Непонятная война

Екатерина Суворова

© Екатерина Суворова, 2016

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

1

1

Она открыла глаза, обернулась по сторонам, увидела туманное небо. Единственное за что цеплялся взгляд, была недосягаемая полярная звезда, разгоревшаяся то ли утренним, то ли вечерним заревом. Вокруг было пусто. Ни единой души человека, животного, хоть кого-нибудь. Никого, абсолютно никого среди давящих на скелет стен, которые в ту же минуту, оказываются бескрайним простором.

Она лежала на земле. Почувствовав свое дыхание, она попыталась поднять голову. Дикая боль, породившая струю крови, завоевала всю ее тело. Она почувствовала, как рядом с левым виском катиться буроватая капелька. Дотронувшись до нее руками, она поняла, что где-то ранена. Хотя, возможно, и не ранена, а просто дотронулась до свежей царапины. Она не знала, что вслед за той буроватой капелькой, по ее волосам уже бился настоящий родник алого цвета. Она так же не знала, что на ее затылке, виднелась запекшаяся пляма того же оттенка. Она ничего не знала. Всем ее телом владела тупая боль, а в ушах, вместо привычной тишины, была другая тишина — такая же пугающая, как и боль.

Попытавшись подняться, она взглянула на руки. Нет, они были не побиты. Они были испачканы землей и кровью, а возле кольца на безымянном пальце остался след от какой —то черной почвы. Она вновь пробежала взглядом по скованному болью телу. Заметив, что на мастерке были такие же буроватые капельки, как и на виске, а джинсы больше походили на пыльный мешок, она вновь попыталась встать. Очередная попытка переместиться в вертикальное положение не удалась. Она рухнула всем телом на землю, зацепившись за шнурок кед. Странно. Один из кед был полностью зашнурован, а второй, практически наполовину развязан. Боль вернулась новой волной и позволила с новым напором пробежать буроватым капелькам. На ее глазах появились слезы. Это был страх.

Кто же она? Как она сюда попала? Куда сюда? Что с ее одеждой, и, в конце концов, что с ее шнурками? Она этого не знала. Она вновь оглянулась по сторонам. Кровь уже смешалась с другой соленой жидкостью, и превратилась в мутную субстанцию песка, боли и страха.

Опершись на колено, она встала. Нужно было куда-то идти, но, куда и зачем она не знала. Пытаясь судорожно вспомнить хоть что-то из того, что было до пробуждения, она цеплялась глазами за любой миллиметр окружающего ее мира. На небе, следом за полярной звездой, появились другие. Яркие, далекие и такие маленькие, что ей на секунду показалось, будто небо отдалено от нее намного дальше, чем обычно. Пройдя несколько шагов к стене, она услышала крик птиц — в выси пролетело пару ворон. Она решила идти вслед за ними, куда-то туда — в неизвестную серую тишину.

Тупая боль, вновь дала о себе знать. Она сковала все тело и требовала остановиться и отдохнуть. Найдя маленькую комнатку, из четырех стен и окна, она забралась туда. Страх раскатом за раскатом покрывал ее тело. Так, она заснула…

2

Сильный свет бил в глаза. Она проснулась и увидела перед собой мужчину в камуфляжной форме, с фонариком в руках. На вид ему было около 40 лет, но, взгляд, такой холодный и надменный, делал его еще старше.

— Эээээээээ…. Ты кто? — спросил он, освещая лучом фонаря ее мастерку и плавно переходя к кедам. — Кто ты, спрашиваю!

— Я не знаю — с болью вырвалось у нее, и пронеслось по лицу солеными каплями.

— Да что ты? Не знаешь? Ну да, конечно не знаешь. Все вы тут ничего не знаете — убирая фонарик, произнес он. — Слышь, Васильич. Тут еще одна ничего не знает. Давай заводи мотор и поедем к нам… Эту незнающую завезем.

Из-за дырки в стене показался еще один мужчина. Он был уже в обычном свитере и джинсах. Но с такими же каменными пустыми глазами.

— Как тебя зовут, дочка? — спросил он, пытаясь выдавить из себя понимающую улыбку.

— Я не знаю. Где я? — со страхом вновь сказал она.

— Шо значит «где ты»? — раздался грозный голос первого. — Ты как сюда вообще попала?

— Я не знаю.

— Да, твою же мать, шо ты вообще знаешь?

— Ничего… Кто вы?

— Так, Василич. Грузи ее давай. У себя разберемся. А то с этими руссаками, просидишь до ночи.

— Слышь, так может ее здесь, сразу? — меняя улыбку на оскал, произнес второй. — Мы все равно ее в штабе кокнем. На хера везти еще?

— Кто вы? Кто… — задыхаясь от слез, говорила она. — Зачем вы здесь? Я ничего не знаю…

— Да ладно, давай к нам. Она все равно ни черта не скажет. Заводи, сказал.

Она поглядела на небо. Все оно было усыпано мелкими звездами, а холод, издаваемый ими, пронизывал тело насквозь. Первый, потянул ее за руки. Она не сопротивлялась, лишь боль мешала спокойно подняться.

Ее повели к старому грузовику, походившему на те, что когда-то она видела на фронтовых фотографиях. Странно, не помнить себя, но отчетливо воспроизводить в голове некогда имевшие смысл кадры. Словно вернувшаяся из 40х машина, была заляпана грязью и пылью, а камуфляжный брезент, накинутый поверх кузова, весь состоял из отдельных платок, среди которых были и куски красной материи, и какие-то вырезки из джинса, и, непонятного происхождения, пепельные резиновые накладки. Все, что можно было бы подумать об этом грузовике — это лишь то, что он был разрешечен сериями выстрелов с разнокалиберного оружия.

Первый толкнул ее в кузов машины. Там было также непонятно и страшно, как и на той осиротевшей улочке, где она очнулась. На минуту, она задумалась о том, что стоит выбираться отсюда, тем более что преградой между кузовом и улицей составлял все тот же камуфляжный брезент. Но куда бежать? Там, куда ее везли, находился какой-то «штаб» и какие-то «у себя».

Она почувствовала, как рана на голове вновь начала кровоточить, но это была не прежняя тупая боль, а уже вполне конкретная, адски раскаляющая до предела. Она услышала, как те двое уселись в кабину и завели мотор. Их разговор, был смесью мата, пахабных шуток и невнятных восклицаний. По крыше грузовика начал бить дождь. Капля за каплей он увеличивался, и, вместе с ним, увеличивался ее порог страха. Чтобы себя отвлечь, она начала осматриваться по сторонам. В кузове было темно, но глаза постепенно привыкали к этому немому мраку. Ей удалось разглядеть несколько канистр, канат, истрепанный до того, что больше походил на бельевую веревку, и несколько кусков ткани, подобной той, которой был залатан брезент. Через дыры в обшивки изредка просачивался свет. Она поняла, что грузовик едет по улице с фонарями, и, значит, приближается к месту, где будут люди. Прошло то ли полчаса, то ли полдня, когда грузовик остановился. Время исказилось. Оно стало тягучим и всеобъемлющем, пока она сидела в пугающей темноте.

— Везем шо? — послышался новый голос. Он был отдален, и чем-то напоминал голос первого. Хотя, если бы сейчас же первый не ответил, она бы подумала, что он начал говорить сам с собой.

— Та ни, как всегда. Одна только незнающая на этот раз. Там, в кузове.

— Беглянка или шо? — вновь раздался таинственный голос.

— Да черт их знает. Каждый вечер такая херня. Пади их разбери, — ответил первый. Она пыталась вспомнить, как его отчество, ведь второй, неосторожно сказал его, при их встрече.

Послышались шаги. Тем временем, кабина ее грузовика открылась, и, с места водителя, спрыгнул второй, тот, с оскалом-улыбкой. Он громко высморкался, не менее громко отматерился на грязь под ногами, и пошел в сторону кузова. Через несколько секунд, брезент был сдернут, и она увидела перед собой молодого парня с винтовкой в руках. Он был в непонятной форме, явно большей его размера на три, в каске и с пластырем на переносице. Под двумя глазами виднелись синие пятна, а от всего тело несло сильным перегаром.

— Ты кто? — спросил он, щурясь и пытаясь разглядеть, среди канистр ее силуэт.

— Я не знаю, — ответила она, проносясь взглядом по уже ставшему родным машинном отделении. Как оказалось, вокруг нее были не только тряпки и канат. Рядом с ней была целая уча разных патронов, просто так, высыпанных у одному углу.

— Ты, шо, дебил? — спросил молодой к подходившему второму, — Куда ты патроны насыпал, придурок? А, если бы она, их выкинула или съела? Я с тебя поражаюсь Захаренко. Дебил-дебилом.

— Так она, это, не хера не помнит, говорит. На кой ей патроны? — указывая на нее, виновата оправдывался второй. — Слышь, — вновь к ней, — ты кто, дочка?

— Я не знаю…

— Ясно. Мне тут не да ваших разборок. Давай вытягивай ее с грузовика, и дуй к Остапенко. Он про тебя полдня уже спрашивает. Эту на мойку что ли, или к нам в комнату тащи, все равно ей тут жизни не дадут, — откидывая брезент назад, сказал молодой. — Там хоть наши с ней поговорят, душу отведут. А то мужики месяц уже без бабы.

— Кто вы? — в истерике прокричала она. — Кто вы, куда вы меня вести собираетесь?

Послышались шаги первого. Он спрыгнул с кабины и направился в сторону кузова.

— Осипенко, ты шо ей не объяснил? — обратился к нему молодой.

— Та шо там объяснять? Видно ж, шо беглянка. А тут дуру включила, мол, ничего не помнит. Ты, как тебе вообще зовут?

— Я не знаю, — захлебываясь в слезах, суматошно и невнятно, говорила она. Где то вдали раздалась автоматная очередь

— О! Сивцов опять гуляет? — спросил Захаренко

— Дак, третью ж ночь, уже гуляет. Сын женился, вот и гуляет, — ответил молодой, — Ладно, тяни ее к Остапенко, может он что скажет.

Захаренко и Осипенко поднялись в кузов. Она податливо протянула им руки, понимая, что сопротивляться бесполезно, хотя мысль, кинуть им в лицо горсть патронов, на мгновенье промелькнула в ее голове. Она поднялась, окинула взглядом свое временное пристанище, и шагнула на встречу тем, кого видела второй раз в жизни, и кого ненавидела и боялась.

3

Штаб капитана Остапенко находился вдали от казарм. Остапенко предпочитал шумному и пьющему солдату, общество тихой и почти мирной жизни в стенах комнатушки бывшего общежития для литейщиков. Полуразбомбленное здание во всю было заселено молодыми барышнями, солдатскими женами, и старыми кряхтящими бабами с детьми. Здесь всегда пахло жареным салом, а по ночам, раздавались понятные крики любимец солдат. Остапенко это не смущало. Он жил уединенно, и, практически никогда не обращал внимания на местный контингент. Его направили сюда больше двух месяцев назад, перебросив от ненавистного Харькова, к более радушному и безбурному Чернигову. Сперва, он поселился в отдельной комнатушке общаги, а, позже, перекинул сюда и всю штабную бумажную составляющую. Он бытовал среди отчетов, карт наступления и отступления, раций и графиков мойки полов. Остапенко был по-своему счастлив. Еще в 2017 он успел выслать сына с бывшей женой к своей однокласснице в Вильнюс. Одноклассница его ненавидела, а жена так и не смогла простить пьяные побоища еще некогда статного лейтенанта Остапенко. Но выбора не было. Лучше злобные письма и матерные разговоры по телефону, чем полученные похоронки с его исторической родины. Он был почти счастлив, угрюмо, стабильно и безмятежно проживая службу вблизи бывшей белорусской границы.

Солдаты Остапенко практически не участвовали в войне. Лишь изредка, как, например прошлым вечером, они выезжали в старый город, чтобы отлавливать беглецов, которые постоянно появлялись после очередного взрыва или бомбежки. Когда-то любимый Чернигов, напоминал сегодня разрушенный варварами Колизей. Разница была лишь в том, что римское сооружение вошло в книги истории, как пример человеческого гения, а Чернигову, максимум приходиться рассчитывать на роль артефакта людского идиотизма. Остапенко это понимал, понимали это и его солдаты. Не понимали лишь сильные мира сего.

Подтанцовывая собственному свисту, он развешивал носки по комнате, когда к нему постучался Захараенко. На пороге, капитан увидел двух своих солдат и маленькую фигурку женщины.

— Вызывали, Петр Михалыч? — переваливаясь с ноги на ногу, произнес Захаренко

— Тебя — да, а бабу с тобой — нет. Кто это? Зачем ты мне всякую шваль беглую тянешь? — злобно спросил Остапенко, кинув носки в ржавую эмалевую посудину.

— Она говорит, шо ничего не помнит, — глядя в сторону, сказал Захаренко.

Та самая она, тем временем, пыталась осмотреться вокруг себя. Комната была доверху уставлена непонятными ящиками, один из которых, по видимому, приходился ее хозяину письменным столом. Все было в лучших традициях мужского быта: дырявые носки, не по военному разложенные вещи на стуле, форма на лежаке и календарь на прошлый год с полуголой девицей. Взгляд ее остановился на маленьком зеркале, висящем над серым умывальником. В нем она увидела свое отражение. На нее смотрела пара испуганных голубых глаз, обрамленными разводами от туши и грязи. Под носом располагался буроватый запекшийся сгусток крови, немного не доходящий до верхней губы. Растрепанная коса, светло-русого цвета, была перепачкана сажей и побелкой. На пыльно-зеленой мастерке было два очага красноватого потока: один у предплечья, а второй — ближе к левой груди. Джинсы отличались от всей внешней картинки относительной чистотой. Лишь дорожный песок коричневым налетом покрывал их. Та, что стояла в узкой рамке зеркала, была страшна. Страшна своей беспомощностью.

— От бабы! Подбитая, а все равно в зеркало пялится! — усмехнулся Остапенко. — Ты кто такая, спрашивают у тебя!

— Я не знаю — увернув взгляд от зеркала, постыдно прохрипела она.

— Вот те на! Еще одна. Захаренко! Где ты таких находишь? У меня вон вся общага баб, спасу от них нет. Так ты еще одну притянул! Да и ладно бы, нормальную притянул, а это кто? Ни кожи, ни рожи, ни паспорта, ни имени говорить не хочет!!!

— Так, а шо мне надо было делать? — опрокинувшись на стену, спросил Захаренко. — Она толдычет, что помнить ничего не помнит

— Я действительно ничего не помню, и не знаю кто я, — раздался ее смелый хрип.— Я не знаю как я сюда попала и не знаю кто вы…

— Так. Ясно. Веди ее к нашим моторщикам, пусть там решают, что с ней делать, — махнув рукой, растерянно и гневно приказал Остапенко. — А потом ко мне. Тебе с Донецка опять почта пришла.

— Слушаюсь — радостно, и уже в пол разворота к двери, прогремел Захаренко. — Пошли, дочка, поведу к своим.

4

Моторщиками в поствоенном Чернигове называли тех, чьи лица в видео принято засвечивать черной полоске или размазывать специальными эффектами. Зачем они были в этом маленьком городке, почти лишенном каких-либо действий, никто не знал. Их было трое: Мартюк, Сибитов и Стопко. По законам жанра своей работы, их настоящих фамилий никто не знал, а знали лишь эти, кем-то выдуманные или подслушанные с еще когда-то мирного телевещания. Так или иначе, все они были моторщиками, то есть теми, кто должны были знать все и про всех. Солдат уже привыкли к их якобы невидимому существованию, и, в шутку называли их НКВдэшниками или стукачами. Хотя здесь, в Чернигове стучать было не на кого, да и не про что. Так они и сидели, попивая чаек с украинским самогоном, в своем убежище — бывшей постройке для спорт инвентаря общежития. Как то странно было то, что разбомбленная студенческая деревня, почти полностью погруженная в руины, сохранила клочок никому не нужной в спокойное время кладовой лыж и гирь. Лыжи ушли на топку, во время сильных морозов января 2017, а гирями изредка пользовались солдаты, демонстрирую победоносный дух славянского воина.

Мартюк и Стопко были знакомы уже давно. Некогда, они вместе учились в аграрном ВУЗе, и планировали уехать в Китай, выращивать лен по придуманной ими системе. Планировали-планировали, и вдруг, пришла вся эта суматоха, перечеркнувшая планы целого поколения. Их никто не призывал, просто, когда их родной Донецк начал кто-то бомбить, было стыдно бежать вслед за женщинами. Так и втянулись они в эту непонятную, и молчаливую войну. Сибитов же был активистом. Он был из того сорта людей, которые в 30х закладывали соседа за украденный хлеб, в 40х сдавали сослуживцев за анекдот про Сталина, в 50х — громче всех кричали на собраниях о врагах народа, а в 60х — ехали строить Братскую ГЭС. Потом такой сорт людей стал никому не потребен, и полка истории задвинулась, как тогда казалось, навсегда. Но тут пришла вот эта, никому не понятная война, и снова, люди-Сибитовы стали любимцами Геродота. Они чувствовали себя в своей тарелке, точнее, в своем котелке раскаленного недопонимания между тремя державами. Они считали, что на их долю выпала героическая и столь уникальная честь войти в книги своими именами. Сибитов был счастлив, что вот сейчас, ему удастся стать тем, для чего рожден человек. Он днями напролет прослеживал все радары, и с неистовым вожделением допрашивал всех беглецов. Он попал сюда не случайно — сам подал прошение о вступление в ряды доблестного украинского фронта. Вся черниговская часть его тихо ненавидела, и, так же тихо побаивалась. Даже Мартюк и Стопко, жившие с ним в одной комнате, и сидевшие с ним в одной будке, опасались сказать что-нибудь не по уставу. Шутки шутками, а по законам военного времени (тем самым законам сорта людей Сибитова), их могли выкинуть к границам Волчанска, где люди шли в расход каждый день.

Захаренко, тем временем, остановился покурить около спорт будки. Она смотрела на него изможденными глазами, и судорожно старалась вспомнить, хоть что-нибудь, предшествующее крикам вороны в разбомбленном здании.

— Шо смотришь, дочка? — спросил Захаренко

— Как вас зовут? — неожиданно прохрипела она.

— Сам прихожу. А тебе на что мое имя?

— Я не знаю, как к вам обращаться…

— На что тебе? — смачно затягиваясь и пытаясь сделать кольца дыма, пробормотал солдат. — Федором Васильевичем зови, если понадоблюсь

— Федор Васильевич, я не знаю кто я, кто вы и где мы находимся. Я не знаю, как здесь оказалась я и куда вы меня ведете, — истошным хрипом раздался ее голос, — я прошу вас, расскажите мне, я ничего не могу вспомнить.

— Слышь, какая умная. Вы все здесь ничего не знаете, а в Чернигове, оказываетесь случайно. Спасу от вас нет. Целыми толпами ломитесь из своей Белоруссии через нашу землю к Киеву, что бы оттуда — в Молдову, где вас цыгане эти не тронут. Что не выезд — то облава. Искать вас уже надоело! — докурив, пробормотал Захаренко. — Ты давай тут, сопли не разводи. Вам уже вера кончилась. Все не помните кто и откуда, а потом нашим моторщикам все докладываете.

— Я правда не знаю, кто я… — растерянно прошумела она, глядя, как Захаренко уже стучится в дверь, где было написано расписание выдачи лыжного оборудования.

— Разрешите войти — прозвучал грозным его бас. — Ребят, я тут вам еще одну привез.

— Да е-мое, каждый вечер Васильевич! — откинувшись на стуле и перемешивая чай, раздался голос Стопко. Он выглядел словно переросший от стероидов подросток с детским лицом. Из-за двери показалась еще одна мужская фигура, больше подобная на стереотипного солдата. Форма ему явно шла, и, возможно поэтому, он единственный не снимал ее в этой душной комнатушке, заваленной проводами, датчиками и маленькими экранами. Этой фигурой был Мартюк. Он, также как и Стопко, перемешивал ложкой сахар в огромной чашке. Ей показалось странным, что здесь, где, судя по всему, шла война, у солдата была обычная чашка с рисунком коровы из детского мультика. Мартюк прошелся вдоль стоящего посреди будки стола, и остановился в дверях, внимательно рассматривая новую посетительницу.

— Как тебя зовут, лупоглазая? — спросил он.

— Говорит, что не знает, — перебивая ее, сказал Захаренко.

— Ага. Не знает! — раздался звук с другого конца комнаты, сменяющий посербывание.

— Так в том то и дело, Стопко, говорит, что не знает!

— Не по правилам разговариваете, господин Захаренко! — вальяжно и надменно произнесло третье лицо, не замеченное ни ей, ни самим адресатом. В самом углу сидел Сибитов, раскачиваясь на стуле и перебирая в руках кубик Рубика, на котором отсутствовало половина цветных фрагментов. Он выглядел намного старше своих соседей по будке, но что-то детское и отталкивающее было в его взгляде, наклоне головы, позе, да и в принципе в нем. Он поднялся со стула, задержав его рукой от падения, и двинулся в ее сторону.

— С какой ты области? — спросил Сибитов, осматривая ее с ног до головы.

— Я не знаю, не знаю, не знаю. Я не знаю, кто вы, я не знаю кто я, я не знаю где мы… Я ничего не знаю, — забилась она в истерике

— Ну брось, брось… посидишь, немного поразговариваешь с нами — и вспомнишь! Вы все вспоминаете, да Стопко? — обратился он к уже успевшему подойти обратно к столу солдату.

— Вспомнит. Захаренко, ты что еще хотел?

— Нет. Я пойду ребят, — переваливаясь на другую ногу, ответил тот. Наверное, в роду Захаренко были люди с невероятной способностью — одновременно смотреть вперед и назад. Так ловко Захаренко умел переворачиваться в обратное направления. Он открыл дверь, и, буквально, через секунду раздался громкий хлопок, окативший потоком холодного воздуха.

Она стояла на пороге маленькой темной комнатушки, пропитанной мужским перегаром и теплым излучением от работающих приборов. В таком помещении, больше похожем на баню, чем на стратегический центр воюющего поселения, еще более смешным был внешний вид Мартюка. Именно он и обратился к ней первым, после ухода Захаренко.

— Фамилия, имя, отчество?

— Я не знаю…

— Дата и год рождения?

— Я не знаю…

— Страна и адрес проживания?

— Я не знаю…

— Цель прибытия в Черниговском военном округ?

— Я не зна…

— Да все ты знаешь! Хватит дуру валять! — не выдержав, прикрикнул Сибитов. — Каждый божий вечер к нам приходит по пять, десять, двадцать таких, которые ничего не знают! Если бы было можно, так вашу границу давно б с землей сравняли, а вас всех — к нам в цеха, чтобы хоть немного поработали, а не поныли…

— Я действительно ничего не знаю…

— Так, ясно. Сегодня значит, ничего не знаешь, а, если ночь посидишь в карцере — на завтра знать будешь?

— Я не знаю…

— От, дурная баба! — не отрываясь от монитора радара, сказал Стопко.

— Так а я ж, про что! добавил Сибитов. — Давай поступим так: сейчас мы тебя в карцер, сидишь ночь — вспоминаешь — депортируем к своим, сами там пекитесь в своей Беларуси. Не вспоминаешь — к нашим — там тебе сразу память вернут. Идет?

— Я не знаю…

— Мартюк!

— Эй…

— Вызывай обратно Захаренко, пусть тот ее в ночник определит.

5

В двухстах метрах от будки моторщиков, в общажной комнате Остапенко, стоял на коленях и по-детски плакал Захаренко, сжимая в руках письмо из родного Донецка. Это когда то в 2016 были интернет, скайп и мобильные телефоны. За пять лет непонятной войны неизвестные противники и известные союзники вычеркнули эти понятия из жизни людей. Электричества часто не было, зарядки на последних моделях телефонов вскоре сели, в ноутбуках и планшетах перегорели блоки питания, а все сети и вовсе перестали существовать. Человек забыл о существовании некогда всемирной паутины, и вернулся, к точному и вневременному письму. Письма, как и 70 лет назад, начали объединять людей на расстоянии, сокращая их пути до несколько недель, пока не придет новая почта. Одно из таких писем, сейчас и держал в руке семьянин, отец троих детей Федор Васильевич Захаренко.

— Не убивайся ты так, ты им не могу помочь — бормотал, бродя по комнате Остапенко. Он привык уже видеть слезы взрослых мужиков, но никак не мог выработать в себе стойкую реакцию на них. Даже было где-то стыдно перед ними, ведь он успел уберечь своих, а они — нет. Ведь он получал письма с ненавистными фразами в свой адрес, а они — со словами утешения от оставшихся в живых родственников. Так было и сейчас. Захаренко получил письмо от своего старшего брата Петра Васильевича, оставшегося в Донецке. Тот писал, что дети Федора попали под очередной обстрел, а жена Надежда — погибла от бомбы, закинутой кем-то в жилой дом. Все трое ребятишек — 15-летняя Аня, 13-летний Антон и 5-летняя София, были убиты с разницей в несколько минут. Рота старшего пыталась защитить город, но, непонятно кто, как и все непонятное в этой войне, сумел прорваться в осажденное поселение, и расстрелять часть мирных жителей. Кроме Анечки, Антошки и Софийки погибло еще 38 человек, ставших живым и непреднамеренным щитом родного Донецка. Надежда видела смерть своих детей. Она без толку слонялась по пахнувшему порохом городу и искала смерть. Так уж вышло, что смерть нашла ее первой. Придя в дом к своей, умершей еще до войны, свекрови, Надежда осталась там, и, спустя, несколько часов, приняла бомбежный обстрел. Все дома опаленного Донецка остались без крыш, с одними стенами, а дом четы Захаренко был стерт с лица Земли. Вместо него появился огромный котлован, где ни мебели, ни тел не осталось.

— Уйди, — не поднимая глаз, простонал Захаренко.

Остапенко понимал, что сейчас не лучшее время для разъяснения понятия субординация. Он взял старый бушлат и вышел на улицу.

Спустя пару минут, в его комнату постучали. Захаренко, застывший на коленях в тупом исступленье, не слышал стука, как и не видел того, что к ними зашел Мартюк.

— Захаренко!

— Что?

— Ты письмо получил с Донецка?

— Уйди…

— Тебе Сибитов приказал беглянку в карцер сопроводить… Ну ладно, я сам доведу…

— Стой. Где она?

— У нас в будке

— Я доведу…

6

Она так и осталась стоять в пороге бывшего склада спортивного инвентаря. Ютясь на крошечном уголке комнаты, она жадно цеплялась взглядом за каждый миллиметр пространства. Сибитов и Стопко демонстративно пытались ее не замечать. Они были заняты просмотром карты, и разметкой ее между «Мухой» и «Стрекозой». Она же, сперва, наблюдала за движением часовой стрелки, которая перешла от полвторого ночи к четверти третьего, затем — прильнула взором к непонятной тарахтящей машине, а потом, буквально уставилась на чашку с коровкой, где остывший чай уже успел оставить темные разводы. Все это время, она пыталась вспомнить, как здесь оказалась. Но, чем больше она напрягалась, тем сильнее сгустки памяти отдалялись от нее, превращая все отдельные события сегодняшнего вечера в одну точку, точку не возврата. КПД от ее усилий не было никакого — лишь изредка вновь кровоточила рана на голове. Сначала, она хотела попросить новых для нее людей о помощи, но потом поняла — что помощи ждать не от кого.

Когда минутная стрелка вновь остановилась на цифре тридцать, в будку зашел Захаренко.

— Вызывали?

— О! А вот и наш герой невидимого фронта явился! — не глядя на него воскликнул Сибитов. — Захаренко! Где тебя черти носят? Вроде же как Мартюк давно ушел, а ты только явился…

Не известно, сколько бы продолжалась его тирада, если бы не была остановлено толчком кулака в плечо от Стопко. Сибитов обернулся на Захаренко. Перед ним стоял взрослых, 40-летний солдат с заплаканным как девчонка лицом, и черными пустыми глазами. Он молча стоял и смотрел на Сибитова, пока тот отчитывал младшего по званию. Она же беспомощно обернулась в сторону Федора, и, поняв, что случилось что-то страшное, отвернула лицо.

— Ты… это… может чаю? — виновато начал Сибитов

— Не хочу я вашего чаю. Куда эту вести? — указывая пальцем, произнес Захаренко

— Ее в третий, как обычно. Под ключ запри… Утром выпустить надо, к нам обратно приведешь, — сбивчиво говорил Стопко.

— Хорошо. Пошли…

Она почувствовала резкий толчок автоматов в свой живот. Ей была страшно представить, что пережил человек, доведенный до такого состояния. Стараясь не глядеть в лицо, она, молча, обернулась и пошла вслед за ним. Захаренко шел ровно, словно отчеканивал каждый свой шаг. Его мерный путь показался неестественным для нее. Она подумала, что сейчас Федор пытается показать всем, что у него ничего не произошло, но мелочи, его выдают. Так или иначе, она шла за ним.

Мимо них проходили другие солдаты. Большинство из них шатались без толку, небольшими группами и с сигаретами в зубах. Все они никак не реагировали на проходящего мимо Захаренко с новой женщиной, настолько эта картина была привычной. Где-то вдали изредка раздавалась автоматная очередь и пьяный гул мужских и женских голосов. Она вспомнила, как тот молодой с пластырем на носу, упоминал торжество по случаю то ли чьей-то свадьбы, то ли чьего-то дня рожденья. Это успокоило ее, ведь, если люди в военной форме еще справляют праздники, значит на этой земле не все так плохо.

Они остановились у жестяной двери закрытой на амбарный замок. Захаренко развернулся к ней:

— Ты кто такая?

— Я не знаю…

— Ты кто, сука, такая? Откуда ты?

— Я не знаю…

— Русская? Белоруска? Кто?

— Не знаю… Не знаю… Не знаю … — вновь начала истерить она. Слезы градом покатились по щекам. Она почувствовала сильную боль в районе живота. Захаренко ударил ее автоматом.

— Вы все… Откуда вы здесь появились??!! — кричал он, ударяя ее раз за разом по животу. — Вы… Это вы все сделали… ВЫ!

Она пыталась сжаться, присесть на корточки, увернуться… Ничего не получалось. Федор схватил ее за волосы и начал избивать кулаками. Первые удары пришлись по лицу: он явно не рассчитывал силы, и она почувствовала, как запекшаяся рана у носа, вновь начала кровоточить. Пытаться вырваться не было смысла — он еще сильнее сжимал ее растрепанную косу, образую петли вокруг своего кулака. Через пару секунд, Захаренко бил уже по животу и в грудь. Он держал ее, так как держат грушу во время боксерского спарринга. Она же глотала слезы и выла от боли… Насытившись ее болью, он оттолкнул ее к двери с такой силой, что раздался звон. Пиная ногами ее обездвиженное тело, он открывал замок. Когда механизм поддался, Федор последним рывком швырнул ее в темную ступенчатую бездну.

…

Слезы уже не шли… Она была в сознании, и тем самым усиливала свою чувствительность. Она мечтала выключиться, но все, все то, что с ней произошло в последние пять минут, ее сознание вполне отчетливо воспринимало. Она забилась в угол, надеясь, что не выберется оттуда. В голове мелькала лишь одна мысль: за что ей все это? И что такого та, она, которую нынешняя не помнит, натворила?

7

Отмечание свадьбы сына Сивцова прервала страшная новость — Захаренко повесился на ремне около общежития. Все гуляние мигом утихло, когда на пороге казармы, где происходило празднество, появился Остапенко с растерянным видом.

Егор Сивцов — последний отпрыск славного рода виноделов — три дня назад сыграл свадьбу в Медыке, где остались родственники его новоиспеченной супруги. Бракосочетание было пышным: гостей созывали со всех стран. Странно было наблюдать, как в это время неназванной войны, за одним столом кричали «Горько» молодым белорусы, россияне и украинцы. Все они, так люто возненавидевшие друг друга за последние четыре года, отгадывали загадки подружек невесты на выкупе, танцевали вокруг стульев по заданию тамады-тестя, подкладывали деньги в ползунок «за мальчика». Время остановилось на этот день.

Светланка — молодая и худощавая избранница Егора, должна была окончить медицинский ВУЗ, но пришедшая неразбериха внесла свои коррективы. Вместо препарирования лягушек, она резала настоящие тела и изучала анатомию в полевых условиях. Егор же, так и не доучившийся в Харьковском ПЕДе, не задумавшись, сменил учительский мел на резиновые сапоги. Они смеялись со своей истории знакомства.

На войне принято, что бы солдат попал в госпиталь и там увидел любовь всей своей жизни. Но это была непонятная война, и непонятным было все, что на ней происходило. Светланка повстречала Егора во время того, как грабила продовольственный магазин вместе со своими подружками. Провинциальная Ворьвоивка не радовала гастрономическим разнообразием, а после бомбежки Харькова в февраль 2017, и вовсе предоставляла гурманам хлеб, воду и сало. Еще когда-то Светланка была вегетарианкой, сейчас же она стало всеядной, в прямом смысле этого слова. Когда в феврале 2018 вместе с Катькой Пшейкиной и Таней Сотко отправились на вылазку в старый магазин, где по уверению местных жителей еще остались крупы и консервы, она далеко не рассчитывала повстречать будущего мужа. Так уж получилось, что Егору выпала смена в день защитника Отечества, и он, вместе со своей бригадой объезжал деревни Краноградского района. Услышав, как кто-то неумело копошится с замком, Сивцов направился туда. Какого было его удивление, когда перед ним стояла молодая испуганная девушка, больше походившая на затравленного ребенка, чем на вора-рецидивиста. Так они и познакомились. Так они и свадьбу сыграли — в суматохе, неразберихи и со случайными людьми.

Родители Светланки были некогда влиятельными людьми в Харькове. Они сразу восприняли выбор дочери как удачную партию, пусть и в это, непонятное время. Род Сивцовых был известен по всей Украине изысканностью десертных вин. Война-войной, а выпивка всегда в почете будет, — думали они. Да и Светланке жить легче будет, там за границей мирной Польши.

По-быстрому была организована свадьба — 35 человек, приходившиеся молодым очень дальними родственниками. Брат и отец Егора не смогли приехать: первый удрал с Украины еще в 2014, второго — не отпустила война. Родители же Светланки смогли прорваться через границу, да еще и прихватить с собой престарелую прабабку. Люди приходили сами собой, без приглашения, но с подарками. Из знакомых жениха и невесты, кроме родителей, были Катька Пшейкина, Таня Сотко и пару сослуживцев Сивцова. Свадьбу играли в доме друга отца Катьки — поляка Пшевича, радушно принявшего гуляющую молодежь.

Сергей Петрович Сивцов, тем делом, уже как два дня гулял вместе со своими сослуживцами в Чернигове. Он даже достал бутылку вина — последнюю реликвию, оставшуюся от знаменитого рода. Кутил весь гарнизон; здесь было все: и пьяные песни с танцами, и шуточные дуэли на консервных ножах, и танцы с девицами из общежития, и громкая стрельба в честь здоровья молодых.

Все это было прервано визитом Остапенко. Не то что бы его никто не звал, просто люди к Сивцову приходили сами. А тут Остапенко, да еще и с такими новостями. Сергей никогда не дружил к Захаренко. Они просто не пересекались — их смены по вылазкам стояли друг за другом, и пока один спал, второй объезжал окрестности в поиске беглецов. Но многие из тех, кто был на гулянье, хорошо общались с Федором. На несколько минут зависла гробовая тишина. Все вспомнили, что где-то там существовали их семьи, такой же неспокойной жизнью, грозящей оборваться в каждую минуту.

Труп Захаренко висел напротив окон его любовницы — Настасьи. Уже позже, пошли слухи, что лишившийся семьи, и впоследствии рассудка, Федор пришел к женщине, но та его выставила, так как занята была другим любовником. На самом же деле, Настасья в тот вечер валялась на своей кровати, мучаясь от боли в почке. Еще до войны, доктора ставили ей различные диагнозы с общим выводам — надо удалять. Но тут случилось то, что случилось, и вот, уже третий год, Настасья гадала, отчего она умрет раньше: от инфильтрата почки или от бомбежки. В этот вечер она твердо решила, что почка победит в этом соперничестве. Возможно, Захаренко и заходил к ней в эту ночь, и даже стоял и стучал в ее двери, но, умирающая в агонии внутренней боли, Настасья ничего не слышала.

Именно она и нашла тело своего любовника. Проснувшись в четыре утра, женщина краем глаза увидела в окне лицо Федора. Все бы ничего — но окно Настасьи находилось в полутора метрах от земли, и при всем желании, Захаренко бы не смог смотреть на нее. Подойдя ближе, он увидела, что любовник не стоит, а парит в воздухе, а ветка цветущего каштана изогнута дугой от веса его тела. По всему общежитию пронесся оглушительный крик. Все, кто был в тот момент в комнатах (а их было немного, большинство обитательниц этого здания находились у Сивцова), выбежали в коридор. Среди женских фигур была и одна мужская — генерала Остапенко. Он приказал всем сохранять спокойствие, но сам не смог утихомирить свою верхнюю губу, двигающуюся, словно подвязанную на рыбацкую леску.

Прошло еще несколько минут, и вокруг трупа на улице уже собралась толпа зевак. Рядом с повешенным они нашли бутылку самогонки и несколько фотографий, сделанных, по-видимому, еще в двухтысячном. Там была запечатлена молодая Надежда, в обнимку с Захаренко. Фотографий детей у него не было, как не было их и у большинства собравшихся. Никто из них и не думал, что все те цифровые технологии, пришедшие в 2008, станут абсолютно бесполезными в 2020.

Самоубийства были не новостью в черниговской части. Месяца за два до Захаренко застрелился бывший командующий части Смольников, на место которого и прислали Остапенко. Он не выдержал первого настоящего боя, который был на этой относительно спокойной земле.

Смольников — великолепный стратег военного дела, мог за минуту придумать победоносную схему наступления с наименьшими потерями. Еще в мирное время, он был одним из лучших мозгов генштаба, и, поэтому, начальство, не опасаясь, послало его защищать границу. В реальной же жизни толку от него не было никакого. При первой же бомбежке, Смольников понял, что здесь не игрушечные модели масштабом сто к одному, а настоящие танки и артиллерийки. В суматохе их не то чтобы выставить тактически правильно не представлялась возможным, а даже порой и попросту посчитать. Все настолько происходило быстро, что один и тот же человек мог за пару часов оказаться в списке мертвых, затем воскреснуть, и в итоге приехать в настолько разобранном состоянии, что хоронить приходилось по принципу «две ноги, две руки — человек». Кому принадлежали руки и ноги — скроют страницы истории. Смольников приучал себя к ночным бомбежкам, порой, он даже выходил на улицу, во время их. Но страх, тот, что всегда охватывает студента с базой теоретических знаний перед бытовой практикой, не покидал его.

Когда в мае этого года на Чернигов обрушилась серия воздушных бомб, и с вертолетов прошел пулеметный дождь по мирным поселениям, Смольников не выдержал. Он взял пистолет, подаренный ему за отличное окончание военного университета, и разрядил его себе в висок. Лужа крови была настолько большой, что в штабе, где он совершил свое убийство, прогнил пол. Возможно, это стало одной из причин противления Остапенко расположиться на месте предшествующего начальника.

Ну а женщины… Женщины вешались чуть ли не каждую неделю… Кто-то по бабской глупости, как, например, Соня Ставрогина. Девушка повесилась на чулках из-за неразделенной любви к Стопко. Кто-то из-за одиночества — Мария Левко — месяц назад — похоронка на сына. На каждом, так или иначе, была чья-то кровь, но в этой неназванной войне, кровь была обычным заурядным и не выходящем за норму делом.

8

Она проснулась на рассвете. Черный чулан, куда ее избитую затолкнул Захаренко, оказался обычным соломенным амбаром, через стены которого проникал свет. Открыв заплывшие от синяков глаза, она увидела ссадины на руках и кровь на мастерке. Нос не мог дышать. Жижа, сотканная из крови и соплей, забила полностью гортань. Коса была полностью истреблена, а кровоточина на затылке не переставала струиться всю ночь.

Она попыталась встать. Ноги не держали тело, от усталости и изнеможения. Она по-прежнему не помнила себя, но физиология давала знать, что в той, забытой жизни, она давно не ела. С улицы были слышны голоса солдат, то приближающиеся, то отдаляющиеся в пространстве. Нащупав, увиденную вчера в зеркале рану у предплечья, она решила снять мастерку. Тело ее представляло собой грязный кусок прорешетенного мяса. Кровь смешалось с пылью и песком, образовывая, сероватые пятна по всему телу. Их она насчитала семь: три больших — у предплечья, левой груди и чуть ниже живота, и четыре поменьше, рассеянных по всему туловищу. А синяки, синяки она не считала. Весь живот был одним сплошным синяком. Рукой она смогла ощупать часть спину. На мгновенье она порадовалось, что не может видеть себя со стороны. Через всю стену проходила глубокая царапина.

Она решила подойти поближе к стене, что бы попытаться рассмотреть сквозь солому происходящее на улице. Лишь с третьей попытки, ей удалось привстать. Медленно, на полусогнутых ногах, она добралась до двери, и оперлась об ее ручку. Просветы в соломе были мелкими, и она могла лишь фрагментарно воспринимать окружающую ее реальность. Вот пошел один солдат, в левую сторону, вот — второй, туда же. А вот идут обратно целой группой еще несколько. Все они ходили мимо амбара, не обращая на нее никакого внимания.

Она села спиной к стене и прикрыла глаза. Кто она? Что она тут делает? Где тут? Как она тут оказалась? — и сотни подобных вопросов вереницей пульсировали в ее голове. Сотни, но, ни одного ответа на них. Все, что выдавала ей память — то вчерашнее небо с полярной звездой и крик ворона где-то в вышине. Ни одного нового лица, кроме вчерашних, ни одного нового звука, кроме вчерашних, ни одного воспоминания, кроме вчерашних… Странно, ее память выдавала картинки пятидесятилетней давности — памятники Ленину, Великую Отечественную, цветное телевидение, динозавры, интернет… Все это было, но не было ее. Память стерла ее жизнь из всех страниц истории. Она знала, что с 2014 началась неназванная война, но кто она в ней — оставалось загадкой.

Закрыв глаза, она вновь уснула.

…

Дверь в амбар открылась. Тяжелый замок упал на землю, произведя продольный звон. Она проснулась от этого непонятного шума и увидела Сибитова. Он стоял раскачиваясь на стопах, перенося вес тела с одной части туловища на другую. Вид у него был явно помятый, а под глазами гордо расположились два сонных мешка.

— Ну что, вспомнила, кто ты? — с тем же вчерашним высокомерием начал он.

— Нет, — протирая уставшие глаза и, пытаясь приподняться, ответила она.

— А я смотрю, ночь бурная была. Кто так тебя, Захаренко огрел? Или сама с лестницы слетела… Правильно сделал, вы уже надоели сюда сунуться. Поднимайся. К нам пойдешь.

Боль вернулась к ней. Она медленно, потягивала свое тело по стенке. На затылке опять появились буроватые капли. Сибитов подал ей руку. Опершись на нее, она встала. Их глаза встретились. Внезапно, для самого себя, моторщик впервые увидел потерянный взгляд полный молчаливой боли и отчаяния. Она же заметила лишь искорки сострадания в пустом омуте надменных глаз. Сибитов постарался не сжимать руку, и, словно отстраняясь от нее, приоткрыл дверь.

Солнечный свет, заполнивший все пространство вчерашней ночной улицы, показался ей уникальным, единственным в своем роде. Конечно же, раньше она часто видела свет, но, в пределах, которые отвела для нее память, его больше не было. Она впервые отчетливо и ясно видела его. В глазах показались слезы, то ли от ослепляющего солнца, то ли от мучительной правды. Правда была в том, что она не знала ничего про себя.

Сибитов, стараясь как можно бережнее придерживать тело своей арестантки, шел медленно. Да, он не один десяток раз до этого выводил таких же как и она беглецов. Таких же избитых и таких же вражеских. Но ни разу, он не чувствовал к ним сострадание, минутой назад порожденное этой хрупкой девушкой. Она же просто шла, шла и не думала о том, куда ее ведут. Тяжело предугадывать последующие события, когда из предыдущих у тебя только непонятная боль и неизвестные здания.

За недолгую неназванную войну Сибитов понял, что единственная возможность оставаться на плаву — это четкое следование уставу. Тем более, тому уставу, создателем которого он отчасти и был. Сегодня, а именно 21 мая 2020 года, он решил его ослушаться. Да, в истории, даже с такими ее приверженцами бывают погрешности. Сибитов повел ее не к себе в будку, а в общежитие, окруженное зеваками в военной форме.

Она заметила как несколько солдат, лица которых видела через просветы в амбаре, кружили вокруг цветущего каштана. Странно было даже не то, что столько мужчин в военной форме окружили это дерево, а то, что, не смотря на весь беспредел творившийся здесь, оно цвело. Цвело как-то по-девичьи мило и ярко. Среди толпы она заметила вчерашнего солдата с пропускного пункта и первого мужчину из новой памяти. Они курили в стороне и что-то бурно обсуждали.

9

— Ты в курсе, че он вздернулся?

— А ты, шо, Степ, не знаешь? Ему похоронка из Донецка пришла вчера.

— Так, а шо, его еще живые были?

— Ну да, там то ли мать убили, то ли жонку. Никто ж не знает.

— А Остапенко, шо не вкурсе?

— Та хер его знает. Он же даже, если и в курсе будет, ничего не скажет.

— Вот так вот. Вчера ж еще его запускал на базе, а тут — на те. Вздернулся.

— Ну так…

— А шо с беглянкой той? Назвалась?

— Та фиг знает. Я еще с моторщиками не говорил.

— Ты расскажи потом, а то интересно. Обычно ж все только меня на заставе увидят, сазу говорят, что и как. А эта…

— Артистка!

— Слышь, глянь. Сибитов не ее там ведет?

— Да не ее вроде. Та помятая только была, а эта же вроде, забитая какая…

10

Во время непонятной войны, общежитие было отдано под руководства Павлы Степановны Шейхер. Все понимали, что командование уцелевшего мирного объекта лучше отдать коренному жителю, тем более, женщине, тем более, еврейке. Неназванная война сделала врагами целые страны, с их политикой. Люди же, словно запечатлелись в границах старых государств. Русские, белорусы, украинцы, евреи, татары, узбеки и все прочие стали делить себя не по народам, а по странам. Павла Степановна, была убежденная еврейка, и по сложившемуся в умах всевышних плану, должна была капитулировать в Израиль, на место своей исторической родины. Ну что же делать, если эта война застала ее в пределах Украины, где Шейхер жила всю свою жизнь. Именно так, она стала молчаливым представителем еврейского народа.

Еще в мирное время Шейхер называли «старой девой». В свои 53 года, она не то чтобы ни разу не была замужем, за ней не видали зоркие глаза соседок ни одного ухажера, не смотря на то, что общежитие литейщиков полнилось разноразрядными мужчинами. В годы былой молодости, этому способствовал ее отец — Степан Иосифович Шейхер, состоятельный еврей, держащий в своих руках, целую сеть аптек Чернигова. Это именитое семейство пережило перестройку 80х, рэкет 90х, беспредел нулевых, и, даже всю желто-голубую революцию 10х. А вот неназванную войну — не смогло. Как только начали бомбить по Луганску, со Степаном Иосифовичем случился инсульт. И сколько бы таблеток, микстур и настоек не хранила черная бухгалтерия мирных аптек, все они стали бесполезными в военное время. Богатого еврея похоронили на общественном кладбище, без памятника и без креста. Изольда Львовна, новоиспеченная вдова, надеялась заказать супругу обелиск у лучших мастеров, но, спустя полгода, отправилась за ним вслед: на то же самое кладбище, и без того же самого креста. И, вот уже на плечи Павлы Степановны, легли заботы о памяти усопшим. Сколько она ни просила помощи у бывших друзей родителей, сколько ни бегала по еще существующим администрациям — все было без толку. Но, Павла Степановна, оказалась сильнее неназванной войны. В 2017 ей удалось связаться со свояченицей из Гуш-Дана и заказать два памятника. Памятники отправились вместе с гуманитарной помощью красного креста, и, должны были приехать в Чернигов к двадцатым числам сентября.

А пятнадцатого сентября произошло страшное. По окраинам Чернигова начали бомбить. Вместе с несколькими деревушками, с лица Земли было стерто и общественное кладбище с могилами Степана Иосифовича и Изольды Львовны. Война победила. Когда, двадцать третьего сентября пришли памятники, Павла Степановна голосила на всю округу. Смольников распорядился перенести монументы в подвал общежития. На утро, военная часть увидела, и без того, некрасивую еврейку с поседевшими за ночь кудрями…

Сейчас же, в 2020, Павла Степановна жила тихую и угрюмую жизнь. Многие подшучивали, что, если бы Остапенко и она сошлись, на свет появились самые спокойные дети. Женщина качественно выполняла свою работу. Все плиты и стены в общежитии оставались чистыми, а жильцы временного пристанища, довольными своим расселением. Как только назревал какой-нибудь конфликт, все знали — нужно идти прямиком к Павле Степановне с символическим подарком. В 2017 — это были оставшиеся от мирного времени конфеты, ныне же их заменяли собранные в поле цветы. Безусловно, подойти к Павле Степановне можно было и без них, но тогда еврейка начинала юлить и рассказывать ветхозаветные притчи об иудеях. Но, все же, помогала.

Двадцать первого мая она, как и всегда, встала в пять утра, чтобы успеть распределить постельное белье между комнатами. Стиральных машин, естественно не было, как и не было у многих постояльцев собственного имущества. Павла Степановна мудро распределяла между всеми остатки былой роскоши общежития, таким образом, что в запасе еще оставалось три-четыре комплекта чистых пододеяльников и простынь. Так, на всякий случай.

В семь пятнадцать она услышала стук в дверь. На пороге перед ней стоял Сибитов и хрупкая девушка, все чумазая и побитая.

— Павла Степановна! — почти криком раздался голос моторщика, — вам поручение от меня — дайте этой беглянке чистую одежду и сопроводите ее в душ.

— Тю, Алеша, та на кой так кричать! У меня же девки, все спят еще! — по-домашнему пожурила хозяйка. Все боялись Сибитова, но только не она. Этой женщине, с двумя памятниками родителям в подвале, нечего было бояться. — Ты б пришел, попросил — я б шо, отказала?

— Павла Степановна, это приказ.

— Да шо ты! Приказ! Ты своим солдатам приказывай, Павле Степановне — не надо. Павлу Степановну попросить можно, — продолжала журить она. — А ты кто будешь? Русская, белоруска?

— Павла Степановна, я бы попросил! Не разговаривайте с ней. Ваша задача — помыть и одеть.

— Слушаюсь, господин хороший! — иронична произнесла она. — Шо ты, дите совсем запугал. Ну, ходь сюды, красавица. Молчать вместе будем.

Сибитов отпустил руку беглянки. Она, впервые почувствовав себя в безопасности, сделав несколько шагов в сторону к незнакомой ей женщине.

— Тю! Да не бойся ты, дурная. Алеш, во сколько ее к тебе привести? — улыбаясь спросила Павла Степановна.

— Я тут побуду.

— А! Ну хочешь быть — будь. Так, милая, снимай мастерку, я своё тоже сейчас стирать буду. — игриво начала стягивать с себя льняную рубашку еврейка. Она же, просто стояла рядом и смотрела на Сибитова.

— Вам часу хватит? — спросил тот, начав смущенно отворачивать глаза.

— Часу? Тю! Алеш, ты давай иди там к своим, у вас есть чем заниматься. А я тебе ее приведу, как смогу, — опуская вниз полы рубашки сказала Павла Степановна. — Иди, иди.

— Даю вам два часа — прошипел моторщик, и, вышел из комнаты.

Она осталась в комнате с незнакомой ей седоволосой женщиной. Оглянувшись по сторонам, она заметила, что в каждом углу стоят иконы, а стол, не по-военному заслан скатертью, на которой, лежат цветы каштана.

— И кто ж ты такая, милая? — спросила Павла Степановна

— Я не знаю…

— Ты мне можешь все говорить. Павла Степановна не обидит. Павла Степановна уже столько беглянок спасла, что ей некогда в политику их вникать.

— Я честно не знаю…

— Так… Ну не хочешь говорить — не надо. Ты смотри. Сейчас я тебя в душ отведу. Он общий, но наши барышни пока спят, а командир уже помылся. Так что — иди смело. Там только холодная вода — сама понимаешь. Если кто войдет — говори смело «я от Павлы Степановны». А я пока по нашим пройдусь, тебе что-нибудь одеться нового принесу. Свои вещи в душе постираешь. Мыло сейчас выдам.

— Спасибо вам.

— Тю! Та не за что. Кто знает, Земля — круглая. Все помогать должны! Вот — мыло. Пошли за мной.

Павла Степановна взяла за ее руку. Теплая и влажная ладонь женщины, для нее показалась такой знакомой и родной. Они пошли по длинному коридору, ведущему к душевой.

— А, ты, я смотрю замужем? — спросила хозяйка.

— Я не знаю… — взглянув на кольцо ответила она. Странно, еще вчера она видела его, но за этот короткий промежуток времени совсем забыла. Ведь кто-то там, скрытый в глубинах памяти, ищет ее. Наверное, есть муж, родители, дети… Но где они и кто они — она не знала.

— Ну ладно. Я лезть не буду. Пусть моторщики выясняют. Так, смотри. Тут шесть душевых. Три из них работают — первая слева, и первая с третьей справа. Краник везде один— с холодной водой. Мыло даю, но, смотри, все его не вытри. Половина должна остаться. Вещи я тебе принесу, эти можешь смело стирать.

— Спасибо.

— Та не за што. Все иди, — подтолкнув собеседницу к двери, заключила Павла Степановна.

Она вошла в обитую некогда белой плиткой комнату, стены которой были исписаны похабными фразами и не менее похабными рисунками. На них отразился немой диалог между двумя временами и двумя потоками жильцов этого общежития. Более стертые записи, выведенные гвоздем по ржаво-белой плитке, были видимо посланиями литейщиков. Более новые — перламутровым и красным лаками для ногтей — ответами на них, нынешних обитательниц.

Наиболее привлекательным предметом в этой комнате было зеркало. Оно было просто огромным, по сравнению с тем, которое висело у Остапенко. Занимая пространство от потолка до пола, зеркало стало центральным местом в душевой. Она остановилась около него. Даже вчерашнее, испуганное и испачканное лицо, не могло превзойти по своей страшноте, это, неживое. На нее смотрели те же самые голубе глаза, но обрамлены они были не сонными мешками, а багровыми овалами синяков. Несколько глубоких царапин, идущих ото лба к левой щеке, соединялись воедино в одной большой ссадине. На шее и ключицах виднелись протертые до крови следы вчерашнего падения по ступенькам. Колени были сбиты. Развернувшись спиной, она увидела ощупанную с утра царапину. Она действительно проходила вдоль всего тела, и останавливалась у косточек поясницы, где сливалась с огромным бурым пятном — еще одной ссадиной. Пытаясь прощупать затылок, она наткнулась пальцами на большую рану. Оттуда, вновь, полилась кровь.

Она закрыла глаза и заплакала. Стон безысходности и неопределенности раздался в комнате, и эхом пролетел сквозь все пространство. Нужно было выбираться из всей этой белеберды, творящийся вокруг. Но куда и к кому — оставалось вопросом.

11

Тем временем, Павла Степановна проходила веренные ей комнаты общежития. Обычно, в каждом блоке жило шесть человек. В основном это девушки, но бывали и исключения, как, например Остапенко, и семья Скорко. Война — войной, а дети рождались. Совсем еще мальчиком пришел Паша Скорко в Чернигов, где, в отличии от бурный жизни Донецка, текла почти мирная. Так уж произошло, что Пашка влюбился в молодую девушку, Аню Самойкину, и уже здесь, стал настоящим мужчиной. В 2017 у них родился ребенок — прекрасный трехкилограммовый богатырь с ямочками на щеках как у папы, и тихим нравом как у мамы. Делать нечего — пришлось дать целый блок, тем более, что новорожденный Ваня, был первым ребенком в неназванной войне Чернигова.

Блок Скорко Павла Степановна миновала — и будить не хотелось, и одежда располневшей от беременности Ани была явно велика беглянке. Хозяйка знала всех своих жильцов в лицо, и определить, что из их гардероба подойдет новенькой — не составляло труда. Первой, к кому она пошла была Мария Лойко — красивая, стройная и своенравная девушка. Она славилась по всей части тем, что ни одному из солдат, ни разу не дала повода усомниться в своей верности мужу, лейтенанту Нижинской части. Разведя руками, Мария показала всю свою одежду — все что осталось от прежней жизни — две майки, старомодная кофта и пару джинс. Обирать, и без того бедную девушку, Павла Степановна не стала, и отправилась в другой блок, к Любе Мошкиной. Мошкина, хоть и была нравом подемократичнее, чем Мария, тоже особой роскошью похвастаться не могла. Еще вчера все свое белье, а именно три накидки, пять маек и пару штанов, она постирала, и ныне, в семь часов утра, могла дать лишь сорочку, в которой стояла перед комендантшей.

Осталась последняя надежда — шкаф Насти Замятько. Павла Степановна часто стыдила эту девушку, читая ей библейские притчи про блудниц, но на Настю это никак не действовало. Рыжеволосая Замятько, как перчатки, меняла новых кавалеров, и за несколько лет военной жизни, привыкла, что все стоит денег и вещей. Одежды у Насти было предостаточно, что часто вызвало зависть у ее подруг. Павла Степановна застала ее, как раз в объятиях нового жениха — моторщика Стопко. Еле добудившись сонную пару, женщина начала ругать свою постоялицу. В общежитии никому нельзя было находиться в ночное время, а Стопко, по видимому, задержался на одинарной кровати Насти со вчерашнего вечера.

— И сколько я тебе говорила Настя, что ходи к своим хахалям сама, а не тащи их сюда!

— Павла Степановна, утро же, дайте поспать…

— Я тебе сейчас посплю! А ну, поднимайте свои жопы. Ты, Саня, тащи ее к себе в штаб, Сибитов уже на ногах. А ты, шлендра, открывай шкаф, дело к тебе есть.

Больше всего приход начальницы общежития пугал именно Стопко. Он знал про внутренние распорядки, и знал, что может быть за их нарушение. Наспех собравшись, он пулей вылетел из комнаты. Настя же, полусонная сидела на кровати, и, потягиваясь, пыталась понять, что происходит. Ни то чтобы она боялась Павлу Степановну (среди ее ухажеров числились те, кто защитит в любой ситуации), просто ругаться, да еще и с утра, ей не хотелось. Девушка привыкла со всеми мирно договариваться, как, например, договаривалась со своими соседками. То кофточку новую им подсунет, то помадку, то лак, почти целый — и, глядишь, оставят они на время свою комнату.

— Не кричите, пожалуйста, Павла Степановна, всю округу разбудите!

— А ты своими криками по ночам, не будишь? — злобно спрашивала начальница, подходя к шкафу Насти.

— Зачем вы пришли?

— За вещами для беглянки. У вас с ней один размер, а девочке, совсем одеться не во что.

— За моими вещами?

— Да, за твоими. Тебе, шо, жалко?

— Так было бы что брать!

— А шо — нечего?

— Нечего…

Тут Павла Степановна не выдержала. Не то, что бы она завидовала этой популярной гарнизонной девице, просто вся та злоба, та женская ненависть за ущемленность по молодости, так давно томимая в ее душе, вырывалась наружу. Женщина, будто бы рывком переметнулась от шкафа к кровати, и, уже в мгновенье ока, держала Настю за волосы.

— Ты, сучка малолетняя. Ты… подстилка, ты говорить будешь мне, что ничего у тебя нет? Шкаф от вещей ломиться, а тебе одной кофты жалко?

— Павла Степановна, что вы делаете!? — пытаясь вырваться, шипела Настя

— А ну быстро подняла свою жопу, и достала мне свои шмотки!

— Павла Степановнаааа… отпустите…

— Быстро, тварь! — тем же самым рывком отпустив волосы, прохрипела комендантша. Настя с ошеломленными от страха и внезапности глазами, на четвереньках пробиралась к шкафу. Если бы кто-нибудь из ее соседок, зашел бы в тот момент в комнату, то не узнал бы в ней ту ослепительную и всесильную, но открыл бы другую, жалкую и ничтожную Настю. Павла Степановна презрительно рассматривала клочки рыжих волос, оставшихся в ее руке. Женщина ухмылялась. Она была счастлива, что сейчас, в свои 53 года, во время этой непонятной войны, она нашла отдушину. И отдушиной оказалась именно Настя.

— Держите, — протянув белое воздушное платье и вязаную кофту, полушепотом протрепетала она — остальное все грязное. Это — новое. Вчера только Стопко принес. Горделиво и надменно Павла Степановна встала с кровати и прошла вдоль комнаты к шкафу. Он выхватила сверток, и, молча, вышла за дверь.

Идя по коридору к душевой, Павла Степановна пыталась осознать, то, что сейчас произошло. Будто кто-то из вне, та, молодая и по своему красивая Павлуша, вселилась в это покрытое морщинами тело. Павлуша хотела мести: за отсутствие женихов, за насмешки, за гибель родителей… Павлуша так давно просила эту старую Павлу Степановну, привыкшую быть честной и по-еврейски мудрой… Павлуша победила ее, там, в комнате, где сейчас обливается слезами Настя.

12

Она сидела на кафеле, вновь и вновь пытаясь хоть что-либо вспомнить. Рядом стопкой лежали только что постиранные ей вещи. Она смотрела на них, и понимала, что все, что произошло с ней вчерашним вечером и ночью, фантомно перенеслось на эти джинсы, байку и кеды, и, словно бы, осталось лишь там. Пусть, это будет первым ее воспоминанием о нынешнее жизни. Но здесь, среди этих ржавых стен и бранных надписей, сидела чистая, новая она. Она, которая хотела вспомнить все то, что было до этой одежды. Раны, четко видимые теперь на голом теле, она решила тоже забыть, оставить здесь. Они заживут, а она — нет. Предыдущая же жизнь предательски молчала.

Послышалось шарканье по коридору. Она узнала в нем, знакомые звуки из новой жизни. Спустя полминуты, раздался громкий стук в дверь и звенящих голос Павлы Степановны:

— Беглянка! Помылась уже? — пропела женщина, высунув руку со свертком в дверной проем. Сама же она, попыталась максимально остаться по ту строну душевой, и даже, для собственной уверенности, закрыла глаза. — Я тебе тут принесла кое-что. Возьми, одень. С обувью, правда, не вышло. Оденешь старые свои… Тут еще бинты с ватой. Я видела у тебя пару кровоточин.

— Спасибо, — уже у двери, ответила она.

— Я через пару минут зайду, а пока — одевайся.

Павла Степановна вышла в коридор. Улыбка победителя уже успела перерасти в обычное, умудренное годами, выражение лица. Лишь внутри еще остался легкий налет немого празднования.

Она, тем временем, примеряла на себе кипельно белое платье. Странным казалось то, что, здесь, на непонятной войне и в непонятном гарнизоне, еще осталась такая девственная чистота. Подойдя к зеркалу, она увидела новое, совершенно непонятное существо. Все те же испуганные и уже подпухшие от слез и синяков глаза, все те же ссадины и раны, все тот же изнеможенный вид. Но уже другое существо — белое и гордое. Сумбурная картина — кеды, платье, распущенные волосы, окутывающие плечи, буроватые следы…

— Какая красавица! — вновь раздался знакомый женский тембр. Она обернулась. В пороге стояла Павла Степановна с новым свертком голубоватого цвета. — Я тебе еще тут из своего кое-что принесла. У нас дни ветреные, так простудишься.

Она покорно взяла новый подарок. Подарок от первого человека, отнесшегося к ней, как к равному себе, такому же… Человеку… — Ну теперь все, пошли к моторщикам, а то Сибитов там себе места не находит.

Сибитов действительно не находил себе места. Он волочился из угла в угол в своей маленькой комнатушке, предназначенной для проживания троих моторщиков. Идти в штаб тире кладовую, ему не очень-то хотелось. Впервые в этой непонятной войне он испытал человеческое чувство. Чувство сострадания. И оно, явно не вписывалось в заверенный верховным командованием, устав. Как себя вести? Ведь он, один из лучших моторщиков, должен был беспристрастно расспросить беглянку, а, затем, отрапортовавшись начальству, перевести ее либо в Запорожье, на старый кабельный завод, а ныне — завод по выпуску снаряжений для артиллерии, либо направить восвояси. И тот, и другой вариант обозначал бы для девушки гибель. С Запорожья никто не возвращался — туда боялись идти. Нет, там не было картинок сошедших с немецкой хроники концлагерей. Кормили там хорошо, работали исправно, нормы труда выполняли… Но вся атмосфера рабской жизни, вела людей к самоубийству. Как двадцать пятый кадр, у многих беглецов, откладывалась картинка неминуемой гибели, и они, словно загипнотизированные кем то, вешались на струпьях, топились в речках, выпрыгивали из окон. Все боялись кабельного завода страшнее смерти. Ведь смерть приходит моментально, а служба на заводе, растягивается на долгие месяцы, и ведет к тому же результату. Никто из беглецов не вернулся.

Второй вариант — вернуть беглянку на родину — означал отправить ее на второй круг. Все знали, что те кто бегут, бегут ни от хорошей жизни, а, значит — спасаются. Что должно произойти в душе человека, способного спланировано придать родину, и обменять ее на более спокойную и сытую чужбину? Все знали, что беглецы всегда бежали повторно. Кто-то напролом штурмовал ту же самую границу, кто-то — находил обходные пути. Быть пойманным во второй раз означало смерть.

В итоге, оба варианта вели к одному и тому же. И поэтому, Сибитов не находил себе места, пытаясь найти место для нее. Сострадание… В его голове прокручивались детские годы, и, словно вспышками, всплывали фрагменты из нищей юности. В родном ему Луцке никогда не было работы — все завод стояли, все жители — пили. Сибитова воспитывала одна мать — отца, одного из самых честных в городе пограничников, в одну из смен, расстреляли отмороженные гости Украины. Он не хотел допускать их в страну, то ли из-за просроченных паспортов, то ли, и вовсе, из-за отсутствия таковых. Хоронили всем отделением. Маленькому Алеше тогда только исполнилось восемь. Мать долго держалась. Она еле сводила концы с концами, работая на кирпичном заводе, наравне с мужиками. Когда завод распустили, и мать, с десятилетним сыном, отправили на биржу труда, она не выдержала. Сдалась и взялась за стакан. Год за годом, Алеша видел падение матери. Нет, это было не сразу. Поначалу, раз в неделю, как правило, по пятницам, она собиралась с такими же, оставшимися без работы, подружками. Потом дважды. Потом трижды. А потом — недельное, месячное и круглогодично. Из пышной и сильной женщины, она превратилась в немощную и страшную статую с трясущимися руками. Сибитов знал, что будь отец жив, этого не было. Но его убили. Месть стала единственной целью для уже подросшего Алексея. И поэтому, шестнадцатилетним парнем он сам пошел в армию, а когда пришла война — сам же ввязался в нее.

Уже четвертый год он исправно служил своей мести, и никак не планировал ее предавать. Но, внезапно для самого себя, он осознал, что цель его жизни уступает позиции глупому и практически животному чувству человеческой жалости. Исправный моторщик стал обычным слюнтяем. Этого Сибитов позволить себе не мог, также, как и не мог сейчас выйти из комнаты и отправиться на допрос беглянки.

Она же, тем временем, шла по уже запомнившейся утром дороге к штабу моторщиков. Под руку ее вела Павла Степановна, ухитрившаяся привести и себя в порядок. Она же смотрела на все, и вновь пыталась вспомнить прошлую жизнь. В ответ она видела заинтересованные взгляды солдат. Не было уже толпы у каштана, не было слонявшихся без дела людей. Каждый занимался работой, или создавал таковую видимость. Кто-то чистил оружие, кто-то стирал форму, а кто-то слушал другого кого-то, явно старшего по званию. Она же шла и ловила их взгляды.

Позади две женщины услышали звук открывающейся металлической двери. Павла Степановна уверено повернулась в сторону двухэтажного барака, на пороге которого появился Сибитов. Вид у него был растерянный. Он увидел беглянку, и вся та напускная уверенность, так долго наводимая им в комнате, исчезла. Сибитов подошел к Павле Степановне, и что-то невнятно пробубнив, вырвал беглянку.

13

— Ну так ты что, с этой сегодня? — раскачиваясь на стуле в инвентарной спрашивал Мартюк.

— Да! Она такая… — отвечал ему из другого угла Стопко, пытавшийся найти заварку вчерашнего чая.

— И как она?

— Ну, баба то — что надо! Ты чай не видел?

— Так он вчера же еще закончился.

— Е-мое! — Стопко остановился, и направился к собеседнику — Я ей, это, платье подарил, которое помнишь еще, на прошлом дежурстве в магазине нашли. И тут понеслось!

— Так его ж вроде Захаренко для дочери забрал.

— В том то и дело — забрал. А вчера — повесился! Вот и мне добро перепало. А кружки где?

— Глянь на столе Сибитова, он что-то задерживается сегодня.

— Ага. Способ ищет, как беглянку вчерашнюю расшпионить. Штирлиц недоделанный.

На этих словах, в инвентарной распахнулась дверь, и на пороге показался герой разговора с испуганной героиней.

— Во-первых, не шпионку, а беглянку, Стопко, а во-вторых, по моему столу рыться нельзя.

— Виноват! — по-мальчишечьи став в стойку, растеряно произнес Стопко. Вслед за ним, в стойку выпрямился и Мартюк, пытаясь придержать стул ногой.

— Дибилы. — злобно кинул в их сторону взгляд, сказал Сибитов. — Так, беглянка, иди садись за мой стол, и пиши, кто ты и как здесь оказалась.

— Я не знаю, — уже смерено произнесла она.

— Опять не знаю! Села и пишешь откуда, как и почему здесь! Ясно!?

— Ясно, но я не знаю, что писать.

— Стопко, иди за мой стол и помоги этой все написать, а то она опять дуру включила. — гневно пробубнен Сибитов

Стопко вышел из-за стола и направился к выходу, где стояла она. Она, как и вчера, с Захаренко, повинуясь пошла за парнем, села за стол и начала вглядываться в бумагу. Обычный белый лист, правильной прямоугольной формы, с четко описанными границами, и, пожалуй, даже чуть меньше среднего — но, ей, сейчас он казался огромным. Огромным и пустым. Ничего, даже своего имени она вспомнить не могла. Склонившись, она начала выводить буквы. Странное чувство, вновь овладело ей — она видела свой почерк впервые в новой жизни. Мелкий, дробленый и витиеватый, он словно принадлежал другому человеку.

Сибитов старался не смотреть в ее сторону. Он направился к общему столу, взял какую-то карту и мысленно пытался провести линию реки, название которой он даже не знал. Мартюк уткнулся в аппаратуру, делая вид, что занят работой. Неуютнее всего себя чувствовал Стопко. Он не знал, куда смотреть и что делать. Это глупое чувство, когда стоишь над занятым чем-то человеком, и пытаешься занять себя. Через плечо беглянки он пытался прочесть ее писанину, но, убедившись в том, что ее почерк еще неразборчивее, чем местного врача, моторщик отвернулся.

Она встала и протянула бумагу Сибитову. Тот, упорно продолжая не замечать ее, взял лист. На нем, прямо по центру, каллиграфически верным шрифтом, было написано три коротких предложения. «Я не знаю место своего рождения и пребывания. Я не знаю цель моего приезда. Я не знаю кто я».

— Значит, не хочешь себе помогать? — протянул он, впервые взглянув на беглянку. Сибитов увидел, что она была растеряна, так же, как и он с утра. Ее глаза блуждали по полу, пытаясь зацепиться за какой-либо объект, но так и не смогли этого сделать. Она стояла, словно школьник получивший двойку.

— Я действительно не знаю, кто я.

— Ты что предлагаешь? Мне тебя пытать здесь, что бы ты вспомнила?

— Делайте, что хотите, — тут ее голова приподнялась. Теперь глаза беглянки смотрели гордо и стойко на своего мучителя. Голубоватым оловом отливали они, и, словно застывшие где-то в глубине, отражали всю ее боль. Сибитов понял, что, если она и способна сейчас что-то сказать, то это будет поток ненависти и отчаянья, загнанной в угол женщины.

«А, если она приехала сюда шпионить?!» — промелькнуло в его голове.

— Значит так. Стопко!

— Я!

— Бери эту девку, веди в казарму, закрой там под ключ. Через пару часов — приведи. А ты — его глаза вновь встретились с этим оловянным напором — если через пару часов не вспомнишь все, пустим в ту же казарму, только уже к солдатам. Поняла?

— Да. Но я ничего про себя не знаю

— Стопко! Вывести эту рвань.

14

Комната Остапенко потихоньку заполнялась сигаретным дымом. В тайне ото всех, командир курил. Он по жизни был одиночкой, а курение, еще в студенчестве понял он, неизбежно ведет к ненужным диалогам. С Павлой Степановной у него был негласный договор. Она, молча, не замечала, что в ее общежитии курят, он — что в его части стоят памятники. И поэтому, во многих трудных ситуациях, Остапенко запирался в своей комнате, и тихо, спокойно пускал серые кольца.

Сейчас был повод — похороны Захаренко. На войне, а уж тем более на непонятной, не было места всем мирным обычаям. Покойников ни отпевали, ни давали телу полежать в доме, ни собирали гостей. Даже гробы не делали — а так, бесшумно и безлюдно закапывали в стороне. Остапенко предстояло найти хоть какие-то координаты родственников самоубийцы, и отослать похоронку с адресом захоронения. Ведь вчерашнее письмо от брата было с пометкой «До востребования», а, значит, не представляло собой ни малейшего блока информации. Когда-нибудь, это все закончится, и люди захотят поставить кресты своим близким — верил он. Но, уже пятый год, крестов не было, и война не кончалась.

Бережно собрав пепел и окурок от сигареты, Остапенко сел за телефон. Он начал позванивать всех вышестоящих и большепонимающих в этом деле, но никто, на том конце провода, не мог найти личное дело Захаренко. Он словно прибыл из неоткуда. Удивительно, ведь весть о смерти его жены и детей пришла точно по адресу. Но точка отправления была неизвестной. Нет, конечно же все понимали, что искать нужно в Донецке. Но города этого уже фактически не было. Еще в 2014 его разбомбили, а нынешние редкие обстрелы, не оставили от него и вовсе следов. «Ищи ветра в поле» — подумал командир.

Терзания командира Остапенко прервал неожиданный визит Сибитова. Моторщик появился на пороге очень внезапно. Любое появление Сибитова было внезапным настолько, что многих оно пугало. Остапенко, не смотря на более высокий военный чин, побаивался этого парня, зная, что за любое неверное слово, он мог угодить в немилость начальства.

— Доброе утро, Петр Михайлович!

— Доброе, Алексей! Зачем пришел?

— По вопросу новенькой беглянки.

Остапенко привстал из-за стола и направился к умывальнику, чтобы набрать воды в стакан.

— А что с ней такое, Леш?

— Да ничего. Просто говорит, что ничего не помнит.

Командир начал мерными глотками отпивать воду, разделяя ими каждую свою фразу.

— Так, — глоток — ты же сам — глоток — говорил, что каждый беглец ничего не помнит.

Сибитов начал мяться и осматриваться по сторонам комнаты, в которой сотню раз уже был. Сотню раз он просил перевести нерадивых бегляцов в Запорожье, сотню раз он требовал представить солдат к трибуналу за тактически неверное высказывание, сотню раз предлагал понизить или и вовсе выгнать своих сослуживцев. А вот просить навести справки о ком-нибудь из врагов — ни разу. Сибитов где-то на уровне подсознания пытался оправдать свое желание помочь беглянке, служением закону военного времени. По уставу он должен был сначала обратиться к начальству за информацией о пойманном, а уж только потом, решать его судьбу. Сейчас же было все по-другому. Он хотел, то бы Она жила.

— Петр Михайлович, я требую обращения в штаб, по делу пойманного вчера врага. Вполне вероятно — она подосланный разведчик.

Остапенко поставил стакан, и с грозным видом, опершись кулаками на стол, привстал:

— Темнишь ты что-то Сибитов. Откуда она?

— Не знаю. По говору похоже, что откуда-то с юго-востока Беларуси. Не москвичка, и не северная — это точно. Не акает.

— И с каких это пор, Сибитов, ты начал людей по разговорам проверять?

— Ни с каких. Это предположение.

— Слушай, Алеша… Баба понравилась?

— Нет. Петр Михайлович, я бы вам не советовал задавать такие вопросы.

Командир на секунду перевел взгляд на погоны Сибитова, хотя и знал, что это было бесполезно. Настоящих чинов моторщиков никто не знал. Будь там хоть одна звезда младшего лейтенанта, любой из моторщиков мог оказаться и капитаном, и даже майором. Правда, единственный критерий для определения звания, был возраст. Наврятли, перед Остапенко сейчас стоял майор. А вот старлей — вполне вероятно. Мягко опустившись на стул, Петр Михайлович, произнес.

— Ладно, Сибитов. Запиши на листке ее внешние данные, рост, приблизительный возраст, ну и все остальное… Свяжусь со штабом — пусть ищут.

Сибитов облегченно вздохнул. Мало кто из его окружения мог бы догадаться, что за предшествующие до этого вздоха, десять минут разговора с Остапенко, ему дались так тяжело. Весь вспотевший от внутреннего напряжения, моторщик сел за стол, и подробно описал внешность беглянки:

«Девушка (приблизительный возраст — 23—25 лет), хрупкого телосложения (вес 48—50 кг), невысокого (1,63—1,65 см) роста, со светлыми (светло-русыми) прямыми волосами, ниже плеч. Глаза — голубого цвета. Особых примет — не имеет.

Была найдена 20.05.2020 года в бывшем административном центре Чернигова, на улице Ленина. При себе ничего не имела. Была одета в темно-зеленого цвета мастерку, синие джинсы и серые кеды.

Утверждает, что ничего не помнит о своем фактическом месте жительстве, гражданстве и национальности. Предположительно гражданка РБ (юго-восточной части)».

Положив ручку около листка, Сибитов пробежался глазами по только что написанному. Мысленно он вновь пытался представить образ беглянки, но девушка никак не прорисовывалась в его голове. Она словно исчезла, и не хотела появляться в канцелярских клише военной переписки. Под такое описание могла подойти абсолютно любая девушка славянской внешности.

— Ну что, написал? — прервал молчаливые мысли моторщика Остапенко.

— Да. Держите. — Сибитов протянул листок. Командир внимательно перечитал записанное на нем, и, еще раз взглянув на погоны, аккуратно положил на стол.

— Можешь идти.

15

Оставшись одна в огромной казарме, освещенной потоками майского солнца, она забилась в угол. Вокруг нее стояло около полусотни не по-военному застеленных кроватей. Небрежно валялись цветные шерстяные одеяла, разноразмерные подушки без наволочек и скомканные простыни. В казарме было грязно. Обитель солдат, пропитанная мужским потом, запахом несвежего белья и спертого воздуха напоминала больше временное пристанище, но никак не место отдыха.

Поджав под себя ноги, она сидела в самом крайнем углу, около входа, и отгоняла от себя мысли о последующих за этим временем событиям. Час, два или три просидела беглянка в такой позе. Она устала пытаться хоть что-нибудь вспомнить, еще раз удостоверившись в том, что память блокирует все. Теперь для нее все слилось в один монотонный диафильм, с быстро сменяющимися картинками новой реальности. Платье перестало быть белым, и, наполнившись, песчаной пылью превратилось в серое. Стопко не сильно церемонился, и вел беглянку к казарме через все ветряные пролеты.

Пугающее, с одной стороны, и обнадеживающее, с другой, время текло медленно. Она не знала, сколько здесь находиться, пока безразмерную пустую тишину не нарушил чей-то сдавленный стон. Приподнявшись на ноги, она начала искать глазами источник потревожившего ее звука.

Им оказался юноша. На одной из утопленных в лучах кровати лежал молодой человек, с головой ушедший под одеяло, из-за чего она его и не заметила и, лишь подойдя поближе, смогла рассмотреть. Его молодое лицо, обрамленное шерстяным покровом, сморщивалось от боли. Выступал пот. С разбежкой в пол минуты он стонал.

— Вам плохо?

— Б-14, мы вызываем помощь. Б-14….

— Вы бредите?

— Б-14, Б-14…

Она аккуратно приподняла край одеяла с незнакомца. На голове его была такая же ссадина, как и у нее, только размера в два больше, и в несколько раз глубже. Кровь, запекшаяся от тепла одеяла, сбилась сгустками и засохла. У юноши явно был жар.

— Б-14, мы вызываем, Б-14…

— Тише, тише, тише… — люлюкая, словно ребенка, прошептала она. Встав с его кровати, беглянка направилась к выходу. Она хотела позвать хоть кого-то на помощь, ведь ее память, кроме блокировки прошлого, вырезала и все житейские навыки. Дверь была заперта с обратной стороны. После непродолжительной попытки достучаться и докричаться до внешнего мира, она вернулась к кровати больного, призывы которого усилились и превратились в непрерывное бормотание. Солдат забился в ознобе. Его глаза, изначально беспредметно бродящие по комнате, застыли в одной точке. Он смотрел на окно, из которого струился солнечный свет.

Ею овладела паника. Мечась от кровати к кровати, она перебирала валяющиеся вокруг вещи. Что она искала? Ничего конкретного. Но, надеясь, что память вновь придет к ней, при виде нужного предмета. Среди открыток, фотографий, непонятных брелков и каких-то карточек, ни у кого из хозяев казармы не оказалось ни воды, ни таблеток.

«Как же так, — думала она, — меня оставили умирать здесь — понятно, но он же, ваш… За что вы его так оставили?»

— Б-14, мы вызываем, Б-14… — все громче и громче скандировал солдат — Б-14… Б-14…

— Да Господи, миленький! Что же с тобой?!

В эти минуты время, тянувшееся беззвучным потоком, превратилось в молниеносную субстанцию. Она понимала, что ждать помощи не откуда, а сама она — оказать ее не сможет. Еще раз пробежавшись глазами по казарме, детали которой она заучила за проведенные здесь часы, он заметила чуть приоткрытую фрамугу одного из окон. Оттуда, свет преломлялся и, искажаясь от зеркальной поверхности стекол, падал на потолок, а не как все остальные — поверх пола. Под окном располагалась безликая кровать, как и все захламленная какими-то вещами.

— Б-14… Б-14… На помощь, Б — 14…

Сейчас казарма не казалась такой большой, как раньше. В ней стало душно, жарко, страшно… Стены начали давить. Она рывком оказалась у той кровати, и, в течении нескольких секунд, уже стояла на металлическом ее изголовье. Обрушиваясь и пачкая кедами и без того грязную подушку, она пыталась дотянуться до фрамуги. Руки соскальзывали с перекладин, а ноги, так предательски ведущие себя, никак не поднимались выше. Она опиралась головой в стеклину, отражавшую луч, и лишь могла подкинуть ее вверх, но никак не, оказаться на одном уровне с ней. Если кричать с этого места — никто не услышит. Вообще малый шанс того, что кто-либо будет идти в этот момент мимо казармы, и распознает призывы к помощи.

— Б-14… Б-14…

Нужно было встать на узкую ручку от рамы окна и, уже оттолкнувшись от нее, постараться подтянуться до деревянного основания фрамуги. Резиновая подошва кед все также соскальзывала и не давала повиснуть хотя бы на руках. Она сдернула кед, и, цепляясь пальцами ног, словно примат взобралась на ручку.

— Б-14… Б-14…

Подскок… Слет… Обракинувшись основанием тела на кровать, она взглянула на просившего помощи. Озноб усилился и превратился в нарастающую с каждой минутой дрожь. Его голова, казалась отделенной от тела. Времени не было. Она вновь попыталась приподняться к оконному проему. Еще раз поставив ногу на деревянную ручку, она подпрыгнула… Теперь уже руки вели себя предательски. От жары и сдавленного воздуха они пропитались потом и скользили по поверхности окна, не давая зацепиться. Она обшахнулась…

— Б-14… Б-14…

То ли подсознание, то ли вернувшаяся инстинктивная самозащита, проснулась в ней. Она схватила простынь и оторвала от нее несколько лоскутов. Намотав их поверх рук, как боксеры обматывают костяшки перед боем, она приступила в третий раз к нешуточной борьбе с деревянным окном. Со стороны это выглядело смешно. Беглянка раз за разом приподнималась над кроватью и падала на нее обратно. Ценой этого комического действия сейчас была жизнь бредившего солдата. Она вновь подтянулась к ручке окна и поставила на нее правую ногу. Левой она попыталась дотянуться до шпингалета, но тот оказался слишком далеко. Поймам равновесие, она подпрыгнула третий раз. Рука зацепилась за фрамугу. На мгновенье усмехнувшись, она продолжила карабкаться по окну. Рывком подкинув стекло, она перебросила через него вторую руку, и уже зафиксировав свое положение, выглянула в окно. Свет солнца бил в лицо, и, теперь, уже он стал противником. Пытаясь рассмотреть хоть то-то сквозь его, она молила неизвестного ей бога о помощи.

— Эй!!! Кто-нибудь! Тут человеку плохо! — кричала она

Улица же отмалчивалась. Ни голосов людей, ни звуков машин, ни хоть какого-нибудь шороха деревьев не было слышно.

— Помогите!!! Помогите!!!

Но никто не слышал. Слезы начали проступать по ее лицу. Еще чуть-чуть и отчаяние захлестнет ее.

— Помогите!!!

Правая нога начала скользить. На секунду, в ее голове промелькнула мысль — ведь она могла бы спокойно разбить окно и выйти из казармы, не ведя боя с ветряными мельницами непонятной войны. Осознание этого ее ошеломило.

— Эй! Ты кто? — раздался голос по ту сторону окна. Перед ней показался молодой солдат с оружием в руках.

— Тут вашему плохо — помогите! — выдавив эту фразу, она вновь обшахнулась и упала на кровать.

Глаза ее опять уперлись в казарменный потолок. Справа от беглянки раздался скрип двери. В комнату вбежало несколько солдат. Все, как один, они направились к кровати больного. Она закрыла глаза, и через мгновенье почувствовала на лице поток собственных слез.

— Марченко! Марченко! Ты меня слышишь?

— Эй, Сергей. Очнись!

— Марченко!!! Корнев — зови врача!

16

В Черниговской военной части не было хорошего госпиталя, как не было и хорошего врача. Лечить было практически не кого. С вылозок вот уже как полгода все возвращались целыми, а от простуды и насморка солдат могли вылечить обитательницы общежития. Лишь для формальностей сюда был направлен бывший студент второго курса Киевской медицинской академии, Николай Бортков. Лысоватый, пухлый и неповоротливый юноша сильно картавил, и часто путал диагнозы. Даже солдаты быстрее его могли определить симптомы болезни и назначить лечение. Поговаривали, то до войны Бортков планировал поступать в архитектурный институт, но, по призыву родины ему светили лишь портянки и форма. Тогда отец Коли, известный хирург, похлопотал об участи любимого сыночка, и отправил его учиться делу Гиппократа. В 2017 все надеялись, что неназванная война войдет в историю лишь как непонятная боевая операция, и продлиться не больше полугода, за которые студент Бортков успел бы только сдать летнюю сессию. Но истории и всевышним захотелось продлить время, и, когда в августе 2018 академию разбомбили, всех студентов направили в различные военные части. Отец Николая вновь похлопотал: он помог своему отпрыску устроиться в самой тихой и спокойной Черниговской части. Так и сидел тут Николай, леча ветрянку и ОРВи.

Случай Сергея Марченко за последние полгода был феноменальным. Его разведывательную группу Б-14 отправили на вылазку в марте 2020 года. Ни чем не примечательная ночная прогулка по разбомбленному городу окончилась смертью двух солдат и контузией третьего. Все они, в том числе и Марченко, просто оказались не в то время, не в том месте. Никто не ожидал, что беглецы настолько захотят прорваться через границу, что вооружаться винтовками и гранатами. Несколько человек, в считанные минуты смогли отковать Б-14, и расстрелять всех солдат. Марченко повезло больше — в машину, в которой он сидел, кинули гранату. Его успело откинуть до ее взрыва, но боевая волна захватило и его.

Контузия — такой диагноз поставили ему на базе. Марченко слег, и уже как месяц валялся в бреду. Поначалу все его жалели, дежурили около его кровати, поочередно сменяя друг друга, как верные друзья и сослуживцы. Потом товарищеский дух поутих, и солдаты начали лишь косо посматривать на кровать Марченко. Прошло еще немного времени, и все они негласно молили о том, чтобы он умер, и не раздражал всех ночным бредом. Но никто этого не озвучивал. Все также как и всегда демонстративно проявляли сочувствие.

Когда в комнату к Борткову вбежало несколько солдат, врач сразу же понял, какое развитие получит эта немая сцена. Прихватив чемоданчик с бинтами внутри и красным крестом снаружи, он уверенным шагом направился в сторону казармы.

— Мертв, — произнес он в гробовой тишине над телом Марченко. Обступившие его кровать солдаты, молчаливо сняли пилотки и опустили головы. В воздухе повисло беззвучное напряжение. Все ждали этой смерти, но облегченно вздохнуть никто не смог. Как-никак Сергей когда-то был живым, и на его месте сейчас мог бы оказаться любой. Сочувствие вновь вернулось в размеренную жизнь Черниговской части.

Она все также молчаливо глотала слезы на дальней кровати. Слыша, как в казарме появляется народ, она сжалась в ком, и всеми силами, старалась быть незаметной. Суматоха и психическая неспособность противостоять смерти, сделали ее таковой для окружающих. Никто не вспомнил в тот момент, что в помещении, приказом Сибитова, находилась одна из таких же беглянок, убивших Марченко.

Спустя полчаса Остапенко сообщили о смерти Сергея. С минуту поразмыслив, он сообщил, что этим же вечером тело Захаренко и тело Мерченко будут похоронены за общежитием.

17

Стопко и Мартюк, тем временем, старательно изображали занятость. Парни знали, что присутствие Сибитова в инвентарной, обозначало бессмысленную трату времени на якобы важные рабочие дела. Сам Сибитов, впервые за годы службы, не знал, чем себя занять. Для вида, также как и его подчиненные, он рассматривал карты, изученные им до мелочей, буравил взглядом мониторы, мигавшие так же, как и обычно, рылся в папках, пыль от которых витала в воздухе. Мартюк изредка подмигивал Стопко, мол, глянь, наконец-то эта штабная крыса не знает, чем себя занять. Сибитов чувствовал все это, но ничего сделать не мог. Все его мысли, не по-уставному, были направлены на разгадку тайны — кто такая беглянка и что с ней сейчас делать.

Не выдержав, он вышел из инвентарной и направился в штаб к Остапенко, чтоб узнать информацию полученную свыше. Сибитов прекрасно знал, что за такое которое время, ничего еще известно не будет. Но бездействие и чувство безысходности гнали его от моторщиков.

Помявшись около минуты у двери в общежитие, Сибитов зашел. Как пуля пронеслась мимо него Павла Степановна, в суматохе бежавшая к кладовой. Странно, всегда внимательный Сибитов, не заметил толпы солдат, в панике бродивших по территории части. Непозволительная роскошь для такого моторщика, как он.

Зайдя в комнату к Остапенко, он застал командира с телефоном в руках и тлеющей сигаретой на чайном блюдце, по всей видимости, заменяющей ему пепельницу. Остапенко нахмурил брови — то ли от внезапного появления на пороге Сибитова, то ли от того, что кто-то заметил его курящим. Сибитов же вовсе не обратил на этой внимание.

— Петр Михайлович, я по делу беглянки. Что там слышно?

Редко кто видел Остапенко злым. Его спокойный и размеренный нрав многих выводил из себя. Когда вокруг война — эмоции должны бить через край, но никак не оставаться внутри человека. Остапенко же всегда оставался невозмутимым, и тем самым, пугал окружающих. Что может быть в голове человека, которому сообщают о гибели солдат, а он в ответ молчаливо вздыхает и смотрит в окно?

При вопросе Сибитова каменное терпение командира лопнуло мыльным пузырем. Привстав из-за стола, он ненавистным взглядом с ног до головы провел по моторщику. Проглотив ком в горле, Остапенко закричал истошным голосом:

— Ты, сопляк! Какого ты ко мне пришел? Тебе заняться нечем? У меня на руках сейчас две смерти, а тебя твоя баба все волнует???

— Петр Михайлович, я бы попросил — почти шепотом произнес Сибитов.

— Закрой рот! Мне Захаренко и Марченко хоронить надо, а не с твоей заниматься! Пошел вон отсюда!

— Как, Марченко умер?

— Ты что, дибил? Сидят там сутками в своей инвентарной, и не хера не знают!

— Марченко умер?

— Пошел отсюда вон!

Впервые Сибитов не знал, что сказать. Он мог конечно же уволить, разжаловать или даже стереть с лица доблестной армии Остапенко, но сейчас он этого не хотел. Моторщик, молча, развернулся и вышел из его комнаты. Сибитов помнил, что Марченко находился в казарме, куда по его приказу была направлена и беглянка. Он понял, что идти нужно именно туда.

Выйдя на улицу, он заметил, как без толку и в смятении бродили солдаты. Сибитов не боялся, побега беглянки, он боялся его последствия. Ее могли запросто избить, а то и чего хуже, износилось.

Она же все также обездвижено комкала одеяло на кровати. Сжавшись от страха, она уперлась глазами в потолок. Мысль о побеге не тревожила ее, ведь куда бежать — было неизвестно. Тем более, сейчас, не смотря на всю чудовищность происходящего вокруг нее, она была в полной тишине и спокойствие.

— Э, беглянка! — раздался знакомый голос за ее спиной. — Ты спишь, что ли?

Обернувшись, она увидела Сибитова, с застывшим на лице равнодушием. На самом деле, внутри моторщика бушевала радость. Он с трудом подавлял улыбку, так неосознанно возникшую.

— Нет… — приподнимаясь на локоть, ответила она.

— Вставай, в штаб пойдем.

18

Павла Степановна, так молниеносно пронесшаяся мимо Сибитова, направлялась в казарму. После известия о смерти Марченко, она спешила произвести отпевание. Солдаты, потерявшие веру в Бога еще до войны, с ухмылкой поглядывали на седовласую еврейку, читавшую молитвы над головами умерших. Бога на войне не было — не было церквей, нормальных крестов, панихид, радуниц и пасах.

Комендантша, всю жизнь проживавшая по старым устоям, уверенно следовала своим убеждениям. Зная, что никаких гробов для солдат не будет, она нашептывала молитвы над изголовьями их кроватей. Павла Степановна верила, что когда-то — все это закончится, и все молодые ребята, как минимум получат место на кладбище, и, как максимум, попадут в рай.

Она быстро добежала да казармы, и, расталкивая зевак около кровати Марченко, зажгла свечку. Со стороны это выглядело нелепо: еврейка с ароматической свечой (церковные давно все были спалены) читала православные молитвы, перемешивая их с ивритом.

— Со духи праведных скончавшеся, душу раба Твоего, Спасе, упокой, сохраняя его во блаженной жизни, яже у Тебе, Человеколюбче — продольным перепевом слышался голос Павлы Степановны — Сам един еси бессмертный, сотворивый и создавый человека земнии бо от земли создахомся и в землю тоюжде пойдем, якоже повелел еси создавый мя и рекий ми, яко земля еси и в землю отыдеши, аможе все человецы пойдем, надгробное рыдание творяще песнь Аллилуия…

Каждое ее предложение казалось солдатам чем-то ведьмовским и пугающим. Постепенно, они начали расходиться, заинтересованно оборачиваясь к повитухе. Каждый раз процесс отпевания выглядел одинаково: Павла Степановна зажигала свечку и, бормоча что-то себе под нос, а затем, пропевая некоторые слова, водила ее вокруг тела усопшего. Но каждый раз солдаты боялись, и бежали прочь от вида покойника.

Повторив три раза «Святы́й Бо́же, Святы́й кре́пкий, Святы́й безсме́ртный, помилуй насъ» — комендантша направилась к двери. Она знала, что боязливые солдаты всю ее литургию куря простояли у входа. Обратившись к самому рослому из них, Павла Степановна поручила ему замотать тело в простынь и вынести к девяти вечера во дворик за общежитием. Еще четверых солдат, она позвала с собой капать могилы.

День близился к концу, а перед Черниговской частью еще стояла задача похоронить двух бывших бойцов…

19

Сибитов вел ее под руки. Он удивлялся ее молчаливостью. Робко шаг за шагом она покорно шла по его маршруту. Нависшую тишину нарушило бурчание ее желудка.

— Когда ты в последний раз ела? — остановившись, спросил моторщик.

— Я не знаю — опустив глаза ответила она.

— Вчера ела?

— Нет.

— Ясно. Пошли в общежитие — вздохнув, сдержанно пробормотал он. — Я сейчас отпущу твои руки. Иди за мной, и не вздумай куда-либо бежать — пристрелю к чертям. Поняла?

— Да.

Он забрал свои пальцы с ее запястий. Ощущение человеческого тепла, так давно не испытываемого им, вновь ускользнуло. Она смотрела на него огромными глазами, и Сибитову с трудом удавалось отвести свой взгляд.

В части все существовали по принципу взаимопомощи. Пока солдаты для видимости защищали границы, девушки из общежития, готовили еду. Такой уклад жизни внесла в Черниговскую зону Павла Степановна. Сейчас было около семи часов, а значит, готовился ужин. Сибитов знал, что обитатели казармы ели позже, чем те, кто готовил, и поэтому, придя за час до запланированного приема пищи, можно было накормить беглянку.

Она шла вслед за ним, постепенно вспоминая эту дорогу. Путь к общежитию, хорошо закрепился в ее памяти. Сибитов старался не оборачиваться при ходьбе, чувствуя, как беглянка идет на расстоянии двух шагов.

Как и всегда в это время, в общежитие царил хаос. Все женщины были заняты работой, что означало беспредельную болтовню и склоки. Начиналось как всегда — то лук кто-то унес, то макароны кто-то переварил. Итог каждой бабской ссоры был непредсказуем. Могло обойтись, и женщины, поспорив, возвращались к готовке, а могло перерасти в реальную бойню, оканчивавшуюся клоками волос в солдатском супе. Однажды, солдаты и вовсе не получили супа. Две жительницы общежития подрались и одна из них, обракинула котлован с первым на другую. Благо, ожогов никто не получил, но часть злой и голодной легла спать. Павла Степановна склочниц не любила и для порядка демонстративно выгоняла их из общежития. Комендантша выкидывала их вещи и отбирала ключи, а на ночь, чтобы сердобольные соседки не впустили своих подружек обратно, запирала главные двери. В итоге — страдали все. Все же потом и шли на поклон к Павле Степановне просить прощение за нерадивых склочниц. Сжалившись, раз за разом, еврейка впускала их обратно, продержав на улице не неделю, как обещала, а несколько дней.

Когда в общежитие вошел Сибитов, назревала очередная ссора. Рыжеволосая Замятько наотрез отказывалась готовить для солдат, аргументируя это тем, что она не ест, и их кормить не будет. Выпады Замятько были не в первый раз, и поэтому все женщины на кухне, просто закатывали глаза и не обращали на нее внимание. Но Насте хотелось именно всеобщего внимания. Она не могла терпеть то, что никто не замечает ее среди этих кухарок. Замятько слонялась от стола к столу и ядовито шипела на всех женщин, ища хоть какую-нибудь реакцию на свои слова. Если с первого круга это у нее не получалось — она шла по второму, третьему, четвертому, с нарастающей как снежный ком лавиной обвинений и ругани. Рано или поздно кто-нибудь из женщин не выдерживал и пускался в склоку с ней. Тогда то, Замятько и начинала свою излюбленную тактику: от гнилой картошки до личных оскорблений.

Сегодня никто из женщин слушать ее не хотел. Многие из них лично знали Захаренко и Марченко, и, в глубине души скорбели по ним. Видя все это, Настя искала новую жертву для своего нападка. Ею и оказалась беглянка, стоявшая за спиной Сибитова.

— Что Алешенька, новую пассию привел? — игриво спросила она у моторщика, указывая кивком голову в ее сторону.

— Настя, отстань, — сдержанно процедил Сибитов

— Смотрю, вы там у себя в инвентарной зря время не теряете…

— Уйти.

— А чего это я должна уходить? Я тут на законных основаниях живу. Я гражданка Украины, верой и правдой живущая и работающая здесь. А это — кто?

— Настя, отстань от нее.

Замятько сползла с края стола, на котором, запрокинув нога на ногу, сидела. Подойдя ближе к Сибитову, девушка взглянула в глаза беглянки, лукаво улыбнулась и громко рассмеялась.

— Ох, не могу, Алешенька! — сквозь смех говорила она. — Ты уже сюда баб начал своих водить! Ну, это хорошо, растет значит мальчик. А то, между нами, Алешенька, уже начали поговаривать, что ты из этих…

Сибитов на секунду обернулся к беглянке. Она робко выглядывала из-за его спины и потуплено смотрела на рыжеволосую девицу, вытанцовывающую перед ними.

— Не могу, насмешил! А ты, хоть в курсе, что она может взять ножик, да и как пнуть тебя то, а, Алешенька? — переходя со смеха на истерику, говорила Замятько. — Ты б поосторожней с ней, а то останемся тут без лучшего моторщика!

— Уйди — подавляя свой гнев, отвечал он

Настя подошла еще ближе к ним. Внезапно, она схватила за руку беглянку, и нагнув ее головой к столу, на котором недавно сидела, прошипела:

— Слышь, ты кто будешь-то: россиянка или белоруска? Что забыла тут, тварь?

Сибитов, не ожидавший такого поворота событий, оторопел. К Замятько подбежала Аня Стройко, и схватила ее за волосы.

— Ты что к ней пристаешь, а Настя? — прокричала она — Нас боишься трогать — ответим, а эту начала? А ты что стоишь? Еще мужик называется! Бери ее и к столу веди.

Сибитов пришел в себя. Он взял за руку застывшую беглянку и увел ее с кухни, под гневную склоку Настя и Ани. В голове он ругал себя за свою мальчишечью трусость. Она же, все так же покорно, как и десять минут назад, шла за ним.

20

Моторщик посадил ее за один из деревянных столов, а сам ушел обратно на кухню. Она огляделась вокруг. В комнате таких столов было всего лишь семь, и умещали они за собой от силы человек десять. Длинные металлические скамейки, вдавленные наглухо в пол, казались громоздкими для такого школьного интерьера. Все вокруг напоминало детскую столовую пионерского лагеря. Единственное окно выходило на стену другого здания. Ей показалось странным, что за все это время, она не заметила около общежития еще одной постройки, сейчас перекрывающей вечерний пейзаж. Комната, пронизанная искусственным светом, пугала своей поддельностью. Все казалось ненатуральным, игрушечным, и она сейчас, представляла себя куклой, запертой в домике для Барби.

Вскоре появился Сибитов, держа в руках две металлические тарелки — одну с красным супом, вторую — с пшенкой. Поставив их на стол, он взглянул на нее, и громко вздохнул:

— Ложку забыл, сейчас приду.

Она отуплено смотрела на эти посудины. В той, что отдавала краснотой, не было ни намека на знаменитый украинский борщ. В тарелке плавало несколько кусочков картошки и четверть луковицы. Вторая металлическая ладья, также не радовала изобилием — бледно-желтая пшенка, размазанной субстанцией возвышалась над основанием. От всей еды несло чем-то затхлым и протухшим, но ей, сейчас, выбирать было не из чего. Тем более, что желудок, учуяв пищу, вражески забормотал.

— Вот. На тебе ложку, — вернулся моторщик, — я еще компот взял и хлеб. Ешь. Он сел напротив беглянки, и старательно маскировал свой заинтересованный взгляд. Сибитову стало жалко ее, ведь, тот факт, что она беглянка, никак не отменял другой факт — она человек.

— Спасибо! — скромно сказала она, и с неожиданным для себя рвением, накинулась на еду. Как она и ожидала — вкус был отвратным.

— Ну что, вспомнила кто ты? — не выдержав ее чавканья и немоты, спросил моторщик

— Нет — давясь картофелиной, промычала она.

— Ясно. Ешь.

Он поднялся со скамейки и подошел к окну. Она же, проведя его взглядом, еще быстрее начала есть. Закусывая хлебом борщ, ей вдруг стало стыдно.

— А вы почему не едите? — окликнула беглянка Сибитова.

Моторщик смутился. Он отвернулся к стене, и сглотнул ком в горле. Никто за последний год ни разу не спросил его об этом.

— Я не хочу, — пробормотал он, глядя в окно. Стараясь не пустить слезу от собственной никчемности, он вновь постарался стать одним из лучших служителей военного времени: — Ты ешь быстрей, а не разговаривай.

Пожав плечами, она пододвинула вторую тарелку. Ожидания и тут оправдались: пшенка была явно уже забродившей. Единственная гастрономическая надежда осталась на компот, сделанный то ли из смеси сухофруктов, то ли из молодых майских яблок. По цвету определить было трудно — мутные грани стакана, по-видимому, уже давно затерлись, и не поддавались мойке обычной водой. Она физически ощущала заполнение ее желудка горячей едой, каждый кусок которой, она буквально проглатывала. Сибитов, искоса поглядывая на нее, удивился такому голодному приступу от хрупкой девушки.

Доев все до конца, включая яблоки (все таки яблочный) в компоте, она отодвинула тарелки и встала из-за стола. Моторщик подошел к ней. На секунду их глаза пересеклись. Его — холодные, темно-карие, отдающие злобой и ее — подвижные, голубые и растерянные. Синхронно каждых из них отвел взгляд: Сибитов — на тарелки, беглянка — на дверной проем.

— Сиди здесь, я сейчас вернусь — грозно сказал он, взяв со стола посуду. Чеканно и громко он прошагал в сторону кухни. Она застыла над столом. Ей вновь показалось, что все окружающее пространство — вымышленное.

Когда моторщик вернулся, беглянка стояла около окна и вдумчиво смотрела сквозь него, будто пересчитывая кирпичики в противоположной стене.

— Я же сказал сидеть тебе здесь, — пытаясь проявить командорский дух, прикрикнул Сибитов

— Простите, — угрюмо ответила она и подошла к столу.

Он взял ее за запястье руки, и уже вместе, они вышли из столовой общежития. Перед Сибитовым стояло два важных вопроса: вести ли беглянку на допрос и куда ее отправить спать.

21

Ровно в двадцать один ноль ноль Остапенко были назначены похороны. Так и не дождавшись ответа из главного штаба о родных Захаренко, он приказал всему личному составу придти к местному кладбищу, расположенному за общежитием. Все заботы о похоронах взяла на себя Павла Степановна, одержимая идеей помочь.

Вечер в Черниговской части проходил как обычно: группа Б-19 выехала на вылазку по разбомбленной части города, оставшиеся солдаты — пришли с ужина и слонялись без дела, моторщики занимались своими важными делами. Похороны не сильно выбивали людей из их обычного графика жизни.

В половине девятого все жители части начали подтягиваться к назначенному месту. Там, по распоряжению комендантши уже были выкопаны две двухметровые могилы. Рядом с ними стояли два деревянных креста, сбитых из колышков старого забора. Люди, уже привыкшие к подобным вещам, шли скорее из-за приказа, чем по собственному желанию. Солдаты — зевали, девушки из общежития — минорно обсуждали новые сплетни. Даже Остапенко, сменив нервозность, на более характерную для него, безразличность, шел уверенно и спокойно. Никто из Черниговской части не вспомнил и не пытался вспомнить хотя бы что-то хорошее о жизни тех, чьи тела лежали в простынях рядом с могилами. Когда стрелка часов подошла к девяти, Остапенко приказал закопать двух верных солдат — Захаренко и Марченко.

Вся процедура заняла не больше получаса. За этот короткий промежуток времени, вся часть погрузилась в тишину. Склоки, разногласия и перебранки прекратились, ушли куда-то на второй план. Непонятная война тоже отступила. Про нее забыли все.

Она же сидела вдали от общежития, в инвентарной. Сибитов, зная, что остальные моторщики отправятся провожать в последний путь умерших, привел беглянку именно сюда, подальше от суеты. Как начать допрос — он не знал. Уже десятки беглецов прошли через его заковыристые вопросы, но никто не смог вызвать в его душе, то что вызвала эта молодая девушка — сострадание. Переваливаясь с ноги на ногу на улице, он никак не решался зайти к ней. Сибитов впервые ослушался главного завета моторщиков — не пускать в штаб (пусть и бывшую кладовку) потенциальных врагов. Осознание этого его добивало, но не могло пересилить внутреннее желание помочь беглянке. Он радовался, что сейчас проходят похороны и все те, кто знали его злым и бесчувственным, не видели эту мальчишечью робость. Докурив третью сигарету, он, наконец таки, вошел в инвентарную. Она сидела неподвижно, словно окаменев, в той же позе, в которой он ее оставил. Беглянка потупила глаза на стол, и тяжело дышала.

— Ну, что. Начнем? — спросил он, то ли у нее, то ли у себя. Она же, лишь повернула голову в его сторону. Сибитов сел с противоположной стороны стола. — Как ваше имя?

— Я не знаю.

— Сколько вам полных лет?

— Я не знаю?

— Гражданкой какой страны вы являетесь?

— Я не знаю.

— Где живут ваши родственники?

— Я не знаю.

Сибитов вздохнул. Поднявшись со стула, он подошел к одному из мониторов, посмотрел на его мерцание, и вернулся обратно.

— Девушка, вы понимаете, на территории какой страны сейчас находитесь?

— Да, понимаю, — все также глядя в одну точку, монотонно произнесла она.

— Хорошо. Цель вашего прибытия сюда?

— Я не знаю.

Моторщик отвернул голову. Внутри него боролось два желания — ударить (как уже бывало не раз) и помочь беглянке. Какое из них подавить — он не знал. По уставу, второго и возникнуть не должно было. Но все же оно отчетливо пульсировало в его голове. Взяв со стола карандаш и зажав его в руке, он продолжил:

— Молчание и не содействием нам, лишь усугубляет ваше положение. Поймите, перед нами сейчас стоит сложный выбор: экстрагировать на родину или обвинить вас в шпионаже, и отправить к пленным. Вы понимаете о чем я говорю?

— Да.

— Тогда давайте начнем еще раз. Ваше имя, фамилия, отчество?

— Я не знаю.

Раздался треск. Сибитов сжимал в кулаке уже две части карандаша, грифель которого вымазал его пальцы. Звук напугал не только беглянку, но и его. Моторщик не намеренно и неожиданно для себя разломил последний пишущий предмет в инвентарной. Он подняла глаза на кулак, а затем, перевела их на лицо своего дознавателя. Сибитов явно паниковал. Он отбросил остатки карандаша в сторону, и вновь, нервно встал. В комнате повисла немая тишина. Сибитов размышлял о том, что сейчас делать и как скрыть свое детское волнение.

— Я вам не вру. Я действительно не помню, кто я и не знаю, зачем я сюда приехала — прервала молчание она. — Я абсолютно ничего не помню, до того момента, как вчера встретила ваших людей в городе.

Сибитов рывком оказался у стола. Опершись кулаками на него, он всем лицом повернулся к ней.

— Ну хоть что-нибудь, ты же должна помнить! — полукриком сорвалось у него.

— Ничего.

Он начал расхаживать вдоль комнаты. Мысли путались.

— Поверьте, если бы я хоть что то знала, я бы сказала уже. — торопливо произнесла она. Моторщик остановился:

— Родственников хотя бы помнишь? Ну там родителей, мужа, детей?

— Нет, никого. — потерянно сказала она и опустила голову. Взгляд ее скользнул на правую руку. — Подождите. У меня есть, наверное, муж. — с некоторым воодушевлением проговорила она, поднимая вверх безымянный палец с заметным отсутствием загара в форме кольца. Сибитов обернулся и внимательно посмотрел на нее. Такой след навряд ли подделаешь, но и кольцо не могло просто испариться. Значит, беглянка самостоятельно его сняла. Но этот факт лишь прибавил вопросов: зачем снимать кольцо, а потом демонстрировать это? И почему, если есть муж, он не ищет свою жену?

— Не тянет на довод, — проговорил он, сам понимая, что это глупая фраза. Она лишь пожала плечами, и вернулась к рассматриванию крышки стола. Моторщик еще раз подошел к монитору, и еще раз убедился в его мерцании. «Ну и что сейчас делать?» — подумал про себя он.

В инвентарную весело вломились Мартюк и Стопко. Они не ожидали повстречать здесь Сибитова. Уже дважды за день, его вид заставлял их содрогнуться. Мнясь на пороге, моторщики вопросительно смотрели в сторону беглянки, и ждали, пока начнется хоть какой-нибудь диалог.

— Вы чего такие веселые? — прервал тишину Сибитов. — Вроде же на похоронах были.

— Мы… это… ну… — замямлил Стопко.

— Анекдот один вспомнили, просто… — бессвязно пробормотал Мартюк.

— Анекдот? — презрительно обратился к ним Сибитов. Он наконец-таки нашел на ком сорваться этим нелегким вечером. — Вы идиоты совсем? Из-за таких как вот эта, — указывая кивком головы на беглянку, продолжил он, — сегодня похоронили одного из наших! А вы анекдот вспомнили?!

Оба моторщика еще сильнее поникли головой. Отговорка явно не сработала, и теперь они рисковали получить не только выговор, но и билет в Волчанск.

— Пошли вон отсюда! И вот эту с собой прихватите. В карцер ее! — прокричал он.

Стопко и Мартюк засуетились. Она же, покорно встала и протянула им руки.

— Вон отсюда все! — прокричал Сибитов и в третий раз подошел к монитору.

22

Ей было страшно опять возвращаться во вчерашнюю землянку. Еще страшнее казалось ей то, что два молоденьких моторщика могут сделать ей хуже, чем вчерашний пожилой солдат. Идя позади них, беглянка старалась не слушать их разговоры, и не думать, о том, что ее ждет.

— Так ты сегодня опять к этой? Как ее там? — мелькали чуть вдалеке голоса Мартюка и Стопко

— Настя

— Да, к Насте?

— Ой, не знаю, не знаю. Она утром уже получила нагоняй от еврейки, а тут еще и Сибитов со своими тараканами.

— Ты боишься, что ли?

— Кого?

— Сибитова.

— Сибитова — не боюсь, а вот Волчанска — боюсь. На хер мне эта война сдалась. Мне тут хорошо.

— Тогда чего к своей не пойдешь?

— Я же тебе объясняю: на нее уже комендантша нагнала — выгнать грозилась. Если еще и про это Сибитов узнает — прямиком мне тогда в Волчанск ехать. А мне, в свои 27, умирать особо не хочется.

— А, понятно. А я бы пошел. Романтика, там, все дела.

— Саш, ты — оболтус. Какая к черту романтика?

— Ну, сам посуди, как в фильмах: им запретили встречаться, все было против любви — но, вот, они вместе.

— Вот, Мартюк, ты всегда таким был? Что в детстве романов начитался?

— Не, не начитался. Просто была бы красивая история для Волчанска.

— Сплюнь, идиот.

За диалогом и подслушиванием его, вся троица не заметила, как уже подошла к сараю. Она узнала вчерашнее место ее пребывания, и замерла от страха. Беглянка боялась такого же продолжения этого вечера, как вчерашнего. Но моторщики оказались намного гуманнее Захаренко. Увлеченные собственной беседой, они на автомате открыли амбарный замок, поманили рукой беглянку, и, когда та зашла, спокойно продолжили говорить. Мартюк и Стопко настолько повисли в обсуждении, что даже забыли закрыть замок обратно.

Она это слышала, и, садясь на вчерашнее место, начала обдумывать возможные перспективы, которые открывала перед ней оплошность надсмотрщиков. Беглянка спокойно могла скрыться в лесу за общежитием, выждав, когда все солдаты лягут спать. Предыдущая ночь, проведенная здесь же, в сарае, дала ей приблизительную картину военной жизни: собак на территории не было, а значит, охраняли сон люди. Частые перебежки солдат от общежития и обратно, судя по всему, были привычными для части, и, поэтому появление какого-либо женского силуэта не смутило бы охранников. Она поняла, что бежать можно. И нужно. Но куда?

За весь сегодняшний день ее память не приблизила ни одного момента из прошлой жизни. Все они либо расплывались в непонятном наборе фрагментов пейзажа (какое-то одинокое дерево, какой-то одинокий мост, какая-то одинокая река), либо просто отсутствовали. Она все также ничего не помнила из вчерашней жизни, конечной точкой которой стала стая кружащей над ней ворон. Она устала себя терзать одними и теми же вопросами, ответы на которые скрывала сама же. Царапины и ссадины, так жгущие ее тело вчера, словно прекратили существовать. Они все стали реалиями прошлой жизни.

Сегодняшний день стал вторым в ее новой жизни. Он полнился событиями: из разговоров она поняла, что вчерашний ее обидчик — повесился, а солдат, бредивший о какой-то «Б-14» — умер. Женщина, первая из новой жизни, оказавшая ей помощь — Павла Степановна, вроде как, простая комендантша, а не как подсказывала ей фантазия, генеральская жена. Еще она вспомнила два взгляда, которые засели в ее подсознании. Завистливый взгляд девушки с кухни, и взгляд Сибитова. И, если с первым взглядом было все понятно: глаза девушки весь разговор были направлены на платье беглянки, то ли завидуя, то ли опознавая былую вещицу, то взгляд второй — ее пугал. Глаза моторщика, казавшиеся холодными и злыми, стали для нее какими-то родными. Сибитов стал для нее единственным близким знакомым человеком в этой части. Она пыталась понять, что скрывали эти глаза, так явно отказывающиеся встречаться с ее.

23

Тем временем, Сибитов совершал очередной марафон по собственной комнате. Он знал, что скоро вернется Мартюк, и, возможно Стопко, и нарушат его единение. Моторщик пытался убежать от собственных мыслей, измеряя расстояние от кровати до кровати шагами. Курить не хотелось. И это его тоже пугало. Во всех непонятных ситуациях, которых за службу у Сибитова набралось бы лишь парочку, он стремительно бежал на улицк курить. Сейчас же эта привычка ему категорически отказывала. Спонтанно приостанавливаясь на пару секунд, он вспоминал события сегодняшнего дня, пытаясь отвести мысли от беглянки: он не ел сегодня… сегодня были первые похороны, на которых он не подслушивал слова сослуживцев… он не навел справки о новой поступившей… он не спросил результаты вылазки Б-19… В общем, все что делал он сегодня — противоречило уставу. Сибитов отмахивался от всего этого, и просто ждал, пока усталость свалит его с ног. Но усталость, как и сон не приходила.

Остановившись у своей кровати, он услышал, как дверной замок открывается. Подсознательно он обрадовался — ведь сейчас зайдет кто-нибудь из его соседей, и, значит, прекратит его одинокое брожение по комнате. На пороге показались Мартюк и Стопко, все также весел обсуждавшие какую-то новость. При виде Сибитова, они сжались и, молча, разошлись по своим кроватям. Сибитов погасил свет, лег и закрыл глаза.

Прошло полчаса. Сон никак не приходил к нему. Ворочаясь со стороны в сторону, моторщик пересчитал, пожалуй, всех возможных овец, пересказал весь устав, мысленно пересмотрел все карты. Ничего. Даже намека на дрем не пришло, хотя Стопко и Мартюк уже во всю храпели. Находиться в комнате ему стало невыносимо тяжело. Поднявшись с кровати, и упершись локтями о колени, Сибитов решил идти в штаб, чтобы перепроверить все данные о разведке за сегодня. Прихватив с собой чай, он отправился в инвентарную.

Майская ночь полнилась свежим прохладным воздухом. В этом сонном пейзаже уже ничего не напоминало о действии войны. Она ушла вместе с палящим солнцем, чтобы на рассвете, как феникс, восстать вновь. Суматоха и брожение солдат закончилась — все мирно спали. Один лишь Сибитов слонялся из угла в угол, и никак не мог дойти до инвентарной. Дорогу он знал, но ноги наотрез отказывались туда идти. Моторщик несколько раз останавливался, курил, мысленно заставлял себя идти по выбранному маршруту. Оставшись в одиночестве, он жалел о том, что ушел из комнаты, ведь сон как —никак мог вернуться.

Проходя мимо общежития, он вспомнил о стене, заинтересовавшей беглянку. Странно, Сибитов никогда не замечал эту стену, и поэтому, даже себе не смог ответить на тот ее вопрос. Подойдя поближе к тыльной уличной стороне столовой, моторщик с интересом разглядел заинтересовавшее ее сооружение. Как оказалось, это была обычная стена от некогда стоявшего здесь здания. Оно, по-видимому, во время бомбежки 2016 года и защитило собой общежитие, взяв на себя весь огневой удар противника. Если бы не эта непонятная война, и не это непонятное положение между тремя бывшими союзными державами, можно было сказать, что стену просто не успели достроить — так ровно и укладисто в ней были сложены кирпичи. Но все же, к некоторым из них не хватало пары. Сибитов, далекий от романтической картины миры, внезапно для себя осознал, что бывшее целым здание, не виновато в своей смерти. Оно защитило другое, то, которое сейчас дало кров нескольким десяткам людей. Как бы это глупо не звучало, никто не виноват в этой непонятной войне из жильцов общежития. Они стали заложниками положения, так, как это канувшее в лету здание, стало заложником бомбежки. Моторщик, так рьяно гнавший от себя мысли о мире во всем мире, вдруг понял, что он лишний на этой войне. Все — лишние. Он стал винтиков вражды каких-то мифических идеологий о демократии, противостояний насилию, надуманных иллюзий о честности и справедливости. Все они — одесские гарнизоны, рязанские войска, брестские полка; Все они — Захаренко, Ивановы, Тарасовы — все просто лишние здесь, в этой непонятной войне. Все эти миллионы жизней стали мертвыми душами войны. И одним из них, был сам Сибитов.

Поднимая глаза вверх, моторщик думал об этом. Небо, воспетое литературными классиками, так и осталось таким же недосягаемым и далеким. Сибитов, чей разум еще был полон утопическими мечтаниями, уверенно направился в сторону сарая, где мирно спала она

Набрав в легкие свежего воздуха, моторщик повернул ключ амбарного замка. Вымотанная днем, она сжалась в противоположном двери угле сарая, и тихо спала. Сибитов подошел к ней, надеясь, что она почувствует чей-то приход и проснется. Но, беглянка на столько устала за день, что, согревшись под легкой мастеркой, ничего не ощущала.

— Беглянка, вставай — тихо, почти нашептывая, произнес он.

Девушка съежилась. Находясь еще под действием сна, она не хотела выбираться из облюбованного теплого места.

— Вставай, вставай… — продолжил он, легко покачнув ее тело. Она открыла глаза и взглянула на него. Испугавшись присутствия Сибитова, беглянка резко отшатнулась и села в непонятную и неудобную позу. Еще сонный вид ее, рассмешил моторщика.

— Зачем вы пришли? — протирая глаза, спросила она.

— Не бойся. Я тебя в моторную отведу, чтобы ты нормально поспала.

После этих слов, она приняла еще более непонятный вид. Нахмуря брови и пытаясь скрыть зевоту, беглянка поджала ноги под себя, и исступленно начала буравить взглядом противоположную стену. Сибитов, стараясь не ухмыляться, протянул руку. Опершись на нее, она встала.

— Пошли. Не бойся, я ничего с тобой не сделаю.

24

Она удивилось прохладе майской ночи. Пока Сибитов шел немного поодаль ее, беглянка изумленно рассматривала пейзаж пограничной части. Казалось бы, ничего особенного это место не представляло. Но бывшее когда-то местом жительства литейщиков, оно притягивала добродушной и теплой простотой. Картинки природы, вместе со старыми воспоминаниями, остались в прошлой жизни. В этой же, ничего знакомого не было, а, значит, восприятие окружающего мира было для беглянки впервые. Она шла медленно, стараясь сосредоточится на каждой детали военной ночи.

Непонятные чувства, охватившие Сибитова, по-прежнему протестовали исполнению военного долга. Мысленно ругая себя за все происходящее, он тихо улыбался в такт ее улыбке. Как тень ступая за ней, моторщик словно заново открывал жизнь, и, могло показаться даже то, что потеряла память она, а нашел ее — он. Если бы жизнь позволила сменять заданные планы под ситуации, то, сейчас стоило бы заменить декорации войны на сумрачное весеннее празднество, в котором принимают участия не надсмотрщик с заключенной, а два горе-студента, сбежавших от сессии. Воздух полнился дурманом.

В инвентарной, где еще днем было душно от мужского перегара и работы аппаратуры, по ней пробежала дрожь. Сибитов, уже привыкший приходить первым, предвкушал прохладу ночного помещения. Он прошел чуть вперед от нее, оказался около стола. Стараясь не переглядываться с беглянкой, он аккуратно, вещь за вещью, переложил все поставленное на деревянную поверхность. Затем, все также старательно не замечая удивленного взгляда девушки, он достал из своего рюкзака плед и расстелил его на столешнице. Она смутилась. Тот, кто еще вчера приказал отправить ее в карцер, сейчас пытался устроить дне нее ночлег. Стоя у двери, она внимательно наблюдала за происходящим.

— Ну, вроде, все — произнес Сибитов, накрывая плед одеялом. — Вот на этом — будешь спать, а вот этим — накрываться.

— Спасибо, — подходя поближе к столу, ответила она. Моторщик еще раз косо посмотрел на беглянку.

— Ну… я пошел. Утром вернусь, так что будь готова к разговору — пробормотал он, и направился к выходу.

— Подождите… А как вас зовут? — вопрос беглянки прервал его решительный шаг. Сам себя Сибитов уже ругал за совершенное этой ночью, и, как тогда в комнате, пытался сбежать.

— Зачем тебе это? — грозно спросил он, хмуря бровь и, одновременно, уворачивая лицо от нее.

— Просто интересно… — хмыгнула она взглядом.

— Леша…

Сибитов вышел на улицу. Предрассветная прозрачность неба неожиданно породила в нем чувство радости. Закурив сигарету, он всеми легкими вдохнул свежий и чистый воздух. Такой же, как когда-то был до неназванной войны.

Она осматривалась по сторонам. В инвентарной, изученной ей до мелочей за последние суточные визиты, стало как-то уютно и тепло. То ли этот разноцветный плед, то ли ощущение шаткого спокойствия развеселило ее. Она внимательно изучала взглядом каждую деталь этой комнаты, напичканную картами и неизвестными ей приборами. Забыв о своем беспамятстве, беглянка залезла на стол и мирно уснула.

Сегодня, 26 мая 2017 года, вся Черниговская военная часть спала мирным сном. Война ушла, превратившись в страшный кошмар, возвращавшийся каждое утро. Остапенко, уставший от похорон, громко храпел в своей маленькой комнатушке, мешая спокойствию Павлы Степановны за тонкой стенкой. Замятько, прижавшись всем телом к Стопко, снила непонятные кадры будущей жизни, где на ее руках сидел кудрявый ребенок. Мартюк, в отсутствии своих двух соседей, сдвинул кровати и, наконец-таки смог выспаться. Сибитов, счастливый никому не понятным счастьем, бродил около стены разрушенного здания у общежития, и о чем то тихо мечтал.

Никто из них не знал, что разведывательная группа Б-19 не вернется утром с докладом о выполненной операции. Уже сейчас, двое из трех лазутчиков спали другим сном, мифически вечным. Последний из них — водитель Лауренко — отбивался.

2

25

За 17 часов до этого…

— Рад приветствовать Вас, дорогие коллеги! Сегодня, наша сверхдержава оказалась участником главного события 21 века — предательской войны. Почему предательской, спросите вы? Ответ, казалось бы, достаточно прост: мы воюем за идеалы демократии с предателями этих идеалов — Украиной, и, недавно обособившейся от всех, Белорусью. Но, если подойти к решению этого вопроса, ближе, легко понять, что предательство было совершено всеми ими в отношении многовековой истории, нашего могучего братства!

Все из здесь собравшихся, прекрасно знают нашу историю. Некогда, объединенные общей территорией, мы сокрушили Наполеона, Сталина, Гитлера. Братья, казавшиеся нам, верным тылом от внешнего врага, стояли в защите за нашей спиной. Но что делать, если братья оказались предателями? Они отвернулись от нас, обнажив свой оскал, будучи ослепленными властью денег. Думаю, будет излишне повторять, кто поманил их этими богатствами.

И вот, сейчас, мы столкнулись с теми, кто некогда был самыми родными. Друзья! Нам стоит сейчас, именно сейчас, осознать, что братья, самостоятельно отказались от нас, и теперь, грозятся воткнуть нож в спину, защитившую их!

Мы не сомневаемся в победе! Мы не сомневаемся в наших солдатах! Мы будем рады выиграть эту предательскую войну!

С этих громких слов началось заседание в одном из министерств Москвы. Старые профессора, риторики и политические деятели собрались, чтобы обсуждать проблемы насущной неназванной войны. И, хотя никого из военных на этом собрании не было, каждый из присутствующих считал своим долгом, высказать компетентное мнение об этом боевом конфликте.

Многие побаивались только что выступавшего Сергея Федоровича Дворянникова, персону скорее эксцентричную, чем умную. Он являлся одним из главных политиков в России, и позволял себе многое думать, говорить и делать. Часто не разграничивая эти понятия, рамками реальности. Абсурдность многих его действий собирала неплохие кассовые сборы в редакциях газет и на телевидение. Неординарность поступков Дворянникова превратилось в реалити-шоу с миллионными зрителями, большинство из которых принадлежало к классу таких же доморощенных риториков, политиков и профессоров. Остальные — ушли служить непонятной войне непонятный военный долг перед Родиной.

Дворянникову было не до народа. Он жаждал войти в истории как ключевая фигура столетия, сделавшись, тем самым, еще богаче и знаменитее. Люди знающие, да и попросту, здравомыслящие не воспринимали его слова всерьез.

— Позвольте, Сергей Федорович, — начал выступление второй участник дискуссии — Евгений Иванович Пронин — поблагодарить Вас за столь значимые в наше время слова. Мы, наша страна, стоит сейчас на пороге нового времени — времени развития и стабилизации. Мы, как и многие наши западные коллеги, видим лишь один вариант развития сложившейся ситуации: победу. Предателей никогда не прощали, и, мы, к сожалению, когда то сами породившие их, сейчас об этом забывать не должны. Перед нами великая миссия — спасение многовековой культуры от грязных посягательств зарубежных доктрин.

Зал (а именно семеро человек-участников) взорвался аплодисментами. Все собравшиеся здесь, твердо уверенные в правоте своих идей, представляли будущее, исключительно победоносным. Евгений Иванович, знаменитый на всю страну своими ораторскими баталиями со многими великими людьми современности, как никто другой был уверен в победе, означавшей для него, прежде всего личную выгоду. Не так давно Евгений Иванович вложил личные, честно заработанные медийным лицом, средства в строительство живого комплекса в южной части Одессы. Там он планировал создать собственный «Пронин бич» с элитарными барскими усадьбами и модными западными пальмами. Проект будущей постройки уже готов, саженцы на пальмы закуплены, а тут возьми да и случись этой войне. Потратиться еще раз, и дать повторно взятки уже чиновникам другой страны, Пронин был не против, но какого именно министерство — уже стало загадкой. Метаться от одного горисполкома к другому, Евгений Иванович не стал. Он решил подождать разрешения конфликта, и посадить пока пальмы на своей 40-акровой даче. А так как квартирки в «Пронин бич» уже были заведомо раскуплены россиянами, Евгений Иванович и принял решение бороться за честь златоглавой России. Самому же ему было глубоко без разницы, на чьей стороне выступать и какие слова говорить. Будучи гражданином Германии, он с 97 года удачно вкладывал в развитие так называемого российского шоу-бизнеса. Проингажировал несколько певичек и групп, ну, а после, сам стал мелькать на экранах. Евгений Иванович привык к своей популярности, и всячески пытался ее приумножить. Он знал, что данное заседание покажут в прайм-тайме, и миллионы телезрителей вновь увидят борца за истинную свободу — Евгения Ивановича Пронина.

— Поблагодарю еще раз всех выступавший до меня, и добавлю, от себе, пару словечек. — привставая со стула, начал Игнат Степанович Зяблицкий. Прошу вас коллеги, не забывать о том, что мы имеем дело с очень страшными предателями. Как уже было замечено Сергеем Федоровичем, наши противники — некогда были нашими братьями. Это лишь увеличивает градус их предательства. Но, стоит заметить, что добавляет нашим солдатам сложности. Я, как доцент кафедры филологического факультета, не по наслышке знаю о близости бывших союзных стран. И дело здесь, не только в языке, что стало поводом для многих провалов военных операций. Дело в общности культуры. Русские, белорусы и украинцы долгое время развивались по одной модели: у нас общие обычаи, общие традиции, общие представления о мире. Некогда мы все сидели, как говориться, за одним столом. И это, на мой взгляд, является главной причиной того, что война до сих пор не выиграна. Проблема заключается в том, что многие из солдат, держа винтовку, забывают, что перед ними предатели. Солдаты придаются воспоминаниям, прорисовывают в голове картинки из детства, где, возможно, мерцают лица с Украины или Белоруссии. И тут начинается страшное: у солдат просыпается жалость. Жалость к тем, кто так зверски убивал их родных и близких людей. Многие политологи удивляются: как же это такая большая и мощная страна как Россия до сих пор не побелила войну с Украиной и Белорусью? Я вам отвечу. Все дело в том, что мы воюем, по сути, сами с собой. Трудно искать слабые места в, скажем, таком вашем родственнике, как любимый брат. Вы ведь долгое время закрывали на изъяны его характера глаза, и уже привыкли видеть их лишь как преимущества. Вот и наша армия, пивыкшая видеть союзниками вышеупомянутые державы, попросту не может разглядеть настоящую причину конфликта — предательство.

— Прошу прощение, Игнат Степанович, — прервал выступающего Дворянников. Вся ваша пламенная речь, если можно так назвать, больше походит на оду в честь наших военных оппонентов. Вы, Игнат Степанович, должно быть забыли о тех потерях, которые довелось претерпеть нам из-за… как вы там их назвали «любимых братьев»?

— Дорогой, Сергей Федорович! — продолжил Зяблицкий, — Вы должно быть, не верно меня поняли. Я говорю о том, что Украина и Беларусь некогда были нашими «любимыми братьями». Сейчас же, отнюдь. Ни одна из этих стран не то что бы нам не брат, она нам даже не союзник. И в этом, кроется главнейшая тактическая ошибка нашей армии. Вспомнить хотя бы недавний случай из Белграда, который потряс мировую общественность. Солдаты белградской части, напоминаю вам, приняли за своих харьковчан. И что мы имеем в итоге — расстрелян целый взвод, и одна из самых тактически важных границ ослаблена.

Все свое выступление я веду к тому, что перед нами стала сложная задача: перебороть воспоминания, историю и культуру, ради победы. Не многие из солдат до конца понимают во имя чего воюют. И в этом, наша самая большая прореха.

— Ой, Игнат Степанович, вы как всегда говорите красивыми словами. Но народу они — не понятны. — вступился Евгений Иванович, — мы же здесь собрались, чтобы разъяснить нашим телезрителям (при этих словах Дворянников оернулся в сторону операторов, и вкрадчиво посмотрел в одну из камер) всю суть положения нашего государства. Вы же, Игнат Степанович, словно нарочно стараетесь всех запутать. Наше экстренное заседание (Дворянников знал, что все происходящее транслируется в прямом эфире, а заседание было не экстренным, а четко спланированным) приурочено к двухлетнему сроку войны. Многие из жителей нашей страны напуганы данным положением. Задача всех собравшихся здесь — успокоить и уверить людей в безопасности их жизни.

26

— Что за бред они там в Москве несут. Совсем с ума посходили! — с этими словами, майор Самойлов нажал кнопку на пульте и выключил телевизор. Самойлов зло отвернулся от экрана и взял в руку телефон, чтобы связаться с командиров роты 117 ракетной части, Бочкаревым Игорем Владимировичем. Самойлов знал, что бойцы Бочкарева уже готовятся к выброске у Чернигова, и в данный момент отдыхают. Сам же Бочкарев, наверняка не спал, утопая в сигаретном дыму, и истошно прорисовывает на карте возможные пути отступления. Игорь Владимирович был асом своего дела всегда. Также всегда он был и паникером. Бочкарев не мог пойти в атаку, если не продумает заблаговременно 2—3 пути отступления. Этому его научила жизнь.

Семья Бочкаревых была одной из тех, что принято называть «хранящие традиции». Вот уже четыре поколения мужчин отдавали свою жизнь армии, а сердце — учительницам. Прадед Игоря Владимировича — Авдотий Парфинович, был почетным белограврдейцем. Воевал сначала с турками в 1880м, потом с красными в 17м. Женился на бывшей преподавательнице Царско-сельского лицея, Марии Федоровне Дубской. У них родилось два сына — Иван и Владимир. Оба прошли финскую войну, затем оказались на Великой Отечественной, где и нашли своих супруг. Иван Авдотьевич обвенчался с Антониной Бортко. а Владимир Авдотьевич — на Светлане Суриковой. Две семьи поселились рядом, в небольшом уральском городке, где уже после войны, родили по трем сыновьям каждая. Так, к 1960му году клан Бочкаревых насчитывал шестеро молодых парней, судьбой призванных служить родине. Старики мило и жеманно улыбались при виде своих отпрысков в военной форме. Каждый из шестерых принял участие в каком-либо боевом конфликте в то время, когда все газеты пестрили заголовками о мирном времени. На счету Бочкаревых была и Корейская война (куда их отправили с дружеской помощью от СССР), и подавление конфликтов в Анголе и Мозамбике (все тот же приятельский привет), и даже в Никарагуа их занесло. Но настоящим убийцей для Бочкаревых стала другая. такая же непонятная война — война в Афганистане.

Пятеро — погибло. В живых остался только старший сын — Владимирир. В 1975 он женился на молодой учительнице из Харькова, Зинаиде Львовне Терц. В 1976 у них родился трехкилограммовый малыш. который был назван в честь деда по материнской линии— Игорем. Когда в 1979 году Владимира, как одного из лучших лейтенантов саратовской части. отправили на войну, Игорь еще игрался в песочнице. А когда Владимир вернулся в 1989 — его сын уже носил пионерский галстук и тайком бегал на дискотеки. Отца Игорь практически не знал. Он представлял его лишь по рассказам матери, и упорно видел в нем героя. Но в 89 его ожидания с треском провалились. Вместо героя с войны пришел трижды похудевший, смуглый и седовласый мужчина. Владимира контузило, и часто, спокойный сон семейства прерывали внезапные пробежки отца по всему дому с ножом в руках. Ему казалось, что все еще кто-то гонится, кто-то хочет напасть и убить. Однажды ночью, он распахнул окно и выпрыгнул из него с призывами следовать за ним несуществующим солдатам. Тогда Игорь фактически потерял отца. Но на самом деле, потеря эта произошла намного раньше, в 1979 году.

На похоронах все Бочкаревы проклинали войну. Они кляли судьбу и чью-то повелительную руку, указавшую их семье служить родине. Все тихо поглядывали на шестнадцатилетнего Игорька, молясь и прося Господа о непривлечении парня в ряды военного дела.

Игорь не помнил, когда ему пришла в голову мысль о том, что бы идти воевать. Долгое время он мечтал стать доктором, и даже готовился к вступительным экзаменам в питерский мед. Все родственники облегченно вздохнули, узнав, что у парня плоскостопие. Бочкаревы радовались, что наконец-таки судьба благосклонна к ним, пусть и даже через такой физиологический изъян. Но это была лишь очередная ее уловка.

В 1993 Игорь встретил свою будущую жену — Веру Степановну Пороховщикову, студентку училища дошкольного образования. Время было тогда тяжелое: носки, еду и сигареты выдавали по талонам, очереди за которыми длились по пол квартала. Тут не то чтобы свозить, купить что-нибудь для понравившейся девушки было сложно. Тогда то Игорь и решил, что сделает предложение Вере и увезет ее к своим родственникам — на Урал, где есть земля, а значит, есть и работа. Свадьбу сыграли бедную: только родители и несколько друзей. На новоиспеченной Бочкаревой вместо фаты красовалась бабушкина тюль. Жених же, решил одеть отцовскую парадную форму. Это и стало поворотным моментом в судьбе Игоря. Торжество прошло, прошла брачная ночь, но ощущение прикосновения к коже военного мундира, не покидало юношу. Каждой клеточкой тела, он ощущал, что одет в ту самую вещь, которая определит его жизнь. Игорь понял, что его призвание — армия. На следующий день после свадьбы, он объявил об этом матери и жене. Долго Зинаида Львовна плакала и умоляла сына изменить решение. Вера, сменившая тюлевую фату на фланелевый халат, в рыданиях грозилась развести. Женщинами даже была вызвана тяжелая артиллерия — тетки Игоря, ходившие в черных платках, после смерти мужей. Скандал за скандалом сотрясал комнатушку саратовского общежития. Но Игорь не поддавался женским уговорам, и готовил документы на поступление в военную академию.

В сентябре 1994 года, рядовой Игорь Владимирович Бочкарев был зачислен на первый курс факультета ракетных войск. Окончил он его уже в 1998, когда все советские войска расформировали, и даже лучших студентов. к числу которых и принадлежал Бочкарев, отправили отсиживать службу в пограничных войсках.

Жизнь шла. Раз в три года Игорь получал повышение, а раз в четыре — ездил в роддом за новым кульком с голубой лентой. Жили Бочкаревы, по-прежнему, в Саратове. Вера растолстела, и со временем превратилась в типичную жену военного: букли на голове, платья в пыли, коляски под лестницей. Утопические мечтания о настоящих боевых приключениях переросли в обыденное течение приграничной жизни. Род Бочкаревых увеличивался: росло три пацана — Антон, Митя и Паша. Все они грезили мечтами о будущем в армии.

Однажды, в 2014 Вера проснулась в холодном поту. Ей снился непонятный сон, в котором она видела своих, еще погибших в детстве, братьях-близнецах. Мальчишки, игравшиеся в родном саду женщины, не поделили пластмассовый разноцветный трактор, и начали из-за него нешуточную драку. Детская шалость не вызывала страха до того момента, пока один из братьев не достал нож. Второй, в ответ, вынул из-за пазухи пистолет. Картинка, окрашенная зеленым цветом цветущих яблонь, превратилась в кошмар с окровавленными стенами родного дома Веры. Братья убили друг друга. На следующий день, Игоря призвали на Данбас, где накануне произошло первое военное столкновение.

Когда 25 мая 2020 года майор Самойлов дозванивался до штаба Бочкарева, Вера увидела еще один сон. Мальчиков уже было трое, но итог остался таким же

27

В штабе раздался звонок Самойлова, как раз в то время, когда Игорь Владимирович проводил на карте первую линию потенциального отступления. Изнеможенный собственной скрупулезностью, он долгое время никак не мог приступить к обыденному для себя делу. То карта лежала как-то не так, то карандаш был не заточен, то кнопки куда-то подевались. Бочкарев бродил вокруг стола, подкуривая и туша одну за одной сигареты. Командир понимал, что лучше бы ему выспаться перед важной операцией, но ничего не мог с собой поделать. Бойцы уже спали, а он отмерял шагами время до заветного 04:00 на подаренных Верой часах. Игорь Владимирович потребовал отбоя для всех в 19:00, а сам, до 22:00 попросту слонялся по штабу.

Звонок Самойлова стал очередным оправданием для него бессонного мандража. Подняв трубку, он услышал на том конце провода знакомый со студенчества низкий баритонный голос:

— Привет, Бочкарев! Опять не спишь?

— Здравствуй-здравствуй, Самойлов. Уже ложусь.

— Игорь, знаю же, что не спишь!

— Нет, как раз иду ложиться уже. — при этих словах, командир потянулся за очередной тонкой никотинкой. Пачка упала со стола, и последняя сигарета очутилась в луже кофе, пролитого чуть ранее. Бочкарев про себя матернулся, и мысленно решил по окончанию разговора, лечь спать. Без сигарет делать в штабе было нечего.

— Ладно, ври на здоровье! — улыбчиво послышался голос Самойлово. — я тебе посмеяться звоню.

— В смысле?

— Ну, помнишь, Дворянникова?

— Какого Дворянникова?

— Ну, лысого такого. Он к тебе в роту накануне приезжал?

— А. Толстого еще?

— Ну да, его.

— Вроде помню. А что? — при этих словах, в голове Бочкарева зародилась еще одна мысль. Он подпер плечом трубку, а руками бережно подхватил сигарету и начал очищать ее от крапинок кофе. Если ее высушить, то, потом, можно аккуратно оторвать намоченный фильтр, и еще раз покурить, а значит, подумать.

— Ну так вот. Смотрю его по телевизору.

— Ну а мне то что до этого? Леш, ты серьезно мне позвонил, чтобы рассказать, про твои ночные увлечения?

— Нет. Да ты не перебивай. Так вот: он же, когда приезжал к тебе, говорил про осторожность там, и все такое…

— Ну…

— Что «ну»? Так вот, сейчас сижу и смотрю, как он там, в Москве, распрягает про врагом. Вот умора!

— Самойлов! Мне до него нет никакого дела! — сигарета вновь упала — Тьфу, ты!

— Что такое?

— Да так… Ладно, я спать пошел.

— Ну, иди… Удачи вам, завтра!

— Честь имею.

У Самойлова в трубке раздались короткие гудки. Бочкарев же, тем временем, хлопнул дверью, и направился в казарму, чтобы выклянчить у солдат сигареты.

28

Поздний визит Бочкарева никого из солдат не удивил. Не смотря на то, что было приказано лечь пораньше, большинство из парней не спали, тихо переговариваясь между собой. Когда зашел командир, остаточный шепот прокатился по полевой казарме. Игорь Владимирович подошел к первой кровати, и начал будить, якобы спавшего, рядового Задольцева. Почти не глядя, тот достал из формы пачку, и протянул ее Бочкареву.

— Да мне столько не надо, Федь. Дай пару штучек.

— Берите-берите. Я у своих чуть что попрошу.

— Ну, спасибо… Спи.

Когда Бочкарев ушел, в казарме возобновился мужской гул. Солдаты, уже привыкшие к ночным визитам командира, не очень удивились нынешнему. Причина прихода Бочкарева всегда была одна — стрельнуть сигаретку-другую. Над ним поначалу подшучивали, а потом — свыклись. Все в роте знали, что накануне любой по сложности операции Игорь Владимирович суматошно бродил по штабу и продумывал различные ее варианты. Но просчитать все было невозможно, и раз за разом, рота оказывалась в непредвиденном ее капитане варианте.

Задольцев, ставший очередной жертвой «никотинового маньяка», слез с кровати, и прошелся вдоль казармы к окну. Выходить за пределы комнаты было запрещено, и вояки частенько курили в маленькую форточку. Подойдя поближе к заветному месту, и ощутив свежесть майской ночи, он достал из кармана штанов новую нераспакованную пачку тонких сигарет. Аккуратно отщепив фильтр, он вдохнул в себя серую нить никотинового дыма. Облегчение, и какое-то невнятное ощущение свободы, пробежало по его телу. Затяжка за затяжкой он погружался в этот омут настольгии.

Все ключевые моменты жизни Федора Ивановича Задольцева были связаны с сигаретами. Его родители много курили, и с самого раннего детства, Задольцев воспринимал сигареты как атрибут взрослой самостоятельной жизни. Долгое время он твердил на перебой друзьям, что никогда даже не дотронется до этой бело-желтой гадости. Твердил, твердил… И однажды, пока мать пошла работать в ночную смену, а отец отправился по своим делам, Федор взял сигарету, и в полном одиночестве отрекся от своих слов. В нем проснулось то самое невнятное ощущении свободы, которое сейчас, в 2020 году, отражалось в его теле. На следующий день, посде роковой затяжки, он узнал о смерти отца от передозировки наркотиков. Семье Задольцевых все завидовали. Молодые сошлись, когда им было по 19 лет. Свадьба была, что называется, «по залету», но стирка грязных пеленок маленького Феди и постоянные переезды по съемным квартирам, создали крепкую ячейку общества. В 23 Иван стал успешным предпринимателем, и уже в 27 смог накопить на собственный дом. Семейство поселилось в отдаленном районе Томска, и зажило счастливой жизнью. Федор пошел в первый класс, обзавелся друзьями. Его мать всерьез занилась огородом и фиалками. А Иван нашел себе увлечение сначала в алкоголе, а позже в наркотиках. По началу, этого никто не замечал. Как ни странно, первым не ладное почувствовал именно ребенок, когда нашел в обшивке машины пакетик с непонятным травянистым содержимым. Годы шли, пакетики увеличивались, Иван не признавался. В тот день, когда Федя перешагнул собственно поставленную ступень взросления, его отец пришел домой с непонятным дурманом в глазах. Уже привыкший к подобному виду родителя, Задольцев младший спокойно пошел спать.

Проснулся он от дикого вопля матери. Она пришла со смены и застала своего супруга лежащим в недостроенных развалинах бани. Странно, это постройка всегда была культом будущего благополучия. Когда отец отходил то ли от пьянок, то ли от дозировок, то ли от всего вместе взятого, они с Федей раз за разом начинали стройку. И, как можно было судить лишь по трем рядам красного цвета, перерывы между забвениями Ивана были редки и непродолжительны. Его тело как раз расположилось в углу будущей бани. В руках трупа был кирпич. Видимо сюжет, последнего наркотического мультика старшего Задольцева, представлял собой стройку.

На похоронах Федор (отныне и навсегда он был именно Федором, беззаветно распрощавшись с детском и именем Федя), не плакал. Он, молча, потупил взгляд в сторону могилы, и отчужденно кинул горсть земли на гроб. Парень поймал себя на мысли, что не чувствует сострадания. Он чувствовал облегчение. Изредка переглядываясь с матерью, он понимал, что это чувство разделяет и она. Когда вся толпа родственников переместилась с кладбища в дом на поминальный обед, Федор все также молчаливо вышел во двор. Ноги сами его привели к недостроенной бани. Затянувшись, украденной у матери сигаретой, он почувствовал, как глаза налились солоноватой водой, а по щекам пошла мелкая дрожь. Вышедшая вслед за ним мать, беззвучно вздохнула. Именно тогда она поняла, что теперь, единственным смыслом ее жизни стал сын.

Началась новая жизнь. Мать устроилась на вторую работу, а Федор, пошел халтурить на строку. Он понимал, что теперь на свои сигареты он должен зарабатывать сам. Ему претила тихая и размеренная жизнь родного Томска. Год за годом он смотрел на то, как росло поколение наркоманов, воспитанных поколением алкоголиков. Когда Задольцеву исполнилось 17 лет, он уехал из дома в столицу, где надеялся встретить новый смысл для существования. Там он поступил в престижный ВУЗ, обзавелся новыми друзьями, влюбился. Федор даже на некоторое время покинул стены хмельной общаги ради сожительства со своей девушкой. Но эндорфин перемешенный с градусом совместного быта, превратил счастливую пару в унылых сожителей.

Когда у Федора выявили проблемы с легкими, любовь переросла в чувство долга друг перед другом. Врачи, ругавшие парня за собственноручное убийство организма, вскоре предложили операцию по удалению. Вместе с легким, исчезла и девушка. Начался новый виток жизни.

Устроившись на хорошую работу, и обзаведясь опять новыми друзьями, Федор научился радоваться своему положению. Он часто шутил, что теперь, с одним легким, ему не светит армия, и он может посвятить свою жизнь любимому делу. Но тут, вмешалась непонятная война. Федор, как и тысячи таких же парней, был призван служить Родине. Той Родине, которая отказывалась ему помогать, когда мать просила о принужденном лечении отца. Той Родине, которая вышвырнула его на съемное жилье и подписала приговор о пожизненных ипотеки и кредитах. Той Родине, что когда-то позволила врачам не замечать проблемы со здоровьем, а после, превратили крепкого парня в инвалида. Все также тихо и молчаливо, Федор ненавидел ее. И себя. Он создал вокруг себя комок ненависти, отталкивающий окружающих и засасывающий все глубже и глубже.

Казалось бы, все те друзья, приобретенные в детстве, в общаге, на работе, должны были защитить Федора, помочь ему. Но, по суровым неписанным правилам — живем вместе, а умираем — врозь.

Сейчас, 25 мая 2020 года, стоя напротив форточки и ощущая свежий воздух, Задольцев был благодарен лишь одному — сигарете. Это никотиновая вещь никогда его не предавала.

29

Наступление на Черниговскую пограничную часть было назначено на четыре часа утра 26 мая. Предшествующая ему бессонная ночь капитана Бочкарева, дала свои плоды. Игорь Владимирович, решил немного подправить запланированную ранее тактику атаки. «Внезапность — это, конечно хорошо, — думал он, — но, куда лучше сохраненные жизни солдат». Вместо того, чтобы следовать четким указаниям штаба, и поочередно подкидывать новых ребят в сторону Чернигова, Бочкарев принял решение, высадить всех и сразу, только по разным сторонам города. От разведчиков он знал, что старую разбомбленную часть жилого массива патрулирует всего лишь несколько украинских досмоторщиков. И то, их работа оканчивается где-то ближе к полуночи. Это означало, что занять позиции в Чернигове можно в период с часу до двух. Уже потом можно было двинуться дальше — к бастиону границы бывшей союзной республики — части. Так или иначе, у солдат остается в запасе как минимум час на передышку и возможную подготовку. Территория общежития, где ныне располагались все военные силы Чернигова, находилось прямо по центру города. А, значит, позволяло окружить себя. Игорь Владимирович рассчитал, что можно несколькими зенитками сразу же смести с лица земли несколько казарм, что позволило бы бесприпятственно оказаться в главной пограничной точке.

Что делать с пленными, Бочкарев не знал. Он всячески отводил от себя мысли, что его дети и дети тех, кого он убьет этой ночью, могли бы вместе учиться в университете, вместе ходить на работу, вместе жить и играть свадьбы. Неназванная война позволяла им только вместе умереть. Капитан никого не хотел брать в плен, ведь, перед глазами у него всплывало кровяное месиво 2018. Лето того года выдалось настолько жарким, что большинство людей гибло не от пуль, а от скачков температуры. Когда ртуть в градуснике доходила до 40, солдаты превращались в замаринованных в военную форму бездвижных мумий. Как в саркофаге они варились заживо под обмундированием. Несколько их них погибло просто так, от разрыва сердца. Странная смерть, даже для непонятной войны. Бочкарев вспомнил, как тогда его рота захватила Суми, и была вынуждена перегонять пленных украинцев в Белгород. Операция по «освобождению» затянулась, и предусмотренной воды, не хватало ни то чтобы для пленных, но и на самих солдат. Перед капитаном стоял выбор — напоить своих бойцов, или дать воды матери с ребенком на руках. Изнемогая от собственной жажды, Бочкарев отдал свою фляжку женщине, тем самым, подписав приговор своему солдату.

Многие парни погибли. Погибли и многие пленные. Кроваво-зеленый караван шел несколько дней, оставляя за собой трупы убитых жарой. Умерших никто не хоронил — тратить силы на бурение могил был непозволительной роскошью. Бочкарев винил себя за это, раз за разом упрекая в такой тактической ошибке.

Сейчас же, когда майские деньки грозили максимум двадцатью пятью градусами термометра, Игорь Владимирович приказал своим бойцам взять с собой ни две положенных фляжки, а четыре. Чтобы наверняка спастись самим и позволить жить другим. Но, отчетливая осознавая, что все предусмотреть невозможно, Бочкарев твердо решил убивать, чтобы не мучились.

Докуривая последнюю задольцевскую сигарету, капитан взглянул на часы. Цифры показали 00.45. Через пятнадцать минут нужно будить солдат.

30

Ворочаясь, Задольцев вспоминал свое прошлое. Сколько раз он зарекался себе, что не будет искать собственной вины в смерти отца, сосчитать было трудно. Еще в студенческие годы, он по настоянию любимой, записался на прием к психологу в местную студенческую поликлинику. Милая женщина, в огромных очках с синей замысловатой оправой, пыталась по полочкам разложить жизнь Федора. Она усердно твердила, что отец умер от собственной глупости, но никак не из-за ребяческих проделок мальчика. Но Задольцева не покидала мысль о собственном алиби. Где-то далеко внутри он представлял себе совершенно другой исход всех семейных баталий. В нем отец прошел курс реабилитации и избавился от зависимости, мать изобрела собственный вид фиалок, а баня была достроена. Ища ошибку в себе, Федор забыл, что ошибку совершили его родители.

Когда в казарме загорелся свет, и прозвучала команда «подъем», Задольцев медленно и важно встал с кровати. Глядя как другие солдаты поспешно собираются в путь, он отчужденно потянулся за походным рюкзаком. Влияние все той же пагубной привычки уже стало залогом правильных сборов. Задольцев был одним из немногих, кто вместе с Бочкаревым прошел дорогу от Суми до Белгрода. Тогда ему, как и всем не хватило воды. Но ощущение жажды не могло сравниться с, тянущим в животе и отдающим сухостью во рту, желанием покурить. Федор внимательно посмотрел все отделения рюкзака и отыскал в каждом из них по пачке сигарет. Облегченно вздохнув, он начал собираться.

Ровно в 01.15 весь взвод капитана Бочкарева был построен возле казармы. Сонные и утомленные ночными разговорами солдаты, демонстративно стискивали зубы, чтобы не зевать. Мешки под глазами выдавали в большинстве из них молчаливое раздражение ситуацией. Задольцев стоял в первом ряду. Бочкарев, тем временем, важно проходил мимо своих бойцов. Мысленно он представлял, что прощается с ними. Исход штурма Чернигова мог быть любой, и времени проститься с парнями могло и не хватить. Что сказать потенциальным трупам, командир не знал. Он никогда не умел толкать громкие речи и произносить пафосные слова. Даже на прощальной линейке в школе, когда его как отличника попросили выступить, слова благодарности произносила мама. Отработать командный голос — пожалуйста, а вот сказать что-нибудь, уже ставшими родными людям, — нет. Мечасть из стороны в сторону, Бочкарев проговаривал возможные варианты воодушевляющего всех текста.

— Дорогие мои, ребята! — внезапно для себя начал он. — Сегодня ночью вам предстоит выполнить одну из важнейших операций за весь российско-украинский конфликт — захват пограничной части Чернигова. — тут Бочкарев запнулся, почувствовав как пот сползает по его лбу. На вас…. На нас всех лежит бремя надежды всей Родины. Нам выпал шанс сразиться за честь великой России! — капитан вновь запнулся, ощущая молчаливые смешки солдат в свою сторону. По правде сказать, он и сам слабо верил в свои слова, прекрасно понимая, что сдвиг линии фронта не приведет ни к чему, кроме новых кровопролитий. — Многие из вас уже сражались за честь Родины, и уже знают, как может быть опасен враг. — Какой враг? Кто тут вообще враг? — Но есть и те, кто впервые столкнуться с ним. Помните! Нельзя быть жалостливыми в данной ситуации! Ведь на вас надеется вся Россия! Удачи вам, ребята! И пусть Бог хранит ваши жизни!

На последних словах Бочкарев неожиданно для себя повысил голос. Так поступали в военных фильмах его главные герои, смещая акцент на последние слова. В этой непонятной войне уповать оставалось, разве что на Бога.

Задольцев растянулся в ухмылке. Бога нет. Ведь, если бы он был, то не допустил бы нарушение своей заповеди «не убий ближнего своего. брата своего».

31

Предварительно переповторив для своих солдат требуемые позиции, Бочкарев отдал приказ к наступлению. Сам же командир отправился в свою комнату, дожидаться рассвета и первых новостей с границы.

Всю роту разделили на несколько групп, каждая из которых состояла из 10 человек — силовиков, снайперов и минеров. Все они должны были выдвинуться на разные позиции, и уже оттуда ждать указаний к дальнейшим действиям. Дело в том, что российские спецслужбы настолько не доверяли своим солдатам в этой войне, что никому из них не было известно всех стадий операции. То есть, каждая из рот знала начальную точку и желаемый эффект вылазки, но никто не знал в какой последовательности и как конкретно будет этот эффект достигаться.

Задольцеву повезло: в его группе оказались почти все из бывалых. Рома Неверов и Антон Нестеров — прошли Донбас и Суми, Коля и Кирилл Крючковские — братья — побывали в Донецке и отстаивали границу Белграда, Артем Лавренко, Степан Прощенко, Леша Мальтов, Максим Сурков и Артур Пригов — оставили кровяной след в Кишеневе. Сам Задольцев уже нес за плечами мешок воспоминаний о Луганске, Полтаве и Курске. Выбивался из этой бравой команды лишь новенький — Марк Гуртов. Не только необычное имя выдавало его: все его тело было усыпано ярко-оранжевыми веснушками, руки больше походили на спицы от велосипеда. Он дрожал при каждом выстреле, даже, когда был на учебном стрельбище.

Марку только в апреле исполнилось 18. Он, в отличии от всех солдат, еще не видел другой молодости. В страхе прошло предвкушение совершеннолетия у молодого парня из Крыма. Когда в 2015 Крым официально стал частью Российской Федерации, Гуртову пришлось сменить гражданство. Он стал представителем многовековой истории России, в которую были включены и все нефтяные конфликты с Украиной, и захват заложников в Беслане и Норд-Осте, и сильнейшее за 115 лет наводнение на Дальнем Востоке, и даже падение метеорита на Урале. Отказаться нужно было от всех этих Оранжевых революций, от катастрофы на авиашоу: крупнейшей катастрофы на авиа шоу в истории, от памяти о женщине с косой, и даже от голодомора. Марк стал официально носителем совершенно другой культуры. Трудно было осознать это разумом, не говоря уже о сердце, которое наотрез отказывалось признавать себя русским. Когда тебя 10 лет в школе учат одной истории, а в жизни ты должен операться на другую, с самоидентефикацией дела состоят совсем плохо. Гуртов бы с радостью признал себя человеком мира, но мир, судя по всему, за жти три года перестал выдавать гражданство. Он прекрасно помнил, как в один из прекрасных дней на всех центральных площадях украинскую синя-желтую параллель сменили на российский триколор. Странно это было наблюдать со стороны: когда те, кто гэкал и цэкал как украинец, поставили витиеватые лесенки и сменили флаги. Гуптова никто не спросил. Ему было всего лишь 14 лет, и его мнение, как и мнение тысяч его ровесников, выросших в совершенно ином мире, не спросили.

В конце 2014 года, когда о неназванной войне только зарождались слухи, Марк оканчивал школу. Тогда ему не хотелось встречать юность в сапогах, и он пошел учиться в кулинарное училище. Но мифическая машина злобы, сметающая все на своем пути, превратило студенчество в унылое ожидание совершеннолетия и военной формы. Парень стал ждать своих 18ти, чтобы уйти служить новоиспеченной Родине. Хотя пироги и котлеты, и ныне получались у него лучше, чем выстрелы и захваты, Гуртов навсегда забросил мечты о собственном ресторанчике на берегу Черного моря.

При одном взгляде на тех, кто прошел уже несколько операций и убивал людей, Марку становилось не по себе. Он знал, что сейчас, через несколько часов, он, возможно, услышит знакомую украинскую речь. А еще знал, что как только он это услышит, перед ним стоит задача перед этой самой Родиной — убить. Он не испытывал ненависти к своим сослуживцам. Вместо нее душа заполнилась щемящей пустотой.

Задольцев косо посматривал на него, догадываясь о потаенной под юношеским видом злобе. Федор понимал парня, ему то и самому не хотелось поднимать оружие за «Родину». Проезжая на старом грузовике, некогда из детства знакомые развалины, он думал лишь о том, когда это все закончиться.

32

Группа А, куда и вошел Задольцев, должна была, что называется, «разведать обстановку». Первой точкой ее назначения была бывшая администрация Чернигова, прозванная в народе «Ратушей». Из-за внезапности всей операции (сам Бочкарев узнал про нее 24 мая), даже и речи не могло быть о том, что украинские моторщики могли их поджидать. Все солдаты ехали с уверенностью на быстрый захват приграничной зоны.

Добравшись до Ратуши, солдаты замерли в ожидании новой задачи. «Хорошо бы покурить», — думал про себя Задольцев, пока остальные солдаты вкрадчиво пытались уснуть, прижавшись к полуцелым стенкам здания. Неверов и Нестеров переглядывались между собой, указывая поочередно взглядом на Пригова. Все в роте знали, что Артур — носитель постоянного насморка, и, следовательно, — храпа. Уснуть в ожидании нового приказа не страшно, страшно — начать храпеть. Пусть и моторщиков и не было в этом опустевшем городе, но называть на себя лишний шум никому не хотелось. Крючковские, опершись на свои рюкзаки тихо посапывали, в то время, как Лавренко, Сурков и Мальтов преспокойно развалились на ступеньках бывшей администрации. Артему Лавренко была назначена самая важная миссия — он был связным. Пока он судорожно сжимал в руках рацию, его ближайший друг и соратник по боевым вылазкам, Прощенко, прогуливался по изуродованным мародерами кабинетам, в поисках интересных вещей. Прощенко славился своими «трофеями»: перьевой ручкой главы донецкого округа, несколько фамильными ложками каких-то, давно канувших в лету, князей («подарок» исторического музея), и, даже, гравированным именным портсигаром с подписью от бывшего президента Украины. Выделялся на общем фоне, уже привыкших к непонятной войне солдат только Марк. Он настороженно рассматривал окна разгромленных построек бывшего родного города. Странным было для него оказаться по другую сторону войны, гранью которой стал какое-то официальное распоряжение. Задольцев, все же, закурил.

Прошло еще полчаса. Практически вся группа А уснула. Бодрствовал лишь испуганный Марк, тянущий одну за одной Задольцев, и, довольный новой находкой, Прощенко. Последний вертел в руках серебряную статуэтку балерины, которую нашел в кабинете начальника по сельскохозяйственной части. Изредка просыпался Лавренко. Каждое его пробуждение происходило по одинаковому сценарию: он открывал глаза, смотрел на рацию, убеждался, что никто и не пытался выйти на связь, переворачивался на другой бок, и спокойно усыпал опять.

Прошло еще около часа, и маленький, напичканный датчиками и проводами, предмет наконец-таки заговорил.

— Группа А, группа А! Прием! Повторяю, группа А, прием!

— Группа А, на связи. Прием. — моментально вышел на связь, полусонный связной.

— Как слышите меня? Прием

— Хорошо. Прием.

— Ваша следующая точка — общежитие. Прием.

— Вас понял. Прием.

— Начало операции в 3 часа. Ровно. Прием.

— Вас понял. Прием.

— Прием окончен.

Лавренко пожал плечами и посмотрел на Задольцева. Федор угрюмо улыбнулся и посмотрел на отцовские часы. До начала операции осталось полчаса, пора было выдвигаться.

33

Тем временем, пока группа А направлялась к общежитию, две другие — Б и В, уже подбирались к станции моторщиков и основной казарме. Полученные сведения, могли с уверенностью продемонстрировать всю внутреннюю составляющую укрепленного штаба украинцев. Группе Б было приказано заложить взрывчатку, как можно ближе к казарме. Намного превосходящие по оружию противников, они справились с этим без особых усилий. Группа В, соответственно, должна была обезоружить моторщиков, и привезти их в штаб. Ценой их жизни стала их профессия. Если всех других мирных и немирных жителей по приказу Бочкарева можно было убить, то этих несколько ребят, непременно следовало доставить обратно. Вместе с группой А, к общежитию следовали и еще несколько групп. Все они служили живым оружием непонятной войнв. Солдаты Бочкарева, как и их капитан, были уверены в победе.

Когда к общежитию пришла группа А, все остальные бойцы сидели в укрытии и дожидались положенного времени. Оставалось пять минут до захвата спящей бастилии Чернигова. Ровно пять минут до того, как большинство из присутствующих в это время и в этом месте погибнут.

На улице было сумеречно тихо. В самом общежитии лишь в нескольких окнах горел свет и слонялись силуэты людей. Россияне не знали, что одной из теней был Остапенко. Он бродил по комнате, ощущая непонятную тревогу. Бессоница ночного мандража редко посещала Остапенко. Даже во время подготовки к важным операциям, он засыпал за считанные минуты, и потом винил себя в своей детской хладнокровности. Петр Михайлович, утомленных вчерашними похоронами, проснулся совершенно опустошенным. Он не чувствовал ничего, кроме какого-то немого молчания, так недававшему ему уснуть.

В 2.57 к общежитию дошла группа Д. Эта группа была полностью скомпонована из наемных убийц. Между собой в роте поговаривали, что правительство для каждой операции, выделяет несколько уголовников. Их заблаговременно внедряют в воинский состав, приписывают новую историю, и отправляют на особо пыльные задания, обещая взамен уничтожение постыдного прошлого.

Задольцев оглянулся в их сторону. Значительно изнеможенные, выпачканные в ночной пыли мужчины, с оскаленными ухмылками пробирались вдоль построек. У некоторых из них были видны царапины и кровоточины на лице.

34

За 4 часа до этого…

Группа Д выдвигалась намного ранее всех остальных. Они не услышали пламенной речи Бочкарева. Вместо этого, они уже прочищали путь по разбомбленному городу для других. Правдивы ли были домыслы солдат или нет, наверняка, сказать трудно. Но то, что у пятерых из семи солдат группы Д, была графа судимости — никто не отрицал.

Голицев, Степянников и Грудко — беглые рецидивисты. На их счету в сумме 10 убийств, ради наживы, и три изнасилования. Портрет каждого из них не был уникальным — все они среднестатистические уголовники с дурацкими татуировками и выбитыми зубами. Работая всегда втроем, они знали друг друга как самих себя. В среднем, их возраст составлял 33 года — возраст Христа, как иногда они над собой подшучивали. Голицев и Грудко, и вовсе, были одноклассниками. В Саратовском ПТУ к ним присоединился Степянников. В начале нулевых вся троица решилась на кражу оборудования одного из еще советских складов. Никто из них, не подумал, что там, возможно, будут люди. Так и вышло — оборудование не украли, а вот двух охранников и их ночных спутниц — уложили в могилу. За это и пошли на первый срок, отсидев который, вернулись в дело. Ни у кого из троих и желания не было возобновить прежнюю, доворовскую жизнь. Законы тюремного быта настолько увлекли своей романтикой, что, даже казалось, они воровали ради осуждения, а не наживы. Так или иначе, до 2007 года им удалось убить еще шестерых случайных людей. Одной из жертв саратовцев стала молодая девушка, готовящаяся к свадьбе. Когда бомбанул кризис, даже ворам нечего было воровать. И все трое решились на отчаянный поступок — ограбить элитный свадебный салон. Не смотря на отсутсвие денег в стране, в Саратове свадьбы пировали по-прежнему — пышно и вычурно. Невесты не жалели приданного на изысканные подвенечные платья, тем более, по уверению сотрудников магазина, единственных в своем роде. Когда ночью Голицев, Грудко и Степянников забрались в салон, они никак не ожидали встретить там невесту. Девушка, то ли от собственной глупости, то ли от предстаящего счастья, заблудилась в магазине, и осталась там ночевать. Грудко застрелил ее, а позже, ради собственной потехи, одел на нее самое дорогое платье. Именно после этого случая, всю банду взяли. Их осудили на 25 лет колонии строгого режима, но непонятная война внесла свои коррективы. В 2017 им предложили стать, так называемыми, «чистяльщиками».

Совершенно по-другому складывалась довоенная судьба Сергея Локтева. Отбывая срок за педофилию, он сам вызвался помогать Родине. Прикрываясь мечтою «искупить грех перед людьми», он сменил тюремную робу на солдатскую форму. На его счету было четыре изнасилования несовершеннолетних девочек. Каждой из них было всего лишь по десять лет. В родной для Локтева Рязани, его дело стало одним из важнейших в свое время. На поиски педофила была кинута не только местная милиция, но и сами жители. По всему городу были расклеены фотороботы предполагаемого преступника. Какого же смешно было Локтеву, когда он глядел на якобы свои, составленные на компьютере, портреты. Никакой схожести, думал он, проходя каждый день в магазин за хлебом мимо отделения милиции. С момента первого преступления и до его поимки прошло четыре года. Четыре года, Локтев, день за днем, миновал положенной расплаты. Он даже, однажды, угодил в милицию, как свидетель ДТП. Сергей верно указал на водителя, виноватого в аварии, за что получил грамоту на работе и личное рукопожатие от мера Рязани. Но, сколько веревочки не виться…

В один из дней, он как всегда пошел в магазин за хлебом. Там он увидел свою «Лолиту» — десятилетнюю белокурую дочку продавщицы. Она, расплываясь в ответной улыбке красивому дядя, безоговорочно пошла вслед за ним. Продавщица спокойно отпустила свою дочку с уважаемым и вежливым человеком. Когда жертва уже прибыла на место, и Локтев начал стягивать с нее майку, внезапно завибрировал ее телефон, лежавших в заднем кармане джинсов. Из-за криков ребенка, и лесного шуршания, звонок не был слышен Локтеву, а вот матери, на том конце провода — удалось расслышать все. Спустя несколько минут, на место будущего преступления прибыла милиция, и педофила повезали. Грамоту у него отобрали, а заминка с мером, разрешилась само по себе. У Рязани в 2007 появился новый градоначальник.

История пятого «чистильщика» была менее увлекательной. Глеб Смирнов, самый молодой из группы Д, оказался в тюрьме самостоятельно. Когда Глебу было пять лет, его семья переехала на новое место, в небольшой городок тульский городок — Алексин. Счастливые родители выкупили участок и принялись за строительство дома. За два года Смирновы сделали двухэтажный коттедж с мансардой и балконами. Жили счастливо, пока в быт не ворвалась водка. За несколько лет из любимых родителей, для Глеба она превратились в ненавистных извергов с постоянными побоями и перебранками. Мальчик настойчиво терпел и надеялся, что рано или поздно, они образумяться. Но этого не происходила. Тайком он убегал от них к бабушке, а, когда старушка умерла, к друзьям. Ни мать, ни отец этого не замечали. Над Глебом подшучивали в школе за старую поношенную одежду, рваную обувь и непропорциональную худобу. Везде он был белой вороной, и, даже, когда в школу приезжал фотограф, старался стать как можно незаметнее для камеры. Надежда появилась, когда мать Глеба забеременела. Тогда мальчику только исполнилось 13 лет. Ни то чтобы родители перестали пить. Они просто уменьшили дозу. В ноябре у Смирновых появилась дочь. Маленькая Анюта, практически с первых дней, была доверена брату. Мать после роддома решила отметить появление младенца. Этот праздник рождения затянулся еще на три года. Глеб пел песни сестре, учил ее говорить и ходить. Подростом он научился плести косички и варить супы. Он все ждал и ждал того момента, когда родители увидят его старания и одумаются. Вместо этого, в третьем ноябре, после появления на свет Ани, отец устроил дома погром. В алкогольном припадке он схватил кухонный нож и набросился на спящую девочку. Глебу чудом удалось унести ее из дома к соседке. В эту же самую ночь, этим же самым ножом, парень перерезал горло своим спящим родителям. На утро, он сам пришел в отделение милиции и принес свое оружие. Когда оперативники приехали в дом, запах перегара и многолетнего пьянства, бил по лицу настолько сильно, что, если бы не следы крови, трупы наврятли бы и вовсе нашли. Общественность раструбила по всей округе историю об отцеубийстве. Глеба осуждали все. Даже чтению приговора, предшествовала пламенная речь о нарушении библейских законов и общем падении морали. Глеба осудили на 15 лет. Еще будучи живыми, родители рассорились со всеми своими родственниками, и, когда стал вопрос об опеки над несовершеннолетней Аней, с их молчаливого согласия, девочка была помещена в приют. Никому не было дело до этих двух детей, ставшими заложниками ситуации. В тюрьме никто не обращал внимание на худощавого и молчаливого парня. Даже в камере соседи сторонились Глеба. Единственным, кто остался неравнодушным, оказался начальник тюрьмы. Именно он, когда в 2018 к заключенным приехали чиновники из Москвы, порекомендовал им взять в отряд чистильщиков Глеба. Чиновники поразмыслили и пообещали парню скостить срок и разрешить опеку над Аней. Именно ради нее, а не всей этой пафосной бравады о долге перед Родиной, Смирнов и оказался на этой непонятной войне.

Двое остальных мужчин из группы Д были приставлены к отряду чистильщиков ради контроля. Они фактически не принимали участия в нападении на украинских лазутчиков, а лишь, оставались в стороне, и следили за ситуацией.

В час ночи, поджидая, грузовик с противниками, Глеб стоял на дороге. Из штаба было известно, что ровно в это время по маршруту от Ратуши к общежитию будет следовать машина с тремя солдатами. Так и случилось. На дороге показался заляпанный грязью грузовик с накинутым на кузов ласкутным камуфляжным брезентом. Управлял им Лауренко. Именно его сегодня Остапенко поставил в шоферы вместо Захаренко. В кабинке машины раздавался громкий хохот мужских голосов. Все три лазутчика, тучные и одряхлевшие 35-летние мужики, о чем-то весело разговаривали.

Внезапно на дороге они увидели силуэт молодого парня. Он вытянул к грузовику руку и показывал знак остановиться.

— Это шо, беглец? — притормаживая, спросил Лауренко, у замешковавшегося от неожиданности Петрова.

— Да, вроде как…

— Так шо, останавливаться?

— Ну давай — ответил Петров и потянулся к винтовке.

Грузовки остановился. Глеб подошел к пассажирской двери и протянул руку к ручке. Петров аккуратно приоткрыл оно и вытянул голову в направление к неизвестному.

— Шо надо?

— Я беглец. С Белоруси бегу…

— А дома, шо, не седи…. — фразу лазутчика прервал неожиданный выстрел. В мгновение ока Смирнов достал из-за пазухи пистолет, и на левой щеке Петрова застуилась кровь из раны. Пуля угодила прямо в челюсть, и, вместе с зубом, вышла с другой стороны. Поочередно послышались еще выстрелы, сливавшиеся со металлическими звуками их отстукивания от машины. Лауренко выжал педаль газа, и грузовик молниеносно понесся попрямой. Болтающееся тело Петрова, мешало второму лазутчику, Дурко, нормально разглядеть угол обстрела. Одна из пуль угодила в заднее колесо. Еще одна, сквозь стекло пробила голову Дурко. Лауренко, охваченный паников, сильней и сильнее давил на педаль, а дождь из выстрелов не прекращался. Впереди показался тупик. Нужно было разворачиваться, но пробитое колесо не позволяло это сделать. Лауренко осознал, что сейчас один из нападавших может попасть пулей в топливный бак, и грузовик, как спичка, вспыхнет. Сорвав право рукой винтовку с Петрова, левой, Лауренко открыл свою дверь, и выпрыгнул из машины. В его сторону послышались выстрелы. Не подготовленный к личной встречи в противниками, лазутчик начал судорожно молиться. Он забился в угол из бетонного ограждения и ждал своей смерти. Из бокового кармана на рубашке, Лауренко достал старую фотографию отца. За мирное время он не успел обзавестись семьей, и единственным родным для него человеком стал отец. Перекрестив себя и фотографию, лазутчик высунулся из своего укрепления, и начал стрелять… Последнее, что он запомнил, это лицо 33х-летнего мужчины, в зверином оскале которого, не доставало двух зубов.

35

Ровно в 03.00 раздался громкий взрыв. Заполыхала казарма. Все группы вышли из укрытий, и с оружием направились к общежитию. Из раскаленной красным пламенем казармы слышались стоны и крики. Задольцев торопливо чертыхнулся, и ускорил бег. Группа А, Б и Г, среди которых был и он, должна была вести обстрел по всем окнам.

Сибитов, в тот момент находившийся около общежития, спрятался за той, непонятно откуда взявшейся стеной. Он прощупал свои карманы, в поисках оружия, но ничего, кроме заряженного двумя пулями пистолета не нашел. Закрыв глаза и медленно отдышавшись, он выглянул из-за стены и осмотрелся. Мотощик увидел, как около тридцати солдат в касках и бронежилетах приближались к общаге, окна которой разлились светом. Женщины от паники судорожно бегали по комнатам из угла в угол. Затем Сибитов посмотрел в сторону инвентарной. Туда направлялись еще около десяти солдат. Казарма все ярче и ярче полыхала. Страх приступами нахлынивал на него. «Да, — подумал Сибитов, — двумя пулями тут не справиться». Еще одна волна страха овладела им, когда моторщик вспомнил про спящую в инвентарной беглянку. Примкнув спиной к стене моторщик начал пробираться к ней. Он надеялся на то, что пока нападающие будут увлечены атакой общежития, никто из них не разглядит в темноте передвигающееся тело.

Она проснулась от громкого хлопка. В инвентарной не было окон, и можно было лишь догадываться о происходящем на улице. Беглянка испуганно слезла со стола и забилась под другой, с компьютером. Блуждая глазами по знакомой комнатушке, она пыталась вслушаться в окружающий гул. Раздавались выстрелы. Некоторые из них попадали по стенам инвентарной, и задавали непонятный ритм. Слышались голоса, крики и стоны. Смесь паники и страха вылились у нее в абсолютное бездействие. Беглянка сидела в углу и судорожно дрожала. Когда дверь вылетела на распашку, и в проеме появился человек в бронежилете и с уставленной вперед винтовкой, она испуганно подняла на него глаза.

— Встать! Руки вверх! — прокричал он.

Беглянка иступленно повиновалась, ожидая дальнейших приказаний.

— Ты кто?

— Я не знаю… — вновь заладила она. Послышались еще выстрелы с улицы.

— Ладно, потом разберемся. Жданов, Скрупенников — обыскать здесь все.

В инвентарную ворвались еще двое такизх же солдат. Словно не замечая ее, они накинулись на разбросанные по всей комнате бумаги. Она молча смотрела на них, боясь пересечься с кем-нибудь взглядом. Первый солдат вытащил с кармана рацию, и прокричал уже в нее:

— Группа А! Группа А! Вызывает группа В. Прием!

— Группа А, слушает. Приемю — таким же криком раздался мужской голос.

— У нас чисто. Только один мирный. Прием!

— Вас понял.

— Пришли сюда кого-нибудь.

— Сейчас. Конец связи.

Солдат положил рацию обратно, и присоединился к поиску чего-то. Он все также стояла в углу с поднятыми дрожащими руками. Сердце отбивало артемический такт. В глазах появилась пелена, а горло забилась тошнотворным угаром. У двери показался чевертый солдат. Он схватил за руку беглянку и вытянул на улицу.

Она обернулась вокруг. Казарма горела, из общежития выбегали люди, среди которых была и Павла Степановна. Женщина, одетая в ночную сорочку, босиком преодолевала узкий коридор между разадетыми в бронежилеты и маски солдатами. Этот коридор вел к центру всего жилого укрепления. Там, уже находились несколько женщин, дрожащие от ночной прохлады и слез страха. Туда же солдат и притянул ее. Все окна общежития были расстреляны. Следы от пуль обрамляли всю постройку. По освещенным лампочками комнатам попеременно бегали солдаты и мирные жители.

Солдат, приведший ее, побежал в общежитие. Это был Задольцев. Задачей его группы был штурм жилого помещения, и вызов к моторщикам оказался как раз не кстати. Внезапно из уцелевших от стрельбы окон, раздался ответный огонь. Били с верхних этажей, и, по всей видимости, наобум. В проходе показалась Настя Замятько. Ревя истошным криком, она кинулась на одного из солдат. Кулаками, испачканными в крови, она начала стучать по его каске. Раздался громкий выстрел… Девушка упала на землю….

Теснясь ближе к центру, беглянка старалась увидеть хоть кого-то из знакомых. Экстренное скопище женщин, пополнялось все новыми и новыми лицами. Появилась и вчерашняя кухарка, и растрепанная женщина с ребенком на руках. Весь ужас теперь происходил еще и под крики младенца. Из живого коридора винтовок появлялись все новые и новые девушки. Тем, кто стрелял из окон, приходилось медлить. Ведь попасть они могли — и в своих.

В тот момент, когда Задольцев подошел поближе к общежитию, к нему на встречу вышел Сибитов. Направляя друг на друга оружие, они пересеклись. Ни Задлольцев, ни Сибитов не хотели открывать стрельбу. Первый — из-за личных убеждений, второй — из-за нехватки патронов. Когда их глаза встретились, Сибитов упал на землю. Из его плеча заструилась алая кровь. Пуля, неизвестно откуда появившаяся, попала в моторщика. Болевой шок превратился в новую волну страха. Задольцев же, медленно подошел к противнику, и забрал у него пистолет. Спустя несколько минут, солдат скрылся.

Остапенко, Мартюк и еще три, выживших при первой стрельбе солдат, забрались на верхний этаж общежития. Петр Михайлович раздал им личное оружие. Все то, что смог найти в своей комнате. Ощущая приближение конца, капитан ожидал бранных нападков со стороны своих подчиненных. Но никто из них не смог вымолвить ни одного слова. Тишина, перебиваемая звонкими выстрелами, погрузила всех в еще больший страх. Все мысленно отмеряли свои последние минуты жизни, и также, мысленно, прощались с родными. Невозмутимый вид Остапенко наконец пал. Он почти во весь голос расплакался, ощущая собственную беспомощность. Как он, военный с таким большим стажем не смог предвидеть появление противника? Как он мог не запастись оружием в своей комнате, и не принести сюда, на верхние этажи, хотя бы несколько винтовок? Как он все это мог не сделать? Не уберечь этих людей? Мартюк, стоящий с ним рядом, думал о цене собственных ошибок. Ведь именно он, сегодня, принял сообщение от главного штаба, о непонятных волнениях около границы. Именно он не доложил об этом Сибитову. Именно он, сам за всех, решил проигнорировать опасность. Глядя сверху вниз на растущую толпу женщин и горящую казарму, моторщик проклинал себя, стараясь, как можно точней прицеливаться, чтобы хоть как то искупить свою ошибку.

Чуть поодаль живого коридора Мартюк увидел замешкавовавшегося солдата со спущенной винтовкой. Тот, оглядываясь по сторонам, стоял на месте, а, после, и вовсе снял каску. Это была легкая цель, и моторщик, безошибочно прострелил парню голову. Тем солдатам был Марк Смирнов. В последние минуты своей жизни, он хотел прокричать, что он украинец…

36

На предпоследнем этаже послышались громкие шаги нескольких мужчин. Остапенко понял, что в общежитие ворвались противники, и, теперь они приближались к месту ответной стрельбы. Рывком он отодвинул Мартюка от огня и быстро дал ему ручную гранату, показывая взглядом на самую дальнюю комнату. Моторщик кивнул головой, и, отдав свой пистолет Остапенко, помчался.

Петр Михайлович крикнул «С богом, братцы!» и развернулся от окна к входной на этаж двери. Спустя пару секунд оттуда появились люди в масках и с оружием. Началась перекрестная стрельба. Стоявшие внизу женщины, наблюдали, как на верхнем этаже поочередно умирают знакомые им тени. Когда последнего тело Остапенко, последнего из сопротивлявшихся, замертво пало, Павла Степановна издала продольный крик. Этот крик, истошный, рвущий голосовые связки, окружающие ее женщины уже слышали. Так кричала она при виде двух крестов своих родителей. Комендантша, онемевшая и обессиленная, медленно спустилась на землю. Паника прекратилась. Все женщины осознали — пришел конец…

Первым чистильщиком, кто вбежал на последний этаж, был Глеб. Из-за неожиданного появления, украинские пули миновали его. Когда он добрался до конца коридора, чистильщики уже добивали прикладами еле дышащих противников. Локтев, кивком головы, дал знак всем обследовать комнаты. Осторожно, с вытянутой винтовкой, Смирнов устремился в самую отдаленную комнату, где в тот момент, сидел, зажимая гранату и вспоминая молитвы всем богам, Мартюк. Когда последняя дверь открылась, раздался громкий взрыв. Оставшиеся стекла высыпались наружу. Все, кто сейчас находился около общежития, увидели язык пламени, развивающийся по коридору. За одну секунду погибли все чистильщики…

Сибитов очнулся от этого взрыва. Лежа на земле, около общежития, он посмотрел на небо. Звезды майского неба исчезли под тянущимися дымными столпами. Моторщик попытался привстать и высмотреть в толпе женщин беглянку. Неназванная война и его в ней участие, ушло куда-то далеко. Сибитов осознавал, что все го звания, знания, опыт и выправка сейчас бесполезны. Единственное, что по-настоящему волновало его, была она.

Беглянка, как и все, видела взрыв. Нет. Он был не страшнее горящей казармы или пулевого дождя. Просто сейчас картинки менялись настолько быстро, что каждая из них казалась еще ужаснее предыдущей. Она оборачивалась по сторонам, в поисках Сибитова, надеясь, что найти его среди других мужчин. Ребенок, выдыхшийся из сил, охрип. Мать прижимала его и старалась укрыть своим платком, но обезумевший малыш лишь тихонько поныкивал. Павла Степановна все также билась в своем исступлении. На смену паники, к беглянке пришел шок. Слезы, катившиеся по щекам, затвердевали, смешиваясь с пылью. Она обернулась в сторону коридора солдат. Тело Насти уже было затоптано, и смешено с полевой грязью. Вокруг толпы лежало еще около двух десятков таких же, никому не нужных, трупов. Женщины и мужчины, пожилые и молодые, в военной форме и домашних халах превратились в месиво изрешеченное пулями. Видя все, она не могла понять, какое место отведено ей в этой непонятной войне.

3

37

Начало светать, когда вся операция капитана Бочкарева была окончена. Ему сообщили об этом, в районе 5 часов утра. Вместе со звонком, пришли и известия о нескольких убитых русских солдат. Возможную победу, каждую вылазку, устилали трупами. На войне, как на войне — делать нечего.

Ровно в шесть утра вся территория, прилегающая к общежитию, была оцеплена. Все трупы отнесли в отдельную кучу около кладбища, и собирались палить. Раненых, тех, что висел на волоске от смерти, также было принято убить, предварительно, выяснив, кем они являются. Солдатом предстояло еще узнать имена, фамилии и должности, всех кто остался в Чернигове. Среди них, по данным разведки, должно было находиться три моторщика и командир. Именно их и искали.

Группе А было поручено допросить всех женщин. За три часа операции, солдаты уже успели все растащить с инвентарной. Вынесли все, даже столы, когда то принадлежавшие моторщикам. Задольцеву пришлось упрашивать, чтобы их вернули обратно хотя бы на время. Все тот же живой коридор выстроился уже к инвентарной. Женщин запускали по одной, внимательно следя, чтобы они не пронесли с собой что-либо запрещенное.

Первой к Задольцеву отвели Павлу Степановну. Растрепанная босоногая женщина зашла в давно знакомую ей комнату, будто-бы первый раз. Удивленно она рассматривала пустоту, и, даже, казалась, что пустота моторной на несколько минут заменила ее душевную пустоту. Теперь бывший штаб моторщиков представлял собой четырехстенную коробку, со стоящим посреди столом, и сидящим за ним белокурым солдатом. Федор, не знавший, куда деть глаза от стыда и непонимания своего назначения, уткнулся глазами в стопку белых листов. Он надеялся, что канцелярская работа, заброшенная им с приходом непонятной войны, отвлечет. Когда на пороге появилась Павла Степановна, солдат буравил глазами белый прямоугольный листок.

— Ваше полное имя? — начал он, все также не переводя взгляд.

— Павлина Степановна Шейхер… — низким голосом, проугленным от слез, ответила она.

— Дата рождения?

— 13 декабря 1971 года

— Гражданство?

— Украинка

— Национальность? — на этот вопрос, Павла Степановна ухмыльнулась

— А шо, по мне не видно?

Задольцев озадаченно поднял взгляд. Он не ожидал подобного вопроса, и уж, тем более не представлял на него ответа. То, что женщина была еврейкой — бросалось в глаза сразу: седые кудри, тонковато-закругленный нос, характерное телосложение. Но какое ему было дело до все этого? Человек, который не хотел принимать участия в войне, не смог себе представить, как допрашивать такого же человека.

— Повторяю. Ваша национальность?

— Еврейка, я. Еврейка.

— Понятно. Место проживания?

— Прошлое или сейчас?

Задольцев опять смутился. Он планировал по быстрому разобраться с пленными, и ути курить. Но, если каждый из них будет отвечать вопросами, то вся эта котовасия грозила затянуться надолго.

— Нынешнее.

— Чернигов, бывшее общежитие электриков номер три. Комната 18.

— Понятно. Вы понимаете кто мы?

— Да.

— И кто же?

— Вы те, кто убили здесь мирных людей — переходя со злез на крик, затреслась женщина. — Те, кто убили капитана Остапенко. Те, кто начали эту войну!

Солдат смущенно взглянул на нее. Он не хотел оправдываться, ведь, по сути, оправдания у него и не было. Конечно, ему хотелось крикнуть в ответ что-то вроде «А вы сами-то кто!» или «Какого черта! Все начали вы!», но быть уверенным в этом Федор не мог. Вместо всего этого, он тяжело взглотнул, и, отодвинув листок с ручкой, продолжил допрос.

— Повторяю: вы знаете, кто мы?

— Да. Русская армия…

— Верно. Как вы относитесь к нынешнему военному положению? — Федор сам удивился прописанному в анкете вопросу.

— А шо? Я должна как то на это отвечать?

— По желанию.

— Тогда скажу: шоб все те скоты, которые начали эту войну — сами же в ней и подохли.

Задольцев мысленно кивнул в такт словам женщины. Он быстро перевел взгляд на верхнюю строфу анкеты, и прочитал имя допрашиваемой.

— Так… Павла Степановна… Я написать так не могу. Давайте, я напишу «крайне негативно»?

— Да пишите, шо хотите! Вам видней!

— Где проживают ваши родственники?

— Вух… так по всей ж земле, евреев хватает!

— Я про родных.

— Родители убиты вашей войной. Больше родственников нет.

— Понятно. Ладно, проходите в фургон, он стоит слева от этого здания, и ждите всех остальных.

Павла Степановна, привыкшая вести себя вежливо, громко плюнула на пол и ушла. В фургон, рассчитанный на 20 человек, женщина зашла с гордым видом. Пусть хоть таким, омерзительным способом, она смогла отомстить за смерть Остапенко.

То, что капитан погиб, русским стало известно благодаря женщинам. Ни у кого из солдат не вызвал этот факт подозрения, ведь всем были известны последствия плена для командного состава. Зачастую, капитанов пытали до тех пор, пока либо сердце не останавливалось, либо они не начинали говорить. Второю, к позору обеих сторон, встречалось чаще. Поэтому, как и в годы Второй Отечественной, командиры пытались умиреть смертью храбрых, ну или успеть пустить пулю в висок самостоятельно. Все были уверены, когда началась эта перестрелка, что Остапенко выберет один из этих двух вариантов.

После допроса комендантши, через вопросы Задольцева прошли и все остальные женщины. Инцидентов практически не было, если не считать, набросившуюся с кулаками на Федора, женщину с ребенком. Она зашла в моторную, с оглушающими всю округу матами. Ее не остановил даже, спящий от усталости, ребенок. Чтобы остановить эту убитую горем фурию, к инвентарной прибежало несколько солдат. Было принято решение посадить ее в фургон в самом конце, на переднее пассажирское сидение около водителя.

Последней из двадцати, зашла беглянка. Задольцев вспомнил эту девушку в испачканном суматохой белом платье. Она смотрела на него огромными искристыми от недосыпа глазами. Заметив на себе заинтересованный взгляд., она постаралась стать подальше от стола. Удивленно она осмотрелась. Уже ставшая за день знакомой ей комната, из заставленной всевозможной техникой, превратилось в опустевшую, и словно осиротелую территорию. Когда солдаты вынесли всю мебель, в инвентарной оказалось достаточно просторно. Здесь были лишь стены, давящие на нее своей холодной немотой. Ее сердце сжалось. Еще вчера, она почти уверила Сибитова в своем беспамятстве. Сегодня же, ей предстояла сделать это повторно, но уже для совсем другого человека. Задольцев, все также спокойно буравил глазами листы бумаг. Он суматошно поглядывал на часы, зная, что после двадцати опрошенных, ему удастся покурить.

— Ваше полное имя?

— Я не знаю. — ответила она, и поняла, что сейчас начнется вчерашний день. По второму кругу.

— Что значит «не знаю»? — удивленно переспросил Задольцев.

— То и значит, что не знаю…

— Повторяю. Назовите мне ваши фамилию, имя и отчество.

— Я их не знаю.

Задольцев поднял взгляд. Перед ним стояла молодая девушка, с явными следами насилия. Ее лицо, грязное от пыльной перестрелки, было украшено несколькими синяками и кровоподтеками. Запекшаяся буроватой коркой рана, обрамлявшая уголок губ, была явно двух-трехдневной. По своему опыту, Федор уже мог отличать раны нанесенные непонятной войной от тех, что были схожи с побоями. И первых, и вторых Задольцев уже насмотрелся и в детстве, и во взрослой жизни. И теперь, когда перед ним стояла новая девушка, он осознал, что в черниговской части она была гостем.

— Вы откуда сами?

— Я не знаю.

Федор твердо сжал карандаш в своей руке, и, вскоре раздался деревянный хруст. Она спокойно посмотрела в его сторону. Задольцев, осознав, что начинает психовать, встал из-за стола, и направился к дальней стене моторной. Сердце беглянки сжималось в исступлении. Еще вчера ту же самую картину проигрывала она. Но только на месте этого белокурого человека, сидел, уже знакомый ей, Сибитов. Пока тянулось ожидание своей очереди на допрос, беглянка высматривала моторщика по всем сторонам. Всех раненых мужчин уже давно солдаты оттащили в один угол, вблизи амбара. Большинство из них уже были вывезены русскими. Но Сибитова, среди их числа не было. Боясь думать о самом страшном, она убеждала себя в том, что моторщику удалось чудом покинуть место сражения.

— Последний раз говорю: назовите ваши личные данные! — не выдержав тишины, прокричал Задольцев. От этого мужского и сильного голоса, ее сердце забилось в три раза быстрей. Она ощущала, что сейчас, ком, заключенный в ее горле, уже совсем подбирается к гортани, и, вскоре, не позволит сказать ни слова.

— Я не знаю, кто я!

Задольцев повернул голову на нее. Он увидел, как девушка, истощенная ночными перестрелками, застыла на месте и превратилась в восковую фигуру. Ее глаза, казавшиеся стеклянными, бесчувственно уставились куда то сквозь него. Ощущение вселенского безумия, ставшее объяснением всей непонятной войны, сменилось на чувство раскаяния за все проделанное. Задольцев, охваченный жалостью, понял: перед ним стоит такая же жертва, как и он сам. Непонятная война превратила все поколение нулевых в заложников своих амбиций. Эта девушка, сейчас стала для него, в тысячи раз роднее, чем все те, кого он встретил за последние 2 года.

— Вы поймите. Я вам помочь только хочу, и всего… — растерянно произнес он. Беглянка подняла на него глаза, и, после непродолжительной паузы, ответила.

— Я действительно не знаю, кто я. Откуда родом и как сюда попала. Вы ничего не добьетесь расспросами. Я ничего не помню о себе.

Федор тяжело вздохнул. Он перевел взгляд на пустой лист анкеты. Что в ней прописать? — «Ничего не помнит о себе?» Или, быть может «Все врет, и не идет на контакт», «Не хочет содействовать». Как можно выразить этими военными клише, что перед ним стоит жертва обстояельст, но никак не украинско-белорусский шпион? Желание психануть на все, и выйти из этого экстренного кабинета допроса, чтобы достать сигарету и затянуться, вновь появилось. Задольцев ждал чьей-то помощи. И, как ни странно, именно в этот момент она и появилась в лице, зашедшего без стука, Мальтова.

— Слышь, Задольцев. Тут такое дело — начал он, не обращая внимание на восковую фигуру девушки.

— Что такое?

— Мы нашли одного моторщика. То ли Сибитов, то ли Сизитов… Не суть. Так вот. Он говорит, что среди выживших женщин, есть беглянка.

На этой фразе, она ожила. В глазах вновь зажегся тот искристый огонек, поразивший Задольцева. «Значит, он жив» — подумала она, и тихо, почти незаметно улыбнулась.

— Какая беглянка?

— Ну… Это они так называют людей, незаконно пересекших границу. Тех, что убегают.

— Аааа… А как она выглядит? — спросил Задольцев, понимая, что та, что он только что допрашивал, и есть «беглянка».

— Не знаю. Он вырубился, сразу же после этих слов. Там что-то с плечем у него. Бочкарев приказал в штаб его доставить, так сейчас везем.

После этих словах, ее огонек превратился в пугающее пламя страха. Она поняла, что единственный человек, оказавший ей помощь, сейчас возможно погибает.

— Я та беглянка! Я! — раздался ее голос. Эта внезапная фраза заставила обоих солдат оберунться, и вспомнить, что помимо их, в комнате находиться еще кто-то.

— С чего вы взяли, что разговор именно о вас? — озадаченно спросил Мальтов.

— Они меня так называли.

Мальтов посмотрел на Задольцева, и, только им двоим понятным, кивком головы, и задал немой вопрос «Она?». Задольцев растеряно развел руками.

— Ты ее уже допросил? — вслух произнес Мальтов.

— Да. Говорит, что ничего не знает.

— Так… Понятно. Ладно, давай ее сюда. Мы на машине в штаб этого везем, и ее заодно туда же подкинем.

38

Машина русских, куда сейчас усаживали беглянку, была похожа на крутой грузовик из фильм про сафари. Открытый верх джипа был покрыт новым брезентом и искусственной имитацией лесной листвы. На задних пассажирских сидениях лежал Сибитов. Он был без сознания, и от полученной раны, изредка бредил. Он бормотал несвязные вещи. То, про какой-то колодец, то про какие-то пехотные мины. Воспоминания, всплывающие из прошлых эпизодов жизни, смешались в его, охваченной болезненными галлюцинациями, голове. Сибитов поочередно проматывал в своем подсознании самые важные моменты из довоенного времени — колодец, в родной деревне, где он чуть не утонул в детстве, лекции о пехотных минах, в военном училище… Со стороны, это выглядело так, словно человек подбирал удаленные друг от друга слова, что бы составить общую картину какого-то страшного сна.

Когда беглянка впервые увидела его, такого жалкого, лишенного защиты и сострадания, прежний образ непоколебимого Сибитова пал. Перед ней лежало тело обычного человека, раненого и молчаливо требующего помощи. Мальтов усадил ее на переднее пассажирское сидение, а сам сел за руль:

— Пристегнись, — сказал он, — Дорога не близкая.

После того, как машина выехала с уже знакомой ей территории общежития, она увидела картины из новой памяти. Их путь следования проходил через обугленные остатки Чернигова. Те места, которые стали точкой отсчета в ее новой памяти, вновь всплыли в подсознании. Хоть, большую часть дороги туда, для нее прошли под брезентом в старом украинском грузовике, теперь, сидя на переднем сидении, она вспоминала их. Волнение за бормочущего что-то Сибитова, вновь ушло на второй план, когда она вкрадчиво вглядывалась в городские постапокалептичные пейзажи. Машина ехала достаточно быстро, и часть домов сливалась в один длинный тоннель. Опустевшие новостройки, разграбленные магазины и пустые стены, через полчаса пути стали не так увлекательны. Она сосредоточилась на одном — найти глазами то место, где ее позавчера встретили лазутчики. Беглянка надеялась, что повторное возвращение к нему, прольет хоть малозаметный луч света в ее подсознании.

Когда машина подъехала к самой новому пограничному пункту, она заметила здание, лишенное одной стены. Это и было оно, то место, та колыбель нового для нее времени. Всматриваясь в точку недавней истории, она прокручивала в голове свои первые воспоминания. Птицы, несколько мерцающих в сумерках звезд, и яркий луч, направленный на нее Захаренко — всего навсего три вещи, отозванные ее памятью. Больше ничего, дальше — некуда… Это все, что ей было доступно.

Всю дорогу Мальтов молчал. Ему не очень то хотелось заводить беседу с пленными. Тем более, он не испытывал к ним ни отвращение, ни сострадания.

Незадолго до непонятной войны он потерял жену. Она умерла от рака головного мозга, и последние месяцы ее жизни были превращены в борьбу с вегетативным состоянием. Все родственники отговаривали Мальтова от ожидания смерти супруги. Врачи давали лишь неутешительные прогнозы, и, когда она оказалась прикованной к кровати больничного бокса, было принято решение об облегчении ее страданий. Всеми, кроме Алексея. Его теща даже нашла клинику в Германии, где за умеренную плату могли провести эвтаназию. Но Мальтов, уверенный в чудесном исцелении, отказался.

Жена погибала у него на глазах Час за часом, минута за минутой, он стоял по ту сторону гипералергенного бокса, и, через стекло, наблюдал последние ее вздохи. Когда ее тело перестало двигаться в такт движения воздуха, она, впервые за неделю, открыла глаза и перевела взгляд на мужа. Дотронувшись ладонью к стеклу, он измученно улыбнулся. Так, они попрощались…

Похороны прошли на следующий день. Привыкшие к ожданию смерти, родители уже давно заказали гроб и панихиду для дочери. Его на похоронах не было. Мальтов простился уже там, в больнице. Вместо последней горсти земли, он запускал в воду камни, и тихо напивался в месте их встречи. Они познакомились, когда обоим только исполнилось по 17ть. Молодой, близорукий студент-ботаник и миловидная, кучерявая одинадцатиклассница. Алексея отдали на год раньше в школу, и, поэтому, в то время, когда его сверстники только встречали выпускной, он уже во всю готовился к летней сессии. Нина прогуливалась с подругами по берегу Волги, в тот момент, когда расстроенный из-за пересдачи Леша, сидел и бросал в воду камушки. Непонятная наука для девушек — бросание камней таким образом, чтобы на воде оставались еле заметные круги, была доступна Нине. Глядя на неудачника-очкарика, она подошла первой и предложила его научить. Озадаченный появлением девушки, Леша растерянно согласился. Это день, как и все последующие, пара провела вместе: они шлялись по ночной Казани, пьяные от дешевого вина и дурманящего воздуха.

Прошло четыре года, и они расписались. Все так же по пьяне, и на спор, выпускник химико-биологического института и страшекурсница балетной академии, пришли в ЗАГС и потребовали росписи. Когда, умиленная романтизмом молодых людей, сотрудница все же согласилась на их уговоры, Леша достал настоящее золотое кольцо, и надел его на безымянный палец Нины. Свадьба удалась.

Прошло еще три года, и Мальтовы обзавелись своим жильем. Маленькая, дешевая однокомнатка в старом заброшенном районе Казани, стала для них самым лучшим островком счастья. Леша уже заканчивал аспирантуру, а Нине принадлежала главная роль в академическом театре. Все было хорошо, в этом казавшемся скрепленном самим небом союзе, но пришла беда. После одной из репетиций, Нина упала в конвульсиях. Ее привезли в больницу, стены которой, через несколько месяцев, стали родными для Леши. Диагноз был неутешительным и безперспективным.

Когда началась война, Мальтов проживал свое время в заброшенной однакомнатной квартире. Весь тот уют, сотворенный Ниной, покрылся годовалой пылью. Мальтов пил, а точнее, запивал свое горе. Он бы даже и не узнал про военное положение своей страны, если бы не его друг, а в последующем, сослуживец — Максим Сурков. Он практически за шею, вытянул Мальтова из домашнего склепа.

Сидя сейчас за рулем старенького грузовика, Мальтов еще не знал, что тело его друга, погибшего от одной из пуль Остапенко, готовят к дороге в военную часть.

39

Тем временем, Задольцев нервно курил. Облегчение, которое должно было последовать за первой затяжкой, к нему не приходило. Вместо этого, к солдату пришла непонятная тревога за беглянку. При первой встречи с ней, когда ему пришлось вести девушку из моторной к толпе, он испытал странное ощущение дежавю. Задольцев выводил совершенно незнакомого ей человека из совершено незнакомого места, но при этом испытал до боли знакомее чувство — жалость. Жалость к ней, спасенной то ли чудом, то ли злым роком, в этой непонятной войне.

Она была двадцатой, и по внегласному договору между солдатами, после ее допроса, Задольцев должен был ехать в штаб. Но так как Мальтов увел беглянку, Федору предстояло еще одно военное анкетирование. Докурив, он зашел в моторную, и позвал следующую. Ей оказалась местная кухарка — Аня Стройко. Ополоумевшая от ночных событий, девушка судорожно дрожала. Ее буквально трясло на месте. А зеленовато-карие угольки глаз метались из одного угла в другой.

— Ваше полное имя?

— С…с..строй… й… йко Анннна ПеПетровна, — неожиданно для себя, начила заикаться она.

Задольцев удивленно посмотрел на девушку. Загнанным в клетку кроликом, сейчас, стояла она пед ним. Солдат вспомнил, как в детстве он дружил с одним еврейским мальчиком на улице, который помимо издевок из-за своей национальности, еще и выслушивал упреки про заикание.

Аня, впервые услышав слою новую манеру говорения, ужаснулась. К ней вернулся недуг семилетней давности, который она, при помощи логопедов победила. Девушка не была коренной украинкой. Её родители, приезжие из Северной Осетии, осели здесь не так давно. Восточная кровь смешенная с гремучим коктейлем украинского темпераметра, сделала из раскосой темноглазой девочки настоящую волевую особу. Аня всегда была за правду, за что и частенько получала тумаков от сестер. Когда кто-нибудь из них втихую крал праздничные конфеты, мама всегда обращалась к Ани за поиском преступницы. Привыкшая к честности, девочка закладывала сестер, а ночью, терпела от них темную. Когда Ани было четырнадцать, и ее старшая сестра не пришла ночевать домой, мать вновь воззвала к юному следопыту. Девочка честно рассказала, о послеотбойных приключениях сестры. Разозлившись, та подкараулила Аню в спальне и надела на голову старый мешок от овощей. С криками и визгами покатилась по комнате девичья драка, из которой одна вышла с синяками, а вторая — с заиканием. Как только родители не боролись со страшным недугом дочери — ничего не помогало. И врачи, и бабки-шептухи не могли вернуть дар чистоговорения. Уже смирившись с участью заики и объекта для насмешек, Аня поступила в техникум. И вот, однажды, возвращаясь после последней пары домой, девушка услышала приближающиеся шаги незнакомца. Мужчина, шедший за ней с самого техникума, стремительно приближался. Он держал в руках нож. Когда Аня обернулась, и увидела металлический отблеск, страх превозмог болезнь. Она громко закричала, и созвала всю округу. Мужчину поймали местные, и, вместо милиции, расправились с ним своими дедовскими методами. Переведя дух от испуга, Аня вернулась домой. И уже там, начав рассказывать о случившимся, поняла по счастливым слезам матери, что заикание прошло. Клин клином вышибло.

И, вот теперь, стоя перед Задольцевым, девушка ощущала не опасность, таимую в солдате, а страх за возвращение болезни. Она вслушивалась в свой голос, и, проклиная всю эту непонятную войну, моля Бога о повторном исцелении.

— Дата рождения? — продолжил он допрос, хмурясь над листком. Задольцев думал о том, что стоит ли в графу «Особые приметы» записывать заикание. В принципе, касаемо этой графы, всем солдатам была выдана достаточно смутная инструкция: вписывать все, что покажется вам отличием в человеке. Но заикание не такое уж и отличие.

— 8 ма — ааа-р-та 19…93 года

— Гражданство?

При ответе на этот вопрос, Аня задумалась. Фактически — она россиянка, ведь родилась на территории России. Но последние годы ее жизни прошли под желто-голубым флагом, и, сейчас, для этих людей, она украинка.

— Укк-ра-инка…

— Национальность?

— рус-ск-ая — боязливо сказала девушка, и в упор посмотрела на Задольцева. Молдат удивленно нахмурил брови:

— Как русская?

— Я до… до… 15 ле-е-ет жи-л-а в Рос-сии. Та — а-ам и ро-ро-дилась.

— Хм… понятно… Вы знаете, кто мы?

— Да

— Как вы относитесь к сложившейся военной ситуации?

— Мне-е без-без-без разницы.

— Понятно — облегченно вздохнул Задольцев — Вы сейчас вместе с другими женщина своего поселения, отправляетесь с нами в штаб. Следуйте за мной.

Задольцев встал и повел девушку к грузовику, где уже сидели ее знакомые. Половина женщин, уставшие от суматохи ночной перестрелки, мирно спали. Остальные, наоборот, настороженно смотрели на солдат с автоматами. Федор показал место Ани, а сам сел рядом с водителем. Он радостно закрыл дверь машины, осознавая, что наконец-таки закончил все допросы.

40

Когда Задольцев и часть женщин уехали, началась зачистка территории. Солдаты должны были убрать трупы убитых ночью. А их было не мало. Только в одной казарме, испепеленной дотла, томились вечным сном 40 украинских бойцов. Точнее, их остатки. А еще точнее, остатки всего, что когда-то представляла собой казарма. Под грудой перегоревших балок и брезента, их тела, застывшие в разных позах, остались навсегда. Изначально, Бочкарев приказал своим солдатам сделать хотя бы небольшой ров для погребения противников. Но, когда он узнал о том, что погребать фактически нечего, отменил свой приказ.

Солдаты разбирались с телами тех, кто был убит не огнем, а пулями. Своих, тех, что штурмовали верхний этаж, они вынесли еще раньше. От взрыва, большинство из группы Д, погибло моментально. И их, изуродованные до неузнаваемости, тела были распределены вдоль всего этажа. Когда начали делать зачистку улицы, первым трупом стала Настя Замятько. Девушка, растреленная каким-то русским отморозком, лежала на земле и гордо смотрела в небо. Ее глаза, еще при жизни, взмокшие от слез, направлялись куда-то далеко-далеко, к звездам.

Когда началась ночная перестрелка, Настя смотрела сны в объятьях сонного Мартюка. Одни из первых выстрелов, угодили в окно девушки. Звон стекла и отбивка от стен разбудила пару. Мартюк, еще не догадывавшийся о происходящем на улице, начал судорожно собираться под визги Насти. Из-за бардака в ее комнате, сборы больше походили на суматошное брожение из угла в угол. Настя же, сидела на кровати и вскрикивала от каждой новой пули. Кто-то из русских, услышал эти крики и начал прицельно стрелять по окнам. Заметив это, Мартюк лег на пол, и ползком подобрался к кровати девушки. Их взгляды, полные отчаяния и страха, встретились. Здесь, в маленькой комнатушке общежития, где все началось, благодаря непонятной войне, все грозилось и закончиться. Когда Настя притихла, а моторщик, все же присел к ней рядом, новая волна пуль пришлась по их укрытию. Мартюк наскоро сорвал с себя крестик, и вытянул его к девушке:

— Это же не конец? — спросила Настя.

— Нет… Это только начало… Я — католик. Придержи его у себя, на время…

— Какое, к черту, время? Антон!

Мартюк задумчиво поднял глаза. Он поцеловал в висок девушку, и сполз обратно на пол. Моторщик выставил на уровень окна стул, рассчитывая, что все пули угодят в него, и будет возможность выбежать из комнаты. Вновь раздался пулевой свист. Решетя стул, как мишень, пули, одна за одной, врывались в комнату. Настя растерянно смотрела на комичные манипуляции парня. Ежась, и прижимаясь спиной к стене, она бережно сжимала серебряную цепочку с непонятно-зеленоватым крестиком. Глядя вслед моторщику, она вспомнила один из фрагментов своей довоенной жизни.

Когда еще непонятной войны не было и в помине, Настя жила тихой и спокойной жизнью первой деревенской красавицы. В ее родном селе, где ни у кого не было денег на нормальный компьютер, но находились средства на постоянное пьянство, многие из молодых парней соревновались за внимание девушки. Настя же грезила о богатой столичной жизни, обеспеченной ей, по ее собственному убеждению, ангельской красотой и незаурядными амбициями. Однажды, когда семья Замятько отмечала очередной праздник, одна из старых бабок ей напророчила несчастливую судьбу: «Глаза у тебя красивые, — говорила она, — но пустые. Таишь ты в себе, Наська, злобу на весь мир. И, когда встретишь любимого человека, то к смерти его приведешь, а не к счастью. Берегись влюбляться, Наська, берегись….» Не восприняв слова старой поветухи всерьез, Настя ринулась покорять столицу. Поступив в маленький и никому неизвестный колледж в Киеве, она начала ходить по модным заведениям в поисках богатого спонсора. Не любившая ничего, коме собственного отражения, девушка вскоре обзавелась дорогими платьями, ценными побрекушками и всевозможными воздыхателями. Настя была твердо уверена, что красота, дарованная ей как награда, сможет вывести ее в люди. На этот дар оказался наказанием. Когда Замятько уже перестала размениваться на просто богатеньких, и переключила свое внимание на государственных толстосумов, судьба перестала быть благосклонной. Провинциалка не смогла удержаться и пару месяцев в среде обеспеченных и знаменитых. Спускаясь по пищевой цепочке бомонда вниз, девушка вновь оказалась на дне. Когда тебе 20 вся жизнь напоминает сказку. Но, когда тебе исполняется 23, на место сказки приходит реальность, а на место тебя — новые двадцатиление девушки.

Стоя на вокзале с билетом в родной город, Настя и застала войну. По Киеву объявили эвакуацию, и ее, в числе других жителей, перебросили сначала к Карпатам, а потом, сюда — в Чернигов. Но и здесь проворная провинциалка нашла себе применение. Она стала местной знаменитостью. Правда ценник славы снизился с дорогих украшений до обычных, полученных мородерством, шмоток.

Мартюк, как ей всегда казалось, был очередным способом дохода. Но тогда, держа в руке его крестик, Настя осознала, что все те модные тряпки ничего не стоят, по сравнению с жизнью моторщика. Трясясь от страха, она вспомнила предсказание бабки. Поднимая взгляд на него, девушка растеренно молила всех богов о шансе на ложность пророчества. «Если хоть кто-нибудь есть там на небе… пожалуйста… спаси его» — проговаривая эти слова, Настя обернулась в сторону Мартюка. Он ласково улыбнулся и пополз к выходу.

Моторщик четко следовал своему плану. Он выжидал момента, когда пули закончатся, и он сможет беспрепятственно вывести Настю. Посчитывая варианты побега, он забыл лишь об одной значительной детали — комната, в которой он находился, была заперта изнутри. Мартюк лично закрывал ее, чтобы провести спокойную ночь. Ключ висел на ручке окна, и чтобы его достать, нужно было поровняться со стеклянным выходом. Доползая до двери, моторщик вспомнил об этом и жалобно посмотрел в сторону Насти. Они поняли друг друга. Выхода не было — один из них, должен был подойти к окну. Перекрестившись, моторщик встал…

…

Настя смотрела на труп любимого. Она проклинала предсказания, небеса и эту войну. Расстреленный таким же солдатом, как и он сам, Мартюк держал в руке ключ. Кровь, стекающая вдоль его щеки, каплями падала на платье девушки. Крича от разрывающей все внутри боли, Настя швырнула крестик под кровать. Она встала, и как лавина, не замечая ничего вокруг, выбежала из комнаты.

Их тела, солдаты кинули в общую яму. Котлован в земле стал усыпальницей для 19ти оставшихся жителей Чернигова. Город, разрушенный до руин, хоронил последних своих обитателей.

4

41

Территория небольшого российского городка Городня ныне напоминала военную зону. По сути, она таковой и являлась, но СМИ упорно твердили об обратном. Все газеты пестрили заголовками о мирной жизни коренных городнячан, собирающих ежедневно По периметру город был обнесен железной проволокой, просветы которой напоминали кадры из посреволюционныз фильмов. Кругом степь и заросли, а город, словно спасаемый от чумы миролюбивыми доброжелателями, оказывался под надсмотром.

Она смотрела на новую пограничную зону. Новая точка перевала казалась ей такой же, как и предыдущая — пустой и отпугивающей. Разница была лишь в том, что небо этой было обрамлено замысловатыми узорами колючей проволоки. Пустырь и несколько казарм —все что осталось от северо-запада города. Глядя на них, она вспоминала всю вчерашнюю ночь. Память, отказавшая в идентефикации, с ценичной точностью демонстрировала картинки пулевого дождя, убийства и перестрелки. Детали, засевшие где-то глубоко в голове, как пульс всплывали все новыми и новыми подробностями. Беглянка словно перенеслась обратно во времени, и уже со стороны наблюдателя, смотрела на все происходившее.

Отогнав машину к казарме, Мальтов приказал отнести тело Сибитова в госпиталь. По быстрому он рассказал сослуживцам истории своих пассажиров, и направился к Бочкареву. В то время, когда солдат шел к штабу, из окна за ним внимательно наблюдал, прибывший ночью из Москвы, Дворянников. Он стоял в кабинете Бочкарева, и любознательно рассматривал часть. Хитро переводя взгляд из угла в угол, гость надменно посматривал в сторону командира. Бочкарев, озадаченный визитом такой важной персоны, смирно сидел за столом и изображал бурную работу. Нет, Бочкареву было чем заняться. Но решать важные вопросы в присутствие этого столичного франта он не хотел.

— А у вас тут тихенько, позвольте заметить — вальяжно начал Дворянников

— Это пока тихо. Скоро черниговских привезут, — поднял на него глаза Бочкарев

— Да нет, Игорь Владимирович, я не про это. Я имею ввиду, что ваша часть находиться в таком шатком, в географическом плане, положении, и Вы, умудряете сохранять спокоствие.

При этих словах, Бочкарев почувствовал, как слюна застряла у него в горле. Желание кинуть бумаги в лицо Дворянникова соперничало в нем, с желанием уйти, хлопнув дверью с собственного кабинета.

— Вы понимаете, Игорь Владимирович, дело то вот в чем: вся страна сейчас находиться в крайне нестабильной обстановке. Вместе спокойного существования, мы вынуждены вести полевые бои, схожие по масшатбу с боями Второй Мировой…

«Тебе ль этого не знать, рожа жирная, — думал про себя Бочкарев, делая вид внимательного слушателя. — Приехал сюда свои понты показываться. Вали в Москву свою, и всем богатеям, таким же как и ты, рассказывай про свои переживания. А то приперся сюда, меня проверять»

— Мы, в государственной думе, делаем все возможное ради обеспечения стабильности. Но здесь, так сказать, на месте, мы считаем, стоит провести небольшие кадровые изменения. Исключительно, в целях улучшения качества гос. обороны

«Ну ясно… сдвинуть меня решили там… совсем зажрались там в Москве»

— В общем, я бы хотел поприсутсвовать в части несколько дней, и самостоятельно убедиться в правильности выбора именно Вас на эту должность… — отворачиваясь вновь к окну, закончил свою речь Дворянников. Он достал из верхнего кармана серебристый портсигар, и медленно потянулся за сигарой.

— У нас не курят в помещениях, Сергей Федорович, — встав, пробубнел Бочкарев.

— Странно… очень странно, — ответил Дворянников, и медленно пошел к выходу.

Уйти из штаба ему помешал внезапный визит Мальтова. Отдышавшись, после трехэтажного поднятия по лестнице, он начал:

— Здравия желаю!

— Здравствуй, Мальтов. Группа уже вернулась?

— Нет, Игорь Владимирович! Я в числе первых, по особенно важному делу.

— А вот это уже интересно, — кладя на место сигару, встрял в диалог Дворянников.

— Докладывай, Мальтов, — кивнул Бочкарев.

— Нам удалось задержать одного из моторщиков. При себе он имел документы на имя Сибитова Алексея Михайловича, 1988 года рождения.

— Интересно, очень интересно… продолжай — размеренно проговорил москвич, и перевел взгляд в сторону командира. Мальтов также удивленно посмотрел на него. Бочкарев, осознавая, что никак не сможет выпроводить незваного гостя, подмигнул солдату.

— Он сейчас находиться в госпитале, так как был ранен при перестрелке.

— Этот ваш… как его… — встрял Дворянников

— Моторщик — помог ему Мальтов

— Моторщик. В сознании?

— Да, по дороге пришел в себя.

— И можно начинать допрос?

— Сергей Федорович — перебил его Бочкарев — у нас немного иные методы… Мы даем людям отдохнуть после ранений.

Дворянников потянул бровями. Он удивленно и небрежно обернулся в сторону командира, затем, перевел взгляд на солдата, и вновь возвратился к первому

— Так может в этом то и проблема, уважаемый Игорь Владимирович? Вы относитесь к врагам с сочувствием?

— Они, прежде всего, люди — возразил Бочкарев.

— Нет, Игорь Владимирович, они, прежде всего, враги! И от вашего командования зависит, станут ли враги говорить или нет!

— Я настаиваю на том, что этому моторщику требуется отдых! — процедил сквозь зубы Бочкарев. — Пока здесь командир я. И принимать решения буду я! Мальтов, продолжай.

— Ну так вот. Вместе с моторщиком была задержена и доставлена пленная.

— И какой интерес на представляет? — вновь включился Дворянников

— Она говорит, что потеряла память. И абсолютно ничего не помнит.

— И что это может значить?

— То, что она, возможно русская! — ответил Бочкарев, вместо Мальтова.

— Или то, что она шпион! — дополнил свой вопрос Дворянников. — Солдат! Отведи нас к ней, будем узнавать вместе, раз твой командир отказал в допросе моторщика.

Мальтов и Бочкарев переглянулись.

— Выполнять команду, — пробубнел последний, и иронично посмотрел на своего гостя.

42

Беглянку Мальтов оставил у пограничного КПД. Она удивилась подобному месту. Ведь, если бы она была бы на самом деле шпионом, то, навреняка смогла бы разведать нужную информацию. Но она не шпион, а просто человек без памяти, имени и истории. Вместо традиционных для фильмов шпионских приспособлений, у нее лишь сгусток остаточных воспоминаний о вчерашнем дне.

За ней наблюдал солдат. Его фигура — несуразная, тонкая и совершенно не примечательная для мужчины, казалась отталкивающей. Веснушки и рыжие волосы придавали этому пареньку детский вид, пугали своей яркостью. Солдат разбирал бумаги и сонно посматривал в сторону беглянки. Она, сжавшись на месте, разглядывала сельско-хозяйственный плакат времен хрущевской оттепели. На нем был изображен старинный трактор и улыбающийся фермер. От этого плаката тянуло фальшью: и трактор, и улыбка — были не настоящими, статичными, словно сдернутыми из ниоткуда.

В двери показался Мальтов. Вслед за ним в маленькую проходную КПД зашел Бочкарев и Дворянников. Мальтов жестом указал в сторону беглянки. Испуганная появление новых людей, она вопросительно посмотрела в их сторону и прижалась к боковушке деревянной скамейки.

— Это она? — вальяжно спросил Дворянников, уставившись на гостью.

— Да, — ответил Мальтов

— И почему же вы, Игорь Владимирович, — обратился первый к капитану, — разрешаете своим солдатам, оставлять потенциальных шпионов на территории Российской федерации? Да и, тем более, в таком легкодоступном ко всему месте?

— Виноват — отупленно ответил Бочкарев, и косо взглянул в сторону Мальтова. — Пройдемте.

Она поднялась и еще раз окинула взглядом свое временное пристанище. Беглянке казалось, что и статичный рыжеволосый солдат, и неправдивый плакат, лишь начало нового пути, ведущего в никуда.

Вся компания вышла. Мальтов, за ним беглянка, Дворянников и Бочкарев направились в штаб. Ее усадили на неоправданно высокий, для такой маленькой комнатки, стул. Не поднимая взгляда на мужчин, беглянка уже проигрывала в голове ленту последующих вопросов.

— Так, как вы говорите, вас зовут? — все также вальяжно, начал допрос Дворянников. Мальтов и Бочкарев переглянулись. Капитан, уже свыкшийся с наглость столичного гостя, почти незаметно пожал плечеами.

— Я не знаю… — робко ответила она

— Очень интересно… А откуда вы, милая барышня?

— Сергей Федорович! — окликнул его Бочкарев. — Здесь вопросы задаю я. И я считаю ваше поведение по отношению к девушке фамильярдным.

Дворянников не ожидал такого одергивания, от трясущегося капитана. Он злобно посмотрел на вояку, а потом все также, злобно, начал:

— Позвольте, Игорь Владимирович! Из-за такой нерешительности и излишней мягкости, как ваше, наша страна терпит потери! Нечего церемониться здесь со шпионами!

— Я не шпион — процедила сквозь зубы беглянка, и вновь уперлась взглядом в пол.

_ А кто вы, позвольте узнать?

— Я не знаю…

— Ясно.. Так дело не пойдет… — Игорь Владимирович, у вас есть особые наработки, так сказать, чтобы общаться с подобного рода вражескими обьектами.

— Сергей Федорович, я бы попросил вас покинуть помещение.

— Что? Вы ли мне это говорите? — возмущенно вскипел Дворянников. В его интонации была слышна речь напраказнившего капризного мальчишки, которого только что лишили игрушки. — Мы, в государственной думе, значит, сутками заботимся о безопасности нашей страны, а вы тут врагов защищаете?

— Я никого не защищаю. Тем более, если девушка ничего не помнит, вполне вероятно, что она является гражданкой России. И я повторяю свой приказ — покиньте помещение!

— Что ж, Игорь Владимирович, я смотрю, по хорошему у нас с вами дело не пойдет. Придется писать мне уведомление, о вашем нежелании идти на контакт.

— Пишите, что хотите — разозлившись пробубнел Бочкарев. — А сейчас — покиньте помещение. Пока я здесь капитан, и приказы отдаю тоже я!

Дврянников приподнялся с подоконника, на котором он успел примоститься, и пошел к двери. Он ехидно посмотрел в сторону Бочкарева, и, сквозь полуубыбку, процедил:

— Все верно сказано, пока вы здесь капитан

Мальтов и Бочкарев застыли в исступлении. Лишь громкий хлопок двери привел их в чувства. Они переглянулись, и, вновь, посмотрели на беглянку. Девушка, все также тихо сидевшая на стуле, повернула голову к окну, вид из которого выходил на казармы. Она заметила, как двое солдат под руки несли Сибитова. Сердце в ней, отчуждающее все происходящее, начало разьяренно стучать.

— Как ваше имя? — обратил на себя внимание Бочкарев

— Я не знаю.

Мальтов посмотрел в окно, и одернул капитана:

— Вот, ведут моторщика

Заметив заинтересованный взгляд беглянки, Бочкарев захлопнул шторы и велел Мальтову выйти. Он достал из верхней полки стола серовато-красную пачку, вытащил долгожданную сигарету, и закурил.

— Ты не против? — обратился он к девушке

— Нет. Курите

Капитан сел на свое кресло, и вдумчиво затянулся. Молчаливая тишина, в которой сейчас погрязла эта комната, давила на его плечи. О чем можно было говорить с человеком, который даже не мог назвать свое имя. Еще и приезд этого стукача пришелся совсем не кстати. Глотая серый дыб, Бочкарев думал о своем двояком положении. Безусловно, сегодняшней ночью была совершенна одна из важнейших операций, за его военную практику. Фактически — задача была выполнена: гарнизон Чернигова-взят, моторщик — захвачен. Но какой ценой далась эта галочка в отчетах? Если сейчас моторщик умрет от потери крови, то его, капитана Бочкарева, точно никто по головке не погладит. А эта… Черт бы ее побрал. Сидит тут, что-то высматривает. В этой непонятной войне и отношение к людям стало непонятным. Перед ним сейчас молодая девушка, ровесница его родных детей. И, по сути, он хочет ее отпустить. Но там, в Москве, где сидит такой как Дворянников, беглянка, как минимум, враг родины. И, если, ее действительно отпустить — то, где гарантия, что она не пойдет к украинцам сдавать всю информацию.

— Значит, мы поступим так, — докурив, прервал молчание он. — У нас в части через пару дней приезжает военный врач. Если он действительно меня уверит в твоем беспамятстве, то мы оставим тебя в покои, и переведем в Москву. Знаешь где Москва?

— Да

— Так, вот. В Москву. Дальше уже, пусть они решают, что с тобой делать. Если ты врешь, и, на самом деле, помнишь кто и что ты — пеняй на себя. Пока, это время, ты будешь жить под конвоем, в гарнизоне.

— Хорошо.

43

Раненного Сибитова перетащили в госпиталь. Там, моторщика, должны были осмотреть и, по возможности, вылечить. Все солдаты понимали, что не будь их пленный украинским моторщиком, с ним бы никто не церемонился. Добили бы на месте, чтоб не мучался. Но, если он знает информацию, то обязан ее предоставить.

В госпитале, организованном в старом здании школы, работал один единственный врач. Им был, бывший талантливый и падающий надежды дантист, Евгений Георгиевич Тролликов. В мирное время под его началом работало целое отделение челюстно-лицевой хирургии городненской областной больницы. Он был главным детским зубодробителем.

Когда началась непонятная война, Тролликову, по законам военного времени, пришлось экстренно пройти курсы врачей-массовиков в Москве. Именно такое название, дали доктора сами себе. На полугодовалых курсах, где собрались и хирурги, и дермотологи, и даже ухогорлоносы, готовили универсальных врачей, способных и от простуды в полевых условиях вылечить, и гангрену там же остановить. Пожилые и молодые, одаренные и не очень, все они, как школьники, сидели за партами, и слушали краткий курс для наследников Гиппократа. Когда Тролликов ехал в столицу, он попрекал правительство и сложившуюся ситуацию за то, что лишился хорошей работы. Он снова должен был стать студентом МЕДа, но вместо скучных лаб по фармакологии и гистологии, учить основы хирургии и терапевтического лечения. Старый профессор в кипельно белом халате, объяснял им, взрослым людям с мнголетней практикой, как пользоваться обычным ножом вместо скальпеля.

В основном, все студенты отнекивались от учебы, пропагандируя опыт вместо реальности. Но, когда реальность действительно настала, даже отличник Фролликов был не готов к ней. Когда его вернули в родную Городню, и выделили под госпиталь целый этаж бывшей школы, он ужаснулся. Вместо нормальных кроватей, для больных были сбиты из парт плосковатые настилы, стирильные бинты заменили женскими колготками, а большинство из анестетиков — обычной водкой. Тролликов начал упорно добиваться правды в Москве. Он звонил, писал, лично приезжал на ковер к министрам, чтобы выбить хотя бы минимальный набор средств для врачебной практики. Тогда то за ним и закрепилась слава скандалиста и эксцентрика. Хоть, в Гордне никто и не болел толком, часто к Фролликову привозили раненых после украинских нападков. Так или иначе, он был вынужден их лечить. Но это лечение, больше походило на продление мук больных. Когда местная анестезия проходила, и в покоях госпиталя появлялся мужской перегар выздоровления, больным вновь заливали водку.

Однажды, правительство все-таки пошло на уступки, и выделило скандалисту в белом халате, мед. помощь. То ли ради шутки, то ли ради отчетности, в Городню доставили несколько коробок с противотуберкулезной вакциной. Фролликов усмехнулся. С того момента, вся часть была защищена от туберкулеза. Но, жаль, так и вымирала от ранений.

Увидев Сибитова, с пробитым насквозь пулей плечом, Евгений Георгиевич хотел выть от обиды. Перед ним лежал мужчина, с простейшим, по сути, боевым ранением. Такое увечие смог бы вылечить второкурсник любого мед ВУЗа, а он — дипломированный специалист — не может. Чем оперировать: простыми ножами с местной полевой столовой? Или, быть может, обычными лезвиями с солдатских станков для бритья? Тролликов был в отчаянии. Он распорядился перенести раненого в чистую палату.

Сибитов изредка приходил в себя. Находясь в бреду собственных галлюцинаций, он размыто осозновал, что происходит вокруг. Какая-то палата, больше похожая на детскую комнату, какие-то люди, напоминающие больше оловянных солдатиков из мультиков, чем настоящих противников… Все бегали вокруг него, и, пытаясь помочь, создавали панику. Когда в палату вошел первый мужчина в выцвевшем белом халате, моторщик снова отключился.

Фролликов, смущенный собственным дешевым видом, и видом того, кого предстоит сейчас лечить, вошел в комнату к Сибитову. В руках врач держал обычный кухонный нож, пару витков старого бинта, и два литра спирта.

Спирт в Городне было найти — не проблема. Местные жители, известные самогонщики по всему краю, в изобилии располагали потенциальной медицинской анестезией. Он приподнял голову Сибитову, и старательно влил ему в глотку несколько глотков целебной жидкости. Когда моторщик, захлебнувшись упал назад, врач птянулся за ножем…

Спустя полчаса пуля лежала около кровати, а сам больной мирно спал, дыша отечественным перегаром.

44

Тем временем, Задольцев направлялся в свою казарму. После ночной суматохи и дневных допросов, желание поспать стало доминирующим над всеми процессами жизнедеятельности. На удивление, он даже не хотел курить — столь сильно была велика надежда на несколько часов пограничного уюта. Задольцев надеялся, что в казарме он сможет насладиться одиночеством, ведь большинство из солдат, еще не вернулись с Чернигова.

Так и произошло. Опустевшая спальня сорока человек застыла в одиноком ожидании своих посетителей. Уставший от всего произошедшего, Мальтов, не разуваясь, свалился на грязные простуни. Закрыв глаза, он мысленно промотал все события последних 12ти часов, и невольно остановился на самом ярком — лице беглянки. Какое-то странное ощущение, возникшее еще тогда, при первой их встречи, вновь завладело солдатом. Он, привыкший к равнодушию непонятной войны, чувствовал раскаяние и немой стыд за жизнь неизвестной ему девушки. Покалеченная она, вызывала именно стыд, а не жалость. Задольцев ощущал его всем телом, и, главное — сердцем. Он понимал, что сейчас ее повели на допрос, и, вполне вероятно, уже полным ходом совершается традиционный пыточный ритуал. Вина за это все, лежала, в том числе, и на его плечах. Тяжким бременем, она заставляла солдата ворочаться на кровати, и придумывать себе оправдания. Стандартное «по законам военного времени», уже не действовало. Здесь, в непонятной войне, каждый ее участник становился палачом. Разница была лишь в том, насколько палач мог сопереживать своей жертве. Ведь, одно дело, убивать до зубов снаряженных противников, и, совершенно другое, — ни в чем не повинных жертв обстоятельств. Гоня от себя мысли о свершившемся, Задольцев уснул.

Спустя полчаса, его разбудил забредший в казарму Мальтов. Солдат копашился, и явно что-то искал под своей подушкой.

— Кто здесь? — окрикнул он, заметив, непонятное движение в дальнем углу.

— Это я, Задольцев… — послышался сонный голос.

— А… Ну спи, спи… Я за сигаретами зашел. У тебя нет?

Задольцев приподнялся на локоть, и вытаращил глаза в сторону своего будильника.

— Глянь в сумке… Там должны еще остаться…

Мальтов уверенно направился к его кровати. Он выхватил сумку, покапошился в ней, а затем, убедившись в положительном результате своих поисков, сел рядом. Задольцев удивелнноп осмотрел на него.

— Что-то еще? — все также сонно раздался низкий голос.

— Помнишь ту девушку… Беглянку… Или, как ее там…

— Ну…

— Так на жену мою первую похожа. Глаза чистые какие-то

Задольцев приподнялся, и сел рядом. Желание расспросить информацию про нее, возникло сразу же, но продемонстрировать его, солдат боялся. Вдруг, еще не так чего подумают … — думал он, и, молчаливо надеялся, что Мальтов сам продолжит рассказ.

— Очень похожа. Я даже удивился, сперва.

— И что с ней? — не выдержал Задольцев

— Да не знаю… Ее Дворянников велел допросить…

— Что за Дворянников?

— Ну шишка эта… Московская… Он к нам месяц назад приезжал, помнишь?

— Тот, что речи еще перед всеми толкал?

— Ага, он. Так вот, говорят, приехал, Бочкарева проверять. Сместить его хотят…

— За что?

— Да, хер их знает… Мол, не справляется со своими обязанностями…

Задольцев встал с кровати, и потянулся к сумке. Выняв еще одну сигарету, уже для себя, он кивнул в сторону Мальтова:

— Пойдем?

— Пошли… — растерянно произнес тот.

Солдаты вышли из казармы, и отравились на импровизированную курилку. Официаьно на территории части курить было нельзя, но все, включая Бочкарева, игнорировали столичное распоряжения. Подкурив, они продолжили свой диалог.

— Так, что там с этой беглянкой? — начал Задольцев

— Не знаю. Бочкарев — мужик умный, наврядли прикажет что-нибудь с ней сделать… Но этот франт…

— А ты слышал, что он хотел?

— Да вроде как… Ничего не понятно. Тот не верит, что она память потеряла. Думает, что разведчица… Или что-то типа того…

Задольцев растерянно ухмыльнулся. Вариант того, что доправшиваемая им сегодня девушка, действительно, была одной из моторщиков, был вполне реальным. Уже были случаи, когда в других частях, приходили такие бегляцы, и, спустя, несколько дней, всех русских убивали… Но, что-то, потаенная там, под военной формой, буквально кричало об обратном. Солдат не мог поверить в то, что беглянка могла сотрудничать с украинцами.

— Бочкарев, наверное, ее в карцер отправил — затянувшись, продолжил Мальтов. — там ее подержат, пока сама во всем не сознается…

— А, если не сознается? Ну, я в том смысле, если ей реально память отшибло… Что тогда?

— А ты сам-то в это веришь? — поднял глаза Мальтов. Что ответить на такой вопрос Задольцев не знал. Сказать, что «чувствую — нет» было бы также бессмысленно, как и весь этот балаган, именуемый непонятной войной.

— Ну мало ли…

— Ну, если она беглянка, то разбирательсто начнется. Откуда, кто и как… А это, сам понимаешь, дело долгое.

— Ну да…

— Ладно, пойду и я посплю… — затушив сигарету, закончил Мальтов.

— Иди, иди…

45

По приказу Бочкарева, беглянку посадили в карцер. Сбитая из старх досок комнатушка, больше напоминавшая деревенский сарай, казалась слишком громоздкой для такой маленькой части. Атрибутами карцера была солома и старая проржавевшая кровать. Она удивилась, при виде кипельно белых простыней, покрытых смесью пыли и паутины. Явно в карцере, сделанном на быструю руку, давно не было постояльцев. Беглянка, измотанная последними днями новой жизни, тихо спустилась на жестяной матрац. Под ее весом, прогнувшиеся пружины издали непонятный для металла звук. Она потерянно вздохнула. Осознание нового этапа уже пройденного день назад расспроса вновь вернулась к ней.

Она сжалась в углу кровати. Глядя на узенькие проемы между сколотыми досками, беглянка напрягала свою память. Она требовала от нее хоть каких-то ответов на уже ранее поставленные вопросы. Но, обрывки памяти расплывались в затейливых многоточиях.

Страх, который должен был возникнуть у вполне нормального человека, остался позади. Уверенная в собственной неуязвимости, она продолжала истязать себя расспросами. Вчерашние лица сменились на новые. Но и те, и другие оставались лишь сгустками настоящего времени, никак не соприкасающегося с временем прошлым. Все ее нынешнее окружение стало калейдоскопом новых людей. Вслед за этой вереницей, гнались события. Странно, она пыталась связать их между собой, и, возможно, найти между ними параллели. Но то сходство, которое вызывала ее память между «Второй Мировой и Сталиным», не возникало при мысли о «Сибитове и Неназванной Войной». Расстроенная от собственной безысходности, она уснула.

Сон, забравший вчера у нее последние попытки на осознания собственного я, теперь, словно лабиринт, погрузил ее в новую реальность. В нем, она увидела отражение всего произошедшего за эти три дня, в какой-то гипертрофированной форме. Вместо лиц Остапенко, Сибитова, Захаренко, Бочкарева, Мальтова и Задольцева перед ней всплывали размытые силуэты людей в одинаковой военной форме. Различия между ними не было, но подсознательно, было понятно, что перед ней враждующие между собой противники. Они томно и медленно поднимались на высокую гору, где, позже, остановившись, смотрели в небо. Первое ее воспоминание — полярная звезда — стала объектом их интереса. Они вдумчиво смотрели на ночное светило, показывали пальцами, переговаривались между собой. Одни, а затем и другие, останавливались и высоко поднимали голову вверх, чтобы лицезреть первую предвестницу ночи. Когда все действующие лица замерли, звезда начала свой путь вниз. Стремительно набирая скорость, она разгоралась раскатами зарева и превращалась в огненную комету. Упав на землю, звезда породила сильную волну пыли, захлестывая все на своем пути. Внезапно, все лица героев сна прояснились. Шею Захаренко овивала толстая скрученная вдвое веревка. Плечо Сибитова, перебинтованное в несколько кругов, струилось кровью, которая капала на усланную огнем землю. Бочкарев и Остапенко были истерзаны пулеметной очередью, и, карабкаясь на четвереньках, продолжали смотреть вверх. Мальтов, сжимая в руках винтовку, разгоряченно смотрел на вырванные остатки своих ног. Лишь Задольцев, в полуобороте уставив свой взгляд на небо, казался невредимым. Вскоре, во сне появилось новое действующее лицо. Им была она. Держа в руках длинный остозаточенный нож, она поднималась по горе. Шаг за шагом, она все ближе прижимала к себе этот металлический образок. Дойдя до других, она остановилась. Первым, над кем был занесен ее нож, стал Захаренко. Без капли сожаления, беглянка пронзила им голову своего обидчика. Тот пал ей под ноги, что привело к появлению улыбки на ее лице. Все обернулись. Все… Кроме Задольцева. Солдат все также крепко стоял на ногах, и буравил взглядом небо. Она поочередно подошла к каждому на той горе, и проделала все тот же смертоносный ритуал. Ни медля, она занесла нож над Сибитовым, и быстрым рывком лишили его жизни. Когда очередь дошла до Задольцева, беглянка остановилась. Она одернула игнорировавшего ее солдата, и ужаснулась: все лицо его было покрыто ссадинами и синяками. Переносица его была сломана, и обрамлялась двумя симметричными фиолетовыми кругами. Нож упал… Она посмотрела на небо. Новая полярная звезда, появившаяся, после убийства Сибитова, вновь набирала обороты, и стремительно падала на землю. Задольцев усмехнулся и, подняв нож, протянул его беглянке. Та, не мешкая, выхватила нож и занесла над его головой…

Раздался громкий хруст…

— Подъем! — послышался голос, вырывающий ее из реальности сна. На пороге карцера стоял Задольцев, и держал перед собой металлическую посудину с сероватой субстанцией.

— Это тебе, еда. Понимаешь? — переспросил он, глядя на испуганный вид заключенной.

Беглянка, ощупывая простынь, вымокшую от кошмарного пота, растерянно кивнула головой

— Что? Кошмары снились? — попытался пошутить Задольцев, но сразу же себя одергнул, сменив тон на серьезный: — Тут перловка, тебе нужно есть

— Спасибо.

Солдат поставил тарелку около кровати, и направился к выходу. Внезапно нахлынувший на него интерес, заставил остановиться и развернуться обратно.

— Ты кто такая будешь?

Она глубоко выдохнула, и смущенно пробормотала:

— Я не помню…

— Это правда, что не помнишь?

— Да — более уверено ответила она и потянулась к тарелке. Задольцев подошел ближе

— Ты понимаешь, что всю правду про тебя все равно узнают?

— Мне бы и самой этого хотелось бы…

Не ожидав подобного ответа, солдат сел к ней на кровать

— Слушай. Я тебе верю. Но начальство не верит, и будет проверять. Ты должна понять, что здесь нет дела до ваших бабских интриг. Тут война идет. Ты понимаешь?

— Понимаю…

— Если выясниться, что ты врешь — то не поздоровиться. Сразу убьют. Понимаешь?

— Понимаю…

Задольцев перевел свой взгляд на дверь. Ему хотелось хоть чем-то помочь, но ощущение собственной бесполезности, овладело им. Он туповато посмотрел еще раз на беглянку.

— А что ты помнишь вообще?

— Ничего. Абсолютно ничего…

— Ладно. Я пойду. Скоро тебя на допрос поведут, не ври ничего там. Все равно правду узнают…

— Хорошо.

Задольцев вышел из карцеря, оставив ее в одиночестве собственных мыслей. Находясь в замкнутом пространстве огороженного деревом четыехугольника, она старалась не думать ни о чем. Сейчас ей хотелось сжаться в еле заметную точку, и, уже из нее наблюдаь за всем происходившим. Ночной сон внес градус опасения и страха. Здесь в пустоте собственных мыслей, она чувствовала себя неуязвимой.

46

Утро нового дня в Городне наступило строго по военному расписанию. Только показавшееся солнце, напоминавшее огненный диск, взошло в положенное время. Оно, согласно природному уставу, полило своим светом всю часть, и, даже, захватило несколько близлежащих вымерших деревень.

Когда стрелки асов приблизились к заветной шестерке, Бочкарев уже не спал. Он все также, как и вчера, блуждал по комнате и нервно курил. По сути удачная операция, грозилась стать главным провалом в его карьере. Черниговская часть была взята с наименьшими потерями, но тот, кто им был нужен — украинский моторщик — до сих пор играл со смерть по собственным правилам. Бочкарев вспоминал, как предыдущей ночью, в самый разгар операции, к Городне подъехала черная машина, и своим появлением отзнаменовала приезд московской проверки в лице Дворянникова. Столичный гость предвещал беды на всю Городню. Он предаставил капитану новый указ Москвы — взять в плен украинского шпиона. Возможно, приказ был бы доставлен во время, но машина Дворянникова заглухла посреди дороги. Стечение обстоятельств могло стать решающим для нескольких отрядов солдат.

Сейчас, в шесть часов утра, Бочкарев потерянно клял судьбу с ее непредсказуемыми поворотами. Так или иначе, капитан ждал разжалования из-за непреднамеренного срыва операции.

Тем временем, Дворянников, мирно спал в своей отдельной комнате. Он еще вчера продумал ход своих последующих действий. В Москве ясно дали понять «Бочкарева — сместить», и теперь, ему предстояло лишь найти причину для официального увольнения. Своеобразный нрав капитана Городни не устраивал начальство. Слишком уж, Бочкарев, заботился о своих солдатах, и всячески, пытался их выгородить. Дворянникова же послали, как одного из лучших поисковиков причин. Сегодня, он должен был присутсвовать на допросе беглянки и моторщика, чтобы отыскать повод для увольнения. Хотя, превратное толкование их вчерашнего разговора, уже могло служить хорошим аргументом.

Когда будильник прозвенел, Дворянников сонно потянулся. Спешить ему некуда, ведь, оба допроса должны были произойти исключительно с его подачи. Глядя через широкую раму окна, он мысленно проигрывал все свои будущие действия. Сейчас, он должен был придти к Бочкареву, и прямым текстом приказать ему устроить допрос Сибитова. Затем, выслушав неподуставный диалог капитана и украинского шпиона, провести разъяснительную беседу с первым, и направиться к беглянке. Дворянников должен был сделать все возможное, что бы Бочкарев продемонстрировал всю свою неквалифицированность. Москвич перевел взгляд на часы, и, выяснив, что в его запасе есть еще 15 минут, томно забрался в кровать.

Бочкарев ждал визита Дворянникова. Тот явился, словно по расписанию — ровно в 10,00. Чистовыбритый подбородок был лаконичным продолжением дорогого костюма. Весь этот футляр вполне бы подошел для прогулки по набережной Москвы-реки. Здесь же, где полным ходом шла война, он казался издевкой над всеми. Дворянников явно чувствовал это, и не стесняясь провоцировал на себя подобную реакцию.

— Доброе утро, Игорь Владимирович!

— Здравия желаю! — вяло ответил Бочкарев, и, как и вчера, потянулся к бумагам.

— Как ночь прошла?

— Как и всегда — согласно уставу.

Дворянников понял, что Бочкарев сам нарывается на неприязнь, и всячески пытался продлить смакование своей государственной неприкосновенности. На лице капитана было написано все — ненависть, злоба и омерзение, но гостю все эти чувства были скорее приятны, чем омерзительны. Он молча прошелся вдоль кабинета, и, полуприсев на окно, продолжил свой допрос:

— А как моторщик? Пришел в себя?

— Да. Но после вчерашней операции, он несет какой-то бред.

— Вы действительно считаете, что он несет бред?

Бочкарев удивленно поднял глаза.

— Знаете, Игорь Владимирович, мне в Москве дали четкие установки — собрать информацию о внутренней работе в Городне. Я, как честный человек, не хотел упрекать вас в неправильности методов. Но, позвольте. Вы относитесь к мотрщику, украинскому шпиону, словно перед вами провинившийся племянник!

— Что вы имеете в виду?

— Я имею ввиду то, что вы с ним излишне сюсюкаетесь! Мне придется об этом доложить куда следует! Вы понимаете, чем это черевато?

— Понимаю… — капитан опять склонил голову над столом.

— Вам ведь известно, что бывает после…

— После ваших доносов? —не выдержал Бочкарев, привставая со стула. Наблюдая за опешевшим Дворянниковым, он оперся на кулаки.

— Почему же сразу доносов? — игриво произнес москвич.

— Да потому что! Вас бы с другой целью сюда не отправили бы! Чего вы от меня хотите?!

— Ни я хочу! Страна хочет! Вы, должно быть не понимаете, что от успеха данной операции, во многом зависит ход войны!?

— Все я понимаю!. Это вы там, в Москве, не понимаете того, что, пусть даже шпион, пусть даже украинец, не сможет вам ответить на вопросы после операции!

— Все мы понимаем… — Дворянников потянулся за вазоном, одино стоявшем на окне. — Тогда почему нельзя допросить беглянку?!

— Мною было принято решение, о ее временной изоляции. Пока она посидит в карцере, подумает. И, если, она причастна к украинцам, то сама себя выдаст!

— И, вы, Игорь Владимирович, действительно считаете, что это все необходимые меры для выведования информации?

— Вы мне что, пытать ее прикажете?

— Почему пытать? Есть же другие, сами знаете какие, методы воздействия!

— Очень интересно… — Бочкарев возмущенно нахмурил брови. — По моему приказу, к ней, в качестве друга, ходит один из лучших солдатов.

— И кто же это, позвольте узнать.

— Если вам что-то скажет его фамилия… Задольцев. Я в нем уверен.

— Ну вы же знаете, древнюю пословицу… «Доверяй, но проверяй!» — все же дотянувшись до вазона, и взяв его в руки, сказал Дворянников. — Я считаю, что мы просто обязн навестить беглянку. И там уже, применить все требуемые манипуляции.

Внезапно, вазон упал и разбился на несколько крупных оксколков. Дворянников и Бочкарев переглянулись.

— Пойдемте, — сказал капитан, и, ругнувшись про себя, вышел за дверь.

47

Задольцева мучило угрызение совести. Он судорожно слонялся без дела около казармы, отмеряя шаг за шагом свой путь от милосердия до предательства. Оба этих качества человеческого характера, были напрочь забыты за годы непонятной войны. Предательство стало долгом перед родиной, а милосердие упразднилось до немого сочувствия. Задольцев же, гонимый собственным стыдом, бежал ото всех.

Когда вчера поздно вечером его вызвал к себе Бочкарев, солдат и не догадывался о миссии спланированной для него. Приказы, как известно, не обсуждаются, тем более, если они звучат в форме просьба. Да и к тому же, Задольцеву самому не терпелось пообщаться с беглянкой. Но закладывать ее, чувствуя себя при этом последней гнидой, последнее, что хотелось сделать. На войне, как на войне твердил разум. Остатки же совести, скандировали о совершенно противоположном.

Его разговор с беглянкой, состоявшийся этим утром, был ничем иным, как бутафория. Здесь, в непонятной войне, все было бутафорией, дешевой декорацией настоящей жизни. Человеческие качества оставались за рамками военных приказов, а честность, доблесть и доброта, и вовсе, перекочевали в ранг мифических. Но осуждать таких людей — это дело одно. Занять их место — дело совершенно иное.

После того, как Задольцев вышел от беглянки, он прямиком направился в штаб. Докладывать, по сути, было нечего: девушка упорно твердила о своем беспамятстве. Делать было нечего: осталась только продолжать каждодневную проверку разговорами по душам. Бочкарев, даже придумал план, как Задольцев сбежит с ней, ведь уповать на приезд настоящего специалиста было бесполезно. Самому же Федору такое положение двойного агента не нравилось. Более того, оно ему претило. Он не знал, как вести себя с беглянкой, если она расскажет о себе хоть какую-нибудь информацию.

Закурив, он увидел как Бочкарев и Дворянников направлялись в сторону карцера. Этот немногочисленный караван, походивший больше на лесной оркестр из басни Крылова, уверенным шагом пробирался к беглянке. Задольцев хотел вызваться к ним в помощь, но, потом передумал. Он знал, что позже Бочкарев все сам расскажет.

— Есть спички? — внезапно окликнул его малознакомый Фролликов. Врач, с трясущимися руками, словно из неоткуда появился за спиной солдата.

— На, держи.

Фролликов озадаченно протянул ладонь. Спички, аккуратно расфасованные в высохшую коробку, казались в его руке совсем крохотными. Задольцев удивленно обвел взгляд силуэт врача. Никогда раньше он не видел этого молчаливого человека курящим.

— Что, тяжелый денек выдался? — начал Задольцев, все также, снуя взглядом. Фролликов же, не слыша и не замечая ничего, подкурил. Пепел, образовавшийся после первой глубокой затяжки, упал на серый медицинский халат, и медленно начал тлеть, прожигая под собой ткань.

— Эй! — заметив это, процедил Задольцев. — Эй!

Врач медленно опустил свой взгляд к месту, куда указывал солдат. Разглядев ярко-алую дырку, Фролликов начал судорожно трепать ее ладонями. Этот незначительный пожар, хоть как то вернул врача к жизни. Он обернулся к Задольцеву:

— Работка у вас, конечно…

— В смысле?

— Ну, людей убивать…

Солдата зацепила эта, небрежно кинутая, фраза, которая была правдой. Просто ожидать здесь, в этой войне, правду было непозволительной роскошью.

— А ты, стало быть, их оживляешь? — начал ответную атаку Задольцев. — И как успехи? Многих с того света вернул?

Фролликов стыдливо поднял глаза. Заметив трехдневные мешки под ними, обрамленные в красные полукруги, солдат пожалел о своем вопросе. Перед ним стоял человек, потерявшийся во времени и пространстве. Словно прибывший из ниоткуда, врач доказывал абсурдность всех допросов. Фролликов, обязанный долгом всех лечить, сам находился на грани жизни и смерти. Его судорожно лихорадило. Шатаясь от дуновения ветра, Фролликов цедил сигарету.

— Нет, — ответил он, и, кинув бычок дотлевать, мягкой поступью пошел вдоль казармы.

Этой ночью, Сибитову стало вновь плохо. Отойдя от наркоза, моторщик опять начал бредить. Но эта несвязная речь теперь превратилась в болезненные мольбы о помощи. Вскоре тихий шепоток начала ночи превратился в громкий крик ее середины. Фролликов, ночевавший на соседней кушетке, обреченно узнал причину. «Гангрена» — подумал он, и, мысленно проследил весь дальнейший ход событий. То, что руку придется отрезать — было понятно. Вопросы стояли другие: чем отрезать и какой долей спирта можно залить человека, чтобы тот не ощутил на себе действие гильотины. Фролликов побежал к себе в кабинет, чтобы достать пилу. Остановившись у жестяного инструмента, он молча вспомнил о главной заповеди «Не навреди…». Руки перестали его слушать. Они бродили вдоль тела, как неживые. Врач, давший когда-то клятву Гиппократу, сейчас был вынужден отречься от нее.

Ровно в четыре утра, крики Сибитова, слившиеся воедино со звуками рубающей пилы, разнеслись по всей Городне. В четыре пятнадцать операция была завершена.

48

Она услышала приближающееся эхо знакомых голосов. Два мужчины явно о чем-то спорили. Жестяная миска, оставленная после Задольцева, стояла около кровати и отражала проникающий сквозь дыры в стенах свет. Именно отражение она заметила первым, при входе Дворянникова и Бочкарев. Искаженные фигурки гостей напоминали детскую комнату смеха. Вытянутый силуэт Дворянникова казался великаном в сравнении с приплюснутым и утолщенным Бочкаревым.

— Доброе утро! — начала длинная фигура

— Доброе, — смущенно ответила она, переводя взгляд с посудины на своих гостей

— Как вам спалось?

— Нормально.

— Ну что, вспомнили что-нибудь?

— Нет.

Дворянников развернулся в сторону Бочкарева и кивнул, призывая к участию в разговоре. Поморщившись, капитан вступился:

— Ваши имя, фамилия и отчество?

— Я не знаю.

— Дата рождения?

— Я не знаю.

— Гражданство?

— Я не знаю.

— И что же вы, вообще знаете о себе? — не выдержав этой монотонной беседы, спросил Дворянников. Она сжалась в кровать. Руки начали потеть и нервно дергаться. Снова прозвучал вопрос, ответ на который ей даже не представлялся.

— Я ничего о себе не помню…

Дворянников вновь переглянулся с Бочкаревым. Тот стоял, облокотившись на стену, и задумчиво смотрел свковь беглянку. То, что происходило сейчас у него в голове тяжело представить. Чувство вины, долга, мщения и покаяния смешались в один неудобоваримый коктейль, и капля за каплей проникали в кровь. Капитан хотел удалиться. Исчезнуть. Скрыться куда-нибудь подальше от всего происходящего в этом карцере. Одна лишь мысль о том, что ему, возможно, предстоит пытать ровесницу своей дочери, заставляла выпрыгивать сердце из грудной клетки. Бочкарев онемел. Он, словно пронизанный тысячью непонятных копий, смотрел сквозь нее и стены.

— Ну что же, Игорь Владимирович, придется принимать меры… — нарушил тишину Дворянников.

Беглянка тревожна посмотрела на капитана. Она ждала какого-нибудь знака, пусть и невидимого, но понятного. Сидя здесь, в этом карцере, она вспоминала как две ночи назад ее избивал Захаренко. Сейчас это воспоминание могло повториться.

Дворянников продолжал:

— Вы, милая девушка, совершенно не хотите идти на контакт. Здесь война, а не дамский салон, где вы можете пококетничать и похихикать. Сейчас, капитан отведет вас в свой кабинет, и вы, еще раз… Но, предупреждаю, последний раз дадите показания. Если до этого момента ваша амнезия не пройдет — пиняйте сами на себя. Игорь Владимирович, пройдемте со мной.

Бочкарев очнулся от своей немоты. Он прошел вслед за Дворянниковым на улицу, и остановился около входа в карцер.

— Игорь Владимирович! — начал тот. — Мне абсолютно не понятны ваши действия! Когда родина может погибнуть от любого неверного распоряжения, вы позволяете себе стоять молча при допросе! Это непозволительное поведение! И я, как вы уже догадываетесь, вынужден буду сообщить вышестоящим органам!

— Что я по-вашему должен сделать? Она действительно ничего не помнит!

— Она ничего не помнит? — усмехнулся Дворянников. — Как же плохо вы знаете людей, Игорь Владимирович! Это грамотно спланированная украинская операция! Там, поверьте мне, тоже не глупые люди сидят! Как вам, с вашим опытом, не понять, что перед вами шпионка?

— Я хорошо разбираюсь в людях. Девушка, вполне возможно, является гражданкой России. И тогда вы, Сергей Федорович, будете отвечать перед законом!

Дворянникова возмутил такой отпор Бочкарева. Москвич ненавидел наглого капитана, который смел ему перечить. Чувство злобы и отвращения к этой мелкой сошке переполняло его.

— Если этого будет требовать родина — я отвечу! Но не перед вами!

Бочкарев озадаченно вздохнул. Он хотел уже уйти отсюда. Сбежать в свой крошечный штаб, где, словно в детстве, спрятаться в домике. Но это не входило в планы Дворянникова.

— Подождите, Игорь Владимирович. Нам с вами в одной лодке плыть! — начал он. Бочкарев про себя чертыхнулся — «Не дай Бог!». — Откуда вы вообще узнали, что эта девушка беглянка?

— Когда наши солдаты доставали моторщика, он твердил о ней.

— А! Так вы поверили все-таки украинскому шпиону?

— Да. Он бредил…

— Вы меня просто удивляете! Вы вообще знаете, что здесь война идет? Вам под нос привели разведчика, и вы старательно его игнорируете! Где ваш, этот, как его…. Моторщик!

— В госпитале…

— В госпитале? Вы, должно быть, издеваетесь? Миллионы жителей нашей страны сейчас погибают от голода! А вы, его определили в санаторий! И, между прочим, на это выделяются государством деньги! Я просто буду вынужден доложить об этом!

— Ему сегодня ночью была ампутирована рука. Он без сознания, и, скорее всего, при смерти!

— Там вы его еще и лечить вздумали?!

— Нам же нужна информация…

— Ведите меня к моторщику. А вашего врача… Как его фамилия?

— Фролликов

— Да, Фролликов. Я лично прослежу, чтобы он был уволен вместе с вами!

5

49

Автобус с жителями Чернигова, выжившими после штурма, второй день куда-то следовал. Всех пленных сгрузили в одну жестяную коробку с глушителем и рулем, и везли в неизвестном для них направлении. Изнеможенные от пути и жажды, они, словно дешевые фарфоровые куклы, таяли на глазах. Оседая на перила, каждый пассажир молил лишь об одном — о прекращении их мук.

Места всем не хватило. Старенький «Икарус» рассчитанный на 20 человек был вынужден вместить в себя вдвое больше народа. Ехали одни женщины. сменяясь одна за одной в возможности посидеть, они глотали слезы о погибших родных.

Павле Степановне не по кому было плакать. Там, в Чернигове, остались только два креста ее родителей, и обугленный труп Остапенко. Ее приучили с дества не горевать об умерших, не плакать над их телами, и не поминать плохими словами. Всю дорошу она бормотала поминальные молитвы в честь всех погибших. Ночь, сменившаяся днем превратилась для нее в беспросветную дорогу в никуда.

Отстояв свое время, Павла Степановна опустилась на сиденье. Рядом с ней оказалась Аня. Девушка целую ночь проплакала, тихо захлебываясь и подвывая в такт движения автобуса. Похожая на дикого котенка, Аня вжалась в спинку сиденья, и беспредметно молчала.

— Все хорошо будет, не переживай — первой начала Павла Степановна. Аня все также смотрела поверх всего. — Ты ж с кухни, да?

— Д-д-д-да…

— Всех и не упомнишь в нашем общежитии! А я женщина старая, с памятью не дружная… Павла Степановна улыбнулась. Видя перед собой этот комок страха, она подумала о том, что когда-то упустила возможность стать мамой, и теперь вынуждена утешать чужих детей. — А ты шо, давно заикаешься?

— Н-н-нет…

— Ну ясно. Тебя эти напугали, да?

Аня молчаливо опустила голову.

— Ладно… не буду тебя дергать. Отдыхай. Скоро нам вставать….

Аня уткнулась головой в колени. Она не сомкнула глаз с того момента, как в Чернигов ворвались русские. Сейчас она молила лишь об одном — дать возможность ей уснуть, и, хотя бы на несколько часов отстраниться от всеобщего безумия. Когда послышался еле заметный, нежный звук девичьего сопения, Павла Степановна облегченно закрыла глаза, и, вслед за своей соседкой, отправилась в мир снов.

«Икарус» двигался вдоль разрушенных городов и затихших полей. Вся дорога слилась в одну монотонную пленку, промотанную по кадрам. Здания, расположенные одинаково и одинаково разрушенные, напоминали прорисованные под копирку кирпичные коробки. Они сменяли друг друга, навевая однообразную рутину и превращая путь в утомительный и скучный маршрут с неизвестной точкой прибытия. Их, последних жительниц довоенного Чернигова, везли в никуда.

Изначально всех оставшихся в живых после ночного огня, должны были доставить во Львов, на кожевенную фабрику. Бывший исторический центр Украины превратился в военный плацдарм русских еще в 2017. Осадить его было не так уж и сложно — сердце города, расположенного неподалеку от белорусской границы, осталось без присмотра после очередной смены власти. Русские знали это, и, выждав появление новой волны революций, пришли в оставленный без хозяина Львов. Кожевенную фабрику быстро организовали на месте старого музея военной славы. Все оружие оттуда вынесли, и передали в национальный фонд. Какого было удивление русских, когда они не заметили своих имен рядом с именами героев Второй Мировой. В этом городке прошлое было вычеркнуто духом национальной идеи.

Оружейная палата сейчас напоминала могильный склеп. Установленные на месте старых экспонатов, такие же старые машины превратили огромное помещение в маленький загроможденный склад, в который распределяли всех пленных украинцев.

Но такая маленькая фабрика была не безгранична. Людей, уже отработавших свой срок во Львове, перераспределяли по разным госпиталям и частям, где они становились чем-то вроде подсобного материала. Больше всего славился этим Курск. Город подводных лодок стал городом страха пленных. Когда непонятная война забрала все мужское население, женщины приняли на себя их обязанности. Но зачем тратить жизни своих граждан, если есть чужие пленные? После Курска никто не возвращался…

Такую же славу города мертвых прибрела и оружейная Тула. В нее свозили всех пленных мужчин. Лишенные свободы и надежды на возращение домой, они трудились в горячих цехах и литейных купелях. Пламенный блеск новеньких винтовок отражал сотни трупов погибших украинцев.

Но куда вести целый автобус женщин? Так уж вышло в истории человечества, что для любой войны женщины становились ненужным балластом. Безусловно, они могли оберегать дом, воспитывать детей, трудиться на заводах и, даже, в порядке исключении воевать. Но в целом, они были бесполезны и ущербны. Дома рано или поздно разрушались от пуль и пожаров, дети — вырастали или погибали, заводы прекращали свою работу… Женщина, созданная природой как оберег уюта и спокойствию, просто претила война. А главная ее функция — рождать детей — и вовсе на фоне военных событий казалась нелогичной. На фоне людей убивали. Зачем рожать новых?

Каждая из сорока сидящих в автобусе, знала об этом. Знала и молила о том, чтобы знания оказались ошибочными. Переглядываясь между собой, девушки понимали, что возможность остаться в живых есть только у самых провористых, наглых и… красивых. Слухи о неописуемой красоте украинок известны по всему миру. В большинстве своем, они подтверждались, вычеркивая в свою очередь несколько исключений. Украинок знали и любили русские мужчины. И, поэтому, стать наложницей одного из них, казалось неплохим вариантом и даже, счастливым билетом на жизнь. Приученные войной к отсутствию гордости, они, эти сорок пассажирок, надеялись на возможный счастливый поворот судьбы. Кинуться с кулаками на русских — не было смысла.

Не думали об этом лишь Павла Степановна и Аня. Они мирно спали, разволившись на своих сидениях, в автобсе с маршрутом «Чернигов — никуда».

50

Фролликов заполнял отчеты об умерших, когда к нему в дверь постучались. Подняв голову, он увидел, как на пороге стояли Дворянников и Бочкарев. Капитан, стоявший чуть позади, виновато смотрел на врача, в то время, как взгляд Дворянникова был смелым и даже немного наглым.

— По какому вопросу, Игорь Владимирович? — начал Фролликов. Москвич ухмыльнулся дерзости человека в халате, и громким басом затараторил:

— Игорь Владимирович, вы позволяете так с собой общаться обслуживающему персоналу?

— Я не обслуживающий персонал. Я врач. Врач. А вы кто, позвольте узнать?

— Меня зовут Сергей Федорович Дворянников. Я прибыл из Москвы по личному поручению — на этом месте он запнулся, и указал пальцем вверх. — Сами понимаете кого. И очень странно что вы не знаете о моем присутствии в вашей части, уважаемый врач.

— А. Дворянников. Припоминаю. Должно быть, именно ваша подпись стояла в отказе на мое прошение о медикаментах?

Москвич сглотнул слюну, и утвердительно кивнул головой.

— Значит вы… Значит именно вы отказали мне, посчитав, что для операций не требуется анестезия? — возвышаясь над свои столом, закричал Фролликов. — А что, если бы я вас прооперировал без наркоза?

— Не смейте повышать тон!

— Повышать тон? Пошли вон из моего кабинета!

Бочкарев подошел чуть ближе к столу. Он хотел унять разбушевавшегося доктора, но как это сделать не знал. Отчасти он понимал Фролликова. Также он понимал, что скандалом дело не исправить. Будь его воля, он бы сам выгнал этого наглого москвича со своей части. Но тут решенья с горяча принимать не стоит. За Бочкаревым стоял целый полк солдат, которые могли пострадать от неверной интонации в голосе.

— Евгений Георгиевич, — начал капитан, — давайте немного сбавим обороты. Мы с Сергеем Федоровичем пришли повидаться с вашим пациентом.

— Украинцем?

— Да, украинцем.

— Я не допущу вас к нему!

— Игорь Владимирович! Как вы допускаете подобное поведение подчиненных! — в ответ процедил сквозь зубы Дворянников. Он обернулся к капитану, и, как бы выжидая его действий, облокотился на стену. Бочкарев, ошеломленный данной ситуацией, не знал что сделать. В нем опять проснулся синдром немоты.

— Я никому не подчиняюсь! — еще громче закричал Фролликов. — Ни вам, ни капитану! Хотите убить пленного своими допросами? — Пожалуйста, идите! Но только через мой труп!

Дворянников поднял брови. Давно его так никто не удивлял своим поведением и нежеланием идти на контакт с властью. Безусловно, в госдуме чудаков хватало, но так лезть наражен, чтобы доказать собственную правоту… Дворянников сменил гнев на чувство уважение к этому врачу. Мало кто так мог общаться с властью даже по телефону, а тут — прямо в глаза. «Молодец, мужик, — думал он. — Мы бы подружились, если бы не обстоятельства».

— Евгений Георгиевич, — тихо отозвался Бочкарев. — Проведите нас, пожалуйста, к больному. Нам нужно увидеть его состояние.

— Пожалуйста! — захлопнув ладонью тетрадь, решительно ответил Фролликов, и быстрым ходом подошел к двери.

51

Пройдясь по своему пристанищу несколько округлых квадратов, она вновь села на кровать. Судя по лучам солнца, попадающих в эту комнатушку, уже наступил обед. Есть не хотелось, но приятный запах рисовой каши, разнесенный по округе майским ветром, заставлял желудок истошно бормотать. Беглянка посмотрела в жестяную тарелку. Там, под остатками еды, она увидела свое отражение. Вчерашняя ссадина, теперь исказилась до небольшой царапины. Лицо стало больше походить на отекшую подушку. Оно превратилось в один сплошной холст с грязью. Вспомнив, что она все же девушка, рука машинально потянулась стирать серые разводы. Она взяла тарелку, словно зеркальце, и аккуратно, избегая падение еды, приподняла его.

Именно в таком положении застал ее Задольцев. Он вошел в карцер с новой порцией еды, и новой дохой расспросов. Желание узнать беглянку поближе боролось со служебным долгом выведывания информации. К счастью, методы обоих предназначений визита, совпадали. Задольцев, по поручению Бочкарева, должен был старательно изображать дружбу и намерение помочь беглянке. Когда он увидел ее прихорашивающейся, солдат вспомнил, что перед ним, прежде всего, наивная девушка. Но никак не секретный разведчик.

— Здравствуйте! — начала она, смущенно откидывая в сторону импровизированное зеркало.

— Привет! — так же смущенно ответил Задольцев. Он смотрел на нее, рассуждая, стоит ли сказать о своей истинной цели визита. — Я тут вам обед принес…

— Спасибо, я не голодна.

Он подсел на кровать. Ощущая женское тепло, идущее от ее тела, Задольцев молчаливо старался отстраниться.

— Давай на ты?

— Давайте…

— Тут какое дело … — начал он, не зная куда себя деть… — Я тарелку сюда поставлю, хорошо?

— Хорошо…

— Так вот. Мне рассказали, что этот приезжий хочет тебя отдать на допрос. Ты же понимаешь, в какой мере, мы ведем допрос?

— Да, понимаю.

— Он говорит, что ты разведчица с Украины. И должна предстать перед судом. Понимаешь?

— Понимаю.

— Наш капитан, он к тебе заходил утром, помнишь?

— Да

— Так вот, он может помочь. Но ты для этого должна рассказать всю информацию о себе. Понимаешь?

Она обернулась к нему и остановила свой взгляд на его глазах. Глаза солдата были зеленовато-карие с проблесками карамельной крошки. Через них, казалось, отражался свет. В ответ Задольцев рассмотрел ее глаза — голубые с еле заметными линиями бирюзы. Он судорожно отвел голосу, и уже глядя в пол, продолжил:

— Бочкарев, конечно, мужик хороший. Но сейчас взвинченный. Начальство приехало. Так вот, я могу тебе помочь сбежать. Но, и ты пойми, я и сам не уверен, что ты не причастна к украинцам. Понимаешь?

— Да. Но я ничего о себе не помню. Может быть, я и в самом деле украинка… Но я не помню ничего о себе…

— Ясно… Так что ты собираешься дальше делать?

— Ничего. Буду ждать..,

— Чего?

— Вашего допроса. Мне терять нечего. Хотя, может и есть что. Но я не помню.

Задольцев встал и прошел к двери.

— Слушай. Мне долго находиться нельзя здесь. Я тебе верю, но постарайся хоть что-нибудь вспомнить, чтобы я смог свои рассказать. Я сегодня ночью буду встречаться с местными, и они тебе помочь смогут бежать. Но, суть не в этом. Они тебе могут не поверить, и сами убить. Так что в твоих интересах вспомнить про себя хоть что-нибудь.

На этих словах он вышел. Разумеется, никаких «своих», и уж тем более, «местных» не было. Все эти мифические люди были ничем другим, как плод фантазии и хитро спланированного плана Бочкарева. Капитан сделал Задольцева оружием в своих руках. Он верно просчитал, что беглянка пойдет на контакт со своим ровестником, тем более, если тот «перейдет на ее сторону» и предложит сбежать. Если беглянка не расколется до побега, то, вполне вероятно, расскажет о себе, во время его. Так что план должен был исполниться в любом случае.

Задольцеву же роль подсадной утки была противна. Он чувствовал себя виноватым перед этой молчаливой девушкой. Солдат стал рычагом давления неназванной войны. Одним больше, одним меньше — вот суровый принцип этого времени.

52

Изнывая от боли, Сибитов корчился на своей кровати. Он помнил всю операцию, и, не смотря, на временное отсутствие болевого порога, ощущал все свое положение. Он слышал и чувствовал как пила пронзала кожу, и громко отрывала костяную твердь. Он видел, как кровь, скатывающая массивным потоком вдоль постельного белья, сгустками собиралась на полу, и как старательно ее убирал врач. Он запомнил, как рядом с ним, рядом, а не вместе, лежала его рука. Врач, прикрытое повязкой лицо которого казалось статичным, плакал. Сибитов понимал, что этот человек сделал верно, отрезав ему руку. Но он не мог понять, как сейчас то, что было частью его тела, превратилось в онемевшее подобие восковой куклы. Часть конструктора. Моторщик осознавал, что теперь он беспомощный инвалид, никому не нужный солдат, забракованный к выпуску продукт неназванной войны. И, ведь если бы его хотя бы кто-то ждал, хотя бы кто-то надеялся на его возвращения из плена, пусть даже такого безрукого, побитого и измученного… Никого по ту сторону баррикад у него не было. Моторщик, с вымышленным именем и фамилией был один. Один в своем горе, один в своих мыслях, и один в этом мире. Он знал, что даже любимый некогда украинский штаб, ему не поможет. Легче было вырастить и воспитать новое поколение моторшиков, чем спасти одного старого. От боли и своей ненужности, урожденный Кирилл Олегович Сворников, глотал слезы.

Когда вошли посетители, в лице Фролликова, Дворянникова и Бочкарева, моторщик не сразу узнал своего врача. Фролликова выдали глаза, полные отчаяния. Подойдя по ближе, троица обступила его кровать.

— Так, стало быть, вы тот самый моторщик? — начал Дворянников, смотря поверх Сибитова

— Стало быть, я.

— Очень интересно… Я думал, украинские богатыри посильнее будут…

— Ну я тоже надеялся, что у русских ни такие брюхи, как у вас.

— Так вы язвить вздумали? — рассержено продолжил Дворянников. Не в вашем положении, сейчас шуточки отпускать… — подойдя поближе, он схватил моторщика за волосы и приподнял его голову: — ну что, сука украинская, будешь говорить?

— Иди в ж…

Не дослушав до конца, москвич громким хлопком по кровати ударил голову моторщика. Фролликов вступился:

— Не в моей больнице!

— Заткнись! — перенося свой гнев на врача, закричал Дворянникова. Фролликов остановился в исступлении.

— До меня тут дошли слухи, — продолжил он, — что ты бредил о какой-то беглянке. Сибитов заинтересованно поднял повернул голову. Он понимал, что главное сейчас не выдать ее и себя. — Так вот, мы ее пока в карцере держим. И от того, насколько ты будешь разговорчивым, зависит сколько мужиков к ней пойдет. Понял?

— Я не знаю никакой беглянки!

— Ну что ж, не хочешь — так не надо. Врач — обратился Дворянников к Фролликову: — Ты сегодня ему руку пилил?

— Я

— А вторую сможешь?

— Это без меня. Хотите — увольняйте, сажайте под трибунал, но без меня.

— Сергей Федорович! — вступился Бочкарев — Не забывайтесь. Я пока здесь капитан, и я буду отдавать распоряжения. Так что выйдите вон из палаты.

— Что?

— Пошли вон из палаты! —последнее Бочкарев прокричал. Его голос раздался звонким эхом по коридорам больницы, и даже, немного высвободился на улицу. Хамство и наглость заезжего гостя уже порядком поднадоели всей округи Городненской части. Бочкарев решил: или сейчас, или никогда. Будь что буде. Захочет выгнать его с командывания —выгонит, но устраивать тут беспредел — только через его труп. Дворянников язвительно важно посмотрел в сторону Бочкарева и Фролликова. Оба они, такие жалкие в своем положении, казались ему спичками. Он знал, что один звонок в Москву, и оба этих человечишка лишаться всего. Вторым звонком, но уже по другому номеру, он мог добиться той же самой участи для их семей. Ухмыляясь своей вседозволенности, Дворянников пнул рукой по бинту Сибитова, и, насвистывая, вышел из палаты.

Бочкарев облегченно вздохнул. Он обратился к заинтересовавшемуся Сибитову:

— Ваши фамилия, имя и отчество.

— Сибитов Алексей Геннадьевич.

— Год и место рождения?

— Харьковская область, поселок Василеск

— Военная должность?

— Моторщик. Разведчик, по-вашему. Больше ничего вам не скажу. Хотите пытать — пытайте — на этой фразе, Сибитов демонстративно попытался отвернуться. Но слабость после перенесенной операции и неуклюжесть без конечности, не позволили это сделать.

— Ты, щенок. — зло начал Бочкарев. — Ты понимаешь, что у тебя выбора нет? Ты думаешь, тебя там кто-то на Украине ждет? Все вы — герои! А, как коснись — трепло обычное! Думаете за вами целую спасательную операцию снарядят, нас уничтожат! Ага! Скольких я уже таких видел. Вы на хер никому не нужны!

Осознавая, что капитан говорит правду, Сибитов старался не слушать. То, что он это знал, и без разъяснений русских, еще не обозначало того, что он в это верил. Надеждка, как известно, умирает последней, даже у разведчиков.

— Я ничего вам не скажу. Можете сразу убивать.

— Сопляк. Ты понимаешь, что из-за тебя та девчонка погибнет? Это я сейчас выгнал этого с палаты, а потом что? Вместо меня придут другие люди, и они, уже церемонится не будут. Даю тебе времени до вечера. Отдохни, отлежись — подумай. Пойдешь на контакт — комиссую как обычного пленного. Пойдешь со всеми своими на фабрики. Нет — пеняй сам на себя. Евгений Георгиевич, — обратился он к врачу, — проследите, чтобы ваш больной поел. Ему нужны будут силы. Я вернусь ближе к полуночи.

53

Уже заметно потемнело на улице, когда старенький «Икарус» прибыл на свое место назначение. Майская ночь, пропитанная прохладой и романтикой, превратилась в обмораживающую ветром пору. Всех женщин с Черниговской части выгрузили на каком-то заброшенном пустыре. Охранять их отставили нескольких солдат с автоматами.

Все они — молодые и старые, красивые и ни очень, плачущие и гордые сгрузились в одну толпу. Они поджидали приезд нового врага. А точнее, — нового проявления врага. Темная обшивка ночи позволяла видеть перед собой лишь несколько метров. Павла Степановна, взяв за руку Аню, настороженно смотрела сквозь синеву. Девушка, зажатая собственным страхом в тиски, как осенний лист дрожала от каждого порыва ветра. Она в тайне была благодарна этой напористой и смелой женщине. Ведь с ней, либо умирать было легче, либо стараться выжить спокойней. Прожив полгода в Чернигове, Аня так и не обзавелась подружками. То ли их склочный характер не позволял этого сделать, то ли Анина робость. И теперь, когда она видела всех этих женщин трясущимися в ознобе, девушка пыталась вспомнить, какие точки соприкосновения с ними, были в той жизни. Вот, одна из работниц кухни — молодая и сильная кареглазая Тамара. Хотя, быть может, и не Тамара, а Таисия, но суть сейчас была не в этом.

Однажды, Аня просмотрела суп для всей роты. Он сгорел, распространяя свой гниловатый запах по всему общежитию. Девушка расплакалась в отчаянии, ведь не накормить солдат означало, как минимум, месяц издевок и насмешек. Тогда эта Тамара или Таисия подошла к большому чану, и по-просту всыпала в него какую-то крупу. По итогу получилась противноватая каша, но мужские животы были наполнены.

Или вот, еще одна, из фигур памяти Ани. Маленькая и проворная уборщица. Аня точно помнила, что ее по общежитию кликали Нюркой. Но вот было ли это ее имя на самом деле? Нюрка, явно попивала. Даже здесь, на этой войне, где одежду порой приходилось доставать ценой собственного тела, алкоголь был в избытке. Конечно, не элитное французское вино ХІХ века, но вполне себе пристойная наливка была доступна всем. Часто Аня видела Нюрку, идущую или ползущую вдоль стены с растрепанными волосами. Но что удивляло девушку, уборщица каждый день четко по расписанию выходила на свое рабочее место, и с невероятным энтузиазмом драила полы.

В отличии от Ани, Павла Степановна, хорошо знала каждую из своих попутчиц. Татьяна, а все-таки не Тамара, и не Таисия, была из детского дома. Она чем-то напоминала героиню советского фильма — Тосю Кислицыну. Молодая девушка, получила корочки пекаря, и переехала с подружкой в Чернигов. Там, чтобы найти себе работу, Татьяна прошаталась по всем местным забегаловкам. Но, когда в трудоустройстве ей было отказана, девушка пошла уборщицей в лавку отца Павлы Степановны. Хваткая и боевая, Татьяна быстро понравилась директору. За свою исполнительность и скорость, вскоре она была переведена в санитарки, и частенько, сидела на кассе в одной из аптек. Степан Иосифович часто посмеивался над дочерью, что займет Танька ее место владелицы семейного дела. Но, как известно, время вносит свои поправки на предположения и мечты. Война заставила вспомнить Татьяну свою первую профессию.

Нюрка же, на самом деле была Антониной Михайловной Галицко. Еще до войны, это прозвище прикрепилось к ней, в качестве нарицательного из-за ее пристрастия к плодово-ягодному напитку «Нюрсамбель» — самому дешевому в ликероводочном отделе. Нюрка частенько попивала и скиталась по разным подвалам. Павла Степановна помнит ее еще с чуть меньшим опухшим лицом, и чуть больше, женским очертанием. Спиться окончательно, Нюрке не дала война. Женщина поняла, что под прицелом оказывались и здоровы, сильные люди. А тут она —вечно болеющая и пьянствующая. В мирное время, можно было хоть побираться ради куска хлеба. Сейчас этот кусок нужно было зарабатывать. Она случайно оказалась в Черниговской части, и, буквально на коленях, упрашивала Павлу Степановну взять ее в уборщицы. Пожалев ее, постоялица, выдала ей тряпку, швабру и личное место за столом. Но Нюрка частенько срывалась. Часто, она пропускала ужины, запивая горькой тяжелую жизнь свою. Но доброту старой еврейки не забывала. Каждое утро, без будильников, она брала вверенную ей тряпку, и тихонечко отрабатывала не съеденный ей на ужин хлеб.

Все женщины старались устроиться на ночлег. Проводив взглядом уезжающий автобус, они сматывали прихваченные с собой вещи бельевыми веревками, и поуютней располагались. Те, у кого вещей не было, молчаливо стояли в сторонке и тихо вздыхали. Среди них была и Аня. Охваченная всеобщей паникой, девушка забыла взять с собой даже собственный паспорт. В этой неназванной войне он был фактически не нужным. Но там, в прошлом мирном времени он был гарантом прав человека. Сейчас бы паспорт пригодился хотя бы для того, чтобы давать себе отчет о собственной ценности. Павла Степановна достала из походной сумки маленький сверток. Бывшая комендантша, словно знавшая все события наперед, уже обзавелась целым набором вещей первой необходимости. Косо глядя на тоненькую Аню, она из жалости подозвала ее к себе.

— У тебя только это? — спросила Павла Степановна, сканируя взглядом Аню. Девушка стояла в легеньком платьице, и смущенно краснела.

— Да…

— Вот разиня! Тут же война! Нужно быть ко всему готовой!

Аня тихо вздохнула, и склонила голову.

— На, держи — продолжила еврейка, и протянула сверток девушке.

— Спасибо.

В тряпичном свертке оказалось все, что нужно для полевой жизни: теплые носки, какие-то получулки, зубная щетка и мыло. Девушка краснее натянула на себя все полученное приданное. Теперь ее вид казался еще смешнее и несуразнее, чем раньше. Заправив полы платья в старенькие лосины, она напомнила себе старенькую соседку из прошлой, мирной жизни. Всю одежду соседке привозила дочка из города, и бабуля не смущаясь носила леопардовые штаны и перламутровые кофты с глубоким декольте. На деревне бабку прозвали Звездой, и всегда тихо подсмеивались с ее внешнего вида. Но старушке было все равно. Она язвительно огрызалась на все шутки в свой адрес, и продолжала свое шествие по улочкам деревни. Лишь, когда Звезду хоронили, местные увидели ее в старом, еще советском партийном костюмчике. Оказалось, что Звезда всю свою жизнь проработала в деревенском сельсовете. Ее молодость, совпавшая с послевоенным временем разрухи, была лишена ярких нарядов и красивых причесок. Потом, вступив в партию и обзаведясь важным чином, Звезда не могла себе позволить красивых платьев и импортных колготок. Когда, Родина-мать развалилась, весь ее шкаф был раскрашен в монотонно серый цвет. Дочка Звезды, после школы сразу же поехала в Киев, поступать на юридический факультет. Но, как водится, не поступила, провалил экзамены. Возвращаться в родное село не хотелось, и тогда, она нашла денежную работу. Интер-девочки в 90х были очень востребованы, и, вскоре, девушка обзавелась дорогими нарядами кислотных цветов. В нулевые, когда в профессию пришли новые и молодые лица, дочка Звезды, обзавелась детьми и мужем-рогоносцем, а все атрибуты своей молодости передала маме.

Образовав на пустыре своеобразный лагерь, украинки готовились к сну. Большинство из них уже не обращали внимание на стоящих солдат с автоматами, и спокойно утепляли место ночлега. В ход шло все: старые платья и береты, женские принадлежности и кухонные полотенца. Когда подъехал новый грузовик, женщины уже спали. Они видели мирные сны, и не знали, что через 12 часов их сон станет вечным.

54

В полночь последние огни в Городне потухли. Вся часть погрузилась в сон. Изредка был слышен лай собак и гул, проезжающих мимо машин. Лишь одно окно горело тускло-желтым светом, сквозь пропаленные дымом занавески. Там, истошно куря и торопливо моргая, сидел Бочкарев. Он ожидал появление Задольцева. Федор должен был придти, чтобы рассказать полученные от беглянки сведения и получить новые задания.

Взявшись за голову, Игорь Владимирович, перебирал мысли. Он понимал, что неожиданный приезд Дворянникова стал поворотным моментом в его воинской карьере. Возможно, мысли о своем положении были слишком эгоистичны, но, когда-нибудь непонятная война должна была закончиться, а звание — остаться. Нянчить внуков уютнее заслуженным генералом, нежели обычным замполитом. Бочкарев думал, что можно сделать для того, чтобы его мечта претворилась в жизнь. Он прикурил очередную сигарету, когда в дверь его кабинета постучал Задольцев.

Солдат вошел, вытягиваясь полным станом у двери. «Совсем по-военному» — подумал Бочкарев, и еще раз мысленно похвалил себя за взращивание такого личного состава.

— Проходи, Федь. Разговор есть — пробормотал он, держа в зубах сигарету.

Задольцев молчаливо прошел вглубь комнаты и сел на единственный стул. Уставший от событий двух дней, он терпеливо ждал новых поручений.

— Значит так, Федь. Как я понимаю, беглянка не рассказала ничего?

— Нет. Говорит, что не помнит, — оправдываясь, ответил солдат. Знаете, Игорь Владимирович, я ей верю.

— Веришь?

— Да. Уж сколько я видел украинцев за это время, но такого чувства не было ни к кому…

— Влюбился, что ли — пошутил Бочкарев, но, заметив уставший и озлобленный вид Задольцева, вновь сменил интонацию на серьезную. — Ты пойми, Федь. Быть может она и правда ничего о себе не знает… А если наоборот? Что тогда?

Солдат пожал плечами.

— Вот именно. Нам же голову не сносить! Я ей наобещал, что врач московский приедет. Она верит в это?

— Вроде да.

— И что, не боится?

— Нет. Продолжает говорить, что ничего не помнит.

— Блефует. Украинцы —умный народ. Да и тем более за годы военного положения, уже выработали свои стратегии. Пойми, Федь, моторщик их, твердил ее имя. А это — что-то да и значит! Там командир у них был. То ли Остапенко, то ли Осапенко. Не помню. Наши говорили — умный мужик. Он мог и такую подсадить. Что бы, якобы, баба… Не при делах. Понимаешь?

— Да.

— Вдруг она действительно шпионит. И что тогда? Хорошо, что пока она в карцере, и вроде как без всяких жучков. Но вечно то, мы ее держать не будем! Выпустим — пойдет к своим. И наши с тобой головы полетят, и все. Городню поубиваем! — на этой фразе, Бочкарев стряхнул дотлевающий пепел. Задольцев тихо сидел на своем стуле, словно маленький мальчик на утреннике Деда Мороза. Ему хотелось кричать и топать ногами, опровергая все слова капитана. Но сделать так он не мог. — Так вот, что я думаю. Мы сегодня ночью к ней подошлем кого-нибудь из своих. Есть у тебя кто на примете, из толковых?

— Мальтов, вроде толковый. В прошлую с ним ходили —нормальный мужик.

— Значит Мальтова. Подошлем мы этого Мальтова к ней — пусть попугает. Поугрожает там, покричит, немного ударит. А ты — наутро к ней. Мол, мне тебя жалко, давай сбежим.

— А бить то ее зачем?

— Зачем? Чтоб поверила, что здесь ей не рады. Так вот, ты к ней наутро, пожалеешь, поговоришь. Не расколется — побежите. Этой же ночью, к «Трем сестрам» побежите…

— Это к границе старой?

— Да. Там, где раньше была граница между нами, Белорусью и Украиной. Мол, к своим ее отправишь. Если и тогда не расколется — делать нечего, придется верить. И тогда мы ее в Москву, со всеми. И пусть они уже занимаются. Понимаешь?

— Да.

— Ну вот и отлично! Тогда иди спать ложись, время позднее. Только Мальтова ко мне позови.

Задольцев быстрым шагом пошел к двери. Он гнал все мысли о беглянке, и проклинал себя за девичью сентиментальность и сострадание к ней.

— Слышь, Федь! — окликнул его Бочкарев. — Попроси, чтоб твой Мальтов сигарет прихватил. Мои закончились.

— Хорошо, — торопливо буркнул Задольцев, и развернулся. Немая пауза, заставившее его тело остолбенеть, продлилась чуть меньше минуты, по истечению которой, солдат не выдержал и сказал: — Я верю ей. Верю до последнего слова! И, если мы с вами ошибаемся — девчонке сильно не поздоровиться!

55

Она уже уснула, когда послышались чьи-то шаги у двери. Шаги были тяжелые, пропитанные грузом ночного ливня. Спотыкаясь о порог, мужская фигура зашла внутрь. Отсутствие света лишило беглянку понятия о том, кто стоит перед ней. Намокшая одежда струилась водой вдоль его силуэта, и превращала всего гостя в одно большое темное пятно. Беглянка настороженно приподнялась над кроватью. Чего ожидать от такого внезапного ночного визита, она не знала.

— Кто вы? — с тихой трелью боязни в голосе, спросила она.

Фигура ничего не ответила, и решительным шагом направилась к беглянке. Когда балахон был совсем близко, она увидела под ним знакомое лицо — это был Мальтов — вчерашний водитель. Он зло смотрел на девушку, испытывая ощутимую ненависть. Солдат удалил беглянку по лицу. Этот удар пришелся настолько сильным, что ее тело полностью перевернулось на кровати. Лежа на животе, она начала кричать.

— Тихо… тихо… никто тебя здесь не услышит — бормотал Мальтов, разрывая платье одной рукой. Второй он зажал рот беглянки так, что придавил всю ее голову к шее. — Ты так похожа на мою жену…

Она билась руками, извивала все тело, чтобы выкрутиться… Она пихала, упиралась, изматывалась…

Через полчаса Мальтов ушел, оставив ее истекать кровью на кровати… Стыд боль, перемешенные этой ночью, и словно из ведра, вылитые на нее вместе с ливнем, превратили беглянку в загнанное животное… Она не плакала — слезы сами градом бежали по ее щекам… Дальше было некуда…

56

Городня проснулась в восемь утра. Легкий майский ветерок и запах ночного дождя отзывались прекрасной негой по всей части. Казалось, что непонятная война отступала в такие моменты, и превращалась в нечто далекое и уже забытое. Лишь атрибуты ее — военная форма, казармы и пропитавший все запах пороха напоминали о настоящем времени. Люди, оказавшиеся в этой точке пространства, давно уде разучились радоваться мелочам.

Сибитов проспал все ночь как убитый. Горячка и неутихающая боль, словно были выключены местным наркозом. Он смотрел на огрызок своего тела, и не понимал, что ему делать дальше. Моторщик знал, что тихое отсижвание в госпитале — лишь временно положение. Скоро его выпишут, и а еще скорее — к нему придут. Придут те, против кого он воевал. И тогда уже все те муки вчерашней ночи покажутся ему лишь вступительной частью большого романа.

Он знал, что бороться ему за славу и честь родной страны — не было смысла. Эта страна забудет его, как и миллионы таких же моторщиков. Геройствовать здесь, на чужой территории — не было никакого смысла. Но предать всю свою историю — было еще более абсурдным.

Он ждал визита своих гостей. Глаза моторщика внимательно изучали потолок. Белая пелена, увешенная серыми разводами и крупной паутиной, казалась ему пределом собственной жизни. Возможно, был выход бежать отсюда — но куда и зачем? Там, на Украине его никто не дал. Единственным человеком, потребность к которому испытывал Сибитов была та, что сейчас сидела в соседнем карцере и упивалась грязной болью. Бежать с ней — но как, и опять же таки — куда? Он видел, как около госпиталя караулило несколько солдат, и как они, вооруженные обычными винтовками, часто уходили на перекур. Даже, если миновать их, куда держать курс дальше? Безсознательное состояние, в котором его принесли сюда, окинуло тенью все возсожные варианты побега. Истощенный и измученный моторщик, не знал даже расположений коридоров за этой дверью палаты. Вокруг — русские, вокруг — непонятная война, вокруг — пустота…

Он это знал. И поэтому, лежа на этой кровати, он мысленно поставил крест на собственной жизни.

В девятом часу к нему пришли. Гостем оказался Фролликов. Он молчаливо перевязал остаток предплечья, и вышел обратно. Все та же тишина осталась в спутницах моторщика.

Дворянников, тем временем, уже звонил руководству в Москву. Он потребовал принять меры, касаемо непозволительного для военного положения, поведения Бочкарева. Дворянников требовал срочного вмешательства, и срочной замены нерадивого капитана. Используя все свое красноречие, Сергей Федорович, яростно доказывал ущербность предыдущего выбора капитана для Городни. Пусть операция по захвату Чернигова была удачной, но дальнейшее поведение этого «слезливого начальнишка» было просто возмутительно! Дворянников кричал и негодовал, упрашивал и любезничал, хамил и ерничал — делал все, чтобы его слова были услышаны. Когда на том конце провода, Москва дала добро, гость радостно улыбнулся. Он чувствовал, как здесь и сейчас он победил неприклонного Бочкарева. Как раздавил его, как лишил места. Ощущение собственного величия — приятным трепетом отозвалось по всему телу. «Работа была сделана, думал он — мне не зачем больше оставаться в этой луже грязи».

Дворянников вышел на улицу, вдохнул в себя прохладу майского утра, и приказал подать ему машину. Последнее, что ему хотелось сделать в Городне, это придти в штаб, и лично сказать Бочкареву о своей победе. Его — Сергея Федоровича Дворянникова — еще никто не обходил, и этот уездный вояка не станет первым! Уже вечером в часть прибудет группа из Москвы, где будет более уместным капитан.

Насвистывая марш победы, Дворянников шел к Бочкареву. Капитан встретил его в плохом настроении. Он чувствовал, что перестарался со своими приказами, и уже Мальтову грозило наказание за ненадлежащие меры. Бочкарев понимал, что из своих бы солдата никто не сдал. Но присутствие заезжего франта усугубляло всю ситуацию. Он думал о том, как правильнее провернуть всю показательную экзекуцию Мальтова, чтобы Дворянников убедился в неотвратимости наказания.

— Доброе утро, Игорь Владимирович! — весело пропел гость

— Здравствуйте!

— Как ночь прошла?

— Вашими молитвами, вашими молитвами — сквозь зубы процедил Бочкарев, видя довольный вид Дворянникова.

— А как там моторщик ваш? Разговорили уже?

— Сегодня будем…

— Очень, очень интересно… — Дворнников важно подошел к столу Бочкарева, и уверенно сел на его стул. — Знаете… Тут вот какое дело… Я вынужден был доложить вашем поведении куда следует, и они приняли, на мой взгляд, верное решение. Тут дело такое — вы с сегодняшнего дня больше не командуете частью Я понимаю, конечно, личные амбиции, перспективы на будущее… Но, Игорь Владимирович, вы должны отчетливо понимать, что все происходящее здесь — в самом деле. Здесь — война! От ваших решений зависит… — на этом месте он еще раз ухмыльнулся — прошу прощения, зависели жизни солдат. Да что там солдат — Родины! Но вы не справились, и, поэтому, руководство решило вас сместить.

Бочкарев опустил глаза. Он ждал этого разговора, но видеть довольного Дворянникова ему не хотелось. Когда тот закончил, капитан выпрямился, подошел к столу и положил на него свой военный билет. Отстегнув верхнюю пуговицу рубашки, Бочкарев гордо поднял голову, и, обронив быстрое «Честь имею» удалился из штаба. Лицемерная жалость Дворянникова быстро сошла с его лица. Теперь он надменно улыбался, ощущая всем телом свою победу.

Бочкарев же гордо пошел вдоль коридора. Выйдя на улицу, он остановил первого солдата и потребовал у него сигарет — свои забыл в штабе. Едкий дым новоиспеченной свободы стал мотивом разочарования в собственной значимости.

57

Утро для сорока последних женщин Чернигова началось совершенно по-другому. Вместо приветливого майского солнца, их встречал сырой запах буроватых каземат. Когда ночью приехал грузовик, их всех погрузили в него, и, словно стадо, вывезли в неизвестном направлении. Ночь, проведенная в неописуемом страхе перед неизвестностью, окончилась странным утром. Несколько раз женщины слышали, как по подвалу, в котором они сидели, пробегали крысы. Где-то вдали раздавался металлический стук и истязающие душу, крики человека. На место уже привычного военного страха, пришел страх другой — страх за собственную жизнь.

Еще до неназванной войны, когда существовало телевидение, интернет и прочие средства промывания мозгов, большинство из них видели документальные фильмы. Там, где преступников держали в старых сырых подвалах, и их жизнь обесценивалась с каждой минутой. Сейчас они были чем-то вроде невольных преступников. Но перед чем или кем провинились они? Перед чьими-то амбициями в гонках вооружений? Или быть может в чьими-то насильственными стремлениями к независимости? Здесь, эти сорок женщин очутились случайно. Они, словно в лотерее, выиграли билет. Билет в никуда.

Трясясь и робко разглядывая четыре стены общей тюрьмы, они ждали хотя бы чего-то, что смогло бы пролить свет на их месторасположение и будущее. Но это что-то не приходило, оставляя женщин в тягостном недоумении. Лиц друг друга они не видели, но не смотря на это, тчетливо знали этот приступ страха запечетленный на каждом из них. Теперь, когда далекий Чернигов и родные земли позади, дорога в никуда кончилась пунктон назначения.

Железная дверь открылась. Свет ярко брызнул в глаза всем арестанткам. Восем часов, проведенных без него, дали о себе знать неловкими следами от потекшей туши и стертой руками губной помады. Женщины были безобразны. Оглядываясь друг на друга, они видели грязных и растрепанных человеческих созданий.

— Шейхер, Стопко, Рябченко, Тишковец — на выход. — пронзил тишину мужской бас.

Все перечисленные женщины послушно встали, и пошли на свет, оставляя других в неведении. Их вели по длинному тускло освещенному коридору, петляющие повороты которого, казались нескончаемыми. Им сказали сложить руки позади себя и медленно следовать за мужчиной, скрывающим лицо под черной шапкой с прорезями для глаз. Когда они дошли до нужной двери, вышел другой мужчина. Он чем-то походил на Остапенко, но шрам и несколько седых прядей в вперемешку со взглядом, делали его лицо отвратительным. Первый, тот что в шапке, приказал женщинам ждать. Лишь Павлу Степановну поели за тяжелый засов двери.

58

Задольцев не спал всю ночь. Он изнурял себя мыслями о беглянке. Отмеряя час за часом, солдат ждал Мальтова, но тот все не приходил. Лишенный сна Задольцев, размышлял о судьбе девушки. Ему искренне хотелось помочь, но ослушаться приказа он не мог.

Мальтов появился лишь под утро. Он странно выглядел. Какая-то избыточная радость затемленная безумием, струилась сквозь его глаза. Задольцев подошел к приятелю, но тот отмахнулся и громко захрапел. Делать было нечего…

Ровно в девять часов он переступил порог карцера. Никто не знал, но он стоял под дверью уже более получаса, и утомительно ожидал скачка стрелки. Зайдя внутрь, он увидел беглянку. Девушка, зажатая в угол, сильно дрожала. Разорванное платье, всклокоченные волосы и новые ссадины были лишь частью ее страшного вида. Самым страшным был ее взгляд. Взгляд жертвы. Задольцев кинул на пол поднос с завтраком, и в пол минуты оказался рядом с ней. Ее тело, измученное Мальтовым, отдавала запахом мужского пота и женского стыда. Сомнений не было — Мальтов слишком превратно понял приказа Бочкарева. Беглянка была изнасилована…

— Господи… Что с тобой сделали? — виновато спросил Задольцев, прижимая ее трясущееся тело к себе. — Ты цела?

Прильнув к нему, она молча плакала. Ей хотелось хоть какого-нибудь человеческого участия в ее новой жизни. Воспоминания этой ночи стали самыми страшными в ее новой памяти. Там, в Чернигове ее просто избили. Здесь же… Беглянку трясло от ужаса. Она стала мишенью надругательства и сейчас, сидя перед тем, кто ей казался добрым, ей хотелось забыться…

— Тише, тише, тише… — успокаивал Задольцев, легко приглаживая ее волосы, — все позади…

…

Прошло еще полчаса. Она, прижавшись спиной к стене, исступленно смотрела на противоположную стену. Задольцев ходил кругами по карцеру и нервно курил. Он уже несколько раз предлагал ей сделать затяжку, но ее память отказывала вспоминать о тяге к никотину. Наплакавшись, беглянка молила бога об окончании своих мучений. Солдат то останавливался, то вновь внезапно ускорял темп. Он бормотал что-то себе под нос, привлекая внимание. Но девушка, все также, молчаливо упивалась тишиной.

— Давай сбежим отсюда? — еще раз остановившись, спросил он. Беглянка подняла глаза. Она робко и бесчувственно кивнула. — Отлично! У меня есть знакомые ребята на границе. Я выведу тебя на рассвете, и отдам им. Она затряслась от страха. — Не бойся, они нормальные. Дальше они переправят тебя к Беларуси. Там спрячешься у моего друга. Он при границе держит маленький домик. На первое время, место, есть. Я рапорт подам… Меня отпустят. Нет — тоже сбегу… К тебе… Понимаешь?

Она все также бесцельно рассматривала пустоту перед собой.

— Ты не бойся… Я не трону… Скажи только, как тебя зовут?

Беглянка истерично закричала сквозь слезы:

— Я не помню! Не помню! Не знаю я, кто я! Не помню!!!

— Тише, тише… Все хорошо, я верю. Тот мой друг — врач. Он поможет вспомнить. Ты согласна бежать?

— Да…

— Тогда готовься. Я, ближе к ночи, принесу тебе форму. Только ты ее спрячь. Поняла?

— Да.

— Хорошо. Тогда до вечера, мне пора уже идти.

Он пододвинул ближе к ней поднос с едой, и вышел.

Беглянка тяжел взглянула на эту серовато-желтую жижу. По запаху она была чем-то средним между пшенкой и перловкой. Есть не хотелось. Хотелось умереть. Сейчас, чувство самосохранения перестало работать. Она превратилось в совершенно другое — гипертрофированное желание покончить со всем этим. покончить с собственной жизнью. Сидя здесь, на этой вымощенной землей поверхности, она плохо осознавала происходящее. То, что когда-то она была другой, имело право на имя, сейчас казалось недостижимым. Стыд сегодняшней ночи блокировал все, даже желание вспомнить прошлое. Ей уже не хотелось знать ее настоящую историю. Ведь на нее накладывались все события последних четырех дней. Эти четыре стены стали для нее тюрьмой, тюрьмой собственного самосознания.

59

Теперь, когда Бочкарев официально не являлся капитаном городненской часи, он с ностальгией прошелся по всей территории. Говорить солдатам о своей отставке он не хотел. Вместо этого бывший начальник ходил по некогда своим владениям и внимательно наблюдал за жизнью подчиненных. Солдаты были удивленны дневному появления капитана-полуночника, и все, как один хотели произвести впечатление занятости и важности. Бочкарев же, мило улыбался и мысленно переносился в день приезда в Городню. Тогда шел проливной ливень, как этой ночью, и машина с ним заглохла в грязи. Все удивились, когда капитан спрыгнул со своего пассажирского сидения, и вместе с солдатами начал пихать машину вперед. После этого случая, капитана зауважали в части.

Ныне же он молчаливо бродил в собственной тишине, и думал о том, как пронеслось время. Он вспомнил про свою супруг и детей, подумал, что привезет им с далекой Городни, и как пойдет на рыбалку со своим лучшим другом. Жизнь научила Бочкарева одному очень хорошему правилу: «все что не делается — к лучшему». И, сейчас, стоя здесь в своей родной части, как турист, он всем телом ощущал как далеко от него непонятная война. Снять погоны, и вместе с ними бремя убийцы — вот чего по-настоящему хотел капитан. Время разделит этот мир на правых и виноватых, и Бочкарев не хотел оставаться ни в одной из этих команд.

Солнце, игриво переливаясь на небосклоне, навевало романтическое настроение. Бочкарев радовался, как маленький ребенок. Это чувство непонятной радости, охватившее его, оказалось удивительным. Сейчас он, Игорь Владимирович Бочкарев, остался по ту сторону непонятной войны.

Капитана заметил Задольцев. Солдат решительно шел в его сторону, но, когда увидел улыбку, немного притормозил темп. Оторопевший от такого довольного вида, Задольцев медлительно приблизился.

— Доброе утро! — начал он

— Привет, Федь! Как твои дела?

— Нормально, Игорь Владимирович. Это по вашему приказу Мальтов приходил к беглянке?

— Нет…

Задольцев опустошенно вздохнул. Он надеялся хоть на ком-то выместить свою злобы за обиду беглянки, но не верить капитану — не было никаких оснований.

— Я подумал, что в этом нет смысла — продолжил Бочкарев, видя расстроенный вид парня — Что там случилось?

— Он пришел к ней, и… и… изнасиловал.

— Как?

— Как-как? Да вот так!

— Господи… Она цела?

— Да… Я думал это ваш приказ.

— Нет. Я бы на такое не пошел…

Собеседники уперлись взглядами друг в друга. Оба они не знали как продолжить свой диалог. Первый — из-за чувства вины перед девушкой, второй — из-за недавно приобретенного чувства беспомощности. Первым начал Задольцев:

— Накажите эту мразь. Или я сам это сделаю…

Бочкарев удивленно посмотрел на своего бывшего подчиненного. Никогда еще он не слышал подобных высказываний от скрытного и молчаливого Феди…

— Я бы и рад… Но не могу больше…

— В смысле?

— Сместили меня, Федь… Сегодня вечером к вам новый капитан приедет. А мне погоны уже сняли…

— Да ладно, Игорь Владимирович… За что?

— Дворянников этот… За беглянку и моторщика…

— Вы можете помочь ей сбежать? Я знаю, у вас знакомые есть здесь, в деревне.

— Не могу… Рад бы, но не могу…

Внезапно для капитана Задольцев отшатнулся. Солдат, крепко стоявший на ногах, сделал шаг назад. В его взгляде отчетливо читалось презрение. Лишенный слов, он настороженно смотрел в сторону капитана.

— Ну и урод же ты! — сквозь зубы процедил Задольцев. Солдат громко плюнул, развернулся и ушел. Опешив от такой реакции бывшего подчиненного, Бочкарев пошатнулся. «Ну и урод же я…» — молчаливо подумал он.

60

Ожидания Сибитова окончились ближе к вечеру. Каждый раз, когда дверь в его палату открывалась, моторщик судорожно напрягался. Но его беспокоил только Фролликов. Врач все также молчаливо осматривал своего пациента, перевязывал бинты и уходил. Это было единственным развлечением Сибитова за весь день. И, когда на его пороге появился Дворянников, моторщик был отчасти рад. Он понимал, что впереди его ждут издевки и наговоры гостя, но чувство неопределенности, сопутствующее весь день, было куда более тягостнее. Дворянников цинично посмотрел на больного. В его позе, движениях и взглядах отчетливо прослеживалось пренебрежение. Никакой жалости, только ощущение собственной всесильности испытывал Дворянников.

— Ну, здравствуй, моторщик! — начал он

Сибитов на приветствие лишь поднял голову. Парень не хотел играть по запланированным правилам своего мучителя. Он хотел сам стать кукловодом этого действа, хоть и осознавал, что это невозможно на чужой территории. Дворянников подошел поближе, и, как вчера, схватил больного за волосы. Разница была лишь в силе, с которой гость это делал. Вчера, под присмотром врача и капитана, Дворянников лишь обозначил свою мощь, сегодня же — он стремился ее доказать, самоутвердиться.

— Ну что ты не здороваешься, а? Забыл с кем разговариваешь? — на этих словах, его рука еще сильней вцепилась в волосы моторщика. Сибитов почувствовал притупленную боль. Он знал, что своим невозмутимым видом, лишь раззодолит склочную натуру Дворянниква, и всячески добивался этого.

— Сегодня ты расскажешь все…

Дворянников отпустил голову Сибитова, и подошел к окну. Открыв его настежь, москвич глубоко вдохнул вечерний воздух. Наслодившись свежестью, он вновь обернулся к моторщику. Тот смирно лежал головой вниз, ожидая рекции Дворянникова. Казалось, Сибитов ждал нового толчка, нового удара, новой пощечины, чтобы продемонстрировать обидчику презрение. Дворянников это знал. Он понимал, что в этой ситуации, сделать из моторщика бивной кусок мяса — нет смысла. Он нужен живым до тех пор, пока не расскажет нужную информацию. Так же это знал и Сибитов, и пользовался своим положением добровольной жертвы.

— Мне то без разницы, скажешь ты или нет… — начал Дворянников, отвернувшись к окну. — Только тебе хуже будет. Тебе и твоей бабе… Ты думаешь, мы ее жалеть будем? Или тебя? Да ни ты, ни она — никому даром не нужны!

— Так что ж вы нас держите?! — фамильярно спросил Сибитов, облокотясь на целую руку. Страх за беглянку порождал в нем обратную реакцию — ему хотелось кричать, но никак не пресмыкаться. Он жаждал крови, сильных ударов и наступления, вместо должного в его положении смирения. Теперь, когда его главный враг в этой непонятной войне стоял здесь, ему хотелось мести. Мести за Остапенко, за Мартюка и Стопко, за Павлу Степановну, за беглянку… За себя. Сибиов хотел поквитаться с Дворянниковым — воплощением неназванной войны. И москвич это знал. Он видел, что перед ним лежит ненавидящий его человек. Эта ненависть была бы сильна, если бы не упоительная беспомощность. Дворянников чувствовал себя хозяином положения, и отражал это через язвительную ухмылку. Он подошел еще ближе к кровати.

— Ты, значит, решил, что тебя не трогают, только потому что ты нам нужен? Да ты никто здесь! Без твоих данных мы то справимся, а вот тебя и твою бабу — убьем.

— А чего не убиваете?

— А зачем мне о всякое дерьмо руки марать? Через несколько часов сюда прибудут нужные люди, и вот они уже — тебя и…

— И что?

— Сам увидишь…

— А у самого-то, кишка тонка, поди?

Дворянников не ожидал такой дерзости. Он рывком оказался у кровати Сибитова. Вздервнув простыню так, что тело моторщика полетело на пол, москвич стал ногой на остаток его руки. Лицо Сибитова залилось кровью боли, а сердце в груди запульсировало в несколько раз сильнее.

— Еще посмотрим, у кого что тонкое

Дворянников нажал еще сильнее. Он дождался пока глаза Сибитова не помолят о пощаде. Лишь увидев в них страх, он отступил. Моторщик начал бешено задыхаться. Он не мог нормально встать — силы еще не вернулись. А здесь, лежа на голом полу, он почувствовал, насколько на самом деле беспомощен.

Дворянников вышел.

61

— Ваше имя, фамилия, отчество?

— Шейхер Павла Степановна.

— Дата рождения

— 13 декабря 1971 года

— Гражданство?

— Украинка

— Национальность?

— Еврейка.

— Чем вы можете быть полезной?

— Вам? Не знаю

— Образование?

— Фармацевт

— Вы согласны принять помощь в качестве гражданки Российской Федерации?

— В смысле?

— Вы можете добровольно отказаться от украинского гражданства, и стать гражданкой Российской Федерации. С нашей стороны мы гарантируем вам помощь в трудоустройстве и проживании.

— Нет. Я — украинка! Всю жизнь прожила в Чернигове, в Чернигове и должна была умереть.

— Вы понимаете всю ответственность вашего решения? Обратного пути не будет.

— Понимаю. Вы предлагаете мне отказаться от моей истории, моей прошлой жизни. Я слишком стара для всего этого. Хотите убивать — убивайте.

— Ну что ж, Павла Степановна. У вас была возможность все исправить. Вывести ее.

Павлу Степановну подхватили за руки и увели из комнаты. Тот, чье лицо она не видела из-за отстутсвия света в комнате, громким хлопком поставил штамп на листке с ее личным делом. Она этого не знала. Не знала, но чувствовала, что сейчас променяла свою жизнь на гражданство.

…

— Ваше имя, фамилия, отчество?

— С…с..строй… й… йко

— Не слышу. Еще раз!

— С…с..строй… й… йко Анннна ПеПетровна

— Заика?

— Да..а..а…

— Дата рождения?

— 8 ма — ааа-р-та 19…93 года

— Гражданство?

— Укк-ра-инка…

— Национальность?

— Рус-ск-ая…

— Как русская?

— Я род-дилась в России-и-и..и

— Город?

— С-с-северн-ая Ос-сетия

— Ясно. Вы хотите вернуться на свою историческую родину?

— В Ос-сетию?

— Да

— Да… Хоте-е-е —ла бы

— Отлично. Вам стоит подписать эти бумаги, и вы автоматически становитесь гражданкой России.

— К-а-ак?

— Вы отказываетесь от Украины. Как я понимаю, вы раньше жили на территории России, и сейчас вы можете туда вернуться

Аня замолчала. В мыслях она вернулась в свое пятнадцатилетие. Когда родители переехали в Чернигов, ей не с кем была прощаться. Там, в Осетии, она всегда была белой вороной, за свой честный и справедливый нрав. Здесь, в Чернигове, Аня впервые в жизни почувствовала себя спокойно. Тихий и радушный темперамент украинцев сразу же пришелся девушке по вкусу. Вместо пьяных склоков, она слышала, пусть и такие же пьяные, песни на улице. Здесь все жили небогато, и все были счастливы. Жизнь текла сама собой, размеряя свой ритм от зарплаты до зарплаты. Когда началась вся эта война, Аня впервые узнала, что такое злость по-украински. Национальная идея, захватившая умы всех жителей, превратилась в настоящий бич общества. Люди, лишенные спокойствия, стали походить на зверей с единственной мыслью в голове — «победить русских». Когда Аня попала в Черниговскую часть, она скрыла свое прошлое, так как знала, что ее воспримут как чужака. И сейчас, этот неизвестный голос из темноты, предлагал ей вновь вернуться в место ее детства, место ее одиночества.

— Я соглас-на-а-а

— Отлично. Вас проводят сейчас в другую комнату, где дадут все соответствующие бумаги. После того, как вы подтвердите вашу намеренность стать гражданкой России, вас отправят в Осетию. Вы согласны?

— Да.

— Хорошо. Пройдемте.

За спиной Аня почувствовала непонятное движение. К ней подошел неизвестный мужчина, и протянул руку. Эта темнота, окутывающая все пространство, лишала ее возможности рассмотреть лицо. Ладонь его оказалась грубой и неприятной наощупь. Опершись на нее, Аня встала. Она прошла в новую комнату, такую же темную, и такую же пугающую. Только оказавшись в полном одиночестве, девушка осознала на что сейчас согласилась.

Она отказалась от своего прошлого, от права помнить и быть помянутой. Она стала предателем. Это пронеслось тяжелым стуком по ее вискам. Облокотившись на стену, Аня спустилась вниз. Слезы сами появились на ее лице.

«Я предатель… Я предатель… Господи, прости меня… — твердила она сама себе.

62

Ровно в девять часов в Городню прибыла первая группа новых солдат. Машина, обляпанная дорожной пылью и слякотью, громким раскатом дала о себя знать. Все местные выбежали из казарм посмотреть на прибавление.

Из грузовика вылетело несколько молодых парней. Все они выделялись на фоне местных. Новая форма, упитанные и уставшие лишь от дороги лица, веселые разговоры. Для тех, кто провел в Гордне больше месяца, эти гости казались чем-то неординарным. Они выделялись на общем фоне своей готовностью исполнить любой приказ, в то время, как уже успевшие послужить родине солдаты, всячески старались его избежать.

Встречать новоприбывших вышел Дворянников. Он важно посмотрел на грузовик, сменяя гнев о несвоевременном приезде на милость, и радушно поприветствовал всех. Узнав о том, что вторая машина, выехавшая специально для него, заглохла в дороге, москвич вновь сменил улыбку на презрительную гримасу. Он никак не ожидал того, что ему придется еще ждать здесь, в этой Богом забытой Городне.

— А где новый капитан? — спросил он у одного из солдат.

— Так он на той же машине ехал. Заглохли. Сейчас ждут пока помощь приедет — вытаскивать их.

— Так, а что же вы не едите?

— А нам то чего ехать? Вы вызвали — вы и езжайте толкать!

Опешив, Дворянников застыл. Он смотрел вслед удаляющего собеседника, не зная что сказать в ответ. Впервые его за долгие годы службы так срезали. Да и тем более, кто срезал? Какой-то малолетний сопляк!

Со стороны за всем этим действом наблюдал Бочкарев. Он восхищенно улыбался нахамившему москвичу солдату. Тот, не подавая вида, продолжал делать свое дело, и, казалось, совершенно не обращал внимание на Дворянникова. Сам же Бочкарев, словно прятался. Он отошел чуть поодаль от главной дороги и сел на самую неприглядную скамейку. В глубине души, бывший капитан проклинал себя за собственную трусость. Он чувствовал себя той самой крысой, минующей столкновение с водой. Теперь, когда официально с него были сняты полномочия, Бочкарев ощущал себя лишним в этой части. Он не хотел ни с кем разговаривать, и, более того, не хотел никого видеть. Он ждал машину с новым капитаном, чтобы прилюдно распрощаться с обязанностями главнокомандующего.

На время всей этой неразберихи, военная часть в Городне осталась без хозяина. Солдаты сонно склонялись весь день, самостоятельно занимая себя якобы общественными делами. Кто-то убирал казарму, кто-то помогал в столовой. Большинство же, попросту, задумчиво курили поддерживая общий фон военного положения. Бочкарев же просто наблюдал, и старался быть вне наблюдения других.

После утрешнего разговора с Задольцевым, он чувствовал себя ничтожным. Как же он, капитан со стажем, не смог противостоять заезжему франту. Бочкарев не ожидал от себя такого быстрого сломления, и весь день, старался остаться в тени былой славы добропорядочного человека.

Глядя на то, как новенькие солдатики распаковывали свои вещи в казарме, он вспоминал первые дни своего командования, и клял себя за последние. Что стало причиной столь быстрого согласия на увольнение? Оправлением ему было лишь то состояние в которое погрузила всех непонятная война. Все эта тягомотина с внезапными наступлениями и параллельной прифронтовой жизни, настолько надоела Бочкареву, что он отчасти радовался своему отстранению. «Подумаешь, посижу в штабе!» — думал он, глядя, как к жерновам непонятной войны Москва привезла новые тела.

63

Проведя весь день в томительном ожидании, она с тоской глядела на дверь своего карцера. Солнце уже спряталось за синеву вечера, и скоро должен был придти Задольцев. Беглянка восстанавливала в памяти все фрагменты прошедших дней новой жизни. Старая, оставшаяся за горизонтом таинственного опустошения, никак не подчинялась ее приказу вновь возвратиться.

Беглянка ждала финала. Ей больше не хотелось бороться. Все ее силы, которые еще когда-то сохранились в ней старой памятью, были растранжирены на противостояние. Она просила Бога послать ей смерть, ведь только это состояние сейчас бы оправдало ее внешний вид. Усевшись поудобней на кровать, она раз за разом ощупывала собственные увечия. Новые ссадины и странный зуд между ног, оказались лишь вершком клубка болезненного состояния. У беглянки не хватало нескольких прядей волос, а вместо них возвышались напухшие шишки. Нос, только успевший зажить после визита Захаренко, опять отдавал неприятным жжением. Количество кровоподтеков значительно увеличилось. Теперь они были уже и на локтях, и на коленях как свидетельство неравной борьбы. Она окинула взглядом свое платье. Разорванные лохмотья, чуть закрывавшие ее колени, стали немым напоминанием происходившего этой ночью. Серый цвет, доминировал над белым и лишь дополнялся коричневыми пятнами въевшейся глины.

Она вспоминала Сибитова. Гадать жив он или мертв — было также бессмысленно, как и вновь заставлять себя копаться в собственной голове. Мертв. Для нее так точно. Эта непонятная война и ее непонятное в ней участие убило все человеческое. Даже надежду. Не смотря на ожидание Задольцева, и, вместе с ним, побега, беглянка понимала, что это не спасет ее.

Когда дверь открылась, и на пороге показался Задольцев, она еще раз закрепляла узел шнурков на кедах. Солдат был чем-то взволнован, и это отчетливо по нему прослеживалось.

— Все собрала? — спросил он с улыбкой.

— Да…

— Хорошо. Тогда слушай — мы с тобой выходим через полчаса. Я принес форму — переоденешься в нее. Сейчас ночь, если будем идти вдвоем — не заметят. Я доведу тебя до леса, и там уже — пойдешь сама. Идти — строго по правой стороне. Предупрежу сразу: идти долго. Если все получится — к утру будешь на месте. Возле деревни тебя встретят. Будет мой знакомый хороший. С усами такой. Он тебя к себе и поселит. Поняла?

— Да

— Если вдруг, что спросит — смело говори, что от меня. Моя фамилия — Задольцев, зовут — Федор. Ясно?

— Да.

— Вот форма. Держи. Спрячь ее пока, мало ли. Оденешь через минут двадцать. Понятно?

— Да.

— Все. Я пошел.

— Стойте! А как же вы? Что с вами будет после моего побега?

— А что будет? Ничего не будет! Кто узнает, что это я тебя выпустил?! Все, я пошел.

Задольцев резко развернулся, и покинул карцер также быстро, как и проник в него, оставляя беглянку в недоумении. Она не могла представить себе дальнейшее развитие действий, и предпочла просто следовать указанием гостя.

Отсчитывая минуты, она вспоминала лица тех, кто повстречался ей за эти длинные четверо суток. Каждый их взгляд, каждое их слово были выгравированы в ее памяти. Беглянка прощалась с ними, ожидая нового витка в своей истории непонятной войны.

…

Покинув карцер, Задольцев ощутил странное головокружение. Его тело, будто парившее над землей, начало непонятно расшатываться в такт ветра. Оступившись на ступеньках, он прислонился к стене. Чувство телесного некомфортна усугублялось чувством внутренней ограниченности. Задольцев чувствовал себя связанным по рукам и ногам «долгом» перед Родиной. Сценарий спланированной Бочкаревым операции был подтвержден Москвой, и сегодня ночью должен был притвориться в жизнь.

Отдышавшись, Задольцев пошел в бывший штаб капитана, чтобы ждать дальнейших указаний. Он корил себя за собственную никчемность и неспособность противостоять системе. В девять пятнадцать Задольцеву поступил звонок, в котором подтвердили план дальнейших действий. Через четверть часа солдат должен был вновь вернуться к беглянке, и проводить ее до леса. По дороге, он должен будет выяснить ее настоящее имя, и, не доводя до неохраняемой русскими территории, арестовать.

64

21.30

На размытом ливнем подъезде к Городне тяжело тужился и рвал землю небольшой грузовик. Все сидящие в нем, кроме молодого шофера, были москвичи. Они ехали по зову Дворянникова в воинскую часть, чтобы самолично принять правление в свои руки. Никто из них не ожидал такого подарка природы. И ведь надо же было случится так, что у погоды были свои, координально отличающиеся планы, относительно теплого приветсивя.

Дорогу настолько размыло, что любая, даже легковая машина, втягивалась своими колесами в коричневую трясину грязи. Заводиться московский грузовик наотрез отказался, и его пришлось вытаскивать из этой непроходимой лужи. К неудачи шофера, все пассажиры оказались слишком важными людьми для черной работы. Максимум усилий, которые они приложили, было то, что салон грузовика остался пустым. Все трое москвичей нехотя, матерясь и ругаясь, покинули машину, приказав шоферу разобраться с нерадивой техникой.

Главным среди них был полковник Анатолий Васильевич Курченко. Он был лучшим другом Дворянникова, и давно уже метил на командующее место в Городне. Боевая точка должна была послужить хорошей отметкой в личном деле. Тем более, если на его совести еще будет и раскол моторщика! Когда Дворянников просил нового человека, столица сразу же предложила Курченко. Он был далеко не лучшим по военному делу, но зато то, как он был предан Родине и национальной идее! Не чета провинциальному Бочкареву.

Окунувшись же в ночную местность Городни, Курченко недовольно фыркал. Ему не хотелось стоять под проливны дождем и сжиматься в ознобе. Мало того, что шофер изначально попутал дороги, так теперь новая напасть — грузовик остановился. Подопечные Курченко уже давным-давно сидели в теплой казарме, вызывая зависть и заведомое отвращение.

Вместе с Курченко в Гордню направлялись и московские меценаты — Михаил Федорович Лупков и Арнольд Севостьянович Долженко. Оба они ехали в военную зону с четко спланированной целью — подкрепить свою честную преданность России. И для того чтобы подкрепить ее нужными артефактами, они пригласили на завтра несколько репортеров с федерального телевидения. Вся страна должна была узнать, насколько Лупков, Долженко и Дворянников полезны и нужны для освободительного движения!

— Ну что, Саш. Когда мы поедем? — с нетерпением твердили они, уставившись на худощавого шофера, в одиночку толкающего машину.

— Не знаю… Если бы мне кто помог…

— Да, если бы… Мы пока там, у дороги посидим. Позовешь, если что.

Прошло еще полчаса. Уставшие от дороги москвичи уже начали тихонько кимарить. Так долго ждать — было не позволительная роскошь для их престарелого организма. Сидя около дороги, они вспоминали былые дни своей юности, и искренне не понимали, почему неназванная война до сих пор не выиграна. Каждый из них имел свою точку зрения, но все их мнения сходились в одном — неверное руководство — вот причина не состоявшейся до сих пор победы.

Когда Курченко уже основательно уснул, около дороги раздался странный хлопок. Он не был похож по своей мощности на взрыв, и скорее напоминал отдаленный гул минного подрыва. Все москвичи проснулись от этого. Они начали судорожно оглядываться по сторонам, но источник шума, видимо, находился вне поле их видения. Внезапно, с разницей пять секуднд, прогремели еще несколько таких взрывов. Истошный рев птиц, перемешенный с ветром, приближался. Раскаты взрывного грома явно находились неподалеку. Курченко затрясся от страха. Проведя всю свою военную карьеру в штабной пыли докладов, он никогда не сталкивался с настоящей войной, а уж тем более, с непонятной войной.

Так же неожиданно, как и взрывы, над головами москвичей пронеслись самолеты. Их было несколько десятков, и все они стремительно приближались к Городне. Курченко перекрестился, увидев, что могло ждать его, если бы не эта сломавшаяся машина.

65

К Сибитову пришли новые гости. Новыми они были не только для моторщика, но и для всей Городни. Несколько солдат, до зубов снаряженные ненужным здесь оружием, вломились в палау к больному моторщику, и сразу же оцепенели. Они представляли скованного наручниками украинского верзилу, а перед ними лежало покалеченное и однорукое тело. Сибитов был удивлен визитерам не меньше, чем они ему. «Сейчас пытать будут, — подумал он, и мысленно попрощался со второй рукой. Так, на всякий случай.

— Вы тот самый моторщик? — спросила одна из чистовыбритых голов.

— А что, не похож? — язвительно переспросил Сибитов. — Да, я тот самый.

В глазах солдат читалось отчаяние. Вытаскивать информацию из врага — одно дело, но как поступить, если перед ними лежал фактически инвалид? Растеренно один из них подошел чуть ближе к кровати, и протянул руку:

— Григорий. Будем сотрудничать?

— Будем знакомы, Григорий! Гриш, а это твое настоящее имя, или как у меня — кодовое? — все также играя, переспросил моторщик. Он видел растерянность своих гостей, и бравировал ей. Сейчас, когда ему уже нечего было терять, он смело мог отпускать шутки сторону недальновидных солдат.

— Не-е-ет, настоящее. А вот ты сейчас тоже свое настоящее скажешь! — он скрытил протяную руку моторщика, тем самым перевернув его на живот. Видя как Сибитов беспомощно пытается увертеться, на лицах солдат возникла самодовольная улыбка. Они чувствовали власть над этим человеком, и всячески старались сделать ему еще больней.

— Ну что, шавка украинская, будешь говорить? — кричал в ухо моторщику солдат, сильней и сильней выкручивая ему руку. Сибитов застонал от боли. Второй солдат, подошел поближе к огрызку руки, и схватив за него, сорвал бинт. Покалеченная культя извивалась в его больших ладонях, принося все новые страдания моторщику. На его глазах выступили слезы, и смешались с потом. Боль одолела, и он упал без сознания.

— Пфф…. Такой слабый — опустив руки заметил первый солдат.

— Ну да. А я думал, хоть поборется немного! — раздался бас из-за его спины.

— Вот оно! Хохловское геройство! И куда на его?

— Так давай в карцер. Там уже должно быть пусто.

— Давай.

….

В карцере действительно уже было пусто. Беглянка вместе с Задольцевым, миновав военную зону, подходила к лесу. Она изумленно смотрела на природу портящуюся под раскатами начинающего ливня. Майская погода полна неожиданностями. Еще днем всетило приятное солнце, а уже вечером вновь лил проливной дождь. Надетая на нее форма, была велика, и она шоркала ногами по только что появившемся лужам. Задольцев шел уверенно и быстро. Она всячески старалась успеть за ним, но вымотанное дорогой и ночными приключениями тело отказывалось подчиняться. Впервые за эти долгие четыре дня она одела одежду, пахнущую мужским потом. Этот запах, перебивающий вкус дождя, распространился на все ее тело.

Задольцев старательно избегал разговоров. Он шел молча, и пытался остаться в стороне. Ему в принципе хотелось сбежать: сбежать куда подальше, прихватив с собой беглянку. Он твердил сам себе, что просто выполняет приказ. Долю человеческого сочувствия солдат учили искоренять в самом задатке. И вот теперь, когда он шел под звук этого дождя, он пытался убить его. Но не мог… Рамки службы, уже давно суженные непонятной войной, пытливый разум Задольцева отталкивал.

Он остановился у лесной развилки. Резко, обернувшись к ней, чтобы избежать прямого взгляда, солдат приблизился. Инстинктивно беглянка поятнулась к нему. Настала немая сцена. Как не старался Задольцев, их глаза все же встретились. На короткий миг, он ощутил, как хочет ее поцеловать. Сейчас, под эти проливным дождем, непонятная война осталась позади. Она стала фоном для всего происходящего. Почувствовала это и беглянка. Она молчаливо увела взгляд.

Эту тишину прервал неожиданный взрыв. Где-то неподалеку от них прогремел запал неизвестного заряда. Они пригнулись, а когла подняли головы вверх, увидили, как несколько саолетов в ночной темноте пронеслись над ними.

— Это ваши? — спросила она

— Нет.

Страх усилился. Чуть дальше послышался еще один взрыв. Раздалась громкая сирена. Задльцев двумя руками вцепился в ее плечи, и быстро-быстро пробормотал:

— Слушай внимательно и запоминай. Никакого друга за лесом нет, и никакой деревни. Никто тебя там не ждет. Поняла? Сейчас тебе нужно уходить как можно дальше отсюда. Иди вдоль леса до самой трасы. Держись оконо ее, но избегай всех машин и людей — возможно тебя будут искать. Как только дойдешь до постамента «Три сестры», там написано будет, сверни налево — там белорусская граница. Свободная зона метров 200, тебя там никто не тронет. Сними эту форму, и прикинься местной. Если все будет хорошо — примут за свою. Только ни за что не возвращайся обратно. Тебе все понятно?

— А как же ты?

— Я должен возвращаться. Меня начнут искать. Тем более, там сейчас начнется веселье. Убегай отсюда, ясно?

— Да…

— Все поняла? 200 метров свободной зоны!

— Да…

Он снял винтовку и протянул ей:

— На держи. Спрячь ее, и без надобности не доставай. Форму снимешь, у «Трех сестре», ясно?

— Да…

— И вот еще. Если буду спрашивать про нашу часть — тверди, что не была в ней… Ясно?

— Да…

— Прощай, беглянка! — звучно выдохнул Задольццев. Он еще ближе придвинулся к ней, и заметив то же самое действие с ее стороны, быстро поцеловал.

— Прощай, кто бы ты ни была…

Она осталась стоять как вкопанная, видя, как фигура солдата исчезает. Его тело быстро срывалось за пеленой мокрых лесный деревьев и ночной темноты. Что сейчас произошло? — подумала она, прикасаясь кончиками пальцев к своим губам. Вязкое и волнующее ощущение первого поцелую горело жгучи пламенем наслаждения. Сейчас рухнули оковы неназванной войны, и жизнь, пусть и на мгновение, превратилась в обычную романтическую историю. Но нужно было спешить. Об этом напомнил звук еще одного взрыва, который, видимо раздался совсем рядом. Проведя глазами по оттесненной обручальным концом линии на пальце, она побежала вглубь леса. Туда, куда ей советовал Задольцев.

66

Когда закончился допрос, женщин разделили на три группы. В первую вошли те, кто безаппеляционно отказались от Украины, во вторую — те, что еще сомневались, и были хоть как-то нужны России, в третей, получившей название «идеологи», скопились те, кто отказался от благородного дара новой родины. И, если вторая группа, еще была как то потенциально важна для солдат, то третья — безошибочно была лишним грузом, избавиться от которого решили в 21.30 по местному времени.

Всех женщин из этой группы загнали в общую камеру. Им дали воду и небольшой ужин, в замен на смиренное ожидание своей участи. Идеологов было немного: туда вошли, лишь, семеро женщин, каждая из которых была либо преклонного возраста, либо преклонного ума. Среди них, самой спокойной казалась Павла Степановна. Бывшая комендантша молчаливо уселась в дальний и менее всего освещенный уголок камеры, и тихо, про себя молилась всем известнм богам. Она вспомнила и православный «Отче наш…», и еврейскую амиду… Теперь, когда каждая минута могла стать последней, она пролистывала кадры из своей жизни.

Вот, где-то вдалеке показался отцовский домик-аптека… Вот, чуть дальше в закоулках памяти, вырисавалось лицо молодой матери… Вот, возвысился образ, их гравированных крестов… Павла Степановна жалела лишь об одном — о том, Чернигов стал усыпальницей не только для людей. Он стал общей могилой для памяти. Больше не существовало непонятной войны. Теперь эта война стала совершенно понятной, такой, какой она всегда была — омерзительной и гнусной смертью с человеческими лицами. Она ходила по домам, и забирала самое святое — надежду и воспоминания. Жизнь, отрезанная толстым ломтем, кромсалась на небольшие кусочки, и растрачивалась на незначительные крошки. Павла Степановна, видевшая непонятную войну от ее начала, проклинала всех богов. Она испытывала ненависть к небесам, посягнувших на человеческую жизнь. Что же, ей старой еврейке, променявшей свою молодость на почтение к родителям, терять было уже нечего. Последние остатки человеческого достоинства, томились там, в городе ее детства, под грудой сожженного пепелища.

Время замерло ровно в 21.30. К ним, этой группе идеологов, зашло несколько солдат. Они грубым, мужским напором вытолкнули женщин из их последнего пристанища, и вывели по тайным коридорам, на задний двор.

Им приказали выстроиться в шеренгу, и последний раз, постараться принять верное решение… Увидев, отрицательное покачивание головами, солдаты достали ружья. В тот момент произошло чудо. Женщины, гордо подняв головы, хором запели «Їхали козаки із Дону до дому»…

Терять больше было нечего…

…

Трясясь от паники, Аня зажалась в углу другой камеры. Лихорадка страха, захлеснувшая ее, была ничем по сравнению с внутренним стыдом. Девушка, только что предавшая свою родину, никак не могла смириться с своим новым статусом. «Украинская беженка»… Хотя, какое там, «предатель» — вот то, кем она сейчас была. Глядя на друних женщин, мирно ждавший дальнейшие указания, Аня чувствовала все отвращение и злобу. Ей было стыдно за себя, за каждую из них… Они здесь спокойно ждали нового витка их жизни, в то время, когда за стеной у других, эта жизнь была выдернута. Аня с ненавистью глядела на предоставленный ужин. Даже жажда, мучавшая ее с самого выезда с Чернигова, не могла перекрыть ужасающее отвращение.

В 22.00 к ним в камеру вошли солдаты. Маски уже не скрывали их лица, и были натянуты лишь на макушку головы. Все мужчины были навзводе. Глядя в их глаза, казалось, что, если и есть фирменный взгляд убийц, то он здесь пришелся бы лишь детским трепетом. Они были озлоблены. Пробежав глазами по новым заключенным, каждый из них выбрал новую жертву. Одному, самому противному, узкоплечему и по-женски тонкому, явно нравилась Аня. Он вытянул в ее сторону руку, и знаком дал понять, что зовет ее. Так же поступили и другие. Солдаты выбирали ни по одной, а по две-три девшки, и требовали их повиновения во всем. Когда мужчины определились, в камеру зашло еще несколько солдат. Их задачей было вывести оставшихся в неугоду женщин из камеры. Вся процедура было проделана без лишних слов, словно, на автоматизме.

Оставшись наедине со своими жертвами, солдаты приказали им раздеваться…

67

Сибитова заперли в карцер. Только тело осталось от бывшего моторщика. Оно бессознательно болталось, пока его несли вдоль всей части. Волоча его ноги по земле, новенькие громко шутили о настоящей силе украинских богатырей. Его, как грушу для битья отнесли в то же места, где час назад ютилась беглянка.

Оказавшись на дерновом полу карцера, бывший моторщик открыл глаза. Последнее, что он успел увидеть, сквозь полузакрытые от синяков глаза, были силуэты его мучителей. Они удалялись в сторону двери, и один из них, не выдержав такого тихого прощания, подбежал к Сибитову и пнул его ногой в живот. Раскат боли, пронесшийся по телу, вновь погрузил его в небытие.

Очнувшись через несколько минут, он попытался осмотреться. Его тело, ломящееся от новых ссадин и ран, изнывало. Он не мог пошевелиться. Измотанный, жалкий и больной, Сибитов измерял расстояния до потолка. Когда ему все же удалось повернуть голову, он заметил жестяную кровать. На ней лежало, давно знакомое, белое платье… Оно было испачкано здешней грязью и новой кровью. К муке физической прибавилась и мука моральная. Ему стало нестерпимо больно. Там, где-то в глубине души, все это время он верил, что беглянка жива. Что ей чудом удалось спастись от этих русских. Но изорванное в клочья платье, свидетельствововало об обратном. Она погибла в муках, таких же, а может даже и страшнее, чем сейчас испытывал Сибитов.

От всей этой чудовищной беспомощности, он сжался в клубок, словно ребенок. Поджав ноги к груди, моторщик попытался обхватить их руками, но, глядя на свой огрызок, он осознал невозможность этого действия. Слезы градом потекли по его щекам. Он, тот кого считали лучшим из многих, сейчас выл здесь, в этом пропавшем гнилью и человеческой падалью, карцере. Он тот, кто верой и правдой служил родной земле, был навсегда покинут ею. Он тот, кого перемололо в своей мясорубке непонятная война…

Сибитов отчаянно трясся. Его конвульсии, больше похожие на вызванные электрошокером хаотичные действия, заставляли тело изгибчиво двигаться. «Ее нет… Ее больше нет… — про себя повторял он в бреду. — Ее нет… И меня больше нет…»

Но она была. Она бежала вдоль леса, старательно маскирую свое присутсвие. Она прогибалась под каждой веткой, петляла по каждой тропе… Она искала трассу, чтобы не встретить людей и найти свою дорогу. Имена богов ей были известны, но просить у них помощи — не было смысла. Она оказалась одна, как тогда в первый момент своей новой памяти. Приобретенная за эти четыре дня боль, куда-то исчезла. Беглянка словно парила по воздуху, вдыхая каждый глоток своей свободы. Она проклинала эту непонятную войну…

Шаг за шагом, она приближалась к пункту своего назначения, оставив позади страх. Рядом слышались взрывы, но они уже не привлекали ее внимание. Яркий свет, изрешеченный тонкой резью дождя, возник так же внезапно как и взрывы. Беглянка поняла — она вышла к трассе. Остановившись отдышаться, она подняла голову.

Тем временем, Задольцев уже возвратился в Городню. Он впервые застал часть в панике. Лишенные командования солдаты, хаотично бегали по всей территории, держа в руках оружие. Где-то среди них бегал и Бочкарев. Бывший капитан, явно находившийся в отчаянии, напоминал трусливого юношу. Его глаза полнились страхом.

Раздался громкий хлопок, заставивший всей инстинсктивно присесть. Задольцев поднял голову вверх. Там, кружа петляли небольшие самолеты. Именно они и были источниками оглушительного шума. Скидывая небольшие бомбы на часть, они погрузили ее в хаос. Солдат развернулся в сторону последнего взрыва. Бомба угодила в бывший штаб. Из образовавшейся воронки доносились крики еще живых солдат. Бочкарево трясло. Он буквально не мог совладать со своими руками. Новый раскат…

Немея от боли, Сибитов, услышал крики и взрывы. Все эти звуки, слившиеся в неотвратимую симфонию смерти, проникли в карцер. «Наши пришли!» — радостно подумал он. Собрав всю оставшуюся силу, он пополз к стене. Там, через узенькие проемы, он смог бы увидеть бесцельно снующих солдат. «Наши! Наши! Я здесь! Здесь»

В одно мгновение, громкий звук, прервал крик моторщика. Одна из бомб попала прямо в карцер…

Она увидела, как по трассе, описанной Задольцевым, двигались танки. Их было несколько десятков, и все они целенаправленно ехали к Городне. Шум, издаваемый ими, заглушал даже гул самолетов. «Боже… Спаси меня!» — неожиданно для себя, прошептала она.

Задольцев побежал в сторону, где раньше стоял Бочкарев. Большие валы земли, образованные после бомбежки, были устелены трупами его бывших сослуживцев. Человеческие лица вперемешку с землей слились в общую картину. Забравшись на один из выступов, солдат увидел своего капитана. Тот, захлебываясь в крови, водил губами. Глаза его были закатаны вверх… Он что-то бормотал. Задольцев спустился ближе…

Громкий звук …Взрыв…

Эпилог

Это был 2020 год. После вооруженного вторжения в 2016, то ли русских, то ли украинцев на свои же земли, между тремя великими государствами началась война. Три славянских сестры — Россия, Украина и Беларусь начали борьбу между собой, причем борьбу, за непонятную и ненужную независимость. Каждая из стран стала плацдармом для выяснения отношений. Успели обсудить все: газовый и нефтяной конфликт, международные транзиты, аморальность и беспринципность поведения всех трех сторон. Не успели обсудить лишь одно: как быть тем, кто не хотел воевать, тем, кто хранил фотографии дедов-фронтовиков, и тем, кто рождался, по определению со славянским духом.

Никто и никогда не вспомнит, как на бывшей пограничной зоне «Три сестры», бывшего Гомельского района была убита 27-летния жительница бывшей Беларуси Наталья Павловна Сорина. Она не хотела воевать. Она ехала в Украину, чтобы помочь родственникам своего мужа приехать на его похороны. Она никогда не узнает, что пожилой Борис Павлович, ее тесть и сын героя Советского Союза, вместе со своей супругой, Кларой Федоровной, находились на территории бывшего Таганрога, где жили свояки военного друга его отца. Она никогда не узнает, что ее мать — Анастасия Филипповна, уже позже, вместе с ее дочерью, будет бежать к бывшей подруге в Израиль, и, что та, София Иосифовна, получит похоронку на своего брата, «павшего героической смертью», при отвоевании Чернигова. Пройдет полмесяца, про которых она ничего не узнает, и ее дочь — 5-летнюю Дашу, похоронят на еврейском кладбище, рядом с могилой безымянного русского, неизвестного украинца, и в списках нечислящегося белоруса. Даша умрет от воспаления легких, полученном, при переправе через бывшую пограничную зону «Три сестры», бывшего Гомельского района, в холодном грузовике.

В живых останется только русский 64-летний Борис Павлович, украинская 63-летняя Клара Федоровна, и белорусская 58-летняя Анастасия Филипповна. Дети войны, чьи родители некогда воевали вместе против одного врага.

Она этого никогда не узнает.

Все, что ей позволит память это вспомнить, кто она есть, лежа с открытыми глазами, рядом с указателем «Три сестры: Россия, Беларусь. Украина».

Content

Непонятная война
Екатерина Суворова

1

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

2

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

3

37

38

39

40

4

41

42

43

44

45

46

47

48

5

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

Эпилог