовку хотел, — слабым голосом сказал Митька.

— Перехотел. Считай, уже потусовались. Ну что, я пойду ловить машину?

— Погоди. У меня голова болит — сил нет.

— Тебя, может, ударить? — предложил свои услуги Славик. — Давай я легонечко тебя приложу головой к скамейке!

— Да пошел ты! — отозвался Митька. — Лучше бы кто-нибудь до аптеки сбегал. Голова так и лопается!

И он обхватил свою несчастную голову руками.

— Ну давай я сбегаю, там, на углу, вроде была какая-то аптека! — покладисто сказал Игорь. Его самого удивляло собственное милосердие. Но чего не сделаешь для человека, который познакомился с таинственной и обворожительной «зайкой»! Митька, конечно, этой «зайки» не достоин, а вот Игорь — в самый раз. Лишь бы приятель не пожадничал в последний момент — и познакомил! Впрочем, Митька настолько уверен в своей неземной привлекательности, что и не подумает заподозрить в Игоре соперника, и тут он — хоп!..

Дурак он, Митька-то. Все мышцы накачивает, а брюхо-то от пива все разрастается. Скоро он свой член только в зеркале и сможет увидеть. А ведь стоило бы хоть немножко себя сдерживать…

Вот Игорю диету недавно порекомендовали. Японскую. Нельзя соль, сахар, алкоголь, хлеб, макароны, картошку и рис. Остальное можно. Странно, как же японцы могут без риса. Да и без надобности ему пока диеты эти. Но если вдруг припрет, вполне можно попробовать: на завтрак яичницу с беконом, на обед — молочного поросеночка, на ужин — бефстроганов с рассыпчатой гречей… Жить можно.

Аптека на углу была закрыта, и Игорю пришлось топать аж до самого метро, рядом с которым, ему на радость, торчал какой-то задрипанный аптечный ларек.

— От головы дайте что-нибудь, пожалуйста! — попросил он у светящегося окошка.

— От головы! Пошел бы проспался, от тебя же разит, как от ликероводочного завода, — неприязненно отозвалось окошко.

— Ах вот как? А ну-ка дайте мне жалобную книгу! Ваше дело — обслуживать покупателей, а не хамить им!

— Давай-давай, — подзадорило окошко, — ближайшая аптека в центре!

— Вы, значит, пользуясь отсутствием конкуренции, считаете возможным хамить людям? — обиженно пробормотал Игорь.

— Это вы-то люди? Вместо мяса — протеины, вместо крови — алкоголь! — Из окошка донесся хохот, а следом показалась бритая голова Жданова.

— Тьфу на тебя, Васька! Ты чего, в аптеке работаешь? — обалдел Игорь.

— Не работаю. Сторожу. По совместительству. Меня-то богатенькие принцессы не содержат, — съязвил Василий. — А киоскерша отошла на полчасика.

— Можно подумать, меня содержит, — с тоской отозвался Игорь. — Это мы так, мужской компанией развлекаемся. Но что же мне теперь делать? Ждать столько я не могу: тут у меня Митька в сквере помирает — ухи просит. Может, сам дашь, в самом деле, что-нибудь от головы?

— Я бы тебе сказал, что ему от головы нужно! Так вы же побрезгуете! — ухмыльнулся «продавец» и скрылся в окошке. — Помни мою доброту: гони деньги, забирай таблетки. Новейшее средство — американское: «джинерики», слыхал про такие? Модные. Их при мне аптекарша сегодня уже трижды продавала.

— Ага-ага. Главное, чтобы не протеиновые коктейли — нас с них мутит, — отомстил за подколки Игорь.

— Принцессам привет!

— Сам иди! — «поблагодарил» Игорь, расплачиваясь за лекарство. По дороге он зашел еще в один ларек и прикупил минералку.

— О, смотрите-ка, вернулся! Не прошло и пяти лет! — обрадовался ему Славик как родному. — А этот уже два раза успел поблевать, и сейчас решил, что ты его бросил и уехал домой. Сказал, что раз так, то пусть я его сопровождаю до кровати. Если бы ты не вернулся минут через пять, я бы домой рванул, можешь мне поверить! Делать мне нечего, как всякую пьянь по хатам развозить, это ты у нас меценат!

— Меценат принес таблетки! — радостно сказал Игорь. — Митька, лови, это все тебе!

— Наконец-то, — вместо благодарности проворчал Митька, первым делом присасываясь к бутылке.

— Ты все выпьешь сейчас, а чем таблетку запивать? — остановил его Игорь.

— Да пусть делает что хочет, — махнул рукой Славик, — чего ты, в самом деле, так долго?

— Закрыта аптека — к метро бегал. А ты знаешь, кто там, в аптечном киоске? Ни за что не поверишь!

— Баба-яга?

— Практически!

— Неужели тетка спонсор?

— Теплее, теплее.

— Все. Убил. Прекрасная принцесса?

— Почти угадал! Жданов сидит, киоск охраняет, представляешь?

— Ну хоть не ворует, — тепло сказал Славик. — Ну что, Митька, ты там напился, наелся?

Ответа не последовало.

— Митька, ты уснул? — крикнул Игорь.

— Да встань и пни его! — разозлился Славик. — Долго нам тут еще над его телом обряды совершать?

Игорь послушно подошел к Митьке и легонько толкнул его. Толкнул сильнее. Перевернул на спину, поглядел в глаза и заорал так, что в доме напротив распахнулось окно и суровый женский голос крикнул в темноту:

— По домам бы шли, паскуды, устроили черт знает что! Людям на работу завтра!

— Он тебя что, поцеловал, что ты так орешь? — удивился Славик.

— Ты на него посмотри! — Игорь взял себя в руки и старался говорить тише. — Его парализовало или что похуже!

Славик подошел к Митьке, пощупал пульс.

— Чтой-то мне это не нравится, — шепотом сказал Славик, — поплохел парниша. Вызываем «скорую» и ждем, пока его заберут отсюда? Потом даем показания и завтра опаздываем на работу? Не знаю, как у тебя, а у меня никого не волнуют причины. Живой, мертвый, больной — материал будь добр сдать.

— Да, но не бросать же его? С чего он так вообще? Может, это эпилептический припадок? — пробормотал Игорь.

— Слушай, а что это он у нас принимал? — вдруг встревожился Славик. — Ну-ка дай сюда пачку.

— Таблетки! От головы! Новое поколение, американский аналог. «Джинерики». Неужели Васька, падла, подсунул что-нибудь? — подпрыгнул Игорь.

— Да нет, я слышал, что в одной газете два человека вот так отравились таблетками. Думали — анальгинчику приняли, а там был цианистый калий. Нормально вообще, а?

— Цианистый калий? В таблетках? Ужас какой! Куда смотрит госнаркоконтроль?! — возмутился Игорь.

— Это же не наркотики, дубина! Это яд. Ну-ка дай сюда эту упаковку!

— Не дам! Вещественное доказательство! — Игорь спиной заслонил скамейку, на которой лежало то, что осталось от Митьки. — Ты-то сидел тут, слинять думал, а я за этими таблетками бегал, и Василий меня опознает, так что мне не отвертеться.

— Ну с чего ты взял, что я собираюсь уничтожать эти таблетки? Я тоже, знаешь, и в клубе с вами засветился, и у девок тоже. Так что выплывать будем вместе.

— Или тонуть, — мрачно сказал Игорь.

Славик тем временем выковырял одну таблетку, разломил ее пополам и принюхался.

— Ну? — дернул его Игорь.

— Фу, не знаю, какой цианид, но вонища жуткая. Вызываем «скорую» и милицию или валим отсюда? — совершенно серьезно спросил Славик.

— Как это — валим?

— Ногами!

— А Митька?

— Так, а что теперь Митька? Все Митька. Пусть сам выкручивается, если сможет.

— Ты как хочешь, а я останусь, — твердо сказал Игорь.

— Ну да, конечно! — легко согласился Славик. — Это я тебя проверял. Давай вызывай «скорую», а я — милицию. Как думаешь, кто первым приедет?..

Первой приехала милицейская бригада, дежурившая неподалеку. Пока дожидались «скорую помощь», патрульные уже успели связаться с начальством и выяснить, что в последние несколько дней случаев отравления якобы безобидными лекарствами было уже больше десяти.

— Ну а я что говорил! — восклицал Славик.

— Ну мало ли что ты говорил, — усмехнулся старший по патрулю. — А съездить дать показания все-таки придется.

— Так ночь! Метро уже закрывается! — сказал Игорь.

— А вы не волнуйтесь. Когда мы вас отпустим — оно уже откроется! — захохотали остальные.

Турецкий провел бессонную ночь. Как теперь шутят, «читал пейджер — много думал». Он все пытался выстроить схему преступления, но какая-то ниточка уплывала от его внимания.

Светлана Перова сообщила, что и очевидцы дерзкого преступления «в прямом эфире», и свидетельницы из Пироговской больницы, где был убит Рафальский, и подростки, спасшие жизнь Силкину, чуть не погибшему под колесами локомотива, — все и безоговорочно опознали Виктора Корневича.

Турецкий изучил протоколы опознания. Тележурналист Екатерина Андрюшина видела преступника лучше всех, потому что находилась рядом с Голобродским. Она наконец-то перестала выпендриваться и показала, что подозреваемый стоял позади пенсионера с телекамерой в руках, еще тогда ее удивило, что он снимает происходящее, держа главного героя спиной к камере. А потом, когда старик начал падать, подозреваемый отпрянул от него и практически тут же скрылся. Катин оператор Корневича опознать отказался: тот прикрывался камерой, а внимание оператора было сосредоточено на Голобродском. Однако операторы и журналисты других каналов опознали Корневича безо всяких заминок, точно так же, как медсестра из Пироговки и подростки со станции Матвеевской.

Который раз Александр Борисович подивился наглости убийцы: столько журналистов, фотографов, телекамер, а Корневич будто и не боялся засветиться. И ведь действительно не засветился — нет ни одного четкого снимка, ни одного кадра с места убийства, где его можно было бы разглядеть.

Сейчас Корневич задержан, а Слава Грязнов вместе с Анатолием Пиявкиным тоже будто поселились на двое суток в СИЗО Матросской Тишины. Идет допрос за допросом. Если Корневич не расколется, то и опознание не явится таким уж аргументом для суда. Тут даже приметный шрам на щеке сыграет ему на руку, потому что и свидетели, опознавшие его, признаются, что запомнили в основном этот шрам — по нему и узнали. Умелый адвокат повернет этот факт в пользу своего подзащитного — наверняка.

Беспокоило также Александра Борисовича и орудие убийства: экспертиза показывала, что смертельный удар был нанесен тонким отточенным оружием, но точно назвать предмет эксперт не решался. Срок задержания Корневича истекал.

Накануне Турецкий на основании свидетельских показаний обратился в Тверской суд Москвы за постановлением об избрании в качестве меры пресечения Корневичу содержание под стражей. К утру, так и не уснув, Александр Борисович решительно отправился в Матросскую Тишину, чтобы собственноручно предъявить подозреваемому постановление на арест.

Он довольно быстро добрался по пустынным утренним улицам Москвы к следственному изолятору.

В ожидании задержанного ранний гость попросил дежурного сделать ему чайку, и только тут почувствовал, как на него наваливается сон. Усмехнулся даже тому, что все так не вовремя.

Ввели Корневича.

— Здравствуйте, я старший помощник Генерального прокурора России Турецкий Александр Борисович, — представился следователь. — Ознакомьтесь, пожалуйста, гражданин Корневич, это постановление на ваш арест! Вам предъявляется обвинение по статье сто пятой Уголовного кодекса. Часть вторая. Инкриминируются пункты: а — убийство двух или более лиц, в — лица, заведомо находящегося в беспомощном состоянии, з — совершенное по найму…

Что такое война, капитан Владимир Корневич знал не понаслышке, он принимал участие в двух чеченских кампаниях. И сколько бы ни изощрялись российские СМИ в корректных названиях «вооруженного конфликта», Корневич знал точно — он был на войне, что позволяло ему с некоторым снобизмом относиться к своим теперешним сослуживцам. Даже те, кто был старше его по званию, не заслуживали уважения по одной простой причине: им не довелось «понюхать пороха».

Владимир своими военными подвигами гордился и не скрывал, что во второй раз он вызвался пойти в Чечню добровольцем, чем очень удивил коллег. В военные части и в отделения МВД, как правило, спускались разнарядки: столько-то человек должны поступить в распоряжение действующей армии. Иногда выбор делался руководством, а иногда кидали жребий, от которого освобождались семейные военнослужащие и те, кому уже привелось повоевать.

Первый раз в Чечню Корневич попал именно согласно жеребьевке, но, уже будучи в Урус-Мартане, написал заявление с просьбой продлить срок его контракта. Когда же он вернулся домой — это был совсем другой человек. Война полностью изменила его представления о жизни.

Понятия о том, что такое хорошо и что такое плохо, общепринятые правила, мораль и все такое прочее, что ценилось в прошлом, осталось за бортом. Оказалось, что война — это и есть сама жизнь, когда все чувства обостряются до предела, ощущается насыщенность каждого дня, каждой минуты. Когда совершенно непригодны большинство знаний из обыденного повседневного прозябания, зато большое значение приобретают животные инстинкты. Животные действительно лучше людей чуют опасность и кровь и не теряют время и силы на бесплодные размышления — как им следует поступить наилучшим образом. Они просто действуют.

Корневича совершенно не волновало, каковы цели этой войны. Кто здесь прав, а кто виноват, кого требуется защищать, а кого наказывать. Он почувствовал лишь вкус крови, опасности, азарта — точнее, вкус той самой настоящей жизни настоящего мужчины, всю ту романтику, ради которой он и пошел в свое время в армию, служил долго и честно, сногсшибательной карьеры не сделал, ждал своего звездного часа. Но, попав в Чечню, Владимир Корневич понял: черт с ней — с карьерой! Что там лишние звездочки на погонах, когда он увидел настоящее…

В свою последнюю командировку Корневич попал в самый настоящий ад. Это была та война, о которой не снимают кино — ничего героического, никакой романтики: грязь, вонь, непрекращающийся ужас, истерики командного состава, ожившие кошмары новобранцев. Только Владимир, видимо не наигравшийся в детстве в войнушку, был счастлив. Он каждую секунду «здесь» чувствовал как год «там» — и принимал это с упоением, и наслаждался вплоть до своего последнего боя, где капитана достали осколки разорвавшегося неподалеку чеченского снаряда. Корневича отправили в ростовский госпиталь, а потом в санаторий под Сочи, где он пробыл полгода, а потом боевой офицер вернулся в свою родную часть — возле Москвы.

Его ранение было не столь серьезно — всего-то и осталась пара шрамов, которые, как известно, украшают настоящего мужчину, — а долгим реабилитационным периодом он был обязан психологу, пожилому грустному доктору, которого очень беспокоило душевное состояние Корневича. Бесконечные тесты, расспросы о мирной жизни и о причинах, побудивших его отправиться на войну, изрядно поднадоели капитану. В конце концов он научился обманывать своего лечащего врача и утаивать свое страстное желание вернуться на боевую позицию. Владимир начал пересказывать придуманные радужные сны о той жизни, о которой и не мечтал вовсе, вычислять желаемый исход тестирований, правильно отвечать на вопросы и фальшиво раскаиваться в том, что на его совести загубленные человеческие жизни.

О какой совести вообще могла идти речь? Корневичу становилось смешно, когда он задумывался об этом.

Он вернулся в свою часть и приступил к скучным тыловым обязанностям. Старался не приближаться к сослуживцам ближе чем на «пятничное пиво». И относился к своему теперешнему образу жизни философски — представляя себя могучим зверем, залегшим в зимнюю спячку, в полной уверенности, что весна, а значит, и настоящая жизнь будут ждать его после пробуждения…

— В вашей квартире было найдено холодное оружие, у вас имеется разрешение на него?

Светлана Перова вела очередной допрос Владимира Корневича.

Корневич был искренне изумлен:

— Холодное оружие? У меня? Быть этого не может. Скажите, уважаемая, а изъято оно, точнее, обнаружено по всем правилам? В присутствии понятых и согласно протоколу?

— Да, конечно, Владимир Викторович, можете ознакомиться.

Светлана протянула протокол осмотра его квартиры.

— Так-так, почитаем. Холодное оружие типа стилет… место изготовления — предположительно Испания, время — вторая половина двадцатого века… Исторической ценности не имеет… Как интересно-о, — протянул он. — Между прочим, это действительно стилет и действительно испанский, только очень старинный. По моим сведениям — шестнадцатый-семнадцатый век. Коллекционная вещь, а вовсе не холодное оружие. Вам, впрочем, до истории дела нет — вы и священное копье Парсифаля холодным оружием обзовете. Кстати, стилет вы тоже к делу шьете? Он обнаружен в луже крови невинных младенцев или на нем отпечатки щупальцев инопланетян?..

— Прекратите паясничать, гражданин Корневич! Наши эксперты не ошибаются, никакой это не старинный стилет, а самый обыкновенный нож, причем по своим параметрам подпадающий как раз под определение холодного оружия, на которое требуется специальное разрешение. А что касается его возраста, то дай бог — вам ровесник, а может, еще и помоложе. Короче говоря, новодел. Откуда он у вас?

— Друг подарил, — мрачно ответил Владимир. — Причем именно в качестве ценного и старинного.

— Хорошие у вас друзья, Владимир Викторович. Пожалуйста, его имя, фамилия, отчество?

Корневич вздохнул: тоже мне прицепились с этим кинжалом, ерунда какая-то.

— Герман Алексеевич Тоцкий.

— Род занятий, где проживает, при каких обстоятельствах он передал вам стилет?

— Проживает он в Испании, насколько я в курсе, мы не виделись много лет, а стилет передал с оказией в качестве подарка на день рождения.

С Германом Тоцким Корневич действительно был знаком много-много лет. В невинные детские годы они встретились летом в небольшой деревушке рядом с Торжком, куда мамаша сплавила Германа к родственникам. Она в это время разводилась с его отцом: суды, размен квартиры и прочего имущества. Десятилетний Герман ей просто-напросто мешал, путался под ногами, требовал внимания, ну и был на все лето отправлен к троюродной сестре Анастасии — тетке Дарье — в деревню, в глушь. А Герман так мечтал в то лето поехать в пионерский лагерь — тогда еще были пионерские лагеря. Родители твердо ему обещали: море, пляж, «Артек», веселый барабанщик, песни у костра, Аюдаг…

Но мальчишеская мечта не сбылась, родители затеяли развод, им было не до сына, и вместо долгожданно юга с Аюдагом на долю Германа выпало захолустье — небольшая деревушка возле Торжка. Володя Корневич был старше его на два года, в десять-двенадцать лет такая разница может оказаться пропастью, но они неожиданно подружились, и не только потому, что Володя жил по соседству. Да, Володя Корневич родился в деревеньке Эммаус (дурацкое название для русской деревни северной губернии). Это сейчас деревня Эммаус прославилась благодаря ежегодному молодежному фестивалю «Нашествие», а во времена их детства более замшелого захолустья было не найти.

Мальчишки за лето крепко подружились, и самое странное, что верховодил в их дружбе младший — Герман. Володя Корневич пасовал перед своим столичным дружком, спокойно отдавая ему пальму первенства во всем. А для Германа то лето, когда он познакомился с Владимиром, оказалось рубежным. Он повзрослел, как взрослеет практически любой ребенок, когда родители перестают скрывать от него некоторые неприятные стороны жизни. «Мимозный» мальчик, маменькин сынок, впервые оторвавшийся от родителей, шалел от самостоятельной жизни в деревне. Троюродной тетке было на него наплевать. Домашними и огородными заботами его не грузили вовсе, справедливо считая, что городской пацан-белоручка больше способен напортить, чем реально помочь по хозяйству. Целыми днями Герман гонял на велосипеде по окрестностям, удил рыбу, научился курить и сыпал крепкими словечками. Конечно, Володя Корневич мог бы стать для него авторитетом, так как являлся примером во всех мальчишеских забавах и хулиганствах. Но у Германа был отлично подвешен язык, и он обладал совершенно неуемной фантазией — попросту говоря, уже в юные годы враль из него был бесподобный.

Неискушенный многими прелестями городской жизни, уступающий своему младшему товарищу — по количеству просмотренных фильмов, прочитанных книг, встреченных людей, — Володя с восторгом воспринимал все истории своего младшего товарища. Он слушал с открытым ртом подробности о его жизни и верил всему: «Папа — космонавт, мама — актриса, родители сейчас в отъезде (мама на гастролях, папа в космосе), вот меня к тетке и отправили». И даже поссорился со своим лучшим дружком Валеркой, сменив давнюю дружбу на общество городского малолетки.

Что они только не вытворяли тем летом! Кое-какие их чудачества многие годы спустя послужат Герману отправной точкой для изобретения развлечений в скучной и сытой Испании.

Однажды, к примеру, они покрасили золотистой краской рога соседскому старому козлу; или намешивали в махорку теткиному мужу серу со спичек; или из рогаток — мелкой дробью — стреляли на болоте диких уток, только что выведших мелких, трогательных, пушистых утят и учивших их плавать. Домой добычу мальчишки не приносили — только попадет лишний раз. Кидали в кустах возле болота умирать.

Как-то раз украли из пустующей летом школы парочку огнетушителей и с удовольствием пугали пассажиров проходящих поездов: сорвав клапан, поливали бурлящей пеной окна вагонов, часто открытые по летней жаре.

Лето у них было отличное, но к взрослому возрасту в памяти остались не их веселые выходки и похождения, а случай, едва не приведший к трагедии.

На берегу заболоченного озерца росла старая плакучая ива — к ее суку, спускающемуся к самой воде, Володя с Германом приспособили веревку с палкой, так называемую тарзанку. Качались по очереди, набирая бешеный темп, бахвалясь друг перед другом. В тот памятный день Корневич сорвался с тарзанки в момент наивысшего взлета. Сорвался и полетел — сначала по инерции еще выше, путаясь и царапаясь в густых ветвях старой ивы, а потом вниз, ломая прибрежный кустарник. Он плюхнулся в воду неподалеку от берега и неожиданно понял, что умение плавать тут ему не поможет — его засасывала болотная зыбь. Он закричал от страха — дико и отчаянно, — не надеясь уже ни на что. И тут Герман — этот городской малолетка, маменькин сынок, враль и хвастун — не растерялся: притащил длинную, прочную ветку и, рискуя сам утонуть в болоте, смог вытащить своего старшего товарища.

Володька был весь перемазан болотной жижей, да еще его лицо и грудь довольно сильно пострадали при падении. Герман быстренько смотался на велосипеде в деревню, стащил из подпола у тетки бутыль мутного самогона и, схватив свежевыстиранное льняное полотенце, помчался с этим уловом обратно. Все же не зря мать Германа Тоцкого была биологом, практически медиком. И Герману доводилось самому попадать к ней в руки со своими синяками и шишками. Иначе откуда бы взялась эта сметливость, это хладнокровие, с которым он обработал раны Корневича.

Потом Герман — в знак солидарности — расковырял перочинным ножиком себе руку, и они с Владимиром побратались, слизнув друг у друга по капельке крови и запив это самогоном, оставшимся после процедуры дезинфекции. Они поклялись тогда в вечной дружбе, хотя и не думали всерьез — встретятся ли они снова во взрослой жизни.

Действительно, не виделись они добрый десяток лет и случайно пересеклись на московской улице в тот год, когда Владимир, окончив военное училище в Ярославле, приехал в столицу. Приехал погулять пару дней — по той простой причине, что раньше он в Москве не бывал, учеба закончена, назначение — под Серпухов — только со следующего месяца, а сейчас у него законный отпуск. Почему бы не погулять?

Встреча была неожиданной, но приятели, почти позабывшие детские шалости, друг другу очень обрадовались. И снова Володя Корневич почувствовал себя ниже Германа на многие ступени социальной лестницы. Себя он ощущал грубым и неотесанным мужланом, солдафоном, не нюхавшим жизни (не считая, разумеется, казармы и портянок), а Герка мерещился ему небожителем. Удивительно, что в их ситуации роли распределились «с точностью до наоборот». Казалось бы, как может для офицера быть авторитетом избалованный мальчик-мажор? Но Корневич вновь попал под обаяние Тоцкого. Тот показал ему такую Москву, которую вчерашний курсант и предположить не мог: закрытые ночные клубы, стриптиз-бары, концерты модных музыкантов и не менее модные тусовки. После этих самых концертов Корневич так близко сталкивался с людьми, которых вчера еще мог видеть только на экране телевизора, что он просто ошалевал от этого, — и теперь уж навеки Герман Тоцкий стал его кумиром.

Сейчас, сидя перед Светланой Перовой и рассказывая нехитрую историю своих отношений с Германом, Корневич и не думал предавать старого друга. Ну Тоцкий прислал ему с оказией старинный кинжал, оказавшийся, с точки зрения экспертов, новоделом, но кинжал этот к преступлению, в котором его обвиняют, уж точно никакого отношения не имеет. Чистенький ножичек — зря баба старается. Да и вряд ли на него всерьез требуется разрешение, а если и так — пустячок по сравнению с тем, что ему грозит.

Этим свой рассказ Корневич и закончил:

— Так что к ножичку вы зазря привязались, точно говорю! — и даже улыбнулся.

…Советник юстиции Владимир Дмитриевич Поремский напросился сегодня на чаек к своему шефу и давнему приятелю — Александру Борисовичу Турецкому. Супруга Турецкого Ирина — музыкант по образованию и большая любительница концертов — этот вечер допоздна проводила с дочерью в филармонии, поэтому Александр пригласил Поремского к себе домой, хотя тот и предлагал изначально встретиться в ресторане.

Ну домой так домой — не стал отказываться Володя. Будучи знаком с Турецким не первый год, Володя прекрасно представлял быт начальника, поэтому все необходимое к чаю он прихватил с собой.

Хозяин довольно крякнул, увидев этот «чайный набор» — две бутылки армянского коньяка, палка сырокопченой колбасы, два куренка-гриль, треть сырной головки, парочка жизнерадостных желтых лимонов, маленькая дынька-колхозница и увесистая плитка горького швейцарского шоколада.

— Ну уважил старика, Володя! Что ж думаешь, если Генриховна сегодня отсутствует, то у меня и колбасы в доме не найдется?

— Да ладно вам, Александр Борисович! — смущенно улыбнулся Поремский. — Не с пустыми же руками в гости идти. К тому же я по делу.

— Давай так, Володя, — ответил Турецкий, — ежели по делу, то в кабинете и по имени-отчеству, а ежели с коньяком, то, значит, в гости. Так что для начала выпьем и закусим, да оба на «ты» перейдем — давно пора.

Выпив по первой рюмке коньяку в качестве аперитива, приятели достали цыплят из термопакета, порезали сыр-колбасу да фрукты-овощи и приступили к трапезе. Турецкий вдруг почувствовал, что он голоден как волк. Владимир будто угадал его мысли:

— Волчья у нас все же работа! Набегался сегодня, даже пообедать не успел.

Турецкий захохотал:

— Так ты к тому, что следователя, как и волка, ноги кормят и бегать много приходится, или намекаешь, что от такой работы волчий аппетит разыгрывается?

— И про то, и про другое, да и про многое третье, Александр Борисович!

— Так! Александра Борисовича — отставить! За это и выпьем. В смысле на брудершафт.

— Ага! Вас отставишь! — пошутил Поремский, разливая в очередной раз коньяк по рюмкам.

— А что, Володя, на мое место метишь?! — поддержал шутку Турецкий и с удовольствием выпил.

— Упаси бог, мне пока и своих проблем достаточно! — делано испугался молодой следователь.

— Так что у тебя за дела? Что за проблемы?

— Да дела у нас непростые, как ты знаешь! Вот скажи, Борисыч, поделись секретами мастерства, как ты с политиками и правительственными чиновниками следственную работу проводишь? — Владимир с трудом, но перешел с Турецким на «ты», однако назвать его просто Сашей пока не решался. — Тебе все же чаще приходится с ними сталкиваться. А как с ними ладить?

Турецкий вмиг посерьезнел. Действительно, его пост — старшего помощника генерального прокурора — предполагал общение на самом высоком уровне, причем это было вовсе не дружеское общение. Случались и конфликты, и не один высокопоставленный чиновник грозился Турецкому, что полетит его голова. Но чаще случалось наоборот.

— С ними, Володя, надо не ладить, а работать. Как и с другими подследственными или свидетелями. Перед законом все равны.

— Но некоторые, как говаривал британский классик, все-таки равнее, — грустно усмехнулся Поремский.

— Во что ты там вляпался, Володя? Поделись со старым боевым товарищем.

— Да для этого я и пришел, — отозвался следователь. — А дело у нас такое. Как тебе известно, принятый закон о так называемой монетизации льгот, а проще говоря, федеральный закон номер сто двадцать два, вошедший в силу в начале этого года, сделал нищими наших пенсионеров, которые, казалось бы, и так живут за чертой бедности, но при этом помог другим людям сказочно обогатиться. Например, при распределении федеральных средств на медикаменты. Дело, которое я сейчас веду, касается именно аптечной сферы.

— Очень интересно, Володя! Поверишь ли — я сейчас занят ровно тем же, — откликнулся удивленный Турецкий. — Так в чем суть?

— А суть в том, что наш общий начальник — заместитель генерального прокурора Меркулов — поручил мне расследовать скандальное дело о случаях смертельного отравления самыми безобидными препаратами.

— Это то дело о четырнадцати смертях? — припомнил Турецкий. — Ты прости, Володя, я так со своим замотался, что оторвался от жизни и работы коллег.

— Оно самое! — мрачно ответил Владимир. — И смотри, что мы имеем. Между потерпевшими, а их, к слову сказать, больше, чем четырнадцать, просто некоторых удалось спасти, так вот, между потерпевшими нет никакой связи, препараты они все принимали разные — в зависимости от ситуации, от конкретного недомогания, но самые распространенные. У кого-то желудок болел, кто похмельем маялся, у кого давление поднялось, а у кого и температура. Вот скажи: что у тебя в домашней аптечке имеется?

Турецкий почесал в затылке, задумавшись:

— Ну коньяк там точно отсутствует, а так самое обычное: аспирин, анальгин, ношпа, что-то от кашля, что-то в нос капать, витамины для растущего организма нашего ребенка, что-то от гриппа. Да плюс все эти рекламируемые нонче средства — от живота. Ирина на них запала, как в рекламе велено: когда поешь жирного да вкусного — выпей таблеточку мезима, и все отлично усвоится. Я-то таблетками не особо увлекаюсь… Так, самый типичный набор от случайных хворей, ничего специфического.

— Вот-вот, и я о том же: те таблетки, что послужили причиной отравления двух десятков людей, тоже ничего специфического не представляли. Анальгин да аспирин в основном. Причем производители у них от Белгорода до Гамбурга, даже тут не подкопаешься. Но есть и объединяющее начало: все эти таблетки — как отечественные, так и зарубежные — поставлялись в столичные аптеки фирмой «Реливер». Причем поступали они на Центральную аптечную базу, а оттуда уже распределялись по городским аптекам.

— А там ты пробовал копать — в ЦАБе? Может быть, дело в неправильном хранении? — спросил Турецкий, припоминая, где в деле об убийстве Голобродского фигурировал ЦАБ.

— Проверял. Там все чисто: выполнение правил хранения под контролем, все нормы соблюдаются, да и препараты на базе не задерживаются, точнее, не хранятся — там просто перевалочный пункт. Так вот, начал я выяснять, что же это за фирма «Реливер», который руководит некто Артур Николаевич Руденский, и выяснилась следующая любопытная деталь, что как раз в самое ближайшее время проводится некий — разумеется, негласный — тендер. То есть, официально он не объявлен, а этакий междусобойчик, между медицинскими чиновниками: какой фирме отдать наилучший государственный контракт. И дело идет ни много ни мало о пятистах миллионах, обрати внимание, условных единиц, то бишь долларов. Потому что в нашей стране до сих пор удобнее все считать на доллары, в рублях такую сумму и вовсе трудно озвучить.

Различные поставщики (а не производители, что любопытно) борются за то, чтобы получить эксклюзивные права на снабжение медикаментами города-героя Москвы. Сам понимаешь, из федерального бюджета на здравоохранение выделяются суммы со многими нулями, и торговля медикаментами не последняя статья дохода. Для этих целей выделяется ежегодно порядка двух миллиардов тех же вечнозеленых долларов. К тому же списки льготных препаратов, а также списки тех самых, для кого они предназначены, постоянно сокращаются. После этой самой монетизации стало очень выгодно поставлять лекарства. Цены полетели вверх…

— Очень интересно! — Турецкий даже привстал. — Погоди секундочку!

Александр Борисович встал из-за стола, вышел в прихожую, нашел в своей куртке мобильный телефон и набрал номер:

— Галина! Добрый вечер! Турецкий беспокоит. Не могла бы ты уточнить — фигурирует ли в нашем деле Артур Николаевич Руденский и его фирма «Реливер», которая занимается фармацевтическими поставками?.. Да… да-да, спасибо… Очень прошу тебя, отзвонись, если хоть где-то мелькали… Фирмами у нас как раз ты занималась, кому, как не тебе, знать.

После чего Турецкий вернулся к столу, щедро плеснул коньяку — себе и собеседнику:

— Ты извини, Володя! Мысль у меня одна появилась, настолько мы рядом ходим, что захотелось проверить тут же, не отходя от кассы.

— Да конечно! — согласился Поремский. — Как я понимаю, вы сейчас убийством в прямом эфире заняты?

— Точно так! Причем, что интересно, убитый пенсионер и ветеран как раз проводил самодеятельное расследование о махинациях в нашей аптечной системе. Если ты помнишь, он в эфире немало фамилий тех самых высокопоставленных чиновников назвал.

— Да, слышал об этом! Только вот нужных мне людей вниманием обошел.

— А кто у тебя кроме Руденского?

— Дело в том, что вышел я аккурат на заместителя министра здравоохранения — Анатолия Васильевича Мясникова. Именно он лоббировал интересы Руденского, и похоже на то, что их связывают давние отношения. Вчера он меня отказался принять. Повестку замминистра не пошлешь — вот я и пришел к тебе посоветоваться, как же мне его допросить?..

10

Разумеется, о своих отношениях с семейством Тоцких Корневич рассказал не все. Тогда — во время их загула с Германом по столичным клубам — Владимир впервые попал к нему домой, где и познакомился с Анастасией Сергеевной. Простой деревенский парень, которого годы в казарме совсем не облагородили, просто обалдел, встретившись с такой великосветской дамой, какой ему привиделась Тоцкая. Он даже простил Герману детское вранье о том, что его мать актриса, а папа космонавт. Володя совсем растерялся — от их роскошно обставленной квартиры, от участливого отношения к нему со стороны матери товарища. Ему вообще не верилось, что эта прекрасная дама — мать Герки. В деревне он привык к тому, что матери его ровесников уже к тридцати пяти годам превращаются в старух от тяжелой работы и от не менее тяжелой жизни с вечно пьющими мужьями.

Корневич чувствовал себя неуклюжим медведем, боялся что-то разбить, сломать, ляпнуть какую-то явную глупость или пошлость. Обливаясь от смущения потом, пил ядовито-зеленый ликер из крохотных рюмочек, необдуманно согласился на незнакомый ему напиток виски, обрадовался большим бокалам, гордо отказался ото льда и содовой, закусывал прозрачными лимонными дольками и практически сразу напился.

Самое страшное состояло в том, что проснулся Владимир в постели с Анастасией. Обнаженная роскошная женщина с длинными золотистыми волосами обнимала его во сне — и руками, и ногами, — прижималась так откровенно, что никакого сомнения в их ночных занятиях у Корневича не оставалось. Причем они не были прикрыты никаким одеялом, а влажные простыни были сбиты в комок у них в ногах. Почувствовав его пробуждение, Анастасия пробормотала спросонья:

— Ну ты и зверь! — И, покрепче обняв, куснула его за шею.

Обмирая от стыда, Владимир намеревался ретироваться немедленно, но был застигнут Германом, который так не вовремя заглянул в материнскую спальню.

Вместо того чтобы возмутиться, прогнать товарища детских шалостей пинками из дома или излить свой праведный гнев как-то иначе, Герман оглушительно захохотал. Тут и Анастасия проснулась окончательно — посмотрела внимательно на сына, потом перевела сонный взгляд на Корневича и произнесла:

— Герка, пошел вон! А ты поцелуй меня, Володенька!

После чего уснула обратно, не выпуская из своих рук Корневича.

Но Герман и не думал идти вон, он шепотом сказал Корневичу:

— Вставай, дружок! Пойдем обмоем твое боевое крещение! Ишь как в тебя старуха вцепилась!

Владимиру больше ничего не оставалось делать, как осторожненько выбраться из объятий Анастасии. В красном полумраке спальни, который был искусственно создан плотными шторами, он никак не мог разыскать свою одежду. Чертыхаясь, все же нашел брюки, но обнаружил, что они распороты по шву — вдоль ширинки и ниже, — плюнул, замотался в мятую простыню наподобие римского патриция и отправился вслед за Германом.

Тот ждал его на просторной кухне с уже налитым виски в двух низких бокалах толстого стекла. Заметив смущение Владимира, Тоцкий опять оглушительно захохотал:

— Не дрейфь, Володька! Не ты первый, не ты последний! Но мамаша меня удивила, конечно, — так быстро охомутать бравого офицера!

Корневич пристыженно молчал. А Герман уже тянул ему виски, предлагая чокнуться.

— Ну его к черту — это ваше виски! Водка в этом доме имеется или как? — наконец-то подал голос грубоватый Корневич.

— Ах водочки захотелось с утра? Хорошо начинаешь! — продолжал глумиться Герман.

Тем не менее встал, пошел к холодильнику, достал литровую бутылку «Финляндии» и, выплеснув дорогой виски из бокала прямо в посудную мойку, щедро плеснул в пузатый бокал водки. До краев. Корневич выпил залпом и даже не крякнул. Тоцкий милосердно подвинул к нему блюдо с различными закусками: тут тебе и малосольная красная рыбка, и копченая колбаса, и балык осетрины, и дорогой сыр с голубой плесенью, и крупные ядреные греческие оливки, и ломтики лимона. Но Корневич все это богатство гордо отверг — ему все не давала покоя мысль, что он так бесчестно повел себя в доме своего лучшего друга, в доме, где его так гостеприимно приняли.

— Ладно, старший лейтенант Корневич! Отставить совестью мучиться! Моя маман ни одного надлежащего чле… — он захохотал, — не, не над-лежащего, а над-стоящего члена не пропустит. Так что и ты просто удостоился. И не бери в голову…

Тут Герман и себе плеснул полный бокал водки — и также залпом выпил. Он лишь бахвалился перед Корневичем, а у самого тряслись руки, и вовсе не от похмелья, в отличие от «сладкой парочки», он вовсе не злоупотребил спиртным накануне.

Сказанное было близко к действительности. Мать Германа спала со многими — и фактически у него на глазах.

Тем летом, когда он познакомился с Корневичем, его родители официально развелись, отец не выдержал тотального давления супруги, которая требовала от него отчета по каждому шагу, контролировала даже его пульс и дыхание, не говоря уже о времени и кошельке.

С тех пор всю свою любовь, настроенную на желание командовать и подчинять, Анастасия Сергеевна Тоцкая перенесла на собственного сына. Счастливое детство Германа в одночасье закончилось тем летом — с тех пор его жизнь напоминала кошмар. Со страстностью волчицы она оберегала свое дитя от всех «пороков» и «посягательств»; по принципу: «Так не достанься же ты никому!» — отгоняла от него девушек, не давала сыночку и шага ступить самостоятельно. Диктовала и выбирала ему жизнь.

Но при этом организм скучающей женщины требовал настоящей мужской ласки. Пока сын был маленьким, Анастасия, не связанная больше узами брака, тащила в постель любого мужчину, с которым ей доводилось пересекаться по делу или в быту. В такие дни юного Германа мать укладывала спать на кресле-кровати в смежной комнате. И мальчишка, слышавший все, что происходило в спальне, тревожно ворочался под одеялом. Потом, когда подрос и стал интересоваться половыми вопросами, начал приоткрывать дверь и подглядывать в щель.

Всего этого Герман Корневичу и не собирался рассказывать. Наоборот, сложившиеся обстоятельства были ему на руку: легкий шантаж товарища никогда не повредит, может быть, даже пользу принесет. Короче говоря, в жизни пригодится. Так что случай из их детства, когда Герман Тоцкий спас Владимиру жизнь и они кровно побратались, клянясь в вечной верности, — это ерунда и мелочи по сравнению с тем, что произошло в спальне Анастасии.

Так и оказалось. Владимир Корневич, не имеющий обычных человеческих представлений о чести, совести, стыде и раскаянии, не был тем не менее совсем бесчувственным или безответственным. Как часто бывает у людей, презирающих и преступающих нормы, у него был свой собственный — перекошенный — кодекс поведения, от которого он не мог отойти, как вор не может отступить от воровского «закона». И самым первым пунктом в этом своде жизненных правил Корневича стояла верность детской клятве. Верность тем, кого он ставил выше себя.

Поэтому, когда старинный приятель по просьбе «прекрасной дамы», перед которой Владимир тоже ощущал себя в долгу, попросил помочь по старой дружбе, да к тому же не бесплатно, Корневич не раздумывал ни секунды.

Допросы в Матросской Тишине продолжались.

— Где вы были в прошлое воскресенье?

— Светлана Петровна! А можно задать вопрос конкретнее, я тут счет дням потерял в изоляторе, а вы меня про какое-то воскресенье спрашиваете.

— Хорошо, задам вопрос иначе: где и с кем вы провели пятнадцатое мая? Напоминаю, что это было воскресенье, и на службе у вас был выходной.

— Ах вот как! Действительно, если вы говорите, что у меня был выходной, значит, все проверили. А раз у меня был выходной, значит, я отдыхал. — Владимир Корневич довольно улыбаясь, откидывался на стуле.

К нему приводили свидетелей всех его преступлений для очных ставок…

— Екатерина Геннадьевна, посмотрите внимательно: вы знаете этого человека?

— Я с ним не знакома. Но видеть его мне доводилось.

— Где, когда, при каких обстоятельствах?

— Шестого мая на съемках «народного репортажа» у памятника Маяковскому.

— Что делал этот человек?

— Стоял рядом с пенсионером Голобродским, который давал интервью. Снимал его на камеру со спины. Потом подошел вплотную. А Голобродский за сердце схватился, упал как подкошенный. Ужас! А этот мужчина, — Андрюшина подбородком кивала на Корневича, — исчез тут же. Я и не заметила даже, как он испарился…

— Хе-хе, — хмыкал обвиняемый. — Да, я просто Коперфильд какой-то. Исчез. Испарился. На глазах изумленной толпы. А вы спросите у нее, спросите, Светлана Петровна: видела ли она, как я резал бедного дедушку? Как ножичком — стилетом псевдостаринным — размахивал? А?..

— Вас Алексеем зовут?

— Да, Алексей Жигулев.

— Вы работаете, учитесь?

— Учусь в школе еще. Осенью в одиннадцатый пойду.

— Скажите, вы уверены, что на платформе Матвеевской вы видели именно этого человека?

— Абсолютно уверен. Я его хорошо рассмотрел. И не забыл, потому что ассоциация возникла: шрам мне фильм напомнил. «Место встречи…». Про бандитов. А тут он деда старого под электричку и толкнул.

— Что вы на это скажете, Владимир Викторович? — поднимала брови Светлана Перова.

— А что скажу? Скажу, что фильм на юношу чрезмерное впечатление произвел. Никого я не толкал. Если и задел в толпе кого, то без злого умысла. А про «деда» вообще ничего не знаю. Вошел спокойно в вагон. Тут пробежал машинист вдоль поезда (говорят, плохо кому-то стало), разогнал всех по местам — и тронулись…

— Назовите себя, пожалуйста.

— Лапкина Ирина Львовна.

— Кем и где вы работаете?

— Медицинской сестрой в Пироговской больнице.

— При каких обстоятельствах вы встречали этого человека?

— Да только один раз я и видала его. В больнице у нас. Где ж еще?

— А почему запомнили-то?

— Так я дежурила, как обычно. А он в неположенное время по коридору прошел. Я его еще окликнуть пыталась, а он и не слышал будто.

— А потом?

— Свернул за угол и вышел на лестничную клетку. Там у нас лестница…

— Вы кому-нибудь сообщили?

— А что сообщать-то? Он в халате был. Думала, может, врач из соседнего отделения.

— А почему же он запомнился.

— Так говорю же. Поздно было. Уже народ разошелся. Да и шрам приметный…

Корневич снова веселился:

— Я не с подушкой в руке разгуливал?

И объяснял Перовой:

— Заходил я в больницу. Врача искал. Сердце пошаливает в последнее время. Но, как уже сказано было, опоздал. Все разошлись уже.

— А зачем по коридорам ходили, если врачей не было?

— А это не я сам хотел — нужда, простите, заставила. В туалет захотелось, не обессудьте за интимную подробность, вот и рыскал в поисках. Я там даже пациентку одну напугал, кажется. В дамскую уборную едва не вломился. А тут эта старушенция. Она, часом, не померла? А то вы и ее на меня решите повесить. С вас станется…

Казалось бы, под давлением неопровержимых улик подозреваемый неминуемо должен был расколоться. Но Корневич и не думал сознаваться в содеянном.

Да, ему предъявили обвинение в убийстве. И во втором. А теперь и покушение на третье шьют. Но на самом деле-то прямых доказательств против него у следствия не было. Оружия они не нашли и вряд ли найдут. Ну видеокамеру обнаружат, косвенно подтверждающую слова журналистки, — так у нас снимать праздники никто не запрещал. А пленки нет. Не получилась запись. Бывает. Ну опознали его другие свидетели, да, его видели на месте преступлений, но за руку же никто не поймал! В больнице он оказался совершенно случайно. Говорил же: хотел узнать, когда врач принимает, но передумал. Время было позднее. И в лес за грибами ездил. Так вон сколько народу-то ездило! Всех сажать будете? Кого-то толкал? Упаси боже! Он даже не видел, что происходило на перроне. Старик чуть под поезд не упал? Так дело житейское: пожилой, погода жаркая, голова закружилась. Подростки же детективов насмотрелись. Поменьше перед телевизором штаны просиживать надо…

Турецкий собрал совещание, на которое пригласил также военного следователя Пиявкина. Требовалось решить — каким образом заставить Корневича говорить. Нет, конечно, он не отмалчивался, однако и в совершении убийств признаваться не спешил.

— Анатолий! — обратился Турецкий к Пиявкину. — А что у нас рассказывает генерал-майор Красников?

— Да ничего нового, Александр Борисович! Говорит, что сдавал заброшенные ангары в аренду, о производстве лекарственных препаратов вместо их утилизации он и знать не знает. Финансово-отчетные документы по аренде предъявил, но там значатся какие-то копейки, наверняка имеется и черная касса. Продолжаем работать.

Рюрик Елагин подал идею:

— А если у генерал-майора поспрашивать, кто непосредственно курировал данные объекты? Он же с удовольствием за это схватится и начнет валить все на подчиненных — вот и будет повод Корневича зацепить.

Идея Рюрика оказалась не только интересной, но и вполне продуктивной.

Через два дня Светлана Перова зачитала Владимиру Корневичу несколько цитат из показаний Красникова.

— Видите, Владимир Викторович! Генерал-майор утверждает, что данный ангар курировали именно вы, а не просто замещали полковника Власенко во время его болезни. Оказывается, и при Власенко ответственность за этот объект была на вас. Как вы сможете это объяснить?

— Генерал-майор ошибается! — ответил Корневич. Сказать, что его начальник врет, он все же не смог, офицерская этика ему не позволяла так отзываться о генерале.

— Допустим, что в этом вопросе Красников и ошибся. Но как вы объясните тот факт, что генерал-майор Красников в своих показаниях утверждает: именно вы были инициатором заключения договора с фирмой «Параллакс» и именно вы познакомили его с Анастасией Сергеевной Тоцкой… А?

Корневич молчал и внешне оставался совершенно безмятежным, однако он был в бешенстве. Такие откровения генерала он расценивал как предательство. Давнего своего знакомства с семейством Тоцких он и не думал скрывать, это было бы слишком наивно. Но в вопросах аренды фирмой «Параллакс» военных объектов он предпочитал оставаться в стороне. Просто совпадение, мол, что Тоцкая имеет договорные отношения с той военной частью, где служит и приятель ее сына Германа. То, что Олег Петрович Красников с такой легкостью и без особой необходимости сдал его и даже представил как инициатора, — в корне меняло дело. А предательство соратнику прощать нельзя. Это тоже был один из пунктиков моральных правил офицера. Ну что же? Умирать, так с музыкой!

— Владимир Викторович, — окликнула его Светлана, — вы будете говорить?

— Да, — вдруг широко улыбнулся Корневич. Он представил себе, какие лица будут у его подельников, когда их призовут к ответу.

Светлана Перова удовлетворенно кивнула головой:

— Итак. В каких отношениях вы состояли с Тоцкой Анастасией Сергеевной?..

Бывалый следователь Светлана Перова надеялась услышать правдивый ответ о взаимовыгодных денежных отношениях между Тоцкой и офицером — и только. Однако Корневич признался не только в этом. Решив говорить, он не стал увиливать, а, наоборот, начал рассказывать все в подробностях и красках.

С Анастасией Сергеевной Тоцкой его связывали давние любовные отношения, правда, это не мешало Тоцкой иметь в любовниках и генерала Красникова, и других высоких ее покровителей.

Корневич говорил, не прерываясь, будто боялся передумать. Он показал, что получает деньги непосредственно от Анастасии Тоцкой, и не только за то, что покрывает дела ее фирмы на территории военной части, но также она дает ему довольно весомые суммы в качестве оплаты мелких поручений частного характера. Одним из таких поручений была передача наличных средств генерал-майору Красникову, и реальные цифры сильно отличались от тех финансовых документов, которые Красников предъявил военному следователю Пиявкину.

Также Владимир признался, что именно от Анастасии Сергеевны через ее сына Германа поступила просьба ликвидировать ветерана Великой Отечественной войны полковника Голобродского.

Светлану в этих откровениях шокировало именно словечко «ликвидировать», как Корневич называл совершенное им убийство. Владимир, чья психика была явно покорежена участием в двух чеченских кампаниях, вовсе не считал себя преступником или убийцей, он всего лишь был военным, исполнявшим приказы своего командования. И плевать, что теперь командовала им взбалмошная дамочка, жадная до больших грязных денег и сомнительных удовольствий. Приказано «ликвидировать» старика — боевой офицер приказы не обсуждает. Приказано замести следы и имитировать парочку несчастных случаев для устранения ненужных свидетелей — также не обсуждается…

Поддельный испанский кинжал, кстати, действительно оказался ни при чем: смертельный удар Голобродскому был нанесен обыкновенной заточкой. Воспользовавшись суматохой около упавшего ветерана — пока окружающие еще не поняли, что на их глазах произошло убийство, а думали, что старик попросту плохо себя почувствовал, — убийце удалось совершенно спокойно уйти незамеченным. В соседнем переулке Корневича ждала оставленная машина, на которой он и уехал; орудие убийства выкинул в Москву-реку с моста — место может указать.

— Как вы узнали, что Голобродский будет давать интервью телевизионщикам?

— Об этом мне ничего не было известно. Я просто следил за стариком несколько дней, знакомясь с местами, где он бывает, снимал их на камеру для себя. Дома пересматривал, думал, выбирал. И тогда — с самого утра, когда Голобродский вышел из дома, — я отправился за ним, выжидая удобного момента для ликвидации.

— Вряд ли съемки в прямом эфире можно назвать удобным моментом… — удивилась Светлана.

— Я принял решение не медлить, когда Голобродский начал сыпать фамилиями, он назвал и Тоцкую, и Красникова, его было необходимо остановить — любой ценой.

— Кстати, а какова же цена человеческой жизни? За какую сумму вы согласились убить ветерана войны, который полвека назад готов был отдать собственную жизнь, лишь бы следующее поколение — то есть вы — жило счастливо?

— Зря вы меня совестите, я и сам ветеран войны, правда иной. Как вы верно заметили, поколение совсем другое. А цена вопроса… Герман мне виллу пообещал в Испании на побережье да «мерседес». А по завершении всех дел — ну и со свидетелями тоже — вид на жительство в той же Испании.

Этим утром Анастасия Тоцкая решила все же заняться выбиванием отчета из Германа. С тех пор как сыночек ее вернулся из Испании, он всячески увиливал от разговора о деньгах, сначала просто говорил: «Мама, не грузи!» — потом начал отнекиваться, что все его мысли, мол, заняты исключительно подставой, которую он придумал провернуть с фирмой «Реливер», и ему сейчас вовсе не до денег.

Однако Анастасии всегда было дело до денег, как до своих, так и до чужих. Деньги она любила и умела их считать. Она была превосходным бухгалтером, все их внутренние документы всегда были в идеальном порядке, не хватало лишь самой наличности, задержавшейся на испанских счетах. Герман уверял, что все миллионы очень грамотно и надежно пущены в ход, рассказывал, что он покупал недвижимость, причем целыми городками. В Испании для этого не требуется гражданство, деньги куда более надежный документ.

Анастасия полностью доверяла сыну и не сомневалась в том, что контролирует его, как и в ранней юности, и вряд ли он рискнет ее обмануть или хотя бы подвести. Но оттягивать расчет было бессмысленно. К тому же Анастасию беспокоило, что в данном случае речь идет не о семейных накоплениях, а об общей казне, за которую именно она должна отчитываться и перед Пахомовым, и перед Минковым. Афанасий Леонидович Пахомов уже прекратил мягко намекать, а говорил в полный голос, что хватит уже деньги накапливать да полоскать в заморских прачечных, пора уже их легализовать, поделить и начинать тратить.

Герман крепко спал в это ранее утро, мать поначалу не смогла его добудиться и решила взяться за дело самостоятельно.

Она никогда не задумывалась, насколько этично заглядывать в комнату сына без стука или проверять содержимое его карманов, вмешиваться в его разговоры с приятелями или в отношения с девушками.

Анастасия относилась к сыну как к своей собственности. Ну да, последнее время он жил далеко от мамочки, отбился от рук, начал капризничать и своевольничать, но это ничего не меняет. Сейчас он у нее дома — в их загородном гнездышке под Чеховом — и со временем снова привыкнет к ее опеке и постоянному контролю. Как же иначе?

После нескольких тщетных попыток разбудить Германа и заставить его отчитаться по делам, Анастасия попыталась открыть его кейс с документами, но замок был закодирован. Тогда она уверенно залезла в его гардероб — внимательно осмотрела и прощупала пиджаки, брюки и летние куртки и наконец-то нашла то, что искала — электронное устройство величиной в полпальца, флэш-память, на которой ее сын хранил копии всей финансовой документации.

Захватив добычу, она отправилась в собственный кабинет, включила компьютер, подсоединила флэшку. Пока информация скачивалась, Анастасия пошла на кухню и сварила себе кофе, думала заняться завтраком, но сыночка еще спал, и завтрак мог бы остыть к его пробуждению. Сделав наспех пару бутербродов, Тоцкая вернулась в кабинет. Она открыла собственную ведомость и начала сверять ее с цифрами Германа…

Анастасии все же удалось этим утром разбудить Германа, но не ласковым журчанием материнского голоса, а бешеным криком раненой львицы. Она ворвалась к сыну в спальню, сдернула с него одеяло и стала трясти за плечи, не переставая орать:

— Ах ты сукин сын! Чертово отродье, я тебя сейчас задушу собственными руками.

Герману не оставалось ничего другого, как проснуться. Спросонья он обалдело смотрел на мать — никогда в жизни он еще не видел ее в таком бешенстве. Это было похоже на припадок. Меньше всего сейчас Тоцкая напоминала моложавую, холеную даму, всегда такую сдержанную и хладнокровную. Ее лицо было искажено мучительной гримасой.

— Чего ты орешь? — спросил Герман, понимая, что отмалчиваться глупо, а эту женскую истерику надо как-то прекращать.

Но Анастасия только трясла его и повторяла как заведенная:

— Сукин сын! Ублюдок! Чертово отродье! Собственными руками раздавлю гадину.

— Конечно, сукин сын! И, разумеется, чертово отродье! — захохотал Герман. — Мама, погляди на себя в зеркало! И успокойся, истеричка!

Анастасия прекратила трясти его за плечи, обессиленно рухнула на пол и зарыдала.

Герман брезгливо поморщился:

— Что, очередной любовник бросил?

Анастасия схватила стоящую на журнальном столике настольную лампу и швырнула в сторону сына; на крики у нее уже не осталось сил, ее мучили рыдания. Тяжелый красивый абажур, ударившись о стену, с веселым звоном разлетелся на мелкие осколки, рассыпавшиеся по ковру.

Сын же только расхохотался:

— Фу! Как некрасиво, мамочка, ты себя ведешь! Врываешься, цепляешься, ругаешься, швыряешься… Давай-ка успокойся, приведи себя в порядок, а я пока позавтракаю. Обещаю, что потом мы спокойно поговорим и все обсудим, если ты мне объяснишь, что тебя так растревожило.

Герман осторожно, стараясь не наступить на битое стекло, встал, натянул шорты и майку, влез в домашние шлепанцы, переступил через рыдающую мать и вышел из комнаты.

Анастасия, закрыв лицо руками, молча побрела в ванную комнату. Там, открутив до упора оба крана, она продолжила рыдать над утекающей водой, наивно надеясь на то, что этот кошмар наяву тоже будет унесен из ее жизни прочь, как когда-то уносило ее ночные страхи стремительное течение горной речки Теберды.

Герман же, проходя по коридору, увидел через полуоткрытую дверь в кабинете работающий компьютер. Он решил, что мать читала интернет-новости, которые и послужили причиной ее истерики. «Интересно, может, меня уже Интерпол разыскивает или какие-нибудь сплетни докатились из Испании?» Воспитанный своей матерью, Герман тоже ни разу в жизни не задумывался о корректности своих поступков, когда ему надобно было заглянуть в чужие бумаги, компьютерные данные или замочные скважины.

Тоцкий вошел в кабинет и уставился на монитор компьютера.

— Твою мать! — только и смог он вымолвить, узнав собственную бухгалтерию, расшифрованную его мамашей.

И добавил сам для себя:

— Пора делать ноги! Судя по ее реакции, материнское прощение мне не светит. А эта бестия пострашнее Интерпола будет…

Герман решил удрать прямо как был — в домашних шлепанцах, без денег и документов. Удрать, отсидеться в каком-нибудь тепленьком местечке, а когда мамаша успокоится, попытаться с ней договориться. Но не тут-то было. Ни рыдания Анастасии, ни даже плеск воды не смогли заглушить звук множества дверных замков, которые предстояло открыть Герману, чтобы сбежать из отчего дома, переставшего быть столь гостеприимным. Услышав скрежет ключей, Анастасия одним прыжком выскочила из ванной комнаты и заслонила выход:

— Сбежать надумал, подлец! Не выйдет…

От рыданий слабой женщины не осталось и следа. Вот удивительно: глаза Анастасии были уже сухи, только метали ледяные молнии, направленные на сына. Герман молчал, дважды уличенный за одно утро.

— Пройдем в кабинет, там и будем разговаривать!

Владимир Дмитриевич Поремский весь день пытался дозвониться Турецкому, однако сотовый телефон старшего помощника генпрокурора был отключен, а по служебному секретарь монотонно отвечала, что Турецкий на совещании и беспокоить его нельзя.

Из столичных аптек были изъяты все лекарственные препараты, поставляемые «Реливером», основным их производителем оказалась подмосковная фирма «Каскад». Обыски на производственных базах «Каскада» и последующие экспертизы не подтвердили причастность этой фирмы к отравлениям москвичей, однако ее директор — Григорий Васильевич Фельдман — был приглашен Поремским для беседы в качестве свидетеля.

— Как давно вы сотрудничаете с фирмой «Реливер»?

— Да с момента основания — с девяносто пятого года.

— С момента основания вашей фирмы или «Реливера», Григорий Васильевич?

— Да дело в том, что наши фирмы возникли практически одновременно. Мы раньше работали с Артуром Руденским в одной структуре, а когда в стране наступил капитализм, каждый из нас ушел с государственной службы на вольные хлеба, основали собственные предприятия. А так как нас связывали дружеские отношения, то мы всячески поддерживали друг друга в бизнесе и тесно сотрудничали.

— А как вы объясните, Григорий Васильевич, что в составе лекарственных препаратов, изготовленных «Каскадом», обнаружен мышьяк?

— Видите ли, Владимир Дмитриевич, насколько я осведомлен в вопросах следствия, мышьяк обнаружен не только в наших лекарствах, но и у других производителей, я правильно понимаю?

— Именно так! — кивнул Поремский.

— Так вот, у «Реливера» нет системы складирования медикаментов, Руденский поставил дело следующим образом: продукция забирается от производителей напрямую и сразу поставляется в аптечную систему. Так что я вам настойчиво рекомендую провести проверку на Центральной аптечной базе, руководимой Шарагиным.

— Внимательно прислушаюсь к вашему совету, уважаемый Григорий Васильевич, однако хочу отметить, что именно ваша продукция имеет наибольшее количество нареканий.

— Ну, может быть, дело как раз в нашей длительной дружбе с «Реливером»?

— Поясните, если вам нетрудно.

— Владимир Дмитриевич! Давайте рассуждать логически… — Фельдман поерзал, удобнее располагаясь на стуле в кабинете прокуратуры, и попросил разрешения курить.

Поремский разрешил, судя по всему, объяснения окажутся весьма пространными, его собеседник явно готовился к продолжительной беседе.

Григорий Васильевич закурил сигарету и повторил:

— Так вот, если рассуждать логически… Ни минуты не сомневаюсь, что нашу фирму постарались опозорить исключительно по причине нашего длительного сотрудничества с «Реливером».

Видите ли, Владимир Дмитриевич, я, конечно, обеспокоен сложившейся ситуацией, и не только потому, что эти смерти бросают тень на безупречную репутацию нашей фирмы и на репутацию моего ближайшего друга… Дело в том, что я медик по образованию и давал клятву Гиппократа, между прочим. И я просто возмущен. Повторюсь, что дело не только в нашей репутации — но ведь гибнут люди, и обратите внимание, гибнут они вовсе не по причине чьей-то халатности или небрежности. Я понимаю, если бы речь шла о просроченных или некачественных медикаментах, но речь ведь идет о намеренных отравлениях. А в этом случае надо размышлять, как герои классического детектива…

Поремскому показалось забавным, что свидетель, вместо того чтобы давать показания, взял покровительственный тон и, похоже, принялся его учить, как правильно вести дело. Следователь решил подыграть:

— И как в таком случае размышляют герои классического детектива?

— Они ищут того, кому выгодно преступление. Судите сами, какая выгода мне или Руденскому от массовых отравлений препаратами, к которым мы приложили руку?

— Согласен, что никакой. А что? У вас на примете есть кандидатуры?

— А как же! Вы, наверное, в курсе, что сейчас решается вопрос ценой в пятьсот миллионов долларов: кто возьмет на себя исполнение госзаказа по снабжению населения лекарственными препаратами?

— Да, конечно. И насколько я знаю, именно фирма вашего приятеля Руденского близка к победе в этом тендере?

— Лучше сказать, была близка… И тут мы подходим к самому главному вопросу. Если «Реливер» скомпрометирован и сходит с дистанции, то кто становится главным претендентом на получение этого самого кругленького заказа?

— И кто же это? — Поремский уже перестал забавляться ролью внимательного слушателя, разговор и вправду принимал особый поворот. Ответ на собственный вопрос был известен следователю — основным конкурентом «Реливера» являлась некая фирма «Страда», руководство которой осуществлял Павел Исаевич Минков. «Страде» протежировал глава столичного Департамента здравоохранения Виктор Михеев, а интересы «Реливера» продвигал заместитель министра здравоохранения Анатолий Мясников. В связи с тем что допросы чиновников такого уровня носили своеобразный характер, добиться четкой информации от них было невозможно. Однако интересно, какое мнение насчет этих чиновников имеет Фельдман — все же он не первый год вращается в этих кругах и, скорее всего, в курсе «дворцовых интриг».

— А основным претендентом на выбывание с круга «Реливера» становится фирма «Страда»! — Подтвердил его мысли Григорий Васильевич. — И хочу сказать, что это контора с весьма сомнительной репутацией….

Директор «Каскада» уже без разрешения закурил вторую сигарету и продолжил:

— Не думайте, что я по-пустому наговариваю на конкурентов, к тому же в буквальном смысле они мне не конкуренты, «Страда» не занимается фармацевтическим производством, зато ее основным поставщиком является фирма «Параллакс», если это вам что-нибудь говорит.

Название «Параллакс» говорило Владимиру Поремскому довольно много, однако он не стал переспрашивать, а кивком головы предложил Фельдману продолжить свой рассказ.

— Так вот, этот самый «Параллакс» — довольно сомнительный производитель по той просто причине, что у них отсутствует лицензия на производство лекарственных средств. Их профиль работы — утилизация медикаментов с истекшим сроком хранения…

— Стоп! Григорий Васильевич, ради бога извините, но мне надо срочно позвонить…

Поремскому наконец-то стали видны все детали головоломки.

Уже несколько тропок с разных сторон выводили его на фирму «Параллакс». Вот вчера, например, один из свидетелей по делу об отравлении лекарствами — крепкий парень по фамилии Жданов — показывал, что несколько месяцев назад он перепродавал своим партнерам по тренажерному залу протеиновые коктейли. Коктейли оказались поддельными и никакой пользы спортсменам не принесли. Дай бог, чтобы вреда здоровью не было. Выяснилось, что приобретал он их — «от производителя» — в небольшом офисе в Тушине, который как раз и принадлежал фирме «Страда». А производителем фальшивых протеинов был «Параллакс».

А сегодня вот Фельдман предполагает, что смерть ни в чем не повинных людей на руку этой же пресловутой фирме…

Картинка сложилась. И Тоцкую необходимо было срочно брать под стражу.

Теперь Поремскому требовалось незамедлительно связаться с Турецким, потому что фирма «Параллакс» и была той точкой, объединяющей их дела. Но Сан Борисыч не отвечал.

Александр Борисович Турецкий был очень занят.

После признаний Корневича не было никаких оснований откладывать задержание Анастасии Тоцкой. Мало того что она являлась хозяйкой производства фальсификатов, так она же и оказалась заказчицей трех убийств (одно из которых, слава богу, не состоялось). И никто не мог дать гарантии, что у нее не найдется очередного готового на все Корневича для продолжения злодеяний.

Следователь Турецкий созвал очередное совещание, на котором разделил свою группу: сотрудникам Генпрокуратуры — Светлане Перовой и Рюрику Елагину — было велено немедленно взять в разработку московских чиновников, чьи имена были названы Голобродским — Пахомова, Колодкина и Михеева.

Пока его сотрудники искали подходы к высокопоставленным клеркам, Турецкий в течение нескольких дней подписал все необходимые постановления, дающие право ставить служебные, домашние и сотовые телефоны чиновников на прослушку, привлечь их к допросам и прочим предусмотренным законом следственным мероприятиям. На эту бюрократию хочешь не хочешь — а ушло достаточно много времени. Некоторые вопросы вообще удалось решить, только прибегнув к имени Меркулова, занимавшего должность первого заместителя генерального прокурора.

После того как коллегам были поставлены ясные задачи, сам Александр Борисович предупредил секретаршу, что будет занят и его ни для кого нет, взяв с собой Галину Романову и Володю Яковлева, решил наведаться в семейное гнездышко Тоцких под Чеховом, адрес которого был также сообщен следствию Корневичем. Причем господин капитан закладывал своих друзей с явно видимым извращенным удовольствием.

Разговор между матерью и сыном было бы трудно назвать спокойным. Анастасия никак не могла поверить происходящему. Ее драгоценный сынок всего лишь за последний год умудрился растратить ни много ни мало четыре с половиной миллиона евро. Она металась между компьютером с убийственными цифрами на мониторе и сыном, хватала его за грудки, осыпала последними бранными словами, все пыталась вырвать у него признание, что произошла какая-то путаница. Но по скептическим ухмылкам Германа Анастасия понимала, что этот кошмар реален. Ее сын растратил общую кассу. И сейчас смотрит на нее широко открытыми глазами и нагло усмехается, он даже не делает никаких попыток оправдаться, объясниться… Хотя… Хотя какие тут могут быть оправдания!

— Скотина! Герман, ну объясни мне, как ты мог так со мной поступить? Я же тебе полностью доверяла, я переводила тебе все деньги, и пойми — это были не только наши деньги, но и наших партнеров. Герман, они же тебя убьют!

— Можно подумать, они тебя в живых оставят! — опять усмехнулся Герман.

Этого Анастасия не выдержала, она бросилась на сына с целью надавать ему пощечин, но Герман перехватил ее руки, крепко сжав запястья.

— Ты мне доверяла, конечно, — повторил он издевательским тоном, — но это не настоящее доверие. Ты просто была уверена во мне, как в безотказном механизме. Конечно, ведь я для тебя всю жизнь был хорошенькой игрушкой-марионеткой, и ты не сомневалась, что даже в другой стране ты дергаешь меня за веревочки.

— Какие еще веревочки! — возмутилась Анастасия. — Ты целый год транжирил деньги, врал мне, что вкладываешь их в недвижимость… Герман, ну скажи, куда ты мог потратить такую сумму? Признайся, что ты просто перевел их на какой-то тайный счет и они там в целости и сохранности.

— Нет, мама! — сказал Герман, твердо глядя Анастасии в глаза. — Ты мне слишком мало давала на карманные расходы, а в Испании жизнь очень дорогая. Тебе не понять, как я там страдал и мучился, во всем себе отказывая…

Анастасия аж задохнулась от такой наглости:

— Я тебе мало давала денег? Да ты в своем уме?!

— Да пошла ты! — Герман рывком отшвырнул от себя мать и поднялся.

Он направился к двери, но мать оказалась там раньше и снова преградила ему путь:

— Герман, ты никуда отсюда не выйдешь, пока не объяснишь, на что ты потратил такие бешеные деньги!

— Вот-вот, тебя только деньги и интересуют. Ты бы хоть раз мной поинтересовалась!

— Да как ты смеешь! Я всю жизнь живу только для тебя и все делаю только для тебя. Как ты можешь меня упрекать?!

— Милая мамочка! После того как искалечила мне жизнь, ты надеялась откупиться от меня большими деньгами? Считай, что откупилась, счет закрыт.

— Какой еще счет, мерзавец?!

— Пропусти меня. — Герман попытался оттолкнуть мать, в ответ она все же залепила ему пощечину.

— Ах так! Ну считай, что ты сама напросилась.

Герман схватил со стены сувенирную турецкую саблю и двинулся с ней на мать. Лицо его было белым от бешенства. Анастасия не на шутку испугалась, бросилась к письменному столу и начала судорожно шарить по ящикам. Она ни секунды теперь не сомневалась в серьезности планов Германа. Он собирался ее убить.

Наконец она нащупала пистолет Марголина, подаренный ей на юбилей Олегом Петровичем Красниковым, ее любовником-генералом, подельником по совместительству. Оглядываясь на приближающегося Германа, занесшего кривую саблю над головой, Анастасия дрожащими пальцами взвела курок и, выхватив пистолет из ящика, торопливо навела на сына и — выстрелила…

Стрелком она всегда была аховым, сколько ни бился с ней генерал. А в нынешнем состоянии прицелиться не могла и подавно. Пуля лишь оцарапала Тоцкого — он бросился на мать с саблей. Анастасия продолжала давить на спусковой крючок, уже не глядя, куда летят пули, но раненый Герман все же умудрился сбить ее с ног и как следует полоснуть саблей.

— Спасите! — слабым голосом просипела Анастасия, уже ни на что не надеясь.

Но спасение неожиданно пришло. В кабинет ворвался Александр Борисович Турецкий собственной персоной в сопровождении оперов.

Володя Яковлев моментально обезоружил Тоцкого и его мать. Галина тут же по телефону вызвала «неотложку», и, дождавшись машины, они отправились вместе с Тоцкими в институт Склифосовского, а затем, после освидельствования и оказания раненым первой медицинской помощи, их было велено доставить в медсанчасть Матросской Тишины. Турецкий распорядился до этого момента глаз с них не спускать — мало ли что еще удумают?..

Сам же Александр Борисович приступил к тщательному осмотру дома Анастасии. И в первую очередь его заинтересовала информация на мониторе компьютера, та самая, которая послужила причиной кровавого конфликта между сыном и матерью.

За изучением этой информации его и застал Владимир Поремский, который, не дозвонившись Турецкому, также решил навестить семейство Тоцких. Вломившись в дом с оперативниками и понятыми, он был очень удивлен и обрадован тем, что разыскиваемый им весь день старший товарищ наконец «попал к нему в руки».

Перепоручив проведение обыска прибывшим с Поремским оперативникам, они уже вместе склонились над монитором.

— Значит, говоришь, «Страда»? — Александр Борисович салютовал Поремскому рюмкой коньяку. В конце этого насыщенного дня сыщики решили наконец перекусить и заглянули в полуподвальчик с завлекающей вывеской «Гурман».

— Она самая, Борисыч, — соглашался, приподнимая рюмку в ответ, ученик и соратник. — Закупающая продукцию «Параллакса». Так что наша бойкая дама и к четырнадцати смертям прямо или косвенно свою нежную ручку приложила.

— Да, Володь. И ее сынок отмороженный. Семейка, что и говорить, примечательная. Бухгалтерию видел? А старикам нашим, пенсионерам, ветеранам, не хватает лекарств, без которых они выжить не могут. И кто знает, сколько бы еще эти «фармакологи» работали, если бы не Голобродский, вечная ему память.

— Да, — согласился Поремский. — Жаль старика. Но не зря он жизнь свою положил. Успел назвать, перечислить наших будущих клиентов, по которым тюрьма плачет.

— Эх, — вздохнул Александр Борисович, — сам знаешь, сколько усилий еще приложить придется, чтобы дело только до суда довести… работать и работать. Но это завтра, да? А сегодня отдыхаем. Заслужили…

Эпилог

Даниэля Всеволодовича Шарагина, заведующего Центральной Аптечной базой, со складов которой смертельные лекарства были распределены по городским аптекам, Поремский и Турецкий допрашивали уже вместе.

Сначала Шарагин все отрицал. Нет, конечно, он не отрицал факта знакомства с Пахомовым и Анастасией Тоцкой, вдохновенно поливая грязью их самих и их методы ведения дел, но Даниэль Всеволодович просто из шкуры вон лез, чтобы доказать собственную непричастность к делу.

Однако хватило всего лишь одной очной ставки с Зосей Силкиной, чтобы ушлый мастер аптечно-складских дел сломался. Уличенный Шарагин признался и во множестве махинаций с перенаправлением гуманитарной лекарственной помощи по спецаптекам, минуя социальные отделы и городские больницы. Признался Даниэль Всеволодович и в неоднократных списываниях новейших препаратов — в пользу фирмы «Параллакс». Но гвоздем его признания стало подтверждение того факта, что он собственноручно с Германом Тоцким упаковывал мышьяк и подменял им медикаменты, поставляемые фирмой «Реливер».

Признания Шарагина в совокупности с показаниями остальных фигурантов послужили достаточным основанием для того, чтобы Турецкий выписал ордер на арест всех остальных махинаторов.

Не остался в стороне от ответственности и генерал-майор Красников, который усугубил свое положение тем, что попытался оказать вооруженное сопротивление при аресте. Некоторые сложности также возникли при аресте Колодкина и Михеева.

Александра Борисовича неоднократно большие люди вызывали на ковер и пытались образумить, удержать от совершения непоправимых шагов. В конце концов в дело пришлось вмешаться Меркулову.

Когда Константин Дмитриевич ознакомился с протестом группы депутатов Московской городской думы, он грозно потребовал предоставить Турецкому полную свободу действий и ехидно напомнил, как эти самые депутаты не так давно просили мобилизовать лучшие силы МВД и Генпрокуратуры. Как говорится, за что боролись…

Таким образом, только благодаря усилиям Меркулова и самого генерального прокурора депутаты разных мастей дали свое согласие на привлечение к ответственности высоких чиновников и даже некоторых «народных избранников», причастных к преступлениям.

К слову сказать, обыски у вышеозначенных чиновников немало обогатили государственную казну, Турецкий даже мрачно шутил, что за всю жизнь эти министерские жулики не принесли столько пользы стране, как после ареста.

Не остались в стороне и военные власти, вместо того чтобы замять скандал с Красниковым, военная прокуратура, напротив, устроила образцово-показательный процесс, благодаря которому карьера Анатолия Пиявкина резко пошла вверх.

Когда же все материалы следствия были оформлены, обвинительное заключение Меркулов подписал собственноручно, после чего передал по первой инстанции в судебную коллегию по уголовным делам Верховного суда России.

И только после этого Александр Борисович, пользуясь отсутствием домашних, которые отправились провести недельку на турбазе в Подмосковье — лето ведь в разгаре! — пригласил домой старинных друзей Славу Грязнова и Костю Меркулова. Просто посидеть. Они давно вот так не сидели. Им было что вспомнить и что сказать друг другу.

Но это уже совсем другая история…

Лето всегда благословенно. И даже в типовых новостройках Москвы, где пока еще не разрослись недавно высаженные деревья, где к полудню от асфальта начинает подниматься колышущееся марево, а долгожданный ветерок заблудился, похоже, где-то в соседних кварталах, жизнь все равно прекрасна.

Особенно утром, когда голубое небо пророчит жаркий день, но пока приятная прохлада отгоняет остатки сна. Зевающие москвичи, торопящиеся на работу, рады этому холодку. Да и у праздных пенсионеров находятся в ранний час свои заботы.

Вот бабуля в смешном старинном сарафане, каких не носит никто уже лет пятьдесят, прикрыв седину широкими полями такой же антикварной шляпки, торопится в небольшую аптеку, открывшуюся в восемь. Учреждение ютится в цокольном этаже типового жилого муравейника. Четыре стертые множеством ног ступеньки вниз…

Она осторожно, цепляясь за проржавелые перильца, спускается в помещение и довольно резво направляется к прилавку с надписью: «Социальный отдел». Здесь продают лекарства со скидками для пенсионеров, инвалидов и прочих социально беззащитных слоев населения.

Еще зимой к этому окошку было не подступиться, и нечастные льготники занимали очередь едва ли не с вечера. И все равно лекарств никогда не хватало.

Сегодня бабуля первая и единственная. Она, склонив седую голову к заветному окошку, за которым сидит скучающий провизор, спрашивает:

— Простите, а у вас есть актовегин?

— Конечно.

— А он по какой цене?

— Для вас, бабуля, — улыбается молодой человек, — по льготной. Он ведь входит в перечень препаратов, отпускаемых льготным категориям населения по сниженным ценам. Вы в прошлый раз, помню, бишофитом интересовались — его обещали подвезти на днях. Заходите.

Он протягивает клиентке упаковку актовегина.

Старушка высыпает на прилавок мелочь из кошелька и несколько мятых купюр. Молодой человек ловко отсчитывает нужную сумму, а сдачу отодвигает покупательнице:

— Будьте здоровы!

Кряхтя, пенсионерка одолевает четыре крутых ступеньки, щурится от яркого утреннего солнца, проглядывающего между многоэтажками, вздыхает и крестится:

— Слава богу!..

Content

Фридрих Незнанский
Интервью под прицелом

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Эпилог