Нагибин Юрий Маркович

Соротокина Нина Матвеевна

Дружинина Светлана Сергеевна

Новые приключения гардемаринов

Густой, косматый туман тянулся к берегу. Море бычилось волнами, наталкивалось на камни и, оставляя рваную пену, откатывалось назад.

На скользких плитах застыли чайки.

Одинокая лодка билась о берег.

Гулкий выстрел переполошил птиц. Они закружились в молочно-белом пространстве.

На палубе «Святой Софьи» готовились к отплытию.

Капитан судна Алексей Корсак прислушался. Далёкий колокол потонувшего в тумане форта звонил часто и тревожно.

— Снова убёг кто-то,— проворчал помощник капитана Сизов, низкорослый, крепкий и кряжистый, как дуб.— Господи, спаси и сохрани.

От высоких стен форта бежали двое. Перепрыгивая через валуны, исчезая в рваном тумане и неожиданно выныривая из него, они мчались к берегу.

Колокольный звон мешался с криком чаек.

Из форта за беглецами была пущена погоня: конный отряд из шести всадников.

Услыхав за спиной топот и крики, беглецы прибавили шаг.

Первый из них, высокий и сухопарый, в лиловом камзоле и белом парике, явно был главным; второй — молоденький и вихрастый, прикрывал его, не смея обогнать.

Отряд приближался. Различив в тумане спины беглецов, головной всадник вскинул руку с пистолетом.

Опережая выстрел, молодой успел толкнуть сухопарого. Тот отскочил, едва не упав и загребая землю руками. Пуля всё же задела его. Он слабо вскрикнул, захромал, но, не останавливаясь, продолжал бежать дальше.

— Отвяжите лодку, барон! А я поиграю с ними!

Вихрастый задержался на мгновенье, выхватил из-за пояса пистолет и выстрелил в появившегося из тумана всадника.

Лошадь повалилась на землю, подмяв под себя седока, ещё двое преследователей, наткнувшись на неожиданную преграду, распластались на камнях.

Барон выхватил из-за голенища нож, перерезал верёвку. В тот момент, когда он прыгал в лодку, пуля вонзилась ему в плечо. Он упал на борт.

Второй, прилагая последние усилия, перевалил тело хозяина через борт и, прыгнув в волну, повёл посудину в море.

Три всадника выскочили из тумана на берег. Один из них неторопливо прицелился и выстрелил.

Пуля настигла молоденького беглеца, он скрылся под водой. Всплыло красное пятно…

Переступая ногами у самой кромки воды, кони брыкались и дыбились, а лодка тем временем уходила всё дальше и дальше, быстро теряя чёткие очертания.

И тогда, словно по команде, охранники подняли пистолеты и разрядили их в исчезающую мишень.

Пули продырявили борт у самой головы раненого. Вода просочилась в пробоину и стала медленно заливать дно.

Чайки кричали, как безумные.

Человек в лодке не двигался, он казался мёртвым…

На рейде туман начал рассеиваться.

Паруса полнились ветром.

Корсак развернул парусник по курсу.

Вдруг с верхней реи раздались крики матросов:

— Лодка!.. Лодка-а-а!..

— Слева по борту!.. Сле-е-ва!..

— Взгляните, капитан!.. Может быть, беглый?!

Алёша перегнулся через левый борт и увидел полузатонувшую посудину.

В красной от крови воде колыхалось безжизненное тело в лиловом камзоле. Коротко стриженная голова — парик слетел — билась о доски.

Неожиданно человек открыл глаза и бессмысленно уставился в небо.

— Шлюпку на воду! — приказал Корсак.

Матросы выполнили команду.

В крохотной капитанской каюте на койке лежал полуобнажённый человек. Алёша обмывал его тело водой разбавленной уксусом, перевязывал раны. Неизвестный вскрикнул от боли.

— Я не буду отвечать,— забормотал он.— Нет… Nein…— он путал русские и немецкие слова.— Jch weis nichts… Не зна-а-ю!!! Ничего не знаю… О, mein gott!

Алёша закутал больного в простыню, поднёс к его спёкшимся губам кружку с бальзамом.

— Оставьте меня,— прошептал неизвестный.— Я буду жаловаться королю… Jch werde meinem König Klagen.— Он вдруг осмысленно посмотрел на Алешу.

— Успокойтесь, сударь,— сказал капитан.— Вы в безопасности.

Неизвестный обессиленно повалился на подушки и потерял сознание.

Корсак собрал в бадью мокрое, окровавленное бельё и, выставив его за порог, приказал:

— Постирать и заштопать.

В судовом журнале появилась первая запись.

«Седьмого мая 1757 года на 55° 40' северной широты, 20° 35' восточной долготы на борт поднят тяжелораненый человек. Неизвестный очень плох, бредит, находится при смерти».

Роскошная анфилада дворца Сан-Суси.

Вдоль неё стоят слуги в белоснежных париках, камзолах с галунами… Белоснежные чулки аккуратно натянуты, башмаки блестят.

В глубине анфилады послышались тяжёлые торопливые шаги, громкий, хриплый голос эхом прокатился по дворцу:

— Ва-нну-у!.. Чёрт возьми, с начала войны мечтаю о горячей воде!

Появился король Фридрих: треуголка, пыльный солдатский плащ, ботфорты, перчатки-краги, шпага.

Он шёл, раздеваясь на ходу, расшвыривая по сторонам одежду.

Слуги подхватывали её на лету и на цыпочках семенили следом.

Король хромал и с наслаждением чесался.

— Ногу стёр,— неожиданно по-детски пожаловался он.— Эта пражская битва меня окончательно измотала.

— Но какая победа, ваше величество!

— Австрияки разбиты наголову!

— Эта битва войдёт в учебники!

— Какие учебники?! — взвился Фридрих.— Я потерял две тысячи солдат. А солдаты — на вес золота! Ещё одна такая победа, и Пруссия станет нищей! Мой добрый отец, самый скупой человек в мире, всегда говорил: войну выигрывает тот, у кого остаётся лишний талер.

Чиновник из свиты раскрыл папку, докладывая на ходу:

— Гонец из Франции, ваше величество.

— Ну?!

— Маркиз де Субиз строит фортификации вдоль границы, французы готовятся к войне основательно: сотни походных кухонь, обозы с провиантом.

Фридрих расхохотался.

— Чушь! Перед войском должна идти не сотня поваров, а сотни шпионов. Кстати, где Брокдорф?.. Почему молчит?! Я воюю со всей Европой и не знаю, как поведёт себя восточный сосед!.. Россия непредсказуема!

— Получена шифровка из Петербурга.

— Ну?!

— Брокдорф арестован, ваше величество. Брошен в крепость. Его пытают.

Фридрих остолбенел. Бегущая за ним свита натолкнулась на окаменевшую фигуру короля.

Рядом растворилась дверь, оттуда повалил густой пар. Слуга склонился в пояс:

— Ванна готова, ваше величество…

Парусник «Святая Софья» шёл по курсу.

День был солнечный, лёгкий бриз надувал паруса.

Штурвальный с помощником капитана Сизовым наблюдали за тем, как на палубе Корсак тренировал на шпагах спасённого беглеца. Тот заметно окреп, хотя ещё прихрамывал; правая рука его была подвязана черным платком, но левая работала весьма умело.

— Я ваш должник, капитан,— он сделал выпад.— Вы спасли мне жизнь, не размышляя, друг я или враг.

— Вы были при смерти,— отвечал Корсак, отбивая слабые, но точные удары.— А в смертный час перед Богом все равны.

— Дру-у-г,— раненый сунул шпагу под мышку и отёр пот.— Разрешите представиться: барон Брокдорф, прусский офицер на службе вашей государыни Елизаветы. В крепость попал из-за дуэли, не терплю обид и оскорблений. По материнской линии в моем роду были титулованные английские пираты… Так что видите, какой я опасный человек!

Брокдорф принял стойку, и не успел Алёша приготовиться, как на него обрушилась серия ударов. От неожиданности Алёша отступил к борту. Очередным ловким ударом Брокдорф выбил из рук Корсака шпагу. Она перевернулась в воздухе и, блеснув на солнце, упала за борт.

— О, прошу вас, извините! Досадная случайность! Я не хотел,— глаза Брокдорфа смеялись.

— Принеси шпагу! — приказал Алексей матросу.— Возьми в каюте.— И, обратившись к Брокдорфу, добавил: — Я не ожидал от вас такой прыти!

— Не в этом дело. Я левша. Моя левая…— барон потряс в воздухе здоровой рукой,— не раз спасала меня от гибели. В наследство мне досталось несколько шпажных приёмов… весьма каверзных! Я могу передать вам опыт моих воинственных предков. Надеюсь, он вам пригодится.

В руках Алёши появилась шпага.

— Я не сомневаюсь в этом. К вашим услугам.

Бой продолжался…

В судовом журнале Алешина рука вывела следующую запись: «Неизвестного зовут Брокдорф, он прусский офицер на службе государыни Елизаветы Петровны. Раненый идёт на поправку».

Кабинет Бестужева.

Перед канцлером стоял навытяжку Александр Белов. Он заметно возмужал, скулы его резко обозначились, зоркий и цепкий взгляд следил за Бестужевым.

Канцлер расхаживал по кабинету.

— Где твой дружок, капитан Корсак? Знаешь, Белов?

— В море, ваша светлость.

— Предатель — твой Корсак! Предатель и государев преступник! Сибирь по нему плачет.

— Как можно, ваша светлость? Корсак — честный и благородный.

— Снюхался твой Корсак с прусским шпионом! — на крике перебил Бестужев.— Помог бежать и скрыл на своём корабле!

— Это клевета, ваша светлость! — горячо заговорил Белов.— Я Корсака знаю и ручаюсь за него… Алёшку оговорили.

— Вот и докажи,— подскочил к нему канцлер.— Докажи делом!

— Как, ваша светлость?.. Я готов.

Бестужев пригласил Сашу к столу.

— Буду с тобой откровенен,— сказал канцлер, наливая вина в бокалы.— Есть подозрения, что оный резидент Брокдорф в заговоре с наследником Петром Фёдоровичем и великой княгиней Екатериной. Но, как понимаешь, одних подозрений мало — нужны доказательства… Пей! За здоровье государыни Елизаветы Петровны! — он разом осушил бокал.— Дай ей Бог силы устоять перед недугом! Молодой двор только и ждёт её смерти. Что Пётр, что Екатерина. Ох, хитрая баба! С детства под Фридрихом ходит.

Саша покосился на портреты наследника и великой княгини, висевшие на стене.

— Екатерина крестилась, ваша светлость. Русского Бога приняла.

— Крестилась, не крестилась, всё — немка… Одним миром с королём Фридрихом мазанная. Как сядет на трон дурак Петрушка, так и приберёт Фридрих Россию к рукам.

Бестужев вздохнул и налил себе ещё.

— А при чём тут Корсак? — Саша гнул своё.

— А при том! — вновь взвился канцлер и для прочности мысли выпил вина.— Брокдорф — связной между Фридрихом и молодым двором. Его взяла Тайная канцелярия, но нужных сведений так и не получила, хоть и допрашивали с пристрастием… не дотянули. А я дотяну,— рука канцлера словно сжалась на чьём-то горле.— Для этого Брокдорф должен стоять здесь! — толстым пальцем он ткнул перед собой.— Понял?

— Никак нет, ваша светлость,— Саша поднялся.— Не понял… Непонятно, при чём тут капитан Алексей Корсак!

— Экой же ты непонятливый,— с досадой крякнул Бестужев и пододвинул к нему бокал вина.— Выпей, что ли, прочисть мозги… Ты ведь ради дружка своего, Корсака, мне Брокдорфа из-под земли достанешь,— охмелев, канцлер начал запинаться.— Коли твой Корсак окажется не виноват, он тебе поможет… Вместе и притащите Брокдорфа. У меня он заговорит, я не Тайная канцелярия! — канцлер покосился на портреты на стене,— …и будут у меня Пётр и Катька на крючке… Понял теперь, Белов?

— Теперь понял,— хмуро ответил Саша.

— Так что скачи в Венецию!

— В Ве-не-цию?! — опешил тот.

— Чего орёшь, как ошпаренный,— ухмыльнулся канцлер, довольный произведённым впечатлением.— Корабль Корсака «Святая Софья» послан туда за муранским стеклом для дворца. В сём городе ты с Корсаком встретишься и всё прояснишь.

— Что — прояснишь?

— Надоел ты мне, право,— неожиданно зевнул канцлер.— Хватит ваньку валять, дурачком-то прикидываться… Жену Корсака, помнится, Софьей зовут?

— Софьей,— насторожился Саша.

— Вот и скажи Корсаку, что за женой его Софьей и сынишкой приглядываем, успокой его.

Саша угрюмо молчал, перекатывал желваками.

— Можно идти, ваша светлость? — мрачно спросил он.

— Постой,— канцлер неожиданно ласково обнял его за плечи.— Всё ещё поручик?.. Медленно поспешаешь.

— Не произведён, ваша светлость.

— Привезёшь Брокдорфа, шагнёшь через чин… Хочешь взять кого на подмогу?

— Хочу.

— Вот и хорошо… Яковлев! — окликнул он секретаря.— Выпиши два пропуска! На поручика Преображенского полка Александра Белова и на князя Оленева. Я не ошибся, Белов?

— Угадали, ваша светлость.

— Яковлев,— продолжал Бестужев,— ещё выпиши бумагу капитану Корсаку! Коли потребует государева служба, может передать корабль своему помощнику Сизову… Вроде всё… С Богом, Белов!

Ораниенбаум.

В светлый, погожий день пришёл праздник Святой Троицы. Звонили колокола.

На лугу молодёжь водила хоровод. Головы девушек были украшены венками из берёзовых веток.

Екатерина и Пётр играли со своей многочисленной свитой в горелки. Екатерина выделялась из толпы приближённых откровенно русским, ярким костюмом.

Молодые люди догоняли девушек, обнимались и целовались тайком.

Екатерина бросила в Петра охапку свежих берёзовых веток.

Пётр недовольно поморщился.

— Эка, вырядилась… Мой дед Пётр Великий запретил русское платье.

— Сегодня праздник — духов день.

— Чего ты под русскую ломаешься?

— Майн либер, сейчас не время ссориться. Старуха при смерти, мы должны крепко держаться друг друга.

Фрейлина издали поманила её пальчиком.

Князь Оленев ждал великую княгиню в беседке, увитой шикарными розами.

Она появилась яркая, запыхавшаяся, возбуждённая. Князь отвесил глубокий поклон.

— К услугам вашего высочества.

— Друг мой, не надо титулов… Вспомните нашу маленькую дорожную тайну и зовите меня просто… Фи-ке…— она кокетливо улыбнулась.— Помните милую детскую клятву на постоялом дворе близ города Риги?

Она подошла к нему совсем близко, заглянула в глаза:

— «Клянусь…»

— «Клянусь…» — эхом отозвался князь.

— «Хранить…» А дальше?

— «Хранить любовь и верность… принцессе Фике…»

— Вы сдержали вашу клятву?

— Она в моём сердце.

— Я не ошиблась в вас… Мне необходима помощь.

— Я — ваш раб, ваше высочество.

— Но мы же договорились… Фи‑ке…

— Прошло слишком много времени… Всё так изменилось.

— Вы женаты?..

— Нет.

Екатерина чуть заметно улыбнулась.

— У меня к вам маленькая просьба. Она не затруднит вас… Вы направляетесь в Венецию… Не удивляйтесь — во дворце нет тайн.

Она села на скамью, указывая князю место рядом с собой, лица их сблизились. Изящным жестом Екатерина отстегнула от корсажа брошь, затем достала из бархатной сумочки на поясе маленький футляр и письменные принадлежности. На маленьком листке бумаги она написала несколько слов.

— Передайте это моей тётке в Венеции,— она протянула Оленеву футляр с брошью.— Вот адрес. Я буду ждать вас.

Она потянулась к нему и поцеловала в губы.

Затем неожиданно выскользнула из беседки.

Князь развернул записку.

— «Венеция. Канале Гранде. Палаццо Неро»,— зачарованно прочитал он.— Большой канал…

Чайки кружились над палубой, садились на ванты.

Чужой далёкий берег проплывал за кормой корабля.

Матросы мыли палубу, надраивали пушки. Всё блестело и сверкало на солнце.

Корсак зорко оглядывал берег в подзорную трубу.

К нему подошёл барон Брокдорф. Он заметно окреп, лишь лёгкая хромота напоминала о его ранении.

— Ваш корабль торговый, но пушек на нём предостаточно. Ваш маршрут — не тайна?

— Отнюдь… Мы плывём в Венецию. Дворцу государыни надобны муранские зеркала и люстры.

— В Венецию?! — обрадовался барон.— Поистине, судьба ко мне благосклонна… Я познакомлю вас с моей кузиной, баронессой Бевернской… О, Боже, Венеция… город карнавалов, надежд, любви и милых ошибок!..

Венеция, яркий солнечный день, карнавал. Всё население города выплеснулось из домов на каналы, площади и улочки. Плывут украшенные цветами и коврами гондолы, почти нет лиц без масок, костюмы самые разнообразные: восточные, рыцарские, древнеримские, негры, китайцы, пурпурные рясы, шкуры леопарда, тюрбаны, бумажные веера. Дети тоже обряжены в самые немыслимые костюмы.

На маленькой площади гремит музыка, несколько пар танцуют под бубен, ему помогают гитары.

Здесь же разместилась труппа бродячих артистов с арлекинами, Пьеро, обезьянами, попугаями, акробатами, жонглёрами. Хохот, песни. Толстый паяц играет на гармошке-«мюзетке» и весело хохочет. Цирковая лошадь, наряженная празднично, как невеста, вызывает у горожан восторг и удивление.

Юный, гибкий, как лоза, музыкант ведёт за собой вереницу танцующих. Красное трико, короткая бархатная курточка-фигаро, белоснежные жабо и манжеты, чёрная шапочка на белокурых волосах делают его похожим на пажа. Под вуалью угадываются блестящие зубы и нежный, девичий подбородок.

Юноша лихо отплясывал и пел под аккомпанемент своей мандолины, вовлекая в танец всё новых прохожих.

Вот он подскочил к двум синьорам в плащах и масках. Крутясь перед ними, как юла, «паж» зацокал языком, выводя озорную мелодию.

Но синьоры, не поддаваясь общему веселью, держа руки на эфесах шпаг, настойчиво продирались сквозь толпу, спеша к пристани.

И тогда «паж» бросил в одного из них маскарадное красное яйцо, начинённое мукой. Скорлупа разбилась, мучное облако запорошило плащ и маску. Мужчина снял носатую маску, протирая засорённые глаза. Это был Саша Белов.

«Паж» расхохотался и скрылся в толпе.

В то время, когда спутник Белова — под маской в нём невозможно было узнать князя Оленева — помогал другу чистить плащ, из гондолы на набережную вышла женщина в жёлто-чёрном плаще и пересела в портшез. Слуги подняли носилки на плечи.

Этого мгновенья было достаточно, чтобы Саша и дама увидели друг друга.

Она быстро скрыла лицо под маской, слуги припустились бегом, и скоро портшез скрылся в толпе.

— Ба-атюшки! — потрясённо воскликнул Саша.— Узнаешь старую знакомую?

— А как же…— отозвался Оленев.— Герцогиня Елизавета — Иоганна — Луиза Ангальт-Цербстская, а попросту мать нашей Фике и большая авантюристка!

Друзья бросили гондольеру монету и направились в сторону корабля, стоящего на рейде.

Это был парусник «Святая Софья».

Оленев и Белов с интересом осматривали каюту. Перед ними стоял мужчина в морской форме.

— Сердечно рад встрече с соотечественниками… Помощник капитана Сизов… А сам капитан будет,— он посмотрел на часы,— через час. Он сошёл на берег с нашим гостем,— Сизов слегка заикался.

— Каким гостем? — Саша напряжённо ждал ответа.

— О, это история с трагическим началом и хорошим концом. Мы подобрали его в море, окровавленного, умирающего. Капитан его выходил. Они пошли к кузине барона Брокдорфа, даме весьма знатной… Располагайтесь.

Друзья согласно кивнули и уселись за узкий стол. Пальцы Саши нервно барабанили по столешнице.

На столе появились роскошные, экзотические дары Венеции: омары, крабы, какая-то рыбная мелочь на блюдах и, наконец, бутылки.

— А вот и киянти,— радостно сообщил Сизов.— Лучшее итальянское вино! Его только что привезла на корабль родственница Брокдорфа — в благодарность команде.

— Как она выглядела? — перебил Саша.

— Очаровательно! — Сизов, копируя гостью, принял кокетливый вид, стараясь жестами передать её изящество.— Жёлтая с черным мантилья, шляпа с пером. И такая щедрая! Три ящика вина!

Друзья переглянулись.

— Куда пошёл Корсак? — быстро спросил Оленев.— Вы знаете адрес?

— Кажется, Большой канал… Как это?.. Каналэ Грандэ, палаццо Неро… Названия — язык сломаешь. Сейчас я уточню. В судовом журнале записано.

Сизов взял журнал и увидел грубо вырванные страницы.

— Вырвано…— прошептал он потрясённо.

— Иоганна,— уверенно сказал Саша, вставая.— Боюсь, мы опоздали! Идём.

— Не пори горячку. Осталось,— Оленев посмотрел на часы,— четверть часа. Мы можем разминуться с Алёшкой. И потом, не пропадать же омарам…

Толпа на улице пела, плясала, веселилась… На выгнутом аркой мостике расположились, веселя публику, бродячие циркачи, играл оркестр, дрессированная обезьянка, усевшись на плече «пажа», собирала в шляпу деньги за выступление.

Праздничный шум долетал до небольшой, уютной, богато обставленной гостиной в доме Христины Бевернской. На столах и подставках много цветов. Часы на инкрустированном столике играют нежную мелодию.

За столом, заставленном вином и фруктами, сидят хозяйка дома, Корсак и Брокдорф.

— Ваш поступок полон истинного милосердия,— сказала, обращаясь к Алеше, Христина.— Примите ещё раз слова благодарности.

— Отныне у вас нет более верного друга, чем я,— добавил Брокдорф.— Я хочу сделать вам подарок.— Он отстегнул шпагу и торжественно на вытянутых руках преподнёс её Корсаку.— Это — фамильная реликвия… Взамен вашей шпаги, что по моей вине покоится на дне морском.

Корсак встал.

— О, это слишком дорогой подарок… Семейные реликвии должны жить в своём доме.

— Вы ошибаетесь, это вовсе не дорогой подарок, хотя ему нет цены. Мой прадед по материнской линии получил её от королевы. На первый взгляд в ней нет ничего особенного, но опытный человек может оценить это оружие по достоинству: клинок из дамасской стали на два дюйма длиннее обычного, а эфес облегчён на полфунта и имеет очень удобную форму.

Брокдорф неожиданно сделал выпад и резким взмахом рассёк свечу.

Христина приподняла свечу, на подсвечнике осталась чисто сбритая её половина. Это походило на фокус.

— Браво! — воскликнула Христина.

— Ходит легенда,— продолжал Брокдорф,— что эта шпага принадлежала великому флибустьеру Дон Джону! Надеюсь, вам понравится мой подарок.

— Дорогой Брокдорф, я не смею злоупотреблять вашим великодушием.

— Ах, оставьте, Корсак! Что может быть дороже жизни?

— Любовь,— подсказала Христина.

— Вы, как всегда, правы, любимая,— барон нежно поцеловал её руку.

— Разрешите откланяться,— сказал Корсак.— Корабль не может долго оставаться без капитана.

Как только за Алёшей закрылась дверь, королева Христина судорожно глотнула воздух и стала медленно опускаться на пол. Брокдорф бросился к ней и едва успел подхватить на руки.

— Успокойся, любовь моя.

Она обвила его шею руками.

— Боже, чего стоили мне эти два часа!.. Я думала, это не ты, а твой дух пришёл утешить меня… Все тебя похоронили… а я молилась и ждала… милый мой…— она осыпала его поцелуями.— Открой балкон, я задыхаюсь… Я не могу поверить, что ты жив.

Опустив Христину на кушетку, барон открыл балконную дверь.

Сверху он увидел, как Корсак быстро удалялся по узкой набережной.

Но вот к дому подошла встревоженная Иоганна с длинноруким человеком в красно-чёрном плаще и зловещей белой маске. Они о чём-то оживлённо договаривались, следя за удаляющимся Корсаком. Длиннорукий прыгнул в гондолу, в которой уже сидели пятеро мужчин в таких же плащах и масках, и лодка быстро поплыла вслед за Алёшей.

Иоганна проследила за её продвижением и быстро вошла в дом.

Она впорхнула в гостиную крайне возбуждённая и, не говоря ни слова, налила себе бокал вина.

Барон стремительно направился к ней.

— Объясните, что происходит? — жёстко сказал Брокдорф.

— Что вас так встревожило, барон? — с неподдельным недоумением произнесла Иоганна.

— Я не слепой… Эти люди, «брави» — наёмные убийцы. Верните их! Капитан — хороший человек. Я обязан ему жизнью.

— Ах, хороший… плохой… Это оценки мирного времени. А сейчас идёт война, и нет хороших и плохих. Есть только друзья и враги! Вы слишком великодушны и доверчивы. Знаете, кого вы привели в дом? — она поставила пустой бокал на стол.— Агента Бестужева! Да, да, это его человек! Когда я увидела его с вами, то чуть не лишилась дара речи! У канцлера отличные ищейки! Второй околачивается на пристани — Александр Белов. Это страшные люди.

Христина смотрела на неё потрясённая.

— Когда-то по их милости меня выдворили из России! — продолжала Иоганна, вытаскивая из своей сумки вырванные из судового журнала листки.— Вы крайне неосмотрительны, Брокдорф! — она всё больше входила в роль наставницы.— Разве можно оставлять после себя следы?

У Брокдорфа хватило терпения внимательно выслушать герцогиню, прежде чем он начал возражать.

— Чепуха! — воскликнул он решительно.— Почему он не сдал меня в Тайную канцелярию? Почему никогда ни о чём не расспрашивал?

— Вы были без сознания… бредили… а в бреду чего не скажешь? Ему и не надо было расспрашивать вас, вы сами ему всё рассказали.

Христина в ужасе опустилась на кушетку.

Тогда почему он не запер меня в трюм, а отпустил на все четыре стороны?! — нападал на Иоганну барон.

Герцогиня смотрела на него с сожалением.

— Потому что теперь он узнал, что заговорщик, сбежавший из русской крепости, принят в доме королевы Пруссии… Вы недооцениваете русских, Брокдорф… Ну, что — вернуть моих людей?

Брокдорф медленно прошёлся по комнате.

— Пусть будет по-вашему,— сказал он наконец.— Во всяком случае, он умрёт достойно, как солдат, со шпагой в руке… И какой шпагой!

Алёша быстро пробирался сквозь толпу, глазеющую на выступление циркачей.

Полуобнажённый атлет с великолепными бицепсами лихо щёлкал кнутом, сбивая шляпу с головы Коломбины…

Прекрасная амазонка гарцевала на белой лошади.

Юный «паж» с обезьянкой на плече подскочил к Корсаку.

Обезьянка протянула ему шляпу. Алёша улыбнулся и бросил в неё монетку.

Юноша озорно блеснул улыбкой из-под чёрной маски и бросил в Алёшу горсть конфетти…

Корсак миновал шумную площадь и оказался на пустой, узкой набережной…

За его спиной плыла лодка с наёмными убийцами — «брави». Гондола прижалась к причалу.

«Брави» вышли на набережную и последовали за Алешей.

Часы на башне пробили три раза, с лёгким опозданием им вторили часы в каюте капитана. Бой часов сопровождала незатейливая мелодия.

Друзья тревожно переглянулись.

— Дело дрянь! — Белов отодвинул пустую тарелку.— Я как чувствовал, что Алёшка не вернётся! Бестужев зря мутил воду. Брокдорф попал на корабль случайно… Но какая связь между Брокдорфом и Иоганной?.. И откуда она узнала, что Брокдорф прибудет в Венецию?

— Что гадать? — остановил его Оленев.— Плывём на Гранде Канале в палаццо Неро. Там надо искать разгадку.

Белов набросил плащ, однако Оленев медлил:

— Откуда я знаю этот адрес? — задумчиво сказал он, затем полез в карман камзола.— Где-то я это слышал… Канале… Гранде… Неро… или видел? — он вынул сложенную записку и прочитал: — «Канале Гранде. Палаццо Неро»… Так и есть! Я должен отнести по этому адресу подарок — брошь.

— Чью? — быстро спросил Белов.

— Великой княгини Екатерины… Фи‑ке.

— Проболтался? — с негодованием воскликнул Белов.— А сам говорил — мы едем тайно!

— Я не сказал ни слова, но для великой княгини нет секретов! Её кто-то успел предупредить.

— Чёрт!

— В Венеции живёт её тетка. Я не мог отказать.

В руках Саши оказался небольшой футляр, в нём лежала драгоценность. Белов внимательно осмотрел брошь и, не найдя в ней ничего подозрительного, вернул другу.

— Время не терпит. Вперёд, на Гранде Канале!

Алёша дрался отчаянно, но нападающих было пятеро. И он пропускал удары. По лицу его текла кровь. Подаренная шпага в его руке работала виртуозно. Вот упал один «брави». Второй, взмахнув плащом, полетел с моста в воду. Но силы были неравные, и двое убийц прижали Корсака к стене…

Из окон, с балконов за дракой наблюдали молчаливые зрители, прибежавшие на шум циркачи следили за поединком из-за угла…

Теряя последние силы, Корсак вывернулся из рук «брави» и побежал к колодцу, убийцы догнали его. В руках одного мелькнул нож.

Корсак перехватил кисть с занесённым кинжалом и, вывернув руку нападавшему, отвёл удар. Послышались крик, брань.

Кинжал пронзил одного из «брави», в этот момент страшный удар кастетом по голове поверг Корсака на землю.

Шпага выпала из его руки и покатилась по камням.

Мальчик «паж» незаметно поднял её.

Корсак лежал без сознания. Один из убийц, увидев на земле два окровавленных тела, сунул в руку Алёши кинжал.

Площадь вмиг опустела. С канала неслись крики и свистки полицейских.

«Паж» выскочил из-за угла дома и бросился к распростёртому на земле Корсаку. Мальчик попытался утащить тело за угол, но раненый был слишком тяжёл для него.

Несколько полицейских выскочили на площадь и окружили место происшествия.

Схватив Алёшу и музыканта-«пажа», они потащили их к крытой гондоле.

Мальчик сопротивлялся, крича что-то себе в оправдание, но, получив крепкого тумака, затих.

Арест мальчика-«пажа» взволновал циркачей, и они поспешили к нему на помощь, но полицейские преградили им путь.

Убитого, завёрнутого в плащ забрали в полицейскую лодку.

Туда же запихнули Алёшу и его заступника.

Белов и Оленев торопливо шли к палаццо Неро, когда увидели, как полицейские швырнули Корсака и мальчика в полицейскую лодку.

— Стой!.. Стой!..— закричали они и помчались по набережной.

Но полицейские сели на вёсла, и лодка понеслась по каналу.

Зрители высыпали на улицу, перекрывая путь нашим героям.

Бродячие циркачи горячо обсуждали происшествие. Все кричали и жестикулировали.

Белов и Оленев с трудом пробирались через толпу.

— Что случилось?! Куда их повезли?! — спрашивал у всех Белов.

— Наш друг честный человек! — вторил ему Оленев.— Он капитан русской службы!

— Честные люди не убивают прохожих,— ответила за всех пожилая синьора.— По таким тюрьма плачет!

— Он не убивал! Он защищался! — заступился за Корсака цирковой атлет.— Вот его шпага. Возьмите, синьоры.

Белов взял шпагу, затем почерпнул воды из колодца, ополоснул разгорячённое лицо.

— Ты ступай в это проклятое палаццо и будь начеку,— сказал он Оленеву.— А я поищу тюрьму… Встретимся на корабле.

В гостиной королевы Христины царила атмосфера озабоченности и деловитости. Брокдорф за столом что-то писал тонким пером на небольшом прямоугольнике бумаги. Перед ним лежали лупа, пинцет и симпатические чернила.

Иоганна занималась своим любимым делом, она считала деньги. Целая груда золотых монет и даже слитков лежала на круглом столе, рядом — костяные счёты.

Королева Христина, сидя подле Иоганны, делала пометы в маленькой с золотым обрезом книжке.

— Наконец-то Англия открыла кредит! Банкирский дом Бруггало выдал десять тысяч золотых дукатов,— прочитала Христина.

— Великолепно! — Иоганна щёлкнула костяшками счётов и сбросила горку монет в объёмистый кошель.— Король будет доволен,— и, отвлекаясь от дела, она с улыбкой заметила: — Их Величество говорил, что прусские победы держатся на трёх китах: таланте полководца, его армии и английском золоте. Правда, золото он ставит на первое место.

— Знал бы мой монарший супруг, какие проценты берут венецианские банкиры за своё посредничество!— с горечью воскликнула Христина.

— Мы расплатимся за всё нашей победой!

— От вас пахнет порохом, Иоганна,— поморщилась королева.

Последняя не успела обидеться, так как в разговор вмешался Брокдорф.

— От нас ото всех пахнет порохом,— улыбнулся он.— Послушайте короткое послание в Россию,— он взял пинцетом крохотный листок: — «За меня не волнуйтесь. Наш благодетель будет рад встрече со мной».— Это то, что хотелось бы услышать Екатерине.

— Не слишком ли лаконично? — поджала губы герцогиня.— Думаю, она не поймёт нас.

— Поймёт… Это значит, что я не проболтался на дыбе, а наш король получит необходимое…— он замолчал, потому что в гостиной появился лакей для доклада.

— Ваше величество, прибывший из России господин просит немедленно принять его.

— Русский?! — воскликнула Иоганна, вскакивая.— От этой встречи мне лучше уклониться,— она сунула счёты под мышку, взяла свой кошель и, закрыв золото углом скатерти, проследовала в соседнюю комнату.— И вам не советую оставаться здесь,— бросила она на ходу Брокдорфу.

Тот положил записку под пресс-папье и неторопливо проследовал за Иоганной.

Оленев склонился в поклоне перед Христиной.

— Сударыня, я проездом в Венеции и имею поручение от их высочества великой княгини Екатерины. Она шлёт вам из России презент и письмо,— он протянул Христине футляр с брошкой и запечатанную записку.

В гостиную впорхнула Иоганна.

— От моей царственной дочери? — воскликнула она восторженно.— О, князь, какая неожиданная встреча! — она всплеснула руками.— Однажды князь Оленев оказал нам с Фике неоценимую услугу,— добавила она, обращаясь к Христине.— Расскажите, что моя дочь? Здорова ли? Этот изверг Бестужев,— кружевной платочек закрыл её увлажнённые слезами глаза,— запретил нам переписку,— она горько всхлипнула.

— Успокойтесь, герцогиня, ваша дочь вполне благополучна,— ответил с поклоном Оленев.

— Боже мой, какое чудо! — подала голос Христина, она открыла футляр и вытащила из него драгоценную брошь.

Она подошла к зеркалу и стала прикалывать брошь к лифу.

— Подарок, достойный королевы,— одобрила Иоганна. Она была приятно возбуждена и, ожидая эффекта, доложила: — Её Величество королева Пруссии Елизавета-Христина,— и, подавая пример, она первая склонилась в поклоне.

Смущённый Никита последовал её примеру.

— Ваше величество, простите мне моё незнание.

Королева Христина повернулась к ним во всём блеске своей красоты, брошь на её груди нестерпимо сверкала.

В дверях стоял Брокдорф, с восторгом глядя на королеву.

— Знакомьтесь, князь. Барон Брокдорф — гофмаршал моего маленького двора… Князь Оленев — русский путешественник.

— К. вашим услугам, князь,— непринуждённо поклонился Брокдорф.— Как вам нравится Венеция?

— Я очарован,— пробормотал Оленев, поражённый встречей с прусским резидентом.— Это сказочный мир.

— Вы поспели вовремя,— продолжал Брокдорф,— на закрытие карнавала. Великий час тушения огней…

— Мы приглашаем вас провести этот вечер с нами,— любезно сказала Христина.

— О, это великая честь!—поспешно согласился Оленев.

— Жду вас в семь часов вечера.

— Надеюсь, приглашение распространяется и на меня? — кисловато спросила Иоганна.

— Разумеется, дорогая,— ответила ей Христина и обратилась к Оленеву: — Могу ли я послать с вами ответный подарок великой княгине?

— Буду счастлив услужить вам, ваше величество,— Оленев прижался губами к протянутой руке королевы.

— Этот князь был когда-то без ума от моей дочери,— сказала Иоганна, беря в руки футляр.

Христина тем временем рассматривала брошь на свет.

— Не понимаю,— сказала она задумчиво.— Что хотела сказать Фике этим подарком?

Брокдорф согрел письмо Екатерины над пламенем свечи.

— Письмо пустое,— сказал он разочарованно.— Рекомендация подателю, ничего больше.

Иоганна с лупой в руках изучала футляр, на мгновение вспыхнул её огромный, увеличенный лупой глаз, потом она быстро вытащила шпильку из волос.

Осторожно отдирая бархатную подкладку футляра, она обнаружила там листик бумаги.

— Пинцет!

Брокдорф нетерпеливо протянул руку к листку, но Иоганна уже поднесла его к свече.

— Потерпите!

На чистом полотне бумаги стали проступать буквы. Иоганна негромко и торжественно прочла:

— «Львица при смерти. Русская армия не будет воевать с Пруссией. Армия Апраксина стоит на границе. Старику указано создавать лишь видимость войны…»

— Что значит — видимость? — не поняла Христина.— Армия либо воюет, либо нет.

Брокдорф, довольный, расхохотался.

— Это значит, что старик Апраскин замотает своих солдат в бессмысленных экзерцициях, смотрах, заготовке фуража и лечении больных, которых в русской армии великое множество.

— Как люди вероломны! — наивно ужаснулась Христина.

Иоганна метнула на королеву иронический взгляд.

— Я не дочитала… «Нахожусь в крайне затруднительном положении… Бестужев подозревает заговор»… Бедная моя девочка,— в руках герцогини опять появился платочек, и Брокдорф поторопился налить ей вина.— Все тучи сгустились над маленькой Фике. Я немедленно должна передать эти сведения королю Фридриху.

Брокдорф, явно разозлившись, протянул руку к записке. Минута, и листок исчез бы за корсажем Иоганны, но королева остановила её спокойным жестом:

— Отдайте письмо барону.

— Сделайте одолжение,— Иоганна дёрнула плечиком и положила записку на край стола.— Я просто думала, что вы ещё не оправились от ран,— она вскинула голову, глядя на Брокдорфа, потом многозначительно скосилась на Христину,— и будете набираться сил в живительном климате Венеции. А известие такого рода надо доставить немедленно.

— Мы так и поступим,— сказал Брокдорф.— Нам нужны лошади, карета и охрана. Выедем завтра на рассвете.

— Герцогиня всё подготовит,— весёлым, гордым тоном сказала Христина.— Нужна строжайшая тайна. Никто не должен знать, дорогая, о вашем отъезде. Слуги так ненадёжны!.. Дорогая Иоганна, мне очень жаль, но вам следует, не мешкая, отправляться на материк.

— Утром я присоединюсь к вам,— сказал барон.— Ждите меня в Дезенцано на озере Гарда. Хозяин гостиницы — наш человек.

— Но… вдвоём нам будет легче обеспечить этот вояж! — не без ехидства заметила Иоганна.

— Я должен докончить шифровку вашей дочери,— раздражённо бросил Брокдорф, ткнув перо в раствор симпатических чернил.— Слава Богу, у нас нашлся посыльный.

— Истинно говорят: в чужом пиру похмелье,— пробормотала герцогиня.

— Я не задерживаю вас,— сухо произнесла Христина. Отвесив надменный поклон, Иоганна удалилась.

Христина прильнула к груди Брокдорфа.

— Милый, как утомила меня эта женщина…

— Политика вообще утомительна,— согласился барон, целуя её.

Разъярённая толпа у ворот тюрьмы требовала справедливости.

— Это беззаконие!

— Мы будем жаловаться!

— Убийцы гуляют на свободе!

Несколько актёров из бродячей труппы с обезьянками и попугаями орали и швыряли в стену тюрьмы помидоры, тухлую рыбу, яйца…

Любопытные присоединялись к ним, возбуждённо обсуждая событие.

Из маленького оконца, вырезанного в двери, выглянул надзиратель:

— После карнавала справедливый суд разберётся, кто прав, а кто виноват. А сейчас разойдитесь!

Надзирателя забросали помидорами. Он выругался и захлопнул окошко.

Загремели ключи, щёлкнул замок, заскрипела тяжёлая дверь камеры. Надзиратель перешагнул порог и швырнул арестованным два узелка.

— Твою одежду передадут родственникам,— сказал он «пажу»,— целая орава собралась у ворот тюрьмы. Орут и швыряются тухлой рыбой… Похоже, они с удовольствием свернули бы шею твоему приятелю. Кому отдать его вещи?

— Не знаю,— всхлипнул мальчишка.— Он чужеземец.

Дверь в камеру закрылась.

За окном слышались брань, вопли, проклятия, небольшой камень разбил стекло и покатился по полу. Видно, по окнам лупили камнями…

Мальчишка развязал узелок — линялое тёмное трико и длинный балахон — унылая одежда арестантов.

Всхлипывая и причитая, «паж» принялся переодевать лежащего на соломе Алёшу.

Тот застонал и пришёл в себя.

— Где я?..

— В тюрьме Сан-Паоло, сударь. Нам велено переодеться.

Постанывая и ругаясь, Алёша начал переодеваться.

— Чертовщина какая-то… дикость… рассказать кому — не поверят… Никому не мешали и вдруг…

— Ошибаетесь, сударь. Кому-то вы очень мешали… вас хотели убить. Я тому свидетель…

— Но кому я нужен?! — воскликнул Алеша.— Я здесь впервые и никого не знаю! Едва успел познакомиться с одной дамой из палаццо Неро.

— Из палаццо Неро?! — мальчик вскочил на ноги.— Королевой Пруссии?

Алёша широко раскрыл глаза.

— В палаццо Неро, сударь, живёт Христина Браунгшвейг-Бевернская, королева Пруссии,— видя его изумление, пояснил «паж».— Она всегда приезжает в Венецию на карнавалы.

Алёша завернул свои вещи в узелок.

— Отвернитесь, сударь,— неожиданно тихо попросил мальчик.

Алёша пожал плечами и подчинился, уткнувшись в стену носом.

Солнце проникло в зарешеченное окно под потолком и ярким расчерченным пятном легло на стену. Тень юноши зашевелилась. Мальчик снял со спины мандолину и начал торопливо раздеваться… Длинные волосы выскользнули из-под шапочки и рассыпались по плечам. Обозначилась упругая девичья грудь. Опешив от неожиданности, Алеша отвернулся от стены и остолбенел.

Обнажённая тоненькая девочка стояла перед ним.

Мгновенье они смотрели друг на друга… Затем девчонка прикрыла себя арестантским бельём, а Корсак уткнул лицо в ладони.

Один за другим несколько камней влетело в окно…

И вдруг Алёша догадался — ищут их камеру! Он схватил камень и выбросил его на улицу. Чей-то радостный крик был этому ответом. Тогда Алёша швырнул ещё два камня. Вопли, крики, ликования слились в один радостный хор:

— Пет‑ра!.. Пет‑ра!.. Петра!!!

Алёша посмотрел на девушку, и она кивнула ему радостно и чуть виновато:

— Меня зовут Петра… а тебя?

— Алёша… Алексей…

— Але‑е‑есс‑сио,— напевно повторила Петра, словно прислушиваясь.— Алессио… Очень красиво.— Толпа за окном продолжала скандировать.— Это моя семья… И все мы — бродячая труппа циркачей и музыкантов. На карнавал съезжаются актёры со всех концов Италии. Можно немного заработать и повеселиться.

Неожиданно в разноголосый уличный хор вмешались новые звуки, которые заставили Алёшу насторожиться — насвистывали знакомую лишь ему мелодию… Кто-то из бродячей труппы подхватил, и скоро нестройный хор, сбиваясь, смеясь и фальшивя, распевал: «Не вешать нос, гардемарины!»

— Откуда они знают эту песню? — растерянно спросил Алёша.

— Не знаю… Я никогда её не слышала.

Алёша попытался свистеть, но разбитые губы не слушались его. Он осип от побоев. И тогда Петра взяла в руки мандолину. Ещё неуверенная, но точная мелодия словно заструилась из-под её пальцев.

— Не вешать нос, гардемарины,— шептал Алёша, а с улицы нёсся радостный вой толпы — их услышали.

— Пойди сюда,— сказал Алёша и, встав под окном, помог девушке вскарабкаться на его плечи.— Что там происходит?

А на площади происходило следующее: увидев в окне Петру, все ещё больше загалдели, залаяли дрессированные собачки, закричал попугай: браво, бр‑р‑аво!

— О, мадонна,— задохнулась от волнения Петра.— Все в сборе. Алессио, там какие-то незнакомые синьоры. Их двое. Они о чём-то говорят с моим отцом.

— Какие они, расскажи?!

— Обыкновенные, в карнавальных плащах и шляпах… О, один из них пишет что-то… Осторожно, Алессио! — она ловко спрыгнула на пол.

И тут же в окно влетел камешек, завёрнутый в клочок бумаги. Алёша судорожно развернул его и, не веря своим глазам, прочитал: «Алёшка, ночью устроим тебе побег. Гардемарины».

Солнце село. Зажглись фонари на набережной.

В гондоле стояли два музыканта: один со скрипкой, другой — с гитарой в руках. Они исполняли заказанную им серенаду… их страстные голоса проникали в гостиную Христины.

Горели свечи.

Бархатные портьеры отделяли любовников от суетного мира.

Трещали поленья в камине. На столе стояли серебряные и стеклянные сосуды, вино, фрукты.

Брокдорф в белоснежной распахнутой рубахе полулежал на атласных подушках. Христина прильнула к нему, шепча на ухо:

Сколько слёз я пролила, сколько молитв вознесла к небу! И Бог услышал меня, мы опять вместе… Не уезжай, ты ещё слаб. Я спрячу тебя здесь.

— Благодарю вас, моя королева. Но я не принадлежу себе. Если Бестужев послал убийцу по моему следу, значит, он очень дорожит сведениями, которыми я располагаю. Король должен их знать.

— Ему сообщит об этом Иоганна.

— Да, эта предприимчивая дама рвётся в бой. В чём, в чём, а в деловитости ей не откажешь. Как бы ей хотелось уехать одной и торговать тем, за что я заплатил шкурой.

— Она шпионит за мной и доносит королю. Но мне всё равно… Я королева без короны… без подданных, без денег… без короля,— Брокдорф глянул на неё удивлённо.— Старый король Вильгельм,— продолжала Христина,—выбрал меня в супруги своему сыну, не спрашивая нашего согласия. Я была ещё девчонкой. О, Фридрих — гений, он сверкает, он наделён всеми талантами, кроме одного — любить! Я ему не нужна. Мы ни разу не разделили с ним супружеское ложе… Но… зато у меня есть ты.

Она обняла его, и поцеловала.

— Давай останемся дома. Бог с ним, с карнавалом. Это же наша последняя ночь.

— Нас ждёт князь Оленев. Вы забыли, что он — наш курьер.

— С тобой я забываю обо всем… Как мне надоела политика!— она зябко передёрнула плечами.— Я боюсь… боюсь за тебя.

— Я сумею за себя постоять,— усмехнулся Брокдорф.

— Возьмём охрану!

— Это оскорбительно для моей чести… Смелее, моя королева! И не забудьте приколоть аметистовую брошь…

В последний вечер карнавала площадь Верте была тесна от костюмированной публики. В окнах, балконах, крытых коврами галереях для знатных господ царили веселье, шум, хохот. В воздух летят конфетти, ленты серпантина, букеты цветов, разноцветные леденцы взблёскивают в свете факелов и свечей. Даже в тюрьму, которая мрачной громадой торчит в дальнем углу площади, долетали звуки карнавала, в зарешёченных окнах видны лица узников.

В центре площади идёт цирковое представление. Небо над ареной перечёркнуто канатами, они украшены флажками и цветами. Маленький оркестрик, наряженный обезьянами, залихватски играет тарантеллу. Ряженый медведь бьёт в барабан.

Группа циркачей танцует на канате, который одним концом прицеплен к каминной трубе на тюремной крыше.

Коломбина с корзинкой цветов балансирует в самой середине каната. Букетики цветов, брошенные её рукой, летят в толпу зрителей.

Акробаты доплясали до крыши. Идущий первым — в чёрном трико, с большим шестом в руках для равновесия — приблизился к тюремному окну…

— Паоло! — радостно воскликнула Петра.— Это мой брат…

Алёша стоял под оконцем, на его плечах сидела Петра, комментируя происходящее за тюремными стенами…

Паоло спрыгнул с каната на крышу и растворился в темноте, лишь быстрые шаги над головой арестантов говорили о месте его пребывания…

В окно влетел букетик цветов. В нём лежала крохотная записочка:

— «В полночь, как начнут бить часы, схоронитесь в дальний угол. Паоло поможет вам»,— прочитал Алёша при свете сальной свечи…

Паоло распластался на крыше и начал разбирать черепицу. Рядом стояла цветочная корзинка, наполненная порохом, сверху лежали шнур и кресало.

Коломбина закончила танец на канате и бросила последние букеты зрителям…

Один из букетиков поймал Никита и с поклоном передал его Христине. Брокдорф, сидящий по другую сторону от королевы, ревниво покосился на князя. Они сидели в ложе для знатных гостей. За спиной Брокдорфа маячили три здоровенных фигуры в чёрно-красных плащах — охрана.

— Не откажите в любезности, князь,— с улыбкой сказала Христина, откалывая от платья аметистовую брошь.— Передайте ответный подарок их высочеству великой княгине Екатерине… Ваши планы не изменились? — спросила она, кладя драгоценность в изящный футляр.

— Рад служить вам, Ваше Величество,— ответил Оленев, принимая брошь.— Завтра я уезжаю в Россию.

Представление продолжалось. Среди выступающих Никита с трудом узнал Белова.

Саша, в шальварах, обнажённый по пояс, с разрисованным ликом, выделялся своей статью и высоким ростом. Он проверял подгруппу, примерял длину уздечки у своей лошади. Роскошный белый араб бил копытом, гнул шею, размахивая страусовыми перьями в султане и сверкая огромными искусственными камнями…

На секунду словно чувствуя взгляд Оленева, Белов оглянулся, и они подмигнули друг другу.

До камеры доносились крики толпы, звон медных тарелок, но, спрятавшись в дальний угол, Петра и Алёша прислушивались к единственному спасительному звуку над их головами — что-то методично скреблось на крыше, то затихая, то вновь набирая силу.

В глазах у Петры появились слёзы. Она всхлипнула.

— Ты что? — удивился Алёша.— А ну, перестань! Не бойся… Всё будет хорошо,— он пытался утешить девушку, вытер на её щеках слезы.

Она неожиданно схватила его руку, прижалась к ней губами и разрыдалась. Алёша опешил.

— Я ничего не боюсь, милый… Ничего. В цирке нет места страху. Испугался — и слетел с каната… Я боюсь одного,— Петра прижалась к нему и доверчиво заглянула в глаза,— потерять тебя. Алёссио…— она потянулась к нему губами…

Гром аплодисментов встретил белокурого циркача.

Белов поклонился публике и, разбежавшись, вскочил в седло лошади. Белый конь понёс его по манежу. Саша демонстрировал чудеса вольтижировки. Публика бушевала. Часы на башне пробили четверть. Бо‑о‑м! Было без четверти двенадцать ночи!

По рядам зрителей пошли торговцы свечами.

— Макколи! Покупайте макколи!

— Макколетти! Покупайте из чистого воска!

— Покупайте свечи на счастье!

— Загадывайте ваше желание! Наступает великий час тушения огней! Покупайте макколетти!

Все стали покупать красно-золотые свечи, толстые, как на Пасху, тоненькие, разукрашенные, длинные — в зависимости от кошелька…

— Загадайте желание, любовь моя,— прошептал Брокдорф, зажигая свою свечу от пламени Христины.

— У меня одно желание, и вы его знаете…

— Одно на двоих,— закончил Брокдорф, незаметно касаясь губами руки королевы. Пламя двух свечей освещало их лица…

В камере чадил огарок сальной свечи. Петра смотрела на него не мигая. Огонёк дрогнул и погас.

— Нет… Мадонна не берёт нас под свой покров, Алесси… Плохой знак,— кивнула она на тонкую струйку дыма.— Мы расстанемся…

Паоло, разобрав за трубой черепицу, засыпал в дыру порох и приладил шнур… Кремни в его руках высекали искру и подпалили просаленные нитки… Слабый огонёк начал медленно пожирать пространство от лица Паоло до чёрной дыры…

Стрелка на часах дрогнула и прыгнула в полночь. Часы начали бить…

Все бросились тушить друг у друга свечи: кто-то просто дул, другой размахивал гигантским веером, третий накрыл свечу шляпой… Началась весёлая суматоха.

Саша остановил коня недалеко от ложи.

На середину арены вышел ряженый «цыган». В руках у него был большой кнут. Он залихватски щёлкнул им, привлекая к себе внимание… Кнут в его руках выделывал чудеса: то сшибал факел с высокого постамента, то гасил толстенные свечи в руках горожан… Все засмеялись, стали протягивать «цыгану» свои свечи.

Оленев в ложе напряжённо следил за Беловым, губы его что-то шептали.

Часы продолжали бить.

Страшно оскаленная маска просунулась между Брокдорфом и Христиной. Королева вскрикнула, отшатнулась, закрыв лицо руками, и в этот момент кнут со свистом опоясал тело Брокдорфа и выдернул его из кресла.

Никита перебросил беспомощное тело барона через барьер ложи, помогая циркачу его тащить.

Зрители завизжали, расступились.

Циркач-борец перебросил Брокдорфа через круп лошади, на которой уже сидел Белов. Саша послал коня вперёд.

Никита незаметно растворился в толпе.

Христина открыла глаза, её возлюбленный исчез.

На площади началась паника. За Беловым бросились в погоню… И в этот момент раздался взрыв на крыше. Все обернулись и застыли. Над тюрьмой стоял столб дыма…

В камеру, в образовавшуюся дыру, по пояс просунулся Паоло и протянул руку. Алёша помог Петре дотянуться до брата, тот вытянул её на крышу.

Забраться наверх по канату Алёше было проще простого…

Обескураженные зрители увидели три тени, которые скользили по крыше.

Раздались выстрелы — охрана наконец-то пришла в себя.

Алёша прижал к себе Петру и спрятался с ней за трубу.

— Скорее,— кричал им Паоло.

Рискуя жизнью под выстрелами, они бросились на его голос. Пули визжали, отбивая куски штукатурки. Но Мадонна смилостивилась над беглецами, и скоро они благополучно спустились с крыши по водосточной трубе…

Оставляя за собой погоню, всадник на белой лошади с пленником через седло скакал через пустую площадь Святого Марка… Следом за ним пробежали Алёша, Петра, Паоло… Все они неслись к пристани.

У причала стояла корабельная шлюпка с русскими моряками. Никита уже стоял в ней, напряжённо всматриваясь в темноту.

— Вёсла на воду,— приказал он, услышав цокот копыт. Матросы опустили весла.

Скоро на пристань выскочил Саша, следом за ним появились Алёша, Петра и Паоло. Они стащили упирающегося Брокдорфа с лошади и бросили его в шлюпку. Саша прыгнул к Оленеву. Тот размашистым жестом метнул Паоло мешочек с деньгами.

Алёша на миг задержался на пристани и неожиданно крепко поцеловал Петру в губы. Оттолкнув от себя девушку, он последовал за друзьями.

Петра упала на колени и подняла руки к небу.

— О, Мадонна,— закричала она, и страстная молитва полилась из её уст.

Напрасно Паоло пытался поднять сестру с колен. Она молилась на счастье и удачу своего мимолётного возлюбленного.

Лодка, набирая скорость, уходила от берега. Алёша печально смотрел на удаляющуюся пристань и тоненькую фигурку девушки…

Какое-то время друзья плыли молча. Только гребцы шумно дышали в такт, загребая вёслами воду. Потом Корсак, Белов и Оленев обнялись и замерли, их молчание было красноречивее любых слов.

Скоро показался берег, дикий и пустынный. У кромки воды стояла карета, запряжённая четвериком. Сизов вёл под уздцы коренника. Чадили факелы. Матросы помогли усадить связанного Брокдорфа в карету. Оленев сел рядом с бароном. Алёша, как всегда, залез на козлы, Белов устроился в седле за форейтора.

— Береги корабль! — крикнул Корсак Сизову и взмахнул кнутом. Белов вонзил шпоры в бока лошади.

— Гардемарины, вперёд! — прошептал Оленев.

И карета помчалась в Россию.

Роскошный парк версальского образца с аллеями стриженых деревьев й мраморными статуями окружал дворец Сан-Суси — любимую резиденцию прусского короля Фридриха Ⅱ.

Кабинет короля. Худой, узкоглазый Фридрих затянут в свой обычный военный мундир тускло-зелёного цвета, но воодушевление, которое он сейчас испытывает, придаёт поэтичность его обыденной, чисто армейской внешности. В руках у него книга в малиновом переплёте…

Иоганна с обожанием смотрит на своего благодетеля.

«Я не по звёздам о судьбе гадаю.

И астрономия не скажет мне,

Какие звёзды в небе к урожаю,

К чуме, пожару, голоду, войне!»

— декламировал Фридрих.

На секунду его взгляд задержался на мешке с золотом, который ему доставила Иоганна из Венеции.

— Тут я согласен с великим Шекспиром,— он отчеркнул ногтем строфу сонета.— Но дальше наши пути расходятся. Он верит в красоту, а я лишь в свой гений, свою армию и английское золото! — король весело рассмеялся.— Браво королеве Пруссии! Она отлично выполняет свои супружеские обязанности! — золото зазвенело под его руками.— Когда будет Брокдорф? — живо осведомился он.

— Ваше величество, я ждала его в условленном месте, но он не явился, и я решила немедленно ехать к вам. Не сомневайтесь, ваше величество, я помню слово в слово послание моей дочери. Барон, видимо, ещё не окреп от ран. Их величество королева очень обеспокоена его здоровьем и считает, что…

— Королева считает правильно, она заработала себе праздник,— перебил Иоганну Фридрих.

— Но людская молва?.. Я боюсь…

«Нельзя, чтоб страх повелевал уму,

Иначе мы отходим от свершений,

Как зверь, когда мерещится ему».

— Опять великий Шекспир? — Иоганна язвительно поджала губы.

— Великий Дант,— парировал король.— И что же сообщает наша маленькая Фике? — он неожиданно перешёл к делу.— Что из России?

— Моя царственная дочь,— Иоганна уселась поудобней, рассчитывая на пространный разговор,— сообщает, что молодой двор на вашей стороне и что… они действуют.

— Это я уже слышал,— нетерпеливо перебил король.— Дальше!

Иоганна поджала губы и выпрямилась в кресле.

— Россия будет воевать с Пруссией, не воюя.

— Что это значит?

— Маршал Апраксин раскинулся большим лагерем на границе, ему предписано создавать лишь видимость войны. Старик замотает своих солдат в бессмысленных экзерцициях и смотрах, залечит их в лазаретах!.. А там, глядишь, и «львица» отдаст Богу душу. Она совсем плоха… Наследник же Пётр Фёдорович весь к вашим услугам.

Фридрих вскочил и упруго прошёлся по кабинету.

— Это всё, что мне надо! Я спокойно добью своих врагов, захвачу Польшу, а если русский медведь зашевелится — прикончу его в собственной шкуре. А будет смирен — получит сахарку! — Фридрих рассмеялся, затем дёрнул сонетку, вызывая секретаря: — Казначея ко мне!

Вернувшись к столу, Фридрих начал пальцем отсчитывать монеты. Сложив столбик из десяти золотых, он придвинул его к Иоганне.

— Скупость не украшает королей,— сказала обиженно герцогиня.

— Я не скупой,— весело ответил Фридрих.— Я экономный. Моё золото — это солдаты, пули и пушки. А вам зачем столько денег? «Живите в соответствии с годами»,— продекламировал он лукаво.

— Великий Дант? — язвительно спросила Иоганна.

— На сей раз великий Шекспир!

Золото звонко упало в обширный ридикюль герцогини.

Вечерело… Бивуак наших героев расположился на опушке леса, дальше уходила к горизонту широкая луговина со свежесмётанными стогами. Друзья быстро и слаженно готовились в дорогу. Каждый знал свои обязанности. Все были небриты, измучены, но энергичны.

— Всё, можно ехать! — сказал Алёша, насаживая колесо на заднюю ось кареты, для верности он ударил по нему ногой.

— Рано, дождёмся темноты,— отозвался Саша, выглядывая из-за лошади, он возился с упряжью четверика.— Мы пол-Европы отмахали ночью. Не будем рисковать…

— Когда до России остался один перегон,— вторя ему, добавил Оленев, пробуя на крепость кожаный ремешок.— Так вязать ему ноги или нет? — спросил он, указывая на Брокдорфа, и тут же сморщился, ощупав себя под мышкой: — Что мне здесь всё колет?

— Ноги можешь не связывать,— Саша аккуратно намотал вожжи на перильце облучка,— а руки лучше связать обычной верёвкой. Кожа от влажности растягивается.

Алёша достал из кареты верёвку и направился к сидящему у костра Брокдорфу. Вид его был безучастен, он пристально смотрел в огонь.

— Руки, барон.

— Думаете, убегу? — насмешливо спросил Брокдорф. протягивая руки.— Не бойтесь,— в его голосе слышалась откровенная издёвка.— Прусский офицер умеет проигрывать.

— Да какой вы, к черту, офицер? — неожиданно взорвался Алёша.— Вы человек без чести! Офицер встречает противника лицом к лицу! А вы нанесли мне удар в спину! Вы неблагодарный и подлый убийца! И хватит об этом…

— Пленника легко оскорблять,— лицо Брокдорфа налилось кровью.— Будь я в другой ситуации…— с угрозой прошипел он.

— Не обольщайтесь! Дуэли между нами не будет.— Алёша замотал руки барона почти до локтя, отрезал конец верёвки и отнёс моток в карету.

Никита ещё раз ощупал себя, потом полез в карман и вытащил футляр с брошью — подарок королевы Христины. Замочек футляра сломался, и крышечка еле держалась на одном звене.

— Сашка, дай нож! — крикнул он другу и тут же ловко на лету поймал небольшой нож с узким лезвием.

Брокдорф вдруг насторожился, фигура его подобралась, шея вытянулась, он внимательно следил за действиями Оленева, который остриём ножа пытался починить замочек футляра.

Быстро темнело, и, чтобы получше рассмотреть мелкие детали, Оленев присел на корточки у костра.

Саша меж тем зажёг от костра факел и пошёл к карете, чтобы сунуть факел в фонарный паз.

— Туши костёр! — бросил он на ходу Оленеву.

Пытаясь поставить дужку замка на место, Никита нечаянно поддел ножом бархатную подкладку, она тут же отклеилась, под подкладкой лежал лист бумаги. Оленев вытащил листок, повертел его в руках и поднёс к огню, чтобы убедиться, что там ничего не написано. В другой руке он держал открытый футляр с брошкой.

От тепла на бумаге стали проступать слова.

— «Переписку с Апраксиным продолжать…» — прочитал вслух Никита.— Э‑э‑э! Гардемарины! — прокричал он осипшим от волнения голосом.— Посмотрите!

В голосе Оленева было такое потрясение, что Саша немедленно очутился рядом с другом и тут же склонился над запиской, всматриваясь в проступивший текст:

— «…Старичок чувствителен к знакам внимания…» — Саша с трудом разбирал бисерный почерк…

Внезапно Брокдорф, опершись на связанные руки, вскочил на ноги и с разбегу бросился на друзей. Ударив Сашу головой, он явно намеревался свалить обоих в костёр. От неожиданности Белов упал, но спружинил на руках, что не помешало ему сильно толкнуть Никиту. Тот повалился на бок, футляр с брошкой и листок были выбиты из рук. Брокдорф бросился на друзей. Ярость удесятеряла его силы, он дрался головой, ногами, зубами.

— Сволочи, канальи! Ненавижу!!! — кричал Брокдорф, а в ответ получал:

— Ах ты, бандит, предатель, шпион проклятый, нелюдь, стерво, по башке ему!

Алёша прыгнул сверху на кучу барахтающихся тел. В пылу драки никто не успел заметить, как связанные руки Брокдорфа сунули за голенище сапога оброненный Никитой нож.

Почувствовав, что руки Саши сжались на его горле, что на ногах сидит Никита, а колено Алёши упёрлось в живот, Брокдорф вдруг затих, покорно дал себя связать.

Саша проверил верёвки на руках, Алёша связал Брокдорфу ноги. Все тяжело дышали. Спелёнутого в плащ барона отнесли в карету и посадили, как куклу, на заднее сиденье.

— Охолонись,— сказал Саша, закрывая дверцу.

— Сволочь, губу разбил,— добавил Алёша, ощупывая лицо.

Никита меж тем ползал по траве, разыскивая брошь, футляр и листок с шифровкой. Алёша и Саша бросились помогать ему.

— Мистика какая-то,— бормотал Никита.— Не мог этот листок далеко улететь…

— Может, он сгорел? — предположил Алёша.

— Оборони господь!

— Но мы-то, олухи! Нет бы раньше вспороть эту коробку! — негодовал Саша.— Вот она, брошь! — он вытащил из-под лопуха драгоценность.

В карете Брокдорф, извиваясь всем телом, освобождался от плаща. Потом с величайшим трудом достал из-за голенища нож…

— Вот тебе футляр! — Алёша протянул Никите коробочку.

Из разбитого окна кареты показалась исцарапанная, окровавленная рука Брокдорфа, она тянулась к факелу.

— А вот и записка, наконец! — Никита сел на траву, разглаживая на коленях шифровку.

В этот момент с громким воплем Брокдорф метнул в лошадей горящий факел.

Лошади заржали и рывком взяли с места.

Друзья бросились к карете, но было уже поздно, она неслась прочь от лагеря.

По луговине, петляя меж стогов, мчится карета без возницы. Лошади совсем обезумели, морды их задраны зубы ощерены, летит по ветру кровавая пена.

За каретой бегут наши друзья, бегут из последних сил.

— Стой! — кричит Саша, разряжая в карету пистолет.

Вслед за ним стреляет Алёша.

Но карета неуязвима для их выстрелов.

Лошади только убыстряют шаг…

Из разбитого переднего окошка кареты тянется рука Брокдорфа, пытающаяся распутать привязанные к облучку вожжи. Пальцы барона разбиты в кровь, тело его с завязанными ногами мотается из стороны в сторону, он стонет от боли, но упорно пытается овладеть вожжами.

Расстояние между каретой и бегущими увеличивалось. Уже рукой подать до небольшого, но густого леса. Тёмным пятном обозначался въезд в этот лесок, и рука Брокдорфа направила лошадей именно к этому месту.

— Уйдёт, стерво поганое! Уйдёт! — вопил Саша, всё ещё не веря в случившееся. Пот лил с него градом, застилал глаза.

— Не уйдёт, догоним! — хрипел рядом Алёша.

Никита отстал первым, понимая, что Брокдорфа не догнать. Он перешёл на шаг, грудь его высоко вздымалась.

Алёша просто упал, зацепившись ногой за корягу. Голова его стукнулась о корень, он заскрежетал зубами от ярости.

А Саша, уже потеряв карету из виду, всё ещё продолжал бежать, посылая проклятия Брокдорфу…

Карета мчалась по узкой лесной дороге, на поворотах её заносило, она шарахалась из стороны в сторону, задевая за деревья, сдирая обшивку.

Вот уже и колесо отлетело в сторону, попав на кочку, но это не остановило лошадей, а только замедлило бег.

Небольшой овраг, опять лес. Неожиданно карета выскочила на покатый берег реки и с ходу угодила в воду.

Вода отрезвила лошадей, некоторое время они продолжали бежать, а потом вдруг встали, только морды их торчали из воды. Карета медленно тонула.

Брокдорф барахтался под водой, стараясь перерезать путы на ногах. Но разрезать мокрые верёвки было нелегко.

Хлебнув воздуха на поверхности воды, он опять нырнул, наконец, освободившись от пут, попытался вышибить дверцу. Нечеловеческим усилием он добился своего и вылез на крышу кареты.

Осмотрелся… В небе уже зажглись первые звёзды. Криков погони не было слышно.

Он прыгнул в воду, обрезал постромки у одной из лошадей и поплыл вместе с ней на противоположный берег.

Видно было, как лошадь отряхивается, выйдя на твёрдую землю, как тяжело дышит Брокдорф, привалившись к конскому крупу.

Потом он взял лошадь под уздцы и повёл её в сторону горящего заката…

Утро, берег реки, квакают лягушки. Саша и Алёша, голые по пояс, в исподнем с трудом выпрягают из затопленной кареты лошадей. Никита поодаль мыл коня. Он молча переживал случившееся, невольным виновником которого стал.

— Это надо же! — негодовал Алёша.— Самому выходить этого пирата, угрохать на него столько сил, протащить через три границы и упустить в последний момент!

— Черта лысого! — взорвался Саша.— Я этого гада из-под земли достану! Он у меня ещё попляшет!

— Он мой! — жёстко возразил Алёша.— Дважды барон обошёл меня, но третий круг — мой! Только где его искать?

— Возле Фридриха, где же ещё?..— уверенно ответил Саша.— Мчит небось к своему королю и радуется — обвёл дураков вокруг пальца!

Саша повёл лошадей к берегу. Алёша задержался у кареты, отцепляя под водой штанину. Неожиданно рука его нащупала гриф гитары. Он вытащил гитару из кареты, вылил из неё воду и тронул струны. Они ответили басовитым звуком.

С гитарой в руках он пошёл к берегу…

У горящего костерка сидят трое наших героев.

— Значит, так,— начал Саша.— Мы с тобой скачем на поиски Брокдорфа, приказ есть приказ,— обратился он к Алёше,— а ты,— он посмотрел на Никиту,— скачи в Петербург. Передашь шифрованную записку Бестужеву, а брошку…

Никита посмотрел на Сашу выразительно. У него было такое скорбное, горестное выражение лица, что Алёша положил ему руку на плечо, словно подбадривая.

— Полно горевать, судьба сама выведет…— сказал он негромко и взял в руки гитару.

Пасутся стреноженные кони, кукушка кукует вдалеке, пробегает огонь по углям костра. Алёша поёт гусарский романс. Саша негромко подпевает ему, призывая словами песни отбросить в сторону обиды, и боль сердечная пройдёт, когда друзья сойдутся вместе. Вот уже и Никита тихо и проникновенно подхватывает строгую мужскую песню, и под её звучание друзья седлают коней. И скачут по дороге до развилка, после которого их пути расходятся.

Петербург спал. Застыли шпили в розовом небе. Нева плескалась о берег. Кричали ночные сторожа. Брехали собаки…

В гостиной великой княгини Екатерины в камине горел огонь.

Она полулежала в кресле, её домашний туалет скромен и в то же время соблазнителен. Вошёл Никита Оленев, поклонился.

— Вы не торо́питесь увидеть меня, князь,— с кокетливым, таящим тревогу, упрёком сказала Екатерина.— Похоже, вы уже не так преданы вашей Фике.

— Моей?..— Никите несказанно было мучительно это объяснение, вид у него был подавленный и несчастный.

— Вы сомневаетесь в этом? — ластилась к нему Екатерина.— А ну, повторите клятву Фике: «Клянусь хранить любовь и верность…»

— Я забыл эту клятву, мадам,— выдавил осевшим голосом Никита.

— Что это значит, князь?

И тут он решился.

— Вы сделали из меня игрушку в ваших политических целях. И лишь счастливый случай избавил меня от роли предателя.

Екатерина долго и проницательно смотрела на него. Она всё поняла.

— Нет, не избавил,— сказала она жёстко.— Вы предали меня.

— Я был бы предателем, если б обманул ваше доверие ко мне. Но доверию вы предпочли обман. Он не удался.

— Где письмо? — спросила она в упор.

— У Бестужева,— ответил Никита,— а это подарок вам от королевы Христины,— он протянул Екатерине футляр с драгоценностью.

Она взяла футляр, открыла. Несколько мгновений она рассматривала брошь, потом отшвырнула её прочь, бросилась плашмя на диван и бурно разрыдалась.

Оленев смотрел на дрожащие плечи той, что была его первой любовью, и соображения государственной важности стремительно таяли, уступая место жалости, нежности и желанию утешить.

— Не плачьте!.. Все обойдётся… Государыня милостива. Вы жена наследника престола и мать наследника, она простит вас. Да и можно ли вас не простить!

Она обратила к нему залитое слезами лицо.

— Оставьте меня! Вы не рыцарь! Вы — лукавый царедворец! Ради царской милости и карьеры вы предали любовь!

Никита краснел и бледнел: что если впрямь любовь и вера в его беззаветную преданность заставили бывшую Фике вручить ему своё будущее?

— Зачем вы мучаете меня? — сказал он с болью.— Это страшно — выбирать между родиной и любовью! Раньше я не колебался в своём выборе, а сейчас вы заставляете меня жалеть об этом.

Екатерина спустила ноги с дивана, села, подпёрла голову рукой. И было в этом простонародном жесте что-то такое потерянное, щемящее, жалкое, что у Никиты оборвалось сердце. Он опустился на колени.

— Простите меня,— сказал он умоляюще.— Я не мог поступить иначе. При всей моей любви к вам.

Екатерина не ответила. За дверью послышались шаги. Екатерина быстрым жестом указала Никите за ширмы. Едва он успел спрятаться, как в дверь постучали. Вслед за тем женский голос сказал с издевательской почтительностью:

— Ваше высочество, государыня желают вас видеть… И немедленно.

— Ступайте, я следую за вами,— послышался спокойный голос Екатерины, и затем быстрым шёпотом Оленеву: — Дождитесь меня здесь.

Спальня императрицы. Шесть горничных хлопочут над вставшей с одра Елизаветой Петровной. Они затягивают в корсет расползшуюся от долгого лежания и без того тучную монархиню. Здесь же находится лейб-медик в огромном парике.

— Сильнее тяните, безрукие! — командует Елизавета.

— Извините, ваше величество, но слишком туго нельзя. Давление на внутренние органы может вызвать разлитие желчи.— Лейб-медик просовывает палец под плашки корсета и проверяет его давление на внутренние органы.

Елизавета ёжится, смеётся:

— Чего щекотишься, безобразник?

— Простите, ваше величество, надо немного отпустить. Зажата селезёнка.

— Не слушайте его, девки,— закричала Елизавета,— тяните! Должна я в полном аккурате молодому двору предстать.

Девки поднатужились. Елизавета охнула и села на кровать.

Эскулап тут же подскочил с целебным питьём и, пока Елизавета пила, немного ослабил корсетную хватку.

Но вот Елизавету кончили затягивать под неусыпным наблюдением врача, надели на неё положенные одежды, стали обувать распухшие ноги. Туфельки не налезали. Елизавета злилась. Наконец с помощью лейб-медика кое-как втопталась в туфли.

— Всё, оставьте меня…

Горничные и лейб-медик неслышно вышли.

Появился канцлер Бестужев, склонился в глубоком поклоне.

— Здравствуй, Алексей Петрович. Иди за ширму,— она махнула рукой в сторону роскошной, китайской ширмы.— Тебе опросные листы писать.

— Вроде не по рангу, матушка,— слегка обиделся Бестужев.

— Ничего, не убудет. Дело-то… щекотливое…

Канцлер скрылся за ширмами.

Елизавета подошла к зеркалу, провела руками по пышным бокам. Мучнистое лицо, глаза с лиловыми клёцками, некогда ослепительные, а сейчас одряблевшие, с желтизной плечи и грудь. Императрица всхлипнула непроизвольно.

— Эк же поизносила ты свой земной образ, Елизавета Петровна!..

После секундной слабости она гордо вскинула голову, в фигуре её появилась прежняя значительность.

Скрипнула дверь за спиной, Елизавета повернулась неторопливо.

Перед ней стояли великая княгиня Екатерина и великий князь Пётр. Екатерина — скромно причёсанная, в чёрном платье, спокойная, хоть дорого ей далось это спокойствие. Пётр, видно, после перепоя, всклокоченный, испуганный, косит глазом на жену, словно ожидая подвоха.

— Что? Смерти моей ждали? Трон делили? — тихо начала императрица.— Заговоры устраивали,— голос её зазвенел.— А я вот она, живая… И помирать не собираюсь!

— Бог с вами,— Екатерина перекрестилась на образа.— Мы вам здоровья желаем. Храни вас царица небесная.

Лицо великого князя передёрнулось, и он закричал, спотыкаясь на словах от излишней торопливости:

— Не верьте ей, ваше величество! Она раньше не так говорила! Тётушка, она лгунья… лгунья и гордячка! — дальше он пошёл валить всё в кучу.— Вы не велели ей в мужском седле на лошади скакать, дескать, мешает деторождению, а она скачет! Вы указом запретили модные материи в одежду употреблять,— Пётр стал загибать пальцы,— шёлк китайский, тафту индийскую, грезет, изорбат, петинет, транцепель всякую и этот… как его… счир…

— Петруш, успокойся,— перебила его Елизавета, но тот её не слышал.

— Не‑ет, штоф, камку обычную и голевую камку… а она употребляет! На Троицу вообще в кокошник вырядилась. У… гордячка! Как спину прямо держит! — неожиданно он выхватил короткую шпагу и плашмя ударил жену ниже пояса.

Великая княгиня не пошевелилась, только слезы набежали на глаза.

— Давеча я образумить её хотел,— продолжал князь,— а она мне… «Я не рабыня, а вы не турецкий султан!» Мужа не чтит, негодница! — шпага в руках великого князя выписывала круги.

— Петруша, ты шибко шпагой-то не маши,— прервала его Елизавета.— Что несёшь-то? Ступай, мы с тобой потом поговорим.

Великий князь сунул шпагу в ножны и проворным шагом удалился.

Екатерина осторожно перевела дух, понимая, что сейчас начнётся самое трудное.

— А с тобой у нас другой разговор,— Елизавета пристально всмотрелась в Екатерину.— Жду от тебя только правду.

— Я никогда не лгала вам, ваше величество.

— Поклянись на иконах.

— Клянусь,— Екатерина истово перекрестилась.

— А теперь объясни мне, что значит это письмо,— императрица протянула маленький прямоугольник бумаги.

Екатерина спокойно взяла его в руки и принялась читать про себя, чуть заметно шевеля губами. Елизавета с напряжением ждала её ответа.

— Я догадываюсь, от кого это письмо,— сказала, наконец, Екатерина, возвращая императрице листок.— Это пишет моя бедная мать.

— Но при чём здесь королева Пруссии?

Екатерина могла играть в неведение, изумление, но она выбрала другой путь защиты.

— Ваше величество, королева Христина только посредник! Она моя родственница…

— Но ведь я запретила тебе переписку с Иоганной! Она служит Фридриху, недаром я выдворила её из страны!

— Плоха она или хороша, но она моя мать,— голос Екатерины задрожал, в этот момент она была почти искренна.

— Хорошо,— Елизавета поднесла к глазам записку,— тогда объясни, о чём ты переписывалась с Апраксиным и о каком подарке идёт речь?

— Я не переписываюсь с фельдмаршалом.— Екатерина прижала руки к груди.— Я только один раз поздравила его с днём рождения, а моя мать захотела сделать ему подарок. Она знает Апраксина с тех самых пор, как посетила Россию.

Елизавета усмехнулась, ей даже нравилось, как ловко Екатерина увиливала от правды.

— А кто такой «благодетель»?

— Думаю, что это очередной поклонник моей матери…

— И имя этого поклонника — Фридрих Прусский?

Екатерина сделала шаг вперёд и упала на колени.

— О, ваше величество… Вы не верите мне. Самое страшное для меня — ваша немилость. Я не могу больше жить в страхе и подозрении. Ненависть великого князя, сплетни при дворе, наветы Бестужева!.. Это вечная пытка, это так унизительно!.. Умоляю, отпустите меня домой к моей бедной матери!

Елизавета никак не ожидала такого поворота в разговоре.

— Но у тебя сын!

— Бедный мальчик разделит участь своей несчастной матери.

— Ещё чего! — кровь ударила в голову Елизавете.— Он не бедный мальчик, а наследник престола!!!

Екатерина остро посмотрела на императрицу.

— В обход отца?

— Петруша — дурак и пьяница. Нешто удержать ему скипетр?

— А малый ребёнок удержит?.. Да продлит всемогущий Господь ваши дни, чтобы зрелым мужем взошёл он на престол.

— Ты что мелешь? Нешто столько люди живут? Нежным отроком он сядет на трон, при умном и преданном регенте.

— Нет! — вскричала со страстью Екатерина.— Не хочу я для своего мальчика ужасной доли страдальца и вечного узника Иоанна Антоновича!

Елизавета Петровна поднесла руку к груди и опустилась в кресло.

— Чур тебя, чур! И помыслить о том не смей! Я оставлю Павла Петровича в надёжных руках.

— Не графа ли Бестужева, этого хитрого лиса?

— У Павлуши небось отец с матерью есть,— Елизавета устала, пот градом катился по её лицу. Она промокнула его батистовым платком.

— Нет, ваше величество, негоже сыну идти впереди отца,— с силой сказала Екатерина.— Престолонаследие не терпит чехарды. Русский престол довольно от того натерпелся. Мне судьба Анны Леопольдовны не нужна, и Павлушу я вам не отдам!

— Ладно, разошлась больно! Как решу, так и будет,— Елизавета хотела, чтобы последнее слово осталось за ней, но было ясно, что это капитуляция.— А меня не обманешь, я тебя насквозь вижу и всю твою игру знаю. Ты стерва, но умная. Русскому престолу ума маленько не помешает. Только не умней зело, не то обратишься в круглую дуру. Ступай и помни: я с тебя глаз не сведу.

Екатерина склонилась в низком поклоне и удалилась, пятясь, даже промельком взгляда не выдав своего торжества.

Напряжение последнего часа тяжело далось Елизавете, она как-то осела, будто меньше ростом стала.

Из-за ширмы выскочил разъярённый Бестужев. В руках его дрожали опросные листы.

— Ваше величество, матушка! Неужто вы поверили ей? Сами же говорили: «Надо раздавить гадину!»

— Змея с вырванным жалом уже не страшна.— Елизавета опустилась на кровать, рука её судорожно искала колокольчик.— А на кого я престол оставлю? Петруша — дурак дураком, Павел Петрович — младенец. А у Катьки, что ни говори, характер и голова на плечах.— Колокольчик в её руках жалобно тренькнул.

— А как же с Апраксиным? — возопил Бестужев. Вбежавшие служанки приступили к своим обязанностям, императрица задыхалась.

— Рассупоньте меня, девки,— прохрипела Елизавета, затем из последних сил возвысила голос.— Выступать немедленно! Хватит Фридриху терзать Европу! Расшибить его в пух и прах. Пусть подадут мне Берлин на шпаге!

Екатерина вернулась в свои покои и посмотрела на себя в зеркало. Оттуда на неё глянуло бледное, осунувшееся, заострившееся и словно возмужавшее лицо.

— Вы можете выйти, князь.

Оленев неловко выбрался из-за ширмы.

— Я не хотела отпускать вас без прощального слова.— Что-то высокомерное звучало сейчас в голосе Екатерины, не исключающее странного тепла.— Вы не выдержали экзамен на паладина, но выдержали на подданного. Что ж, честные люди по-прежнему нужны Отечеству.— Говоря так, она не казалась смешной, маленькая Фике обрела право на подобный тон, и Никита это с удивлением чувствовал.— Я не затаю на вас обиды. Но вы ещё молодой человек, и вас ждёт будущее. Поймите, России не нужен союз с прогнившей Австрией, за которую цепляется Бестужев. Ей нужно идти с Фридрихом — здесь бодрость, здоровье и будущее. Союз с ним сделает нас сильнее. Хватит таскать каштаны из огня для Габсбургского дома. Политика Бестужева одряхлела, как наша бедная императрица.

И вдруг она улыбнулась прежней лёгкой, шаловливой улыбкой маленькой Фике.

— Ступайте, князь, я освобождаю вас от клятвы.

Она протянула ему руку, Оленев склонился и почтительно поцеловал её — не как влюблённый, а как подданный…

Раннее осеннее утро, по лощинам, полям и перелескам тянулся туман.

Сквозь него был виден белый шатёр Апраксина с блестевшим золотым яблоком на шпиле. Несколько палаток окружало шатёр фельдмаршала.

Кони мирно хрумкали овёс. Солдаты чинили амуницию. Два повара в белоснежных колпаках готовили еду. Крутился на вертеле барашек.

Адъютант отсек от поджаренной туши аппетитный кусок, шмякнул на серебряное блюдо и на вытянутых руках понёс в шатёр.

Половину шатра фельдмаршала занимал огромный стол, крытый не по-походному скатертью, украшенный серебряными шандалами, драгоценным сервизом. Ливрейный лакей бесшумно поменял тарелки, другой поднёс Апраксину дымящийся кусок мяса. Генералы сидели несколько поодаль, вид у них был нахмуренный. Апраксин же, облачённый в парчовый халат,— само благодушие, сытость и довольство.

В шатёр вошёл забрызганный грязью вестовой, в котором трудно было узнать Никиту.

— От государыни — господину фельдмаршалу!

— С каких это пор депеши от государыни возят волонтёры? — проворчал Апраксин, промокая салфеткой рот.

Депеша от государыни была для него полной неожиданностью.

С помощью адъютанта тучный фельдмаршал тяжело поднялся, надел очки, затем объявил всем, находящимся в шатре:

— Государыня велят наступать немедля и шлют нам своё материнское благословение. Их величество верят, что не посрамим мы святого знамени, русской чести и славы Отечества!

— Виват! — неуверенно прокричали генералы в ответ, видно, не очень-то они верили своему фельдмаршалу.

Тот осмотрел всех поверх очков, серебряной зубочисткой ковырнул под зубом, а потом крикнул с неожиданным пылом:

— Да я этого Фридриха, как орех, расколю! — Апраксин сел и добавил рассудительно: — Если, конечно, Господь даст.

— Конница рвётся в бой! — пылко вскричал генерал от кавалерии. Мы Фридриха на аркане притащим. Кавалерийским ударом решим баталию! — он с трудом приподнялся с кресла, ноги генерала затекли, и он поморщился от боли.

— Чур тебя! — замахал короткими руками Апраксин.— Кавалерию в бой не пускать! Гросс-Егерсдорф не конец, а начало кампании. Кавалерия — наше золото! Её надо сохранить для главного удара. Ты слышишь? — заорал он на приунывшего генерала.— Отведи-ка ты кавалерию за лесок, в лощинку. И без приказа — никуда! — Фельдмаршал вдруг встал.— Пока вы свободны, господа генералы. И вы, сударь,— добавил он, обратившись к Никите.

Все вышли. В шатре остались только фельдмаршал и его адъютант. Апраксин с горестным видом смотрел на оставленный завтрак: так испортили настроение, что и есть не хотелось.

— Дай-ка мне, голубчик, вчерашнюю депешу, что голубиной почтой доставлена,— сказал Апраксин, указывая на клетку с голубкой над его головой.

Адъютант вынул из потайного кармашка узкий, скатанный в трубочку листик бумаги.

— «Совет для Ганнибала,— прочитал вслух Апраксин,— побереги хлебало. Пётр». Их высочеству не откажешь в предусмотрительности. Попади эта записка к Бестужеву, наследник всё бы обратил в шутку. А перевод сей эпистолы прост — не лезь на рожон, оборони нас Господь выиграть у Фридриха баталию.

— Да мы вроде и не лезем,— негромко сказал адъютант.— Как бы Фридрих не полез. Внезапность — его стратегия.

— А государыня вот требует битвы и победы,— продолжал фельдмаршал, словно не слыша адъютанта и потрясая только что полученной депешей.— Я сейчас, как витязь из русской сказки: направо пойдёшь — коня потеряешь, налево пойдёшь — сам жив не будешь.

— А если прямо пойти? — в голосе адъютанта против воли прозвучала ирония.

— Русский витязь прямо не ходит,— вздохнул Апраксин.— Пальни-ка, голубчик, «тревогу» из трёх пушек.

С приказом «пальнуть тревогу» ординарец поскакал к холму, на котором стояли медные пушки и гаубицы. Путь ординарца лежал между двух линий, в которые выстроилась русская армия на Егерсдорфском поле в ожидании противника.

Солдаты в передних рядах стояли в полной боевой готовности, при орденах и медалях, блестели начищенные кивера и гренадерские шапки, знамёна были расчехлены. Конец линии терялся в тумане.

Ординарец подскакал к пушкам.

— Приказ фельдмаршала! — прокричал он грозно и решительно.— Пали тревогу в три ядра!

Пушкари с готовностью, рьяно кинулись исполнять приказание.

Туман в лощине, где расположилась русская кавалерия, был особенно плотным. Кавалеристы собирались завтракать. Дымились костры и походные кухни. Повара шуровали половниками в огромных котлах. Кто-то брился, другие стирали рубахи в неглубоком ручье.

Корсак и Белов умывались у ключа, негромко переговариваясь.

— Как деревня-то называется, где пруссаки стоят? — спросил Саша.

— Гросс-Егерсдорф, кажется,— отозвался Алеша.— Натощак и не выговоришь.

В этот момент грохнули три пушки на холме.

— Тревога!!!

Лагерь сразу пришёл в движение. Кавалеристы натягивали на себя мокрые рубахи, кто-то тащил под уздцы лошадей, пристёгивались к поясам сабли; шум, ругань, суета…

В тумане показался резвый всадник в несколько странном, неуставном обмундировании.

— Стой! Стрелять буду! — завопил нервно караульный.

— Не стрелять! Свои! — отозвался Никита, и тут же из тумана послышались радостные голоса:

— Никита, неужели ты?! — завопили Саша и Алексей.

— А как же я без вас? — с восторгом отозвался Никита.— Еле нашёл!

Разговор был рваный, не до пространных бесед, лошади под ними танцевали от нетерпения.

— У Бестужева был? — спросил Саша.

— Был. Привёз приказ о наступлении.

— Слава Богу!

— А что Брокдорф? Где он? — торопливо спросил Никита.

— Брокдорф в ставке у Фридриха,— Алёша махнул рукой в сторону леса.— Здесь и возьмём его на шпагу.

— Стр-р-р-о-о-йсь! — Знакомый уже нам генерал от кавалерии отдал приказ. Потом растёр больные ноги и плюхнулся в походное кресло.

Лошади стали выстраиваться в боевой порядок.

Апраксин сидел в том же шатре, вместо тарелок перед ним теперь лежала карта с нанесённым на ней планом боевых действий. Фельдмаршал подслеповато в неё всматривался. Взгляд его выражал откровенную муку и растерянность. Рядом, почтительно склонившись, стоял адъютант.

— Вас ждут генералы, ваше высокопревосходительство…

— Гули-гули-гули…— заворковала неожиданно голубка и затопотала по клетке.

— А может, лучше «поберечь хлебало»? — Апраксин с ненавистью посмотрел на голубку.— Вели бить «зорю». А голубку эту зажарь мне на ужин… с брусникой!

Играют отбой тревоги…

— Почему отбой?

— Фельдмаршал недокушал обед…

— Нет, это стратегия… Пугаем пруссаков,— объяснил генерал.

— Их, нешто, испугаешь?

— Спешиться! — с разочарованием приказал генерал, не вставая с походного кресла.

Ординарец закрыл ему больные ноги медвежьей шкурой.

Кавалеристы стали слезать с коней. Повара опять вернулись к кострам… Вперёд вышел полковой священник в тёмной сутане и начал читать утреннюю молитву. Кавалеристы нараспев повторяли за ним «Отче наш…». По рядам пошли миски с горячей кашей…

Ставка Фридриха разительно отличалась от шатра русского главнокомандующего. Штаб короля размещался в палатке, убранство которой соответствовало характеру Фридриха — аскета и полководца. На столе была разложена большая карта, изрисованная стрелками и кружками, металлические плошки с изображением пушек и конницы указывали на расположение войск противника. Фридрих рассматривал карту, нетерпеливо ударяя стеком по ботфорту, рядом стояли Брокдорф и Фогель, несколько поодаль — прочие генералы.

— Русские дали отбой,— доложил, вбегая в палатку, вестовой.

Фридрих вскинулся, как боевой конь.

— Апраксин не подвёл! Наш час настал. Лучшее время для нападения, когда противник спит, ест или молится. А ещё лучше, когда он не знает, что делать! — он посмотрел на Брокдорфа, и тот ответил королю преданным взглядом.— Наступаем, как всегда, повзводно, скорым шагом, в обход атакуемого фронта. Затем бьёт по флангам мощным огнём артиллерия. Меня считают гением кавалерийских ударов,— продолжал король, иронически вскинув бровь,— а весь мой «гений» совсем в ином: шесть выстрелов в минуту и ещё одно заряжение. Только и всего. Что скажете о плане кампании, Брокдорф?

— Честно, ваше величество?

— Я не признаю другого ответа.

— Ваша кухня становится однообразной.

— А почему я должен готовить для русских новые блюда? Апраксин не такой гурман. Пусть ест, что дают. Когда наши гаубицы ударят по русской пехоте, наступит паника. В дело вступят чёрные гусары храброго Раппа — храбрый Рапп готовно подался вперёд — и гонят русских до самой польской границы. Далее мы заключаем мир на выгодных условиях и выведем русских из игры.

— Вы довольны собой, ваше величество, это внушает веру,— осторожно заметил начальник штаба Фогель.— А вас не смущает расположение русской кавалерии?

Вы, Фогель, всегда умеете испортить настроение,— поморщился король.— Мне не нравятся русские лошадки в лощине. Но полагаю, они не выступят… Вперёд, мои генералы!

Прусские генералы вышли из шатра, прусские артиллеристы бросились заряжать пушки, прусские солдаты начали расчехлять штандарты и знамёна…

Саша, Никита и Алёша доедали кашу, когда в ручей, подняв фонтан грязи, ударил первый снаряд.

Воздушной волной выбило тарелку из рук Алёши, Никиту обдало грязью, Саша, как истинный воин, успел плашмя растянуться на земле…

Что тут началось!

— Ложись!

— Вставай!! — заорал генерал и сполз с кресла.

— Беги!! — кричал перепуганный безусый мальчишка-драгун.

— По коням! — загремел бас взводного. Кавалеристы бросились ловить лошадей.

— Прозевали! — с досадой орал Саша.— Пропустили пруссака!

— Почему не было сигнала тревоги?! — недоумевал Никита, всовывая ногу в стремя.

— Говорю, прозевали! Обхитрили нас немцы! Держись рядом, князь, не пропадёшь! — азартом вспыхнули Сашины голубые глаза.

Из-за леса неслись грохот пушек, звон стали, крики и вопли людей, гремели выстрелы. Там разгорелся бой!

Кавалеристы выстроились в ордер-баталию.

Лошади перебирают копытами, прядут ушами — они чувствуют близкий бой и волнуются. Но ещё больше возбуждены кавалеристы:

— Скоро нас пустят?..

— Поспеем к шапочному разбору!

— Что там Апраксин?! — злится Саша.— О чём думает?!

— Тебя не спросили! — прикрикнул на него генерал.— Без приказа ни с места! — он проезжал на гнедом жеребце мимо строя.

— К своим бы на подмогу! — переживал Алёша, прислушиваясь и воображая картину боя.— Слышишь, крики приближаются? Кажется, наших теснят!

— Самое время ударить! — вскричал Белов.— Стоим, как истуканы! А там всё кончится!

— Успокойся, на всех хватит!

Никита, как человек штатский, только вертел головой, вникая в перепалку друзей…

И опять совсем близко в лесу грохнул чужой снаряд.

Кавалеристы с трудом удерживали коней, сохраняя боевой порядок.

Ставка Апраксина. Встревоженный звуками боя, фельдмаршал гневно обратился к начальнику штаба:

— Это что там на поле делается?.. Мы зорю били. Кто нарушил приказ?

— Фридрих, ваше превосходительство.

— Фри‑и‑идрих?! — вскричал поражённый Апраксин.— Вона как!.. Ну, змий!.. Ну, подколодный… Подай‑ка трубу!

Фельдмаршал и начальник штаба приникли к подзорным трубам.

Бой, ограниченный кружком окуляра, казался фельдмаршалу выборочно картинным и не таким уж страшным…

Вот две голубые линии пруссаков теснят русских солдат, у одного из солдат ранена рука, кровь хлещет из рукава, но он рубит тесаком левой.

Вот солдат, раненный в ноги, забрызганный кровью, отбивается прикладом от наседающих пруссаков.

Вот русский унтер-офицер вертится, прорубая себе дорогу среди окружавших его врагов; кровь льётся из раны на голове, заливает глаза, четвёртый, выхватив ружье из рук немцев, которые тащили его в плен, начинает колоть одного, второго, третьего, а вот пятый храбрец с ружьём наперевес бросается на врагов, не разбирая их числа.

Русские, пруссаки хватают друг друга, борются в рукопашной схватке, катаются по земле, душат, грызутся зубами, умирают. Хрипят люди, кричат умирающие, гремят выстрелы, грохочут гаубицы, рвутся снаряды… Пороховой дым окутывает поле боя, поднимается в небо…

— Солдатиков жалко,— слезливо говорит Апраксин.— Эк же споро стреляют рекруты Фридриха!

— Скорострельность и внезапность — вся его тактика,— отзывается начальник штаба.— А он обнажил свой левый фланг. Вот бы вдарить туда кавалерией!

— Типун тебе на язык! — испугался Апраксин.— Пехоту уложим — других мужичков наберём, Россия большая… А кавалерия, брат!.. Лошади денег стоят! Расстроил ты меня…

В палатку вступил мокрый, возбуждённый вестовой:

— Ваша светлость, генерал Денисов ждёт приказаний! Кавалерия к бою готова!

— К бою?! — так и ахнул Апраксин.— Не своевольничать! — он повернулся к адъютанту: — Пиши приказ… Пехоту подкрепить. Послать второй егерский полк генералу Остромыслову… Кавалерию отвести за Лансдорф.

— Не слишком ли близко?! — взорвался начальник штаба.— Может, за Варшаву?!

— А велю, так и за Варшаву, за Москву, за Урал! — пошёл плеваться губастым и мокрым ртом главнокомандующий.— Это вам не снежные крепости брать! Тут стратегия на стратегию попёрла!..— он быстро, разбрызгав чернила, подписал приказ.

Вестовой гнал коня, ловко маневрируя между рвущихся ядер.

Вот он достиг расположения кавалерийской части, подъехал к генералу:

— Приказ от фельдмаршала!

— Ну, братва, выступаем! — радостно воскликнул Саша.

Генерал развернул приказ, лицо его побагровело:

— Это безумие…— прошептал он, затем обратился к полку: — Приказано отходить!

— Ка‑а‑к?! — взвился Саша.— Куда отходить?

— За Лансдорф! — яростно выкрикнул генерал, сбрасывая с ног медвежью доху.

— Это предательство! — вдруг закричал Саша, пришпоривая коня.— Измена! Фельдмаршал Апраксин — изменник!

По рядам прокатился ропот.

— Молчать! — гаркнул генерал.

В это время из леса выбежал молоденький, окровавленный солдатик. Глаза его побелели от ужаса, из отверстого рта неслось:

— Отступаем! Пруссаки прорвали строй!.. Наши бегу‑у‑ут!!

— За мной!! — яростно закричал Саша.— Сабли наголо!!!

— Возьмём Фридриха! — подхватил Никита.

И, развернув коня, Белов помчался через лес на помощь своим. За ним устремились Корсак, Никита и другие кавалеристы.

— Сто‑о‑ой! — заорал генерал.— Куда‑а‑а?! Назад! — и тут хмельным весельем вспыхнуло лицо старого рубаки.— Вперёд, ребята! Круши в песи, руби в хузары! — и с этим старинным русским боевым кличем он подбежал к коню…

Кавалерия, увлечённая Сашиным порывом, пробивалась через лес к своим, скачет на коне Никита, Алёша, придерживая рукой треуголку, обгоняет его. Кавалеристы, встречая отступающих русских солдат, кричали:

— Вперёд!

— Побьём Фридриха!!

— Братцы, стоять насмерть!!!

И пехота поворачивала обратно на поле боя…

Шатёр Фридриха. Король стоял у карты, рядом с ним Фогель, Брокдорф.

— Я думаю, уже можно поздравить вас с победой, ваше величество,— сказал Фогель.

Фридрих самодовольно улыбнулся.

В шатёр ворвался весь взлохмаченный, в прожжённом камзоле, без треуголки вестовой.

— Ваше величество, в ходе баталии наступил перелом,— выдохнул он, с трудом переводя дыхание.— Пехота рассеяна, гаубицы захлебнулись, солдаты бегут!

— Русские?

— Наши,— вестовой не смел поднять глаз.

— Как? Кто позволил? — потрясённо воскликнул Фридрих, не понимая смысла происходящего.— Брокдорф, что это значит?

Брокдорф поспешно выбежал из палатки и вскинул подзорную трубу.

— Боже мой!..— прошептал он с ужасом…

Окуляр трубы поймал Алексея Корсака. Лошадь танцевала под ним, он саблей рубил направо и налево и кричал что-то, показывая рукой в сторону шатра Фридриха. Лошадь Никиты Оленева перепрыгнула через мёртвые тела. Пруссаки кинулись к нему наперерез, и он уложил их выстрелами из двух пистолетов. Из порохового дыма выскочила лошадь Саши Белова. Она лихо перепрыгнула через поверженный лафет и врезалась в самую гущу пруссаков. Видно было, что он пробивается к ставке Фридриха.

Вышедший из палатки Фридрих зорким взглядом окинул картину боя и сразу оценил ситуацию.

— Коня! — секунда, и он уже в седле.

Брокдорф схватил лошадь под уздцы, удерживая короля.

К Фридриху уже бежали офицеры, что-то отчаянно крича и показывая в сторону леса.

— Где мой храбрый Рапп? — кричал Фридрих.— За мной!

— Рапп убит.

— Где полк Кольвица?

— Генерал Коль виц смертельно ранен!

— Умоляю вас, ваше величество! Необходимо отходить! — взывал к Фридриху Брокдорф.

Фридрих оттолкнул Брокдорфа ногой.

Лошадь короля встала на дыбы, потом рванулась вперёд, но, проскакав не более десяти метров, рухнула на землю, подстреленная.

Король перевернулся через голову и упал на взрытую ядрами землю. Вопль ярости вырвался из уст Фридриха, он вскочил, но тут же повалился на землю с криком боли.

— Король ранен! — завопил Брокдорф.— Лекаря!

Фридриха подняли на руки, унесли в шатёр.

Раненный в бедро Фридрих лежал на столе, на той самой карте, которую недавно делил с хвастливой беспечностью. Лекарь вспорол ботфорт, туго перехватил ногу повязкой, останавливая кровь.

— Вы родились в рубашке, ваше величество,— сказал он, показывая золотой пенал с пером.— Это сохранило вам жизнь. Пуля отскочила от футляра.

— Будь он проклят…— с яростью выругался Фридрих.— Лучше смерть в бою, чем жизнь в позоре!

— Скорей, скорей!..— торопил Брокдорф.— Русские кавалеристы рядом!

Барон бросился к противоположной входу стене палатки и вспорол её.

— Лошадей!.. Лошадей!!

Из-под руки Брокдорфа выскочил лекарь и бросился к лесу.

Генералы подскочили к Брокдорфу. Фридрих оказался в одиночестве.

— О, Боже, зачем я жив?! За что ты караешь меня, о, майн готт? За что мне испытание позором?! Плен!.. Нет, нет… это невыносимо! Я не выдержу! — Фридрих выхватил из-за пояса пистолет и приставил его к виску, неизвестно чем бы кончилась эта сцена, если бы Брокдорф не выбил пистолет из его рук.

Фридриха подхватили на руки, вытащили из палатки…

И скоро отряд из десяти всадников поскакал от шатра к лесу.

— Быстрее! Быстрее! — настёгивал коня Брокдорф. В это время страшный взрыв потряс воздух. Шляпа едва не слетела с головы короля.

Несколько ядер попало в опустевший шатёр, и вот уже на месте ставки Фридриха образовался гигантский огненный шар…

— Стреляй по Фридриху! — гремел, заглушая свист ядер, крик артиллеристов.

— Ур‑р‑ра‑а! — неслось по полю, всюду широко раскрытые рты, вытаращенные от напряжения глаза.— Ур‑р‑ра‑а!!!

Саша кричал вместе со всеми, когда увидел, как из-за порохового дыма на месте шатра Фридриха вынырнула группа всадников и поскакала к лесу. Среди всадников выделялась стройная фигура Брокдорфа.

— Вон он! — крикнул Саша друзьям, указывая на отряд.— Там Фридрих. Вперёд!

Трое всадников поспешили к лесу.

Погоня!

Оставляя за спиной поле брани, отряд Фридриха, возглавляемый Брокдорфом, скакал по лесной просеке. Всё тише и тише становились звуки боя, но всадники шли галопом, боясь преследования.

Наши герои в сопровождении трёх кавалеристов мчались по следу. Лошади под ними заметно устали. Друзья всматривались в мелькающие среди них просеки, разыскивая беглецов… На одной из развилок они неожиданно вышли на отряд пруссаков.

— Догнали‑и‑и! — заорал Саша сорванным голосом.— Скорей!!! Он вырвался вперёд.

Увидев за собой погоню, Брокдорф приготовил пистолеты. Остальные последовали его примеру.

Расстояние между отрядами медленно, но верно сокращалось.

Алёша выхватил пистолет, с трудом прицелился и выстрелил.

Лошадь под Брокдорфом шарахнулась в сторону, но затем снова вошла в галоп. Теперь Брокдорф замыкал отряд.

Он выстрелил, ломая кусты, упала лошадь с одним из русских кавалеристов.

Послышались беспорядочные, торопливые выстрелы…

Ваше величество! — крикнул Брокдорф на скаку.— Уходите в сторону Велау!.. Мы задержим русских и нагоним вас возле деревни!

Прусский отряд выскочил на небольшую круглую поляну.

Три всадника во главе с королём резко свернули в сторону и скоро скрылись за деревьями…

Семь прусских офицеров под командой Брокдорфа спешились и рассыпались по кустам…

Брокдорф обнажил шпагу, двое вытащили пистолеты, остальные не успели приготовиться, как на поляну выскочил русский отряд.

Началась пальба, ржали, падали лошади с седоками.

Двое кавалеристов были убиты…

Оленев откатился в кусты, держась за раненую руку.

Алёша, отстреливаясь, распластался за поваленным деревом.

Саша укрылся за раненой лошадью, которая жутко ржала. Пистолет оказался пустой, и он с досадой сунул его за пояс…

Из кустов со страшным криком посыпали пруссаки, их вёл Брокдорф.

Алёша первый выхватил шпагу и встал в полный рост, к нему присоединились Оленев и Белов. Друзья стояли спиной друг к другу, готовые к бою.

— Жизнь Родине…— прошептал Саша.

— …честь — никому! — отозвался Никита.

— Гардемарины, вперёд! — воскликнул Алёша.

Завязался яростный бой.

В ход шли шпаги, ножи, кортики, кулаки. Падали убитые, кричали раненые.

Скоро на наших друзей осталось по одному противнику.

Белов сделал последний бросок.

Оленев нанёс последний удар.

И вот уже один Брокдорф остался от всего прусского отряда.

Вокруг него стояли испачканные кровью, оцарапанные, потные, тяжело дышащие Оленев, Белов и Корсак.

Брокдорф опустил шпагу. С бесшабашным весельем он оглядел своих противников и, понимая, что обречён, решил покуражиться перед смертью.

— Всё приходит на круги своя! Трое — против одного! Кто первый нанесёт удар? Вы, господин Белов? Или князь…— он повернулся к Оленеву.— Нет, вы не похожи на убийцу… Или вы, капитан Корсак?

— Отойдите! — приказал Алёша друзьям.— У нас свой счёт! — он приготовился к бою.

— А говорили, дуэли не будет,— Брокдорф отбил Алешин удар.— Я рад, что вы не расстаётесь с моим подарком,— продолжал он.— Знал бы мой пращур, что эта шпага обернётся против его потомка!

В этот момент шпага Алёши чиркнула его по плечу, на камзоле появилась кровь.

— Ого! — продолжал Брокдорф восторженно.— Я вижу, мои уроки не прошли для вас даром! Вы хороший ученик, господин шпион!

— Я?! Да как ты смеешь?! — вдруг прорвало Алёшу.— Я своему отечеству служил! — он обрушил на барона серию яростных ударов.

— А я — своему. И мне не жалко отдать за него жизнь!

В этот момент Алеша ловким приёмом выбил шпагу Брокдорфа и прижал его к берёзе, остриё фамильного оружия оказалось у самого горла барона.

— Вот и все,— сказал тот спокойно и, не смея сделать лишнего движения, расстегнул ворот рубахи.— Вы знаете все раны на моем теле… Вам осталось нанести последнюю.

Алёша, тяжело дыша, смотрел в глаза своего врага, потом рука его опустила шпагу. С неимоверным трудом он сломал клинок хвалёного оружия.

— Да пошёл ты!..— сказал он вдруг жёстко и бросил обломки шпаги к ногам Брокдорфа.— Кому ты теперь нужен…

И сразу, словно повинуясь безмолвному приказу, к Алёше присоединились друзья и устало двинулись в сторону русского лагеря.

Брокдорф, обессиленно привалившись к берёзе, долго смотрел им вслед, у него не было сил на радость. Потом он стал насвистывать прусский боевой марш.

Первые капли дождя ударили по листьям, зашумел ветер…

Бой кончился, по взрытому ядрами полю брели раненые, сновали санитары и лазаретные подводы, похоронная бригада собирала трупы. Здесь же священники махали кадилом, шепча молитвы. Горели костры.

Наши друзья стояли обессиленные на том самом месте, где недавно находился шатёр Фридриха…

По полю наискосок шёл по главе свиты фельдмаршал Апраксин, на выпяченном животе блестел золотой пояс, на груди — ордена, лицо надменное и строгое, он ещё не решил, как вести себя.

Кавалерийский генерал протянул ему шпагу:

— Шпага славного генерала Раппа. Она принадлежит вам по праву, ваше высокопревосходительство.

И сразу как плотину прорвало, послышались крики, кто-то выстрелил в воздух, вверх полетели треуголки.

— Виват фельдмаршалу!

— Да здравствует победитель при Гросс-Егерсдорфе!

— Слава русскому оружию! Победа! Победа!

— Полная конфузия вышла Фридриху,— сказал генерал с перевязанной головой, обращаясь доверительно к Апраксину.— Молодцы кавалеристы! Выскочили из засады в самый нужный момент. Эта атака войдёт в историю! Вы великий стратег, ваше превосходительство.

Апраксин испуганно, по-бабьи распустив губы, смотрел на говорившего.

К Апраксину приблизились наши друзья.

— Ваше высокопревосходительство,— горячо начал Саша.— Мы преследовали короля Фридриха, но силы были неравные. Он скрылся с небольшим отрядом в лесу. Король ранен. Дайте нам небольшой отряд…

— Кто такие? — вскричал Апраксин с белым от испуга лицом.— Почему не по уставу? Своевольничать? Не сметь!

— Это наши герои,— вмешался генерал от кавалерии,— которые увлекли за собой кавалерию и тем решили исход баталии. Пустим наших кавалеристов по следу и возьмём Фридриха! Наша победа будет полной!

— Чур вас, чур! — замахал руками Апраксин.— Какая победа? Нешто можно Фридриха победить? Вели играть барабанам! — он возвысил голос до крика.

— Трубам, ваше превосходительство! — поправил с улыбкой начальник штаба, думая, что фельдмаршал оговорился.— Трубам победы!

— Барабанам, я говорю! Бить отступление! Фридрих нас в ловушку хочет заманить. Я разгадал его стратегию! Не на таковских напал. У него сила огромная… К нему на подмогу идут. Бить в барабаны! — и Апраксин поспешно двинулся по полю, смущённая и озадаченная свита последовала за ним.

Саша остолбенело смотрел им вслед.

И тут грянули барабаны отступления.

Кровь отхлынула от Сашиного лица.

— Не сметь! — закричал он в сторону полковых барабанов.— Стойте! — он бросился за Апраксиным.— Это позор! Как вы можете? Вы позорите русскую честь! Вы же России присягали! России и государыне! — он добежал до Апраксина и бросил ему прямо в лицо: — Вы предали её! Где ваша честь?!

Фельдмаршал шарахнулся от Саши, как от безумного. На какое-то мгновение свита словно оцепенела, потом послышался визгливый голос адъютанта:

— Взять его!

На Сашу кинулись всем скопом, повалили, скрутили. Друзья не успели прийти ему на помощь, потому что их тоже крепко взяли под локотки.

— Какую победу украли!! — Саша повернул к друзьям мокрое и несчастное лицо.

— Ничего, Саша! — крикнул Алёша.— Мы ещё будем в Берлине!..

Через месяц фельдмаршал Апраксин будет арестован за предательство и умрёт перед допросом от разрыва сердца. Русские войска возьмут Берлин. Но снова у них украдут победу, потому что умрёт государыня Елизавета, и взошедший на престол Пётр отдаст Фридриху плоды русских побед. Саша Белов за своеволие будет сослан на Камчатку, но это уже совсем другая история…

Content

Нагибин Юрий Маркович и др Новые приключения гардемаринов