Виктор Точинов

Стая

ЧЕРНО-БЕЛОЕ КИНО

(пролог в эпизодах)

Эпизод — I

Нефедовка, Красноярский край, 1946 год

Второго такого подворья во всей Нефедовке не было — два вытянутых дома-близнеца, а между ними неширокий тенистый дворик. Посередине, укрытая от прямых солнечных лучей, протянулась грядка, усеянная шампиньонами, — длинная, очень высокая… Возле грядки стояла женщина.

Стояла долго — пришла сюда еще засветло, а стемнело уже давненько. Двор заливала мгла, в окнах — ни огонечка. Лишь большие круглые шляпки грибов смутно белели во мраке, и женщине казалось отчего-то, что светятся они своим собственным слабым светом. Неприятным, мертвячьим…

А может, и в самом деле светились. А может, и мертвячьим… Что только не рассказывали — шепотом, на ухо, между своими — о делах, происходивших за высоким заплотом Ольховских… Вернее, Ольховской, — всем тут заправляла Бабонька, как звали ее в семье.

Женщина, статуей застывшая у гряды, в мыслях называла хозяйку подворья иначе: старой ведьмой. И не думала, что когда-нибудь придет сюда…

Однако пришла. Пришла и простояла несколько часов.

…Наконец прозвучал скрип — громко, протяжно. За раскрывшейся дверью — темнота, черный провал в никуда. Голос, казалось, принадлежал не человеку, не женщине, но сгустившейся мгле:

— Пришла? Чего надо-то?

Женщина попыталась что-то произнести, не получилось, со второй попытки выдавила одно лишь слово:

— Помоги…

— Чем ж я тебе помогу? — удивилась тьма. — Сама ж знаешь, и дитёв в школе учишь — в нау-у-у-уку верить надобно, а не бабкам-ведьмам… Вот в город и езжай, к дохтурам, на-у-у-у-ука тебе и помогёт…

Женщина рухнула на колени. Резко, словно кто-то сзади рубанул по поджилкам. Потом не могла вспомнить: говорила ли она что-то еще, молила ли, объясняла ли, что доктора поставили не оставляющий надежды диагноз… Или просто молча стояла на коленях, умоляюще сложив у груди руки.

— Ладно уж… — смягчился голос. — Приноси… Отработаешь потом, отблагодаришь. А то: на-у-у-у-ука…

…Бабонька Ольховская никак не походила на традиционный образ старухи-ведьмы, на сгорбленное морщинистое создание с клюкой, — высокая, на удивление статная для своих лет… Не согнули ее ни годы, ни смерть мужа и обоих сыновей, — и, казалось, не согнет ничто и никогда.

Настасью-учительницу она в дом так и не пустила — на пороге приняла из рук в руки исхудавшее, невесомое тело ребенка. Пускай сучка образованная там постоит, у грядки шампиньоновой, навозным духом подышит, — глядишь, и посвежеет в мозгах-то…

Освещения в комнате не было: ни лампы, электрической либо керосиновой, ни обыденной свечки, ни экзотической ныне лучины. Самую малость света давали угли, багровеющие в маленькой круглой жаровне. В котелке, стоявшем над ней на треножнике, уже третий час медленно, лениво побулькивало какое-то варево…

Почти полная темнота ничем не мешала Бабоньке. Время от времени она подходила к прячущимся во мраке полкам, уверено доставала новые ингредиенты — из мешочков, баночек, коробочек… Что-то сразу отправляла в котелок, что-то предварительно долго измельчала в бронзовой ступке бронзовым же пестиком.

Во время одной из таких манипуляций из темноты донесся слабый стон. Подошла, не выпуская пестика, пощупала лоб щенку, лежащему на огромном сундуке, прислушалась к неровному, прерывистому дыханию. Ничего, не отходит пока… Сучье семя, оно живучее…

Долгие труды подошли к концу. Бабонька в последний раз помешала зелье, убрала котелок с треножника. Теперь самое главное… Подошла к стене, сняла икону — лик в темноте не разглядеть. Впрочем, и на свету мало что можно было бы рассмотреть на закопченной почерневшей доске.

Икона беззвучно — на манер шахматной доски — разделилась на две шарнирно соединенные половинки. Бабонька достала из тайника невеликого размера скляночку, откупорила — держа в вытянутых руках, подальше от себя. Затем окунула в склянку вязальную спицу, и тут же макнула ее в котелок с варевом. Достаточно… Стиснув щеки мальчика узловатыми сильными пальцами, вливала в рот ложку за ложкой, — он дергал головой, отплевывался, но что-то внутрь все-таки попадало. Оставшееся зелье слила в большую прямоугольную бутыль из толстого стекла — пусть уж дальше училка сама сына выхаживает…

Если бы Бабонька знала, или хотя бы на миг заподозрила, что пятнадцать лет спустя у спасенного Кольки, сына учительницы Настасьи Ростовцевой, закрутится любовь с ее внучкой Лизой Ольховской, то…

То она бы разбила ему голову тем самым бронзовым пестиком.

Не раздумывая.

Эпизод — II

Сертолово, Ленинградская область, 1987 год

На шухере оставили Гуся. Здоровенный, толстый (редкое качество для детдомовца), а самое главное — трусоватый, внутри он был только помехой.

Макс подковырнул ножом шпингалет форточки, толкнул. Открылась внутрь с легким скрипом. Постояли, прислушиваясь. Тишина. Только поодаль, участка через три, побрехивала собака — лениво, не чуя их. Изнутри — ни звука. Все правильно, раз ни свет, ни синюшный экран телевизора в окнах не виднелись, — никого нет. И до выходных не будет.

Подтянувшись, Макс рыбкой нырнул в форточку. Невысокий для своих пятнадцати, худой, жилистый — эту часть операции он всегда брал на себя.

…В темноте с дверными замками мудрить не стал — распахнул обе створки окна, Дрон и Шмыга залезли внутрь. У Дрона имелся с собой фонарик, стекло заклеено изолентой — узкий лучик метался по комнате бессистемными прыжками.

— Нема ящика, кажись, — тихонько сказал Шмыга и хлюпнул носом. Прозвищем своим он был обязан хроническому насморку.

На телевизор у них имелся заказ. Если здесь не найдется, придется лезть еще в одну халупу. Бывают такие жмоты, не желают покупать ящик для дачи, привозят с собой, когда выезжают надолго.

— Щас в другой комнатухе поищем, — вполголоса откликнулся Дрон. — А ты холодильник ошмонай, хавать охота, сил нет. Может, че оставили…

У Макса фонарика не было, он осматривал дальний угол, двигаясь вдоль стены и зажигая одну за другой спички. Ничего интересного. Посудная полка — дешевые фарфоровые тарелки, алюминиевые кружки. Рукомойник на стене, зеркало. Фотография за стеклом, в деревянной рамке. На фотографии люди в форме.

Свет вспыхнул.

На пороге стоял человек, одетый лишь в трусы и майку…

Макс к нему не приглядывался — прыжком рванул к окну. Столкнулся там с Дроном — тот уже протискивался наружу. Макс за ним.

Вопль. Макс, оседлавший подоконник, обернулся. Шмыга бился в руках неожиданно появившегося человека и истошно верещал. Макс спрыгнул обратно в комнату. Выдернул финку. Пускать в дело не собирался — припугнуть, взять на понт. Увидел: Шмыгу держит старик — седой ежик волос, морщинистое лицо. Ах ты, хрен трухлявый! Ну, щас получишь… Подскочил, размахнулся рукой с зажатым ножом — ударить не лезвием, просто кулаком, много ли старому надо…

Мир взорвался и почернел. А может, взорвалась голова Макса. И тоже провалилась в черноту. Не стало ничего.

…Он пришел в себя от тонкой струйки холодной воды, лившейся на лицо. Открыл глаза, через секунду все вспомнил, рывком поднялся с узкой, по-солдатски заправленной койки, — и тут же опустился обратно. Пол уходил из-под ног, как палуба попавшего в шторм корабля. Стены раскачивались, предметы плыли, теряли четкость очертаний. Голова болела.

— Полежи, полежи… Не стоит вставать. До утра полежать придется, самое меньшее.

Макс скосил глаза на голос (виски откликнулись болезненным спазмом). Говорил старик — сидел рядом, на табуретке. Правда, теперь он дряхлым пнем не казался, теперь Макс имел время оценить мускулы рук и груди, покрытой седыми волосами.

— Повезло тебе, парень, что я в последний момент удар сдержал. Я на такие вещи — на замах ножом — механически реагирую, не задумываясь. Привычка. Да видно староват стал, торможу… Но ты молодец, кореша не бросил…

Голос звучал благодушно. Макс расслабился. Бить больше не будет, ясное дело, сам небось испугался не меньше, что по мокрому пойти придется…

Вопрос прозвучал резко, как выстрел:

— Имя?!

Старик оказался на ногах, наклонился над Максом. Смотрел в глаза, колюче и страшно.

— М-максим…

— Детдомовский?! С летнего лагеря?!

— Д-да…

Старик сел, голос снова зажурчал ласковым весенним ручейком:

— А меня Федором Прокопьевичем кличут. Но ты можешь по-простому звать: товарищ прапорщик.

Про себя Макс так его потом и называл, все годы знакомства. Только без «товарища». Просто Прапорщик. С большой буквы.

Эпизод — III

Ладожское озеро, 2002 год

…Вертолет летел над озером. В кабине два человека — двое уцелевших. Сзади, в грузопассажирском отсеке, — трофей, за который и свои, и чужие отдали сегодня немало жизней.

Миша-Медвежатник сидел за штурвалом — сосредоточенный, напряженный, управлять винтокрылыми машинами ему доводилось не часто. Числился он в группе вторым пилотом, но волею случая остался единственным.

Майор Лисовский — рядом, в кресле пилота-штурмана. Баюкал сломанную правую руку, затянутую в импровизированный лубок, смотрел на бесконечные ряды волн, куда-то и зачем-то катящихся. Глаза слезились — похоже, натер контактными линзами, надетыми перед операцией… Жить не хотелось. Умирать, впрочем, тоже.

Дверь, ведущая из кабины пилотов в грузопассажирский отсек, оставалась открытой, но они не оглядывались. И не увидели, как якобы убитая тварь приподняла голову…

Рычание перекрыло шум двигателей и ротора. Лисовский встал, обернулся. Увидел — зверюга поднялась. Стоит на трех лапах, четвертая болтается бессильно — перебитая, размозженная, из страшной раны торчат белые обломки кости. Шерсть слиплась кровавыми сосульками, кишки из разодранного взрывом гранаты брюха тянутся вниз… Морда тоже вся окровавлена, одного глаза нет — наполненная красным дыра…

— Ёпс… — изумленный выдох Миши в наушниках.

Черт побери! И добить-то нечем, в «беретте» ни одного патрона, а все запасные магазины майор отдал Надежде. Да и не рискнул бы он стрелять внутри вертолета — понятия не имел, где тут проходят кабеля и шланги с маслом или топливом, где расположены аккумуляторы…

Миша поколдовал над пультом (включил автопилот, понял майор), встал, шагнул к перегородке — там, на стоящем боком кресле борттехника, лежал его автомат. Провод натянулся, наушники соскользнули с головы Медвежатника, и Лисовский показал жестами: не надо стрелять, запри дверь, мне одной рукой несподручно… Миша запер, покачал головой: ну и живучая… Вернулся за штурвал.

Не долетит, сдохнет по дороге, подумал про тварь Лисовский. Да оно и к лучшему, как-то не хочется путешествовать в обществе такого пассажира…

Действие анестетика заканчивалось, сломанная рука ныла все сильнее. Он достал из разгрузки шприц-тюбик. Неловко изогнувшись, сделал инъекцию. Подействовало быстро, боль ушла, мозг охватила сонная расслабленность. Майор, насколько смог, вытянулся в кресле, закрыл глаза. Скоро все закончится…

Кажется, он отключился. Может, всего лишь на несколько секунд, может на больший срок…

Грохот. Кресло содрогнулось. Майор вскочил, инстинктивно потянулся к оружию — забыв, что рука в лубке, а «беретта» разряжена. И лишь потом он увидел…

Перегородка вмята, покорежена — словно с той стороны в нее ударил крепостной таран. Дверь чудом держится на одной петле.

Новый удар. Дверь вваливается в кабину. Следом за ней влетает тварь — стремительный живой снаряд.

Дальше все мелькает обрывочными кадрами. Громадная туша на кресле первого пилота. Миша подмят, пытается что-то сделать. Резкое движение косматой башки. Струя крови. Приборы, ручки, тумблеры — залиты красным. Майор бьет ножом. Как, когда успел выхватить? Лезвие уходит в мохнатый бок. Глубоко, по самую рукоять. Оглушительный рев. Взмах лапы. Когти-кинжалы бороздят по приборной доске. Скрежет вспарываемого металла. Искры, треск замыканий.

Снова рев и снова взмах — майор куда-то летит. Хрустко ударяется спиной, но боли не чувствует. Видит: на груди лохмотья комбеза и разгрузки быстро намокают кровью. Автомат — Мишин, заряженный — откуда-то появился в руке.

Пасть — громадная, распахнутая. Совсем рядом. Между клыками — что-то красное. Кусок камуфляжной ткани, пропитавшийся кровью.

Автомат дергается в руке. Промахнуться невозможно. Пули бьют в морду, в распахнутую пасть.

Тварь обрушивается на Лисовского. По лицу течет горячее, липкое. Кровь… Своя? Чужая?

Тварь бьется в конвульсиях. Когти вспарывают майору бедро. Башка бьет по лицу — словно огромная обросшая шерстью кувалда. Темнота.

* * *

Темнота. Холод. Громкое журчание. Мокро… Тварь куда-то делась, не давит тушей. Надо выбираться… Он ползет к аварийному люку — на ощупь, вдоль внутренней обшивки. Потом почти плывет в прибывающей воде… Потом возится с ручкой запора… Потом яростный поток отшвыривает майора от люка.

Корпус вертолета заполняется водой. Наверху — воздушная пробка, но воздух быстро уходит.

Если не попадет с первого раза в люк, понимает майор, — он мертвец. Утопленник. Если попадет — все равно утопленник. Истекая кровью, рекордный заплыв по Ладоге не совершить… Побарахтается и утонет. Не стоит и дергаться…

Он ныряет…

…Винтокрылая машина, подняв облака ила, опускается на дно.

Живых внутри нет.

Часть первая

БОЛЬШАЯ ЗАЧИСТКА

(ЛЕТО-ОСЕНЬ 2002 ГОДА)

Глава первая

Охота среди деревьев и охота среди домов

— Слушай, а женщин мы тоже будем убивать?

— Если бы я был такой неуч, я бы лучше молчал. Убивать женщин! С какой же стати?[1]

1

Дорогу перекрыли грамотно: сразу за крутым поворотом. Не увидеть издалека, и не притормозить загодя, и не выйти на обочину, делая вид, что приспичило отлить… И не раствориться бесследно в подступающем к дороге лесу.

Руслан сбросил скорость. Для принятия решения у него осталось несколько секунд…

Прорваться нечего и думать: одну полосу перекрывает ощетинившаяся острыми штырями лента «скорпиона», другую — стоящий поперек «Урал», время от времени отъезжающий в сторону, пропускающий уже проверенные машины. Чуть дальше — три зеленых армейских кунга, где наверняка хватает людей и стволов. И две легковушки, причем не чета его драндулету, — игра в догонялки бессмысленна. Да и какой резон рваться обратно в Канск, где наверняка его уже старательно ищут… Съездил, называется, за деньгами.

Он выжал сцепление, дернул рычаг передачи. Затем резко вывернул руль, отпустив педаль сцепления…

Скрип, визг, скрежет… Казалось, ископаемый «четыреста двенадцатый» развалится на части, выполняя на мокром от дождя асфальте самый рискованный трюк за свою долгую автомобильную жизнь, — разворот почти на месте, в управляемом заносе, или, по-западному говоря, — в дрифте… Развалится, и Руслан останется на дороге посреди груды металлолома.

Не развалился, и не слетел с проезжей части, хоть был к тому весьма близок. Взревел двигателем, выбросил облако сизого и вонючего дыма, и понесся в обратном направлении.

Засада вновь исчезла за поворотом. Внутри Руслана словно бы тикал таймер, отсчитывающий не секунды — события: сейчас они еще соображают, что, собственно, увидели… А сейчас уже сообразили, бросились к своим тачкам… А сейчас «Урал» медленно сползает с проезжей части…

Черт побери… Хоть бы подвернулась какая-нибудь уходящая в лес дорожка… А еще лучше — мечтать так уж мечтать — сразу две, направо и налево, пусть преследователи поломают голову, куда же свернул Руслан…

Мечты остались мечтами. Не то такой уж день неудачный выдался, не то охотники, выбирая место для засады, предусмотрели и этот вариант.

Внутренний таймер прекратил отсчет и запиликал тревожным сигналом. Всё… «Вре?менное и временно?е преимущество исчерпано…» — зачем-то мысленно скаламбурил Руслан. Вот-вот из-за поворота вывернут машины с мигалками и отрыв начнет сокращаться.

«Четыреста двенадцатый» вновь взвизгнул покрышками, хоть и не так яростно. Руслан выскочил, метнулся через дорогу, сбежал вниз по откосу насыпи… До деревьев — метров двадцать. Надо успеть… Тогда незамысловатый трюк может сработать, погоня повернет в другую сторону, хотя бы ненадолго… Расчет на стереотипное мышление: машина у правой обочины — значит, и беглец побежал туда же.

Успел. Преследователи выскочили на прямой участок дороги, когда Руслан уже скрылся между сосен.

Лес тут был так себе — не амазонская сельва и не тропические джунгли. Даже и тайгой-то не назвать, не покривив душой, хоть дело происходило как раз в Сибири. Обычный пригородный лес, часто посещаемый и изрядно загаженный — то тут, то там на глаза попадаются следы людского присутствия — то пенек от срубленного дерева, то ножка от срезанного гриба, то раздавленный мухомор, то пустая сигаретная пачка, то еще какой-нибудь мусор.

«Но все-таки лес — скроет и от пешей погони, и от вертолета, если вдруг пошлют его по мою душеньку…» — думал на бегу Руслан.

Думал до тех пор, пока не услышал собачий лай — там, вдали, у оставленного на дороге «четыреста двенадцатого». В кунгах сидели не только люди, но и псы, два или три, как минимум…

Погано… Теперь погоню так просто с хвоста не стряхнешь… Придется повозиться, а то и до пальбы дело дойдет…

Но откуда такая оперативность? Как сумели вычислить, что Руслан сунется именно в Канск? Или же во всех окрестных городках ожидает столь же теплая встреча? Хм-м… Что-то не верится, что господин Савельев сумел мобилизовать такие силы.

Не сбавляя темпа, он вынул из пачки несколько сигарет, раскрошил, просыпая табак себе под ноги. Таким примитивом погоню со следа не сбить, но какое-то время можно выиграть…

Но как все-таки погано… Руслан, решив совершить вылазку к банкомату, подозревал, что операция с банковским счетом не останется незамеченной. Допускал даже, что счет окажется заблокированным. Однако не предполагал, что чуть не угодит в столь оперативно расставленную ловушку… Как бы Наташа, не дождавшись его появления в условленный срок, не выкинула какую-нибудь глупость… И никак не предупредить, их последний мобильник остался как раз у нее.

Бежал Руслан почти бесшумно. Дождь, растянувшийся на двое минувших суток, хорошенько промочил лес: попадавшие под ноги влажные сучки не трещали, не хрустели — мягко пружинили.

Впереди и чуть левее раздался голос. Мужской, громкий. Руслан повернул туда, выдернув пистолет и стараясь ступать вовсе уж беззвучно. И через несколько секунд понял, что судьба сделала ему подарок.

Невысокий и толстый мужчина стоял спиной к Руслану, у ног — корзина, наполненная грибами. К уху толстяк прижимал сотовый телефон и от души драл глотку:

— Маша, ты где?! Ну что елочки, что елочки… Тут, на хрен, везде елочки!! Ты где, я тебя спрашиваю?!

За собственными воплями он не услышал приближение Руслана — и мгновением спустя ткнулся лицом в мох, так и не узнав, среди каких именно елочек заплутала Маша. Впрочем, ближайший час или два эта проблема незадачливого грибника волновать не будет…

Мародерствовать Руслан не стал — пробежался пальцами по клавишам, быстро сказал в трубку:

— У меня проблемы. Если через сутки не вернусь, отправляйся в Касеево сама. Но не раньше! Телефон отключи, немедленно. Всё, до связи, — он дал отбой, обнулил список последних звонков, обтер мобильник и засунул его в карман толстяка.

Жаль, конечно, оставлять телефон. Но коли уж пошла серьезная игра, стоит ожидать всего. Запеленговать сотовый с точностью до пяти метров легко и просто, если обладаешь соответствующей техникой… И надежней считать, что противник такой техникой обладает.

Вновь послышался лай. Как показалось Руслану — теперь несколько ближе… Он ускорил бег, забирая правее — судя по карте, неподалеку должна протекать крошечная лесная речушка… Надо отделаться от псов.

Стремительная тень вымахнула из кустов неожиданно, на спуск Руслан надавил с запозданием.

Выстрел!

Второй!

Третий!

Четвертый!

Он не промахнулся. Однако и клыкастая тварь не прервала свой прыжок, — и Руслан не устоял на ногах, упал…

Но клыки до его горла не добрались, четырех пуль оказалось достаточно — подыхала овчарка долго, скребла лапами по изломанным, окровавленным папоротникам, словно пытаясь подняться и броситься вслед врагу…

Руслан этого не видел, продолжил бег, ругая сам себя: мог бы и сообразить, что хорошо натасканные ищейки идут по следу молча, — значит, их специально заставили подать голос, отвлечь внимание от спущенной с поводка бестии.

А он своими выстрелами дал преследователям прекрасный пеленг… И остался почти без патронов.

Где же, черт побери, проклятая речонка?… Он выскочил на поляну — обширную, заросшую цветущим иван-чаем.

И тут издалека послышалось стрекотание летящего над лесом вертолета.

2

Это место — территория бывшего военного объекта, приспособленная впоследствии для иных целей, — неофициально, между своими, именовалось Логовом. Огромный участок обнесенного высоченным бетонным забором леса — местами соснового, мачтового, местами смешанного, низкорослого, прорезанного полузаросшими просеками, испещренного ямами и канавами. По лесу были разбросаны многочисленные здания и сооружения, частично заброшенные и демонтированные, частично функционирующие…

Вернее, функционировавшие до недавнего времени. Потому что сейчас Логово выглядело как логово. Как логово в прямом смысле слова, как логово дикого зверя после визита охотников, — причем охотников абсолютно отмороженных, не пожалевших бензина (а то даже напалма) и тротиловых шашек, лишь бы выкурить зверя из убежища.

Все, что можно, сожжено и взорвано. Растерзанная взрывами земля, покореженный металл и железобетон руин. Техника — машины, вертолеты — превращенная в обугленные металлические скелеты. Изрядный участок горелого леса — огонь прошел низом, подлесок уничтожен полностью, превратился в пепел, но сосны с опаленной корой уцелели, задумчиво покачивают на ветру зелеными кронами, словно до сих пор дивятся нежданно нагрянувшей беде…

А еще — трупы. Много трупов, несколько десятков… Большая их часть обнаружилась под обломками бывшего бомбоубежища, превратившегося в многоместный крематорий. Еще десятка полтора обугленных тел лежало в руинах бывшего штаба части (в нынешнем Логове здание выполняло те же примерно функции, и поиски в нем велись в первую очередь).

Попадались мертвецы и не обгоревшие, застигнутые смертью вне уничтоженных зданий. Некоторые застрелены, но другие…

Другие способны были надолго испортить сон и аппетит.

Раны нанесены явно чудовищными клыками; значительной части мышечной ткани не хватает — выгрызена. Не хватает и отдельных фрагментов: конечностей, у одного нет даже головы… У другого голова наличествовала — но, почти отделенная, держалась лишь на тонкой полоске мышц и кожи…

Леонид Сергеевич Ивашов, более известный в своем кругу под прозвищем Мастер, не изощрялся в догадках на тему: что же за зверь или звери обошлись таким образом с его подчиненными?

И без того понятно… Твари, для опытов над которыми было создано в свое время Логово. Твари крайне опасные, смертоносные, убивающие без раздумий, ибо не умеют мыслить. Убивающие всех, кто попадается на пути и способен послужить источником пищи. Твари, способные к мгновенной регенерации и оттого почти неуязвимые для обычного оружия…

Твари, бывшие когда-то людьми.

Ликантропы.

Но что же здесь произошло? Отчего старательно подготовленный спектакль завершился столь неожиданным финалом? Ну никак не могла группа из шести диверсантов натворить таких дел… Ну, постреляли бы маленько, погеройствовали бы, с боем «захватили» бы заботливо подготовленную дезу — и доставили бы нанимателям, для коих, собственно, и затевалась вся инсценировка. Вроде все было просчитано филигранно…

Мастер ломал голову, не понимая, что подвела его случайность — однако же вполне закономерная. К иному результату и не могла привести ставка на отморозков, считающих выстрел в голову идеальным решением любых проблем.

Впрочем, их, отморозков в подчинении Ивашова почти не осталось. И человек, подошедший к Мастеру, созерцавшему натюрморт из выложенных на полянке трупов, подтвердил это лишний раз:

— Ахмед, — коротко сказал человек, продемонстрировав металлический жетон на цепочке, отчищенный от копоти. — Там, в виварии.

— Та-а-а-ак… Что со зверюшками?

— Четыре сгорели в клетках. Еще одну завалило в бомбоубежище. Долго барахталась, почти выбралась… Но все-таки сдохла. Жарковато там было. Даже для нее.

— Где остальные?

— Не знаю… Три клетки открыты. Значит, еще две зверюги или лежат под развалинами, или бегают где-то.

— Ищите, Мухомор, ищите. Носом землю ройте. Двух тварей ищите, и Деточкина. Не мог он никуда слинять, я с ним по рации говорил, когда началось.

Обладатель грибного прозвища вздохнул, стянул с головы зеленый платок-бандану, мокрый от пота. Скомкал, сунул в карман. Достал и повязал бандану новую, свежую — прекратив демонстрировать миру белые пятна ожогов, разбросанные по голому загорелому черепу. Вздохнул еще раз и отправился рыть носом землю. Ну, не совсем носом, — в его распоряжении имелся подъемный автокран и два бульдозера…

Старания Мухомора увенчались лишь частичным успехом. Под руинами удалось найти обгоревшую тушу одной твари. Еще одна бесследно исчезла. Номерной жетон Деточкина ни на одном из трупов так и не обнаружили.

Мастер, мрачный как грозовая туча, отправился к вертолету — сделать неутешительный доклад начальству. Вернулся быстро, и…

И, пожалуй, таким подчиненные его еще не видели… Казалось, Мастер только что умер, умер от солнечного удара или еще по какой-то причине, — и от вертолета движется его отчего-то сохранивший способность к передвижению труп.

Ходячий труп жестом поманил Мухомора в сторонку, словно бы желая сказать что-то, не предназначенное для посторонних ушей. Но очень долго не говорил ничего. Потом наконец выдавил:

— Савельев убит. Застрелен. Ты понимаешь, что это значит? Хорошо понимаешь?

3

Похоже, проблемы с животиком у Ксюшки благополучно завершились — спала спокойно, причмокивая во сне губами; Граев даже прекратил легонько покачивать коляску — чтобы не разбудить невзначай. Хотя, конечно, на сороковом году жизни опыт общения с младенцами он имел самый минимальный. Собственно, последними тремя месяцами тот опыт полностью и исчерпывался.

Наверное, он выглядел несколько смешно — почти двухметровый верзила с неулыбчивым лицом, управляющий коляской легкомысленной расцветки, в которой посапывало очаровательное пухлощекое создание. Но Граев не привык задумываться о том, как он выглядит.

Наверное, он был счастлив… Счастлив от самого заурядного, казалось бы, дела: прогулки с женой и дочерью, совмещенной с посещением пары магазинов. Счастлив, как ни странно, от всех хлопот, навалившихся в последние три месяца: подгузники, детские болячки, бессонные ночи… Но и над этим Граев не задумывался.

Саша наконец вышла из универсама, первым делом заглянула в коляску.

— Ну как вы тут? Не просыпалась?

— Всё в порядке, — коротко проинформировал Граев.

Она нагнулась, уложила сумку с покупками в решетчатый поддон коляски (там уже красовался огромный пакет с подгузниками, всемирно прославленными телерекламой). Спросила:

— Ну что, к дому? Нагулял аппетит, наверное?

Граев и в самом деле проголодался. Да и вздремнуть после почти бессонной ночи не помешало бы. Но больно уж сладко Ксюша спала…

А ему, кстати, полезно немного попоститься — Саша готовит изумительно, и на семейных харчах Граев набрал несколько совершенно ненужных килограммов…

В общем, к дому они все-таки двинулись, — но самой кружной, дальней дорогой.

Молодая семья (определение это, скорее, относилось к женской составляющей семейства) ныне обитала на съемной квартире. Свою однокомнатную хрущевку Граев, не задумываясь, продал: тесновато, да и район отвратный, на самом краю промзоны — ни к чему младенцу дышать такой загазованной атмосферой. Сняли «двушку» в более благоприятном с точки зрения экологии месте; и Граев сейчас прикидывал, в какую строительную корпорацию имеет смысл внести первый взнос за квартиру в строящемся доме, чтобы не пополнить ряды обманутых дольщиков. Благо мог получить информацию, недоступную простым гражданам, — кое-какие связи в ГУВД у него остались, в том числе и среди борцов с экономической преступностью…

Сам же Граев возвращаться в уголовный розыск не стал, даже полностью вылечив руку. Хватит, набегался за гроши… Трудился он в «Бейкер-стрите» — в той самой охранно-розыскной конторе, где фиктивно числился и раньше, работая над делом Колыванова. Над делом, о котором и вспоминать-то не хотелось… Нынешняя служба тоже не мед, порой приходится крутиться как белка в колесе, но хотя бы платят соответственно. На квартплату и на взносы за новую квартиру вполне хватит. Ну и на подгузники, разумеется.

…Все на свете рано или поздно заканчивается — завершилась и их растянувшаяся прогулка (чему поспособствовал и начавший моросить дождик). Маршрут оказался длинным и замысловатым, но в конце концов привел под протяженную арку, соединявшую два смежных дома — иначе к жилищу Граевых было не пройти.

Под аркой стоял человек.

Не то чтобы у Граева имелось обыкновение пугаться личностей, встреченных в темных подъездах или в полутьме арок, но… Но он давно привык при таких встречах мгновенно прокачивать незнакомца: кто такой, зачем тут маячит и чего можно от него ожидать. Очень полезная привычка — для всех, кто рассчитывает дожить до почтенных седин.

Ага… Кавалер, поджидающий девушку… Не из богатых: в руке букетик из трех скромненьких гвоздик, да и от дождя забился под арку, а не в собственную машину. Однако воспитан в старых понятиях: брючки наглажены, рубашка свеженькая, тщательно причесан…

В общем, ничего опасного, — вынес Граев вердикт после секундного наблюдения. И повернулся, чтобы помочь Саше: въезд под арку перегорожен решеткой, калитка в ней распахнута, но через высокий металлический порог коляску приходилось переносить вдвоем…

Это стало ошибкой.

Когда Граев развернулся, букет дешевых гвоздик валялся под ногами… В руке у «кавалера» был пистолет с длинным глушителем.

Чпок! Чпок! Чпок!

Наверное, киллер изумился: человек, которому полагалось корчиться в луже собственной крови в ожидании контрольного выстрела, — не корчился. Более того, оставался на ногах. Более того, приближался к стрелку — не прямо, рваным зигзагом, постоянно и мгновенно меняя направление и скорость. Казалось, промахнуться на таком расстоянии невозможно, — но все пули проходили мимо…

Чпок! — последняя пуля ушла вверх, обвалив здоровенный пласт штукатурки; Граев с хрустом, ломая пальцы, выдрал пистолет из руки, рубанул ладонью чуть выше уха киллера… И тут же обернулся: что с Ксюшей?! Что с Сашей?!

С дочерью было все в порядке — ни одна из пуль, даже рикошетных, не зацепила коляску. А Саша…

Саша медленно оползала по грязной стене — разрисованной, исписанной всякой похабщиной.

На белой блузке, слева, темнело крохотное пятнышко.

Глава вторая

Как умирает любовь

Я проскользнул к больному в комнату; думаю, если он не спит, нам с ним вместе надо бы придумать, как соврать половчее.

1

Вновь начался дождь.

Барабанил в окно, стучал по крыше, и Наташе отчего-то казалось, что ничего отвратительнее звуков дождя она в жизни не слышала… И не видела ничего отвратительнее здешнего унылого пейзажа за окном…

И еще казалось — это навсегда.

Руслан никогда не вернется… Он не любит жаловаться на трудности и препоны, Наташа давно поняла, что они для него почти не существуют, и коли уж сказал: «У меня проблемы, могу не вернуться», — дело совсем плохо…

Его убьют, и она останется одна… Вернее, не одна… Но это еще хуже…

А дождь всю оставшуюся жизнь будет барабанить в окно — до того самого момента, когда она перестанет обманывать себя, перестанет на что-то надеяться, достанет пистолет, и…

Она достала пистолет.

Достала, хотя раньше предпочитала не притрагиваться без нужды к смертоносной игрушке. Знала, как обращаться, — Руслан настоял и научил — но не брала лишний раз в руки.

Теперь взяла.

Кто сказал, что оружие в руке придает уверенность? Может, кому-то и придает… Наташа же ощутила лишь болезненное любопытство: если заглянуть в дуло, будет ли виден металлический блеск пули?

Ничего… Бездонная чернота. Бездонная… Можно падать, и падать, и падать… Интересно, если нажать сейчас большим пальцем на спуск, успеет она увидеть ослепительную вспышку? Успеет понять, что происходит? Успеет почувствовать боль?

Из соседней комнатушки донесся стон, больше похожий на приглушенное рычание. Она вскочила, отложила пистолет, поспешила туда…

Одеяло сброшено на пол. Тело обнажено — тело, все еще похожее на человеческое… Встречаются, наверное, и такие люди — облепленные переразвитыми мускулами, с сильно выступающими челюстями…

Существо, не так давно звавшееся Андреем Николаевичем Ростовцевым, зашевелилось, вновь издало не то стон, не то рычание. Наташа торопливо взяла шприц-тюбик, лежавший на колченогой тумбочке, сдернула колпачок с иглы…

На бугрящейся мышцами руке должны бы были виднеться следы бесчисленных инъекций — но не виднелся ни один. Раны — и не только такие незначительные — заживали у существа необычайно быстро.

Укол подействовал почти мгновенно: тело вновь вытянулось неподвижно, стоны смолкли, слышалось лишь тяжелое ровное дыхание.

«Видит ли оно сны?» — подумала Наташа, даже в мыслях она не могла назвать это Андреем.

Вполне возможно, что видит, — жуткие сны, кровавые…

А ведь она любила это — совсем недавно… Смерть любимого, наверное, пережить легче. Потому что понимаешь: того, кто был тебе дорог, уже нет. Он остался лишь в твоей памяти. В могилу или в печь крематория отправляется не он — груда мертвой органики. Больно и страшно, однако пережить можно. Но вот так… Андрей не умер, лежит перед ней, дышит… Только он уже не Андрей. Нечто чужое и чуждое, даже внешне едва похожее… Нечто, лишь бесчисленными инъекциями удерживаемое на самой грани превращения в дикого, опасного для окружающих зверя… Нечто, в редкие минуты бодрствования желающее лишь одного: жрать, жрать, жрать…

Она подняла с пола одеяло, вновь прикрыла существо… Вернулась в другую комнатку. Пистолет лежал на столе — тяжелый, матово поблескивающий. Манил…

Если Руслан не вернется… Если он не вернется…

Стук в дверь. Знакомый, условный…

Она замерла, не в силах поверить.

Потом метнулась к двери — и через несколько секунд уже рыдала на груди у Руслана… Говорила быстро, сбивчиво, перемежая речь всхлипываниями: о том, как она уже его похоронила, и о том, какие страшные мысли приходили ей при виде пистолета, и о том, что она не может, не может, не может больше быть рядом с ЭТИМ…

Он не знал, как и чем ее утешить. Не сообщением же, что кто-то — причем явно не господин Савельев — начал на них масштабную охоту?…

— Все будет в порядке, — сказал Руслан ровным тоном. — Мы выкарабкаемся. И вытянем его (кивок на фанерную перегородку, капитальных стен внутри хибарки не было). Не для того мы одолели такой путь, чтобы в самом конце прекратить барахтаться и пойти ко дну…

Руслан говорил долго и совершенно бездумно — самые затертые, тривиальные успокаивающие фразы. Он прекрасно знал, что слова сейчас — не главное. Сейчас важно говорить как можно больше, и всё равно что, лишь бы тон был ровный, успокаивающий…

Подействовало. В очередной раз подействовало. Всхлипывания прекратились. Слезы больше не катились по щекам.

— Хочешь, анекдот расскажу? — спросил Руслан четверть часа спустя, подкрепляя силы скудным ужином. — В очереди к банкомату услышал…

Она кивнула, хотя на самом деле не хотела. Абсолютно не хотела.

— Живут рядом два новых русских: Иванов и Рабинович. Ну и гнут понты, кто из них круче: если Иванов жене новую шубу купит, так и Рабинович тут же со своей благоверной в магазин спешит; у Рабиновича новый «мерс» появится — Иванов на другой день в автосалон… Вот Иванов и думает: дай-ка я его уем, такого уж точно не сделает… И денег не пожалел, к своему новому «мерину» из ближней церкви целую камарилью вызывал, освятить машину: певчие поют, дьяки курят ладан, попы святой водой брызжут. Фиг, дескать, повторишь, у вас такого не принято… Утром просыпается от скрежета. Глянул в окно: а вокруг тачки Рабиновича раввины собрались, Талмуд вслух читают, а один ножовкой самый кончик глушителя обрезает…

Наташа попыталась улыбнуться хоть какой-то, хоть самой вымученной улыбкой…

Не получилось.

2

— Роман! Роман! — голос шел откуда-то извне, настойчиво пробивался, ломился в замкнутый мирок, в крохотный кокон, наполненный темнотой и болью.

И пробился.

Человек, лежавший на реанимационном столе, открыл глаза.

— Роман, вы меня узнаете?

Он не узнавал. Да и не мог узнать… Со зрением творилось нечто странное — как узнаешь мутное, расплывающееся пятно, из которого доносится голос?

Нет, не узнаю, хотел сказать он, — и не смог. Попытался покачать головой, но не был уверен, удалось ли ему простенькое движение… Однако Романа Лисовского это уже не заботило, он вновь начал соскальзывать в темноту и в боль…

Посетитель — высокий мужчина в белом халате, небрежно накинутом на дорогой костюм, — сказал, не оборачиваясь:

— Сделайте что-нибудь.

Слова прозвучали отнюдь не приказом, — расплывчатым и несколько равнодушным пожеланием. Но реакцию вызвали незамедлительную. Человек, заплативший столько, имеет право изъявлять свои желания в любой форме, как заблагорассудится, — немедленное выполнение обеспечено.

Лисовский почувствовал, как что-то знакомо кольнуло в руку, и еще раз, и еще, и еще… Отчего так много? — вяло удивился он. По телу растекалось что-то непонятное, незнакомое, по действию не похожее на прежние инъекции…

— Поспешите, это ненадолго, а повторить я…

— Выйдите, — посетитель все так же без нажима перебил речь человека в салатном медицинском костюме. — Выйдите все.

— Но…

Посетитель соизволил наконец повернуться к врачу, взглянул удивленно. И очень скоро остался наедине с забинтованным пациентом.

— Роман! Теперь вы меня узнаете?

Незнакомое ощущение достигло головы, мысли прояснились — и Лисовский узнал… Не лицо, по-прежнему остающееся смутным. Узнал голос — согласные в произносимых словах звучали мягко, что придавало словам некую задушевность… Именно так говорил человек, отправивший отставного майора-спецназовца Романа Лисовского в рейд к таинственному объекту, затерянному в безлюдных лесах на границе Ленинградской области и Карелии… В рейд, завершившийся здесь, в отделении реанимации…

— Вы можете вспомнить, что произошло? Вас подобрали рыбаки, чуть ли не на середине Ладожского озера. Нашлись свидетели падения вертолета… А объекта, к которому вы шли, — не осталось. Взорван, сожжен… Ваша группа даже при желании не сумела бы его уничтожить столь основательно. Предполагаю, что вы лишь спровоцировали включение системы самоуничтожения… Затем попытались вырваться из ловушки на захваченном вертолете… Так все было, Роман? Так?

Лисовский ничего не сказал. Но движение его головы можно было расценивать, как утвердительный кивок.

Всего произошедшего майор не мог восстановить в памяти… Перед мысленным взором вставали лишь отдельные картинки.

Бег по ночному лесу… Красные нити трассирующих пуль, прошивающие мглу… Охваченные пламенем здания… Трупы под ногами — изуродованные, страшно растерзанные… И твари, огромные мохнатые твари, свирепые, почти неуязвимые, неизвестно из какой преисподней вынырнувшие… Схватку с такой тварью — убитой, прихваченной в качестве трофея и внезапно ожившей на борту летящего над Ладогой вертолета, — майор помнил плохо. Но знал: они все же добили гадину, хоть и страшной ценой…

— Роман, меня интересует лишь одно: вам удалось что-то захватить? Документы, биоматериалы? Подопытных животных, хотя бы мертвых?

Посетитель не лгал. Ничто другое его и в самом деле не интересовало. Район падения винтокрылой машины определен более чем условно, и глубина в том районе колеблется от ста до двухсот пятидесяти метров, и возможностей для долгих поисков нет, — стоит лишь засветить свой интерес, и рано или поздно надо ждать появления конкурентов, причем обладающих куда большими возможностями… Если уж рисковать, то оправданно, наверняка зная, что на дне Ладоги не лежит пустая скорлупа от ореха.

Посетитель не лгал. И надеялся, что Лисовский в его нынешнем состоянии тоже к лжи не способен. Да и нет у того оснований лгать: ясно же, что заказчики не расплатятся, пока не заполучат трофеи. Честно говоря, они, заказчики, платить не собирались в любом случае. Но Лисовскому об этом знать не положено…

Роман Лисовский многого не помнил… Но в память намертво впечаталась мысль, пришедшая в ходе операции: добычу отдавать нанимателям нельзя. Ни в коем случае… Он, майор, уже мертвец, реаниматоры зря хлопочут… Узнавших столько исполнителей жить не оставляют. Но если этот мужчина, мягко произносящий согласные, доберется до вертолета, трупов станет больше. Гораздо больше…

— Было что-то захвачено? — давил посетитель.

Лисовский покачал головой: не было. Хотел подтвердить словами: да какое там… всё, дескать, взорвалось-сгорело, сами-то едва ноги унесли… Хотел и не смог.

Но посетитель вполне удовлетворился отрицающим жестом. Чуть позже, прощаясь с врачом, поинтересовался: есть ли шанс, что больной заговорит? Завотделением пожал плечами: есть, почему ж не быть. Не ясно лишь, когда это произойдет: через неделю, через две, через месяц… Но никаких гарантий нет, летальный исход тоже вполне вероятен. Как маятник — и туда, и сюда качнуться может.

Посетитель слушал, поглядывал по сторонам, оценивал диспозицию: второй этаж, окна без сигнализации, отделение разделено на боксы прозрачными перегородками и насквозь просматривается с центрального поста, но ведь освещение может и погаснуть ненадолго, подобраться незаметно к дверце электрощита легче легкого… Потому что ситуация с вертолетом в чем-то повторяется и здесь: хоть глубины нет, но появление конкурентов вполне вероятно.

…Роман Лисовский умер той же ночью. След от инъекции, ставшей для него смертельной, обнаружить было бы трудно: подобных следов на теле хватало… Да никто и не пытался обнаружить.

3

Граев потерял контроль над собой — в третий или четвертый раз за всю свою жизнь.

Когда способность воспринимать окружающий мир вернулась в полной мере, у ног лежал труп — череп разнесен вдребезги. В самом буквальном смысле — вдребезги. Трофейный пистолет валялся рядом с трупом — рукоять измарана липким и гадостным, лишившийся глушителя ствол погнут…

«Это ж надо умудриться — согнуть оружейную сталь…» — отрешенно подумал Граев.

Подумал единственно для того, чтобы не думать ни о чем ином. Потому что за спиной лежало другое мертвое тело, с крохотным пулевым отверстием в области сердца. Шальная пуля? Рикошет? Или первый выстрел был направлен все-таки в Сашу? Уже не важно…

Оборачиваться не хотелось… Граев медленно, один за другим, разжал пальцы… Глушитель падал, казалось, целую вечность… Наконец глухо звякнул о брусчатку…

Сзади раздался младенческий плач.

И все завертелось очень быстро.

Спустя минуту Граев уже взбегал по лестнице своего подъезда, прижимая к груди не перестававшую надрываться Ксюшу… Лифт здесь имелся и даже функционировал, но лучше уж потерять немного времени, чем увидеть направленные на тебя стволы, когда дверцы откроются… На лестнице есть хоть какое-то пространство для маневра.

Ну вот, накликал… На лестничной площадке между четвертым и пятым — за один пролет до квартиры Граева — мужчина. Лет тридцать, блондин, высокий… Говорит по сотовому… Нет, рация… Таких древних громоздких мобильников ныне днем с огнем не сыщешь.

Этот притворяться влюбленным кавалером не стал… Рация мгновенно исчезла в кармане, — а в появившейся оттуда руке был сжат нож.

«Почему не пистолет?» — мимолетно мелькнуло у Граева. Какая, впрочем, разница… Может, мужчина не позаботился установить на свою пушку столь полезное приспособление, как глушитель, — а шуметь в подъезде ему не хотелось. Но, скорее всего, он просто любил и умел работать ножом, — судя по оружию, и по тому, как блондин его держал: мягким хватом — тремя пальцами, относительно расслабленными, так что выбивающий удар окажется куда менее эффективным, чем при жесткой хватке… Да и само перышко интересное: короткая рукоять, лезвие тоже не длинное, обоюдоострое, в форме тополиного листа, и наверняка острое, как бритва, — колоть неудобно, а вот нанести несколько резаных ран и дождаться, когда противник ослабеет от кровопотери, — самое милое дело…

Оценка ситуации заняла доли секунды — рука Граева метнулась под полу. Увы, пистолета у него не было, не носил вне службы… Вернее сказать, каталоги торгующих фирм именовали-таки выданный в агентстве двухзарядный «Стражник» пистолетом — травматическим и бесствольным. Ну так ведь и детский, пластмассовый, присосками стреляющий, — тоже якобы пистолет…

Противник, тем не менее, на рожон не полез — отступил на несколько шагов. Точнее, быстро поднялся на несколько ступенек лестницы. Логично… Пуля «Стражника» — резиновая, со стальным сердечником — на расстоянии в метр или два сработает не хуже кулака Майка Тайсона. И на бо?льшем сработает неплохо, — да только попасть в цель почти невозможно, рассеяние пуль чудовищное. Бесствольный, что вы хотите…

Нож блондин держал в отставленной руке — метнуть можно в любой момент. По всему судя, баланс у его перышка был неплохой…

Граев понял: немедленно пустить ему кровушку владелец ножа не стремится. Готов к тому, но не стремится. Наверняка видел в окно спешащего к подъезду Граева, вызвал по рации подмогу…

Один, без Ксюши на руках, Граев вступил бы в рукопашную не задумываясь, даже не доставая «Стражник»… Но положить ее на ступени нельзя, стоит на миг отвлечься — и от брошенного ножа не увернуться…

Граев двинулся вверх, не прямо — по сложной, ломаной траектории. Ксюша наконец замолчала — удивленно хлопала глазенками. Граев подумал, что все повторяется, как в дурном сне, — опять у него лишь одна пригодная к драке рука… А в другой то, до чего ни в коем случае не должно дотянуться лезвие ножа.

Блондин отступал, сохраняя дистанцию. И тут у него за спиной лязгнул замок. Дверь широко распахнулась. Блондин обернулся ненадолго, на долю секунды — но этого хватило. Граев рванулся вперед огромным, через несколько ступенек, прыжком.

Дважды грохнул «Стражник». Ксюша заплакала. Соседка напуганной ящеркой юркнула обратно за дверь. Вновь лязгнул замок — и, словно эхо, звякнул об пол нож.

Блондин прижимал обе ладони к лицу. Между пальцами обильно струилась кровь. Никак не должна была травмирующая пуля нанести такую рану… Неужели угодила прямиком в глаз?

Выяснять, так ли оно произошло на самом деле, Граев не стал — врезал по затылку блондина. Кастет из разряженного «Стражника» получается качественный, куда более эффективный, чем пистолет из заряженного…

Времени в обрез. Запереться, отсидеться, дожидаясь подмоги?… Не вариант. Была бы хоть металлическая дверь, а так… Выход один: смываться как можно быстрее. И разбираться с проблемами, когда на руках уже не будет Ксюши.

Спустя две минуты Граев сбегал по лестнице — все-таки заскочил в квартиру, прихватил кое-что… Едва выбежал во двор, выяснилось: не стоило терять и этих двух минут. Снаружи, у перегородившей арку решетки, — визг тормозов. И не одна машина — две или три. Тут же захлопали дверцы.

Граев метнулся назад.

Милиция? Не смешите… А то Граев не знал родную контору. Даже «на мясо» никто так быстро не приедет. Разве что завалят очень уж большую шишку…

Топот под аркой. Громкий звук, в котором слились воедино глухой удар и металлическое дребезжание — полное впечатление, что кто-то с маху засандалил ногой по детской коляске, и она шмякнулась о стену. Уверенный, громкий голос: «Положил Клеста, сука… К нему, быстро! Далеко с отродьем не уйдет!»

Хорошо хоть Ксюша перестала плакать… Правильно, девочка, нам сейчас не до слез… Потерпи, малышка, скоро все закончится…

Он говорил эти слова мысленно, и подозревал, что сейчас и в самом деле все закончится. Двор — обширный, замкнутый, четырехугольный, насквозь просматриваемый, — превратился в ловушку, единственный выход — под аркой… Через несколько секунд капкан захлопнется. Три-четыре ствола в руках профессионалов — и танец под пулями уже не станцуешь. Граев скользнул в ближайшую парадную.

И первым делом увидел мужской силуэт на площадке первого этажа… Чуть не взвыл в полный голос, но тут же разглядел: на сей раз поджидают не его, и вообще никого не поджидают, на сей раз действительно случайная встреча…

Мужичонка весьма потрепанного и похмельного вида ковырялся ключом в замке, даже не обернув голову на хлопок двери подъезда. Мало ли кто тут шляется? — у него есть занятие поважнее, чем пялиться на всяких праздно или по делу шатающихся: из полиэтиленовой сумки, зажатой в руке мужичонки, торчали два бутылочных горлышка — наверняка дешевый портвейн, приличные напитки давно уже не закупоривают пластмассовыми пробками-колпачками. Натянувшийся полиэтилен четко обрисовывал контуры нескольких консервных банок.

— Мужик, помоги, — негромко сказал Граев, прикоснувшись к плечу любителя портвейна. — Мне надо уйти отсюда. Через твое окно.

Сказал, почти уверенный: понимания его просьба не встретит. И придется аккуратненько отключить ханыгу, надеясь, что в квартире того поджидает не слишком многочисленная компания…

Однако мужик, как раз в тот момент завершивший возню с ключами, отреагировал нестандартно: обернулся, внимательно оглядел Граева и его ношу, расплылся вдруг в широченной улыбке.

— Ребятенка своего от сучки умыкнул?! Ну молодца… Уважаю!

И широко распахнул дверь.

Похоже, причаститься дарами Бахуса мужичок собирался в одиночестве. Ни шумной компании, ни одинокого собутыльника…

На редкость загаженная, заваленная объедками и пустыми бутылками холостяцкая квартира красноречиво свидетельствовала, каким занятиям ее хозяин посвящает все свое свободное время. Но Граев не присматривался, торопливо прошагал к окну. Рамы оказались заклеены — с прошлой зимы, а может и с позапрошлой, а может вообще с тех давних времен, когда у мужичонки была жена, но не было пристрастия к дешевому пойлу.

Полосы пожелтевшей бумаги разорвались с громким треском; Граев высунулся наружу, огляделся… Отлично — машины, остановившиеся возле арки, не видны из-за угла дома. Сообразить, каким путем мог бы уйти Граев, преследователи не успели… Даже обнаружить, что его нет в квартире, — скорее всего не успели. И никого не послали приглядеть за окнами этой стены.

Мужичонка стоял рядом, пыхтел, нерешительно переминался с ноги на ногу — словно собирался предложить тяпнуть на дорожку стакан портяшки, да пожалел столь ценный продукт… Наконец — Граев уже стоял на подоконнике — хозяин пробормотал:

— Ты эта… Ты алиментов еще у сучки отсуди, — во, бля, фокус будет!

— Отсужу, — пообещал Граев. — Бывай. Спасибо.

Спрыгнул, мягко спружинил ногами — Ксюша даже не вякнула.

Глава третья

Если у вас нету шефа, то вам его не потерять…

Ну что ж, тогда все в порядке. Идем прикончим его.

1

Дождь продолжался и продолжался.

Руслан, просидевший половину дня в непривычном бездействии, медленно сатанел. И уже был вполне готов согласиться с Наташей: нет на свете ничего более отвратительного и более вызывающего мысли о суициде, чем звук дождевых капель, барабанящих по обтянутой рубероидом крыше…

Хотя… Пожалуй, есть еще более мерзкий звук. Есть… Когда те самые капли просачиваются сквозь прорехи рубероида, затем сквозь доски потолка, — и падают на пол. Вернее, сейчас, — в подставленные жестянки, постепенно наполняющиеся водой.

Кап-кап! — словно на выбритый затылок в старинной пытке… Кап-кап! — словно запущенный неведомо кем метроном ведет обратный отсчет твоей жизни… Кап-кап… Кап-кап… Кап-кап…

…Обитала их троица — Руслан, Наташа, и нечто, не так давно именовавшее себя Андреем Ростовцевым, — на заброшенной базе какой-то экспедиции. Может, раньше тут квартировали геологи, или геофизики, или кто-то еще… Неважно.

Важно, что место уединенное и безлюдное… Незваные пришельцы могут появиться лишь с одной стороны — подъехать по слабо накатанной лесной дороге. А путей отступления, если не желаешь дожидаться гостей, множество, — со всех сторон тайга.

Правда, в свете последних событий можно ожидать чего угодно, — прилетевших на вертолете визитеров, например. Сам Руслан, окажись он вдруг на месте искавших его людей, так бы и поступил: начал бы методично обшаривать с воздуха подобные местечки: пустующие охотничьи зимовья и стоянки рыбаков; вымершие, обезлюдевшие деревушки и базы давно свернутых экспедиций…

Но подобный поиск, очевидно, будет вестись концентрическими, расширяющимися кругами. Причем стартовой точкой станет та, в которой преследователи потеряли Руслана. Запас времени есть… Да и не придумали пока бесшумно летающих вертолетов.

В общем, отсидеться можно. Беда в том, что отсиживаться нельзя.

Надо искать Эскулапа…

Но с этим возникли проблемы. Руслан поначалу их никак не ожидал: не может дилетант долго и успешно прятаться от профессионала. Тем более в местах глухих, где каждый чужак на виду, — однако именно в такие места тянет, как магнитом, неопытных людей, желающих затаиться… Человек же более-менее опытный знает, что лист надо прятать в лесу, — и ляжет на дно в большом, многомиллионном городе…

Однако Эскулап проявил невиданную прыть — для полного дилетанта, каким он являлся. Лихо оторвался от людей Германа в Красноярском академгородке, и, опережая их на темп, отправился в Нефедовку… Руслан вычислил без труда этот фортель беглого ученого, но лишь благодаря тому, что знал место рождения родителей Ростовцева — у Германа и его присных такой информации не было. На тот момент не было…

А вот дальше… Куда дальше отправился Эскулап — загадка природы. Судя по тому, как в Нефедовке он дотошно выспрашивал местных о судьбе всех внуков и внучек Бабоньки Ольховской, — стремился разыскать еще кого-то из ее потомков. В общем-то понятно, зачем: наверняка ищет следы гена, позволяющего делать ликантропию обратимым процессом, в идеале — произвольно обратимым.

Проблема в том, что внуков и внучек у Бабоньки народилось от двух сыновей не много, не мало, — восемь. Если отнять Елизавету, мать Андрея Ростовцева, — семь. И все разъехались по городам и весям бывшего Советского Союза, не ограничиваясь одной лишь Сибирью: еще и Москва, и Киев, и Воронеж, и даже Душанбе, — именно туда судьба занесла Елизавету Яновну Ольховскую, по мужу Сухотину, — кузину и тезку Елизаветы Владиславовны, матери Ростовцева…

Две «сибирских», не так далеко расположенных точки Руслан успел отработать — но не обнаружил никаких следов Эскулапа. Оставалась третья и последняя в здешних краях: Касеево, где жила Евстолия Яновна, — за потомков Яна Ольховского, по предположению Руслана, Эскулап должен был приняться во вторую очередь… Предположение не оправдалось, и в Касеево Руслан съездить не успел, — на их троицу началась облавная охота.

А гончей нелегко преследовать зайца, когда по пятам несется готовый вцепиться ей в глотку волк…

Руслан сидел, слушал мерзкий стук дождевых капель, задумчиво созерцал пепельницу, наполненную бычками, скуренными до самого конца, до фильтра, — сигаретами во время визита в Канск запастись не удалось, а после стало не до того.

Курить хотелось зверски… А думать о том, что произойдет, когда иссякнет запас препаратов, захваченный при налете на Лабораторию, — не хотелось абсолютно… А он иссякнет, причем куда быстрее, чем планировалось, — вводимые Ростовцеву дозы постоянно увеличиваются.

В своем организме Руслан пока никаких изменений не замечал… Но лишь пока. Насколько он знал, трехкратный прием штамма-52 (весьма ослабленного варианта «пятьдесят седьмого») шансов выжить не оставлял. Вопрос лишь в том, какой срок отпустит ему судьба: несколько месяцев? Год? Два? Едва ли больше…

Ростовцев — легок на помине — заворочался за стеной, испустил низкое, глухое рычание. Руслан взглянул на часы. Погано… Совсем погано.

Ну, допустим, отыщут они Эскулапа. Допустим, склонят к сотрудничеству, — убеждением или силой… И что? Только в фантастических романах гении-одиночки варят чудодейственные снадобья в кастрюльке, на кухонной плите, или собирают чудо-устройства в личных гаражах из подручных запчастей…

Возня в соседней комнатушке прекратилась, Наташа за последние недели неплохо освоила обязанности медсестры при странном пациенте.

Он услышал ее неуверенные шаги за спиной, но не обернулся. Она подошла, положила руки на плечи… Он не обернулся.

— Руслан… Я больше не могу так…

Он промолчал. Ждал, когда же Наташа сама первая скажет про единственный разумный выход из сложившейся ситуации…

Но она тоже молчала.

2

Для серьезного разговора Мастер пригласил Мухомора за периметр Логова, на высокий обрывистый берег озера: протяженного, довольно узкого, но длинного, изогнутого наподобие кривого клинка — клыча или ятагана.

Карельская тайга изобилует такими водоемами с кристально прозрачной водой, и этот отличался от прочих разве что полнейшим безлюдьем, — ни единой рыбачьей лодки на водной глади, ни единой машины на берегах, никаких палаток или следов старых туристских стоянок.

…Мастер за минувшие три часа оправился от шока. Осмыслил последствия неожиданной смерти шефа, прикинул возможные перспективы…

Перспективы, если честно, хреновейшие.

Покойный господин Савельев не то планировал для себя личное бессмертие, не то ему было попросту наплевать, как пойдут дела в фармацевтической империи после смерти ее отца-основателя… Наследники имущества Савельева остались — несколько детей от нескольких бывших жен — но принимать их в расчет не стоит. Наследники есть — нет преемника, и нет продуманного механизма передачи ему власти. Значит, предстоит великая грызня стаи гиен за наследство сдохшего льва. И свои шансы в предстоящей схватке Мастер отнюдь не переоценивал.

На него многие влиятельные в «Фармтрейд-инкорпорейтед» люди посматривали косо. Да что там многие — практически все… Для них он был реликтом-отморозком, пережитком начала девяностых, когда признаком высшей крутизны бизнесмена считалось умение лихо перестрелять на стрелке коллег-конкурентов, а не способные к тому коммерсанты признавались за лохов, за баранов, которых надлежало неукоснительно стричь и доить…

Сейчас времена иные.

Битва за наследство г-на Савельева пройдет тихо, незаметно для публики — не станут взрываться «мерседесы» и грохотать автоматные очереди… Все произойдет куда как буднично и заурядно — тихие и мирные голосования акционеров, еще более тихие разговоры с людьми, занимающими не последние кабинеты в Смольном. А безутешные родственники должны быть счастливы, если получат дозволение поделить квартиры-тачки-шубы-побрякушки — к финансовым активам концерна никто их не подпустит.

А Мастер в намечавшийся расклад не вписывается. Вообще. Никак. Он мавр, уже сделавший свое дело, — грязное и кровавое.

Значит, будет убран с дороги быстро и решительно. Скорее всего, тоже без стрельбы и взрывов, достаточно натравить на него доблестных правоохранителей, — а те живенько найдут, за что зацепиться…

«Да уж, найдут, даже слишком глубоко рыть не придется…» — думал Мастер, прислушиваясь к рычанию бульдозера. Упомянутая машина заравнивала сейчас яму, куда вповалку были свалены трупы, собранные на территории Логова.

Козырь у Мастера остался один-единственный — «Проект-W».

Проект, поначалу — еще в советские времена — задуманный как средство получить неуязвимые и не нуждающиеся в оружии боевые единицы, способные действовать практически где угодно, в условиях чудовищной радиации, химического и бактериологического заражения местности.

Позже, в новые времена, когда к проекту подключились «ФТ-инк.», господин Савельев и его верный клеврет Мастер, о боевом применении речь уже не шла — намечался гигантский прорыв в медицине и фармакологии: сыворотки, получаемые из организмов вервольфов, использовались для работы над созданием лекарств, исцеляющих тяжелейшие раны и самые застарелые хвори…

Но и этот путь отнюдь не оказался усыпан розами. Чудодейственные снадобья обладали чудовищным побочным действием: мало радости успешно завершить курс лечения и получить на выходе здоровенький труп, или живое существо, уже мало напоминающее человека.

На последнем же этапе большая часть усилий посвящалась не исследованиям, но гашению источников утечки информации, да еще грызне со старой гвардией «Проекта-W» — с бывшими гэбэшниками…

И тем не менее проделанной работе и достигнутым результатам нет цены… Вернее сказать, цена появится, — и назначать ее будет Мастер. Если сейчас, в суматохе и неразберихе, неизбежной после смерти Савельева, сумеет прибрать к рукам все, что уцелело после разгрома Логова и визита Руслана в Лабораторию.

«Проект-W» засекречен даже внутри «ФТ-инк.» — белохалатники в фармацевтических лабораториях концерна не имеют понятия, откуда поступают сыворотки и препараты для их опытов. И соратники г-на Савельева в совете директоров — не имеют. Без сомнения, этот вопрос их весьма заинтересует, но не сразу, сейчас на повестке дня более важные дела. Фора есть — и за этот срок необходимо собрать и сберечь все что можно. И найти покупателя — скорее всего, не здесь, за границей.

Причем надо проделать все не просто быстро, — молниеносно. Хапнуть, продать, исчезнуть. Или хотя бы хапнуть и исчезнуть, — тогда покупателей для сделки века можно будет подыскать не торопясь, не поря горячку.

План логичный и здравый — да только вот исполнителей для его осуществления у Мастера почти не осталось… Вернее, исполнители — боевики для силовых акций — есть, но нет людей, способных более-менее толково ими командовать… Полководец, по большому счету, должен сидеть в штабе над картой, а не поднимать роту в атаку.

А вот ротных-то командиров и нет…

Штырь погиб по собственной глупости во время приснопамятного налета на «Обитель Ольги-спасительницы», оказавшуюся замаскированным под монастырь публичным домом. Ахмед разделил судьбу прочих погибших в Логове… Мамонт сдуру подвернулся под пулю Руслана во время стычки в Лаборатории…

Остался один Мухомор.

Этого человека Мастер никогда не понимал до конца.

Если побуждения других подручных — полных, честно говоря, отморозков — были ясны и прозрачны, то Мухомор… Во-первых, отморозком его не назовешь, при всем желании, — в команде Мастера он славился более чем мягкими методами работы, почему и занимался делами, требующими наиболее деликатного подхода. Во-вторых, не гонялся столь откровенно за деньгами, как гонялись покойные Штырь с Ахмедом…

В любом случае Мухомор никогда не подводил, быстро и грамотно исполнял порученное. Мастер очень надеялся: не подведет и теперь.

Он начал разговор, обрисовав положение, в котором они не по своей воле очутились, причем несколько приукрасил картину: дескать, речь идет не о спасении шкуры, просто представился великолепный шанс обеспечить себя на всю оставшуюся жизнь. Обеспечить именно им двоим, Мухомору и Мастеру, шестерки не в счет…

(На самом деле не в счет даже Мухомор, но ему про это знать пока не обязательно. Из школьного курса арифметики Мастер помнил твердо: при делении чего-либо наибольший результат получается, если за делитель принять единицу. А последующий жизненный опыт добавил еще один постулат: мертвец не проболтается.)

Далее — уже в приказном тоне — прозвучал незамысловатый план действий: быстро собрать все крохи, уцелевшие тут, в Логове, — и тотчас же, не откладывая, лететь в Питер. Сегодня же ночью вычистить под ноль главную площадку, функционирующую под крышей института растениеводства. Выпотрошить компьютеры, забрать реактивы, документы, приборы, и прочее, и прочее… Потом залечь с добычей на дно — затаиться в «Салюте». Благо про эту бывшую базу отдыха разорившейся фабрики (ныне превратившуюся в учебно-тренировочную площадку для головорезов Мастера) никто из верхушки «ФТ-инк.» не знает.

Ну а затем уж Мастер займется поиском покупателя — есть у него кое-какие выходы на зарубежных партнеров покойного господина Савельева. А дело Мухомора — продолжить тем временем со своими бойцами поиски сбежавшего Эскулапа, и, заодно уж, Деточкина, — похоже, тоже решившего податься в бега… Эти два специалиста — главный генератор научных идей и главный технарь — могут оказаться неплохим довеском к выставленному на торги товару.

Затем, в свой черед, встанет последняя задача: обеспечение безопасности затеваемой сделки. Потому что за те деньги, что им надлежит запросить с покупателей, даже святой может оскоромиться…

— Вопросы есть? — привычной фразой завершил свою речь Мастер.

Мухомор долго молчал, задумчиво глядя на озеро и комкая в руках снятую с головы бандану. Наконец заговорил:

— Есть одна закавыка… Сдается мне, что за бумажки да приборы много мы не получим. У них там что, своих микроскопов или термостатов нет? Есть. А отчеты лабораторные… Хрен ли им те отчеты? На бумаге написать что угодно можно. Штамм-то тю-тю… Сгорел весь к едрени матери. И ни одной живой зверюги не осталось… Видеозапись, что ли, прокрутим — какие, мол, они у нас были красивые да лихие? Так в Голливуде и не такое кино делают, не поверит никто… Из-за чего, извиняюсь, очко рвать? Попробовать разве что сблефовать? Выдать за «пятьдесят седьмой» хрень какую-то из аптечки?

Мухомор выдержал паузу, словно раздумывал о возможных последствиях рискованного блефа. И сделал вывод:

— Нет уж, я в такие игры не игрок. Всё, считайте, что закончился мой контракт. По форс-мажорным обстоятельствам.

Мастер, ожидавший подобных сомнений, хмыкнул. Не хотелось, но все-таки придется продемонстрировать козырную карту… Впрочем, ждать подвоха не стоит, самостоятельно подчиненному все равно не найти покупателей… Он наклонился к стоявшему у ног металлическому чемоданчику (Мухомор давно бросал на сей предмет недоуменные взгляды), повозился с кодовыми замками…

Внутренний объем оказался куда меньше, чем стоило ожидать по внешним габаритам, и Мухомор понял: чемоданчик не простой. Чем-то оборудован — или системой ликвидации, или устройством, поддерживающим заданную температуру… А может быть, тем и другим одновременно.

Потому что внутри, в выемках, проложенных чем-то мягким, лежали семь хорошо знакомых Мухомору контейнеров — стальных цилиндров со стальными же винтовыми крышками на мелкой резьбе. На боку каждого цилиндра нанесен знак: «биологическая опасность». На каждой крышке черной краской выведено число 57.

Он… Штамм-57… Главное богатство Лаборатории — штамм, превращающий человека в нечто ИНОЕ, как физически, так и психически… Штамм, считавшийся после недавних событий безвозвратно утерянным.

— Откуда?! — изумился Мухомор.

— От верблюда… Заначка. Моя, личная. На черный день. Лежала здесь, в тайничке, — системой уничтожения не оборудованном. У меня тут своя система, отдельная, — Мастер постучал пальцем по чемоданчику, — все тип-топ, чужим не достанется…

Крышка вновь опустилась, Мастер потянулся к замку…

— Мать твою! — тревожным голосом сказал Мухомор. — Принес черт туристов… Только вот их не хватало.

Мастер резко распрямился, оглянулся, не выпуская чемоданчика. Не увидел никаких туристов — ни на воде, ни на дальнем брегу. Недоуменно повернулся к собеседнику… И понял, что попался на дешевую, самую примитивнейшую уловку, — дуло пистолета почти упиралось в зеленый камуфляж Мастера.

Пуля ударила в грудь, отшвырнула назад, и он непременно свалился бы с обрыва, но Мухомор успел ухватиться за чемоданчик.

Мастеру казалось, что они стоят долго, бесконечно долго, вцепившись с двух сторон в бесценное хранилище «пятьдесят седьмого»… Еще ему казалось, что ранен он не так уж и серьезно, и что сейчас выхватит пистолет и всадит в подонка Мухомора всю обойму, и что потом он крикнет, позовет на помощь, и помощь придет, и его перевяжут, остановят кровотечение… Правая рука Мастера отпустила чемоданчик, тянулась к кобуре и все никак не могла дотянуться…

На самом деле всё заняло пару секунд, не дольше. Сначала разжалась одна рука, затем вторая, затем Мастер тяжело рухнул с обрыва. Голова и верхняя часть туловища угодили в озеро, взметнув фонтан брызг и распугав стайку мальков, ноги остались на песке… В кристально прозрачной воде расползалось облачко розовой мути.

Мухомор осторожно, буквально не дыша, опустил чемоданчик на траву. Поднял крышку, готовый в случае чего выхватить, спасти хотя бы один цилиндр… Не понадобилось, систему ликвидации бывший владелец задействовать не успел…

Спускаться вниз Мухомор не стал — тщательно прицелившись, прямо с обрыва сделал контрольный выстрел. Попал в голову с первой пули, стрелком он был неплохим… И не хуже Мастера знал простое арифметическое правило: наибольший результат при делении любой суммы получится, если делить ее на одного.

Леонид Сергеевич Ивашов, известный под прозвищем Мастер, не ошибался — самостоятельно Мухомор едва ли смог бы отыскать покупателей, хорошо представляющих ценность контейнеров с ампулами штамма-57, - и согласных заплатить соответствующую цену.

И тем не менее Мастер допустил-таки фатальную для себя ошибку… Мухомору не требовалось искать покупателей. Покупатели сами нашли его. По крайней мере он надеялся, что люди, вышедшие на контакт две недели назад, заплатят достаточно щедро.

Однако Мухомор не поспешил выйти на связь со своим конфидентом — мужчиной, очень мягко произносящим согласные звуки, отчего речь его приобретала некую задушевность… В одном покойный Мастер был прав: к такой сделке надо подготовиться так, чтобы у покупателя не осталось иного выхода, кроме как честно расплатиться…

3

Наверное, он выглядел сейчас еще смешнее, чем недавно с коляской возле универсама, — плечистый верзила с младенцем на руках, поднимающийся по эскалатору метро… Но Граеву было не до смеха.

Он напряженно прокачивал ситуацию, пытаясь понять: что же сегодня произошло. А самое главное: по какой причине?…

Нет, с технической точки зрения все ясно и понятно, весь план покушения…

Наверняка планировалось, что под аркой лягут два трупа — и Граев, и Саша. В противном случае киллеру не было никакого резона столь откровенно светиться перед потенциальной свидетельницей.

А блондин с ножом отнюдь не страховал стрелявшего (пистолет у него Граев так и не нашел, зато нащупал в кармане связку отмычек). Блондину надлежало попасть в квартиру — как только получит сигнал: хозяева уже не придут и ничем не помешают. Попасть, и?… И что-то отыскать, что-то важное и ценное, отыскать быстро, до неизбежного появления стражей закона…

Но что, черт побери? Ради чего всё затевалось? Ради чего планировалось двойное убийство?

Версию о том, что причиной стала денежная заначка Граева, отложенная на покупку квартиры, внимания не заслуживает, — услуги команды профессионалов такого уровня стоят значительно дороже.

Граев мысленно перебрал все дела, коими приходилось заниматься в «Бейкер-стрит» в последние два месяца… Вроде бы ни одно из них не должно вызвать столь серьезную реакцию столь серьезных людей. Есть, конечно, шанс, что совершенно незначительное на первый взгляд расследование затронуло интересы кого-то сильного и влиятельного… Да ну, ерунда… У сильных и влиятельных по определению хватает и силы, и влияния, чтобы надеть намордник, ошейник и короткий поводок на частно-розыскную контору. Правовое положение частных сыскарей в нашей стране настолько шаткое, что с влиятельными людьми тягаться нет никаких возможностей. В общем, не просматривается в нынешней службе Граева причин для стрельбы…

Предыдущие месяцы, проведенные на лечении в Швейцарии, тоже можно не принимать в расчет.

Значит…

Значит, остается лишь один вариант. Самый гнусный.

Год назад Граеву довелось столкнуться с людьми, решавшими все возникающие проблемы именно так: быстро и кроваво. С людьми, именовавшими свою организацию с демонстративным миролюбием: «Лаборатория генетического анализа ВИР».

Когда Граев слышал аббревиатуру ВИР, либо полное название: Всероссийский институт растениеводства, — у него сразу просыпались воспоминания детства. Глядя на этого мрачного верзилу, казалось почти невозможным представить его ребенком. Но факт остается фактом — детство у Граева было. Хотя рос он ребенком достаточно угрюмым и малословным, с крепкими кулаками.

…Ежегодного путешествия в ВИРовский питомник Пашка ждал каждую осень. Они с бабушкой Олей долго ехали автобусом, потом электричкой — не избалованный поездками, он не отлипал от окна; потом снова автобусом, медленно ползущим от одной придорожной деревушки к другой (а в них столько всего любопытного для городского мальчишки); потом толстая кондукторша с бренчащей медью сумкой громко объявляла: «ВИР!», — и они с бабушкой шли вдоль широченного и обрывистого (настоящий каньон!) оврага крохотной речки Поповки к питомнику. Потом — тот же путь в обратном порядке, и в автобусе такие же любители с саженцами, аккуратно завернутыми в тряпки и полиэтилен, вели с бабушкой Олей неторопливые разговоры о всяческих садоводческих премудростях, а Пашка вновь прилипал к окну, разглядывая уже другую сторону дороги…

Притаившаяся на тихой улочке Петроградской стороны Лаборатория генетического анализа Всероссийского института растениеводства не имела ничего общего, кроме названия, с памятными Граеву поездками в питомник.

Растениеводы там подобрались специфичные… Может, в свое время все и начиналось вполне мирно: с попыток скрестить сосну и яблоню, согласно заветам Мичурина и Лысенко, — Граев этого не знал. Знал лишь, чем закончилось дело: преуспевающий бизнесмен Михаил Колыванов, отравленный тайно вынесенным из стен Лаборатории препаратом, превратился в дикого зверя. Без каких-либо гипербол-метафор, в самом прямом смысле слова превратился, — и физически, и психически.

Факты, раскопанные Граевым в ходе расследования обстоятельств исчезновения бизнесмена, складывались в однозначную картину. Но Граев — убежденный, закоренелый материалист — долго не мог в нее поверить… За сомнения и колебания пришлось заплатить немалую цену: погиб доктор Марин — блестящий судмедэксперт и старый приятель Граева. Погибли другие люди… Не от клыков Колыванова, превратившегося в кровожадную бестию, — от рук отморозков-«растениеводов», зачищавших следы.

Кончилась история тем, что Граев вычислил и застрелил главного отморозка, — обставив дело как самоубийство на почве ревности. Большего он не мог сделать, действуя в интересах вдовы человека-зверя, — долгий и отмеченный большой кровью путь бывшего бизнесмена завершился на пригородном пустыре; финальную точку поставил, как ни удивительно, лишившийся коровы старик со старым охотничьим ружьем, заряженным обрубками серебряной проволоки…

Никаких официальных заявлений Граев делать не стал, равно как и обращаться к былым сослуживцам по ГУВД с неофициальными просьбами…

Во-первых, понимал, что долго после того не заживется. Во-вторых, понимал и другое: случай с Колывановым, при всей своей трагичности, — все-таки накладка, нештатная ситуация. Мало ли какими не слишком аппетитными делами занимается засекреченная наука за глухими стенами своих лабораторий… Меньше знаешь — крепче спишь.

Казалось, что история на том завершилась. Но так лишь казалось…

Растениеводы, как выяснилось, ни о чем и ни о ком не забыли. Едва ли они догадывались обо всех результатах, которые сумел раскопать Граев. Иначе бы не затянули так с ликвидацией… И в Швейцарии бы до него добрались, не бином Ньютона.

Но сейчас, вполне возможно, началась большая зачистка. Зачищают тех, кто вертелся на периферии тайны, кто совал нос в ее отдельные кусочки, фрагменты… И вот тогда Граев наверняка в верхней части списка кандидатов на отстрел.

А блондину — любителю холодного оружия — наверняка предстояло проверить: не хранились ли, часом, на граевской квартире какие-нибудь материалы по делу Колыванова?

…Он вышел из павильона метро. Возле станции «Площадь Восстания», как обычно и бывает ранним вечером, роился народ. Но Граев — с его-то ростом и его ношей — не рассчитывал затеряться в толпе… Однако придется рисковать, иного выхода нет. Он осторожно переложил Ксюшу в другую руку (дочь, недавно опроставшая рожок с молочной смесью и переодетая в свежие подгузники, крепко спала), потянулся за сотовым телефоном…

Телефон пискнул. Любопытно… Та-а-а-к… СМС-сообщение, поступившее, пока Граев находился под землей, вне зоны приема. Еще любопытнее… Мобильный номер он обычно никому не сообщал, почти не допуская исключений из этого правила. Ни к чему… Оформлял на районной АТС дополнительную услугу — переадресацию вызовов с городского телефона в том случае, если никто не взял трубку. Но «эсэмэски» таким путем не доходят…

Номер отправителя не определен. Текст лаконичный, но, мягко выражаясь, не совсем вразумительный: ТЕРМИНАТОР НАШЛИ В ПОЛДЕНЬ ГДЕ СБРОСЬ МОБИЛУ ЛЫСОГО.

Подписи нет, да она и ни к чему: из шести человек, знавших прямой сотовый номер, лишь один иногда использовал в общении с Граевым старое, полузабытое прозвище Терминатор.

Мельничук…

Майор Мельничук… Хотя нет, теперь уже подполковник — Граев слышал краем уха: полгода назад старый знакомец получил вторую звезду на погоны.

Ясно одно: шутки ради такой текст Мельничук никогда не пришлет.

Поразмыслив, Граев пришел к выводу, что послание должно звучать примерно так: «Терминатор! Сбрось мобилу! В полдень, где нашли лысого».

Теперь несколько понятнее… Телефон, похоже, и в самом деле стал источником опасности… Откуда о том знает подполковник — вопрос отдельный. Но разбираться с ним стоит позже — в полдень, в назначенном месте. А пока стоит выполнить указание. Или…

Или попросту отключить, оставить в кармане на самый крайний случай? И позвонить, лишь когда станет уже не важно: подслушают ли тебя, запеленгуют ли…

После короткого раздумья Граев постановил: лучше до таких крайностей дело не доводить. А сотовый использовать по-другому, с куда большей выгодой…

Он разыграл небольшой мимический спектакль: имитировал звонок, не набрав последнюю цифру; подержал трубку возле уха, дал отбой, изобразив на лице недовольную мину… И сунул мобильник в карман брюк — очень неловко, якобы тому весьма мешала Ксюша…

Через пару шагов трубка выпала на газон. Место для инсценировки было выбрано с умом: так, чтобы упавший телефон оказался почти никому не виден, за исключением отиравшихся неподалеку трех граждан ханыжного облика, явно занятых сбором средств на приобретение бутылки…

Ан нет… Ханыги не разглядели выпавшего сотового — и выпавшего вместе с ним своего шанса без проблем раздобыть выпивку… Граев, якобы очень торопившийся к пешеходному переходу, увидел краем глаза: нагнулся за его потерей юноша вполне приличной наружности… Сейчас, чего доброго, окликнет, — и придется повторять спектакль в другом месте.

Обошлось, наружность оказалась обманчивой. Юноша торопливо пошагал совсем в другую сторону.

Отлично. Мобильник не из дешевых, и дальнейший алгоритм ясен: сейчас новый владелец поспешит уйти подальше от этого места, но не отключит аппарат, будет дожидаться звонка с предложением вознаграждения от потерявшего…

…Цель похода Граева располагалась в пяти автобусных остановках, но ни общественным транспортом, ни такси он не стал пользоваться, — отшагал весь путь размеренным твердым шагом. Причем дважды сворачивал в знакомые проходные дворы, проверялся… Хвост не обнаружился. Похоже, его и в самом деле потеряли.

Подъезд в старом доме. Консьерж покосился на Граева, но не стал интересоваться: «Куда? К кому?».

Широченная лестница поблескивала вмурованными латунными кольцами — когда-то в них вставлялись металлические прутья, прижимающие ковровую дорожку. Некогда здесь жили далеко не бедные люди… Потом в их апартаментах, поделенных на коммунальные клетушки, поселился совсем иной народ. Ныне всё вновь вернулось на круги своя: в выкупленных и капитально отремонтированных бывших коммуналках вновь живут богатые и преуспевающие новые хозяева жизни… И точь-в-точь как те, прежние, уверены: так всегда и будет…

Знакомая высоченная дверь. Кнопки звонка нет — бронзовая шишечка, вокруг надпись на круглой пластине, тоже бронзовой: ЗВОНОКЪ. Граев крутанул, за дверью что-то мелодично тренькнуло — может, и в самом деле антикварный колокольчик, или же электроника, имитирующая его звук… Чуть позже послышался женский голос:

— Кто?

— Свои! — ответил Граев. Не очень-то тактично ходить в гости без приглашения, даже без предупреждения, — но рисковать не стоило, и полчаса назад он повесил трубку телефона-автомата, едва лишь убедился: хозяйка дома.

Дверь распахнулась.

— Ох, Граев… — сказала Катя Колыванова. И сделала шаг назад, в полутьму прихожей.

— Познакомься, это Ксюша, — сказал он так, словно представлял двух дам на светском рауте. — Приютишь на ночь? Особо не затрудним. У нас всё с собой.

Свободной рукой он вынул из кармана пиджака и продемонстрировал Кате рожок с детским питанием и пару подгузников.

— Гра-а-а-а-ев… Ты неподражаем.

Глава четвертая

Никогда не оставляйте за спиной недобитков

А то еще наживешь хлопот с этой братией. Я на них нагляделся досыта и больше не желал иметь с ними никакого дела.

1

Две черты майора с немного смешной фамилией Белик издавна раздражали Генерала.

Во-первых, вызванный к начальству майор всегда усаживался на самый краешек стула, используя в качестве дополнительной опоры собственные согнутые ноги — словно в любой момент был готов вскочить и опрометью броситься выполнять начальственное указание, толком не дослушав… Либо собирался задать стрекоча, спасаясь от начальственного гнева.

Во-вторых, Белик всегда без исключений выглядел утомленным и не выспавшимся: словно майор, бегом отправившийся выполнять порученное, — едва оказавшись за пределами видимости, мигом забывал про начальство и проводил дни и особенно ночи за всевозможными нехорошими излишествами… В остальном Генерал не имел к майору Белику претензий. Подчиненные, вызывавшие нарекания и претензии, под командой у Генерала надолго не задерживались.

Но сегодня пресловутый сонный вид майора имел некоторые основания — в часовом поясе, где Белику довелось провести минувшую неделю, уже наступила глубокая ночь. Да и неуверенная поза вполне соответствовала содержимому доклада о событиях последних дней.

Впрочем, дослушивать до конца Генерал не стал.

— Меня мало интересует, — оборвал он подчиненного, — что именно вы делали. Список оперативно-розыскных мероприятий для подобных случаев я знаю назубок. Меня интересует совсем другое: увидеть Руслана. Вот здесь. На этом стуле.

Белик тяжело вздохнул: старались, дескать, как могли, но что же делать, если бывшего коллегу ну никак не удается усадить на означенный предмет меблировки…

Помолчали.

— Потери? — спросил после паузы Генерал.

— Два человека. Плюс собака. Плюс штатский под руку ему подвернулся, грибник, — схлопотал по затылку, но не сильно.

— Эти двое… Наши?

— Никак нет. ОМОН, прикомандированные. Как и все, получили приказ: брать только живым, даже по конечностям не стрелять. Но, похоже, парни решили не рисковать, сразу за пушки схватились. Ну и…

— Приказы надо выполнять, — с непонятным выражением лица прокомментировал Генерал. Белику почудился в его словах оттенок гордости за беглого подчиненного.

Генерал поинтересовался планом дальнейших действий. Белик перечислил всё, что уже делается, и всё, что запланировано на ближайшее время. Генерал слушал, кивал удовлетворенно: все спланировано по уму, исполнитель в очередной раз выбран толковый…

Потом на полуслове оборвал подчиненного:

— Не надо.

— Э-э-э… Извините, не понял… Не проводить лишь ориентировку участковых, или…

— Ничего не надо. Свернуть все мероприятия по Руслану, целиком и полностью.

На лице Белика читалось настолько искреннее недоумение, что Генерал (редкий случай!) объяснил:

— Не такой он парень, чтобы дать себя повязать сельскому участковому, согласен? И все кончится тем, что его просто-напросто пристрелят, без вариантов. Или, что еще хуже, пристрелят его спутника и компаньона… Будем считать, что Русланчик сейчас работает автономно, без связи с начальством… Все силы отныне — на поиск Эскулапа. Причем не исключено, что на этой дорожке мы как раз и столкнемся с Русланом… Тогда кто-то из наших — повторяю, изнаших — приблизится к нему осторожно, и даст понять: я хочу с ним поговорить. Всего лишь поговорить…

Генерал замолчал, и молчал достаточно долго, — подчиненный позволил себе задать вопрос.

— Разрешите исполнять? — осторожно спросил Белик. И с тоской подумал, что поспать нынче так и не удастся: в Красноярске спецборт приземлится уже утром, а сон в самолете… В воздушных лайнерах засыпать майор не умел. Не получалось. Когда-то, очень давно, в разбившемся на подлете к Сочинскому аэропорту «Иле» погибла его родная тетка. И подсознательный страх перед полетами остался у Белика на всю жизнь. Летал, куда денешься, но вот спать как-то не получалось…

— Не спеши, — сказал Генерал. — С вылетом не спеши… Отправляйся сейчас к радистам, доведи до своих: по Руслану — отбой! А потом вместе займемся главной площадкой… Есть вероятность, что в ближайшие день-два туда могут пожаловать гости.

— ???

— Савельевские недобитки. Ивашов, сиречь Мастер, отморожен по самое дальше некуда. И может попытаться повторить трюк Руслана трехнедельной давности… Если, конечно, еще не осознал, против кого теперь играет. Если осознал, то не сунется. Но мы в любом случае подстрахуемся.

Генерал не стал добавлять: если ловушка, настороженная на «савельевских недобитков», не сработает, — в ближайшие дни начнется демонтаж площадки, слишком уж засветилась в последнее время лаборатория растениеводов… Проще возродить Лабораторию на новом месте и под новой крышей.

Белик ушел к радистам. Генерал остался один.

Поерзал в кресле, устраиваясь поудобнее, — новое, непривычное… Да и сам кабинет новый, непривычный… А если честно, то и от того, что приходилось делать в новом кабинете, Генерал успел отвыкнуть…

Десять лет он считал «Проект-W» своей феодальной вотчиной… Вотчиной, которую Генерал тихо и незаметно, без залоговых аукционов, приватизировал в сумятице реорганизаций, переименований и дроблений — охвативших Контору после недоброй памяти девяносто первого года… Считалось (среди очень узкого круга посвященных): все работы по проекту, что велись на затерянном в лесотундре полигоне, — свернуты, и тема навсегда закрыта… И все запасы биоматериалов уничтожены.

В Конторе в былые годы служили всего два человека, сидевшие выше Генерала и знавшие, чем на самом деле занимается Лаборатория генетического анализа ВИР. Знавшие, разумеется, неофициально. Визирующие липовые планы и отчеты по относительно безобидным исследованиям, — но всегда готовые принять участие в дележе дивидендов, кои должна принести главная, скрытая от всех тема…

Потом одного из тех двоих не стало, а второй навязал пакт с «ФТ-инк.», против чего решительно возражал Генерал… И все пошло наперекосяк.

А теперь… Теперь пришлось вернуться под государеву руку. Выбор был невелик: оставить все наработки банде Савельева и провести остаток жизни в бегах, или… Генерал выбрал «или».

…Ожидание на главной площадке оказалось напрасным. Генерал не знал, что во главе «савельевских недобитков» нежданно-негаданно оказался Мухомор, по части отмороженности далеко уступавший покойному Мастеру. Обладатель грибного прозвища решил не искушать судьбу. На базу «Салют» были доставлены все уцелевшие материалы, собранные в уничтоженном Логове, — вплоть до самого последнего клочка обгоревшей бумаги. Плюс главное богатство, главный товар для запланированной сделки, — контейнеры со штаммом-57.

2

Квартира была роскошная…

Выкупив и выменяв у владельцев комнат коммуналку на Суворовском, покойный бизнесмен Колыванов не стал увлекаться модными евроремонтами. Постарался восстановить апартаменты так, как выглядели они в начале века, до всевозможных вселений и уплотнений: старинная мебель, кропотливо подобранная в комиссионках и антикварных салонах, предметы обихода и всевозможные создающие уют безделушки — из той же эпохи, никаких новоделов…

Причем выглядело все не собранным с бору по сосенке — создавалось полное, но превратное впечатление, что семья Колывановых жила тут безвыездно лет сто, не меньше.

— Значит, все с начала… — негромко сказала Катя.

Граев молча кивнул.

Они сидели в знакомой комнате, при неярком свете бра. Ксюша мирно спала здесь же — на небольшом изящном диванчике с ажурно-выгнутыми ножками, сделанном в те времена, когда использовать стоящую в гостиной мебель в спальных целях никому не приходило в голову. Однако детской кроватки у Кати не имелось — пришлось соорудить импровизированную замену, поставив вплотную к диванчику три стула из того же мебельного гарнитура: так, чтобы их спинки образовали некое подобие загородки…

— Насколько я понимаю, — продолжила Катя, — коли уж они не обнаружат в твоей квартире никаких материалов по тому следствию годичной давности, то…

Граев вновь кивнул, хоть окончание фразы так и не прозвучало. Катя, на беду, всё и всегда очень хорошо понимала. Слишком хорошо. Даже то, о чем лучше бы оставаться в неведении. Но такая уж уродилась — понятливая… Умеющая логично мыслить.

А логика сложившейся ситуации — с точки зрения их противников — проста: где еще могут хранится результаты расследования частного сыскаря, крутившегося в опасной близости от тайн псевдорастениеводов? У его нанимательницы, разумеется. И она вследствие этого автоматически попадает в список подлежащих отстрелу — на почетное второе место.

— Тогда почему мы здесь сидим? Чего ждем? — спросила обреченная на отстрел нанимательница.

— Фора есть… Небольшая, но есть. Работают профи, и они не начнут суету со стрельбой без какой-то, хотя бы самой минимальной, подготовки. Эта ночь пройдет спокойно, уверен. А вот за следующую ручаться уже не стану. Значит, за день нужно сделать все возможное. В каком состоянии у тебя сейчас в «Орионе» служба безопасности?

— Граев… Ты бы хоть звонил иногда… «Ориона» больше нет. И его службы безопасности тоже нет. Перед тобой сидит вольная как птица рантье… Не знаю уж, есть ли у этого слова женский род, но всё обстоит именно так.

Ему показалось, что слова «вольная как птица» прозвучали с легким нажимом. С неким завуалированным намеком… А может, и вправду показалось. В любом случае, в квартире Катя была одна. И никаких следов постоянно здесь живущего мужчины наметанный взгляд Граева не заметил.

— Ладно, попробуем выкрутиться своими силами, — мрачно сказал он.

Граев не стал добавлять, что выкручиваться ему придется одному… Но Катя, тем не менее, способна оказать бесценную помощь, — уехать и увезти с собой Ксюшу.

— Ты голоден?

Он на секунду задумался, и с удивлением понял: голода нет как нет. Хотя последней трапезой стал завтрак… Похоже, лишние килограммы уйдут очень быстро.

— Спасибо, сыт… Водка есть?

Она воззрилась изумленно.

— Жену у меня убили. Сегодня. Помянуть надо, — сказал Граев бесцветным, без малейшей эмоции, голосом.

Катя молчала, глядя ему в глаза, и Граев понятия не имел, что она может там увидеть. Если глаза и вправду зеркало души — то ничего. Мертвую и безмолвную пустоту… Черную разверстую рану с кровоточащими краями…

— Водки нет… — наконец медленно произнесла Катя. — Есть «Баллантайн»…

— Что-то у тебя, чего ни хватишься, ничего нет… — проворчал Граев.

…Предложенным крутобоким бокалом он не воспользовался, взял в серванте стакан, налил до краев, — словно в принесенной бутылке и впрямь была самая плебейская водка, а не благородный, двенадцатилетней выдержки, продукт шотландских винокуров. Осушил — единым духом, без закуски, до дна (Катя лишь макнула губы в виски). Ничего не произнес, вообще. Встал, подошел к диванчику, долго смотрел на спящую дочь. Вернулся к столику, решительно навернул на бутылку винтовую пробку.

Губы у Кати дрогнули, словно что-то хотела сказать или спросить, — но не сказала и не спросила…

…Ни кровати, ни чего-нибудь, способного ее заменить, в гостиной не оказалось. Но Граев решил не переносить куда-либо крепко уснувшую Ксюшу. Не то проснется, раскапризничается, плохо будет спать вторую ночь кряду, — и работать завтра ему станет более чем затруднительно. Устроился здесь же, на полу, на принесенном из другой комнаты двуспальном матрасе.

Надо было выспаться, непременно надо было выспаться, — но он лежал, уставившись в темноту широко раскрытыми глазами. Пытался вспомнить Сашу — живую, улыбающуюся. Не получалось. Вспоминалось другое: тело, лежащее на грязной брусчатке, у стены, расписанной всякой похабщиной… Белая блузка, расстегнутая его торопливыми руками… Пробитая пулей чашечка бюстгальтера — особого, с застежкой спереди, бюстгальтера для кормящих матерей…

А потом пришла Катя.

Он не шевельнулся, по-прежнему глядя в никуда. Она опустилась на колени рядом с матрасом, положила руку Граеву на лоб… «Не надо…» — хотел сказать он, и не сказал.

Она заговорила тихо-тихо:

— Я знаю, как это бывает, Паша… Я потеряла и мужа, и сына, потеряла всё… Я думала, что свихнусь одна — тут, в пустой квартире. А может быть, и на самом деле свихнулась… Но стала другой — совершенно точно. Потому что нельзя быть одному в такие моменты… А затем пришел ты, и просто был рядом. Я хочу отдать долг, Паша. Ты можешь сколько угодно строить каменное лицо, говоря об убитой сегодня жене, но я тебя слишком хорошо знаю… Не гони меня, Паша… Мне ничего не надо, я просто должна быть рядом.

Она скользнула под одеяло.

Он чуть-чуть подвинулся. Лежал и думал, что всё повторяется, что всё уже было когда-то: точно так же лежала рядом женщина, и впитывала, забирала переполнявшую его боль… Женщина, ставшая матерью его ребенка. Женщина, убитая сегодня…

Потом он подумал, что ему тоже очень скоро придется убивать, и надо постараться обойтись без ненависти… Он пойдет, и будет убивать просто для того, чтобы такое не повторилось снова… С Катей… С Ксюшей… Ни с кем и никогда.

Потом…

Потом Граев уснул. Хоть ему и казалось, что сомкнуть веки в эту ночь не удастся…

3

Руслан кружил вокруг Касеево, как кружит волк вокруг овчарни. Причем как волк, уверенный: здесь поджидает засада, и охотники уже вложили в стволы патроны…

Может, его опасения были обычной мнительностью… Но Руслан всегда предпочитал перебдеть.

Касеево не город, засаду втайне разместить трудно, особенно на длительный срок, — значит, у охотников должно быть какое-то прикрытие…

Двухчасовое наблюдение в бинокль подтвердило: да, чужаки в Касеево есть, — бригада рабочих перекрывает крышу на сельском магазине. И Руслану эти труженики пилы и топора сразу не понравились… И то, чем и как они занимались, — тоже не понравилось.

Кровля из оцинкованного железа, которую сдирали якобы работяги, выглядела не совсем новой, но вполне еще приличной. Да и Касеево — деревня большая, людей хватает, никакого сравнения с вымершей Нефедовкой; не верится, что не нашлось здесь своих специалистов по кровельным работам. Однако вот отчего-то наняли бригаду со стороны: возле магазина стоит ГАЗ-фургон с огромной рекламой на боку:

МАКАРЫЧЕВ amp;компаньоны

строительные и ремонтные работы

Реклама новенькая, сверкает свежей краской… Вполне может быть, что неведомый Макарычев и в самом деле существует, и даже занимается вместе с компаньонами строительными работами, равно как и ремонтными. Но кадры для тех работ подбирает не очень тщательно. Не напрягаются сидящие на крыше рабочие, прямо скажем. Работают по большому счету два человека, а еще трое в основном пейзажами любуются — благо обзор хороший, самая высокая точка в деревне, все Касеево и окрестности как на ладони…

Послушать бы, что творится в эфире… Но увы, прошли те времена, когда Руслан мог без труда воплотить в жизнь подобную идею. Бинокль да собственные глаза — вот и все оставшиеся средства разведки. А старый, по дешевке и без документов купленный мотоцикл, — весь оставшийся транспорт. И личный состав в количестве одной единицы — сам себе командир, сам себе боец.

Работа на крыше магазина меж тем продолжалась — не шатко и не валко, лишь изредка вниз с грохотом падал очередной лист жести. Руслан издалека наблюдал за трудовым процессом и обдумывал альтернативный план: пообщаться с кем-нибудь из местных жителей за пределами Касеево, вдали от глаз псевдоработяг. Идея не самая перспективная — можно, допустим, проследить за пейзанином, отправившимся в лес с корзиной; подойти и завести под каким-то предлогом разговор, поинтересоваться: не бывал ли здесь человек с приметами Эскулапа? А пейзанин ответит: не-а, не встречал такого… И что? Подстерегать нового грибника?

Вариант не слишком выигрышный, но никакой другой в голову Руслану не приходил.

Хотя можно, конечно, дождаться темноты, но… Едва ли кто-то отнесется с пониманием к человеку, шляющемуся ночью по дворам, и задающему странные вопросы… Давно известно, что днем люди чувствуют себя куда увереннее и легче идут на контакт.

Пропылил откуда-то лесовоз, остановился у соседнего с магазином здания, украшенного выцветшими буквами «СТОЛОВАЯ». Использовалось сие транспортное средство отнюдь не по прямому назначению, проистекающему из названия. Вместо бревен машина, грубейшим образом нарушая все инструкции и правила эксплуатации, перевозила людей. Восемь человек… Еще трое вылезли из кабины. Все в рабочих спецовках, у некоторых на головах оранжевые каски.

Водитель и один из касковладельцев зашли в столовую, остальные разошлись в разные стороны, причем достаточно энергичным шагом.

Руслан призадумался. Бригада лесорубов из здешнего леспромхоза приехала на обед, надо понимать. И большинство из них местные, коли уж отправились подкрепляться по домам. Причем вырубка, где трудятся мужички, расположена совсем неподалеку, в считанных километрах, — оседлав лесовоз, на дальние расстояния не поездишь, да и невыгодно — час работы такой машины немалых денег стоит… Пожалуй, потолковать с этой бригадой куда перспективнее, чем поджидать в лесу одиноких грибников.

Обитатели крыши магазина, судя по всему, тоже решили заморить червячка. Двое работавших и двое делавших вид спустились, оставив наверху одного дозорного. Однако в столовую «компаньоны» Макарычева не пошли, исчезли в недрах своего фургона, — все, кроме одного. Тот торопливо пошагал по деревне, Руслан следил за ним весьма заинтересованно.

Лжеработяга исчез за высоким дощатым забором одного из домов — высокого, ладного, приметного: конек крыши украшал позеленевший латунный флюгер-петушок, рядом красовалась тарелка спутниковой антенны.

Через пару секунд «компаньон» вновь оказался в поле зрения: поднялся на высокое крыльцо; уверенно, не стучась, зашел внутрь.

Спустя недолгое время дверь опять распахнулась, вышли уже трое мужчин. Проделали обратный путь, к магазину и к украшенному рекламой ГАЗу, — и скрылись в фургоне.

Последние сомнения рассеялись: засада! Причем охотники явно привлечены втемную, и не представляют, насколько опасная дичь может на них выйти… Ловушка рассчитана на дилетантов, никак не на человека, привыкшего перед каждым шагом хорошенько проверять, нет ли на тропе замаскированных капканов.

Выводы эти Руслан сделал уже на ходу, поспешая к мотоциклу, укрытому поодаль, в густом кустарнике. Следовало перехватить отобедавшую бригаду лесорубов на выезде из Касеево, и аккуратно проследить, куда поедут. Мало радости рыскать в поисках их места работы по всем окрестным просекам.

…Мнение Руслана о последнем оставшемся у него транспортном средстве изменилось самым кардинальным образом, и весьма скоро. Ни брошенный у Канска «четыреста двенадцатый», ни большинство других легковушек не проехали бы по лесной дороге, на которую свернул лесовоз, вновь облепленный седоками. Особенно после недавних дождей. Разве что внедорожник, да и то не всякий, — сейчас этим термином не так редко именуют машины, призванные лишь подчеркнуть некий особый статус владельца, — на хорошем асфальте, разумеется…

Однако старый «Иж-Юпитер» (где-то в долгих жизненных перипетиях утративший свою коляску) весьма бодро пробирался между глубокими колеями, прорытыми колесами лесовозов, не спасовал и перед болотцем — в него превратился пятачок, где явно неоднократно разворачивалась какая-то гусеничная машина, — не то трелевочный трактор, не то что-то еще в том же роде…

Бригада в своем пути на обед и обратно прошла этот участок пути пешком — лесовоз тут скакал козлом, не позволяя усидеть на нем, как птичка на жердочке.

Руслан ожидал, что о приближении к разрабатываемой делянке предупредят звуки, издаваемые двигателями техники и бензопилами, — но ошибся. У бригады продолжался послеобеденный отдых. Адмиральский час. Сиеста.

Техника стояла неподвижно и молча. Лесорубы лежали на травке, смолили сигареты и папиросы, о чем-то переговаривались. Уныло поглядывали на опустошенную поллитровку, валявшуюся рядом среди одноразовых пластиковых стаканчиков, — да уж, на такую компанию маловата доза. Наверняка употреблять в ходе рабочего дня большие количества не позволяет начальство… И наверняка следит за исполнением указаний.

Ну что же, условия для начала работы идеальные.

Однако ни единого вопроса про человека с приметами Эскулапа подошедший к работягам Руслан не задал. Равно как и не спросил про подозрительных кровельщиков.

Поинтересовался деловито: нельзя ли прикупить прямо здесь, без всяких документов, машину леса? Вопрос вызвал некое оживление у тружеников, — впрочем, достаточно умеренное.

Отчего ж не купить? Легко и просто. По вполне божеской цене — прозвучала цифра, и впрямь не поражающая воображение. Ежели самовывозом — то хоть сейчас накидают полный кузов неделовых хлыстов. А ежели доставка на их транспорте, то обождать придется денек-другой, потому как… В общем, придется. Но тогда, понятное дело, чуть дороже получится.

Руслана подобный вариант не устроил. Машина древесины, годящейся лишь в печку? — тьфу, да зачем ему такая ерунда… Нет, запасаться дровами или стройматериалом он в любом случае не собирался, но хотел стать для работяг клиентом денежным и драгоценным, которого жаль потерять, — и на пару не относящихся к делу вопросов которого лучше ответить.

Короче говоря, он конкретизировал задачу: нужна машина первоклассных сосновых бревен. Если цена устроит, то и две. Доставка транспортом продавца, но недалеко, за полсотни километров, — на Черный Ручей.

Руслан понадеялся, что названное им место исключит ненужное любопытство: зачем, мол, незнакомцу потребовалась строительная древесина? В некогда заповедном урочище Черный Ручей совсем недавно началось возведение элитного поселка…

Надежда оправдалась — работяги понимающе покивали. Но не спешили дать согласие и назвать цену: хмыкали, мялись, переглядывались… Затем начали жаловаться на финансовые трудности: дескать, за куб деловой древесины им причитается не много, не мало — полсотни рубликов, вроде бы всё хорошо, живи и радуйся — но паскуды-лесники забирают большую часть тех денег на штрафы. Причем сумма пресловутых штрафов не меняется: хоть ты собери с отработанной делянки все отходы до последней веточки и шишечки, хоть языком вылижи и песочком после посыпь, — а штраф заплати. Или хрен получишь потом разрешение на порубку. А ежели вдруг начальство узнает о намечающемся гешефте — так по карману вдарит, что ой-ой-ой, без портков сезон закончат… Не-е-е, им продавать бревна налево, — себе дороже, слишком уж рискованно.

Руслан посочувствовал безденежной лесорубской жизни. Вздохнул и сказал, что попробует найти более рисковых парней.

Ну, зачем так уж сразу… Ежели все провернуть аккуратненько, без чужих глаз… С дополнительной надбавкой за риск…

Вожделенная сумма наконец-таки прозвучала.

Руслан понятия не имел: много с него запросили или мало? На всякий случай крякнул, почесал затылок и начал торговаться. Платить он в любом случае не собирался, — но к чему вызывать подозрения излишней уступчивостью?

В конце концов консенсус был достигнут. Руслан тут же сходил к мотоциклу и вернулся с двумя литровыми бутылями водки. Грех не вспрыснуть этакую сделку, не по-людски как-то.

И лишь потом началась работа… Не у лесорубов — у Руслана. Вскоре он — в числе прочих местных новостей — узнал: в прошлом месяце в хозяйку дома с петушком-флюгером стрелял какой-то пришлый чужак. Попал в голову, но не сильно… Судя по скупо сообщенным приметам, любящий хвататься за оружие незнакомец вполне мог оказаться Эскулапом.

Выспрашивать дальше Руслан не стал. Лучше обратиться к первоисточнику, к пострадавшей Дарье Парамоновой.

К его удивлению, на водочные бутыли лесорубы поглядывали, как коты на связку свежепойманной рыбы, — но так и не откупорили. На прямой вопрос ответили, не чинясь: полста грамм в обед — максимум того, что может позволить себе тикировщик или вальщик. Потому как в руках не только свою жизнь держит… Вот зашабашат — другое дело.

…В Касеево Руслана ждал сюрприз. «Компаньоны» Макарычева исчезли. На полуободранной крыше — никого. ГАЗ-фургон укатил в неизвестном направлении.

Ну и что бы это значило?

Единственный вариант, пришедший Руслану в голову: пока он мотался по просекам, у охотников стряслось нечто экстраординарное. Нечто, потребовавшее стянуть силы на главное направление…

Надо ловить момент, такая экстренная мобилизация может и не затянуться надолго.

…Дарья Парамонова оказалась дома. К тому же одна… Разыгрывать чересчур сложный спектакль перед ней Руслан не стал: состроил казенную физиономию, небрежно-уверенным жестом продемонстрировал удостоверение — так, чтобы женщина не успела разглядеть толком ни звание, ни должность, ни имя с фамилией. Достал из папки несколько чистых листов бумаги, присел к столу. Сказал, улыбнувшись устало и чуть сочувственно:

— Понимаю, гражданочка Парамонова, что вам уж надоело рассказывать про одно и то же… Но придется. Дело взято на контроль управлением! — он поднял палец многозначительным жестом. — Так что излагайте все с самого начала, и с подробностями.

…Гражданочка Парамонова, не читая, нацарапала внизу последнего листа: «с моих слов записано верно». А Руслан понял лишь одно: что ничего он не понял… Абсолютно ничего. И причиной тому стала не только невнятная дикция женщины — пистолетная пуля попала ей в открытый рот: зацепила язык, выбила два зуба, и вышла наружу, пройдя через щеку… (Уехавшие час назад люди, по словам Дарьи, были операми в штатском, — и якобы охраняли ее на случай повторного визита отморозка.)

Странность в другом…

Эскулапа совершенно не заинтересовали живущие в Касеево потомки старухи Ольховской — стрелять в рот людям, которыми интересуешься, как-то не очень логично… Полное впечатление, что приехал он сюда с единственной целью: украсть висевшую на стене старую икону.

Икону, доставшуюся Евстолии Парамоновой (в девичестве Ольховской) в наследство от бабушки… От Бабоньки-Ольховской.

И Руслан заподозрил, что наследство состояло не только лишь в намалеванном на старой доске лике святого.

Глава пятая

Недобитая лженаука генетика

По тому, как были разбросаны вещи, видно было, что хозяева убежали второпях и не смогли унести с собой все пожитки.

1

Местность здесь была, что называется, весьма пересеченная: осиновые и ольховые рощицы перемежались с полянками и густыми зарослями кустарника. Канавы, воронки — заплывшие, оставшиеся с давней войны, овражки, по которым весной сбегала талая вода к речке Кузьминке.

На одной из самых укромных полянок стоял деревянный православный крест — слегка потемневший от непогоды, но вполне еще крепкий. Рядом сидел человек — высокий, плечистый. Граев.

Сидел и ждал подполковника Мельничука. Если слова сумбурного СМС-сообщения и в самом деле складывались во фразу: «В полдень, где нашли лысого», — то Мельничук имел в виду именно это место. И, коли уж не конкретизировал дату, полдень именно завтрашнего субботнего дня. Вернее, теперь уже сегодняшнего.

Других лысых, найденных совместно с подполковником за все годы их знакомства, Граев не припомнил. Лишь одного — Михаила Колыванова, человека-зверя, чей странный и страшный жизненный путь оборвался именно здесь, на отмеченной крестом полянке. Перед смертью, в ходе обратной трансформации в человека, Колыванов полностью утратил волосяной покров, — не только с головы, но и со всего тела…

…Нынешней весной Граеву вновь довелось побывать на этой пустоши — вызвал тревожным звонком старик, тот самый, что прикончил оборотня выстрелом из старой двустволки. Старику показалось, что все началось сначала. По счастью, он ошибся, — в окрестностях Александровской объявилась стая самых заурядных одичавших собак. Семь или восемь беспородных шавок невеликих размеров — но среди них незнамо как затесался огромный, с теленка размером, метис ньюфаундленда. Следы его-то клыков на останках задранной и сожранной козы старик и посчитал за оставленные ликантропом…

Ту стаю они перестреляли самой обычной, свинцовой картечью, прикончили и вожака-метиса… А через неделю старик умер. Как рассказала Граеву соседка, на глазах у которой все произошло, умер быстро, и, хочется надеяться, безболезненно: сидел за столом, говорил с ней о чем-то, — и вдруг захрипел, упал со стула… Скорая приехала к остывающему трупу.

…Хруст и треск Граев услышал издалека, кто-то шумно ломился в сторону полянки сквозь заросли могучего, выше человеческого роста, борщевика. Через минуту стало ясно: пресловутый «кто-то» пройдет стороной. Либо случайный прохожий (хотя откуда тут быть случайным прохожим?), либо Мельничук — сбившийся с дороги.

Граев негромко свистнул. Вскоре подполковник — это и в самом деле оказался он — вышел на полянку.

— Привет! — буднично сказал Граев. — Заплутал?

— Немного… Вроде год назад не росло здесь этой пакости… — Мельничук кивнул на поломанные трубчатые стебли, толщиной не уступавшие молодым деревьям.

— Борщевик… — пожал плечами Граев. — По слухам, его к нам завезли лет двадцать назад — на полях выращивать, на силос для скота. Самая, дескать, быстрорастущая из трав… Как оказалось, не только на полях растущая, вон как всё вокруг заполонил…

Он замолчал, ожидая, когда же Мельничук перейдет к главному — к тому, из-за чего затеяна эта встреча.

Подполковник, однако, не спешил переходить к серьезному разговору. Граев спросил — без особого интереса, для поддержания беседы:

— Ты и в самом деле охотой увлекся? Или так, для конспирации?

Ружье, патронташ, охотничий костюм, — честно говоря, паршивая маскировка за неделю до открытия охоты. Тем более здесь, в примыкающем к городу заказнике, где стрельба запрещена в любое время года.

— Э-э-э… — махнул рукой Мельничук, усаживаясь на траву рядом с Граевым. — Какая, к чертям, охота с такой службой. Лет уж десять как не выбирался. А сюда шел — не поверишь, Граев — кого только не видел! Утки на Кузьминке… Потом две куропатки чуть не из-под ног выпорхнули… Зайца даже вспугнул. Едва удержался, чтобы не пальнуть в ушастого. Патроны больно уж старые, побоялся, что ружье не выдержит.

Граев кивнул. В охоте он разбирался неплохо, и знал: патроны, снаряженные бездымным порохом, долго хранить нельзя — что-то там испаряется из нитропороха, какой-то компонент, препятствующий чересчур быстрому его горению. И детонация в самом деле может разнести ружье…

— Ты меня позвал, чтобы рассказать про здешнее изобилие зайцев? — спросил Граев.

— Вот-вот… — кивнул Мельничук. — Зайцев тут пруд пруди. И один из них — ты, Граев. Причем охота на тебя началась по полной программе.

— Я заметил.

— Не знаю уж, что ты там заметил… Но если сегодня ближе к вечеру подойдешь к любому стенду «Их разыскивает милиция», то сможешь полюбоваться на свой портрет. И почитать про свои приметы.

— Чем же я прогневил родную-то милицию?

— Двойное убийство. Жены и случайного свидетеля.

— А-а-а… Понятно. А вот если я сейчас возьму да и явлюсь с повинной? Да хоть бы тебе и здесь? Отдаюсь, мол, товарищ подполковник, в руки правосудия! Потому что, уверен, если в прошлом этого «случайного свидетеля» покопаться, — пять-шесть «мокрых» эпизодов точно отыщутся. Сдамся — и что тогда?

— Тогда, Граев, день, много два, я продержу тебя в своем ИВС. Дольше не смогу, отправишься в СИЗО. А поскольку мент ты всего лишь бывший, — сядешь там в общую камеру, на общих основаниях. Дальше рассказывать?

Граев мотнул головой. И без того ясно: шепнут кому надо, и в одну далеко не прекрасную ночь заточка воткнется Граеву в ухо, или в иное место, — нахождение в котором острых металлических предметов никак не совместимо с жизнью.

— Ты ведь недаром назначил это место для встречи… — задумчиво сказал Граев. — Что бы я понял, даже если не смогу прийти, откуда ветер дует… Правильно?

— Если ты такой понятливый, то отчего задаешь дурные вопросы?

— Я риторически. Можешь не отвечать. Так, дедуцирую…

— Ну-ну… Дедуцируй, Пуаро…

— Да уж почти закончил…

Дальнейший ход своих мыслей Граев не стал озвучивать, но картинка получилась примерно такая: тогда, год назад, в ходе следствия по делу об исчезновении, а затем и гибели Колыванова, Мельничук подвергся сильному давлению со стороны кого-то из высших чинов ГУВД. Надо понимать, сейчас, в деле Граева, все повторилось, в ход пошел все тот же рычаг давления, — и подполковник сделал соответствующие выводы.

Граев давно и хорошо знал Мельничука, и понимал: мочиться против ветра, тем более против ураганного, тот не станет. И без того, отправляясь на сегодняшнюю «охоту», рисковал слишком многим.

— Что предлагаешь? — спросил он у подполковника напрямую.

Мельничук вздохнул.

— Смываться тебе надо, Паша. И лучше бы за бугор. Смываться и ложиться на дно.

— И пролежать там, на дне, всю оставшуюся жизнь? Знаешь, кстати, загадочку: на дне лежит, усами шевелит?

— Сом? — предположил Мельничук без особого интереса.

Граев покачал головой.

— Рак?

— Не угадал.

— Тогда не знаю…

— Василий Иванович Чапаев. А с ним на пару, вместо Петьки, теперь Павел Иванович Граев. Без усов, правда.

— Люблю твое чувство юмора. Особенно в таких ситуациях… А усы отпусти — вроде ерунда, но зрительное восприятие лица меняют сильно… Хотя кому я рассказываю…

— Валера, я все понимаю: погода хорошая, мы год не виделись, отчего бы и не посидеть, не потрепаться. Анекдоты отчего бы не потравить… Но давай к делу, а?

Мельничук, тем не менее, к делу переходить не спешил… Сидел, задумчиво ковырял в зубах сорванной травинкой, вздыхал, поглядывал на собеседника, — как показалось Граеву, несколько оценивающе поглядывал. Граев решил облегчить подполковнику задачу, медленно заговорил сам:

— Ты прекрасно знаешь, что на дно, тем более за бугром, я не лягу. Документов нет, денег нет, чтобы чисто уйти… Почти все, что было, в Швейцарии пролечил. Да и не привык я как-то прятаться, опыта нет… Что смерть Саши я никому не спущу и не прощу, ты тоже знаешь. А поскольку все, что ты сообщил, мог сообщить и без личной встречи, то… Короче говоря, доставай-ка из-за пазухи свою папку.

Мельничук удивился было, затем проследил направление граевского взгляда, хмыкнул… Охотничий костюм стал несколько тесноват подполковнику, располневшему за последние годы, одна пуговица расстегнулась, — и Граев углядел-таки между камуфляжем и тельняшкой уголок пластиковой папки-конверта.

…Папка содержала в себе несколько десятков — никак не больше сотни — листов. В руки Граеву отдать ее подполковник не спешил, и сквозь пластик можно было разглядеть лишь верхний лист: судя по внешнему виду, некий официальный документ, распечатанный на принтере.

— Примерно половина здесь, — пояснил Мельничук, — рукописные излияния одного молодого человека, ныне покойного. Полтора года назад на адрес Чайковского, дом тридцать,[2] пришел ба-а-альшой такой конверт, а в нем — ро?ман. Ну, сам знаешь, как оно бывает…

Граев кивнул. Знал. Самому чего только читать не доводилось: и про живущих за стенкой инопланетян, и про агентов «Моссад», подмешивающих в водку радиоактивные изотопы, и про вылезающих по ночам из-под кровати страшных русских фашистов… Однако даже такая ерунда вылеживает в архиве три года, прежде чем отправиться в бумагорезку.

— Но этот молодой человек, — продолжал подполковник, — от прочих романистов отличался-таки. Я сюда пару-тройку документиков положил, ознакомься, — суровый был вьюнош, можно сказать — отмороженный. По самые по уши отмороженный. И над ро?маном его поразмыслить стоит, причем именно тебе.

— А вторая половина?

— Там кое-что по литерному делу, над которым оэрбэшники из четвертого отдела полгода работали. Впустую работали…

Он вновь замолчал.

Грев понял. Или ему показалось, что понял.

— Ты хочешь сказать, — медленно начал он, — что эту литерку прихлопнул тот же хрен в больших погонах, что и…

Мельничук перебил:

— Все, что я хотел сказать, — сказал. Гораздо больше, чем имел право сказать. Вопросов не надо. И намеков не надо.

Подполковник тяжело поднялся на ноги, проворчал, массируя бедро:

— Черт, сам не заметил, как отсидел… А бумажки эти… Ну, Граев, ты сам не маленький, чего уж объяснять…

— Прочитаю. Сожгу. Пепел размешаю в водке и выпью, — с каменным лицом пообещал Граев.

— Смешно. Ну, пойду я, пожалуй… Ты тут посиди еще минут десять, и выбирайся куда-нибудь туда… или туда… — Мельничук широким жестом очертил изрядный сектор от северо-запада до востока.

Граев тоже встал, пожал протянутую руку. Благодарить за принесенные материалы не стал, — не надо быть Вангой-провидицей, чтобы понять: у подполковника свой интерес, чем-то ему весьма мешает тот самый «хрен в больших погонах».

Мельничук вновь с хрустом вломился в заросли борщевика, и почти исчез в них, потом вдруг обернулся и сказал:

— Ты, Паша… Это… Постарайся живым остаться.

— Спасибо, Валера. Бог даст, свидимся.

Подполковник ушел, а Граев, выполняя его просьбу, не стал спешить — вновь уселся на траву, бегло просмотрел содержимое папки. И рукопись, и документы, — не в оригиналах, ксерокопии. Причем Мельничук перед копированием кое-что густо замазал черным маркером: фамилии некоторых сотрудников ГУВД, агентурные псевдонимы «источников», номера дел…

Грохнувший неподалеку выстрел заставил вздрогнуть. Но, похоже, это подполковник Мельничук всего лишь спугнул очередного из многочисленных здешних зайцев… И не удержался-таки.

2

Руслан всегда отличался чутким сном, а в последнее время у него выработалась привычка тотчас же просыпаться от любого постороннего звука, пусть бы и едва слышимого. Просыпаться и хвататься за пистолет.

Он мгновенно перешел от сна к бодрствованию и сейчас — хотя спросонья не понял ни характера разбудившего звука, ни направления, откуда он донесся… Но рука тут же скользнула под подушку. Вернее, под сложенный старый ватник, ее заменявший. Пальцы сомкнулись на рубчатой рукояти.

Тьма полная, абсолютная, всматриваться бесполезно…

Звук повторился — протяжный скрип. Достаточно громкий — а может быть, лишь показался таким напряженно вслушивающемуся Руслану.

Теперь можно было определить и направление: от противоположной стены, вернее, от врезанного в нее небольшого окошка… Руслан бесшумно сдвинул флажок предохранителя, направил ствол в ту сторону. И ждал, что произойдет дальше.

Не происходило ничего.

Ну и что там скрипело? Открываемая рама? Ерунда, окна в их хибарке примитивнейшие, и распахнуть их никакой возможности нет… Даже форточки не открываются — за полным отсутствием таковых. Разве что…

Он сел — осторожно-осторожно — ожидая, что сейчас раздастся предательский скрип растянутой сетки кровати. Она, конечно же, скрипнула, — но едва слышно. Руслан замер. От дальней стены не доносилось ничего. Из-за перегородки слышалось шумное дыхание Ростовцева.

Ложная тревога? Звуки издавало остывающее дерево, нагревшееся за день?

Глаза постепенно привыкали к темноте, и Руслан уже мог различить прямоугольник окошка на другой, ближней стене: не то чтобы более светлый, скорее чуть менее темный…

А того окна, от которого донесся подозрительный звук, Руслан не видел… Он соскользнул с кровати — сетка вновь предательски скрипнула — неслышно сместился в сторону, вытянув руку с пистолетом и отчаянно сожалея об отсутствии прибора ночного видения.

Теперь понятно, что его разбудило: кто-то тихо и аккуратно подцепил раму гвоздодером или монтировкой, — и выставил. Но совсем бесшумно не получилось.

Затем Руслан увидел и второе окно, — кто-то, только что перекрывавший снаружи оконный проем, теперь отодвинулся, отошел совершенно неслышно…

Подхватив ватник, служивший ему подушкой, Руслан двинулся к двери, осторожно, не лязгнув, отодвинул засов — с неприятным чувством, что именно этого от него ожидают. Постарался сыграть неожиданно: присел на корточки чуть в стороне от двери, резко толкнул ее. Тут же швырнул ватник наружу, вправо, — а сам низом, перекатом, метнулся влево.

Выстрелы не прозвучали. Никто, купившись на обманку, не открыл огонь по безвинному ватнику. Никто, разгадав нехитрый трюк, не попытался всадить пулю в Руслана. Тишина.

Он тотчас же, вторым перекатом, ушел за угол дома, поднялся на ноги. Напряженно всматривался в ночь… И, кажется, кое-что разглядел.

Два пятна, светящихся в темноте, — совсем рядом друг от друга. Что за чертовщина… Неужели…

И тут прозвучал смех. Странный. Страшный. Нелюдской.

Руслан медленно поднял пистолет, направил на светящиеся пятна… Рука подрагивала — он удивился, и разозлился сам на себя.

— Нехорошо… Русланчик… Кто же так… старых друзей… встречает…

Голос, произнесший эти слова, принадлежал кому угодно, только не человеку… И глотка заговорившего существа привыкла издавать совсем иные звуки… Но Руслан уже догадался, чей черный массивный силуэт темнеет там, среди поросли молодых рябинок.

— Эскулап?… — спросил он полуутвердительно.

— Не рад, гляжу… но ты меня искал… а кто ищет, тот найдет… или того найдут…

После каждого слова раздавалось неприятное зубное клацанье, но Руслан не обращал внимания… Сказать, что он был ошарашен, — ничего не сказать. Он никогда не принимал всерьез пьяные рассуждения Эскулапа о том, что мозг ликантропа по потенциальным возможностям не уступает человеческому. Что безмозглые твари, убивающие все живое, способное послужить пищей, — сродни младенцу, не осознающему пока, что творит. Что любой вервольф в идеале может обрести разум и способность сознательно управлять своими превращениями…

Руслан, имевший достаточно дела с кровожадными мохнатыми бестиями, не верил выкладкам Эскулапа. Считал их заумными теориями — изящными, но бессмысленными.

Теперь наглядное подтверждение тех теорий сидело неподалеку — ликантроп, каким-то чудом сохранивший разум и способность к речи…

— Как вам это удалось? — спросил Руслан, опуская пистолет.

— Рискнул, Русланчик… рискнул и выиграл… — проклацал оборотень.

— В иконе старухи Ольховской было спрятано какое-то зелье? Снадобье, которое за тридцать лет так и не смогла создать Лаборатория?

— Ты всегда был… догадливым мальчиком…

Ликантроп, бывший когда-то Эскулапом, засмеялся — если жуткие, звериной глоткой издаваемые звуки можно было назвать смехом.

— Значит, вы можете… ну, обратно…

— Рад бы… но не могу… Одного лишь… старого зелья мало… Нужно что-то еще… Что — не знаю… Может… генетическая… предрасположенность… Может… Не знаю…

— Но тогда зачем?! — изумление Руслана было абсолютно искренним. — Зачем — на себе?

— Выхода… не было… или сдохнуть… или жить… вот так жить…

Вот оно что…

Руслан вспомнил свою последнюю встречу с Эскулапом — в Логове, два месяца назад, сразу после побега Ростовцева. Вспомнил, что Эскулап показался тогда постаревшим, — как-то внезапно и резко… И, пожалуй, больным, — хотя за все годы их знакомства ничем не болел. Ни разу… А этот его знаменитый «эликсир здоровья», он же «эликсир жизни»? Эскулап пил много, пил, практически не стесняясь начальства. Принимал собственноручно приготовленную на спиртовой основе смесь с регулярностью лекарства. Что, если…

Закончить мысль Руслан не успел. Оборотень заговорил снова:

— И у тебя… Русланчик… нет выхода… или сдохнешь, или… станешь, как я…

— Пятьдесят второй штамм? Некоторые испытуемые прожили несколько лет после его приема…

— Не мечтай… Ты ведь всегда… был реалистом…

Как бы ни выглядел сейчас Эскулап, мыслил он по-прежнему здраво. И озвучил то, что Руслану не хотелось признавать даже наедине с собой: без наблюдения знающих специалистов, без регулярного введения сложного комплекса препаратов на годы жизни рассчитывать нечего. Отмеренный ему срок гораздо короче…

— Вы можете чем-то помочь? Мне и Ростовцеву? Больше нам рассчитывать не на кого.

— Я все сказал, Руслан… Осталось три дозы… Тебе… Ростовцеву… и вашей женщине… Другого выхода нет… Я устал, Русланчик… Устал быть… единственным… Новый вид… хомо ликантропус… и всего одна особь… непорядок… Терять тебе нечего… кроме быстрой смерти… ты знаешь, что есть смерть?… И я не знаю… И не хочу… узнать… А получишь свободу… от всего… и долгую жизнь…

— А Наташа? Ей-то зачем?

— Не смеши… вид должен размножаться… чтобы выжить… Я много лет… возился с вервольфами… хочу поставить эксперимент… последний… Станешь Адамом… новой расы…

Оборотень замолчал. Похоже, его гортань изрядно устала от непривычной работы — последние слова звучали все более неразборчиво.

Руслан тоже молчал, размышляя. Не о предложении Эскулапа… О другом. О том, хватит ли Наташе решимости пустить в ход свой пистолет — два последних патрона в обойме снаряжены спецпулями с серебряной начинкой… Или хватит ли решимости Ростовцеву — если Наташа введет ему ударную дозу антидота, и Андрей на короткое время вновь почувствует себя человеком…

О себе Руслан не думал. Адамом новой расы он не станет. Значит, умрет. Человеком.

Шагнул назад, и еще раз, и еще… Хотя прекрасно понимал, что пара лишних метров — ничто для оборотня, для его стремительного прыжка-полета… Ладно, даже эта мохнатая смерть не убивает мгновенно… Четыре первых, обычных патрона он успеет расстрелять. Должен успеть… А следующие станут смертельными для вервольфа. Правда, Руслану это ничем не поможет. Аргентизация прикончит мутировавший организм ликантропа тоже далеко не мгновенно…

Эскулап в нынешней своей ипостаси видел во тьме куда лучше, чем кошка. И прекрасно разглядел, как поднимается пистолет.

— Не глупи… Сам знаешь… меня сейчас…

Грохнул выстрел. Вспышка на миг разорвала мглу. При свете второй Руслан увидел несущуюся к нему мохнатую тушу.

Он нажимал на спуск, когда страшный толчок в грудь сбил с ног. Нажимал и позже, упав, когда клыки полоснули по горлу… Нажимал, чувствуя, как дергается в руке пистолет, — хотя не чувствовал больше ничего, даже боли, и не видел ничего, — лишь багровый туман, клубящийся перед глазами… Потом пистолет замолчал, а туман стал гуще, и из него прозвучал ласковый женский голос: «Алеша, Алешенька…», Руслана много лет никто не называл так… «Мама…» — прошептал он, а может быть, лишь попытался прошептать…

3

Граеву доводилось видеть такие дома — в Грозном, вскоре после того, как его заняли федеральные войска во время первой чеченской… И в кадрах старой кинохроники доводилось видеть — там, где на экране возникали руины Сталинграда, или Берлина, или любого другого из многочисленных разрушенных войной городов.

Однако данный конкретный дом располагался не в Сталинграде. И не в Берлине. И даже не в Грозном… В центре Санкт-Петербурга — а на улицах этого города никогда не грохотали ни подковы вражеской конницы, ни гусеницы вражеских танков, что бы там ни говорили злопыхатели о «сердце Империи, размещенном под кончиком ногтя»…

В здание Лаборатории генетического анализа можно было теперь войти относительно беспрепятственно, — стоило лишь перелезть через временный забор из не струганных досок, или отыскать в том заборе лазейку: две доски, висящие на одних только верхних гвоздях. Лазейка эта возникла четверть часа назад стараниями Граева, а забор, похоже, установили несколько дней назад, — доски свежие, пахучие, совсем не успевшие потемнеть от непогоды. Впрочем, неизбежные в подобных случаях граффити уже начали появляться: два намалеванных черной краской лозунга призывали бить хачей и жрать буржуев, а некий вооруженный аэрозольным баллончиком индивид изобразил гипертрофированный половой орган, и заодно (сделав две орфографических ошибки), поведал миру, какая все-таки сука Маринка и что с ней надлежит делать всем нормальным мужикам…

Внутри, за забором, никаких препятствий для входа в здание не обнаружилось, — массивная броневая дверь, преградившая путь Граеву в прошлый визит сюда, исчезла. Впрочем, даже оставайся она на месте, сей факт мало бы что изменил — окна зияли пустыми провалами: исчезли и решетки, и стекла, и рамы.

Он бродил по пустынным гулким помещениям с какой-то иррациональной надеждой: вдруг съехавшие «растениеводы» позабыли что-то важное, оставили какой-то малозаметный след, который позволит отыскать их новую берлогу… Ничего, конечно же, не нашлось. Такое случается только в голливудских боевиках — и только у не слишком одаренных сценаристов, не знающих, каким еще способом вбросить герою необходимую информацию.

Здесь же поработали люди, не привыкшие оставлять за собой следов…

Кое-что понять было можно: вот тут, на первом этаже, например, стояло какое-то массивное оборудование, весящее не одну тонну — судя по монолитному бетонному постаменту, уходящему сквозь пол куда-то в подвал… А вот тут в стену был вмурован сейф — хорошо вмурован, на совесть, судя по тому, как раздолбали старый кирпич, чтобы его извлечь… Но какое именно оборудование, и какие именно документы лежали в том сейфе — не понять. Если, естественно, ты не телепат-медиум.

Тем не менее Граев, привыкший доводить любое дело до конца, осмотрел все помещения, ни одного не пропустив. Ничего… Забрали все, вплоть до сантехнической и электрической фурнитуры — на стенах нет ни выключателей, ни розеток, в бывшем туалете из стены сиротливо торчат водопроводные трубы, из пола — оголовки фановых…

Для постороннего наблюдателя картина невинная: здание старое, давно пора ему на капитальный ремонт, — и арендовавшую организацию попросили съехать. Она и съехала, не чинясь. Все вполне благопристойно — если не знать, что напоследок арендаторы решили провести акцию по устранению людей, некогда совавших нос в их дела… Хотя нет, конечно же, официальный арендатор — Всероссийский институт растениеводства — тут не при чем.

Граев подошел к раскуроченной стене — к той самой, что скрывала, по его разумению, сейф. Мощные штыри, уходящие в кирпич, явно срезаны пилой-болгаркой. Причем распилы ярко блестят — совсем свежие, совершенно не успели окислиться. Полное впечатление, что эвакуация проводилась пару дней назад. Совсем чуть-чуть не успел Граев сесть на хвост переезжающим лже-генетикам.

Однако в минувшую неделю было не до работы…

Сначала проводил в Белоруссию Катю с Ксюшей, и не абы как, но чтобы никто не смог легко и просто проследить их путь… Родители Саши, живущие в Могилеве, присмотрят за внучкой, а вот Катя… Нет никакой уверенности, что она выполнит полученные от Граева инструкции: отправляться в заграничное турне, благо денег хватает и есть загранпаспорт с несколькими действующими визами, отправляться и не задерживаться надолго в какой-либо стране… Она и в Белоруссию-то поехала с большой неохотой. Как бы не вернулась… Странные понятия у этой женщины о том, что надлежит делать в критических ситуациях.

Затем Граев занялся обустройством нынешней своей нелегальной жизни. Задействовав старые знакомства, раздобыл паспорт, способный выдержать и беглую проверку на улице, и даже «пробивку» по милицейским базам данных. Снял жилье: однокомнатную квартиру в городе и домик в Тярлево, — скорее даже не дом, а переоборудованную под жилье времянку; не Бог весть какие хоромы, но в качестве запасного аэродрома сгодятся. Обзавелся двумя насквозь нелегальными стволами, а заодно и тачкой — непритязательной пятидверной «Нивой». Свой же приобретенный в рассрочку «лексус», засвеченный теперь во всех милицейских ориентировках, Граев не стал продавать на запчасти людям, не интересующимся документами, — поставил в примыкавший к тярлевской халупе сарайчик, гордо именуемый «гаражом». Пожалел, честно говоря…

Денежная заначка изрядно уменьшилась, а теперь вот выяснилось, — пока он экипировался и обеспечивал тылы для схватки с «растениеводами», те взяли да и отчалили в неизвестном направлении. И, надо понимать, свернули охоту на Граева… Зачем? Тем же самым сейчас с куда большим размахом занимается весь правоохранительный аппарат.

Ниточка, с которой Граев собрался начать разматывать клубок — здание Лаборатории на Петроградской стороне — оборвана. И теперь остается лишь одна слабенькая зацепка — полученная от подполковника Мельничука папка. Шансов мало, но вдруг да найдется там что-то, позволяющее вычислить нынешнее местоположение «генетиков»…

ОПЕРАТИВНЫЕ ДОКУМЕНТЫ — I[3]

1

Секретно

п. 82 пр. 200 дсп

Экз. единственный

Оперативная установка

В городе Санкт-Петербурге по адресу Руднева, д. 18 квартира 61, проживает гражданин Осовский Сергей Викторович 04.05.1972 г.р. урож. Ленинграда

Проведенной проверкой по данному адресу установлено, что семья Осовских занимает трехкомнатную квартиру в 12 этажном доме, дверь в подъезд оборудована металлической дверью с кодовым замком, код 412.

Дверь в квартиру так же оборудована металлической дверью со смотровым глазком.

По данному адресу проверяемый проживает совместно с матерью Осовской Еленой Степановной и отцом Осовским Виктором Сергеевичем.

Проверяемый проживает в данном адресе с рождения.

В адресе проверки проверяемый ведет не привлекающий внимания образ жизни. Однако со слов источников довольно часто приходит домой в не трезвом состоянии, тем не менее, при этом ведет себя тихо и общественный порядок не нарушает.

О месте работы фигуранта источники не осведомлены. Однако предполагают, что она связана с длительными, до нескольких месяцев, командировками. В последние три или четыре недели, по мнению источников, фигурант находится в очередной командировке.

Взаимоотношения, в семье проверяемого носят спокойный, уважительный характер. Однако случаются ссоры на почве того, что Осовский С.В. приходит домой в не трезвом состоянии. Как известно источникам мать пыталась неоднократно лечить сына от алкогольной зависимости, тем не менее, результатов это не принесло.

Тем не менее, ссор и скандалов, выходящих за пределы квартиры источники не отмечают. Родители фигуранта производят впечатление благополучных, порядочных людей. Источники сообщают, что «главой» семьи является отец семьи.

Посторонние лица адрес проверки посещают периодически. Посетителей источники считают знакомыми лиц, проживающих в адресе проверки, но их установочными данными источники не располагают. В квартире посетители ведут себя тихо и внимания окружающих к себе не привлекают.

Какими либо сведениями о причастности фигуранта к противоправной деятельности источники не располагают.

Материальное положение проверяемого источники оценивают на высоком уровне. По предположению источников, основной доход в семью приносит отец семейства, место работы которого источникам не известно.

Оперуполномоченный по ОВД

3 отдела ОРБ ГУ МВД России по

Северо-Западному ФО

капитан милиции **************

«16» декабря 2000 г.

2

Секретно

Экз. № **

Аг. «**************»

Л.д. **************

Принял: ************

Место: з/о, исключающее возможность записи

Дата: **********

Агентурная записка № ***

Источник сообщил, что от лица находившегося в ИВС Петродворцового района ему стало известно следующее: числа 15 или 16 августа 2000 г. в ИВС была доставлена Голубкина Анна. Которая в разговоре пояснила, что во время нахождения в ИВС она узнала мужчину находящегося в соседней камере как Осовцева Сергея по прозвищу «Оса». При этом она рассказала, что ей известно, что Осовцев «с 92 г. ездит по войнушкам и полным отморозком стал» (приведено дословно). Так же Голубкина сказала, что «три года назад Оса спалил ларек вместе с чуркой-продавцом, запулил фосфорную гранату прямо в окошко» (приведено дословно). Подробностей источнику не известно. Источник дополнил, что Голубкина Анна содержалась в ИВС за судом, по обвинению по ст. 111 ч. 1 УК РФ, получила условный срок и была выпущена из ИВС.

Задание: не давалось

Справка: информация по ОД 060-00, по сообщению проходит: Голубкина Анна — не установлена.

Мероприятия: через ИВС Петродворцового района установить личность и место жительства Голубкиной Анны. Рассмотреть вопрос о возможности проведения разведывательного опроса Голубкиной А., с учетом не расшифровки источника. Сообщить о полученной информации в СК при МВД России с целью рассмотреть вопрос о возможности производства допроса Голубкиной.

Оперуполномоченный по ОВД

3 отдела ОРБ ГУ МВД России

по Северо-Западному ФО

капитан милиции ************

3

Приложение 4

Протокол[4] осмотра места происшествия

Г. Петродворец

«27» декабря 1997 г.

(место составления)

Осмотр начат в 10 ч 48 мин

Осмотр окончен в 12 ч 03 мин

Следователь (дознаватель) ст. дознаватель Петродворецкого УВД капитан милиции Курлыкин А.И.

Получив сообщение, из дежурной части УВД на транспорте о пожаре ларька, сопровождавшегося человеческой жертвой,

Прибыл на привокзальную площадь ж/д станции Новый Петергоф

и в присутствии понятых:

1. Бухвостов Игорь Павлович, м/ж Петродворец, ул. Верности 17/32

2. Сагайдулина Руфия Ибрагимовна, м/ж Петродворцовый р-н, п. Н. Мозино, ул. Новая 9

С участием мед. эксперта Петродворцового УВД Покровской Л.Ю. в соответствии со ст. 164, 176 и частями первой — четвертой и шестой ст. 177 УПК РФ произвел осмотр остатков сгоревшего ларька.

Перед началом осмотра участвующим лицам разъяснены их права, ответственность, а также порядок производства осмотра места происшествия.

Понятым, кроме того, до начала осмотра разъяснены их права, обязанности и ответственность, предусмотренные ст. 60 УПК РФ.

(подпись понятого)

(подпись понятого)

Специалисту (эксперту) Покровской Любови Юлиановне разъяснены его права и обязанности, предусмотренные ст. 58 (57) УПК РФ.

(подпись специалиста (эксперта)

Участвующим лицам также объявлено о применении технических средств фотоаппарат «ЗЕНИТ-ТЕ» экпертом Покровской Л.Ю.

Осмотр производился в условиях пасмурной погоды и дневной освещенности

Осмотром установлено

Ларек расположеный на углу привокзальной площади и улицы Верности полностью выгорел от неустановленых причин. Внутри обнаружено лежащее на полу мертвое тело сгоревшего человека предположительно продавца ларька. «…» Следов насильственной смерти в результате осмотра не установлено. «…»

В ходе осмотра проводилась фотосъемка в количестве двенадцати кадров

С места происшествия изъяты «…»

К протоколу осмотра прилагаются схема места происшествия, фототаблица, образцы«…»

«…»

Перед началом, в ходе либо по окончании осмотра места происшествия от участвующих лиц

заявления не поступили.

«…»

* * *

«Понятно…» — подумал Граев, бегло просматривая окончание документа: подписи понятых и прочих принимавших участие лиц. Понятно и до боли знакомо. Мертвое тело сгоревшего человека… Следов насильственной смерти в результате осмотра… м-да…

Судя по всему, сгорел ларек вместе с продавцом ночью, — но почти до одиннадцати утра «транспортники» и «районщики» бодались, на ком повиснет дело: так и этак вымеряли расстояние от рельсов до обгорелой развалины… А поскольку из лежащей рядом «агентурки» следует, что откровения Голубкиной Анны о поджоге ларька стали новостью, — дело девяносто седьмого года, надо понимать, спустили на тормозах. Объявили причиной трагедии неисправную проводку, или самопальный нагревательный прибор… Хотя если там взорвалась не какая-то самоделка, а действительно фосфорная граната, — например, старая добрая М15, - то результат взрыва трудно спутать с последствиями бытового пожара. Однако вот спутали.

Три года спустя, в декабре двухтысячного, после того, как случайно всплыла правда, до Осовцева-«Осы» добраться уже не сумели. Парень, как выяснилось из еще одного приложенного документа, просидел в ИВС четыре часа за незаконную транспортировку охотничьего ружья — но был отпущен. Можно предположить, что выпустили Осовцева после звонка «сверху»; после того на месте постоянного жительства он больше не появился… Потому что занимался в то время очень интересными делами — охотился в составе команды таких же отморозков на неизвестную науке тварь.

Правда, и Оса, и его подельники считали зверюшку всего лишь крупной, мутировавшей собакой… Глупцы.

Глава шестая

Записки мертвого человека

…Мне пришла охота поговорить про мертвеца и про то, как его убили.

1

Как выяснилось, у отморозка Осы, кроме неприятной манеры сжигать ларьки вместе с продавцами, имелись и зачатки литературного дара. По крайней мере, свой меморандум он начал достаточно ударной фразой, вполне уместной для пролога авантюрного романчика: «Если вы читаете мое письмо, меня уже нет в живых».

Судя по всему, Сергей Осовцев написал эти слова не для бравады, и не для нагнетания драматизма, — и в самом деле спланировал и устроил всё так, чтобы рукопись попала к читателям в погонах лишь после гибели автора.

Иначе наверняка бы постарался всячески заретушировать свою роль в описываемых событиях, особенно в трех убийствах: в ликвидации двух своих коллег, решивших дезертировать, и в устранении случайного свидетеля охоты на ликантропа, — хорошо разглядевшего и дичь, и охотников… Но Оса не щадил и не выгораживал никого, в том числе и себя.

Приписав Осовцеву писательский талант, Граев несколько поспешил. Дальнейшее повествование больше напоминало документ, сочиненный следователем, — матерым, дотошным, и не манкирующим своими обязанностями. Каждому появляющемуся в повествовании новому действующему лицу давался подробный словесный портрет. Места действия — в том случае, если Оса не знал, где именно происходит дело — описывались с детальной точностью. Во фразах никаких расплывчатых подлежащих типа «пистолет» или «машина», — всякий раз указывалась марка или модель, порой и год выпуска, у всех автомобилей упомянуты номера… И не только у автомобилей — у всех единиц оружия, что автору довелось подержать в руках.

В общем, любитель беллетристики заскучал бы над таким чтивом. Зато любой прокурор, заинтересовавшийся сюжетом и персонажами, пришел бы в восторг, — еще бы, половина прокурорской работы сделана!

Увы, заинтересовавшихся не нашлось. Либо их заинтересованность и восторг быстренько погасили.

Граева именно эта дотошность заставила буквально с первой страницы поверить автору. Потому что как раз на первой странице подробно описывалась внешность человека под псевдонимом «Капитан», завербовавшего Осу на последнюю в его жизни работу.

Словесный портрет Капитана идеально, тютелька в тютельку, соответствовал Диме Воронину, — полтора года назад поступившему на должность начальника службы безопасности фирмы «Орион», принадлежавшей оборотню Колыванову. Принадлежавшей до чудовищной метаморфозы предпринимателя, разумеется.

Именно Воронин нес ответственность за смерть нескольких людей, случайно, непреднамеренно столкнувшихся с кусочками, обрывками главной тайны «растениеводов». Именно он собственноручно убил эксперта доктора Марина, вскрывавшего труп Колыванова, — умирая, экс-бизнесмен вновь обернулся человеком, но сохранил некоторые особенности крови, тканей, внутренних органов, далеко не присущие людям… Наконец, именно от Димы Воронина — сидевшего под нацеленным пистолетом — Граев услышал подтверждение: да, ликантропы на самом деле существуют не только в сказках. Услышал, записал на пленку, — и застрелил Воронина, имитировав самоубийство…

Граев продолжил чтение. Далее на сорока рукописных страницах разворачивалась история охоты людей на вервольфа. Людей, привыкших убивать почти так же легко, как и преследуемый ими хищник.

Чем дальше Граев читал, тем меньше верил рукописи… Звучит парадоксом, но именно так и было: автору верил абсолютно, а сочиненному им тексту — нет.

Оса, как следовало из рукописи, быстро заподозрил, что зверюшка, на охоту за которой его с коллегами подрядили, не простая. Согласно официальной версии, их команда ловила сбежавшую от доцентов-кандидатов подопытную собаку. Осовцев же не поверил, и считал, что из-за собаки такое кровавое сафари никто не станет устраивать, даже из-за самой что ни есть клонированной.

Не поверил — и по кусочку, по фрагменту, по крупинке собрал совсем другую историю. Неосторожно сказанные слова и понятные только своим намеки, случайно оставленные на столах документы, в которых Оса успевал прочитать абзац-другой — все это он включил в свой меморандум… Неизвестно зачем, но природа наградила отморозка блестящей памятью.

Картинка из собранных Осой фрагментов сложилась примерно такая:

Лет десять назад в гомельских и брянских лесах появились очень неприятные и опасные звери. Чернобыльская зона неподалеку — вот и завелись мутанты, ведущие происхождение не то от волков, не то от одичавших собак, не то от тех и других разом.

Новоявленные хищники совершенно не боялись человека и считали его легкой добычей. Агрессивность, неутомимость, невиданная способность к регенерации и явные зачатки разума привлекли внимание деятелей засекреченной армейской науки, — и наших, и белорусских. Несколько особей с трудом отловили, в глубокой тайне начались исследования: как бы приспособить мохнатых тварей для нужд обороны и нападения.

В результате один уцелевший под скальпелями объект изучения умудрился сбежать, продолжив прежнюю хищную жизнь под самым боком северной столицы, в пригородных лесах. Гибли и исчезали люди — но все получавшие огласку случаи удавалось списать на банальных волков и на бродячих собак. Уничтожить мутанта надлежало срочно и секретно, дабы не вызвать в прессе и обществе новой антиармейской волны…

Граев вполне обоснованно предположил: вся собранная Осовцевым история есть блеф чистой воды. Второй уровень дезинформации. Легенда, разработанная специально для Осы и тех его коллег, кто не удовлетворится сказочкой про клонированную собаку и начнет вынюхивать-выпытывать…

Как подозревал Граев, в конторе (отнюдь не армейской), с которой угораздило связаться Осу, неосторожные фразы ни у кого не вылетали. И документов на столах никто просто так не разбрасывал…

При всех своих недостатках, инстинктом самосохранения Сергей Осовцев обладал. И хорошо понимал, что обещанная немалая награда вполне может обернуться выстрелом в затылок в безлюдном месте. Понимал, и принял меры, — написал сей меморандум: свел в достаточно связный письменный рассказ все раздобытые обрывки, все подслушанные даты, фамилии, номера воинских частей и названия географических пунктов.

Не помогло. Ни ему, ни читателям его опуса. Играли против Осы профессионалы высшей лиги. И любой следователь, начавший проверку пресловутых дат, фамилий и номеров, быстро понял бы: ерунда, ничего общего с действительностью.

Да и все мелкие подробности охоты, свидетелем и участником которой довелось стать Осе… Номера на оружии? Какая ерунда, право… Наверняка оружие с теми номерами числится совсем за другими владельцами и ни в каких аферах не замешано. Подделать заводской номер на пистолете или автомате — не проблема для людей, обладающих соответствующими возможностями.

С автомобильными номерами дело обстоит еще проще… Даже настоящий адрес лаборатории Оса назвать не смог — дважды его привозили туда в машине с кузовом без окон, проезжавшей сразу в тесный внутренний дворик. Впрочем, Граев и без того знал адрес, да только визит не принес никакой пользы…

Короче говоря, чтиво любопытное, но не больно-то полезное: охотники мертвы, их опасная дичь застрелена и кремирована, описания облав полуторалетней давности достаточно интересны, но давно не актуальны.

В сухом осадке осталось немногое: подробные словесные портреты трех «растениеводов» — причем один из них, Капитан-Воронин, уже мертв.

И еще одна зацепочка — крохотная, почти незаметная…

Место, где постоянно жили и откуда выезжали на операции наемные охотники за вервольфом, они и их наниматели именовали попросту, без затей: «база». База, и всё. Местонахождение ее Оса опять же не смог указать: где-то за городом, в лесистой местности. Равным образом не имел понятия, как туда проехать — средством передвижения охотникам служил стандартный армейский «Урал»-кунг. А в пассажирской модификации кузова универсального герметичного, как всем известно, окошки врезаны наверху, под углом сорок пять градусов, — можно любоваться лишь облаками. Или синим небом, если погода безоблачная.[5]

…

Описал базу и ее окрестности Осовцев весьма подробно — но искать по описанию можно очень долго. Но водитель упомянутого «Урала» однажды сказал на одно слово больше, чем требовалось… Всего на одно, но этого хватило, — Оса запомнил и записал. И, похоже, как раз та оговорка, в виде исключения, и в самом деле оказалась случайной…

У базы имелось имя собственное — «Салют».

2

Лишь после недели, проведенной в «Салюте», Мухомор понял, как мало осталось у него от прежних возможностей — от тех, которыми обладал Мастер и он сам под началом Мастера.

Восемнадцать бойцов, он сам девятнадцатый — вместо прежнего куда более многочисленного контингента… Четыре единицы автотехники, с вертолетом пришлось распроститься… Кое-какое стрелковое оружие, ограниченное количество боеприпасов, небольшой запас взрывчатки. РЭБовской аппаратуры — никакой. Средства дальней связи имеются, но портативных раций — всего две штуки. Плюс «Салют» — двухэтажное здание бывшей базы отдыха, и несколько расположенных рядом с ним служебных построек. Вот и всё…

И — не было денег. Нет, кое-что нашлось в здешнем сейфе, который Мухомор открыл ключами покойного Мастера, но запас таял, и пополнить его было неоткуда, разве только вовсе уж криминальными способами…

Но самое поганое — Мухомору никак не удавалось выйти на связь с человеком, которого он считал (и не без оснований) потенциальным покупателем семи контейнеров со штаммом-57. С человеком, который не так давно сам искал подходы к Мухомору, явно имея в виду возможную вербовку…

На мобильный номер, оставленный вербовщиком Мухомору, тот звонил каждый день, — без результата. Телефон оставался постоянно отключенным. Время шло, деньги таяли, увеличивалась вероятность, что на «Салют» выйдут люди, ликвидировавшие Савельева. Или другие охотники за штаммом-57.

Мухомор пока не впадал в панику. И старался никак не демонстрировать свою неуверенность подчиненным. Не давал тем сидеть в праздности, нагружал заданиями, порой совершенно не нужными, — лишь бы что-то делали, лишь бы не закрадывались в их головы опасные мысли.

Но сам он хорошо понимал — надо что-то предпринять. Найти какой-то новый выигрышный ход, иначе ничем хорошим отсиживание в «Салюте» не завершится…

На восьмой день пресловутого отсиживания случилось совершенно неожиданное событие — на связь вышел Герман, до недавних событий руководивший службой безопасности небольшого красноярского филиала «ФТ-инк.». Насколько понял Мухомор из разговора, для этого ставленника Мастера после смены власти в концерне тоже настали нелегкие времена, но раскрывать подробности Герман не пожелал, — сказал лишь, что он сам и пятеро его подчиненных на «ФТ-инк.» больше не работают. И очень хотел переговорить с Мастером…

Мухомор объяснил: их общий шеф ныне службу безопасности концерна не возглавляет, и вообще ничего не возглавляет — если не рассматривать всерьез гипотезу о том, что на том свете тоже существуют силовые структуры. А его обязанности ныне исполняет он, Мухомор, — но находится с новым руководством примерно в тех же отношениях, что и Герман.

После чего красноярский коллега быстренько завершил разговор… Однако через пару часов, — очевидно, хорошенько всё обдумав, — вышел на связь снова. Обе беседы шли не по стандартной телефонной линии — по спутниковой связи, всевозможными способами защищенной от чужих любопытных ушей. И на сей раз Герман не стал стесняться, объявил открытым текстом: они вышли на след беглого Эскулапа. На очень горячий след. В связи с чем возникает вопрос: насколько еще в силе заказ на поимку этой дичи целой и невредимой? И к кому при нынешнем раскладе — в случае, если поимка станет свершившимся фактом — обращаться за обещанным немалым вознаграждением?

…Подробности охоты Герман раскрывать не стал, и Мухомор так и не узнал, каким способом его коллеге удалось обойти других охотников.

Меж тем дело обстояло достаточно просто: если прочие ловцы вели поиск во все более расширяющемся круге, центром которого оказалось Касеево — точка, где в последний раз засветился Эскулап — то команда Германа поступила с точностью до наоборот. Прочесала самые отдаленные места, однако же связанные автодорогами с Касеево. Расчет был не сложен: ни угоном, ни покупкой транспорта Эскулап не озаботился. Видимо, предполагал воспользоваться или попутками, или общественным транспортом.

Однако в автобусе, дважды в день совершающем рейсы в Касеево и обратно, никто беглое научное светило не заметил. Значит — попутка, значит — кто-то подвез.

Всех касеевских аборигенов и жителей соседних деревень активно обрабатывали на сей предмет прилетевшие из Питера люди Мастера. Герман же, чтобы не путаться у них под ногами, занялся другой, не особо перспективной версией: машина, подобравшая Эскулапа, не местная, — случайно приехала издалека.

Ни у тех, ни у других поимщиков дело поначалу не заладилось — Эскулап как в воду канул. Но если команда Мастера после двух недель свернула поиски, отвлеченная событиями в Петербурге и Логове, то Герман продолжал свои труды, все более удаляясь от Касеево. Ибо знал крутой нрав Мастера и предполагал: как только тот расхлебает питерские проблемы и самолично прилетит в Сибирь, — Герману несдобровать.

Удача улыбнулась ему в другом субъекте федерации, аж в Туве, в далеком Кызыле, — именно там обнаружился автобус-«пазик», в нужный день совершенно случайно побывавший в нужной точке — был здесь проездом, катил в Артемовск и Минусинск. «Пазик» и в самом деле подобрал в полутора километрах от деревни пассажира, полностью соответствующего словесному портрету Эскулапа, высадил через полсотни километров, — и никогда не вернулся в Касеево.

Дотошный Герман в поисках дополнительной информации отыскал почти всех пассажиров автобуса — и труды его оказались достойно вознаграждены. Нашелся свидетель — вернее сказать, слушатель — разговора Эскулапа с неким местным старичком, тоже подвозимым за невеликую мзду. И свидетель-слушатель не позабыл тот разговор! Узнав, о чем именно расспрашивал беглец старика, Герман понял: вот оно, тайное убежище Эскулапа! Позаброшенное охотничье зимовье, расположенное не так уж далеко от большака, добраться пешком вполне реально. При желании там можно отсидеться достаточно долго, подождать, пока азарт поисков утихнет… А если запастись продуктами, — можно даже перезимовать, хоть и без особого комфорта, — избушки-зимовья так и строят, чтобы безвыездно прожить в них долгий охотничий сезон.

Коли уж нигде и никак Эскулап с тех пор не засветился, — там и сидит. Непонятно, правда, с какими целями… Не иначе как на стезю святого отшельничества податься решил.

Всех этих подробностей Герман не стал раскрывать Мухомору, лишь поинтересовался суммой, которую можно получить за беглого корифея засекреченной науки, схваченного и привезенного в Питер.

Мухомор призадумался… И попросил пять дней на размышления и консультации с клиентом. Герман наотрез отказался, явно подозревая некий подвох. Мухомор предложил ему поискать другого покупателя. После короткого торга сошлись на трех днях отсрочки…

Теперь выбора не осталось: расплачиваться с сибиряками в любом случае нечем. Остается лишь отобрать у них добычу… Однако Герман тоже не вчера родился, и наверняка подстрахуется. Но тогда отсрочка автоматически увеличивается еще на несколько дней — в самолет с оружием и с пленником им соваться никак нельзя, поедут поездом…

Во всяком случае, Эскулап имеет ценность лишь в качестве приложения к контейнерам с пятьдесят седьмым штаммом. И затевать драку с шестью головорезами — опытными и готовыми к неприятным неожиданностям — имеет смысл только при гарантии: с боем захваченный товар будет реализован. Вывод прост: за эти три дня необходимо любой ценой связаться с клиентом.

Пока Мухомор прокачивал варианты, приключилась новая неприятность: первое дезертирство из «Салюта». Один из бойцов просто-напросто не вернулся из внешнего охранения.

3

Боли он не чувствовал, но багровый туман перед глазами стал гуще, и из него прозвучал ласковый женский голос: «Алеша, Алешенька…»

Руслана много лет никто не называл так…

«Мама…» — прошептал он, а может быть, лишь попытался прошептать, и не услышал сам себя…

— Алешенька, — голос стал громче, и в багровом тумане появилось нечто вещественное, осязаемое — ладонь, опустившаяся на лоб Руслана.

Он понял, что еще жив. И открыл глаза.

Темнота… Все та же хибарка, все та же кровать с продавленной железной сеткой… И, конечно, никакой агонизирующей мохнатой туши рядом… Рядом была Наташа — сидела на краю кровати. Наклонилась низко-низко, длинные волосы щекотали Руслану лицо.

— Кошмар приснился? — тихо спросила она. — Ты так стонал…

— Дьявол приходил… — ответил Руслан так же тихо. — Дьявол-искуситель…

Затем он понял, что его рука под ватником, и пальцы стискивают рубчатую рукоять… «Ладно хоть пальбу во сне не устроил, лунатик, — подумал Руслан, отпустив оружие. — Однако ж надо такому присниться…»

— Откуда ты знаешь моё имя? — спросил он, окончательно проснувшись.

Она ответила не сразу, и Руслан подумал, что ее волосы пахнут земляникой, очень вкусно пахнут, в касеевском магазине никаких шампуней не оказалось, лишь земляничное мыло…

— Ты дал мне письмо, — сказала Наташа. — Письмо к твоей маме… Я не читала, я только посмотрела подпись…

Руслан ничего не ответил.

Он хорошо умел вести допросы, и умел доходчиво инструктировать подчиненных, и умел коротко, но исчерпывающе докладывать начальству… Однако в такой вот ситуации сказать девушке, чтобы она не уходила, — не умел… Не доводилось как-то. Раньше, с другими женщинами, было проще… С ними не приходилось идти по лезвию ножа, по тонкой грани, отделяющей жизнь от смерти. И не слышалось из-за тонкой фанерной перегородки, как дышит за стеной нечто, до сих пор похожее на человека.

Руслан ничего не сказал. Но, кажется, Наташа поняла всё сама… Наклонилась еще ниже, земляничный запах кружил голову… А потом губы нашли губы, и слова стали уже не нужны.

Они так ничего и не сказали друг другу: и в коротких перерывах между торопливыми, страстными поцелуями, и чуть позже, когда пальцы столь же торопливо расстегивали одежду, и потом, когда старая железная кровать бешено скрипела всеми своими сочленениями и грозила развалиться на куски…

Лишь когда все закончилось, Наташа попыталась как-то объясниться. Зашептала:

— Я… я думала, что нас убьют… очень скоро… а мы… мы так и не успели…

Руслан провел рукой по пахнущим земляникой волосам, а потом закрыл ее губы поцелуем — нежным, долгим, совсем не похожим на недавние, такие торопливые и яростные…

Не надо ничего говорить. Ни к чему… Эта ночь стала моментом истины, и Руслан понял всё — пусть понимание и отразилось в кривом зеркале подсознания в виде кошмарного сна… Шансов выжить действительно нет, по крайней мере у него. Эскулап и в самом деле был смертельно болен, ничем иным его срыв с резьбы не объяснить. Был болен и умер, иначе давно бы угодил в силки не тех, так других охотников. Или же, если сон оказался-таки пророческим (вероятность ничтожна, но вдруг?), — живет сейчас в облике косматой бестии, наверняка не сохранившей человеческий разум. И ничем и никому не поможет…

Шансов выжить нет. Остается одно — умереть человеком.

И сделать так, чтобы выжила Наташа.

Глава седьмая

Чем грозят прогулки в окрестностях режимных объектов

А если придумаю еще что-нибудь хуже этого, то и хуже сделаю; раз мне все равно пропадать, то пускай уж не даром.

1

У разорившейся семь лет назад швейной фабрики, как выяснил Граев, некогда имелись две базы отдыха.

На одной из них, расположенной в живописном месте Карельского перешейка, на берегу Щучьего озера, в советские времена отдыхали с семьями в основном «белые воротнички» — начальники цехов и их заместители, сотрудницы бухгалтерии и прочих отделов, расположенных неподалеку от начальственных кабинетов…

Вторая база располагалась в местах не столь живописных: лес отнюдь не мачтовый сосновый, — смешанный, местами заболоченный; до ближайшего водоема, интересного в видах рыбалки или купания, несколько километров… Да и прочих ландшафтных красот не густо.

И, понятное дело, здесь отдыхали и поправляли здоровье рядовые пролетарии. Вернее, учитывая профиль производства, — пролетарки, большей частью незамужние лимитчицы. Что автоматически делало базу отдыха центром притяжения юношей и молодых мужчин всего Тосненского района, особенно в дни, когда устраивались вечерние танцы. Случались на тех танцах самые разные эксцессы, заставлявшие сотрудников окрестных отделов милиции недовольно хмуриться при одном лишь упоминании швейной фабрики и ее работниц…

Семь лет назад милиционеры повеселели, а местная молодежь, напротив, загрустила, — фабрика разорилась, имущество ее пошло с молотка, и танцульки навеки прикрылись.

Ничего толкового о новых владельцах базы отдыха аборигены здешних мест Граеву не рассказали: вроде как военные, а может, и нет… Приезжают порой машины зеленые, вертолет иногда прилетит, а чужих, значит, к себе не пускают, да и сами наружу носа не кажут… «Режимный объект, во-о-о-о как!» — со значением сказал Граеву один местный дедок, наставительно устремив к небесам палец с желтым от никотина ногтем.

Граева скудость информации не смутила… Режимный так режимный. Главное, что в былые времена база именовалась «Салютом» — до сих пор на повороте с шоссе высится бетонная стела с едва просматривающимися буквами. А ближние окрестности вполне соответствуют тем, что описал Осовцев в своем посмертном меморандуме.

Естественно, по подъездной дорожке напрямик к «Салюту» Граев не покатил, и пешком не пошел. В лучшем случае упрется в шлагбаум или ворота с надписью, извещающей, что въезд и вход посторонним запрещен. А в худшем… Хоть Граев и предполагал, что охота за ним сейчас ведется силами лишь стражей порядка, но коли уж дичь сама выйдет на охотников — грех им не воспользоваться оказией.

Он двинулся лесом, обходя базу по широкой дуге. Погода стояла теплая, но чувствовалось, что осень не за горами: под ногами уже хватало опавших желтых листьев, и среди зеленых по-летнему березок время от времени попадались осины, успевшие облачиться в багрово-желтые наряды, — ни дать, ни взять нетерпеливые модницы, спешащие обновить сделанные к сезону покупки…

Мох мягко и бесшумно пружинил под ногами, Граев шел неторопливо, внимательно присматриваясь и прислушиваясь… Пока ничего тревожного.

Хотя, конечно, он свои таланты лесного следопыта не переоценивал. Так уж получилось, что невидимые миру войны, в которых довелось участвовать Граеву, проходили в основном среди домов, среди асфальта и бетона…

Похоже, сглазил… Едва он успел подумать про свой недостаток опыта в операциях, проводимых в «зеленке», как сзади прозвучал негромкий окрик:

— Стоять! Руки!

Приглушающий шаги моховой ковер сослужил сегодня службу не только Граеву…

Он не стал совершать резких движений, послушно поднял руки, — в одной палка, в другой корзинка. Почему бы, в конце концов, мирному грибнику и не оказаться невзначай в этом березнячке? Под колючей проволокой не проползал, запрещающих табличек не видел… В корзине, пущего правдоподобия ради, даже лежат несколько сыроежек и пара подберезовиков.

— Палку и корзину — на землю! — скомандовал голос.

Судя по звуку, стоит человек прямо за спиной, метрах в семи или восьми — и приближаться не намерен. Пока не намерен, во всяком случае…

Граев разжал пальцы. Грибы выкатились из упавшей набок корзинки. Ну и что дальше? Проверка документов на месте, и — катись, мол, отсюда подальше? Или предстоит прогулка к начальнику караула? Вот это, пожалуй, уже лишнее. Со здешним начальством, пусть и невеликого ранга, сталкиваться совсем ни к чему. Может ведь получиться так, что начкар знает словесный портрет Граева, а то даже имеет фотографию…

— Повернись!

Граев повернулся. Да уж, на заступившего на пост солдатика-первогодка задержавший его человек никоим образом не походил, на вид ему было лет тридцать. На лицо нанесены темные маскировочные полосы, столь любимые авторами и героями боевиков, но тем не менее весьма полезные и в реальной жизни. Высокие шнурованные ботинки, камуфляж… Шлем — американского образца, кевларовый, тоже в камуфляжном чехле. Тактический жилет типа «Рысь» — который в просторечии одни именуют «разгрузкой», другие — «лифчиком»… В руках — АКСУ, уставившийся на Граева толстым и коротким цилиндром прибора бесшумной стрельбы.

Затем автомат опустился.

— Ну что… — начал часовой почти даже дружелюбно, и вдруг осекся, выдохнул изумленно:

— Танцор…

Дальнейшее произошло мгновенно: ствол АКСУ метнулся вверх, Граев метнулся в сторону. Короткая, на три патрона, автоматный очередь, за ней одиночный хлопок — выстрел из пистолета с глушителем.

И всё закончилось.

Часовой лежал на мху. На груди, справа, — ниже ключицы и чуть левее лямки жилета — расползалось кровавое пятно… Граев оказался рядом, подобрал выпавший АКСУ, первым делом прислушался. Глушитель граевской «беретты» сработал идеально, а вот ПБС, хоть именуется прибором бесшумной стрельбы, однако звук до конца не глушит, лишь снижает до определенного, достаточно громкого, предела. Но ветер дует с объекта, Граев недаром подходил с этого направления, и расстояние до ограды — метров сто пятьдесят, а то и все двести… Похоже, не услышали… По крайней мере, никаких признаков тревоги нет.

Лишь потом Граев всмотрелся в лицо человека, непонятно отчего назвавшего его старым боевым прозвищем… И увидел то, что поначалу не сумел разглядеть под полосами грима. Старый знакомый по первой чеченской… Вася… Вася… черт, какая же у него фамилия… Граев так и не вспомнил, в памяти всплыла лишь кличка: Водолаз.

Вот как случается в жизни… Семь лет назад стояли в одном строю, теперь оказались по разные стороны баррикады. И старый знакомец собирался валить Граева всерьез, без предупредительных выстрелов, без стрельбы по конечностям.

Глаза у Водолаза закрыты, дышит тяжело, с присвистом-клокотанием, на губах показалась кровь… Не бутафорит, в самом деле потерял сознание — девятимиллиметровая полуоболочечная пуля почти в упор, тут уж не до притворства…

Граев расстегнул три пряжки, скреплявших спереди «Рысь», перевернул раненого, освободил от жилета… Вновь прислушался — незачем второй раз наступать на те же грабли, опять проворонить чьи-нибудь шаги на влажном мху… Но нет, вроде все тихо. И рухнул Водолаз в удобном месте — кусты прикрывают с двух направлений, но сквозь прорехи в них легко можно рассмотреть всякого, кто приблизится со стороны «Салюта»…

Стандартный ИПП в стандартном чехле из водонепроницаемой ткани лежал, где и полагается, — в специально для него отведенном кармашке разгрузки. Граев вспорол ножом пропитанную кровью камуфляжную ткань, пустил в ход бинт и ватно-марлевые подушечки, — отнюдь не из гуманизма, и не из сострадания, и не из-за ностальгии по совместному боевому прошлому. Какой еще, к чертям, гуманизм для людей, застреливших твою любимую женщину? Развернувших на тебя облавную охоту с той же самой целью? Не смешите…

Но коли уж выпала такая встреча, стоит потолковать по душам… Пока душа не рассталась с простреленным телом. Одна беда — в индивидуальном перевязочном пакете нет средств, позволяющих вывести клиента из травматического шока. Да и других медикаментов нет… Граев тоже как-то не позаботился прихватить с собой аптечку. Оставалось лишь надеяться, что в разгрузке Водолаза обнаружится быстродействующая химия.

И обнаружилась-таки!

В небольшом плоском футляре лежали два шприц-тюбика. Увы, без какой-либо фабричной маркировки: на одном нарисован — явно от руки, маркером — восклицательный знак, на другом — вообще ничего… «Небось, сами зелье варят, — неприязненно подумал Граев. — Алхимики, бля…»

Но что же вколоть Водолазу? Времени на раздумья, в общем-то, нет… Рассуждая логично — что за препараты может носить с собой рядовой боец? Наверняка обезболивающее, да еще средство, действующее по типу незабвенного «Прилива»…

Граев сделал одну инъекцию, затем вторую. «Прилив» или его аналог вполне может прикончить раненого, сердце не выдержит… Но… А ля герр комм а ля герр, как говорят французы, если им приходится выводить в расход пленных, — никто силком Водолаза на эту войну не тянул, автомат насильно в руки не пихал.

Что бы там ни было в тюбиках, подействовали инъекции быстро… Водолаз открыл глаза, взгляд обрел осмысленность. Принуждать к откровенности его не пришлось: знал Граева достаточно, и в допросах подобных участвовал, и хорошо понимал, что лишь собственная разговорчивость даст единственный крохотный шанс остаться в живых…

К сожалению, игра в вопросы-ответы закончилась раньше, чем того хотелось Граеву… На середине фразы Водолаз смолк. Потом захрипел, и кровь пошла изо рта обильней… Потом умер. Недаром медики запрещают вводить «Прилив» тяжело раненным.

Несколько секунд Граев смотрел на мертвеца, решая: оставить его здесь или попытаться спрятать тело?

Пожалуй, второй вариант предпочтительнее. Кровь из раны не попала на мох и кустики брусничника, — никто и не задумается, отчего они примяты. Если аккуратно собрать все четыре стрелянных гильзы, то… Собак-ищеек, способных взять след, в «Салюте» нет… К тому же, судя по словам Водолаза, в гарнизоне базы имеет место разброд и шатания, и нехорошие разговорчики вдали от начальственных ушей, — исчезновение часового вполне могут списать на дезертирство.

…Подходящая могила нашлась метрах в пятидесяти — в небольшом, промытом талыми водами овраге. Там, под земляной осыпью, и упокоился Вася по прозвищу Водолаз, фамилия которого так и не всплыла в памяти…

Автомат и разгрузку Граев хозяйственно прихватил с собой. Пригодятся.

2

Никаких снов в течение долгого забытья не было: черное ничто, бездонная и беспросветная пропасть. Сны приходили в недолгие мгновения перед пробуждениями… Перед пробуждениями, которые наступали всё реже: тварь получала новые инъекции и вновь соскальзывала в черное забвение… Но те картинки, что возникали в мозгу существа в состоянии, пограничном между сном и бодрствованием, были удивительно яркими, полными жизни и движения… Точнее сказать, полными движения и смерти. Чужой смерти.

…Солнце, снег, лед. Блестят, режут глаза. Кровь. Тянется красной дорожкой. Человек. Убегает. Неуклюже и медленно — в сравнении со стелющимися надо льдом прыжками твари. Окровавленная спина все ближе… Прыжок. Истошный вопль загнанной дичи. Победный, яростный рык. Трепещущее на клыках мясо. Сладкий вкус крови. Огромное красное пятно на льду озера…

…Лес — не густой, низкорослый. Не мешающий стремительному бегу. Дичь. Другая дичь. Далеко. Не видна. Но запах — запах боли и страха — ведет через лес. Могучая туша с хрустом таранит подлесок. Дичь. Убегает. Оглядывается. Падает, споткнувшись. Прыжок. Кости трещат на клыках. Длинные седые волосы, окрашенные кровью…

…Снова лес — высоченные мачтовые сосны. Стремительные прыжки куда-то… Голод. Голод. Голод. Голод и боль. Всё сильнее. Всё больнее… Запах. Вкусный. Пища. Туда. Осторожно. Косматый зверь. Чужой, другой. Рычит, встает на дыбки. Скалит клыки — маленькие и смешные, но тварь не умеет смеяться. Чужой зверь замахивается лапой… Боль в плече. Вкус крови на клыках. Мясо — много, очень много. Окровавленное, еще живое. Боль и голод стихают…

…Нет ничего — ни озерного льда, ни леса, ни клетки с серебряными прутьями. Ничего. Потом появляется что-то — страшное, огненное, не просто обжигающее, но сжигающее всё до костей. Сами кости тоже сгорают, исчезают. Остается лишь боль. Хотя болеть уже нечему. Сгорело всё. Но корчащийся сгусток боли воет и мечется в море огня… Инстинктивное ощущение: здесь быть нельзя. Надо вырваться из пламенного ада. Вырваться любой ценой. И тварь вырывается — сквозь боль, сквозь огненный ад… Не удается. Ее не выпускают. Какие-то мерзкие существа пихают и пихают ее обратно, в огненную бездну. Тварь не видит их — перед глазами стоит слепящая стена — но чувствует их прикосновения и запах. А потом она вдруг начинает ощущать свое тело. Не огромный сгусток боли, но мышцы, подчиняющиеся приказам мозга. Тварь воет — коротко и торжествующе. Разрывает, смахивает что-то неприятное и непонятное, опутавшее, мешающее движениям. Начинает убивать — быстро, уверенно. Мерзкие существа гибнут одно за другим. Вновь прекрасный вкус крови. Вновь трепещущие комья плоти проваливаются в желудок, и…

Ростовцев открыл глаза. И тут же снова закрыл — яркий, ослепляющий свет терзал зрение. В ушах до сих стоял оглушительный вой. Глотку саднило. Мышцы болели — все до единой. А самое главное: хотелось есть. Хотелось так, что желание это заглушало все прочие мысли и чувства.

Сквозь узенькую щелочку век он посмотрел вокруг. И не понял, где находится.

Взгляд выхватывал отдельные фрагменты общей картины. Вот кусок стены, оклеенной древними, выцветшими фотографиями, вырезанными из журналов… Вот колченогий стол — самодельный, грубо сколоченный из обрезков досок разной толщины… У стола — табурет, тоже не фабричного производства.

На табурете сидел человек. Явно знакомый… Секунду спустя из памяти всплыло имя: Руслан. А фамилия… Ростовцев не помнил. А может, никогда и не знал.

Затем он понял, что смотрит на Руслана снизу вверх, — потому что лежит на полу. Еще понял, что совершенно обнажен… В памяти копошилось даже не воспоминание, скорее, намек на него — вроде бы уже доводилось приходить в себя именно так: непонятно где, и голому.

Ростовцев поднялся на ноги. Пошатнулся, ухватился за спинку кровати. Ноги подкашивались, тем не менее он остался стоять.

— Очнулся? — спросил Руслан. — Помнишь, кто ты? Как зовут?

— Андрей… Ростовцев…

Собственный голос показался абсолютно незнакомым… Словно, пока Ростовцев оставался без чувств, какой-то хирург-экспериментатор пересадил ему чужую гортань, чужие связки.

Глаза наконец притерпелись к яркому свету. Впрочем, как оказалось, не настолько уж ярким он и был, — никаких прожекторов и софитов, или хотя бы светящей в лицо настольной лампы: всего лишь наклонные солнечные лучи врывались в небольшое окошко с пыльными, давно не мытыми стеклами.

Ростовцев обвел взглядом комнатушку. Железная койка — простыня и одеяло на ней смяты, перекручены… Похоже, с нее-то он и свалился на пол, а Руслан не стал спешить на помощь… Хотя… Нет, пожалуй, поспешил. И, пожалуй, именно на помощь. На столе разбросаны шприц-тюбики — выжатые, использованные. Много, десятка полтора… Возле сгиба руки ощущался неприятный зуд, Ростовцев посмотрел — точно, краснеют свежие следы инъекций. Всё понятно… Он болен, очень болен… Вернее, на самом деле ничего не понятно.

— Где мы?

— В Сибири, почти на твоей малой родине, — ответил Руслан. И только сейчас Ростовцев разглядел пистолет в его опущенной руке. Зачем?

И тут же память взорвалась вихрем воспоминаний — Ростовцев вспомнил всю свою странную и дикую одиссею, начавшуюся с того, что обнаженный человек открыл глаза на лесной полянке, и не мог понять: кто он такой? Что с ним произошло? Потом, далеко не сразу, память вернулась, по крайней мере частично… А про то прошлое, что так и осталось темным пятном, кое-что рассказал Руслан… Лучше бы не рассказывал.

Он опустился на жалобно скрипнувшую койку. Спросил:

— Мы нашли?… Эскулапа?…

— Вижу, все вспомнил… Нет, не нашли.

Ростовцев вновь бросил взгляд на стол, усыпанный пустыми шприц-тюбиками. Потом взглянул за окно. Потом опять на стол. Березки и рябинки за окном стояли в желтом, осеннем наряде. Значит… Значит…

— Сколько я… так вот?…

— Три недели, — сказал Руслан. — Завтра первое сентября.

— И… — он не договорил, кивнул на шприц-тюбики.

— Да, — жестко сказал Руслан. — Антидот закончился. Почти закончился. Можно было бы еще неделю удерживать тебя в бессознательном состоянии. Но я ввел ударную дозу. Чтобы ты сам принял решение.

…Прошло около часа.

— Я человек… человек… человек… — твердил Ростовцев, уже сам себе, уже не слыша собеседника. — Я все помню… я человек…

Руслан подскочил, схватил за плечо — цепко и сильно, но Ростовцев отчего-то совсем не почувствовал этой силы и этой цепкости. Смысл произносимых слов дошел с запозданием.

— …на свои руки. Посмотри!

Он машинально опустил взгляд. И наконец осознал то, что глаза уже видели, но мозг до сих пор наотрез отказывался воспринимать.

Это НЕ ЕГО руки… Никогда не обладал Ростовцев такими гипертрофированными, рельефными мышцами. Дистрофиком он не был, но ТАКОЕ… Тот факт, что многочисленные красные точки инъекций успели бесследно исчезнуть, не заслуживал уже внимания… И пальцы — слишком длинные, слишком толстые, никак не желающие до конца разогнуться… И ногти — если ЭТО можно еще назвать ногтями…

— А теперь подойди к зеркалу, — давил Руслан. — Подойди, подойди…

Он показал на дверной проем, ведущий в соседнее помещение (двери, как таковой, не было). Ростовцев поднялся, прошел туда нетвердыми шагами. Руслан вновь опустился на табурет, ждал, глядя куда-то в угол…

Зеркало — треснувшее, мутное, с частично отслоившейся амальгамой — висело на боковой стенке платяного шкафа. Вернее сказать, его фанерного подобия… А потом перестало висеть, разлетелось, рассыпалось по полу осколками. Фанерная стенка треснула от удара, вдавилась внутрь.

Руслан остановился на пороге — Ростовцев вновь лежал на полу, и издавал странные звуки: рыдания, весьма напоминавшие звериный вой.

— Утешать тебя не буду, не мальчик, — сказал Руслан. — К тому же…

Он не закончил фразу, сказал совсем другое:

— В общем, решай. Решай сам. Я за тебя — не хочу. И не хочу, чтобы Наташа видела, как я застрелю опасного зверя. И уж тем более не хочу промахнуться.

— Я ЧЕЛОВЕК!!! — не то провыл, не то простонал Ростовцев. Он лежал, не поднимая головы, прижавшись лицом к полу, оббитому каким-то древним коричневатым пластиком, ломким, растрескавшимся, и всматривался в его крохотные трещинки, — словно мог увидеть там какой-то ответ, какую-то чудесную, спасительную идею…

— Человек — докажи, — коротко ответил Руслан.

Ростовцев услышал какой-то стук — словно твердое опустилось на твердое. Потом — шаги. Потом — скрип двери. Потом все смолкло.

Он лежал, и весь этот разговор казался нереальным, — сон, кошмар, после которого непременно последует пробуждение. И такими же зыбкими, нереальными казались воспоминания о последнем месяце жизни — до трехнедельного забытья… Гораздо ярче, жизненней, реальней казалось сейчас другое…

…Солнце, снег, лед. Блестят, режут глаза. Кровь. Тянется красной дорожкой. Человек. Убегает. Неуклюже и медленно — в сравнении со стелющимися надо льдом ЕГО прыжками. Окровавленная спина все ближе… Прыжок. Истошный вопль загнанной дичи. Победный, яростный рык. Трепещущая на клыках плоть…

Он поднялся на ноги. Посмотрел на стол, — зная, что там увидит. На столе — разложенная карта-пятикилометровка. А на карте тускло блестел вороненой сталью пистолет.

Пистолет с единственным патроном, снаряженным не простой, особой пулей — первый вариант выбора, предложенный Русланом. Предложенный и положенный под нос.

Второй вариант не лучше: обратиться за помощью к белым халатам, к профессорам-доцентам, к докторам и кандидатам медицинских наук… Правда, по словам Руслана, трудно надеяться, что угодит Ростовцев к независимым и доброжелательным медикам, свято следующим клятве Гиппократа. По крайней мере, много лет все случайно выявленные особи спонтанных ликантропов у несекретной медицины изымались (та же судьба ждала и прочих паранормалов — подлинных, не шарлатанов, выманивающих деньги у доверчивой публики). Так что угодит Ростовцев в ту же самую Лабораторию, в ту же клетку с серебряными прутьями, под те же скальпели… Либо в конкурирующую засекреченную клинику, принадлежащую другому силовому ведомству. Хотя, говорил Руслан, имеется крохотный шанс избежать такой судьбы: времена все же новые, если история сразу же получит огласку и общественный резонанс… Но едва ли. Времена меняются, но некоторые тайны так и остаются тайнами, смертельно опасными для всех любопытствующих…

Нет… В клетку и под скальпели — никогда…

Над последним вариантом Ростовцев раздумывал дольше. Подошел к карте, еще раз посмотрел на обведенный Русланом круг… Места глухие, дикие, — тайга и предгорья. Деревень нет, лесоразработок нет. Были в старое время на очерченной территории три или четыре охотничьих участка, сидели в сезон штатные охотники из отдаленного Анкеевского госохотхозяйства, — да и тех давно уже нет. И госхоза нет тоже. Пушного зверя повыбили, а мясозаготовкой заниматься резона нет, — вывозить себе дороже…

Короче говоря, по словам Руслана, — полное безлюдье. А вот копытных — косуль, изюбрей, сохатых — хватает с избытком. Намек ясен? Ясен-то ясен, да смысл в чем? Гоняться по распадкам за изюбрями — год за годом, ничего не соображая, позабыв, кто ты есть… Руслан в ответ поведал теорию о разуме, просыпающемся в конце концов у ликантропов. Шаткая теория, хлипкая. Сколько лет они там мудрили с мохнатыми бестиями? Пятнадцать? И ни одна отчего-то не поумнела… Поумнеешь тут, пожалуй, возражал Руслан, когда у тебя постоянно то одно, то другое на нужды науки отрезают. Да и не жили зверюги подолгу в клетках, — несколько месяцев, год самое большее… Много ли разума у младенца-то десятимесячного?

Ростовцев переводил взгляд с кривовато нарисованного круга на пистолет. И обратно.

Руслан — человек насквозь городской. И про жизнь таежную мало что знает… Но он, Ростовцев, здесь детство и юность провел, понимает кое-что. Безлюдье-то оно безлюдье, но… Там своя жизнь у людей, на картах никак не отражающаяся. Ее и самолета-вертолета не разглядишь, и со спутника, самой мощной оптикой оборудованного. Каждую весну уходят в тайгу только им ведомыми тропками ловцы удачи — те, кому тесно и душно в городах да поселках сидеть. «Левые» соболевщики и ломщики жадеита. Искатели женьшеня и охотники за мускусными мешочками кабарги. Золотоискатели, не привыкшие сдавать государству намытое шлиховое золото. Энтузиасты, годами ищущие то клад Колчака, то клад Чингисхана… Да еще спиртоносы — народец темный и мутный, сами у тайги ее богатства отбирать не хотят, у добытчиков на спиртяшку норовят выменять…

В общем, не бывает в тайге абсолютного безлюдья. Нигде. Редколюдье — так оно вернее звучать будет…

Значит, рано или поздно… Ростовцев закрыл глаза.

…Дичь. Двуногая. Убегает. Оглядывается. Падает, споткнувшись. Прыжок. Кости трещат на клыках. Волосы, окрашенные кровью… Трепещущие, еще живые комья плоти проваливаются в желудок…

Он вновь распахнул веки — широко-широко, но яркая картинка еще несколько секунд стояла перед глазами.

Рука, больше похожая на лапу, потянулась к пистолету. И отдернулась…

…Наташа сидела неподалеку от хибарки, там на улице стоял длиннющий деревянный стол с двумя вытянувшимися вдоль него деревянными скамьями — наверняка место былых коллективных трапез экспедишников. И стол, и скамейки изрядно попортила непогода — навес, некогда прикрывавший их дождя, уцелел лишь в виде нескольких жердей, давно лишившихся брезента, — или что там еще на них было натянуто…

Она сидела, подтянув ноги на скамью, обхватив колени руками — как нахохлившаяся птичка на жердочке. Руслан подошел, сел рядом. Пистолет держал наготове.

Очень долго сидели молча. Из времянки не доносилось ни звука.

— Я боюсь, — сказала наконец Наташа. — Вдруг он… как тогда, с теми, в «форде»… Только с нами…

— Я не мог иначе, — вздохнул Руслан. — Каждому надо дать шанс остаться человеком…

Вскоре после его слов из времянки донесся выстрел.

Негромкий, приглушенный.

3

Ночь давно закончилась. Даже утро уже не назвать было ранним… Граев еще не ложился. Он уже сбился со счета: сколько же чашек кофе выпил. Выкуренные сигареты сосчитать было проще — недавно почал третью пачку…

Но, хоть и считается, что кофеин с никотином стимулируют мозговую деятельность, никакой оптимальный план действий в голову не приходил… Придумывались отчего-то сплошные авантюры, способные дать нужный результат лишь при невероятном, небывалом везении.

Возможно, оптимального плана и не существовало, даже ин потенцио, — шансов у одиночки в борьбе с организацией практически нет… Если, конечно, дело происходит не в голливудском боевике, где все вражеские пули летят мимо исполнителя главной роли, а в кустах в нужный момент всенепременно найдется рояль, или целый оркестр, или штурмовая винтовка с подствольным гранатометом, или даже зенитно-ракетная установка… А в реальной жизни всё наоборот: контора побеждает одинокого героя. Всегда. Без исключений.

Граев прекрасно это знал, но тем не менее продолжал ломать голову…

Потому что, как стало ясно из предсмертных слов Водолаза, организация «растениеводов» рассыпалась на глазах. Превращалась в сборище одиночек, дерущихся каждый за себя. Может быть, самый оптимальный план и состоял в том, чтобы дождаться, когда пауки в банке сожрут друг друга, и добить последнего, — ослабевшего, растратившего свой яд в междоусобной схватке…

Однако, продолжая то же сравнение, стенки банки оставались для Граева непрозрачными. Не хватало информации о невидимой миру паучьей схватке…

Информация была в «Салюте», у Мухомора.

У старого знакомца Мухомора… Который привел с собой на новую свою службу еще пять или шесть людей, лично знакомых Граеву. Тесен мир…

Но как добраться до Мухомора и его информации? Коли он засел в «Салюте» на осадном положении и категорически не желает высовываться? Граев не знал, что…

…что как раз сейчас Мухомор покинул «Салют», хоть поначалу и не собирался покидать до завершения сделки века. Однако пришлось… Черный джип мчался по Московскому шоссе. Мухомор сидел на заднем сидении, у раскрытого окна. Держал в руке мобильник, на котором пока не набрал последнюю цифру номера. Он до сих пор сомневался: не ошибся ли, правильно ли вычислил людей, стоявших за спиной канувшего в никуда клиента… Хотя времени для сомнений не осталось. Наконец его палец легким касанием нажал на кнопку… Мухомор знал, что качество связи на ходу будет несколько хуже, но и не подумал остановить машину. Генерал Дудаев как-то раз остановился поболтать по спутниковому — и чем всё для него закончилось? Трубку сняли на третьем гудке. «Пригласите к телефону господина Райнера Сакса», — сказал Мухомор уверенным голосом.

Ничего этого Граев не знал, когда закончил обдумывать и признал полной авантюрой очередной план: раздобыть грузовик, закачать в колеса герметик, защитить кабину от пуль бронещитками и мешками с песком, и…

Глупость. Очередная голливудская глупость. У Мухомора бойцы опытные, на блокпостах в свое время насидевшиеся, их таким лихим наскоком не ошарашишь… Пристрелят, и конец истории. К ним в гости разве что на танке отправляться, и то после хорошей артподготовки…

Хм… На танке… После артподготовки… Граев вдруг понял, что в этой мысли есть рациональное зерно.

Спустя час он позвонил одному из старых знакомых — тот уже несколько месяцев находился не у дел, и едва ли подозревал о развернувшейся на Граева охоте.

— Граев, — сказал он в трубку в привычной своей манере.

После короткой паузы:

— О делах семейных потом, Гаврилыч. Слушай внимательно: мне нужен выход на кого-то из твоих бывших клиентов. Желательно, чтобы человек это был не слишком жадный. И при этом — не слишком замаравшийся.

Глава восьмая

Дичь пернатая, четвероногая и двуногая

Тот, кому велят убить обидчика и всех его родных, должен не есть и не спать, пока не убьет их всех.

1

С заказчиками Макс всегда встречался в кафе «Харлей-Девидсон», хотя к байкерам не имел ни малейшего отношения.

Но Максу ничем не мешали странные (с его точки зрения) лохмато-бородатые типы в косухах, равно как и он им. Байкеры собирались в отдельном зальчике на антресолях, — там у них организовался не то клуб по интересам, не то штаб-квартира.

Макс же предпочитал сидеть внизу, напротив стойки бара. Народ сюда, в общий зал, забредал случайный, привлеченный антуражем: подвешенным на цепях к потолку мотоциклом, давшим название заведению, и стоявшим в углу скелетом в эсэсовской фуражке, и умопомрачительно низким декольте барменши Люсеньки.

…Сегодня Макс поджидал денежного клиента — а пришли сразу двое. Перебор.

Сначала к столику подошел здоровенный верзила. Тавтология, но именно так он и выглядел: верзила, причем здоровенный. Возраст — лет этак под сорок, рост — под два метра, плечистый. Но весь из себя какой-то усталый, мрачный, измотанный, с темными кругами вокруг глаз. Подсел, поздоровался, и объявил, что направлен сюда Хромым.

— И что? — с ленивым интересом спросил Макс. На западного немца, встреча с которым должна была принести неплохой заработок, пришелец никоим образом не походил. — Ну и как у него, у Хромого, дела в Гатчине?

— Хромой там больше не живет, переехал, — без запинки сказал гость.

Пароль, поминавший мифическую личность Хромого, был незамысловат, но порой весьма помогал. Перед людьми, не произнесшими его, Макс делал вид, что не понимает, о чем идет речь. При его работе предосторожность нелишняя.

Макс — когда на горизонте замаячил тридцатилетний юбилей — решил: хватит заниматься рискованными авантюрами, в столь почтенном возрасте стоит поискать работу тихую, — непыльную, но денежную…

Поискал. И нашел, вспомнив увлечения юности. Не совсем тихую, не совсем непыльную, но все-таки не контрактником в горячие точки…

Макс теперь работал черным следопытом.

Люди этой редкой профессии специализировались на нелегальных раскопках в местах жестоких боев Великой Отечественной — под Питером велись они зачастую в местах безлюдных, покрытых густыми лесами и топкими болотами…

И разминирование после войны проводилось лишь частичное — очищать густо нашпигованные смертоносным железом дебри показалось себе дороже. Некоторые места былых сражений попросту объявили закрытыми для любых посещений зонами и окружили табличками «ОСТОРОЖНО! МИНЫ!».

Мин там действительно хватало. Но было и много чего еще интересного. И — покупателей на это интересное тоже хватало.

Особо ходко шли вермахтовские и эсэсовские цацки: ордена, знаки, бляхи ремней, металлические детали формы… Не поддавшееся времени оружие тоже находило сбыт — болотная жижа обладает консервирующими свойствами.

Был случай, когда извлеченный из топи Синявинских болот танк Т-34 вымыли, высушили, прочистили двигатель, залили свежую солярку, — и попробовали завести! И он завелся! Правда, та памятная находка была на счету Красных Следопытов — легальных, снабженных необходимыми разрешениями (но тоже не брезгающих загнать что-либо налево).

Впрочем, оружием Макс в последнее время занимался все реже, хоть дело и было доходным. Но не так давно наметилась еще более денежная тема. Ожидаемый сегодня немец был связан именно с ней.

— Чем интересуетесь? — спросил Макс, про себя решив на любой заказ ответить, что ничего подходящего нет и не ожидается, — и спровадить пришельца до прихода бундеса. Наверняка мужику нужна какая-нибудь ерунда, серьезные клиенты известны наперечет, не стоит из-за копеек рисковать доходной сделкой…

Воплотить благие намерения в жизнь Макс не успел.

Немец пришел за четверть часа до условленного срока и тут же плюхнулся на табурет, стоящий возле столика Макса. Оказался он (не табурет и не столик, понятно) очкастым, конопатым, лет тридцати с небольшим, но уже с достаточно внушительным животиком, — и при том ни бельмеса не понимал по-русски. Ломаным языком выпалил пароль — и тут же затараторил по-своему, не дожидаясь ответа. Макс вздохнул и полез в карман за русско-немецким разговорником, — его познания в языке Гёте и Гейне ограничивались почерпнутыми из фильмов фразами типа «хенде хох».

— Извините, но у меня сейчас встреча со старым другом, — сказал он первому гостю, листая древнюю, принадлежавшую еще Прапорщику книжечку. — Поговорим в другой раз.

— Поговорим, — легко согласился тот. — Между прочим, ваш старый друг — зовут его, кстати, Фридрих, — спрашивает весьма интересную вещь, которая едва ли найдется в вашем пособии для допроса пленных. Его интересует, действительно ли вы можете продать его покойного дедушку? И сколько это будет стоить? А еще он желает побывать на месте смерти и поставить там небольшой памятный знак.

Макс вздохнул. Похоже, придется воспользоваться услугами этого подвернувшегося типа — благо, на конкурента не похож, а криминала в сделке не наличествует.

Никакие законы не запрещают одному продать, а другому купить останки солдата вермахта, смертный медальон которого — овальный, надсеченный посередине металлический жетон — нашел Макс полгода назад в болотистом лесу у Мясного Бора. За такой медальон дойчи выкладывали триста пятьдесят евро — совершенно официально, через консульство, по установленной таксе. Выложили и за этот. Но очкастому клиенту взбрело в голову похоронить дедулю в фатерланде… Устроить не символические похороны с фуражкой в пустом гробу — закопать вполне реальные косточки. Причем именно дедушкины. Дурной каприз, а потакать таким капризам стоит лишь за хорошие деньги.

— Скажите ему, что стоить это будет три тысячи евро, — попросил Макс. И пояснил:

— Его предка дернула нелегкая в неудачном месте загнуться — тащить придется через топь и два минных поля… Но можно и за треть цены — если ему все равно, чьи косточки бабульке предоставить. Кстати, а вам-то что от меня надо?

Ответ заставил Макса уважительно присвистнуть и почесать в затылке. А еще — отчасти потерять интерес к внуку оккупанта.

— Мне нужен миномет в рабочем состоянии. Как минимум батальонный, еще лучше полковой. И два ящика» летучек», можно больше. А чтобы вам не хотелось с порога отказаться, предлагаю стартовую цену: пять тысяч евро. Почти как за двоих немецких дедушек. Это за саму машинку, мины за отдельную плату. Но ржавьё не предлагать.

— А пушка танковая не прокатит? — вздохнул Макс. — Есть одна, тридцать семь миллиметров, и тащить недалеко…

— Мне нужен миномет, — отрезал пришелец. И Максу отчего-то расхотелось спорить. Да и предложенная сумма не располагала к дискуссиям. Отдельная квартира превращалась из мечты в реальность.

— Лады… Но полковой не климатит, он же четверть тонны тянет, на себе не вынести. А батальонный… Есть на примете дурында. Наш, на восемьдесят два миллиметра. В хорошем месте лежал, почти новьё, даже краска не вся слезла. Шарахнет, так уж шарахнет. Но тяжелы-ы-ы-ы-й… Одна плита чего тянет… Я ж его в одиночку не попер, в тряпки масляные завернул да снова присыпал. Вдвоем пойдем, и то две ходки придется сделать, если вместе с минами. А «летучки» советую немецкие брать, есть у меня запасец, и не из земли, в ящике лежали… они к нашему вполне сгодятся, а сохраняются лучше…

Немчик по имени Фридрих следил за их переговорами, поблескивая очками, и глуповато улыбался.

И Максу пришла в голову плодотворная идея: а пускай-ка потомок оккупанта маленько возместит ущерб, нанесенный русской земле предком. И не только валютой… Вон какой лось здоровый — на таком минометы возить самое милое дело. Пусть растрясет пивной животик, благо дедуля его лежит не так уж и далеко от пресловутого миномета… Может, ха-ха, его «летучкой» из той дурынды и накрыло, какие только совпадения в жизни не встречаются…

— Ладно, по рукам. Как зовут-то? — перешел на «ты» Макс, и махнул Люсеньке-барменше — стоило обмыть знакомство.

Человек представился:

— Павел Иванович Граев. Можно просто Граев.

Прозвище «Танцор» Макс узнал несколько дней спустя, уже после того, как в окрестностях Мясного Бора они вляпались. И не в утыканное противопехотками болото. Много хуже…

А сейчас, опрокинув сто грамм за знакомство, он ненавязчиво спросил:

— Слушай, мне вот в толк не взять: зачем тебе эта бандура-то?

— Хочу салют сделать, — совершенно серьезно, без тени улыбки сказал новый знакомый. Лишь позже Макс понял, что ни тени иронии в ответе не было, чистая правда, — просто салют следовало понимать как «Салют».

2

Матвей Полосухин с детства не любил этот день — первое сентября.

Честно говоря, для многих школьников День Знаний — самая черная дата во всем календаре: кончается привольное лето, вновь садись за парту, грызи опостылевший гранит наук… А Матвей, ко всему прочему, учился еще и в школе-интернате, в двух сотнях верст от затерянного в тайге кордона, где жили родители. Говорят, что в зрелом возрасте школьные годы принято вспоминать с ностальгической грустью, — Матвей если и вспоминал, то присовокуплением матерного словца. Холод вспоминался, голод (времена были тяжкие, послевоенные), да еще жестокие подростковые драки после отбоя.

В общем, крепко не любил Матвей день, начинающий осень. Нелюбовь оказалась взаимной: случались с Матвеем первого сентября самые разные жизненные неприятности, — не каждый год, но достаточно часто. Как-то раз даже со смертью на чуток разминулся — опрокинулась лодка-долбленка, на которой сплавлялся по бурным верховьям Кизира, едва на берег выбрался…

Вот и сегодня день с самого начала не заладился… Выйдя поутру из охотничьего зимовья (в котором уж третий день жили они с братом Федором), и отшагав с полкилометра, Матвей вспомнил вдруг, что так и не проверил бой своей мелкашки, всё какие-то другие дела по приезду находились… Непорядок.

Вообще-то собирался Матвей нынче пройтись по здешнему путику, присмотреть места, годные для установки капканов, проверить, что уцелело из самоловов охотничьих, некогда здесь стоявших… Кулемок и плашек, понятное дело, уже не сыскать, недолговечные они, ну да новых наделать недолго… А вот пасть — здоровенный, пополам расколотый обрубок бревна, придавливающий соболя или колонк Ошибка! Недопустимый объект гиперссылки., польстившегося на приманку, — это сооружение капитальное. Должны бы уцелеть со старых времен… Подновить, сторожки? новые приделать, — и снова исправно работать будут. Решил Матвей и пару-тройку новых пасте?й сладить, прихватил для того топорик плотницкий… Охотник солидный и обстоятельный загодя к сезону должен подготовиться, — чтобы уж, как зверь перелиняет, выкунеет, ничто другое от промысла не отвлекало…

Но и винтовку малокалиберную Матвей взял с собой — негоже по тайге без оружия ходить, мало ли что… Да и свежатинки какой-никакой промыслить не мешает, кто знает, как у Федора сегодня дело повернется. И вот поди ж ты — вспомнил, что так и не выбрал времени пристрелять винтовку, вполне прицел сбиться мог после долгой дороги…

Ну, не возвращаться же теперь… Матвей присмотрел стоящую наособицу березку: невысокую, но с толстым и каким-то искореженным, перекрученным стволом — настоящую инвалидку древесного царства, не то молния в нее когда-то угодила, не то другая беда стряслась… Прицелился метров с двадцати пяти в черную метину на белом стволе. По уму-то для стрельбы по белке или соболю сошки надо бы вырезать, — но высит или низит винтовка, понять и без них можно. Потянул спуск, выстрел щелкнул еле слышно, никакого сравнения с раскатистым грохотом дробовика.

И тут же, едва пулька в березу ударила, — порскнуло из-под корней огненно-рыжим… Колоно?к! Ну красавец… Белки к сентябрю еще лишь вполовину перелиняли, шерсть пятнистая, серо-рыжая, соболь тоже не до конца в зимнюю шубку обрядился — а этот пострел раньше всех поспел. Ну что, коли так — можно и почин сезону устроить…

Колонок, не догадываясь, что его шкуркой решил Матвей счет добыче начать, далеко не ушел — пробежал низом метров пять-шесть, на другую березу взмахнул, в развилке сучков затаился… Да разве ж затаишься в такой-то шубке? Молодой, знать, непуганый.

Матвей, не сводя глаз с колонка, торопливо дернул затвор мелкашки. Новый патрончик вставлять начал — не идет! Что за… Бросил под ноги, второй патрон достал, в патронник пихнул — опять не идет! И третий не пошел… Тут уж поднял винтовку к глазам, осмотрел внимательно. Вот оно что… Впопыхах потянул за ручку затвора резко, сильно чересчур, — да и оторвал донце у гильзы. А сама так в патроннике и осталась. Попробовал Матвей ножом ее выковырять — и так, и этак — не идет, проклятая. Пока возился, колонка и след простыл.

Пришлось патроны, под ноги брошенные, собрать, и на зимовье возвращаться, там-то уж нужный инструмент имелся… Открыл сезон, называется… С праздничком вас, Матвей Северьянович! С Днем Знаний! Будете знать, как на охоте горячиться, да как с мелкашкой непроверенной из дома выходить…

Пошел по новой на путик, делать нечего, но настроение уж не то, конечно… И как день начался, так весь и пошел, — наперекосяк. Дважды поднимал рябчиков, и перелетевших аккуратно скрадывал, — да и промазал оба раза. То ли глаз уж не тот, то ли рука подводит, шестьдесят третий год пошел, не шутка. А может, просто разволновался с тем колонком, расстроился…

Винтовка, кстати сказать, била как надо — как раз посередь той отметины, куда целился, пуля и угодила.

Чтобы отвлечься от промахов, в себя прийти, сладил Матвей пасть новую, долго возился, топором стучал, с отвычки-то… Дальше пошел — а неудача не отвязалась, следом тащится. Сначала косулю нашел задранную — вернее, малые от нее остаточки. Осмотрел дотошно, понял: задрала козу рысь. Но эта кошка лесная та еще барыня — съест немного, самое лакомое, и больше уж к туше не возвращается, свежатинку промышляет. А доела рысью трапезу росомаха, дважды приходила. Вот уж не было печали… Нет хуже зверя для промысловика: наглая и прожористая, повадится шляться по путику, так уж не отвяжется, — капканы и ловушки до самой последней обчищать будет… Прям как тот хохол из анекдота — что не съест, то надкусает. Придется первым же делом сходить по ее душу, вместе с Федором и собаками.

Дальше и того хуже. Напоролся на косуль — неожиданно для себя, не скрадывая: поднялся на увальчик, краснодневкой и лабазником заросший, — вот и они, четыре козочки да рогач старый… Всего-то в полусотне шагов. Не видят Матвея — известно всем, слабовато у дикой козы зрение, нюхом да слухом от врагов стережется.

А надо сказать, что однозарядная мелкашечка ТОЗ-16 на косулю ну никак не рассчитана. Из нее белку и других пушных зверьков бить хорошо, рябца наповал кладет, а даже на глухарку-копалуху — слабовата уже. Но охотники сибирские — народ смекалистый, давно приладились и из тозовки дичь приличную брать. Изредка промысловики в тайге даже лосей и медведей стреляют из обыкновенных мелкашек. Да-да, именно так. Лосей. И медведей. Многие, как услышат про такое, не верят, а зря… Крупнокалиберные патроны до?роги, да и тяжелы, когда весь запас на сезон не вертолетом, а на себе доставляешь. И для крупного зверя мягкую свинцовую пульку из крошечного патрона вытаскивают, отливают взамен самодельную, раза в три длиннее, из жесткого сплава свинца с сурьмой и оловом; и порох из гильзы высыпают — совсем чуть его там, на самом донышке, — а другой засыпают, очень мощный, от патронов к пистолету строительному, там порох ого-го, гвозди-то в железобетон заколачивать… Нынче, кто помоложе да побогаче, специальные усиленные заграничные патроны покупают, «магнумы» и «лонг-райфлы», но Матвей делал, как привык, — по старинке.

Конечно, на медвежью охоту с таким несерьезным калибром Матвей Полосухин не пошел бы, и другим бы не посоветовал: даже если прострелит пулька из усиленного патрона мишку, — он, хоть и навылет прошитый, успеет из охотника люля-кебаб сделать, не такое останавливающее действие у мелкашки, как у карабина… Однако Матвей как-то зимой, лет десять уж тому, обнаружил, что оголодавший медведь-шатун повадился шляться по путику, да капканы проверять, — ну и стрельнул в него издалека таким вот боеприпасом. И рана смертельной оказалась, через два дня нашел по следу, благо снегопада не случилось, едва поспел — волки уж попировать возле туши топтыгина собирались…

Были у Матвея и сейчас с собой патроны, для крупного зверья переделанные. Но — на дне рюкзака с десяток, в тряпицу завернутых. Кто ж знал, что косули таким дуриком подвернутся? За ней, за косулей-то, порой находишься-набегаешься, полдня истратишь… Полез в рюкзак, да пока доставал и разворачивал… То ли шумнул невзначай, то ли рогач унюхал наконец человека, — загекал тревожно, да и ломанулся с козами сквозь кусты, только их и видели…

Матвей, понятно, с того момента патроны свои особые под рукой держал, но с косулями больше не встретился.

Не заладился день, что тут скажешь…

Так и повернул к зимовью пустым — гораздо раньше, чем намеревался поначалу. Незачем в такой день судьбу пытать, все равно толку не будет… И на обратном пути ничего под выстрел не подвернулось. Одна надежда: Федор с дробовиком да с обеими собаками сегодня ходил, — может, и добыл мясца, разговеются…

Но лишь подходя — последний распадок пересечь осталось — понял Матвей: настоящие-то неприятности сегодня еще и не начинались. А теперь вот начались.

Со стороны зимовья ударили выстрелы, причем не дробовик Федора, — автоматные очереди: одна, вторая, чуть погодя третья. И тут же — собачий визг, истошный, предсмертный.

Матвей, как шел, так и рухнул. Быстренько отполз в сторону. Прислушался — нет, никто его не заметил, свинцом встречать не готовится. Свои дела у зимовья творятся, нехорошие дела, гнусные…

Подрагивающими руками перезарядил винтовку — понятное дело, каким патроном. Тем самым, что на крупного зверя. По беде и против двуногого хищника сгодится. О том, кто лиходействует у избушки, ломать голову Матвей не стал. Придет время — увидит. Может, урки беглые, вертухая завалившие и автоматом разжившиеся. Может, солдатик какой — по мамке иль по любушке-зазнобушке затосковал, и так уж закручинился, что караул весь штабелем положил, да с оружием к дому подался, — и теперь, от крови опьяневший, любого встречного пристрелить готов. А может, кто и похуже, — самый разный народ в нынешнее время по тайге шастает…

Ясно одно: появились пришлые варнаки здесь либо пешком, как Матвей с Федором, либо на верховых лошадях. Вертолета подлетающего не слыхать было, а дорожкой, что с большака ведет, давненько никто не пользовался, непроезжей стала — стволины буреломные во многих местах перекрыли колеи; перепиливать и оттаскивать — на день работы.

Напрямки к зимовью Матвей не пошел — таясь в подлеске, описал большую дугу, подобрался с севера, откуда тянулась к зимовью дорожка. Ежели и вправду по ней чужаки пришли (а случайно на затерянную в тайге избушку напороться ой как трудно), то наверняка оттуда не так стерегутся. Это только зверь завсегда беду со стороны входного следа ждет, головой к нему на лежке поворачивается. У людей же, к тайге непривычных, наоборот: коли прошли где, так и думают, что за спиной чисто. А привычных тут и сегодня не встретишь, — таежник, коли вдруг автоматическим оружием разживется, всё равно очередями лупить не станет. Знает, как дорог припас в тайге-то…

…У дверей зимовья стояли двое — с оружием оба, да в форме пятнистой, маскировочной. Точнее сказать, это они сдуру думают, что в маскировочной, — да только череда светло-зеленых, темно-зеленых и сероватых пятен не больно-то замаскирует нынче. Травы пожелтели, побурели, слегли, прибитые первыми утренниками, — старая выцветшая энцефалитка Матвея на их фоне и то менее заметна.

Куда больше заинтересовали стволы, которые пришельцы настороженно направили на тайгу. У одного вроде «калаш» самый обычный, а вот у второго штука посерьезней — ружье помповое, укороченное, с пистолетной рукояткой вместо приклада. Матвей, как всякий промысловик старой закалки, не жаловал эти новомодные игрушки. Но хорошо понимал: если дойдет до драки, то в густой чаще помповушка двенадцатого калибра фору даже «калашу» даст, не говоря уж про его тозовку…

Чуть поодаль от пришлых, на утоптанном песочке, лежала собака. Вернее, то, что недавно было собакой. Шерсть слиплась от крови, поменяла цвет, но Матвей узнал Байкала…

Альмы не видно, но ясно: и ее застрелили. Иначе не молчала бы, бросалась бы сейчас на чужих… Где Федор? — не понять. Может, внутри, в зимовье, с другими варнаками разговор ведет. Не похоже, что живорезы эти сюда вдвоем заявились.

На всякий случай, чтобы не терять потом времени, стянул Матвей энцефалитку, снял свитерок и рубашку, снова энцефалитку натянул, уже на голое тело. Пока переодевался, взгляд от зимовья не отрывал, и показалось: мелькнул пару раз за окошком кто-то. А может, помстилось просто. Не те уж глаза, не те… на шестьдесят третьем-то году…

Потом дверь распахнулась, стали люди выходить, несколько. Второй… третий… четвертый… — считал Матвей чужих. Всё, кажется… С теми двумя — шестеро. И Федор с ними — лицо окровавлено, но живой, слава Богу… Ничего, потерпи немного, брат… С тозовкой сейчас на шесть стволов соваться — и самому спалиться, и Федора не выручить…

Пришельцы и в самом деле оказались при оружии, все до единого. Причем пушки собраны с бору по сосенке — у одного опять «калаш», да еще кобура на поясе. У другого непонятное что-то, смахивающее на заграничные пистолеты-пулеметы, лишь в фильмах Матвеем виданные. Еще один попроще вооружен — карабин охотничий на Федора наставил, вроде как «Вепрь»… точно, он и есть, приклад характерный, с вырезом… А шестой, упитанный такой мужичок, — похоже, начальник над всеми: в руках ничего не держит, но на пузе кобура открытая, рукоять пистолетная из нее торчит…

Одежка у всех такая же разнокалиберная. На том, которого Матвей за начальника счел, тоже комбинезон маскировочный — но серо-пятнистый, да и покрой чуть другой. Еще у двоих — штормовки с капюшонами, раньше геологи в таких ходили, да прочий народ, в экспедиции выезжающий. Последний, тот, что с «Вепрем», энцефалитку надел — такую же, как и братья Полосухины носят, только поновее, не выцветшую.

Тут уж окончательно уверился Матвей: не милиция это, и не какой-либо иной служивый люд, — банда. Не урканы, понятное дело, с зоны сорвавшиеся… Просто банда. И разговоры с ними разговаривать нечего, валить надо, как собак бешеных. Да поди завали-ка такую толпу из мелкашечки…

«Начальник» и впрямь тут за главного оказался: приказал, и пошли двое его варнаков в сараюшку, к зимовью примыкавшую. Вернулись быстро: один две лопаты тащит, другой чурбак зачем-то деревянный приволок.

Тогда и остальные засуетились: тот, что с помповушкой, в сторону пошагал, как раз к тому распадку, где Матвей шел, когда выстрелы услыхал. Пошагал и в кустах скрылся. Другой трещотку свою заграничную под штормовку спрятал, на чурбак возле невысокого крыльца-приступочки уселся, а перед ним на газетке цельный натюрморт разложили — банка консервная вскрытая, хлеба горбушка с ножиком, фляжка плоская… Ни дать, ни взять: вышел из тайги человек грамотный, приличьям лесным обученный, — увидел, что хозяева заимки ненадолго отлучились, не стал внутрь ломиться, на крылечке перекусить решил.

Байкала застреленного оттащили куда-то, пятна кровавые песочком присыпали, дверь прикрыли и палкой подперли. Потом главный и с ним еще трое взяли лопаты, и за зимовье пошли. И Федора с собой повели, дулом карабина в спину подталкивая… Шел он тяжело, пошатываясь, спотыкаясь.

«Ну вот и нарисовался расклад понятный…» — думал Матвей, надрезая бритвенно острым ножом-«алтайцем» мелкашечную пулю.

И в самом деле: никак не верилось, что сейчас Федю под стволами заставят могилку себе копать. Места тут глухие, закон — тайга, прокурор — медведь, волк вместо адвоката. Ни к чему здесь такие сложности: приголубь по голове чем-нить тяжелым, или по глотке резани, да и оставь труп на свежем воздухе, — птицы-звери живо мясо с костей подъедят, и косточки мелкие растащат, любой эксперт свихнется, понять пытаясь, что да как тут стряслось…

Значит, всё проще. И всё сложнее… Не копать они могилу пошли — раскапывать.

Ту самую, где мертвый чужак лежит, третьего дня в зимовье найденный. И где вещи все его зарыты… Вот чуяло ж сердце: не обернется добром та находка… Так и вышло.

А как заберут варнаки вещички сотоварища своего — тогда и Федор в яму ляжет, не зря ж копали… Да и Матвею туда прямая дорога светит, недаром тот, с помповушкой, как раз на его пути засел. А если бы, паче чаяния, Матвей с другой стороны вывернул — так второй, у крылечка сидящий, свинцом попотчевать готов.

И все бы ведь сложилось у живорезов, как задумали, кабы не день такой неудачный выдался… Или наоборот — удачный?

Ладно… Все понятно, и время тянуть нельзя. Хотя запас какой-то имеется — яму они глубокую давеча с Федором вырыли, повозиться придется, раскапывая. А пока не дороются до того, что ищут, не тронут Федю, — ну как соврал, время потянуть решил?

Значит, с этих двоих начинать предстоит. Коль такое дело, нельзя никого за спиной оставлять.

Подполз Матвей к заимке, насколько смог, — пожалуй, ни разу в жизни так не осторожничал, даже самого чуткого зверя скрадывая… Всё, ближе никак… Ну, вывози, кривая-нелегкая…

Рубашку снятую он загодя намотал на ствол бесформенным комом. Мушка не видна, но в человека попасть с десяти метров не проблема — не рябчик, чай, и не белка. Беда в том, что стрелять надо исключительно точно; раз! — и наповал, чтоб не пискнул, не вякнул. Остальные, если всполошатся, едва ли Матвея в тайге достанут, а вот Федору туго придется…

Тозовка выстрелила абсолютно бесшумно, несильный хлопок в ладоши и то громче. Показалось сначала — вообще никуда не попал, за молоком пулю отправил: как сидел человек, к стене прислонившись, так и сидеть продолжает…

Но нет — секунда, другая, третья… — и начал клониться. Хлоп! — лицом прямо на банку с кильками в томате. Матвей, не теряя времени, выскочил из кустов, на ходу вытягивая из ножен «алтаец». Но тот не потребовался… Готов… На штормовке, слева, — крохотная дырочка, крови ни капли не видать. Лишь чуть-чуть накровило внутри, на рубахе, — Матвей специально тело не осматривал, увидел, когда пистолет-пулемет из-за чужого ремня потащил. Повертел заморскую игрушку в руках — ну к чертям, незнакомая, подведет в самый нужный момент. От греха засунул поглубже под крылечко. Мертвеца усадил в прежней позе, томат с лица отер, — издалека как живой. Перемотал быстренько рубашку на стволе — второй раз через те же дырки так же тихо выстрелить не получится.

Теперь другой, что в засаде затаился… Хреновато затаился, если честно, — лежит за кусточком, а над головой, на вершине ели, сойки кричат, прыгают, всем лесным жителям сигнал тревоги подают. Да и камуфляж дурацкий, яркий, — сквозь подлесок просвечивает.

Матвей, наверное, совсем вплотную подобраться смог бы, но не стал рисковать. Вдруг какой сучок под ногой треснет, или обернется супостат, взгляд чужой почувствовав… Метров с семи стал прикидывать, куда пульку положить. Сначала хотел под левую лопатку, да засомневался, — жилетка на варнаке, а на ней пряжки, и петельки какие-то металлические… от пульки крохотной вполне защитить смогут, скользнет чуть в сторону, — и пропало дело…

Выстрелил туда, где шея в затылок переходит… Беззвучно, как и в первый раз, — но не так удачно, не наповал: всхрапнул бандюга громко, словно конь норовистый, дернулся… да тут уж Матвей сзади напрыгнул, навалился, лицом в мох втиснул, — «алтайцем» тык, этому петельки с пряжечками не помеха.

Долго отдышаться не мог — сидел рядом с трупом, сердце колотится, по лицу пот градом… С малых лет в тайге, всякие случаи бывали, и по живым людям стрелять доводилось — однако так вот, ножом, впервые пришлось.

Но медлить нельзя… Там уж, небось, могилу наполовину раскопали. А самое трудное впереди, с четырьмя-то разом управиться… Зато теперь оружие подходящее появилось. Подергал помповушку за цевье, — разрядил. Осмотрел патроны вылетевшие. Разноцветные, не наши, маркировка незнакомая… Хорошо хоть на тех, что зеленого цвета, — пыж-заглушка из пластмассы прозрачной: видно, что мелкая картечь внутри. А красные и желтые «звездочкой» закатаны, чем снаряжены, — не понять.

Зарядил зеленые обратно, еще несколько таких же в кармане мертвеца нашел, тоже зарядил. Остальные, непонятные, в свой карман ссы?пал, хотя едва ли кто ему на перезарядку время даст… Но запас карман не протрет. Чуть подумал — и тозовку тоже через плечо перекинул. Рубашку со ствола снял, ни к чему теперь…

Не ошибся Матвей, всё как есть угадал: ту самую яму варнаки и раскапывали. Таилась она поодаль, в глухом распадке, куда ни по каким надобностям обитатели зимовья обычно не заглядывали.

«А главный-то у них жизнью не бит как следует, — понял Матвей, присмотревшись. — Расслабился, ни с какой стороны уже подвоха не ждет… Что нам, дескать, старый пень с мелкашкой сделает? Ну теперь на себя пеняйте…»

И в самом деле, толстяк в пятнисто-сером комбинезоне поступил не так, как должен был поступить, по разумению Матвея, человек опытный и предусмотрительный, — не заставил заниматься земляными работами одного лишь Федора, приказав всем подчиненным рассредоточиться за укрытиями и держать под прицелом опасные направления.

Похоже, посчитали варнаки Федю слишком старым и немощным для таких трудов, — и в растущей яме бодро махали лопатами двое из них.

Федор сидел на земле чуть поодаль, голову свесил между колен, закрыл руками. Досталось ему, похоже, и немало… Ничего, братка, сейчас всё закончится.

Бандитский начальник, так и не достав оружие, попыхивал сигареткой. Лишь четвертый уркан, вооруженный карабином «Вепрь», представлял из себя опасность, — зато уж и немалую… Этого, похоже, жизнь приучила не расслабляться ни в какой ситуации. Сидит настороже, ствол «Вепря» направлен на Федора. Причем позицию, гад, выбрал удобнейшую — с одной стороны прикрыт земляным откосом, с другой — толстым еловым стволом. Можно бы спереди в него пальнуть — но заряд на таком расстоянии разлетится конусом метрового диаметра, две-три картечины всенепременно Федю зацепят… Недаром Матвей и мелкашку с собой прихватил, как сердцем чуял, что пригодится.

Несколько секунд он прорабатывал, шлифовал пришедший в голову план действий. Первым валить того, с карабином, как самого опасного. Причем из мелкашки, ювелирно, чтобы не зацепить Федю. Это понятно, тут двух вариантов быть не может. А вот дальше… Отбросить тозовку, и картечью… по кому? По толстяку? По двоим в яме?

Проблема…

С одной стороны, у толстяка пистолет рядышком, под рукой. «Калаши» же землекопов гораздо дальше от своих владельцев — отложены несколько в стороне, так, чтобы яма осталась между автоматами и Федором.

Но с другой стороны, с пистолетом никак не натворить таких дел, что с АКС. Если хоть один копатель до своей грохоталки дотянется, то из готового окопчика его поди, выковыряй… Но сам вполне сможет первой же очередью зацепить Матвея. А второй наверняка положит Федора, тот вообще как на ладони…

Матвей пригляделся и понял вдруг, что проблема выеденного яйца не стоит. Потому что автоматы — вовсе даже и не автоматы! Ну точно, очень похожи, но у стволов и рожков чуть другие пропорции, то-то глаз чем-то неправильным зацепили… Видал такие Матвей в магазинах охотничьих — «Сайга-410к» в так называемом «казачьем» варианте, почти полностью копирующая «калаш», дабы вызывать внешним видом больше почтения. Но очередью из этой гладкоствольной десятизарядной хлопушки не полоснешь, не умеет, болезлая, стрелять очередями…

Тогда всё ясно: сначала «вепреносец», затем толстяк, на закуску — казаки-землекопы.

Сказано — сделано. Матвей положил помповушку, взял ТОЗ, поймал мушкой и це?ликом лицо владельца карабина, и…

И не выстрелил. Даже прицелиться толком не смог. Руки дрожали…

Вот так… Возомнил себя суперменом, старый пердун… Тут-то песочек из тебя и посыпался…

Чтобы угодить в глаз варнаку, пуля пройти должна за ладонь от лица Федора. Но мушка отплясывала такой танец вокруг цели, что с равным успехом Матвей мог и прострелить голову брату, и вообще никуда не попасть.

Он положил винтовку на мох. Сердце, так и не успокоившись после схватки и удара «алтайцем», продолжало колотиться. Достал нож, ткнул кончиком в мякоть ладони, поморщился от боли. Кровь зазмеилась алой струйкой.

«Сумеешь… Сумеешь, сука! Сколько зверья за жизнь длинную свою уложил, — ничем, кроме шкурки красивой, не повинного? А тут родного брата спасти надо — и задрожали ручонки?! Стреляй, развалина старая!!»

Мушка уверенно скользнула по белому пятну лица, замерла неподвижно. Матвей плавно-плавно, на выдохе, потянул спуск.

Мелкашка выстрелила резко, сухо, но негромко.

На результат выстрела Матвей не смотрел — уже, откинув винтовочку, хватался за помповый дробовик. Потому что по невидимой глазу линии, соединяющей стрелка и цель, всегда передается при удачном выстреле некий импульс — есть! попал!!! — но много, очень много лет надо стрелять по живым мишеням, чтобы научиться тот импульс чувствовать…

Главарю картечь хлобыстнула в грудь и в живот, — отлетел, опрокинулся. Из землекопов только один потянулся за «Сайгой», второй выдернул пистолет (про который Матвей позабыл как-то), — но не стрелял пока, не успел разглядеть, откуда смерть прилетает…

Матвей торопливо передернул цевье — и, еще гильза стреляная до земли не долетела, — шарахнул картечью по яме. Зацепил обоих, похоже… Поспешил туда, клацнув на ходу помповушкой — на ТАКОЙ охоте подранков не оставляют.

Ба-бах! — свистнуло у самой щеки горячим. Матвей повернулся, ничего не понимая: кто? В чем оплошка?

Увидел главаря — тот стоял на коленях, на груди и животе ни кровинки, в руке пистолет вскинутый…

Выстрелить Матвей не успел. И чужого выстрела не услышал. В грудь ударила как бы страшная невидимая кувалда — отшвырнула назад, опрокинула на землю… Боли не было. В ушах звенело тонким хрустальном звоном — и казалось: смолкнет этот звон, и всё закончится… Вообще всё. Ничего не будет…

Матвею чудилось, что падает он медленно-медленно, словно воздух стал жидким и густым, как сироп. Пока падал, успел подумать очень многое… Например, понял, что чувствовали бесчисленные звери и птицы, подвернувшиеся за долгие годы под его меткий свинец… И то понял, что он, Матвей Полосухин, полным дураком на старости лет заделался — мог бы и призадуматься: отчего это у толстячка лицо такое худощавое? — бронежилет под комбез натянул, ясней ясного, а он, старый пень, и не расчухал… И еще Матвей подумал…

Тут он мягко рухнул на землю, и все мысли закончились. Но Матвей не умер, и даже попытался продолжить схватку — бессильно скользил пальцами по цевью помповушки: перезарядить, выстрелить… Про то, что дробовик уже перезаряжен, Матвей позабыл.

Потом увидел главаря — тот приближался медленно, пошатываясь. Хоть и не пробило броник, но кучно летящим свинцом приложило не слабо, понял Матвей. Главарь что-то крикнул, отчего-то не шевеля губами, — Матвей не разобрал слов, да и донеслись они откуда-то издалека…

Рука. Пистолет. Тянется к голове Матвея. Хрустальный звон в ушах все тоньше, все тише… Сейчас смолкнет совсем, и всё, конец. Прости, Федя, не помог тебе, не выручил…

Потом главарь исчез из виду, исчезла его рука с пистолетом… А может, и не исчезало ничего, просто случилось что-то с глазами Матвея — плыла картинка перед ними, красной мутью затягивалась… Потом из этой мути снова возник главарь — с другой отчего-то стороны, и странно перевернутый, и обернулся вдруг кем-то другим, очень знакомым, но имя Матвей никак не мог вспомнить, хотя вспоминал старательно, очень важно это было сейчас, и очень нужно; казалось — только вспомни, и все пойдет ладком, все поганые неприятности закончатся, но Матвей не вспомнил, как ни старался, понятное дело, — день уж сегодня такой…

…Охотник-штатник Иннокентий Криницын, кроме «Бурана» и старого «газика», держал в хозяйстве двух верховых лошадей. Иначе никак — участок размером, что твоя Бельгия с Люксембургом впридачу, в дальние глухие углы ничем другим не проедешь, а пешком все ноги собьешь. Ну и договорился с братьями Полосухиными по старой дружбе: закинет, дескать, на следующей неделе на зимовье к ним муки куль, да керосина бидон, да еще кой-чего из вещей, что братьям на горбу несподручно тащить было. Договорился-то на ту неделю, но оказия на эту выпала. Поехал — сам на каурке, верхом, а буланая в поводу, нагруженная. Подъезжая, издалека еще смекнул: не то что-то на зимовье творится… Что за пальба очередями? Потом — избушка уж виднелась — ружье забабахало. Калибр немалый, этак двенадцатый, такое ружье уважающий себя промысловик и в руки-то не возьмет — зазорно столько пороху жечь, и столько дроби по тайге сеять…

Иннокентий с коня, да за карабин, да на выстрелы. А там… Побоище натуральное Мамаево. И какой-то ферт городской уже голову Матвею Полосухину прострелить прилаживается. Ну Криницын его и приласкал пулей — по-простому, по-таежному, без «руки вверх!» всяких… И к Матвею скорей — Федор цел вроде, сомлел просто, обессилел, седьмой десяток на излете, не шутка…

Матвей был жив. Дышал, кровь на губах пузырилась. Даже сказать попытался что-то — Иннокентий наклонился, но не разобрал ничего: про день какой-то, да про знания… Бредил, видать. Потом замолчал. И кровь пузыриться перестала. Криницын потянул с головы шапку…

…А в это время в далеком Тосненском районе Ленинградской области человек по прозвищу Мухомор ждал, когда же выйдет на связь Герман, — и не подозревал, что тот лежит сейчас, раскинув остатки головы на добрый метр по мягкой, выброшенной из раскопа земле. И никогда уже на связь не выйдет.

3

«Вляпались…» — подумал Макс, глядя на направленные с трех сторон «шмайссеры».

Машинки древние, явно копаные, но в неплохом состоянии, по крайней мере внешне, — смазаны, ржавчина старательно счищена, лишь кое-где темнеют глубокие раковинки коррозии. Хотя от восстановленного старого оружия можно ждать любых сюрпризов, — то подсевшая пружина не до конца дошлет патрон в патронник, то окошко «закусит» выбрасываемую гильзу… Но проверять на себе работоспособность сразу пяти немецких трещоток не хотелось, — и Макс поднял руки.

Его спутники, похоже, не поняли, на кого им довелось напороться. Граев с недоумением смотрел на вылезшие из кустов маскарадные фигуры. Немец Фридрих (откликавшийся и просто на Фрица) попытался было обратиться к ним на родном языке — его заткнули, без слов, ткнув стволом в живот.

— Русиш партизанен, — радостно констатировал белобрысый гауптман.

Впрочем, звание его казалось достаточно условным — черную эсэсовскую форму домашнего пошива украшали, тем не менее, капитанские погоны вермахта, причем с белой, пехотной окантовкой. Орла с раскинутыми крыльями и сжатой в лапах свастикой — в вермахте его носили на груди, а в СС на рукаве, — гауптман, не мудрствуя лукаво, прилепил и сюда, и туда. Ну а здоровенная нагрудная бляха фельдполиции вообще была ни к селу, ни к городу… Столь же условной оказалась и белобрысость — корни волос выдавали темного шатена.

Макс знал про существование таких «эсэсманов» — ни разу пока не столкнувшись с ними лицом к лицу. По сути, то была обычная ролевая игра для взрослых придурков, — только основанная не на романах про гномов-эльфов-хоббитов, и использующая вместо бутафорских мечей настоящее немецкое оружие.

Однако слухи про «эсэсманов» ходили самые мрачные. Якобы многие канувшие в здешних лесах грибники, охотники и следопыты-одиночки на самом деле не наступили на старую мину, и не развели костерок над старым снарядом, — но нашли свой конец в тайных бункерах заигравшихся в гестапо отморозков. Впрочем, слухи могли врать. Но люди и на самом деле в этих местах порой пропадали…

— Может, по мирному, разойдемся? — предложил Макс. — Чего нам делить-то?

— Я те разойдусь, блядь! — заорала белокурая бестия на чистейшем русском. — Будешь тут у меня шляться! Я те в бункере щас… — он запнулся, и добавил ритуальное: — Русиш швайн!

Лепет Фрица, пытавшегося, надо понимать, доказать, что он-то как раз не «русиш швайн», но самый что ни на есть чистокровный нордический ариец, — «эсэсманы» проигнорировали.

— Обыскать! Шнелль! — рявкнул гауптман.

«Срубил, называется, деньжат по-легкому…» — подумал Макс тоскливо. Отправляться в бункер и проверять, насколько правдивы слухи о кровавых забавах «эсэсманов»? Нет уж, надо разобраться с придурками здесь, на вольном воздухе.

В том, что связались с ними именно придурки, сомнений не было. Точнее, придурки-то они по определению, — разве будет взрослый серьезный человек играть в такие дебильные игры? Но и среди прочих похожих придурков эти выделялись повышенной придурковатостью.

Окружили, со всех сторон стволами тычут, — если в самом деле до стрельбы дойдет, половина пуль у них в своих же и полетит, — а то Макс не знает, как эти трещотки в руках дергаются…

Один из «эсэсманов» шагнул к их троице, намереваясь выполнить приказ гауптмана: обыскать «русских свиней». И начать решил с Макса. Тот быстро взглянул на спутников. От Фридриха помощи ждать нечего, с ним все понятно. А вот загадочный господин Граев, решивший прикупить крупнокалиберный миномет… Что можно ожидать от него, когда дойдет до драки, — решительно неизвестно.

«Эсэсман» подошел поближе, потянулся ощупать одежду Макса — и тут же с издал хрюкающий звук, согнулся как-то странно, несколько набок, — удар угодил ему точно по печени и был крайне болезненным. Макс, придерживая одной рукой живой щит, сдернул с шеи псевдо-немца «шмайссер».

И тут же длинным прыжком отскочил, спасаясь от очередей тех, что стояли сзади и сбоку, — но очереди не прозвучали, «эсэсманы» еще не опомнились от неожиданности.

Макс крутнулся прямо-таки в балетном пируэте, одновременно надавив на спуск «шмайссера» — решив очистить огнем задний сектор, а уж потом разбираться с передними. «Шмайссер» мертво молчал. Макс дернул назад рукоятку затвора… Вернее, попытался дернуть — без малейшего эффекта. Дернул еще раз, изо всех сил, — и она осталась в пальцах…

Сообразив, наконец, в чем дело, Макс уже не смог остановиться — подскочил к «эсэсману», легко уклонился от неуклюжего удара, вмазал сам — от души, качественно, не смертельно, но очень больно…

На этом активная фаза конфликта закончилась: Макс краем глаза видел, что Граев тоже не терял времени даром — и сейчас подвернувшиеся ему под руку гауптман и двое его присных лежали на земле и не делали попыток подняться. И в самом деле, когда над тобой стоит верзила с каменным лицом, и держит в руке пистолет с глушителем, — лучше бы от таких попыток воздержаться.

Фридрих стоял как стоял, даже улыбаться не прекратил. Тьфу… Пялился, как на кино, нет чтоб залечь… А если бы автоматы настоящими оказались?

Макс ощутил вдруг достаточно неуместное чувство — сильнейшее разочарование. Настроился уж было на серьезную драку, а тут… Он зашвырнул бутафорскую железку в ближайшее небольшое болотце, благо такие болотца тут были повсюду. Надвинулся на лежащего гауптмана, паскудно ухмыляясь.

— В бункер, говоришь?! — Хрясь! Сапог смачно ударил по ребрам. — Можно и в бункер, рожа усташская… Я вам там устрою могилку коммунальную, пятиместную…

Хрясь! Пинок в ляжку оказался не менее болезненным.

— Не нада-а-а-а! — взвыл гауптман, мигом превратившись в того, кем он, собственно, и был изначально — в двадцатилетнего инфантильного ублюдка, выбравшего себе очень нехорошую игру.

— О-у-х-х-х-х… — зашипел, схватившись двумя руками за живот, еще один ублюдок, вознамерившийся было на четвереньках покинуть место расправы.

— Погоди, — хмуро сказал Граев.

— С чего это? — искренне удивился Макс. — По уму их мочить надо, да топить в болоте. Но я сегодня добрый невероятно — попинаю, пока ноги не устанут, да и отпущу к папе с мамой… Куда пополз, сука?! У меня ноги еще в порядке!

Хрясь! Хрясь!

— Погоди, — повторил Граев. — Сколько, говоришь, до места? Запряжем этих лбов — можно одной ходкой обернуться.

Макс на секунду задумался… Идея неплохая. Пусть уроды покорячатся, таща через болотную топь тяжеленные железяки. А потом, в конце пути, развести костерок да и спалить все «эсэсовские» шмотки, вплоть до трусов и маек — нехай голышом домой шлепают, зондерфюреры недоделанные… Может, в мозгах посвежеет.

А потом Максу пришла в голову другая идея… Он думал над ней долго — и весь путь туда, и весь путь обратно… Озвучил Макс свою мысль, лишь когда они расстались и с псевдо-немцами, и с немцем настоящим, укатившим в обнимку мешком, скрывавшим останки любимого дедушки.

— Послушай, Граев, — начал Макс, когда они загрузили тщательно запакованный миномет в машину, — а тебе не нужен, случайно, в минометный расчет второй номер?

Граев ничего не ответил, лишь удивленно приподнял бровь.

Макс пояснил:

— Понимаешь… что-то закисать я стал. Опостылело фрицам смертные медальоны продавать. Как столкнулись давеча с «эсэсманами» — даже обрадовался: дело, думаю, настоящее… А там… Тьфу. Ну так как, Граев? Сделаем салют вместе?

Граев помолчал, подумал… Протянул широченную ладонь и сказал:

— Граев — это в мирной жизни. А на войне меня зовут Танцор.

Глава девятая

И поезд уплывет в сиреневую даль…

Стрелять хорошо, но можно сделать дело и без шума, если надо.

1

Проводы ничем не напоминали традиционные: с объятиями-поцелуями между провожающим и уезжающей, и с обещаниями писать-звонить-эсэмэсить, и с долгим маханием ладонью из окна медленно набирающего ход поезда…

Ничего этого не было. По большому счету, Руслан и не провожал Наташу, — лишь контролировал, не объявятся ли другие, совсем не нужные провожающие.

К вагону он не пошел — сидел в отдалении на лавочке, делая вид, что мирно пьет пиво и поджидает местный поезд, до отправления которого осталось еще полчаса. (Честно говоря, пиво здесь оказалось приличное, и в отношении его вид делать не приходилось.)

А сам внимательно разглядывал всех граждан, перемещающихся по перрону. Пытался вычислить тех, кто по долгу службы высматривает: не сядут ли в поезд дальнего следования двое мужчин и одна женщина, отвечающие некоему описанию…

Пока что ничего подозрительного Руслан не видел. Прошли, поигрывая дубинками, два мента. Зыркали по сторонам, понятно, — работа такая. Но, насколько мог понять Руслан, присматривались стражи порядка в основном к лицам узкоглазой национальности: явно намереваясь прихватить какого-нибудь нарушающего иммиграционный режим китайца или иного азиата, — и изъять у него толику нелегально заработанных в России денег.

Затем, среди прочей публики, появились два молодых человека, достаточно бездарно изображавших, будто пришли кого-то проводить, — но не могут вспомнить вагон. На самом же деле эта парочка весьма внимательно приглядывалась к пассажирам, столпившимся возле проводников — посадка была в самом разгаре.

На оперов в штатском молодые люди никоим образом не походили, но…

«Вот оно что… — наконец-то понял Руслан. — Местные щипачи…»

Похоже, и в самом деле карманники, — присматриваются, выбирают жертву: вдруг кто-то из пассажиров, предъявив билет и паспорт, не слишком далеко спрячет бумажник. Или вообще уберет его в портфель или сумку, откуда незаметно вытащить гораздо легче…

Очевидно, здесь подобных раззяв не нашлось, — и карманники прошествовали дальше, в сторону плацкартных вагонов, — там народ роился гуще, предоставляя больше возможностей для криминальных комбинаций. Руслан отхлебнул пива и продолжил наблюдение. Но больше никого подозрительного не высмотрел.

Наташа вышла из зала ожидания — точно в расчетное время, секунда в секунду. За четыре минуты до отхода поезда. Процокала каблучками мимо, скользнула равнодушным взглядом по скамейке и Руслану. Если бы Руслан сейчас отправил почти опустевшую пивную бутылку в урну, сей невинный жест означал бы: «Поездка отменяется, уходи к камерам хранения и дальше, к стоянке такси».

Бутылка осталась в руке. Наташа двинулась к вагонам. В руке — спортивная сумка. Не настолько маленькая, чтобы вызвать недоумение: а почему эта девушка отправилась в дальний путь почти без багажа? Но и не настолько большая, чтобы вызывать у встречных мужчин желание оказать немедленную помощь. Набита была сумка в основном всякой объемной и не тяжелой ерундой, купленной в привокзальных магазинах… Своих пожитков после полутора месяцев кочевой жизни набралось не так уж много.

Очереди из желающих попасть в поезд, скопившиеся возле проводников, к тому времени почти рассосались. Провожающие теперь рассредоточились вдоль вагонов, переговариваясь с отъезжающими через опущенные окна. Невезучим обитателям тех купе, где окна ни в какую не желали опускаться (не в Швейцарии, чай, живем), приходилось довольствоваться энергичными жестами…

Наташа подошла к проводнику, протянула билет и паспорт. Руслан отставил пиво, закурил сигарету… Наступил второй решительный момент операции — если что-то пойдет не так, придется хорошенько пошуметь, отвлекая внимание на себя.

Паспорт у Наташи был чужой. И даже фотографию в нем Руслан не стал переклеивать. Во-первых, не имел ни малейшего опыта в подделке документов, хотя пользоваться поддельными доводилось частенько. Во-вторых, в выданном восемь лет назад паспорте красовалось фото шестнадцатилетней соплюшки, не пользующейся косметикой, к тому же обладающей достаточно усредненными чертами лица.

Должно прокатить… Должно…

Проводник взглянул на билет, раскрыл паспорт… Руслан опустил руку в карман. Проводник, похоже, даже не взглянул на фотографию — скользнул взглядом по имени-фамилии, сравнил с указанными в билете, вернул документ Наташе… Руслан медленно вынул руку из кармана. Вот и всё… Дальнейшее от него уже не зависит.

Поезд понемногу набирал ход.

Вот и всё… Он опять остался один. И опять не представляет, что делать… Великолепно натренированный охотничий пес, оставшийся без хозяина. Беспощадное, не знающее промахов оружие, оставшееся без направляющей его руки.

Купить, что ли, на остаток денег лодку, палатку, запас продуктов — да и махнуть в ту безлюдную глушь, в которой он предлагал вести дикую жизнь Ростовцеву? Хоть увидит напоследок то, чего никогда не видел… А когда почувствует, что НАЧАЛОСЬ, что пора пустить в ход пистолет, заряженный спецпулями, — разведет последний костер где-нибудь в особо живописном месте, выпьет бутылку коньяка, вспоминая всё, что в жизни сделано и не сделано, и…

Он встал с лавочки, отправил пивную бутылку в урну. Медленно вышел на привокзальную площадь, прекрасно понимая: никакую лодку и никакую палатку он не купит. Потому что игра не закончена. Потому что охота продолжается. На него, на Наташу и на Ростовцева, — неважно, что Андрей мертв, а они с Наташей расстались…

Охота продолжается, и он не может умереть тихо и незаметно где-то в таежной глуши. Не имеет права… Иначе все сегодняшние старания пойдут прахом. Иначе Наташу рано или поздно найдут, выпотрошат до донышка и ликвидируют по миновании надобности…

А чтобы этого не случилось, он должен подставиться. Засветиться перед охотниками, и позволить им сесть себе на хвост, и привести погоню к трупу Ростовцева. Потом вступить в последний бой и дать себя убить — причем так, чтобы можно было стопроцентно идентифицировать тело. Лишь тогда охота прекратится. Лишь тогда Наташу — уже никому не нужную и не интересную — оставят в покое.

…Прошло два дня. Руслан пытался выполнить свой план старательно, но абсолютно безрезультатно. Демонстративно приехал в Касеево — там тишь, гладь и божья благодать, никаких подозрительных чужаков. На крыше магазина стучали молотками несколько местных мужичков — причем возвращали на место те самые, снятые лже-работягами листы жести…

Руслан покружил по окрестностям — опять-таки демонстративно — но не обнаружил какого-либо активного интереса к своей персоне. Чудеса… Хочешь остаться незамеченным — тебя старательно ловят и ищут, хочешь быть обнаруженным — никто не обращает внимания.

А потом — в дешевой придорожной забегаловке, куда он зашел отнюдь не в надежде получить информацию, но всего лишь банально подкрепиться — Руслан услышал (за соседним столиком болтали пьяно и громко) сильно искаженную версию рассказа охотника Иннокентия Криницына о его поездке на зимовье братьев Полосухиных.

И сразу понял, что ему надо делать.

2

В последнее время Мухомор не раз жалел, что «Салют» не оборудован такой же системой самоликвидации, как разрушенное ныне Логово. Там покойный Седой в свое время постарался на славу, готовясь к визиту чересчур многочисленных и настойчивых гостей: и когда бабахнуло-вспыхнуло, то ни улик не осталось, ни живых свидетелей.

Но «Салют», увы, считался объектом относительно несекретным — обычный учебно-тренировочный лагерь для сотрудников охранного агентства «Святогор», руководил которым Леонид Сергеевич Ивашов, в миру известный как Мастер. А где нет секретов, там и ликвидировать нечего.

Теперь есть чего… Вернее сказать, — кого. Ликвидировать Мухомор собрался собственных подчиненных.

Неприятно, конечно — с некоторыми из парней он был знаком давно, задолго до службы в «ФТ-инк.», и побывал с ними в самых разных переделках… Фронтовое братство, как ни крути.

Но иного выхода нет. Мухомор отнюдь не пользовался тем же непререкаемым, на страхе основанным, авторитетом, что и покойный Мастер, — оборотная сторона старательно создаваемого имиджа человека умеренного, никак не склонного по пустякам резать глотки или стрелять в голову. Совсем уж наигранным тот образ не был — Мухомор, как ни странно, происходил из глубоко религиозной семьи. Он сам-то к опиуму для народа не пристрастился, но осталось с детства некое подсознательное убеждение: если уж брать грех на душу, так не задаром.

Либеральная и мягкая политика принесла несомненный успех — лихие отморозки давно грызут землю, ни за грош сгубив и тело свое, и душу. А он, Мухомор, дождался-таки звездного часа. И вот теперь, именно теперь, останавливаться ни перед чем нельзя.

Да и захотел бы расстаться со своей командой мирно — не получилось бы. На корабле назрел бунт. И капитан вот-вот мог получить «черную метку»…

Окончательно это стало ясно вчера, после того, как из «Салюта» укатили гости — кавалькада из трех машин.

Бойцы сами, без приказа, собрались в помещении небольшого, на полсотни мест, концертного зальчика — ряды стульев, небольшая сцена без занавеса и кулис, на ней — раздолбанный рояль, который не посчитали нужным вывозить прежние владельцы. Здесь же, надо понимать, некогда проходили и знаменитые на весь район дискотеки — другого подходящего по размерам помещения в «Салюте» не было.

Пришли почти все — лишь двое остались на воротах, плюс двое во внешнем охранении, — Мухомор после неожиданного дезертирства Водолаза отправлял бойцов на посты лишь парами. Явились все с оружием, расселись поближе к сцене, один организм (по прозвищу Кастет, из уцелевших отморозков-уголовников Мастера) — вообще взгромоздился на рояль в кампании с ручным пулеметом Калашникова. После чего на серьезный разговор пригласили начальника.

У Мухомора (хорошо помнящего старые времена), сразу, едва вошел, мелькнула ассоциация с отчетно-выборным партсобранием. Причем отчет придется держать ему. А главарем вполне могут выбрать кого-то другого…

Именно главарем. Потому что с этого момента собравшиеся в «Салюте» вооруженные люди перестали быть военизированной частью с более-менее армейской дисциплиной. Превратились в анархистскую шайку, где новой иерархии и новым порядкам предстояло еще устаканиться, — вполне возможно, ценой чьей-то крови.

Можно было попытаться вернуть все обратно — не вступая в разговоры, приказать разойтись. В случае отказа пустить в ход оружие, пристрелить зачинщика, — в роли такового выступал, без сомнения, Кастет.

Потому что любой командир носит в кобуре пистолет отнюдь не для того, чтобы палить из него в противника, — для того у бойцов куда более мощное оружие имеется. У командирского пистолета, собственно говоря, две функции. Во-первых, его обладатель может застрелиться, если облажался по-крупному, и плена либо позора не избежать. Во-вторых, командир может и должен добиваться от подчиненных выполнения приказа. Любыми средствами. А при злостном неподчинении в боевых условиях — застрелить ослушника. Не просто может, — обязан. Потом, выполнив приказ, подчиненный волен подать на командира рапорт вышестоящему начальству, его право. Но сначала исполни. Не обсуждая. Не расспрашивая о причинах. Пойди и сделай. Или сдохни. Когда на кону жизни всех, иначе никак. На том вся армейская дисциплина и стоит — на безусловном выполнении приказа. Диспуты и дискуссии — на гражданке.

Но Мухомор не стал тянуться к кобуре и восстанавливать дисциплину… Изрешетят, да и ни к чему. Можно сыграть и по чужим правилам, благо игра не затянется.

Как и ожидалось, требовать с начальства отчет стал Кастет. И его вопросы тоже оказались вполне ожидаемые. Что они тут делают? Зачем сидят? Чего ждут? Что за непонятные гешефты с господами заграничного облика крутит у них за спиной начальник? Что за куш от тех гешефтов ждет, и как намерен делиться?

Мухомор темнить не стал — чем больше его ответы совпадут с фактами, тем лучше. Нет никакой гарантии, что бойцы не подсмотрели и не подслушали то, о чем им знать никак не положено. Однако акценты и приоритеты в своей версии событий Мухомор сместил, и весьма сильно.

По его словам, дело обстояло так: новому руководству концерна они не нужны. А поскольку много знают — попросту опасны, стало быть, подлежат ликвидации. Единственный выход — разбежаться и затаиться. Но не сразу, поскольку бегать и прятаться без денег — дело заведомо проигрышное. И он, Мухомор, радея за общее благо, нашел покупателей на кое-какие уцелевшие в Логове материалы, — отыскал тех самых людей, что нанесли визит сегодня. Но есть одна загвоздка. Сами ведь собирали, и видели, в каком состоянии те документы — большей частью обрывки, остатки, клочки обгорелые… Нужен человек, который во всем этом понимает, сможет все разобрать, дополнить, восстановить. Такой человек есть. Не здесь, в Сибири. Но на него уже наложил лапу Герман, кое-кому из присутствующих знакомый. И не просто наложил — затеял какую-то свою игру. Расклад простой: не отобьем добычу у Германа — сделка не состоится. Тогда разбегаемся, как есть, с пустыми карманами. Отобьем — делим все поровну, без обид… Назвал и сумму. Сумма более чем впечатляла.

Про штамм-57 Мухомор не помянул ни словом. И никто другой про него не спросил.

А еще за кадром осталось самое главное: сделка не просто намечается, сделка УЖЕ СОСТОЯЛАСЬ.

У-ф-ф-ф… Он вытер пот, выступивший на знаменитом пятнистом черепе.

Сработало, поверили… Месяц назад несколько человек из засевших сейчас в «Салюте» ездили в сибирскую командировку, и понимали: коли уж за беглым ученым шла такая охота, — значит, стоил того… И радист, слышавший переговоры с Германом, подтвердил: да, так всё оно и было.

Агрессивный настрой собравшихся мигом повернулся против сибиряков. Почти все рвались тут же отправиться в путь и показать сибирским валенкам, каково между своими крысятничать… Мухомор и рад был бы их всех сплавить, да не сложилось. Кастет заявил, что большая толпа вызовет больше подозрений, да и кто-то должен остаться здесь, за «Салютом» да за сейфом с документами приглядывать (между слов слышалось: и за Мухомором тоже).

В результате долгих прений Мухомор остался-таки командиром — с весьма ограниченными, впрочем, правами. Состав сибирской экспедиции определили в девять бойцов, с Кастетом во главе. Тут же начали собираться, послали в Питер человека за билетами (и чтобы взял в разные вагоны; и в самом деле — ни к чему всей толпой светиться), укладывались, паковали оружие — в основном короткоствольное, багаж не должен вызывать подозрений своими габаритами…

К вечеру посланец вернулся, билеты нашлись для всех, на завтрашний поезд, — волна пассажиров, везущих детей к началу учебного года, как раз схлынула.

Мухомор, с дальним умыслом, пошел на еще одно грубое нарушение дисциплины: выкатил отвальную, десятилитровую канистру со спиртом. Посидели… Сам почти не опьянел — загодя принял две капсулы, весьма препятствующие означенному процессу, да еще, вдобавок к хитрой химии, проглотил полстакана растительного масла — средство дедовское, проверенное. Сидел, слушал пьяные разговоры, прикидывал, как избавиться от остающихся… Кое-что придумал — и рано поутру, когда все, кроме постовых, спали здоровым похмельным сном, воплотил придумки в жизнь.

Утро тянулось липко и медленно — команда поднялась, похмелилась остатками огненной воды, — разрешения у Мухомора никто и не подумал спрашивать, и он пожалел, что среди здешних запасов не нашлось флакона с каким-нибудь цианидом, это сильно бы упростило дело.

Потом все вообще покатилось кувырком: долго лаялись, кому идти под дождь, в наружное охранение, — кончилось тем, что не пошел никто. Слонялись по «Салюту», все при оружии, все настороженно поглядывали друг на друга, — а в особенности на тех, кто пытался уединиться вдвоем или втроем, хотя бы и с безобидной целью перекинуться в картишки…

Мухомор прекрасно видел, с какой скоростью боевое подразделение превращается в вооруженный сброд, но не пытался ничего предпринять. Так оно даже лучше.

После обеда Кастет и его подчиненные отбыли в Питер, все уже в цивильном. Отвезти их на вокзал и пригнать обратно микроавтобус предстояло бойцу, откликавшемуся на прозвище Киргиз, хотя по жизни был он башкиром-полукровкой.

Этот киргизобашкир — замкнутый, нелюдимый, вечно держащийся особняком и очень жадный до денег — стал единственным человеком, кого Мухомор посвятил в свои план, касающийся прочих обитателей «Салюта» (за исключением, разумеется, завершающей части плана, относящейся уже непосредственно к Киргизу). Причем Мухомор вполне допускал, что жадный азиат затеет сыграть свою игру. Но в одиночку выполнять задуманное слишком рискованно, а узкоглазый чуркан не имеет самой важной, самой главной информации — и попросту не способен выбрать надлежащее время для удара…

Опять потянулось томительное ожидание… Наверное, если бы и в самом деле пришлось неделю, а то и дольше, поджидать Кастета с добычей — кончилось бы тем, оставшиеся попросту бы перестреляли друг друга.

Дело шло к вечеру. Потихоньку смеркалось, и Мухомор подумал, что пора бы уж Киргизу вернуться — хотя сам приказал ему по трассе не гнать, на неприятности не нарываться…

И тут на улице, в отдалении, грохнул взрыв. Бойцы всполошились, кинулись к окнам. Мухомор тоже изумился — ничего подобного его план не предусматривал. После паузы взрыв повторился — рвануло с другой стороны здания, причем гораздо ближе.

Когда громыхнуло в третий раз, Мухомор сообразил, что происходит. Минометный обстрел…

В игру вмешалась какая-то новая, непонятная сила.

3

Руслан, скрытно подбираясь к зимовью, понятия не имел, что почти в точности копирует действия Матвея Полосухина. Разве что подкрадывался чуть с другого направления, и двигаться так же бесшумно, как старый таежник, не умел.

Мотоцикл он оставил за несколько километров — чтобы и не бросался в глаза с заросшей лесной дорожки, и выкатить на нее можно было достаточно быстро.

План был прост, проще некуда: повздорить немного с теми, кто окажется у избушки, потом поиграть с ними в догонялки в тайге, добежать до мотоцикла и уйти в отрыв. Не слишком быстро уйти, и оставляя хорошо заметные следы — так, чтобы погоня настигла у заброшенной базы неведомо какой экспедиции… И у свежей могилы Ростовцева.

Что на зимовье окажутся интересующие его люди, Руслан не сомневался.

Все подтверждало случайно услышанный в столовке рассказ. По дорожке и в самом деле много лет никто не ездил — но лишь до совсем недавнего времени. А сейчас преграждавшие путь деревья распилены и убраны в стороны, причем круги распилов совсем свежие, пахучие, сочатся смолой… Следы колес — недавно прошли несколько машин, причем все туда, лишь один грузовик (либо что-то другое на шасси грузовика) проехал потом обратно. В паре мест Руслан разглядел и отпечатки подкованных конских копыт — точно, как раз здесь объезжал неубранные тогда деревья охотник, принесший весть о побоище, что случилось у наполовину раскопанной могилы…

А еще пару раз Руслан слышал далеко впереди странные звуки, очень напоминающие голос, усиленный мегафоном или динамиками, но слов не разобрал. К чему бы это? Неважно… В любом случае, охотники и прочие таежники подобной ерундой не балуются. Значит — чужаки, прибывшие по казенной надобности.

Все подтверждалось… Но ни малейшей радости от столь удачно свалившейся на голову информации Руслан не испытывал. И отнюдь не спешил побыстрее добраться до цели. Шагал очень медленно, и не только лишь из осторожности. Куда и зачем торопиться? Подышать напоследок свежим воздухом, полюбоваться на осеннюю тайгу…

Но как он ни замедлял шаги, зимовье приближалось. Возник и слышался все громче новый звук — судя по всему, тарахтел дизельный генератор. Вскоре в разрыве деревьев мелькнула крыша избушки, покрытая позеленевшей от мха дранкой… Дальше Руслан двинулся ползком.

…Он чуть не выронил бинокль, когда узнал человека в камуфляже, торопливо прошагавшего в сторону зимовья от увенчанного несколькими антеннами фургона. Белик! Перед последними событиями в Лаборатории — один самый приближенных к Генералу сотрудников. Перекинулся? Едва ли… Ставленников Генерала при перевороте убирали быстро и безжалостно, никому не предлагая сменить знамена… С самого начала работал на тех? Или…

Перебрать все возможные причины появления тут майора Белика он не успел. Вновь загремел усиленный динамиками голос. Очень знакомый голос… И Руслан все понял.

— Руслан! — громогласно вещал на всю тайгу Генерал. — Хватит играть в прятки. Все изменилось. И ты мне нужен.

Он встал и медленно пошел к зимовью. Бинокль остался лежать на мху… Его заметили, кто-то окликнул — громко, предостерегающе; Руслан не обратил внимания, шагал походкой бесконечно усталого человека и думал, что немного еще поживет…

Динамики продолжали громыхать, после паузы повторяя те же самые фразы. Откуда-то появились, выскочили закамуфлированные фигуры, наставили на Руслана стволы. Он остановился, не препятствовал, когда чужие руки ощупали одежду, потянули из подплечной кобуры пистолет…

На крылечке появился вышедший из заимки Генерал. С ним двое в униформе, мужчина и женщина, лицо женщины показалось знакомым, хотя Руслан был уверен: в Лаборатории она никогда не работала.

…Генерал приветствовал подчиненного в хорошо знакомой и наигранной манере старого сварливого дедушки, брюзжащего на домочадцев:

— Ну что? Набегался, нагулялся? По всей Сибири его ищут, с ног сбились, а он что? У мирных грибников мобильники отбирает, тем и живет… Ну прямо как дитё малое… На миг без присмотра оставить нельзя… Прямо беда с тобой, Русланчик… Да заглушите вы матюгальник этот чертов!

Женщина — высокая, по-мужски широкая в плечах, с короткой стрижкой — пошагала к фургону с антеннами. Все-таки доводилось встречаться, сомнений нет — но когда и где, Руслан сейчас задумываться не стал…

«Чертов матюгальник» смолк на полуслове.

— Пойдем, Русланчик, — распахнул Генерал скрипучую дверь заимки. — Сядем рядком, потолкуем ладком, выпьем квасу с медком…

Руслан подумал, что не раз слышал от начальника подобные прибаутки — но только сейчас заметил, как они не соответствуют взгляду, колючему и холодному. А может и раньше замечал, да не брал в голову…

Генерал сделал короткий жест незнакомому мужчине и подошедшему Белику, — дескать, разговор будет без свидетелей. И шагнул в избушку.

Глава десятая

Раз, два, три, четыре, пять — я иду вас убивать

— Только я все-таки ничего не понимаю, ровно ничего! Как же так, да разве тебя не убили?

— Никто и не думал убивать, я сам все это устроил.

1

Паника, по большому счету, не началась — люди в «Салюте» подобрались бывалые, к тому же пятерым из восьми доводилось попадать под обстрелы. Да и мины падали с большим разбросом и достаточно редко — судя по всему, работал по базе лишь один миномет, к тому же обслуживаемый непрофессиональным расчетом…

Но Мухомор полностью утратил возможность влиять на события, его приказаний попросту никто не слушал. Впрочем, очень скоро он сам прекратил попытки что-либо приказывать… Он не понимал ничего. Кто? Зачем? Откуда? Хотя «Откуда?» — вопрос излишний. В окрестностях «Салюта» имелось одно-единственное место, подходящее для минометной позиции — безлесая вершина холма, увенчанная геодезической вышкой. По прямой — километра полтора. В объезд — по шоссе и по тянущейся на холм грунтовке — раза в три с половиной дальше. Но если не мешкать, вполне можно прихватить минометчиков на горячем…

Подчиненные Мухомора — уже переставшие быть подчиненными — быстро пришли к той же самой мысли. И, после короткого совещания, вшестером побежали к гаражу. Бывший начальник им не препятствовал, залег в вестибюле, наблюдая сквозь широкие стеклянные двери за развитием событий. Позиция достаточно безопасная: издалека осколки не долетят, а рядом мина не разорвется — ударится в обширный козырек, нависающий над входом, и всё смертоносное железо безвредно уйдет вверх и в стороны…

За бегущей к гаражу шестеркой бойцов Мухомор наблюдал с затаенной надеждой: ну как накроет всех одним разрывом? Шанс невелик, но всякое случается… Не накрыло. Хуже того, в обстреле наступила длительная пауза. Минометчики не стали дожидаться заслуженного возмездия и благоразумно смылись?

Нет, снова забухали взрывы… Но машина уже выкатилась из гаража и понеслась к внешним воротам — и, разглядев ее, Мухомор беззвучно выматерился. На этом «Лендровере» он сам собирался покинуть «Салют». Остальные тачки тоже на ходу, но… Но после пары километров пути с каждой из них должна была произойти маленькая неприятность — взрыв бензобака. Так уж было запланировано Мухомором…

Теперь планы надо менять. Причем очень быстро. Чем бы там ни закончилась разборка этих шестерых с минометчиками… Потому что Мухомор хорошо понимал: пытаться осколочными минами раздолбать кирпичное здание и выкурить засевших в нем людей — задача нереальная. И он подозревал, что люди с минометом знают возможности своего оружия не хуже его, Мухомора. Значит, обстрел должен лишь отвлечь внимание… От чего? А вот этого лучше не выяснять. И Киргиза лучше не дожидаться. Плюнуть на все планы и смыться в сгущающейся темноте. Пешком, не пытаясь разминировать оставшиеся в гараже тачки… Некогда. Какая-нибудь машина на трассе да подвернется.

Он поднялся на ноги. Неподалеку лежал на полу холла некий Стрючок — двадцатилетний приблатненный парнишка, самый молодой в команде. На необъявленных войнах Стручок не бывал, и проявил достаточно здравомыслия, — не отправился к гаражу под падающей с неба смертью. «Салага!» — подумал Мухомор, нажимая на спуск. Стручок дернулся, ноги быстро-быстро заскребли по полу. После второй пули угомонился.

Мухомор поспешил в глубь здания. На дверь концертного зальчика взглянул разочарованно. Обидно получилось, красиво все было задумано… Утром, пока похмельные уроды дрыхли, он запихал в древний рояль восемь килограммовых брикетов ПВВ-4,[6] обложил несколькими пакетами со всевозможной собранной в гараже ерундой: гайки, шайбы, винты, шарики от подшипников и мелкие инструменты. Оснастил конструкцию радиовзрывателем — намереваясь собрать бойцов на новое совещание, выйти под надуманным предлогом (Киркиз должен был пригласить в рации, якобы срочный вызов), — и устроить небольшой фейерверк. Жаль, не сложилось…

В коридоре было темновато — за единственным окошком, расположенным в его дальнем конце, сумерки густели все больше. Мухомор протянул руку к стене, щелкнул выключателем. Свет не зажегся. Осколки одной из мин повредили трансформатор или провода? Похоже на то… Ладно, не заблудится.

Небольшая дверь вела в каморку под лестницей. Мухомор достал ключ, недавно смазанный замок открылся совершенно беззвучно. Петли, тоже смазанные, не скрипнули. Сразу через порог он не шагнул — опустился на корточки, пошарил у пола, сожалея об отсутствии фонаря.

Ага, вот она…

Осторожно-осторожно провел рукой вдоль тоненькой стальной проволоки, отцепил ее от вбитого в стену и загнутого гвоздя, смотал аккуратной бухточкой, положил на пороге, с краю, у косяка двери — не хватало еще на обратном пути зацепить ногой за проволочную петлю. Никто из нынешних обитателей «Салюта» под лестницу никогда не заглядывал, но Мухомор предпочел перестраховаться — другой конец проволоки крепился к предохранительному кольцу гранаты-«эфки», осколки которой не оставили бы в каморке ничего живого.

Тайник был в самом дальнем углу, чтобы добраться до него, пришлось согнуться в три погибели. Мухомор нащупал ручку, потянул, — и вытащил из-под кучи всякого хлама металлический чемоданчик — по виду похожий на тот, что он забрал у покойного Мастера, но чуть побольше размерами.

Взглянул на светящиеся стрелки часов, удивился: с начала обстрела прошло семь минут… А казалось — значительно дольше. Дорога, ведущая на холм, поганенькая, не разгонишься, — но все равно «Лендровер» вот-вот туда доберется… И тогда, как только смолкнет миномет, надо будет уходить. Не раньше, чтобы не попасть под шальную мину. Но и не позже, чтобы не успели вернуться те шестеро — если, конечно, еще останутся к тому моменту вшестером. А если же кто-то и намеревается под шумок проникнуть в «Салют», наверняка держится сейчас в отдалении. И этого «кого-то» тоже надо опередить…

Размышляя так, Мухомор открыл чемоданчик. Встроенная в крышку лампочка осветила содержимое мягким голубоватым светом. Все в порядке… Никто тут не побывал — хитрый и осторожный — и не забрал сокровище, и не привел тайник в прежний вид.

И в этот момент послышался какой-то звук за спиной… Какое-то легкое шевеление. Крыса? Мухомор выдернул пистолет, развернулся, сам похожий в этот момент на загнанную в угол крысу — нависающая лестница упиралась в спину, не давала разогнуться.

Ничего не увидел, но почему-то показалось, что серый прямоугольник за наполовину притворенной дверью стал несколько шире…

На улице продолжали грохотать мины — не слишком часто, но регулярно. Звуки разрывов сюда, внутрь здания, долетали достаточно ослабленными — и после очередного Мухомор вновь услышал какой-то неясный шорох — здесь, рядом, в каморке…

— Киргиз? — спросил Мухомор негромко, прикидывая, как послать несколько пуль веером, и при том самому не угодить под рикошет. Наверняка он, макака узкоглазая, больше некому…

Бесшумное движение в темноте он не увидел, скорее ощутил пресловутым шестым чувством, но сделать ничего не успел — что-то безжалостно и хрустко ударило в скулу. Яркий огненный всполох вспыхнул во мраке, и разлетелся тысячей искр, и они не гасли удивительно долго.

Как у него из пальцев выдирают рукоять чемоданчика, Мухомор не почувствовал.

2

На столе лежала пачка фотографий.

— Посмотри, — сказал Генерал.

Руслан посмотрел… Голое тело, вытянувшееся на земле, — заснятое с разных ракурсов. Кадр, запечатлевший голову крупным планом, сомнений не оставлял: Эскулап. Мало похож на себя, черты лица деформированы, нет знаменитой бороды, нет вообще ни одной волосинки — ни бровей, ни ресниц… Но узнать можно.

Никаких следов, свидетельствующих о насильственной смерти, Руслан на снимках не разглядел. Но на всякий случай спросил:

— Убит?

— Сам… Не самоубийство — выпил зелье старухи Ольховской, а оно… В общем, протухло за полвека. Природный вирус-W вне организма может жить годами. Но тут даже для него срок великоват оказался.

— Значит… — медленно начал Руслан.

Генерал перебил:

— Это значит, что мы с тобой в одной лодке, Русланчик. У меня не осталось ни одного живого экземпляра. И нет «пятьдесят седьмого», ни одной дозы, — чтобы экземпляр сделать. Соответственно, не получить сыворотку крови, из которой приготовляются необходимые тебе препараты. Сам знаешь: в твоем организме идет обратный отсчет, и стрелка все ближе к красной черте. Ситуация ясна?

— Ясна… — кивнул Руслан.

Куда уж яснее…

Генерал помолчал, размышляя: не добавить ли к продемонстрированному кнуту какой-либо пряник? Решил повременить. Мальчик слишком долго гулял без ошейника и поводка, и надо хорошенько присмотреться к нему, — сможет ли работать по-прежнему. Даже самые верные сторожевые псы дичают от вольной жизни.

Руслану, по странному совпадению, тем временем тоже пришла в голову «собачья» аналогия. Точнее сказать, «собачье» воспоминание…

Девять лет назад… Руслан, курсант предвыпускного курса, — в летнем отпуске. На родине, в Белгороде. Они с Иришей — пятилетней племяшкой — гуляют в парке, в старом, запущенном, давно превратившемся в стихийную зону отдыха на берегу Северного Донца. Бросают друг другу фрисби, или, по-русски говоря, летающую тарелку — пластмассовую, ярко-красную. Иришка смеется, бегает изо всех сил, стараясь успеть к месту падения тарелки… Потом к забаве присоединяется чья-то собака — овчарка, совсем молодая, не старше года, не успевшая утратить щенячьей игривости. Теперь тарелку бросает Иришка, собака гоняется за ней, смешно подпрыгивает, пытаясь схватить на лету планирующую игрушку — наконец хватает, приносит в зубах, кладет у ног девочки… И все повторяется. Развлечение обрывает резкий свист, в отдалении появляется человек с поводком в руках. И пес преображается — ни следа игривости, несется к хозяину, застывает у ноги — мохнатая боевая машина, готовая выполнить команду «Фас!»

Почему-то сейчас Руслан сам себе казался похожим на того пса… И неприязненно ждал, когда прозвучит команда.

— Возможность выкрутиться у тебя, и у меня одна, — заговорил Генерал. — И зовут ее Андрей Ростовцев. Где он?

— Он умер.

— Обстоятельства?

— Самоубийство. Застрелился…

— Та-а-а-к… Рассказывай. С самого начала, но без лишних подробностей.

Руслан рассказал, коротко, но вполне исчерпывающе. С начала — с того самого дня, когда к его кабинету пришли три человека с автоматами в руках, готовые превратить в решето начальника службы безопасности. Прямой лжи в рассказе не было, но среди пропущенных подробностей оказалось все, связанное с Наташей.

— Когда антидот подошел к концу, я предложил ему пистолет с одним патроном. Со спецпатроном. Я ведь не знал, что…

— Где тело? — быстро спросил Генерал.

— Похоронено. Не на кладбище, естественно.

— Где ты его зарыл?

— В тайге, случайно никто не натолкнется.

— Покажи, где… — Генерал встал, подошел к двери, гаркнул:

— Белик, карту!

Вернулся за стол, произнес задумчиво:

— Ладно хоть до кремации не додумался… Уж извини, Русланчик, никак я не мог дать объявление в газеты: дескать, власть у нас опять поменялась…

Руслан понял, что затевает начальник. Эксгумировать труп Ростовцева и выделить из него исходное сырье для штамма-57 — процедура уже знакомая, долгие годы возиться не придется… И все начнется сначала. Будут метаться в клетках мохнатые бестии, когда-то бывшие людьми… А он, Руслан, получит шанс прожить еще достаточно долго. Правда, в ошейнике и на поводке… Но все в мире имеет свою цену. Вновь вспомнился парк, и овчарка у ноги хозяина, готовая выполнить команду «Фас»! А еще Руслан понял: Генерал устранит Наташу, — даже если при подробном разборе полетов опять не упоминать ее ни словом. Старый волк привык проверять даже тех, кому доверяет, — проверит и подробный рассказ Руслана, и пошлет людей по его следам, и установит, что путешествовали они не вдвоем, а втроем… После чего источник опасной информации навсегда исчезнет. Да, охотничьим собакам лучше не вступать в близкие отношения с преследуемой дичью…

Он помедлил, прежде чем наклониться к принесенной Беликом карте. Потом решительно нарисовал карандашом крестик.

— Примерно здесь. Точнее могу показать на месте.

— Недалеко… — констатировал Генерал. — Ладно, все подробности твоей одиссеи проработаем чуть позже. А теперь поехали, время терять нельзя.

— Эксгумация?

— Она самая. Думаю, и в твоих интересах, чтобы мы побыстрее добрались до источника штамма.

Они вышли из заимки.

— Сворачиваемся! — приказал генерал. — Надя, сходи к радистам — пусть быстренько сделают мне связь с «шестеркой».

Плечистая темноволосая женщина пошагала к фургону с антеннами. А Руслан, услышав имя, наконец вспомнил, где и когда ее видел.

Ну конечно, прошлый Новый год, встреча Миллениума…

Офицерское общежитие. Веселые голоса, выстрелы шампанского, девичий смех, разудалая песня под гитару. Сегодня можно все, сегодня комендант отдыхает. Миллениум! Руслан попал сюда сразу после операции — с корабля на бал. В той же самой униформе; на правом рукаве — кровавое пятно. Никто не удивляется — и не такое видали. Недавно вернувшиеся ребята говорят о перестрелках и зачистках. Руслан молчалив, о его войне никому не расскажешь. Много пьет и присматривает себе девушку, — их сегодня здесь много. Руслану хочется забыть обо всем, хотя бы на эту ночь. Девушку зовут Надя, но она просит называть Надеждой, не любит сокращений… У нее маленький шрам от осколка, черкнувшего от уголка глаза к виску, а тело гибкое и сильное, по-мужски широкое в плечах, но становящееся от его прикосновений мягким, податливым, нежным; она нравится Руслану, и он, похоже, в ее вкусе, и они уходят вдвоем, в чью-то опустевшую комнату…

Когда Надежда вернулась от фургона, он улыбнулся ей, — она проигнорировала улыбку. Сделала вид, что впервые видит.

— Смотри, Русланчик… — протянул Генерал, наблюдавший за их пантомимой. — Надюша у нас девчонка боевая, чуть не в одиночку Логово разгромила…

Выспрашивать подробности Руслан не стал. И пытаться возобновить знакомство с «боевой девчонкой» не стал. Теперь уже ни к чему…

Однако понял, что Генерал сказал все неспроста — тот никогда и ничего не говорил просто так. Смысл фразы прост: Надюша «у нас», но не наша, держи ухо востро… Надо понимать, приставлена она новыми хозяевами, что безмерно раздражает Генерала.

3

Сознание Мухомор не потерял, — так, по крайней мере, ему показалось. Просто прекратил на некоторое время что-либо видеть, слышать, чувствовать. Перед глазами сверкали и переливались яркие, ослепляющие пятна, в ушах стоял тягучий гул. Своего тела Мухомор не ощущал.

Потом гул смолк, и он почувствовал, что лежит на холодном и твердом полу каморки, что в руке нет чемоданчика, в другой — пистолета… Однако слепящий свет никуда не исчез. «Фонарь…» — понял Мухомор. Но разглядеть, кто же светит ему в лицо, никакой возможности не было.

Впрочем, неведение долго не продолжалось.

— Очухался, гнида? — прозвучал негромкий и знакомый голос.

Кастет… Никуда не уехал… Пробрался в «Салют», выследил Мухомора, подкрался, маскируя шаги грохотом взрывов… И пустил в ход любимое орудие, — из-за которого, собственно, и получил свое прозвище. Значит, и минометный обстрел — его рук дело? Там, на холме, засели его приятели-отморозки, тоже не уехавшие в Сибирь? Мухомор сообразил, что давненько не слышит взрывов.

— Т-ты… — начал было Мухомор. Язык ворочался с трудом.

— Я, я, — оборвал Кастет. — Кыргыз твой опарышей кормит.

— А… остальные…

— Хавальник схлопни. Остальные в поезде едут, водку пьют. А мы с тобой сейчас побазарим душевно и ласково.

Насчет того, чем закончится ласковый и душевный разговор, обольщаться не стоило… Непонятно лишь, чего ждет от «базара» Кастет. Просто решил покуражиться напоследок? Неважно… Надо тянуть время, силы возвращаются, скоро можно будет попытаться переломить ситуацию…

— Лежишь и лоб небось морщишь, на чем прокололся? Сявка ты дешевая… Я ж еще в Логове засек, как ты чемоданчик-то этот втихаря замылил. А сегодня с Кыргызом по душам потолковал, с чуркой жадной. Соловьем запел желтопузый, все как есть выложил… Да только ты, сдается, и его наколоть решил.

Мухомор почти не слушал, напряженно прокачивал ситуацию, прикидывая шансы. Было их, шансов, немного. Можно сказать, совсем не было. Складной нож слишком далеко, а Кастет светит фонарем и наблюдает за каждым движением — самого его не видно, но наверняка держит пистолет наготове… Мухомор мог бы попробовать разобраться с ним голыми руками, но больно уж позиция неудобная: над головой нависает лестница, и тех долей секунды, что потратишь, из-под нее вылезая, — вполне достаточно для выстрела, а то и двух… Вот если бы что-то отвлекло отморозка…

И тут Мухомору пришла в голову идея. Рискованная, но выбора нет.

Кастет перешел к конкретным вопросам:

— А теперь колись, сука, — что тут за херня с минометом? Кого из наших на это дело подписал?

Вместо ответа Мухомор негромко застонал и коснулся разбитой скулы. Липкое, горячее… Кровь. От души засандалил, гаденыш.

Он совершенно естественным движением опустил руку чуть ниже, нащупал в нагрудном кармане плоскую коробку.

— Колись, говорю! Или коленку прострелить, чтоб разговорчивей был?

«Щенок, — подумал Мухомор, нащупав и нажав сквозь ткань маленькую кнопку. — Фильмов насмотрелся…»

И в самом деле, только в голливудских боевиках положительный герой простреливает отрицательному колено, — и продолжает допрос как ни в чем не бывало. В реальной жизни клиент при этом мгновенно теряет сознание от болевого шока и к дальнейшей беседе не способен…

Нажатие следующей кнопочки, как знал Мухомор, сопровождалось коротким писком… Он застонал — на сей раз громко и болезненно — чтобы тот писк заглушить. И сказал, тоже громко, пока ублюдок и в самом деле не пальнул:

— Пельмень там, на горушке! С Караокой! — назвал он прозвища бойцов, первыми пришедшие в голову. По всему судя, Кастет не был свидетелем отбытия шестерки, захватившей «Лендровер».

— Караока? — в тоне Кастета слышалось недоверчивое удивление. — Да ты, баклан, сдается мне…

Что там именно ему сдавалось, так и осталось неизвестным. И стало совершенно не важным, потому что Мухомор нажал на третью кнопку — круглую, большую, размером с пятак советских времен. Располагалось она в центре коробочки и была очень тугой, пришлось надавить изо всех сил, — но так, чтобы Кастет не заметил.

Сработало мгновенно.

Оглушительный грохот. «Салют» содрогнулся, от крыши до фундамента. Казалось, что стены пришли в движение и сейчас обрушатся, погребут под собой. Восемь килограммов пластита — заряд не шуточный.

Мухомор атаковал — мгновенно откатился, сгруппировался, прыгнул. Расчет оказался точен — ошарашенный близким взрывом Кастет прозевал начало атаки.

Рисковать, отбирая пистолет, Мухомор не стал, все-таки физическое состояние оставляло желать лучшего. Отшвырнул с дороги Кастета, бросился у выходу из каморки. У самой двери присел, угадав: сейчас грянет выстрел.

Бабахнуло, пуля ударила полуоткрытую дверь. В следующий миг Мухомор, не вставая, буквально выкатился наружу, тут же ушел перекатом с линии огня, дернул за тоненькую, резанувшую ладонь проволоку.

У Кастета оставался шанс потоптать еще грешную землю — если бы, позабыв про осторожность, он тотчас же выскочил из каморки следом за беглецом. Но Кастет, на свою беду, голову не потерял, — приближался к двери медленно, пистолет наготове. И прикидывал, водя лучом фонаря по сторонам: что бы швырнуть наружу, отвлекая внимание…

Мухомор, прижавшись к стене, ждал, — три с половиной секунды показались ему вечностью.

Потом граната взорвалась, и каморка наполнилась огнем и смертью.

Глава одиннадцатая

Цена жизни и смерти в твердой валюте

Мы получили по шесть тысяч долларов на брата — и все золотом. Такая была куча деньжищ — смотреть страшно!

1

Минометчиком-профессионалом Макс не был.

В Боснии он встречал виртуозов этого дела, демонстрировавших настоящие чудеса — как в скорострельности, так и в точности. Знал человека, с первой же мины (!) угодившего в неосмотрительно оставленный открытым люк БТР… Наблюдал за работой расчета, действующего с непредставимой, казалось бы, скоростью: когда на вражеских позициях взрывалась первая мина, в ствол миномета опускали уже двадцатую — а воздухе летели к цели еще восемнадцать.

Максу до тех кудесников было далеко. К тому же работать пришлось в одиночку, что отнюдь не убыстряло процесс. К тому же старые, копаные мины порой не срабатывали, оставались в стволе — и тогда в стрельбе наступала долгая пауза.

Но побить существующие рекорды Макс и не собирался. Когда из мобильника прозвучал спокойный голос Граева: «Гости выехали, жди», — Максу надлежало за пять минут расстрелять столько мин, сколько успеет — и затем смываться.

Но он решил внести самочинную корректировку в план действий. Потолковать с гостями. Кто знает, как там у Танцора дело обернется, подвалят в самый ненужный момент вернувшиеся с холма лбы — и испортят ему все танцы-пляски…

Вдали послышался шум двигателя штурмующей холм машины. Макс опустил в ствол мину — громкий хлопок, и тронутая ржавчиной смерть по крутой дуге полетела к цели. Ну и хватит, хорошего помаленьку…

Макс подхватил автомат и побежал к заранее присмотренной позиции.

…Граев тем временем благословлял людей, расстеливших позади ограды «Салюта» сплетения проволоки-пу?танки. В сгустившейся темноте была она совершенно незаметна, да и при дневном свете, наверное, разглядеть в густой траве стальную паутину было бы нелегко. Короче говоря, Граев запутался, и освободился лишь через пару минут энергичной работы ножом и приглушенной ругани.

Потеряв эти минуты, он сохранил жизнь, — не больше и не меньше.

Потому что в «Салюте» что-то взорвалось, и взорвалось не слабо — как раз в той части здания, на окна которой Граев нацелился, собираясь проникнуть внутрь…

Он прижался к земле, спасаясь от падающих обломков и осколков стекла. Тут же прозвучал выстрел, затем еще один взрыв, значительно слабее, — оба где-то в глубине «Салюта».

Граев выжидал, опасаясь новых пиротехнических сюрпризов. Тишина… В здании разгорался пожар — медленно, неохотно, лишь первые языки пламени показались в проеме вынесенного взрывом окна.

Затем распахнулось другое окно — дальнее, уцелевшее. На улицу выпрыгнул человек, двинулся вдоль фасада — явно спешил, но походка неуверенная, спотыкающаяся… Зацепило взрывом? В руке человека блеснул алюминиевым отблеском чемоданчик, а на голове…

Стемнело окончательно, но отсветы пламени не позволили усомниться: то, что Граев в первый момент принял за экзотический головной убор, на самом деле — знаменитая пятнистая плешь Мухомора.

Он вскинул «беретту», затем опустил… Может повториться история с Водолазом, надо брать целым и невредимым.

Окликнул громко, но поднеся к губам ладонь — так, чтобы звук ушел несколько в сторону:

— Поговорим, Михалыч?

Мухомор, и в самом деле носивший это отчество, отреагировал мгновенно. Выстрелил на голос.

2

Дорога до указанной Русланом точки занимала около часа — если приноравливать ход колонны к самым медлительным машинам. Генерал мог оказаться на месте быстрее, но не стал спешить. Хотел неторопливо обдумать все расклады, вытекающие из последних событий.

Хотел обдумать — а вместо этого уснул, едва вырулили на большак.

Со сном у Генерала в последние месяцы происходило нечто странное. А может, и не странное, — возрастное. Всю ночь не мог уснуть, лежал, ворочался, не выдерживал, вставал, пытался работать — не получалось… Зато днем так и клонило в сон. Фармакология не особенно помогала, хотя, конечно же, к услугам Генерала имелись снадобья самые совершенные. Нет, действовали они вполне исправно, — но химический сон без сновидений отчего-то изматывал организм пуще бессонницы.

А в те тридцать-сорок минут, в которые Генерал позволял себе подремать днем, снились сны — удивительно яркие и жизненные, но оставлявшие по пробуждении чувство пронзительной, щемящей тоски…

Сегодня приснилась Ганна… Приснилась последняя их встреча на берегу — на высоком, заросшем редко стоящими буками берегу впадающей в Тиссу речонки. Ганна уходила на запад, звала с собой: их поредевшая боевка выводила в Мюнхен одного из последних уцелевших функционеров Центрального Провода. Людей не хватало, пришлось взяться за автомат и Ганне…

Генерал (тогда еще младший лейтенант МГБ, работающий под прикрытием сочувствующего) знал: никто из них не дойдет, операция с самого начала под контролем. Бандитское подполье после ликвидации Шухевича распадалось на глазах; и в окружном, и в территориальном проводе давно сидели агенты-стукачи…

Он знал, что Ганна обречена, что пленных брать не будут — отмена смертной казни, объявленная четыре года назад, не поможет убийцам, с головы до пят залитым кровью… Знал, и хотел сказать: не уходи, останься, вот-вот будет большая амнистия, ты же всего лишь связная, не ты сжигала дома евреев и поляков вместе с жителями, не ты приколачивала гвоздями детишек к заборам и деревьям… Хотел сказать — и не мог. Не имел права. Так и не сказал. Она ушла, и больше он ее не видел. Даже мертвой.

Теперь, в приснившемся полвека спустя сне, все повторялось в мельчайших подробностях: так же шелестели буки молоденькой, только распустившейся листвой, так же догорал закат, — закат последнего дня месяца березня 1953 года… Разговор тоже повторялся в деталях, слово в слово, — и Генерал понял, что сейчас он все-таки скажет. Нарушит приказ, поставит под угрозу успех операции, — но скажет.

Не успел.

В ухо ворвался чей-то негромкий голос — чужой, не Ганны. Чужая рука осторожно коснулась плеча… Наверное, спросонья он посмотрел на разбудившего Белика с ненавистью, — майор, и без того всегда выглядевший робеющим, отшатнулся.

Цветные и яркие призраки минувшего уходили, развеивались… Исчезла буковая рощица на высоком берегу, исчезла статная девичья фигура в нелепо сидевшей униформе мышастого цвета… Лишь бездонные темные глаза Ганны по-прежнему стояли перед мысленным взором Генерала. Ее странный прощальный взгляд, значения которого он тогда так и не понял.

Понимание пришло внезапно — сейчас, после короткого, подкравшегося в дороге сна. Она ЗНАЛА. Знала всё про него, про псевдо-Грицка, про младшего лейтенанта МГБ Николая Галаца… Но промолчала. И он избежал страшной, лютой смерти. А она… Как, откуда узнала? Наверное, мог бы догадаться и раньше, женившись, — супруга как-то сказала, что после некоторых, особенно бурных ночей он говорит в предутреннем сне странные вещи, и с тех пор у них были раздельные спальни… Мог догадаться. Но не позволял сам себе.

Подчиненные поглядывали на него с недоумением, переходящим в откровенную тревогу. Генерал собрался, взял себя в руки, вылез из машины.

— Где? — коротко спросил у Руслана. И сам изумился, до чего же немощно прозвучал его голос… Проклятая бессонница.

— Здесь, метрах в семидесяти, отсюда не видно, — Руслан показал рукой на густые заросли кустарника.

Генерал без всякого интереса повел взглядом вокруг. Рядом серебрилась река — он попытался вспомнить название, совсем недавно виденное на карте, и с удивлением понял, что не может… С памятью явно творилось что-то неладное, это все она, бессонница, — пытался успокоить себя Генерал и сам себе не верил.

На берегу раскинулись бревенчатые строения, на вид давно позаброшенные. От причала остались лишь торчащие из воды столбики. Ржавая цистерна, снятая с колес и водруженная на сваренный из столь же ржавых швеллеров постамент, отчего-то казалась космическим аппаратом, прилетевшим из очень далекой и очень бедной галактики.

— Что здесь было? — спросил Генерал, стараясь, чтобы слова прозвучали громко, чтобы заглушили неприятный, нарастающий гул в ушах. К чертям, по возвращении сразу же к медикам, хватит себя обманывать: несокрушимое здоровье давно перестало быть таким уж несокрушимым.

— Бывшая стоянка рыбаков-артельщиков, лет двадцать как заброшена, — сказал Руслан, и задумавшийся Генерал не сразу понял, что прозвучал ответ на его вопрос.

— Приступайте, — махнул он рукой. — С трупом нежно обходиться, как с любимой девушкой. Сразу в контейнер, и в машину…

Началась деловая суета, лишь Руслан остался на месте, глядя на начальника. Генерал встретился с ним взглядом, и… В груди, слева, тревожно заныло.

Нет, не может быть… Наваждение.

Руслан улыбнулся чуть виновато и пошагал следом за остальными.

Чушь какая привиделась… Глаза у Руслана зеленые с желтизной, и ничем, абсолютно ничем не похожи на… С чего ему вдруг померещилось, что взгляд мальчишки точь-в-точь похож на тот, давний, последний взгляд Ганны?!

Генерал деревянными шагами прошагал в сторону, к низенькой хибарке без окон, лишь с небольшими отдушинами под самой крышей. По въевшейся привычке мгновенно анализировать все увиденное задумался было: что за строение? Для чего использовалось? Сушили сети? Вялили рыбу? Потом мысленно сплюнул: тьфу, да какая разница… Тяжело опустился на бревно, вытянул ноги, прислонился спиной к стене. Боль в груди помаленьку отпускала… Или так лишь казалось Генералу.

…Когда ударили автоматные очереди — там, в зарослях кустарника, куда Руслан увел людей с лопатами, в респираторах и костюмах химзащиты, Генерал ничуть не удивился. Операция просчитана филигранно, и засада на берегу пограничной реки Тиссы знает свое дело… Но бывают же чудеса на свете??!!! Если не бог, в которого он не верит, то хоть слепое стечение обстоятельств может подарить ему чудо?! И Ганна останется жива…

Стрельба стихла.

Жива или нет? Ничего важнее на свете не осталось…

Подскочила с докладом Надежда: Руслан съехал с катушек, отобрал автомат и застрелил двоих, и еще двоих ранил, прежде чем самого уложили, — говорила быстро, горячо и не сразу поняла, что Генерал ее не слышит, и что смотрит не на нее — куда-то далеко, в только ему видимую даль…

О том, что в раскопанной могиле нет тела Ростовцева, что там лежат лишь два трупа: боевики Ивашова-Мастера, не вернувшиеся с летней охоты на Эскулапа, — Генералу уже не стали докладывать.

Он не замечал суету вокруг, и не почувствовал ни рук, торопливо расстегивающих его одежду, ни холодную сталь иглы, впившуюся в кожу… Потому что КТО-ТО, отвечающий за чудеса, — подарил-таки ему ЧУДО, и Ганна осталась жива, и вернулась, и они шли высоким берегом над журчащей речушкой, под буками, шелестящими молодой листвой, шли куда-то далеко-далеко, где нет ни выстрелов, ни взрывов, ни залитых кровью схронов, ни МГБ, ни УПА, нет ничего, что бы помешало им быть вместе…

…Человек, склонившийся над грузным телом, выпрямился. Скорбно покачал головой. Белый халат он не носил, ходил, как все тут, в камуфляже. Однако был врачом, из новеньких, многого не знавшим. И слегка обижался на полученный псевдоним «Фельдшер» — могли бы уж «Доктором» назвать, или хотя бы «Эскулапом»… Он не знал, что люди с такими псевдонимами некогда работали в Лаборатории.

А давать живым прозвища мертвецов — крайне дурная примета.

3

Чемоданчик был набит деньгами. Почти полностью, лишь сверху лежали несколько папок с документами.

Граев посмотрел номинал купюр, сосчитал пачки… Если перевести из евро в рубли, то получится… Однако… Понятно, отчего покойный Мухомор недрогнувшей рукой списал в расход всех своих коллег.

Да ты богат, Граев… Теперь и в самом деле можно покинуть эту страну, начать новую жизнь, — с новыми документами и с новой внешностью.

Только вот не хочется…

Ничего не хочется… Отдать бы всю эту груду хрустящих бумажек — и вернуться в августовский день, две недели назад: Саша, счастливая, улыбающаяся, выходит из универсама, а он стоит рядом с коляской, и тоже улыбается, хоть и чувствует себя чуть глуповато…

Странно… В руках волшебная лампа, принявшая вид набитого деньгами чемоданчика, — лампа, готовая выполнить все желания. Все, кроме самого главного. Но других желаний нет как нет.

Всё ушло, всё кончилось, и даже сложенный в отместку штабель трупов не поможет вернуть потерянное… Не осталось ничего, лишь груда резаной бумаги с изображением европейских архитектурных красот.

Поздно свалился на голову этакий подарок судьбы, слишком поздно…

Он вынул из чемоданчика папки с документами — после почитает. Взял несколько пачек, распихал по карманам… Задумчиво посмотрел на остальное.

Затем выдернул из папки первый подвернувшийся под руку лист, скомкал, не глядя на содержимое. Пристроил в щелку между пачками. Поднес огонек зажигалки. Отчего-то казалось: стоит совершить это жертвоприношение — и что-то вернется… Нет, не Саша, конечно же, до такой степени крыша у него еще не съехала. Вернется что-то другое, или хотя бы стремление к чему-то другому…

Черное пятно медленно расползалось по бумаге, покрытой строчками. Язычок пламени потянулся вверх. Граев смотрел заворожено, как буквы исчезают, одна за одной, — теперь в документе можно было прочитать слова, невидимые раньше в синюшном свете вмонтированной в крышку лампочки…

Он стремительно, обжигая пальцы, выдернул из чемоданчика охваченный пламенем лист. Торопливо затоптал, потом тщательно расправил обгоревшие обрывки, подсветил фонарем, вчитался в то, что осталось от текста…

Фамилия, успевшая привлечь внимание Граева, исчезла. Однако еще раз упоминалась в уцелевших от огня строчках.

Та же самая фамилия стояла в полученной от Мельничука копии литерного дела — на титульном листе, в правом верхнем углу. Сомнений нет — вот и он, «большой хрен в больших погонах».

Мухомор перед смертью ничего толкового не сказал про убийство Саши — сам ничего не знал, лишь слышал краем уха, что один связанный с «Проектом-W» высокий ментовский чин пользуется для деликатных дел услугами бригады киллеров-профи…

Граев решительно захлопнул чемоданчик. К чертям глупое пижонство! Дело предстоит большое, и сколько понадобится денег, предугадать невозможно.

По трассе, проходившей в сотне метров от пригорка, где сидел Граев, изредка проезжали машины, рассекали ночь светом фар. Одна остановилась, трижды мигнула — с дальнего света на ближний. Граев недоуменно всмотрелся — силуэт ничем не напоминал его «Ниву». Подошел поближе — ну точно, тот самый «Лендровер»… Он вообще-то догадывался, что Макс занялся самодеятельностью — слышал автоматные очереди, донесшиеся с вершины холма.

— Ну и где моя машина? — мрачно спросил Граев, распахивая дверцу.

— Извини, не уберег… — развел руками Макс. — Изрешетили, гады… Но я с ними тоже не церемонился, больше хулиганить не будут.

Потом он удивленно присвистнул, глядя на пачки банкнот, которые Граев вынул из разгрузки и выложил на сидение.

— Твой гонорар. С премиальными. А это… — Граев убрал одну пачку обратно, — …штраф. За изрешеченную машину.

— Гра-а-а-ев… — протянул Макс, сообразив, насколько велика сумма. — А нет ли у тебя на примете еще работенки?

— Найдется. Но вдвоем не потянуть… Нужны еще трое-четверо. В том числе снайпер и спец в минном деле.

— Есть один минер на примете… Ладно, потом обкашляем. Пора мотать отсюда, пока дороги не перекрыли. Салют-то не хилый получился.

— Денежки прибери, — кивнул на сидение Граев.

— Квартиру куплю… — мечтательно сказал Макс, сгребая пачки. — С семи лет на казенных койках сплю… Ты не представляешь, Танцор, что это такое — свой дом иметь, семью…

— Представляю, — сказал Граев, сам почувствовав, как нехорошо дрогнул голос.

А потом замолчал, и молчал всю дорогу до Питера.

Часть вторая

ТАНЕЦ НА БИС

(ПЯТЬ ЛЕТ СПУСТЯ)

СТАЯ — I

(апрель)

…Мать Любки Соколовой всегда требовала, чтобы друзья-приятели дочери называли ее не по имени-отчеству, и не «тетей Мариной», — но просто Мариной. Требовала — и добивалась своего.

Честно говоря, основания для такого обращения имелись, — родила она дочку сразу после школы, на выпускном вечере платье весьма свободного покроя не могло скрыть округлившийся животик. (Папаша появления на свет наследницы не дождался, угодил в армию, — и, отслужив, так в Омут и не вернулся.) К тому же выглядела Марина Соколова моложе своих тридцати с небольшим лет — многие при первом знакомстве принимали ее за старшую Любкину сестру. А в последний год Костя заметил, что Марина поглядывает на него… ну, в общем, с интересом. Мужчин ее возраста в деревне не было.

Но сейчас в ее взгляде, устремленном на перемазанного болотной грязью мальчишку, ничего, кроме тревожного удивления, не читалось.

— Она же сказала, что с вами пойдет… Что случилось, Константин?

Она всегда называла Костю так, полным именем.

Он постарался сделать спокойное лицо.

— Ничего не случилось… На болоте разминулись, думал — она уж дома…

— Не-ет. Не приходила… — медленно сказала Марина. И тут же резко, как выстрелила: — Ничего не случилось?! Да на тебе же лица нет! Рассказывай!

Он рассказал — сбивчиво и путано.

Ну пошли они, значит, на болото. За весенней клюквой — за самой сладкой, подснежной… Он, да Любка, да Зинка Дулева, да Санька Гладышев. Хотел Юрчик, Зинкин брат, увязаться, — не взяли, мелкий, заноет быстро, домой запросится…

(Их четверка была самой закадычной, не разлей вода, компанией. Других сверстников в Омуте нет: вместе ездили в школу — за пятнадцать километров, на разбитом «ЛАЗе», собиравшем ребятню с пяти окрестных деревень. И после школы держались вместе…)

Ну, значит, клюкву собирали… Разошлись по болоту, друг друга не видели, перекрикивались. А потом… Потом не иначе как медведя черти с лесу вынесли. Он-то сам не видел, значит, слышал только: кусты трещали. Может, и не медведь. Лось может. Или вообще человек. Ну вот… Но Гладыш, значит, заорал во всю мочь: медведь, тикаем! Ну, он и побёг. Вдруг и вправду… И другие побегли, кто куда.

Рассказ Костика соответствовал реальным событиям лишь отчасти. Клюкву они с Любкой не собирали, успеется, — целовались на небольшом пригорке, прогретом и высушенном апрельским солнышком. И не только целовались… Любка, не иначе как от весны задуревшая, даже под лифчик залезть позволила — не шутка, с Нового Года такого не было, когда вчетвером втихаря бутылку портяшки опростали. И он, Костик, уж размечтался сдуру: может, как раз сегодня… Тут, на пригорочке… И вдруг Гладыш со своим «медведем». Костик в медведя не поверил. Услышал треск кустов и решил, что это их Сазон выследил, жлобина злоёбистая. Он, с армии вернувшись, вокруг Любки, как кот вокруг сала, а Костику, значит, ноги грозил выдергать, педофил хренов.

Ну Костик и дунул с пригорка, ноги спасаючи, а Любка отстала, одежку в порядок приводила…

Но самое главное Костик не хотел вспоминать. Твердил себе: почудилось, почудилось, почудилось… Почудился ему — когда уже отбежал изрядно — истошный, дикой болью напоенный крик, донесшийся с болота. Девичий крик.

— Пошли, — сказала Марина. Очень нехорошим голосом сказала.

Потащились на болото. По дороге завернули за Тимофеичем — старый хрыч повонял, как положено. Но тоже с ними поплелся — двустволку прихватил, пару патронов в карман сунул. Всю дорогу трундел: не было, дескать, этим годом берлог в округе, не должо?н бы медведь забресть, он зверь основательный, за угодья свои держится… Но Марина знай подгоняла.

Вышли к тому пригорку, от него по болоту пошли. Покричали — не отзывается никто. Разошлись по сторонам, невдалеке друг от дружки. Клюквы под ногами хватало, да толку-то, — не в карман же собирать, Костик свое ведро пластмассовое впопыхах уронил, споткнувшись, когда бежал без оглядки.

Потом глянул: никак краснеется что-то за кочкой дальней? Не его ли ведрышко? Скорей туда, а там…

Оцепенел Костик. Крикнуть — не получается, убежать — не получается… И смотреть на ЭТО не может, и отвернуться — никак…

Тут Тимофеич с другой стороны подбрел — так на кочку и сел. И — обед себе под ноги… Скорчился, разогнуться не может, вроде уж и нечем — а всё ж пёрхает, пустой желудок вывернуть пытается…

А Костик тихонько взгляд отвести попробовал. Хитро так: что б не на всё сразу смотреть, а на что-то одно, не страшное. Вот сучок лежит, обычный сучок, еловый… а рядом что? — шишка, нормальная почти, ничего, что красным заляпана; а еще чуть в сторону…

Не стоило ему в ту сторону — то самое углядел, что издаля за красное ведро принял… Лифчик Любкин… По одной чашечке только и узнать — вторую будто кто пожевал, да не понравилась, выплюнул.

Странно вот — остальное вроде и страшнее, а сломался Костик на том лифчике, заплакал-зарыдал, словно пацан малолетний…

Но тут Марина подбежала. И за ее криком Костикова плача не слышно стало.

Глава первая

Развлечения в чикагском стиле

Держитесь как можно дальше от воды, чтобы чего-нибудь не случилось, потому что вам на роду написано, что вы кончите жизнь на виселице.

1

Была ночь.

А может, утро — в июне месяце в этих краях разобрать трудно. Но было светло.

И был мост.

Который Джазмен использовал для своих любимых развлечений в стиле чикагских мафиози двадцатых годов.

Для убийств.

Мост начали ремонтировать очень давно, чуть не двадцать лет назад, еще при социализме с человеческим лицом… Собирались года за два-три укрепить опоры и заменить перекрытия, восстановленные после войны на скорую руку и совсем обветшавшие.

Но благое начинание подкосила перестройка вкупе с новым экономическим мышлением: стройматериалы дорожали, инфляция растворяла выделенные фонды, как политура растворяет печень алкоголика; поставщик металлоконструкций оказался вдруг за границей — как следствие, долларовые цены, предоплата и возня с растаможиванием. Потом приватизированное РСУ — подрядчик долгостроя — как-то подозрительно быстро обанкротилось, уступив по остаточной стоимости наиболее ценное оборудование в частные фирмочки бывших своих руководителей… Потом дефолт на пару с банковским кризисом прикончили очередного генподрядчика… И в конце концов подряд на реконструкцию оказался в руках Джазмена, у которого были свои причины не спешить с ее завершением.

Нет, конечно, совсем уж без моста город не остался — как-никак проходило по нему шоссе бывшего союзного значения, связывавшее город аж трех революций со столицей союзной республики, а ныне ни от кого, кроме МВФ, не зависимого прибалтийского государства.

И автомагистраль немного удлинили, пустив в объезд, по другому мосту, в нескольких километрах ниже по течению. Местным приходилось давать изрядного крюка, чтобы попасть в заречную часть города (по виду — в настоящую деревню). Но ничего, привыкли, даже радовались, что «евролайновские» автобусы и дальнобойные фуры в объезд города газуют к границе, неожиданно оказавшейся в двадцати с небольшим верстах к западу.

А недостроенный (вернее, недочиненный) мост Джазмен использовал для своих любимых развлечений в чикагском стиле.

Для убийств.

Была ночь…

Наполненная соловьиными трелями белая ночь… Нет, все-таки, пожалуй, раннее утро — солнце всходило, и только высокие обрывы восточного берега не пускали прямые солнечные лучи на мост…

Утро начиналось славное — тихое, безветренное, прохладное — но обещавшее жаркий денек. И умирать в такое шикарное утро совсем не хотелось. Хотя трудно найти время суток и погоду, при которых это занятие покажется подходящим личности, не мечтающей о суициде.

…Макс изобразил все на славу — реагировал именно так, как должен был бы отреагировать человек, постепенно доходящий до того, что с ним хотят сделать и проникающийся убеждением, что все это всерьез.

Сначала дрожащим голосом пытался объяснить, что шутка вполне удалась, что он, Макс, всем проникся, все осознал и по гроб жизни на пушечный выстрел не приблизится к владениям Джазмена; потом стал выть, дергаться, пытаясь вырвать ноги из быстро твердеющего раствора — ему выкрутили руки за спину и чувствительно врезали повыше уха.

Макс обмяк.

Покорно сглотнул поднесенный стакан, пролив половину на подбородок, — дешевая водка обожгла горло — и продолжал смотреть на Джазмена затравленно, но как бы с надеждой: может, все-таки шутка, может сейчас они развернутся и уйдут, оставив его на мосту в одиночестве с зацементированными в оцинкованной банной шайке ногами — освобождайся, мол, как знаешь… На самом деле никаких иллюзий он не питал.

Джазмен, сидевший чуть в сторонке, на специально привезенном раскладном стульчике, смотрел на него внимательно, с нехорошей улыбкой — он-то знал, что шуткам здесь места нет. Макс, если говорить честно, тоже знал, и, опять-таки если честно, на самом деле боялся только одного: переиграть. Переиграть настолько, что ему, вопреки обыкновению, свяжут руки.

Гориллообразный гуманоид из охраны Джазмена потыкал затвердевший раствор, повернулся к шефу и с тупо-радостным лицом поднял вверх большой палец: готово, можно начинать. Этот скуловорот откликался на прозвище Гоша, и, насколько понял Макс за полсуток знакомства, отличался собачьей преданностью Джазмену в сочетании со слоновьей силой (только силой — по части сообразительности любой из клыкасто-хоботастых великанов дал бы ему сто очков вперед).

Это не цемент, пришла Максу совершенно несвоевременная мысль, цемент не мог так быстро застыть, это какая-то смесь на основе алебастра…

— Ну что? Речь какую скажешь на прощание?

Джазмен спрашивал сидя, так и не поднявшись со своего стульчика. Его отделяло метров пять от Макса, стоявшего с зацементированными в тазике ногами на краю большого проема — отсутствующего перекрытия в центре моста. Вид у Джазмена был лениво-скучающий — похоже, ему уже начали приедаться дурные забавы в стиле Чикаго времен сухого закона…

…Он не попадает в кадр! Чертов забор прикрывает его от Райниса и нацеленного объектива!

Сплошной забор из не струганных и неокрашенных двухметровых досок прикрывал центр моста, где ударники капиталистического труда меняли перекрытие — якобы. И где развлекался Джазмен — точно. Макс и Райнис облазали высокий восточный берег в поисках точки, с которой объектив — чуть меньше и слабее пулковского телескопа — позволял заснять редкое в наше время и в наших широтах действо…

И все оказалось напрасным.

Джазмен не попадал в кадр.

Надо было рисковать и Макс произнес спокойно, с расстановкой, совершенно не вписываясь в прежний свой имидж:

— Ну что тебе сказать? Сказать, что ты пидор? Так это сказать слишком мягко, это — не сказать ничего. Скорее ты — вышедший в тираж пидор, чья педерастическая задница уже мало кого привлекает. Достаточно?

Подействовало! Пожалуй, глухие слухи о нестандартных пристрастиях Джазмена имели под собой почву… Джазмен вскочил — стульчик коротко грохнул по бетону — прыжком надвинулся на Макса, выдернул из внутреннего кармана пушку…

Кольт модели 1917 года… Ха! Эта хромированная игрушка, точная копия любимого оружия бутлегеров двадцатых годов, стоила не меньше ящика ТТ или Макаровых. Но главное было не это. Джазмен попал в кадр! И Макс испуганно отдернулся от блестящего ствола — достаточно, все в порядке, провоцировать выстрел незачем…

В единственной извилине Гоши-гориллоида копошилась мысль: хозяина оскорбили, стоит что-то предпринять… Но что надо сделать, умственные способности телохранителя понять никак не позволяли. Дать по роже? Пудовый кулак нерешительно качнулся в сторону Макса, взгляд метнулся к шефу в поисках одобрения.

— Не копошись, — процедил Джазмен с неприятной улыбкой. — Он хи-и-и-трый, он легкой смерти ищет…

Кольт снова бесследно исчез в недрах клубного пиджака. Джазмен смахнул с рукава несуществующую пылинку и сказал Максу почти даже ласково:

— Не торопись… Щас много интересного посмотришь… Зуб даю: зенки вот так от изумления вылупишь…

Он пальцами обеих рук показал, как вылупятся от изумления зенки — судя по всему, Максу предстояло заткнуть за пояс крабов и прочих существ, коих природа наградила глазами, способными выдвигаться из черепа.

— Всю жизнь оставшуюся будешь удивляться, — продолжил Джазмен живописать ожидающие Макса развлечения. — Всю-всю, на сколько дыхалки хватит…

Макс не слушал его. Впервые он позволил себе взглянуть на дальний восточный берег, высокий и обрывистый. Там, сквозь зелень кустов, вполне мог поблескивать объектив… Но хотелось надеяться, что не поблескивает и ненужного внимания не привлекает.

Никакого блеска Макс не разглядел, и торопливо отвел взгляд в сторону, словно напоследок оглядывая окрестности. Вдали, гораздо левее, где возле белой громады собора стояла на постаменте гаубица времен то ли отечественной, то ли гражданской войны, кажущаяся отсюда совсем крохотной, — и там он заметил какое-то движение… Или показалось, вглядываться было некогда, потому что Джазмен приказал Гоше без слов, коротким жестом: заканчивай.

Гуманоид радостно осклабился и изо всех сил навалился на совковую лопату, упиравшуюся в тазик.

— Н-не над-а-а-а-а! — заверещал Макс, и не замолк до самого конца.

Жестяное днище скрежетнуло по бетону, шайка медленно выползала за край перекрытия — на четверть, на треть, почти на половину донца… Качнулась вниз, Макс не замолкал, нелепо взмахнул руками, словно пытаясь ухватиться за воздух — не получилось…

— В воду, жаба!!! — проорал Гоша ритуальное напутствие из «Человека-Амфибии».

Макс полетел в реку «солдатиком», как прыгают пацаны, только начинающие осваивать искусство ныряния — только вот тяжелый груз к ногам при этом обычно никто не крепит…

Джазмен и Гоша наклонились над проемом. Глядели, как опадает взметнувшаяся звонким всплеском вода и расходятся гаснущие круги. Несколько пузырей вырвались наверх над местом падения. Больше поверхность ничто не тревожило.

— Утоп, как Муму. А говорят — говно не тонет… — произнес Гоша свою всенепременно, каждый раз произносимую эпитафию — в отличие от фразы про жабу, он сочинил ее сам, и очень тем гордился.

2

Фирменный бензин предназначался для зажигалок «Зиппо» — ароматизированный, кристально-прозрачный. Но облитая им сумка с одеждой занялась дымно и чадно — совсем как от какого-нибудь плебейского семьдесят второго.

Человек отодвинулся от огня, стоял, равнодушно глядя на пламя. Потом достал из кармана паспорт, по одной вырвал из него страницы. Скомкал, подбросил в костер. Туда же полетела дерматиновая обложка.

Когда в огне почернела смятая страница с фотографией, изображавшей человека, он нагнулся, поднял валявшуюся под ногами тополиную ветку и тщательно размешал оставшийся от бумаги пепел.

Алеся Мациевича не стало.

Свидетелей исчезновения гражданина республики Беларусь не нашлось — пустырь неподалеку от Витебского вокзала был в этот утренний час безлюден. Двое суток назад похожим образом и в похожем месте исчез гражданин ФРГ Аксель Тюринг — только пустырь располагался в окрестностях Минска.

Теперь стоявший у костра человек звался Игорем Германовичем Зубовым, что и подтверждалось лежавшим в кармане паспортом. Другие документы свидетельствовали, что сей гражданин РФ имеет честь трудится в охранно-розыскном агентстве «Рапира-Бис», где и получил для выполнения служебного задания пистолет ПМ за номером ГД 8972 Е.

Правда, дотошный эксперт-баллистик мог убедиться, что хранящиеся в Федеральной пулегильзотеке результаты контрольных выстрелов из означенного пистолета не имеют никакого отношения к стволу, находящемуся сейчас в подплечной кобуре Зубова И.Г. Более того, ультразвуковая дефектоскопия выяснила бы, что ранее зубовский ПМ имел совсем другой заводской номер…

Человека с документами Зубова подобная возможность не печалила. «Рапира-Бис» — достаточно известная в Питере контора, и любой мент при случайной проверке возьмет под козырек. А если дело дойдет до серьезной драки, никакие бумажки все равно не помогут. Поможет только умение первому нажать на спуск.

Это человек умел хорошо. За свою жизнь он носил много прозвищ (а в последние годы — много разных имен и фамилий). Одно время в определенных кругах был известен под простым и непритязательным прозвищем Стрелок, — и отнюдь не за привычку стрелять сигареты или червонцы до зарплаты.

Затем то прозвище как-то позабылось, и появилось новое: Танцор (тоже полученное не за успехи в современных либо бальных танцах) — потому что стрелять, и даже попадать при этом в цель умеют многие, чья профессия, чье ремесло связаны со стреляющими предметами. А вот станцевать танец под пулями… Противник давит на спусковой крючок — и не может попасть, хотя ты не прячешься от пуль и расстояние все меньше и меньше… Многие думают, что это вроде «качания маятника», лишь чуть сложнее. Ерунда. Маятник — упражнение, набор заученных движений. Их рваную амплитуду можно угадать, расшифровать — и пристрелить качающего. А танец — импровизация, в которой ты сам не знаешь, что сделаешь в следующую секунду. Правда, зрители не аплодируют. Зрители, если станцевал хорошо, лежат и умирают…

Это не ремесло. Это уже искусство.

Но Граеву давненько не доводилось выходить на сцену… Он даже надеялся — никогда больше не доведется.

Не сложилось…

…Он не стал дожидаться, когда догорит костер — поношенные вещи Мациевича никакого следа к Граеву дать не могли. Пересек пустырь, вышел к Обводному каналу, неторопливо двинулся вдоль набережной… Граев не был в Петербурге пять лет, но не испытывал ностальгии. За прошедшие годы город не стал краше. По крайней мере, эта его часть. Сквозь бурую воду канала виднелись ядовито-зеленые водоросли, поток машин застрял в нескончаемой пробке, терзая слух гудками и обоняние выхлопными газами. Было жарко.

Машина стояла в условленном месте. На Рыбинской улице, неподалеку от ГИБДД. Разумная предосторожность, хотя на подобные тачки автомобильные воры редко заглядываются. Двадцать первая «волга» — пойди, найди покупателя…

Ходят, конечно, слухи, что некоторые заграничные коллекционеры могут выложить за такой агрегат — в идеальном состоянии, с родным двигателем и коробкой, — сумму, достаточную для приобретения пары «вольво» или «саабов»… Однако большинство владельцев ГАЗ-21 так на них и ездят, на «вольво» отчего-то не пересаживаются. Из патриотизма, должно быть.

К тому же движок и коробка на «волге» стояли не родные, в полном соответствии с заказом. Судя по тому, как старушка бесшумно завелась и приемисто взяла с места, цилиндров у нее теперь восемь, и лошадей соответственно. Граев довольно улыбнулся. Если кому-нибудь придет в голову поиграть в догонялки — будет неприятно удивлен.

В бардачке лежала доверенность на Зубова И.Г., оформленная по всем правилам. Все в порядке. Можно работать.

3

Джазмен не соврал — посмотреть под водой было на что.

Трупы оказались самые разные. Не просто мертвецы разного пола и возраста — но находящиеся в самых разных стадиях разложения. На действующих кладбищах, впрочем, всегда так, — но без массовой эксгумации факт сей не слишком очевиден.

Лучше всего выглядел мужчина приблизительно (очень приблизительно!) лет сорока — возраст, конечно, по раздуто-перекошенному лицу определить было трудно, но элегантный деловой костюм утопленника позволял сделать вывод, что упакован в него не юнец и не старикашка.

Манжеты и воротник рубашки, правда, слегка подкачали — наверняка когда-то идеально белые, сейчас они зеленели слизью, даже на вид мерзкой. Но запонки золотисто поблескивали. Судя по всему, Гоша, при всех своих недостатках, к малопочтенному ремеслу мародера склонности не имел: поясок золотого кольца глубоко врезался в палец трупа — в раздутый и толстый, похожий на дешевую сардельку, напитавшуюся кипятком в процессе варки.

Девушка, стоявшая рядом, сохранилась значительно хуже, — и одежда, и ее владелица. Да и считать девушкой тело с зацементированными ногами можно было весьма условно — лишь по длинным, позеленевшим, слипшимся волосам неприятного вида. Течение слегка шевелило их, уже не в силах поднять колеблющейся распущенной волной. Обросшая чем-то гнусным одежда лишь угадывалась — и при детальном (и не брезгливом) знакомстве девушка легко могла оказаться юношей с длинными волосами…

Самый древний утопленник, переживший не одно половодье с их ревущими под мостом бурными потоками, был прост — четыре костяшки попарно торчали из зеленой кучки водорослей, в которую, очевидно, превратилась зацементированная банная шайка. Остальные экспонаты коллекции Джазмена находились в разных стадиях разложения и представляли собой переходные этапы между упомянутыми мослами и костюмно-импозантным мужчиной.

Нет, не так. Переходные этапы между потемневшими мослами — и самым свежим экземпляром — Максом.

Тазики стояли двумя ровными рядами, свидетельствующими — никакой случайности в их расположении нет. А подводный музей если и не перегружен толпами посетителей, облаченных в скафандры либо акваланги, — однако свой хранитель-смотритель в нем наличествует… И хранитель сей не чужд эстетики.

Джазмен не соврал — посмотреть под водой было на что…

Но Макс не смотрел ни на что. И не восторгался мрачной эстетикой подводного некрополя. У него в эти секунды нашлись на дне совсем другие проблемы…

Макс пытался дотянуться до змеящейся совсем рядом, в паре шагов, цепи. Вот только сделать эти шаги он никак не мог.

Цепь здесь лежала не толстенно-якорная, но и не какая-нибудь чепуховая, типа унитазной. Нормальная крепкая цепь, на таких, но чуть менее толстых, держат крупных дворовых собак… Звенья не успели покрыться ни коричневым налетом ржавчины, ни зеленой слизью. Цепь проложили вчера.

Утопленник-новобранец выпустил из легких излишки воздуха (наверху склонившийся над проемом Гоша радостно заржал, глядя, как течение уносит пузыри…). Макс наклонялся, и вытягивал руки вперед, и сгибал в коленях ноги, схваченные цементным пленом. Стойкий оловянный солдатик на тяжеленной оловянной же подставке, пытающийся залечь под шквальным огнем противника…

Течение препятствовало, старалось разогнуть, выпрямить. Но он наконец мягко рухнул вперед и вцепился пальцами в долгожданные звенья.

Дальше — проще.

Все рассчитано, все проработано. Быстро перебирая по цепи руками, он подтягивал тело к железобетонной опоре моста. Дно здесь было — камень-плитняк, сковавшая ноги гиря тащилась легко, опора все ближе…

Опора в сечении напоминала букву «Н» из толстых палочек с не менее толстой перекладиной между ними. Цепь уходила в нишу между ножками буквы, крепясь к торчащей арматурине…

Там же, на дне, в нише, Макс и Райнис оставили акваланг с аккуратно заклеенным загубником. Аккуратно, но не слишком прочно — даже обессилев, даже безнадежно выбившись из графика, даже задыхаясь — в четверти шага от спасения не загнешься. Крутнуть вентиль, проткнуть-прокусить пленку на загубнике — и дыши на здоровье…

Макс из графика не выбился.

Но акваланга в нише не было.

ТВОЮ МАТЬ!!!! АКВАЛАНГА НЕ БЫЛО!!!

О том, что у опоры не оказалось и ломика, предназначенного разбить цементную гирю на ногах, — о такой мелочи не стоило и задумываться…

Акваланг исчез. Максу хотелось закричать. Но было нечем — воздуха в легких почти не осталось.

Да никто бы и не услышал.

Глава вторая

К вопросу о загробной жизни

Обыкновенно я мог просидеть под водой минуту, а тут, должно быть, просидел минуты полторы. Потом поскорей вынырнул наверх, и то чуть не задохся.

1

Внутри квартиры надрывался телефон. На звонки никто не реагировал.

Аналогично никто не пытался открыть дверь, в которую постучал условным стуком Танцор — до кнопки звонка он не дотронулся. Но и хитрая комбинация из ударов и пауз не выявила никаких признаков жизни за дверью.

Версия о том, что Макс по тем или иным причинам залег на дно, становилась все менее вероятной. Если и залег, то не здесь.

Граев вынул из кармана зажигалку (не «Зиппо», как мог бы подумать свидетель недавней кремации — но обычную газовую). Зажег, провел язычком пламени вдоль стыка двери и косяка. На уровне плеча огонек затрепетал. Граев долго принюхивался к тянущей из-за двери слабой струйке воздуха.

Ничего. Ничего подозрительного.

Ни тяжкого смрада от давно лежащего трупа, ни табачного или порохового дыма, ни резкого запаха бытового газа…

Телефон в квартире замолк.

Танцор спустился на несколько ступеней с лестничной площадки, внимательно оглядел стену. На узкой лестнице не горела ни одна лампа, свет едва сочился сквозь давно не мытые стекла.

…Когда-то на втором и третьем этажах этого дореволюционного дома на Староневском располагались весьма респектабельные квартиры (на первом — не менее респектабельные магазины) — с двумя входами: парадным и черным, в каждую квартиру можно было попасть с двух лестниц. По широким беломраморным ступеням ходили, соответственно, белые люди. По узенькой темной лестнице, на которой стоял сейчас Граев, приходили дворники, истопники и прочий черный люд…

В годы вселений и уплотнений барские апартаменты располовинили, воздвигнув кирпичные перегородки поперек огромных кухонь — господские комнаты с главным входом пошли под коммуналки, а отгороженные комнатушки прислуги стали отдельными двухкомнатными квартирками. Немного странными — входная дверь открывалась прямиком в кухоньку, а мебель приходилось затаскивать по черному ходу в разобранном виде. В одной такой квартире, приобретенной пять лет назад, жил Макс…

Крохотную металлическую дверцу в стене Граев нашел почти ощупью — вековые наслоения грязи маскировали ее надежно. Подцепил лезвием ножа, петли скрипнули. За дверцей — темный провал. Не то бездействующий дымоход, не то вентиляция. Он запустил туда руку по локоть — без особой надежды что-то найти.

Однако нашел.

Тонкая леска натянулась и извлекла из шахты связку ключей. Привычки Макса не изменились.

Можно сделать кое-какие выводы. Макс уехал сам, и не в дикой спешке — спокойно, обдуманно. Уехал куда-то, где совершенно незачем таскать лишний металл в карманах. Уехал недавно — связка не успела превратиться в сгусток пыли…

Либо — все это изобразил некто, знакомый с привычками Максима не хуже, чем Танцор. Вот только к чему бы такая обстава?

Отперев замок, он не стал входить — развернулся и спустился по лестнице на один пролет, стараясь топать погромче. Простоял несколько минут, держа ПМ наготове. Ничего. Или засады нет, или у охотников железные нервы. Бесшумно поднялся, толкнул плечом дверь, нырком ушел с линии огня…

Засады в квартире не было. Не было вообще никого. Ни живых, ни мертвых.

И то ладно.

2

Последней умирает не надежда.

Последним умирает мозг. И бьется за жизнь до конца.

Бьется, забирая оставшиеся крохи жизни — атомы кислорода — у прочих органов. Но, осознав: все равно не спастись, — мозг торопливо лепит свою личную загробную жизнь из осколков чего-то слышанного и читанного. Персональное свое, мозга, бессмертие… И несется бедная душенька — полюбовавшись на суетящихся у скрюченного тела реаниматоров — несется сквозь бесконечный туннель со светом в конце, и видит заждавшихся ее, душеньку, предков-родственников — охи-ахи, слезы встречи…

И встречает ее, душу, Некто в сияющих белых одеждах, и берет за руку, дабы навеки ввести в прекрасный сад… Но, поскребя затылок свободной рукой, вдруг вспоминает Некто, что с местами в небесном карантинном отделении совсем туго, и прибывшим душенькам, даже самым то ни есть ВИП, приходиться валяться в душевых, и в кладовых, и даже в проходах между койками.

И, развернув душу пришельца лицом к грешной земле и к реанимационной палате, придает сияющий Некто ей ускорение пинком по… хм… в общем, по тому месту, каким душа выделяет свои эманации. И опять вокруг суета врачей, и тело корчится в разрядах дефибриллятора, и радостный стон-выдох: вытащили, бля! поживет!

Вот и вся загробная жизнь.

Не слишком длинная — секунд тридцать-сорок реального времени.

…Мозг Макса тоже не хочет умирать. Но созиданием персонального бессмертия пока не занимается. Мозг отдает команды скрюченным пальцам.

Пальцы цепляются за неровности опоры моста. Пальцы сдирают клочья тины и прилипшие к железобетону ракушки — с опоры. Пальцы сдирают ногти — с себя. Тело ползет вверх, к воздуху. Очень медленно ползет.

Над задранным лицом колеблется сверкающее зеркало поверхности — совсем близкое и бесконечно далекое…

Мозг умирает болезненно.

Легкие ультимативно требуют широко распахнуть рот и наполнить их, легкие, хоть чем-то, хоть чистой речной водой — лишь бы исчезли рвущие изнутри грудь безжалостные когти.

Три метра растянулись в три жизни — в три наполненных муками жизни. В три пути на Голгофу… Но все и всегда кончается — так или иначе.

Губы уже готовы порвать сверкающую пленку, порвать и захлебнуться долгожданным воздухом, но под пальцами отдираются от бетона сразу две ракушки — одновременно. Или ломаются сразу два ногтя — тоже одновременно.

Макс съезжает на полметра вниз…

А на самом деле гораздо глубже — от жизни к смерти. Мозг готов признать поражение и вплотную заняться строительством загробного бытия. Но… Шайка, оцинкованная банная шайка, заполненная цементом, — во что-то упирается… Неровность бетона? Металлическое ушко, за которое стропили к крану конструкцию?

Какая разница, мозгу плевать на анализ ситуации. Он отдает ногам приказ, последний осмысленный приказ. Ноги сгибаются и выстреливают вверх — к жизни.

Воздух…

ВОЗДУХ!!!

Макс жадно пьет его. Легкие воют от счастья — как у курильщика, решившего после нескольких бесконечных дней воздержания, что рак легких то ли будет, то ли нет — но едва ли он доставит большие мучения, чем попытка от него избавиться…

Максу совершенно наплевать на плеск, с которым вынырнула его голова, и на то, что свист втягиваемого воздуха слышен не только наверху и не только Джазмену с Гошей. Плеск наверняка слышала вся округа, и весь район, и вся область. А звук, с каким воздух рванул в истосковавшиеся легкие, легко пролетел сто двадцать километров и разбудил дремлющий на рассвете город трех революций…

На самом деле все было не так.

Негромкий всплеск и жадное дыхание заглушила вода, шумно обтекавшая быки моста. Голову Макса, прижавшуюся к опоре, из проема заметить было невозможно…

На воду что-то упало. Он присмотрелся — две белые гвоздики уплывали вниз по течению. Потом звук автомобильного мотора пробился сквозь журчание — Джазмен уезжал с моста.

3

Ничего подозрительного в жилище Макса не обнаружилось.

Ни беспорядка, ни раскиданных вещей, ни брошенной второпях трапезы. Следов каких-либо силовых акций тоже не наблюдалось. Знакомые Граеву вещи стояли на своих местах, добавились некоторые новые. Например, старая «Радуга» сменилась видеодвойкой, на крохотной кухоньке появилась микроволновка…

Никаких оставленных записок, способных объяснить, куда подевался хозяин, Танцор не обнаружил. Автоответчиком за эти годы Макс не обзавелся. Тупик.

Детальным обыском Граев не стал заниматься. Поскольку не представлял: что, собственно, должен найти?

Квартирка на площадке единственная, не стоит рассчитывать на любопытных старушек, прилипающих к глазку при любом шуме на лестнице. Расспросить соседей сверху и снизу? Бесполезно. Не имел Максим привычки откровенничать о чем-то с соседями. При делах, которыми он занимался, такая привычка могла обойтись дорого…

Впрочем, Граев понятия не имел, где сейчас трудится его бывший соратник. Что не стоит у станка и не сидит в офисе — это точно. Не тот характер. Служит в какой-нибудь негосударственной силовой структуре? Или подался к военным? Ездит по контракту в горячие точки, а потом несколько месяцев проживает заработанное?

Неплохая версия.

Он вернулся на кухню, заглянул в холодильник. Отключен и пуст. Сушилка с посудой аккуратно прикрыта полотенцем — чтобы миски с тарелками не пылились. Цветов, грозящих засохнуть, как и рыбок-птичек, требующих регулярной кормежки, в квартире нет. Да, очень похоже, что одинокий молодой человек, так и не сумевший врасти в мирную жизнь, отправился в очередную командировку в южные края — недели две назад, судя по накопившемуся слою пыли.

Но такая версия тут же вызывала некоторые вопросы…

Во-первых, зачем Макс в таком случае послал сигнал срочного вызова?

А если не он — то кто? И как пресловутый «кто» узнал про возможность такого вызова?

Сам Макс за пять лет не воспользовался аварийным каналом ни разу…

Во-вторых, чем объяснить непонятное чувство тревоги, не покидавшее Граева в квартире?

Он прошел в другую комнату, рассеянно смотрел по сторонам, не сосредотачиваясь на деталях спартанской обстановки. Пытался осознать, о какой неправильности сигнализирует интуиция.

Взгляд скользнул по узенькой, самодельной полочке с книгами. Скользнул и остановился.

Так-так…

Граев поискал и нашел простой деревянный ящичек с иголками и нитками, достал первую попавшуюся катушку. Отмотал нитку и приложил к корешкам разнокалиберных книг, выстроенных точно по размеру — большие слева, маленькие справа. Отмотал подлиннее, протянул от спинки кровати к комоду…

Все ясно. Квартиру обыскивали.

Тщательно, неторопливо, аккуратно. Придавая всему первоначальный вид. Работали очень грамотные люди — но не знающие о некоторых привычках Макса (приобретенных не то в детдоме, не то в армии), которые сам Танцор считал немного маниакальными, — особенно о привычке выравнивать предметы обстановки при помощи натянутой нити.

В предположение об уехавшем на войну контрактнике обыск уже никак не укладывался.

Он еще раз посмотрел на книжную полку, подошел, тихонько присвистнул. Брошюра атласа, форматом превышающая другие книжки, стояла вверх ногами. Граев покачал головой. Неужели прокололись люди, сумевшие столь тщательно замаскировать все следы обыска? Сомнительно… Или сам Макс хотел привлечь внимание, оставить некий знак именно Танцору, хорошо знавшему его привычки?

Он достал атлас. «Юго-Запад Ленинградской области.» Масштаб 1: 100 000. Проще говоря — военная километровка, порезанная для удобства пользователей на страницы. Последние годы, когда с многих карт сняли гриф «Секретно», появилось немало таких атласов, весьма удобных для туристов, рыбаков, охотников, — не то что старые издания, точностью изображения не сильно превосходящие карту на пачке «Беломорканала».

Граев быстро, но внимательно перелистал страницы. Нигде никаких рукописных пометок. Хотя… Он открыл атлас на развороте, присмотрелся…

И тут зазвонил телефон. Не мобильник в кармане, но черный эбонитовый аппарат почти антикварного вида — на кухне у Макса.

На пятом звонке Граев подумал о том, что любопытство губит не только кошек… И снял трубку:

— Слушаю.

Женский голос. Слегка взволнованный.

— Максим? Ну наконец-то… Никак до вас не дозвониться…

— Слушаю, — повторил Граев, не уточняя своих анкетных данных.

Слышимость была отличная, а их с Максом голоса не слишком-то похожи. Спутать трудно, однако — спутала. Есть шанс что-либо узнать.

— Максим… — женщина сделала паузу, после которой неуверенности в голосе прибавилось. — Максим, мне порекомендовали вас люди, которых я не могу назвать… они просили сказать вам два слова: «переулок Гривцова». И сказали, что вы все поймете… и хотя бы согласитесь выслушать мою проблему.

Женщина замолчала.

У Граева, в отличие от Макса, переулок Гривцова никаких ассоциаций не вызывал. Но он сказал:

— Хорошо. Я вас слушаю.

— Разговор не телефонный, — теперь голос женщины звучал гораздо увереннее. — Вы могли бы подойти на Греческий проспект? Там, на углу с седьмой Советской, есть летнее кафе, совсем рядом, вы, наверное, знаете — большие такие зонтики бело-красные… Скажем, через тридцать минут? Или вас устроит другое время?

— Устроит и через тридцать. Как мне вас узнать? — спросил Граев, отнюдь не уверенный, что отправится на неожиданное свидание.

Женщина объяснила. Имени своего она так и не назвала.

Глава третья

Как иногда опасно пить пиво

— А ты давно на острове?

— С той самой ночи, как меня убили…

1

Остров был обитаемый.

Или, по меньшей мере, часто посещаемый, — два пешеходных моста связывали его с двумя берегами Луги. Автомост, облюбованный Джазменом, с острова не виден, — между ними три километра и крутой изгиб речного русла.

Большая часть посещавших остров граждан на нем не задерживалась, — пересекала по дорожке, соединявшей упомянутые мосты. Но кое-кто — судя по обильно разбросанным между деревьями пустым бутылкам и использованным презервативам — бывал здесь и с культурно-развлекательными целями.

Раннее утро, впрочем, оказалось неурочным временем для веселящихся компаний. Единственный абориген сидел под деревом и задумчиво счищал острой щепкой остатки алебастра с мокрых джинсов…

Этим задумчивым островитянином был Макс.

Джинсы постепенно высыхали и очищались, приобретая вид, не позволяющий отнести их обладателя к сословию бомжей. Но ясности в раздумьях не добавлялось. Сплошные вопросы.

Кто убрал акваланг? Джазмен? Есть и такая вероятность. Макс снова и снова прокачивал финальные реплики, звучавшие на мосту. Искал второй смысл, намек на отсутствие палочки-выручалочки на дне… Как известно, второй смысл можно обнаружить в чем угодно, — если старательно поискать. «Будешь удивляться всю оставшуюся жизнь…» — чем ни намек на исчезнувший акваланг?

Но тогда возникает другой вопрос: как Джазмен узнал о тайнике в нише опоры? Случайно — никак не мог. После закладки прошло меньше десяти часов, а экскурсии в свой подводный музей он совершает по жесткому расписанию, два раза в неделю.

Кто-то что-то случайно углядел?

Ага, Жак-Ив Кусто невзначай проплывал мимо и заметил Макса с Райнисом, прячущих акваланг и укладывающих цепь на дно. Цепь, кстати, не исчезла…

Самый реальный вариант: утечка. И единственно возможный ее источник — Райнис. Намеренно сдавать Макса резона у него нет, это понятно. Никто не станет так старательно просчитывать и тщательно готовить сложную многоходовку только ради того, чтобы в самый ответственный момент подставить напарника.

Однако — он не ждал в условленном месте с сухой одеждой и горячим кофе. И — блеска объектива на тщательно выбранной для съемки позиции Макс не заметил. Что, впрочем, ничего не значило, присматриваться времени не было…

Примерно так мог рассуждать любой аналитик, только что счастливо избежавший участи Муму. А еще чудом спасшийся аналитик должен был бы принять в расчет при планировании дальнейших действий и менее вероятные возможности. Дабы вновь не угодить на подводное кладбище — на этот раз с надежно связанными руками…

Макс аналитиком не был.

И его размышления венчал простой вывод: надо рвать когти. Немедленно. Добраться автостопом до Питера и залечь на дно, хоть это и звучит дурным каламбуром…

2

Она уже сидела за средним столиком — за десять минут до назначенного ею самой срока. Брюнетка, на вид между тридцатью и тридцатью пятью, летний брючный костюм, явно не дешевый…

Граев прошел к стойке, не обращая на женщину внимания. Подождал, пока пиво тонкой струйкой наполнит высокий фирменный стакан с толстенным донцем. Взял блюдечко с сушеными кальмарами. Расплатился. Сел за соседний столик.

Женщина никак на Танцора не реагировала. Один короткий взгляд, когда он подходил к кафе, — и все. Тут же потеряла интерес. Надо понимать, таинственные рекомендатели описали ей внешность Максима или даже предоставили снимок.

Это хуже. Может и не пойти на контакт…

Разве что изобразить, будто Макс заделался крупной шишкой и ведет переговоры исключительно через посредника? Знать бы еще, решением каких проблем для столь респектабельных дам он занимается… Выслеживает неверных мужей? Или находит угнанные автомобили? Или отлавливает сбежавших болонок? Или…

Граев сидел, медленно прихлебывал пиво. Пиво, кстати, здесь оказалось сравнительно дорогим, равно как и закуска, — и жаждущий рабочий класс не рвался сюда промочить глотку после тяжелого трудового дня. Или, учитывая время суток, — тяжелым похмельным утром.

Посему посетителей было немного — трое, кроме Танцора и женщины. Парень с девушкой, увлеченно смотрящие друг на друга, и коренастый мужчина лет сорока, почти столь же увлеченно смотрящий в «Спорт-Экспресс».

На засаду никак не похоже… Возможно, конечно, что все трое посетителей кэмээсы по пулевой стрельбе и черные пояса в единоборствах, а у барменши под стойкой спрятан автомат с подствольником… Но сомнительно. Макс — неплохой оперативник, идеальный исполнитель, не более. Выстраивать такие хитрые комбинации, чтобы заманить в его ловушку?

Хотя чего только не могло случиться за пять лет…

Ладно, посмотрим. В любом случае убивать или похищать постороннего человека едва ли кто-нибудь станет…

Он взял пиво, закуску, пересел за столик женщины. Спросил, не здороваясь и не представляясь:

— В чем проблема? Не подлежащая обсуждению по телефону?

Она посмотрела с легким удивлением.

— Это вы? Вроде голос ваш… Но мне говорили, что вы несколько младше. Хотя, при такой работе…

Граев был старше Макса на девять лет и моложе своего возраста не выглядел. Но фото женщине явно не показывали, и особых подозрений насчет самозванства она не питает — иначе не сказала бы то, что сказала.

Впрочем, возможностей проколоться сколько угодно, на том же, к примеру, Гривцовом переулке…

Он повторил, придвинув стул ближе к ней:

— В чем проблема?

Женщина молчала, откровенно изучая Граева.

Описывая свой внешность, она не упомянула, что весьма высока ростом. Не меньше, чем метр восемьдесят пять, точнее у сидящей не определить. На каблуках, пожалуй, незнакомка оказалась бы немногим ниже Граева. Дамы такого роста редко носят каблуки. Эта носила. Не сутулится, не пытается подсознательно уменьшить рост — уверенная осанка, плечи развернуты. Бывшая спортсменка? Вполне возможно…

Облик Граева, судя по всему, удовлетворил женщину.

— Я забыла вам представиться… Людмила Полякова.

Представляясь, достала из сумочки визитную карточку, протянула.

Кусочек жесткой глянцевой бумаги с золотым обрезом информировал несколько более полно: Полякова Людмила Петровна зарабатывала на жизнь в должности генерального директора фирмы «Электро-Лайн»…

Бизнес-вумен, или бизнес-леди, или, проще говоря, деловая женщина. Остается только надеяться, что встречу она назначила не с целью изучить прейскурант на отстрел конкурентов.

— Вы можете звать меня просто Людмила.

— Хорошо, — сказал Граев. И подумал, что лицо собеседницы кажется ему смутно знакомым. Мелькала в телехронике или на страницах газет? Если и так, то очень давно… Он знал, что рано или поздно вспомнит — память на лица у Танцора была абсолютная. Но иногда капризная…

— У меня пропала дочь, — сказала Людмила. На удивление спокойно сказала.

— При каких обстоятельствах? — спросил он так же спокойно и деловито. — Похищение?

— До конца не понятно. Никаких требований о выкупе не было. Лара школьница, через три месяца ей исполнится пятнадцать. Была на автобусной экскурсии с классом. «Русские крепости Северо-Запада». Копорье, Ивангород, Ямбург… На последней остановке, в Ямбурге, девчонки побежали к ларькам — купить шоколада, жвачек, колы… Через несколько минут все вернулись. Кроме Лары.

Она сделала паузу, сглотнула. Добавила так же спокойно:

— Мне будет проще, если вы станете задавать вопросы…

У Граева вопросов не было. Соответствует или нет действительности рассказ Людмилы — совершенно неважно. Важно другое. Макс подвизался в частнодетективной деятельности — и, судя по предосторожностям, какими обставляются его клиенты, работает без лицензии и на грани закона. Или за гранью… У Макса всегда собственные представления о справедливости превалировали над статьями Уголовного Кодекса. Судя по призыву о помощи — влип он во что-то серьезное, Робин Гуд доморощенный…

В принципе, от Людмилы получена вся возможная информация…

Теперь нужно сказать ей, что такие дела не совсем по его, псевдо-Макса, профилю… Сказать и спокойно расстаться. Денег у дамочки, по всему судя, достаточно. Сможет и ментам хорошо доплатить, и частных сыскарей нанять…

Он посмотрел ей в глаза, формулируя про себя вежливый отказ.

В глазах было то, что никак не отражалось на спокойном лице и в спокойном тоне. Боль, страх, затаенная надежда… И что-то еще — чему нет, наверное, названия.

Женщина молчала.

Ждала вопросов.

Он вынул из кармана сигаретную пачку — тоже молча. Достал сигарету, но не закурил, а поставил вертикально на гладкую поверхность стола. Достал вторую, осторожно, филигранными движениями водрузил на первую — так же вертикально. Достал третью. Не дыша, попытался возвести третий ярус. Конструкция рухнула…

Граев вздохнул и начал задавать вопросы.

— Тревогу подняли сразу? В милицию обратились немедленно?

— Нет. В автобусе был охранник из службы безопасности школы — на всякий случай. Они с преподавателем сначала попытались отыскать Лару. Уже стемнело, они ходили вокруг, кричали…

— Как давно все произошло? — перебил Танцор.

Если это не похищение для выкупа, то дело плохо. Тогда на счету был каждый час, и надежд на благополучный исход мало… Крайне мало.

— Они выехали в пятницу, переночевали в интуристовской гостинице, а потом…

Она говорила, он слушал внимательно, задавал вопросы, но по въевшейся привычке ни на миг не переставал контролировать окружающую обстановку.

Мысленно очертил некую окружность и внимательно наблюдал за всеми, ее пересекавшими и находившимися внутри. Пока ничего подозрительного. Вот подъехал «ниссан», парень открыл дверцу, махнул — девушка в короткой юбчонке подбежала, чмокнула в щеку. Села на пассажирское место. Уехали. Вот нетвердо шагающий гражданин зашел за пластиковое ограждение кафе, подплыл к стойке, долго шевелил губами, глядя на цены, — и отчалил в неизвестном направлении. Вот их коренастый сосед, читатель «Спорт-Экспресса», сложил газету, оставил ее на столике, накинул на руку летний плащ и пошел к выходу. Лицо у любителя спорта было удивленно-радостное, даже несколько ошарашенное. Словно он сейчас прочитал о том, что питерский «Зенит» вышел в финал Лиги Чемпионов…

— В классе все ученики из обеспеченных семей? — спросил Граев.

Людмила не успела ответить — любитель спорта поравнялся с ними, сдернул плащ с правой руки резким движением матадора.

В руке был пистолет. Большой, громоздкий, с хищно вытянутым дулом. АПС — автоматический пистолет Стечкина. Падающий плащ еще не долетел до пола — «Стечкин» взорвался длинной очередью. Прямо по сидящим за столиком.

По Танцору и Людмиле.

3

В лесу было хорошо.

Утренний холодок ушел, но высоко поднявшееся солнце не успело пробиться сквозь кроны деревьев и нагреть, раскалить воздух здесь, у земли. Сквозь подлесок шныряли пичуги, выискивая каких-то букашек на потребу вечно голодным птенцам. Неподалеку барабанил дятел.

Макс не обращал на природные красоты внимания. Он наблюдал за домом Райниса. Журналист снял домик здесь, на улице Заречной, — чтобы, по его словам, быть поближе к природе: птичий хор на рассвете, утренняя пробежка по лесу и прочие пейзанские радости.

Заречная улица Ямбурга не так давно именовалась деревней Заречье — и осталась деревней до сих пор, несмотря на смену официального названия. Деревянные дома, вытянувшиеся в одну линию вдоль берега Луги, сады-огороды, срубы колодцев (полагавшийся по обретенному городскому статусу водопровод в экс-Заречье подвели, установили несколько колонок, но жители по старинке питьевую воду набирали в колодцах — вкуснее).

С другой стороны к улице-деревне вплотную примыкал лес. Макс подозревал, что выбор жилья Райнисом с птичками-бабочками связан мало. Просто в случае необходимости легче унести ноги. Пробежал пятнадцать метров, нырнул — и поминай, как звали (аквалангистом Райнис был серьезным, не чета Максу). Или — если от реки отрежут — уходи лесом. Удобно.

Вот только, по всему судя, идеальная позиция ничем этому ботанику не помогла. Пришли ночью парни Крымаря, приставили к башке шпалер, — и всё, отнырялся-отбегался.

Ничем другим свое утреннее приключение Макс объяснить не смог.

Врезали ботанику раз-другой — и поплыл, раскололся. Сдал весь план операции. А завтра, на рассвете, придет его черед нырять с моста «солдатиком». Джазмену плевать на иностранное гражданство, утопит и не поморщится. Отморозок, одно слово.

Только эти соображения удержали Макса от первоначального порыва — выйти на Таллиннское шоссе и заняться демократической процедурой голосования. Дело было даже не в том, что сегодня Джазмен напялит акваланг и отправится на свою арт-выставку — принять и разместить новый экспонат. То есть Макса. И наверняка заинтересуется оного экспоната отсутствием. И выпотрошит из Райниса (если еще не выпотрошил) всё, что журналист знает о неудачливом кандидате в утопленники. А знал тот немало…

…Райнис отыскал Макса в Питере и предложил безумную на первый взгляд идею: прикончить удельное княжество Джазмена репортажем о его садистских забавах. Макс отреагировал адекватно: покрутил пальцем у виска. Райнис давил на гуманизм и описывал страдания тонущих жертв. Макс резонно возражал, что свято место пусто не бывает, придет кто-то другой и начнет менее экзотично зарывать криминальные трупы в лесу, или же обзаведется цистерной с щелочью…

Прибалт зашел с другого фланга, и поведал о потоке белой гадости, текущем через Ямбург в Балтию, и о судьбе бедных прибалтийских юношей и девушек, севших на иглу стараниями Джазмена. Макс не расчувствовался — кто ищет ширева, тот найдет, с Джазменом или без него.

Райнис попробовал припугнуть, и показал неизвестно каким путем полученные ментовские фотографии, изображавшие квартиру, которую арендовали два торговца мандаринами. Эти коммерсанты, оставив жен на солнечной родине, на шлюх не тратились, а имели обыкновение разнообразить свой досуг, затаскивая вечером в машину одиноко идущих славянских девушек помоложе, — а утром вышвыривали их, голых и изнасилованных всеми способами, на дальних загородных пустырях. Одна из девчонок, попавшаяся джигитам зимой, лишилась пальцев на руках и ногах, сильно обморозившись; еще одна наложила на себя руки…

На снимках квартира торговцев вид имела малоэстетичный — для граждан, не видящих особой эстетики в кастрированных трупах.

Макс заинтересованно просмотрел фотографии и спросил: какое отношение имеет эта коллекция к нему? Может быть, имеются свидетельские показания? Или отпечатки пальцев?

Тогда Райнис бухнул на стол свой главный козырь, долженствующий стать, наряду с ямбургским мостом, основой для убойного эксклюзива. В Ямбурге начиналась глубоко законспирированная караванная тропка, поставлявшая в Европу уникальный, куда там героину, товар. Детей-доноров. Лже-усыновления. Банальная покупка в детских домах и приютах детей, которые списывались потом как убежавшие. Наконец, похищения. О судьбе мальчишек и девчонок, отдававших свои органы детям западных миллионеров, Райнис не знал, но подозрения имел самые мрачные. Никто из них никогда не выступал с жалобой на незаконно изъятую, к примеру, почку. А иные операции с дальнейшей жизнью донора просто не совместимы.

На этом Макс сломался…

Попросил два дня на раздумья, — хотя знал: раздумывать не о чем. За некоторые вещи надо убивать. И не компроматом. Но согласившись на предложение Райниса, можно было получить всю собранную прибалтами информацию, не теряя времени на разведку. Результатами раздумий стали попытка связаться со Граевым (быстро тот не откликнулся, а ждать Макс не мог) и поездка в Ямбург, — закончившаяся на дне Луги…

…Короче говоря, если Райнис сдаст (или уже сдал) все, что знает о Максе — домой можно не торопиться. Все равно вернуться в Ямбург придется не во всеоружии, а в багажнике машины, связанным по рукам и ногам. При таком раскладе единственный способ поквитаться с Джазменом — остаться здесь, и, не медля, попробовать добраться до него с подручными средствами. Выломать, например, в лесу дубину потолще…

Наверное, примерно такими выкладками оправдывал бы свои действия Танцор, любивший, в отличие от Макса, логические построения.

Макс, готовясь пойти в сельский домик, где почти наверняка ждала засада, думал проще: своих бросать нельзя. Нигде. Никогда.

СТАЯ — II

(май)

— Кабаны… — негромко сказал Пузырь. — Бля буду…

— Будешь, точно будешь, — подтвердил Игоша, не отрываясь от дела: выпутывал из сети подлещика, рядом шевелили жабрами еще два. Кабанами этих подтощалых недомерков можно было назвать только с изрядного перепою. А они с Пузырем хоть и врезали вчера по водочке, но умеренно.

— Да ты, ёптыть, бо?шку-то поверни! — заорал Пузырь, отчего-то шепотом. Трудно орать шепотом, но Пузырь сумел.

Игоша повернул — недовольно. И аж выпустил из рук и сеть, и подлещика.

В предрассветном тумане смутно виднелись массивные силуэты, рассекавшие воду. Похоже, и впрямь кабаны.

— Три… Четыре… — считал вполголоса Пузырь. — А вона еще поотставших два… Цельная стая… Мяса-то…

— Может, подгребем? — загорелся Игоша. Он был охоч до халявного мяса. И до халявной рыбы. И до халявной водки. И вообще до халявы.

— Подгребешь — и что? — остудил его пыл Пузырь. — За ушком ему почешешь? Или веслом по кумполу?

Весла на их надувной лодке и в самом деле стояли несерьезные — пластмассовые, с вихлючими тонкими лопастями. Где уж тут по кумполу…

— Может, сетью накрыть? — не сдавался Игоша. — Мелкого какого? Подсвинка?

— Не егози… Пока ты сеть с воды выберешь, они уж на берегу будут. Да и была б наготове — он те бо?шкой мотнет, клыком борт вспорет, — и открывай, ёптыть, купальный сезон.

Игоша понуро вздохнул, глядя, как исчезают, растворяются в тумане халявные окорока и карбонат.

— Видать, на острове их каком подтопило, — рассудительно сказал Пузырь. — По льду зашли, а теперь обратно.

— Может, с того берега? — предположил Игоша.

— Да нет, далековато плюхать от куратов, — усомнился Пузырь.

И в самом деле, Нарвское водохранилище, вобрав воды и Наровы, и Плюссы, раскинулось здесь широко, привольно, — до дальнего, эстонского берега километров пятнадцать будет, а то и больше. Вплавь действительно далековато.

— Хорош пялиться, уплыло? мясо, — подвел итог Пузырь. — Давай сеть… Ах ты, ёптыть, раззява!

Потом они долго переругивались, кто виноват: Игоша, упустивший сетку, или Пузырь, отвлекший его внимание на дурацких кабанов. Потом еще дольше нашаривали «кошкой» опустившуюся на дно снасть — утренний ветерок отнес изрядно в сторону легкую лодку. Нашарили, продолжили выбирать рыбу — улов не сильно радовал, массовый ход леща, ради которого и выбрались на рыбалку приятели, отчего-то запаздывал.

Побултыхали к другим сетям, стояло их у Игоши с Пузырем чуть ли не полкилометра общей погонной длины. Возились долго — рассвело окончательно, туман рассеялся.

— Глянь-ка, — сказал Пузырь, когда они причалили к подтопленной луговинке, — никак тут вся стая ихняя на берег выбралась…

— Понимал бы ты чё, — откликнулся Игоша. — Стая у волков, а у кабанов — стадо!

Однако, как скопище кабанов не назови, стаей ли, стадом ли, — на топкой грязи виднелись многочисленные следы, оставленные явно не сапогами двух приятелей-рыболовов.

Пузырь — на сей раз была его очередь — потащил садок к палатке, стояла она ближе к лесу, где чуть повыше. Особо не надрывался, но худо-бедно килограммов десять за утро взяли.

Игоша же выволок лодку на берег — оставляли ее здесь же, место глухое, никто не тронет. Потом заинтересовался следами, вздыхая про себя: знать бы загодя, что именно здесь кабаны причалить решат… Уж сообразили бы тогда какую-нибудь петлю, или яму-ловушку выкопали бы. Хотя нет, выкопать тут едва ли светит, — место топкое, чуть лопатой ковырнешь — ямка тут же водой заполняется.

«Потопталось мясо, да и в лес подалось, ищи-свищи…» — разочарованно подумал Игоша, разглядывая расплывшиеся, заполненные водой вмятины. А потом вдруг застыл, как Робинзон Крузо, обнаруживший на песке след босой ноги дикаря-людоеда.

След, столь поразивший Игошу, отпечатался не на песке, на такой же грязи, однако на чуть более высоком месте — и не расплылся, не заполнился водой, не потерял четкость очертаний…

Не босая нога. И не кабанье копыто. Лапа.

Натуральная лапа с пятью длинными когтями, глубоко вдавившимися в грунт. Размеры впечатляли.

«Волки, не кабаны?» — неуверенно подумал Игоша, следопытом он был неважным. Других зверей с этакой лапкой тут не водится. Вроде бы…

Нет, ерунда… Хоть и туман, а видно ж было: плывущие туши слишком массивные для волков. И слишком темные, почти черные…

Тогда один волк… Ну да, засек серый хищник издалека, с другого края затона, как свинина на берег выбралась, потом добрался сюда и пошел дальше по следу.

Пузырь что-то крикнул от палатки. Игоша даже подозревал, что именно: кончай, мол, филонить. С уловом, дескать, разобраться надо, что-то на уху почистить, остальное засолить…

Он лишь отмахнулся, не стал перекрикиваться через всю луговину. Искал подтверждение своей логичной и непротиворечивой версии о волке, преследовавшем кабанов. Высматривал качественный отпечаток раздвоенного свиного копыта.

Но высмотрел нечто вовсе уж несуразное…

Четкий след оставил не кабан. И не волк, — хоть и когтистая лапа, но по длине ту, первую, вдвое превосходит. Размером с подошву сапога Игоши, а то и побольше…

Медведь? Вроде больше некому…

Полная ахинея получается. За дикими свиньями волк, за волком медведь… Следующим кто будет?

А не Пузырь ли тут, случаем, развлекался? Следы палочкой изображал?

Придумать причину, способную подвигнуть дружка на столь глупое занятие, Игоша не успел. Пузырь, легок на помине, от вида бездельничающего приятеля вовсе на говно изошел: завопил, будто резали.

Да иду уж, иду… — Игоша пошагал к палатке.

Пузырь завопил совсем уж дико. Затем истошный вопль смолк — резко, неожиданно.

Игоша сбился с ноги, увидев, как заваливается палатка, как растяжки одна за одной выдергивают из земли колышки…

А внутри, под обвисшей синей тканью, происходило какая-то странная возня, совершенно непонятная, никак не мог ворочающийся Пузырь…

Мысль осталась незаконченной. Игоша развернулся и молча понесся к воде. К лодке. Бежал так, как не бегал ни разу в жизни.

Несся абсолютно бездумно — размышлять о том, что за огромная косматая тварь вымахнула из кустов и понеслась к нему громадными прыжками, Игоша не хотел. Хотел лишь одного — столкнуть лодку на воду и отплыть как можно дальше.

Он успел, он почти успел… Тварь передвигалась гораздо быстрее, но Игоша имел хорошую фору. Короткий оглушительный рев лишь подстегнул, добавил прыти.

Игоша навалился на лодку. Слышал мягкие прыжки за спиной. Затылком ощущал приближение смерти.

Лодка соскользнула на воду. Игоша навалился на пухлый надувной борт, изо всех сил оттолкнулся ногами от берега. И тут его цапнуло — легко, несильно… Опоздала, сука! Лишь скользнула по сапогу зубищами…

Покачиваясь, лодка отплывала все дальше, постепенно теряя полученную от толчка инерцию. Сердце билось бешено, гнало адреналин в кровь. Мышцы, внезапно перешедшие от дикого напряжения к полному покою, рвались не то продолжить бег, не то заняться еще чем-то…

С берега доносились гнусные звуки — словно громадная собака трепала громадный тапок. Смотреть туда Игоша не хотел.

Ноги полоскались в ледяной воде, он перетянул себя через борт, попытался шагнуть к скамейке, взяться за весла, — и вдруг шлепнулся, растянулся на податливой резине…

Сел, ничего не понимая. Опустил взгляд. И широко разинул рот, словно собирался испустить дикий крик, да так и не испустил…

Сапог, по которому прошлись зубы твари, снизу заканчивался рваным срезом голенища. Дальше ничего не было.

И боли не было…

И крови…

И ступни тоже.

Через несколько бесконечных мгновений кровь хлынула — как из шланга, упругой алой струей. И тогда Игоша заорал.

Он не видел, как с берега метнулась в высоком длинном прыжке мохнатая бестия, — вопил, уставившись на красную лужу, разлившуюся по резиновому днищу…

Лодка встала на дыбы, черпанула кормой воду. Воздух с тугим шорохом рванул из располосованных баллонов. Дикий вопль смолк на самой пронзительной ноте…

…Тварь выбралась на берег, отряхнулась совершенно по-собачьи. Вода успокоилась, ветер постепенно относил в сторону полузатопленную лодку.

На поверхности медленно ширилось и бледнело кровавое пятно.

Глава четвертая

На какие неожиданности можно напороться в сельских домиках

Первый раз такого вижу, а еще верил ему, как отцу родному…

1

Людмила не поняла ничего.

Удар в плечо, она падает, что-то шумно рушится, над головой грохочет…

«Выстрелы…» — отрешенно думает она. И удивляется, что не больно…

Потом она оказалась на ногах — не помня и не понимая, как. Плечо и грудь болели, но крови не было. Звуков в окружающем мире тоже не было, лишь эхо выстрелов перекатывалось в ушах.

Она стояла неподвижно, оцепенело. Только делала судорожные глотательные движения…

Человека, стрелявшего в них, рядом не оказалось. Ее собеседника — тоже. Стол, стулья и огромный зонт с рекламой весьма известного сорта пива, — валялись, опрокинутые. Девушка-бармен, и парочка посетителей, и все прохожие с тротуара, — куда-то делись. Людмила была одна. Вокруг — тишина и спокойствие. Странное спокойствие. Мертвое.

Потом звуки вернулись в мир.

И все завертелось.

Человек, которого она знала как Максима, выскочил из-за опрокинутого зонта, как чертик из коробочки. Рявкнул: «Уходим, быстро!» Схватил за рукав, потянул за собой. Она машинально сделала шаг, другой, остановилась. Сумочка! Он сначала не понял, потом нагнулся, подхватил сумочку, сунул Людмиле. Она хорошо рассмотрела его руку. На рукаве кровь. Он тоже заметил, махнул рукой в пренебрежительном жесте. Кровь была чужая… Он снова быстро потащил ее, она перешагнула упавший стул, обошла упавший стол, зонт… Под ногами лежал человек. Стрелявший в них человек в сером костюме. Голова повернута набок. Вернее, то, что от нее осталось. Задняя часть головы разлетелась по полу летнего кафе…

Потом в событиях случился провал… По крайней мере, ничего вспомнить о последовавших секундах — или минутах — Людмила не смогла. Потом ее выворачивало наизнанку, рвало на серый булыжник, она не видела ничего, кроме булыжника; и не чувствовала, не воспринимала ничего, кроме судорог, скрутивших желудок. Потом кончилось и это.

Она подняла голову. Мир возникал кусочками, фрагментами. Стена. Грязная желтая глухая стена-брандмауер. Мусорные бачки. Двор-колодец. Рука, протягивающая ей платок. Она машинально взяла, машинально вытерла губы. И спросила:

— Что это было?

Граев не ответил. Потому что «это» еще не кончилось. Но женщина пришла в себя — уже хорошо. Сейчас надо уносить ноги. Вроде никто не заметил их парочку, быстрым шагом уходившую от летнего кафе и нырнувшую в подворотню, но… А «что это было», Граеву тоже хотелось бы разобраться.

— Некогда, потом поговорим. — Он повлек ее в угол двора, где виднелось нечто, напоминающее заднюю дверь проходной парадной.

Действительно, дверь — но заколоченная. Он вытащил складной нож, торопливо, рискуя сломать лезвие, отдирал доски. Гвозди, по счастью, оказались не слишком длинными.

— У меня машина, там, на проспекте… — Голос Людмилы еще плыл, ломался, но способность мыслить, похоже, вернулась. Молодец, быстро оправилась.

— Постоит, никуда не денется твоя машина… — сказал он, не заметив, что перешел на «ты».

Он отдирал последнюю доску, когда за аркой, ведущей на бульвар, взвизгнули тормоза.

— Лезь, живо! — Толкнул ее к распахнувшейся двери.

Под аркой забухали торопливые шаги нескольких человек.

Людмила промедлила одну-две секунды, он буквально впихнул ее в полутемный подъезд, ввалился следом. И тут же сзади загрохотали выстрелы, пять или шесть пуль прошили дверь. Мутные стекла со звоном вылетали, дерево расщеплялось.

Танцор вжался в простенок. В происходящем он понимал не больше Людмилы, скорее даже меньше. Действовал на рефлексах, отнюдь не угасших за пять лет спокойной и мирной жизни. Выдернул трофейный «Стечкин», расстрелял по набегавшим людям последние оставшиеся в обойме патроны.

Прыти у бегущих по двору убавилось. Четверо бросились врассыпную — и из укрытий снова начали садить по двери в четыре ствола. Пятый человек упал и неподвижно лежал на середине двора.

Пистолет Граев кинул под ноги, не обтирая. Отпечатки на рубчатых рукоятках не остаются…

Женщина стояла в глубине подъезда, бессильно привалившись к батарее. Он снова повлек ее, как безвольную, обмякшую куклу, — к парадному выходу. За спиной грохотали выстрелы.

…Серая «Волга» стояла метрах в двухстах от дверей, из которых они вышли. Две минуты ходьбы. Хотелось преодолеть эти метры бегом, но Граев сдержался. Сзади, в дворе-колодце, остались дилетанты, — судя по всем их предыдущим действиям. Наглые, опасные и безжалостные, — но дилетанты. Есть шанс, что сразу после прекращения ответной стрельбы в подъезд не сунутся, опасаясь ловушки.

На тихой улочке было спокойно. Редкие прохожие на приглушенную пальбу почти не обращали внимания. Возможно, принимали за хлопки китайской пиротехники, взрываемой ныне по любому поводу и без такового.

Стрельба смолкла.

Где-то вдали (там, у летнего пивбара?) завывала сирена.

Граев распахнул дверцу:

— Садись, быстрее!

Но с места тронулся не торопясь, аккуратно. Не привлекая внимания.

2

Машина Райниса — неприметная белая «четверка» — стояла рядом с домом, под навесом. А на входной двери красовался здоровенный навесной замок. Впрочем, это отнюдь не означало, что дом пуст и заперт снаружи. Замок был фикцией — крепился лишь к полотну двери, не мешая ей открываться. Три дня назад Макс сам повесил эту декорацию — дабы пресечь постоянные и назойливые попытки соседей-зареченцев привлечь Райниса к ежевечернему распитию картофельной самогонки.

За два с половиной часа наблюдения никто не выходил из дома. Никто не приближался к нему снаружи. Но один раз — всего один — Макс увидел за полураздернутыми занавесками какой-то намек на движение в глубине комнаты, какую-то смазанную тень…

Засада.

Райниса, надо понимать, там нет. Райнис, скорее всего, сидит сейчас у Крымаря, — и отнюдь не угощается чаем с баранками. Макс знал это по собственному опыту, хотя врезали ему достаточно беззлобно, для порядка. Не было резона для серьезных расспросов. Что, в самом деле, можно узнавать у мелкого проезжего мафиози, дотла проигравшегося в казино и решившего поправить дела, банально взяв на понты подконтрольную Джазмену точку? Нечего у него выпытывать, дать по сусалам — и в реку. Именно так с Максом, изображавшим рекетира-неудачника, и поступили.

С Райнисом разговор будет вдумчивый, но завершится так же и там же — на рассветном мосту. Вот тогда-то и надлежит выйти на сцену в роли ожившего утопленника. Благо не все орлы Джазмена посвящены в его игрища. А рыбачий домик, из которого Джазмен плавает на осмотр экспозиции — вообще тайна для многих. Крымарь, к примеру, туда Макса не доставил. Сдал с рук на руки Гоше-гориллоиду…

Так что утром на мосту шансы будут. Только не с выломанной в лесу дубиной, а с пушками, одолженными у ребят, сидящих сейчас в засаде. Ждут они там другого очкарика-ботаника, дружка Райниса, что должен сегодня явиться за свежеотснятой кассетой. Больше им ждать вроде и некого. А Макс их неприятно удивит. Как выражается Джазмен, всю оставшуюся жизнь будут удивляться.

Такой вот план.

Не Бог весть что, но другого у Макса не было. Не учили его оперативному планированию. Учили совсем другому.

Он вышел из леса небрежной походкой прогуливающегося дачника. Подошел к ограде участка и перемахнул ее, от души надеясь, что все внимание наблюдателей приковано к противоположенной стороне, к единственной улице-дороге Заречья, тянущейся между домами и рекой.

Дверь с псевдо-замком не скрипнула, Макс сам старательно смазывал петли. Он пересек сени, толкнул вторую дверь и оказался внутри дома — без резких движений, способных вызвать стрельбу. Сначала стоит разобраться, что к чему…

Удалось — выстрелы не прозвучали. Вместо них раздался спокойный голос Райниса:

— Проходи. Что встал на пороге?

Журналист сделал приглашающий жест левой рукой. В правой он сжимал пистолет. Длинный глушитель был направлен на Макса…

По-русски Райнис говорил хорошо. Прибалтийский акцент не слышался — так, лишь слабый намек. Чуть-чуть мягче, чем в русской речи, звучали согласные, что придавало словам журналиста некую задушевность…

Но Макс смотрел растерянно, словно Райнис обратился к нему на малоизвестном полинезийском диалекте, которому в детдомовской школе как-то не учат. Или, по меньшей мере, на английском, которому Макса в означенной школе учили, но так и не выучили.

— Проходи. Руки держи на виду. Без глупостей.

Журналист говорил отрывисто, командным тоном, не похожим на обычную его манеру общения. И вообще мало напоминал себя вчерашнего. Исчезли очки в тонкой оправе. Исчезла сопровождавшая слова дежурная улыбка. Зато появился пистолет с глушителем. Это у убежденного-то пацифиста-эколога, отказавшегося, по его словам, от службы в советской армии из идейных соображений. Из нежелания брать в руки оружие.

Пушка на бутафорскую отнюдь не походила.

Манера Райниса держать пистолет тоже не нравилась Максу. Небрежно-уверенная, профессиональная. Не походил он, хоть тресни, на ботаника, где-то и зачем-то раздобывшего боевой ствол. А ведь должен бы походить…

Лже-ботаник стоял на другом конце горницы и не делал попыток приблизиться. Хватит времени среагировать на любое резкое движение Макса. В том числе на попытку распахнуть дверь и выскочить наружу…

Короче говоря, орлы Джазмена (по опыту минувшей ночи) обращались со своими шпалерами гораздо менее уверенно. И тем не менее…

Было все-таки в стойке Райниса что-то дилетантское. Что-то, напоминающее старательно затвердившего урок ученика, отнюдь не мастера.

С этими мыслями Макс прошел вперед, как было приказано. Вопросов накопилось немало, но Макс прикусил язык. Не время. Если с порога тебя берут на мушку, но сразу не валят — какой-никакой разговор состоится. Что-то да выяснится.

Одно выяснилось сразу, без ненужных реплик. Засада в доме отсутствовала. Райнис был один.

— Туда. К столу. Сядь на крайний стул, в угол, — продолжал командовать Райнис.

Макс пошагал к столу, по дороге мысленно реабилитировав Джазмена. К исчезновению акваланга тот не был причастен. Простенький, в комиссионке купленный комплект «Подводник-2» лежал здесь, у дальней стены горницы. Изъятый из тайника под мостом, не просто однотипный. Стоявший рядом короткий ломик — тоже из тайника — не позволял усомниться.

Указанный Райнисом стул стоял не на дощатом полу — на сложенном в два или в три слоя старом брезенте. Импровизированное покрытие занимало весь угол комнаты. А вдоль стены в этом углу лежал штабель мешков с чем-то. Прямо огневая точка, только без амбразуры.

Только усевшись, Макс понял, какую огневую точку оборудовал тут Райнис с присущей ему аккуратностью и обстоятельностью.

«Шлепнуть меня решил, курат хренов, — подумал Макс. — Прямо здесь, и без малейшего следочка. Понятно…»

Вот только за что и зачем?

3

— А теперь рассказывайте, — сказал Граев жестко. — Все и до конца.

Людмила смотрела на него и молчала.

Машина была припаркована в просторных новостройках Веселого Поселка — Граев поспешил выбраться из скученного центра, где любая улочка или дворик могли стать ловушкой, а любое окно — амбразурой.

— Рассказывайте, рассказывайте… В чем тут дело? Ваша фирма крутит миллиарды казенных денег? Или под вашим дачным участком обнаружились алмазные россыпи? Или похитители Лары строго-настрого запретили вам к кому-либо обращаться — а вы не послушалась? Хоть этот город и обзывают криминальной столицей, — все равно не поверю, что тут в порядке вещей пальба в случайных посетителей случайных кафешек… Так в чем дело? Мы, правда, не заключали никакого договора. Но это уже неважно. Появился момент личной заинтересованности. Когда в меня стреляют, у меня, знаете ли, рождается детское такое любопытство: кто стреляет? почему? зачем?

Он говорил все это с единственной целью — немного привести женщину в себя. Однако первая же ее фраза убедила — Людмилу он недооценивал. И весьма сильно.

— Вопрос «зачем?» тут излишен, — сказала она. — Стреляют обычно для того, чтобы убить. А в остальном, Максим…

— Меня зовут не Максим, — сказал он, посчитав, что нужда в маскараде отпала.

И тут она удивила — второй раз подряд.

— Я знаю, — сказала Людмила.

Пришел его черед смотреть молча и вопросительно.

Она достала из сумочки фотографию, показала. На снимке был Макс.

— И что все это значит? — спросил Граев. Фраза была банальная и затертая, но ничего другого ему не пришло в голову.

Людмила пожала плечами:

— Я попала в ситуацию, когда глупо отказываться от любой возможной помощи. Даже со стороны человека, который почему-то назвался чужим именем.

Вопрос прямо задан не был, но в тоне, тем не менее, прозвучал. И Танцор предпочел ответить:

— Дело в том, что я тоже попал… в схожую ситуацию. Макс исчез. При непонятных обстоятельствах. И глупо было отказываться от любого возможного источника информации. Даже если при встрече с ним, с источником, тебя почему-то норовят нашпиговать свинцом.

— Я не имею к этому отношения, я…

— Верю. Киллер стрелял в нас обоих. На поражение.

— Тогда почему мы живы? Промахнуться с такого расстояния…

— Ну, вообще-то наставление по стрелковому делу не рекомендует палить из АПС очередями без пристегнутой кобуры-приклада. Отдача тут же уводит ствол. Но здесь дело не в том…

— А в том, что вы выстрелили в него раньше, — закончила Людмила на удивление спокойно.

— Нет. Я не стрелял, — сказал Граев. — Выстрелил в него кто-то другой, и на спусковой крючок тип со «Стечкиным» давил рефлекторно… Картина вообще складывается загадочная. Встречаются два человека, у которых в чем-то похожие проблемы. А именно — бесследные исчезновения людей. После пятнадцати минут беседы к ним подходит третий и пытается застрелить обоих. Причем вся его пальба производит впечатление дилетантского и непродуманного экспромта. Солидные люди так не делают. Никогда не будет сидеть киллер в кафе, выставившись на всеобщее обозрение и давая себя запомнить… Когда вы пришли, он уже был там? Или подошел позже?

— Сидел. Читал газету… Я еще заглянула поверх листа, думала: может, это вы. То есть, конечно, не вы, а Максим…

— В принципе, неважно. Допустим: кому-то так уж приспичило произвести ликвидацию именно в этот час. И в этом месте. Тогда все бы обставили гораздо проще. У кафе тормозит угнанная тачка. Нас превращают в решето из двух автоматов. Отъезжают, в паре-тройке кварталов бросают машину и оружие. И все — короткий сюжет в городских новостях и очередной «глухарь»…

Он сделал паузу, внимательно наблюдая за Людмилой: поняла или нет логику его рассуждения? Хотя и старался выражаться максимально понятно для дилетанта, но некоторые вещи, очевидные для профессионалов, — до мирных граждан доходят с трудом. Особенно если в мирном гражданине (вернее, в гражданке) только что пытались сделать несколько отверстий калибром девять миллиметров.

Похоже, все поняла… И вполне спокойно выслушала рассказ о том, как здравомыслящим людям надлежало бы убивать ее и Граева. Удивительная «мирная гражданка». Не каждый день такую встретишь…

— А что у нас? — продолжил Граев. — Получается, что человек тихо-мирно сидел, пил пиво, — и вдруг стукнула его в темечко идея: завалю-ка я этих двоих… А потом его дружки, прогуливающиеся неподалеку, решили довести дело до конца… Так не бывает. И тем не менее случилось. Кстати, он бы нас уложил — если бы не вмешалась четвертая сила. Я только и успел сделать, что опрокинул вас вместе со стулом — и все кончилось. Кто-то аккуратно всадил нашему другу пулю в переносицу. Издалека, из винтовки. Скажите, вы на все встречи ходите под прикрытием профессиональных снайперов?

Последнюю шутку он произнес очень мрачно. Людмила не улыбнулась и не пошутила ответно. Сказала совершенно серьезно:

— Я и сама снайпер. Почти профессиональный.

Только сейчас Граев вспомнил, где видел это лицо.

Глава пятая

Одинокий Гекельберри Финн

Характера у нее было побольше, чем у любой другой женщины; я думаю, по характеру она сущий кремень.

1

— Случилось что-нибудь? — спросил Макс и улыбнулся. Очень уверенно улыбнулся.

Прапорщик, многому его в жизни научивший, всегда говорил о подобных ситуациях: как бы хреново ни было — улыбайся. И чем хреновей — тем шире. Улыбка, она тоже оружие. Какая-нибудь сука держит тебя на прицеле, ждет, что ты с лица взбледнешь, в штаны напустишь, — а ты улыбаешься. Сбиваешь с толку, заставляешь нервничать, искать подвоха…

Райнис не занервничал — на вид, по крайней мере. И на вопрос не ответил. Сказал задумчиво:

— Правильно русские говорят: дерьмо не тонет…

— Ты с…дил акваланг для этого? Чтобы поспорить с русской пословицей? — поинтересовался Макс.

— Дурак, — констатировал Райнис. — Дегенеративное дитя отравленного водкой народа. Вас не надо завоевывать, вам просто не надо мешать пить. А потом прийти на опустевшие земли. Только непонятно, отчего Бог или природа наградили вас такой звериной живучестью… Зачем ты вынырнул? Неужели не ясно, что без тебя — оставшегося на дне — от утренней съемки можно легко откреститься? Сказать, что шутили в пьяном виде? Всем в Европе известны пьяные шутки пьяных русских свиней…

В тоне Райниса звучала неподдельная грусть.

— Ну что уж делать, если так вышло, — осторожно сказал Макс. — Учти, я и под шпалером к бадье не подойду и голову в воду не запихаю. А для твоего шедевра огнестрельный труп вроде ни к чему. Так что убрал бы ты пушку, а?

Пушка, тем не менее, продолжала целиться ему в голову. Райнис за стол не сел, говорил стоя, по-прежнему удерживая приличную дистанцию.

— Пригодишься и в застреленном виде. У меня было время поразмыслить — с тех пор, как в объектив увидел тебя вылезающим на остров. Долго ты сюда добирался, однако… Но это и к лучшему, я все успел подготовить к встрече. Так вот, в отснятом материале есть очень удачный момент: Джазмен направляет на тебя револьвер. При современных технологиях не так уж сложно изобразить дымок из дула и толчок отдачи… Все равно авторам фильма качество пленки придется сознательно ухудшать и выдавать за полученную от анонимов скрытую съемку… Я, как ты наверное понял, на телевидении не работаю. Я работаю в КАПО. Никогда не слышал? Удивляешь… Проще говоря, в Департаменте охранной полиции.

Макс не понимал другого: к чему все эти слова? Завел в угол, выстрелил, и все дела. Нет, он не был против объяснений, слушал бы и слушал. Но все равно не понимал. Мелькнула мысль: может, прибалтийскому Джеймсу Бонду не приходилось убивать? Вот так — намеренно, осознанно, глядя в глаза? И накачивает себя словами, либо ждет от Макса провоцирующего выстрел движения. Все-таки ботаник, как супермена из себя не строит…

Стоило потянуть разговор. И попробовать купить Райниса на один старый трюк.

— И же чем помешал Джазмен вашей национальной безопасности? — спросил Макс.

— Джазмен — пешка. Но поле, на котором эта пешка стоит, неожиданно приобрела большое значение в партии. Наркотики — ерунда, поток невелик и под контролем, почти все уходит транзитом… Судьба ваших детей тоже никого не волнует, хоть какая-то польза от щенков будет. Все дело в…

Райнис осекся, словно сам удивился, зачем так разоткровенничался.

— Пешки хотят жить не меньше ферзей, — сказал Макс, так и не дождавшись продолжения. — Могли бы и попробовать договориться с человеком. Как принято в приличном обществе.

Райнис ничего не понял. По его разумению, Макса должна была сейчас заботить личная судьба, но никак не взаимоотношения Джазмена со спецслужбами Балтии. А Макс продолжил — напористо, даже нагло:

— Дурак-то здесь ты, Райнис. Мог бы и задуматься: где я был и чем занимался минувшие три часа?

Не спрашивая разрешения, Макс нагнулся, притянул лежавшие на столе, довольно далеко от него, пачку сигарет и зажигалку. Закурил, опять-таки не спрашивая позволения. Выпустил струйку дыма в сторону Райниса.

— С острова я пошел… — Макс выдержал драматическую паузу, — …прямиком к Джазмену. Как только допер, что ты вздумал утопить меня всерьез. По-моему, наш с тобой договор такая подлянка разорвала. Джазмен сильно удивился, но к реке меня тут же не поволок… А вот к тебе пара вопросов у него появилась.

Во взгляде Райниса росло подозрительное недоумение. Макс спокойно, даже лениво, потянулся за пепельницей, стоявшей на столе еще дальше.

— Кстати, будь другом, раздерни до конца на окне занавески. Пусть зайдут, что в огороде томиться. Пора расширить состав заседания… И положи, наконец, свою…

Макс не договорил.

Взгляд и пистолет Райниса дернулись в сторону.

Хрусткий удар и чпокающий звук выстрела слились воедино.

Мгновением позже с грохотом опрокинулся стул…

…Тяжеленная хрустальная пепельница вмялась, вдавилась в холеное лицо Райниса. Отскочила в сторону, оставив на месте удара пузырящуюся кровью вмятину. Прибалт лежал на спине, не шевелясь, и только булькающее дыхание доказывало, что он еще жив.

— Ну и кто из нас дурак? — риторически спросил Макс, выдирая пистолет из обмякшей руки.

Бывший напарник не ответил. Вполне возможно, что жить ему осталось недолго — если носовые хрящи от страшного удара ушли в мозг, летальный исход вполне вероятен… Впрочем, через несколько секунд это потеряло всякое значение.

Потому что Макс выстрелил в голову Райниса.

И не промахнулся.

2

«А я-то грешил на баскетбол и крутил в памяти лица когда-либо виденных баскетболисток…» — с досадой подумал Граев.

— Кубок Европы, девяносто второй год, — сказал он медленно. — Второе место в биатлоне, в эстафете. Вы Храмцова?

— У вас хорошая память на события и лица, — похвалила Людмила. — Именно так меня тогда и звали. Полякова я по мужу. По бывшему…

— И кто же вас сегодня прикрывал? — поинтересовался он. — Каргопольцева? Щеглевич? Или та четвертая, молоденькая, забыл фамилию… И с чего вы решили, что на свидании с Максом возможны подобные эксцессы?

— Я ушла из спорта тринадцать лет назад. Почти ни с кем не поддерживаю отношений, так уж сложилось. И после исчезновения Лары ни к кому из старых знакомых не обращалась, хотя про некоторых ходят слухи…

Она оборвала себя на полуслове. Сказала уверенно:

— В общем, к этой стрельбе я никакого отношения не имею. Тут уж вам придется поверить мне на слово.

— Чем занимается ваша фирма?

— Бизнес небольшой и для криминала мало интересный. Электроарматура — патроны, розетки, выключатели… Берем крупным оптом у наших и иностранных поставщиков, продаем мелкими партиями в торговые точки.

А магазины норовят рассчитаться наличкой, подумал Граев. Наверняка и черного нала вполне достаточно. Может, для серьезного криминала действительно мелочь, но найдутся и другие любители… К примеру, если мамочка не слишком баловала Лару, памятуя о собственном спартанском детстве в спортинтернате, — девчонка могла и устроить инсценировку с похищением. Вышла из автобуса, спряталась, и… И что-то у нее не сложилось, раз никаких требований о выкупе не поступало. Допустим, связалась с кем-то, кто обещал помочь в обставе. А у того была задумана собственная партитура… Очень странная партитура. Для исполнения которой потребовалось застрелить мамашу таким идиотским способом. А какая-то подруга Людмилы по сборной проведала о тайных планах и решила сыграть в Робин Гуда. Засела на ближайшем чердаке со снайперской винтовкой… Версия — блеск. Единственное темное место: куда девался Макс, послав сигнал срочного вызова? Впрочем, если фантазировать с размахом, то и для него в этом раскладе место найдется, например…

Закончить мысль он не успел. Людмила сказала:

— Может быть, хватит ходить вокруг да около? Вы же понимаете, что устраивать весь этот Голливуд было совершенно не в моих интересах. Другое дело, если бы вас попытались арестовать… Скажите прямо: сколько вы хотите за возвращение моей девочки?

Тон был неприязненный, и Граев понял, что говорит она не о гонораре за розыск. О выкупе.

Он ответил не менее сухо и неприязненно, тщательно складывая слова в непривычно длинные фразы. Хорошо знавшие Граева люди подумали бы, что Танцор разозлен. А то и взбешен… Малознакомые же ничего бы не заметили по холодному ровному тону.

— Я не могу гарантировать, что Максим действительно не должен был выступить в качестве посредника между вами и похитителями. Хотя тот Макс, которого я знал пять лет назад, никогда бы за такое не взялся, но люди меняются с годами… Однако он исчез и есть вероятность, что не без участия людей, любящих решать вопросы выстрелами из автоматических пистолетов. Или из снайперских винтовок. Но одно скажу точно, без всяких вероятностей: я к похищению Ларисы отношения не имею. Никакого. На сей раз уже вам придется поверить мне на слово. Или не поверить. Решайте.

Замолчал, уставился совиными глазами.

— Я верю, — сказала Людмила после паузы.

А ведь Макс мог вляпаться в эту историю легко и просто, подумал Граев. Он, по большому счету, парень тоже доверчивый. Папаша, он же бывший муж, мог пустить слезу: дескать, стерва-мать не дает любящей дочери видеться с любимым отцом, держит в черном теле, завела отчима-педофила… Макс на такую историю купился бы.

Людмила отмела едва высказанное им предположение:

— Евгений, отец Лары, умер. Через два года после развода.

— А бабушка с дедушкой? С отцовской стороны? Бывает такое: единственная внучка, родная кровинушка, мать еще нарожает… Старческое упрямство в сочетании с большими деньгами может привести к разным эксцессам.

— Мать Евгения давно умерла, он рос в детдоме, потом в спортинтернате. Отец, живший отдельно, — тоже умер, пять лет назад.

Многовато что-то в этой истории детдомовцев, спортсменов и исчезнувших… Явный перебор… Вслух Граев спросил о другом:

— Кто посоветовал вам обратиться к Максиму?

— Новотоцкие… Родители Лариной подруги. С их дочерью весной приключилась какая-то неприятная история, подробностей я не знаю, они предпочли не выносить сор из избы… Но девочка два месяца не ходила в школу. В общем, они сказали, что этот человек может помочь.

Может, подумал Граев мрачно. Скорее всего, человек, обидевший дочку Новотоцких, уже никуда не ходит — ни в школу, ни на работу, ни в ресторан, ни в казино… Вообще не ходит по земле. Когда обижают детей, Макс слегка звереет.

— И они — Новотоцкие — дали фотографию Максима? — подозрительно и удивленно спросил Граев. Не в обычаях Макса раздавать фото и автографы. Равно как и оставлять после себя стреляные гильзы и отпечатки пальцев.

— Дали на всякий случай… Сказали, что если по телефону связаться будет трудно, то вечерами, один или два раза в неделю, этого человека можно встретить в кафе «Харлей-Девидсон». Только снимок попросили не показывать и не упоминать, потому что…

— Потому что сделали его тайком от снимаемого, — закончил Граев. — Понятно… Новотоцкие сейчас в городе?

— Нет. Через два дня после… после той экскурсии они улетели в Тунис, вместе с дочерью. На три недели… — Людмила сделала паузу и повернулась к нему. — Скажите, вы задаете все эти вопросы только для того, чтобы найти своего друга? Или все-таки согласны помочь мне отыскать Лару? Мне кажется, нам надо с этим определиться. Потому что в первом случае я напрасно теряю время, отвечая вам.

Однако… Железные нервы у дамочки, в очередной раз подивился Граев… Даже подозрительно. Любая другая, побывав час назад под пулями, до сих пор бы пребывала в нервном шоке. Граев мог бы счесть историю об исчезновении Ларисы хорошо заученной легендой, если бы не глаза Людмилы. Такую тревогу во взгляде имитировать трудно. И бессмысленно — в сочетании с внешне спокойным лицом и речью. Гораздо проще изобразить нервозность и беспокойство мимическими средствами. И подпустить рыданий в дрожащий голос…

— Хорошо, давайте определимся, — сказал он, трогая машину с места. — Я займусь вашим делом на общественных началах. Отнюдь не частным детективом с повременной оплатой. А терять время на вопросы-ответы действительно не стоит…

— Куда вы едете?

— В Ямбург. Езды тут полтора часа, не больше… Впрочем, если у вас есть более важные дела, могу высадить. Забирать машину с Греческого не советую. Появляться дома и на работе тоже не стоит. Вы в квартиру Максима звонили с мобильного? Тогда лучше от него избавиться. Как можно скорее.

Крохотная трубка вылетела в окно и хрустнула под колесами обгоняемого «сааба». Водитель иномарки собирался газануть и показать нахальной развалюхе, кто на дороге главный, — но удивленно глянул на спидометр и решил не связываться.

«Проще и дешевле было бы сменить „симку“, — подумал Граев. — Хотя я мог отстать от жизни, — черт его знает, каких еще технических пакостей напридумывала шпионская засекреченная наука в последнее время… Может, так оно действительно надежнее».

— Я еду с вами, — сказала Людмила. — Но почему такая спешка?

— Пошел пятый день похищения. Если выкуп и родственники со стороны отца ни при чем, то… Остаются две самых вероятных версии. Инсценировка или… В общем, в Европе весьма ценятся наши девушки. Надо объяснять, для чего? (Людмила покачала головой.) И не всегда их вывозят добровольно или обманом, под видом трудоустройства… От Ямбурга до границы двадцать километров. Сделают инъекцию — и какой-нибудь лже-папаша вполне может попросить пограничников не будить задремавшую в машине несовершеннолетнюю дочку. Надеюсь, что документы для такого вывоза не успели подготовить. Но нельзя терять ни часа. В принципе, можно вытащить и оттуда, но лучше не доводить до такого… Милиция вам говорила о возможности вывоза за рубеж?

— Н-н-нет… Все ждали с минуту на минуту требования о выкупе…

— Значит, стоит начать с границы… А по ходу дела, сдается мне, выяснятся и другие темные моменты. В частности, подоплека сегодняшней стрельбы.

И, вполне возможно, судьба Макса, не стал говорить вслух Граев. Да только Макс не пятнадцатилетняя школьница, и вздумавшим его зачем-либо похитить можно лишь посочувствовать…

— Я надеюсь, что по ходу дела прояснится и еще один темный момент, — сказала Людмила.

— Какой?

— Как вас все-таки зовут? По-настоящему?

3

Читать книги Макс не любил.

Не привык как-то с детства. Причины тому имелись вполне веские. В детдомовской библиотеке пылились книжки, призванные воспитывать и сеять разумное, доброе, вечное, — а потому до тошноты скучные. Причем было строго предписано прочитывать их не менее трех штук в месяц. И не просто прочитывать — конспектировать разумно-добро-вечные впечатления в особой тетрадочке и озвучивать на уроках внеклассного чтения… Лучший способ отбить тягу к книгам придумать трудно.

Короче говоря, детство Макса прошло без Винни-Пуха и Изумрудной страны, без Гулливера и капитана Немо…

Однако «Приключения Гекельберри Финна» он прочитал. На восемнадцатом году жизни. По совету Прапорщика, тоже достаточно чуждого художественной литературы, предпочитавшего военные мемуары и документальные исследования. Но про эту книгу Прапорщик сказал: «Прочти. Пригодится. И возьми на заметку, как там битый жизнью пацан действует. Ни к кому и никогда без легенды не подходит. По любому поводу. Пусть даже стакан воды попросить. Каждый раз — новое имя и новая история. Да такому парнишке, как подрастет, на любой службе цены бы не было. Хоть в дипломаты, хоть в разведчики, хоть куда…»

Он открыл книгу с ленивым любопытством, прочитал, — и поразился. Главный герой, действительно, оказался битым жизнью волчонком и научился держать удар, и наносить ответные, и никому не верить, и никого не бояться… История жившего сто пятьдесят лет назад на другом краю света мальчишки неожиданно зацепила Макса, тоже видевшего от жизни мало хорошего.

С тех пор «Гекельберри Финн» стал любимой книжкой Макса. Перечитывал он ее постоянно. И нередко цитировал. Вот и сейчас задумчиво сказал:

— Я таких пройдох еще не видывал, и если он не самый отъявленный жулик, тогда уж я не знаю, кто жулик.

Эти слова он произнес, обыскивая жилище покойного Райниса.

Сделанные в нем находки должны были бы насторожить Макса.

Если агент спецслужбы, живущий в чужой стране под журналистским прикрытием, хранит у себя целый арсенал — оружие и взрывчатку — значит, дело нечисто. Значит, готовится силовая акция, причем в самое ближайшее время — иначе надлежит держать все огнестрельно-взрывоопасное хозяйство как можно дальше от своего жилья…

Макс не насторожился.

Наоборот, обрадовался. Без оружия он чувствовал себя как-то неуютно.

Кроме пистолета, из которого Райнис пытался застрелить напарника, Макс обнаружил еще два точно таких же, уложенных в аккуратные маленькие футляры-чемоданчики. Лежащие в мягких гнездах «Вальтеры SP», запасные обоймы, глушители и принадлежности напоминали запакованные с немецкой аккуратностью наборы инструментов…

Макс задумчиво хмыкнул. SP — «штурмпистолет» — мало кому известная игрушка. Выпускают их очень малыми партиями по заказу спецслужб и не предназначают для свободной продажи и для экспорта за пределы Германии. Даже в каталоги фирмы «Карл Вальтер Гмбх.» не вносят…

Он внимательно осмотрел оружие. Заводской номер отсутствовал. Не был спилен или вытравлен, просто отсутствовал. Макс не удивился. В Боснии ему приходилось видеть у хорватов даже германские бронетранспортеры «Кондор», не имевшие номеров ни на одной из деталей — это при хваленой-то немецкой педантичности…

Зато взрывчатка самая плебейская — шашки ТП-2000. Похоже, Райнис не потащил ее из своей Эстляндии, а прикупил на месте, у какого-нибудь страдающего похмельем прапорщика. Воинских частей в округе хватало, и любители экстремальной рыбалки всегда могли разжиться чем-либо взрывающимся.

Детонаторы оказались Максу незнакомы — плоские, круглые, дешево-тайваньского вида, с однострелочным циферблатом и вращающимся ободком с делениями. Не мудрствуя лукаво, он поставил небольшой следственный эксперимент — повернул ободок на десять маленьких делений, нажал красную кнопку и засунул в печку. Без шашек ТП, естественно. И продолжил изучение трофеев.

Кейс с кодовым замком пришлось взламывать — но ничего интересного в нем не обнаружилось. Документы в двух папках оказались на иностранном языке (на каком, Макс не понял).

Зато небольшой баллончик-распылитель был изготовлен явно для малосведущих в языках граждан — инструкция изображена в виде серии маленьких картинок. Вещество предлагалось нанести на подушечки пальцев и в течении двух минут высушить, ни к чему не притрагиваясь… Заботиться об отпечатках пальцев, надо понимать, после этого не пришлось бы.

— Ну прямо шпионские страсти, — сказал Макс, обращаясь к Райнису. — Все как у больших…

Тот ничего не ответил.

Холодного оружия не обнаружилось. «Не любит интеллигенция в крови мараться», — мельком подумал Макс.

Денег тоже не нашлось, кроме мелочи в бумажнике. Там же лежали две кредитные карточки. Макс подозрительно осмотрел их и отложил в сторону.

Он еще раз оглядел горницу, поразмыслил, стоит ли обыскивать надворные постройки… Эти размышления прикрывали от него самого простой факт: что делать дальше, Макс не знал.

Плюнуть на все и вернуться в Питер? Очень бы хотелось, но… Джазмен будет продолжать свои утренние развлечения, а невидимый миру конвейер будет бесперебойно действовать, поставляя детские органы в европейские клиники. И никто из гуманно-озабоченных общечеловеков не задумается, откуда берется специфичный товар. Зато задумаются люди из Департамента охранной полиции, задумаются над простым вопросом: кто устранил Райниса? И очень быстро выйдут на Макса.

Что делать, он не знал. Стратегическое планирование не было сильной стороной Макса. Он мог быстро и грамотно продумать методы решения поставленной задачи, а затем исполнить задуманное, — действуя без сомнений и колебаний. Но для карьеры воина-одиночки Макс подходил мало.

«Был бы тут Танцор, он бы точно что-нибудь изобрел…» — подумал Макс. Провернул бы изящную комбинацию, и коллеги Райниса ввязались бы в драку с орлами Джазмена, а мы бы наблюдали со стороны, чтобы прикончить истекающих кровью победителей…

Танцора рядом не было. И не было Прапорщика. Макс был один.

…Машина подъехала бесшумно, и в окно Макс выглянул, только услышав, как хлопнула её дверь.

У ограды участка стоял знакомый черный джип. Человек, зашедший в калитку и шагающий к дому, тоже оказался знакомым. Среднего роста, сильно загорелый мужчина лет сорока. Широченные плечи, объемистый животик, пудовые кулаки.

Крымарь, правая рука Джазмена.

Глава шестая

Хорошо стреляет тот, кто стреляет последним

Тогда я стал думать, как взяться за это дело, и перебрал в уме много всяких способов; и наконец остановился на одном, самом подходящем.

1

— Вы ошиблись, Игорь. На Таллинское шоссе надо было свернуть направо. А так мы попадем в лучше случае на Киевское…

Граев поморщился. Во-первых, имя Игорь, стоявшее в нынешних документах, резало ему слух. А во-вторых, — он не любил советов от дилетантов.

— Вы, наверное, не раз туда ездили? За эти пять дней? Хорошо дорогу изучили?

Людмила кивнула.

— Значит, и другие могли ваш маршрут вычислить. Машину мою тоже на Третьей Советской могли запомнить. Форму и полосатую палку раздобыть не проблема. Остановят, попросят выйти… На Таллиннском и настоящих гибэдэдешников полно, поди разберись. Если не остановиться, проскочить мимо настоящих с ветерком, — начнут ловить по всей трассе… Нам это надо? А так мы аккуратненько, по параллельной дороге, через Гатчину и Волосово… Лишних полсотни километров, зато душа спокойна.

Возможно, тон его объяснения оказался слишком сухим и неприязненным. Людмила замолчала и в течение часа не сказала ни слова. Граеву было все равно. Он следил за дорогой — кружное шоссе паршивого качества, на разбитом грузовиками покрытии кое-где виднелись свежие асфальтовые заплаты, но ям и рытвин — гораздо больше. Попутных и встречных машин почти не попадалось, а те, что попадались, подозрений не вызывали.

Гораздо подозрительней было то, что осталось за спиной, в городе. Граев пытался и не мог понять, во что же такое он с лету вляпался.

Пять лет назад он покинул и город, и страну весьма шумно и эффектно: после длившейся почти год облавной охоты на него, в которой приняли участие и родная контора, и весьма далекие от государства структуры, желающие вернуть случайно попавший в руки бывшего сыскаря чемоданчик с деньгами и документами. Граев документы сдуру прочитал — и подписал себе смертный приговор и от тех, и от других. Впрочем, предоставь он заверенную нотариусом справку о полной своей неграмотности, — помогло бы это едва ли. Владельцы чемоданчика были людьми недоверчивыми и признающими лишь один способ обеспечить молчаливость…

Та охота завершилась плачевно для кое-кого из охотников, а Граев оказался за границей с чужими документами и с внешностью, измененной пластической операцией. Документы свет так никогда и не увидели, а теперь вообще потеряли актуальность для кого-либо, кроме исследователей новейшей истории России… Деньги Граев забрал себе без особых угрызений совести, как возмещение морального ущерба.

Теперь он ломал голову: связаны ли утренние события с той давней историей?

С одной стороны, в северной столице осталось достаточно людей, горящих желанием свести с ним счеты пятилетней давности, — без какой-либо выгоды, просто из мести, — и готовых сделать это в любое время, в любом месте и уложив заодно любое количество посторонних людей.

Всё так. Неясно только, почему участие Макса в делах тех дней раскопали только сейчас… Но могли найтись тому причины. И сигнал от Максима мог оказаться ловушкой. Хотя тогда совершенно непонятно, при чем тут Людмила со своей пропавшей дочерью. Гораздо проще устроить засаду в квартире Макса, без стрельбы в оживленных местах…

Людей, мечтающих добраться до головы Танцора, можно обвинить в чем угодно, только не в недостатке профессионализма. Если же весь этот театр абсурда никак со старыми делами не связан, то такое совпадение не оставляет камня на камне от теории вероятности…

А еще — Граев не очень понимал, зачем вообще связался с делом о пропавшей девчонке. И убеждал себя, что разобравшись подоплекой похищения, решит и все остальные загадки, имеющие прямое к отношение к его личной безопасности. Убеждал, не желая признать, что принял решение ввязаться в очередную авантюру еще до того, как к их столику подошел человек с пистолетом Стечкина в руке.

Главной причиной для поездки в Ямбург, весьма правдоподобно лгал себе Граев, стал атлас Макса. Атлас Ленинградской области, который кто-то аккуратно разброшюровал, отогнув скрепки, и забрал страницы с 29-й по 33-ю, — а потом также аккуратно восстановил статус-кво. Если верить предварявшей атлас схеме расположения листов, то 29-я страница изображала безлюдные и болотистые места на границе с Новгородской областью. Зато на страницах с 30-й по 33-ю были Ямбург и его окрестности, вплоть до самой границы…

Но Граев лгал сам себе…

Возможно, еще одной причиной стал тот факт, что в последние пять лет он все никак не мог найти дело по душе, и не только в избытке финансов было дело…

Отличавшийся склонностью к самоанализу Граев понял: он стал жертвой синдрома, поражавшего многих вернувшихся с войны людей. Хомо Сапиенс — самый пластичный вид в природе, способный приспособиться к чему угодно. К войне в том числе… Мозг и тело привыкают жить в диком темпе боя, в условиях постоянного стресса, в насыщенном потоке информации — малейшая ошибка в оценке которой ведет к гибели. Привыкают — и никак не могут приспособиться к неторопливому ритму мирной жизни. Организм требует и требует адреналина, ставшего наркотиком. Недаром в США попадало в тюрьмы столько ветеранов вьетнамской войны, а в СССР и России — афганской…

Однако и это стало не главным…

Потому что решение заняться делом Ларисы Поляковой пришло в тот момент, когда в кафе он заглянул в глаза Людмиле.

Не раньше и не позже.

2

Сквозь густо тонированные стекла не было видно, есть ли в джипе кто-то еще. Макс — во избежание неприятных неожиданностей — предпочел считать, что есть. Однако Крымарь шел к дому один, без опаски, не таясь.

Что это значит, Макс не знал. Но решил выяснить. Засунул за пояс трофейный «Вальтер» и встал за дверью, сжав в руке прихваченный с магнитной доски кухонный тесак самого зловещего вида.

Для блиц-допросов такие острые предметы подходят гораздо больше огнестрельного оружия. И не только в бесшумности тут дело. Трудно подстрелить человека чуть-чуть… Нож — самое милое дело. Неглубокая резаная рана, почти царапина, для жизни совсем не опасная, но обильно кровоточащая, — ломает допрашиваемого куда быстрее, чем нацеленный ствол. Опасность выстрела понимают умом, а вид собственной крови пугает человека на глубинном, генетическом уровне.

К тому же у Макса имелся свой счет к Крымарю. У него после знакомства с кулаками начальника джазменовской безопасности до сих пор ныли ребра и нижняя губа стала вдвое толще обычного — Крымарь предпочел сам поразмяться и поучить уму-разуму кандидата в утопленники.

На вид идущий к дому человек был раза в полтора шире в плечах и тяжелее Макса, но тот не сомневался, что сумеет взять и допросить его бесшумно. Если Крымарь и служил когда-то в более-менее серьезной конторе, то наверняка обленился и зарос жирком в здешнем провинциальном болоте… К тому же шел слишком уверенно и вальяжно, ни о чем не подозревая.

В своей оценке противника Макс ошибался, и весьма сильно. Выяснилось это скоро.

…Уверенный стук — три быстрых удара, пауза, еще два. Похоже, Крымарь тоже отлично знал, что навесной замок фальшивка. Интересно… Макс не стал рисковать, пытаясь имитировать голос Райниса. Замер, прижавшись к стене у второй, внутренней двери.

Петли скрипнули. Шаги — один, второй, — удивительно легкие для такого грузного тела. Все стихло. Крымарь стоял в сенях, беззвучно и неподвижно.

Осторожный, гад… Но почему один? По всем раскладкам, если бы люди Джазмена вышли на лже-репортера, приехали бы брать кучей, и не днем… Нет, похоже, визит этот вполне мирный, и значит… Макс не успел закончить мысль. Крымарь сделал еще два шага, потянул внутреннюю дверь, приоткрыл на ширину ладони, не более… И снова замер.

Потом Макс услышал очень тихий и странный звук. Он не был уверен, но примерно так могла бы легонько скрипнуть кобура при извлечении из нее пистолета…

Достал оружие? Но почему только сейчас?…

Запах! — понял вдруг Макс. В горнице явственно ощущался кисловатый запашок сгоревшего пороха после двух выстрелов. И Крымарь его наверняка учуял.

Удачно, казалось бы, выбранная позиция превратилась в ловушку — теперь, когда выяснилось, что противник обладает маниакальной осторожностью. Чтобы оказаться в сенях, надо было пересечь весь простреливаемый из-за приоткрывшейся двери сектор. Макс не шевелился. Предоставлял право первого хода Крымарю. Вариантов у того не так уж много. Шагнуть-таки внутрь, или отступить на улицу, или кликнуть из машину подмогу, если действительно приехал не один…

— Райнис? — негромко сказал Крымарь.

Макс молчал. Дверь приоткрылась чуть шире. Если щель увеличится еще на несколько сантиметров, из сеней станет виден квартиросъемщик, лежащий в углу с простреленной головой.

Финал у немой сцены оказался неожиданным. Резкий звук ударил по перепонкам. Из-за распахнувшейся печной дверцы вылетело облачко сажи. Сработал поставленный на десять минут детонатор.

Макс метнулся в полутемные сени.

…Крымарь выстрелил один раз. Больше не успел. И промахнулся.

Макс схватил его руку стандартными «клещами», используя нож как рычаг. Чисто провести прием не получилось. Подвело оружие, слишком длинное и неухватистое — боевые ножи не делают такими неудобными и громоздкими, как кухонные тесаки.

Лезвие вспороло рукав Крымарю. Скользнуло по запястью, оставив неглубокий порез. И — соскочило. Пистолет, вместо того, чтобы оказаться у Макса, — упал на пол.

Крымарь ударил — коротко, без замаха, по почкам. Макс зашипел от боли, увернулся от второго кулака, летящего в лицо. Рубанул левой, целясь над ухом. Крымарь ушел в последний момент, удар получился скользящий. Тут же пришлось отскочить, избегая ответа, Макс отпрыгнул назад — загремели опрокинутые ведра, что-то с грохотом обрушилось.

Нож болтался в правой руке ненужным балластом — Макс не пускал его в ход, надеясь выиграть схватку одной рукой, переломить ситуацию точным обездвиживающим ударом. Но противник оказался опытным и на удивление подвижным для своих габаритов — не купился на один финт, на второй, контратаковал — Макс опять отскочил.

Только попробовав достать Крымаря в третий раз, ногой, — и опять неудачно — Макс понял, как недооценил противника. Тот был подвижен, как каучуковый мячик, и ошибок не допускал. Оставалась возможность взять измором, надеясь, что рана на руке сделает наконец свое дело…

Возможно, Крымарь действительно почувствовал, что слабеет — неожиданно присел, протянул руку вниз — Макс понял, что тот все время не терял из вида упавшего пистолета…

Понял и ударил ножом. В тот момент, когда Крымарь уже распрямлялся, подхватив пистолет, и, надо понимать, считал схватку выигранной…

Слишком широкое лезвие скрежетнуло о ребра, но вошло как надо — между пятым и шестым. Макс попытался выдернуть нож — ничего не вышло, судорожно сократившиеся мышцы держали крепко, гладкая рукоять липко скользила в пальцах.

Он стоял, придерживая противника за ослабевшую руку, словно партнера в неведомом танце. Искаженное лицо Крымаря медленно расслабилось, из приоткрытого рта потянулась струйка крови. Пистолет — палец он так и не успел просунуть в скобу — снова упал на пол. Следом рухнул Крымарь.

Макс только сейчас вспомнил про джип, и про тех, кто может в нем быть, выглянул в наружную дверь, нашаривая на поясе рукоять.

Джип стоял как стоял, без малейших признаков присутствия кого-либо в салоне…

Крымарь приехал один.

Макс вернулся в горницу, посмотрел в одно окно, в другое — все тихо. Никто не появился на соседних огородах, с любопытством или подозрением наблюдая за домом Райниса. Хлопок детонатора, выстрел и шум драки ничьего внимания не привлекли.

Пострадавшие почки отдавали тупой болью куда-то в спину. Пересохшая глотка саднила. Макс подошел к ведру, стоявшему на лавочке, смахнул фанерную крышку. Нагнулся, жадно припал губами, глотал и не мог напиться. С лица упала красная капля, расплылась в колодезной воде мутно-розовым облачком… Он подошел к зеркалу — лоб и щека оказались забрызганы кровью. Провел рукой, стирая, и только сильней испачкался.

На руках крови оказалось еще больше.

3

Капитан Федеральной пограничной службы Орлов, вопреки фамилии, больше походил на воробья, — низенький, худощавый, остроносый. О пропавшей девочке он знал и понял все с полуслова:

— Знаю, знаю… Мне Ваня Крапивин все рассказал, опер-то с Ямбурга. У нас тут шила в мешке не утаишь, все со всеми знакомы, мы с Ванькой на рыбалку чуть не каждые выходные ездим, в погранзону. Знаешь, лосось какой в Нарову идет? Во-о-о-о-т такенный! По тридцать пять кило оковалки. А на майских, вот не поверишь…

— Что Крапивин сказал про Лару Полякову? — перебил Граев неуместные рыбацкие воспоминания.

По мнению Людмилы, дознаватель Ямбургского РУВД Крапивин, занимавшийся ее заявлением, был типичным деревенским детективом. Этаким старозаветным Анискиным, разве что чуть помоложе. Слово «киднеппинг» этот сыщик (опять же по ее мнению) считал означающим какое-то сексуальное извращение, и был уверен, что исчезла девчонка не в результате чьего-либо злого умысла, а собственной волей. Мало ли нынешних акселераток в бега подаются? Нечего раньше времени поднимать тревогу, — кушать захочет, сама вернется…

Короче говоря, Людмила на реальную помощь Крапивина никак не рассчитывала.

Орлов с видимым сожалением оборвал на полуслове рыбацкую байку.

— Ну… То и сказал: мол, могут попробовать девчонку к куратам вывезти — внагляк, через пропускной пункт. Чтобы приглядывали, сказал. Дескать, за родителями не заржавеет, отблагодарят.

— И что?

— А ничего. Я то же, что и ему, тебе отвечу: у нас такие штучки не пройдут. Сейчас — не пройдут. Была полгода назад паскудная одна история, тогда… в общем, неважно… но погоны полетели, как листья осенью. Теперь никого по чужой визе не провезешь. Всё, граница на замке.

— На замке… — медленно повторил Граев. — А замок можно открыть ключом, можно отмычкой… Можно взломать, наконец.

— А ты мне тут намеки не строй! — вскипел похожий на воробья капитан. — Я тебе как офицер офицеру говорю: но пасаран. Не пройдет здесь такой номер.

Вообще-то Граев не представлялся ему ни отставным военным, ни бывшим сотрудником иных силовых структур, лишь показал липовое удостоверение «Рапиры-бис» да доверенность от Людмилы, первым делом по приезде в Ямбург заверенную у местного нотариуса. Но маленький капитан безапелляционно определил его в армейские отставники. Спорить Граев не стал, у офицеров, пусть и ушедших в запас, свое, невидимое миру братство.

— А если девчонку все же в Балтию умыкнут, то дыру ищи не здесь, — продолжал пограничник. — На таможне, я тебе скажу, черт те что творится. Иной пентюх от стула зад оторвать лениться, так и штампует контейнеры. А иному бумажкой зелененькой глаза залепят, — ну, острота зрения и падает… Нам же если каждый опломбированный контейнер вскрывать, так очередь отсюда до Питера выстроится. Раз было дело — в Дании пришедший от нас сорокафутовик вскрыли, полный таджиков-нелегалов. Мертвых таджиков. Не рассчитали, дырок им для вентиляции просверлили маловато… Ну да это не тот случай, там поток был, система отлаженная. А про девчонку ты с Ванькой-то поговори, он мужик толковый, хоть дураком порой и прикидывается.

— Поговорю обязательно, — пообещал Граев.

Глава седьмая

Мальбрук в поход собрался…

— И непременно надо их убивать?

— Ну еще бы! Это самое лучшее. Некоторые авторитеты думают иначе, но вообще считается лучше убивать…

1

За руль зверообразного «Чероки», принадлежавшего покойному Крымарю, Макс садиться не стал. Слишком хорошо этот джип известен многим в Ямбурге. Найденные в кармане прибалта ключи подошли к машине Райниса, стоявшей под навесом. Райнис ездил по доверенности на «четверке» с российскими номерами. Неприметная и самая обыденная для провинциального городка тачка, — то, что надо.

Он загрузил в «четверку» трофейное оружие и почти всю взрывчатку, вернулся в дом, прихватив канистру с бензином… Крымарь и Райнис лежали рядышком, в углу, на старом брезенте. Именно там, где псевдожурналист собирался уложить напарника.

Макс не обращал на трупы внимания.

Открыл шкаф, окинул взглядом развешанную там одежду. Выбрал серый костюм — летний, из легкой ткани; переоделся, сняв измазанную кровью и остатками алебастра одежду. Висевший там же камуфляжный комплект прихватил с собой. Райнис был немного выше и полнее Макса, костюм сидел чуть-чуть мешковато, но в общем и целом не производил впечатления снятого с чужого плеча.

На столе лежали вещи, вынутые из карманов мертвецов. Макс еще раз просмотрел их, отложил в сторону два сотовых телефона, расческу, опустошенный бумажник, начатую пачку «орбита»…

Больше Макса заинтересовали ключи. У покойного Крымаря их имелось с избытком — аж три связки. Одна из них удивила: на ней оказался всего один ключ, трехлопастной, с бородками хитрой формы, и коробочка-пульт, отключающая сигнализацию.

Это было странно.

Именно такой пульт и именно такой ключ Макс видел вчера вечером у Гоши-гориллоида, привезшего его в «рыбачий домик» Джазмена. В этом уединенном строении на берегу приговоренные к утоплению проводили свою последнюю ночь, и оттуда же Джазмен отправлялся с аквалангом на экскурсии в подводный музей.

Но насколько понял Макс, свои чикагские игры Джазмен конспирировал даже от подчиненных, в том числе и от Крымаря. О существовании домика знала лишь личная охрана — Гоша и еще три типа, не превосходящие его интеллектом и не уступающие преданностью боссу. Больше о «рыбачьем домике» не знал никто — так, по крайней мере, считал Джазмен. По-видимому, зря. Крымарь, надо понимать, или выследил шефа, или подкупил посвященных в тайну людей… Или сделал и то, и другое.

«Да и черт с ихними разборками», — решил Макс. Но ключ вместе с пультом прибрал в карман. Пригодится.

На другую странность Макс как-то не обратил внимания. Крымарь пришел к Райнису один, пришел мирно, обратившись в дверях по имени… Но Макс не задумался, какие дела могли связывать начальника службы безопасности промышленно-финансовой группы «Альянс» и выдававшего себя за журналиста сотрудника «Кайтсеполицай», — иначе говоря, Департамента охранной полиции…

В дверях Макс оглянулся, хлопнул себя по лбу. Осторожно обошел лужу бензина, подошел к столу и захватил баллончик — тот самый, заменяющий архаичные перчатки гражданам, не любящим оставлять отпечатки пальцев.

Ну, вроде все… Поставленный на полный оборот таймер-детонатор, прикрепленный к шашке ТП-2000, бесшумно отсчитывал секунды.

Уходя, Макс аккуратно притворил дверь. Так же аккуратно закрыл ворота, выехав на деревенскую улочку на «четверке». Бросил несколько быстрых взглядов по сторонам — вроде бы никто из аборигенов за его отбытием не наблюдал. Да и не страшно, в конце концов, — за последние несколько дней Макс здесь примелькался, неоднократно бывал у Райниса. Хотя близко, — так, чтобы разглядеть лицо, — никто его не видел.

Летний жаркий день шел к полудню. На небе не было ни облачка, над раскаленным серо-пыльным асфальтом стояло марево. От реки доносился плеск и визг купающихся детей. Мимо прокатила на велосипеде полнотелая деваха — Макс отвернулся, изобразив, что поправляет зеркало заднего вида… И неторопливо поехал в сторону выезда на шоссе. Черный кот, а может, и кошка, лениво пересекавшая улицу, вдруг ускорилась и прошмыгнула перед самыми колесами. Макс сплюнул через левое плечо и совершенно нелогично обругал кошку, а может, и кота, «сукой»…

Макс был суеверен.

Реку он пересек по дальнему, объездному автомосту; через несколько километров добрался до развилки, — и остановился на обочине. Налево шла дорога на Петербург, направо — на Ямбург. Очень хотелось свернуть налево, и навсегда забыть про этот городок, где под мостом стоят ровные шеренги полуразложившихся трупов, и где ушедшие погулять дети порой не возвращаются никогда…

Макс свернул направо.

План его был прост и незамысловат: найти и пристрелить Джазмена. А заодно всех, кто попробует преградить дорогу.

Бить — так уж первым.

И наповал.

2

— Не особо познавательная была тут экскурсия у класса вашей дочери, — сказал Граев. — Хотя пейзаж, конечно, шикарный.

Они с Людмилой стояли на остатках угловой башни крепости Ям (так в старые, допетровские времена именовался Ямбург). Внизу, под высоким, почти вертикальным обрывом сверкала на солнце широкая лента Луги. Противоположный берег был низким и вид сверху открывался на много километров… Величественный вид.

Время, да и постоянные войны то со шведами, то с орденскими немцами мало что оставили от древней Ямской крепости.

По большому счету, ныне она представляла собой лишь скопление зеленеющих травой пригорков. Протяженные холмы, повторяющие контуры когда-то грозных стен, и холмы округлые, стоящие на месте былых башен. Лишь кое-где выступали из земли остатки древней кладки. Внутреннее пространство крепости заросло деревьями и превратилось в городской парк…

Днем в парке было немноголюдно. Сидели пенсионеры по лавочкам да прогуливались немногочисленные молодые мамаши с колясками.

Граев с Людмилой спуститесь тропинкой по осыпающемуся валу, прошли берегом рва (превратившегося в заросший пруд, в котором мальчишки удили карасиков).

Перед ними предстало мрачное здание старинной постройки, сложенное из грубо обтесанных блоков местного дикого камня — у Граева мелькнуло подозрение, что эти камни и есть остатки исчезнувших стен и башен крепости. На здании имелась непритязательная вывеска: «Городской краеведческий музей».

— Они осмотрели крепость, а потом зашли в музей, — объяснила Людмила. — Экспозиция тут небольшая, и все заняло меньше часа. А потом, на выезде из города, автобус остановился у автовокзала, там и…

В музей они заходить не стали, вернулись к машине.

Пересекая крепость-парк, Граев думал, что ближе к вечеру в таких местах наверняка тусуется по кустам молодежь, и если какой-нибудь отморозок положил именно тут глаз на Ларису (девчонка, судя по фотографии, вполне симпатичная), то вполне мог, при наличии тачки, проследить за автобусом до самого автовокзала… Тогда дело плохо, тогда все шансы за то, что найдут ее в укромном месте и мертвой.

Версия, конечно, хилая, и объясняет только произошедшее здесь, в Ямбурге. Стрельба на Греческом проспекте в нее не укладывается… Впрочем, она вообще никуда не укладывается. Хорошо одно — похоже, их быстрый отъезд сбил со следа преследователей. Хотя если убийцы охотились именно за Людмилой, то догадаться о ее местонахождении особого труда не составит.

…Автовокзал ничего особенного из себя не представлял. Одноэтажное протяженное здание, рядом небольшая площадь, окаймленная цепочкой коммерческих киосков. Других домов поблизости нет — с одной стороны пустырь, с другой сквер, довольно открытый, с редкими низкорослыми деревцами.

— Вы знаете, где остановился автобус? — спросил Граев.

Людмила показала рукой на дальний от здания конец площади.

— Вон там. Идущие от Питера останавливаются возле вокзала, а к Питеру — с той стороны.

Автобусов не видно. Однако ожидавшие их пассажиры кучковались внутри автовокзала — возле касс, в зальчике ожидания, сидели и снаружи, на скамейках. Вечером, когда пропала Лариса, народу, надо думать, было еще больше…

Они подошли к ларькам — обычный ассортимент, обычные цены, нет ничего, способного зацепить внимание… Граев сам не знал, что он ищет. В оперативной работе он привык полагаться на довольно-таки иррациональное чутье, на своего рода шестое чувство. На негромкий тревожный звоночек, порой раздававшийся внутри в самые, казалось бы, безобидные моменты.

Сейчас звоночек молчал.

Граев прошел вдоль киосков, остановился у торгующего газетами, купил план города. Потом поманил Людмилу и проскользнул в широкую, около метра, щель между киосками. На задах автовокзала оказалась заасфальтированная площадка, украшенная столбом с табличкой — большая буква «Т» и таксистские шашечки едва виднелись сквозь потеки ржавчины. Однако ни одной машины на стоянке не было. Сбоку виднелись довольно густые заросли кустарника.

— Там, на площади, Ларису не могли насильно схватить так, чтобы никто не обратил внимания, — поделился соображениями Граев. — Продавцы из ларьков, девчонки-подружки, пассажиры — кто-нибудь бы что-нибудь да заметил… Вариантов два: либо она зачем-то зашла сюда, либо вообще не пошла к киоскам, что бы там ни говорили подруги. Причем вовсе не обязательно, что они осознанно лгали. В компании даже из семи-восьми человек отсутствие одного можно и не заметить, будучи при этом свято уверенным, что он тут, рядом. Вполне распространенная ошибка в свидетельских показаниях. Вопрос: зачем она сюда прошла? Может, в дороге приспичило, а туалет вокзала был закрыт на уборку? Вслух о намерении тихонько отлить в кустиках действительно могла и не оповестить…

— Исключено, — отмела версию Людмила. — Автобус у школы хороший, шведский, со всеми удобствами. В том числе и с туалетом.

Граев хотел спросить, не курила ли тайком Лара и не могла ли уединиться с этой целью, — и не успел.

На площадке откуда-то появился человек. Только что не было его — и появился. Направлялся человек прямо к ним.

Старею, подумал Граев. Сорок четвертый пошел… Не те реакции, что в молодости. Конечно, дверь в задней стене автовокзала почти незаметна под этим углом зрения, но только «почти». А если бы из нее высунулся еще один любитель пострелять из «Стечкина»?

Впрочем, направлявшийся к ним индивид был настроен внешне миролюбиво. Высокий, средних лет, кожаная жилетка с трудом сходилась на объемистом пузе. Суперкороткая стрижка не слишком успешно скрывала изрядную лысину.

— Такси желаете, молодые люди? — без обиняков обратился к ним подошедший. — Минут пять подождать придется, рейсовый недавно проходил, все в разгоне…

Мирная речь толстяка контрастировала с его взглядом — колючим, неприязненным.

«Едва ли в этом городишке имеется таксопарк, — подумал Граев. — Скорее частные водилы отстегивают кому положено за право брать пассажиров в бойком месте, а этот тип приглядывает, чтобы платежи шли бесперебойно, а чужаки не подбирались к поделенному пирогу… Обычная практика».

— Так вы едете, или что? — Толстяк извлек мобильник, занес сарделькообразный палец над клавишами.

Людмила вопросительно посмотрела на Граева.

— Нет, спасибо, нам тут и пешком недалеко, — сказал он.

Толстяк мгновенно утерял интерес к бесперспективной парочке, и вразвалку отправился в свою берлогу.

— Почему вы его не расспросили? — удивленно сказала Людмила, когда они возвращались к машине. — Или он, или его сменщик могут что-либо знать…

Граев не стал объяснять, что толстяк наверняка работает на людей, весьма настороженно относящихся к любого рода расспросам. И уж тем более не стал говорить, что методы получения информации, которыми здесь пришлось бы пользоваться, подразумевают отсутствие свидетелей при их применении. Вместо этого сказал:

— Сначала надо встретиться и поговорить с местным пинкертоном, с Крапивиным. Узнать, что он накопал. И вообще пусть просветит, кто есть кто в этом городке. А то мы как в темном лесу без фонаря — а между деревьев сплошные растяжки. Опасно дергать за ниточки, не зная, к чему они привязаны… Попробуйте связаться с ним прямо сейчас и договориться о встрече.

Людмила достала записную книжку и новый, недавно купленный мобильник. (Из осторожности приобрели его по дороге, оформив подключение на имя Зубова. Переплатить пришлось безбожно, магазинчик на трассе, надо понимать, ориентировался на богатых клиентов, не мыслящих и часа прожить без сотовой связи…)

Разговор получился коротким. Глядя, как изменилось лицо Людмилы, Граев понял, что оторваться поспешным отъездом от всех неприятностей им не удалось.

— Крапивин сбит машиной, вчера поздно вечером, — сказала она, убирая телефон в сумочку. — Сейчас в больнице. Состояние тяжелое. Больше ничего не сказали, трубку бросили…

На что же умудрилась наступить Лариса, подумал Граев, на какой такой фугас, — что осколки летят и летят, приканчивая всех окружающих… Но вслух сказал бодро:

— Ладно хоть так, а то мне бесследные исчезновения и беспричинная пальба уже действуют на нервы. Съездим в больницу, расспросим. Вполне вероятно, банальный наезд по пьянке, в провинции часто за руль садятся, опрокинув стакан-другой…

Прозвучало это несколько фальшиво. Людмила, по крайней мере, бодрому тону не поверила.

3

Кондиционер в пультовой сломался три дня назад — и чинить его, похоже, никто не собирался.

Четверо мужчин в камуфляже уже устали материться по этому поводу. Лениво пили теплую «кока-колу» и обсуждали вчерашнюю новость: впервые представитель Ямбурга, некто Кроликов, выступил в популярнейшей телевизионной игре на деньги — и не просто выступил, а огреб куш аж в четверть миллиона!

Как обычно и бывает в маленьких городках, с победителем у четверки нашлись общие знакомые — один был знаком лично, хоть и не слишком близко, другой учился в ПТУ с женой счастливчика, правда, на разных специальностях, у третьего шурин в свое время продал машину будущему четверть-миллионеру.

Разговор был оживлен и довольно бессвязен:

— …Дык, Колян, прикинь, мы вооще в сауне были, ну что у автопарка…

— …Эт щас она ничего, а тогда была мочалка мочалкой, одна радость — сиськи большие…

— …Так вот, шурин-то…

— …И тут Васяня на мобилу звонит: дескать, ящик врубайте…

— … Я сам к ней клинья бил, да не успел, пошел на первую ходку…

— …Нет, слушайте, шурин и говорит…

— …Ну, мы видак отключили, НТВ ловим, гля — Кролик сидит, во весь экран рожа…

— …А вернулся, она за этого придурка уже…

— …Да подождите, я про шурина-то…

Мелодично запиликал сигнал. Четвертый камуфляжник, у которого не нашлось с Кроликовым общих знакомых, посмотрел на маленький черно-белый экран. Снаружи, перед дверью, — молодой человек в сером костюме. На голове кепка, несколько с костюмом дисгармонирующая, — яркая, с длинным козырьком, наполовину закрывающим лицо. У ног кейс, в руке папка. Коммерческий агент, не иначе. Причем на этой стезе недавно. Не то знал бы, что без особой нужды давить кнопку на железной двери небольшого двухэтажного особнячка не рекомендуется. Особнячок — целиком — занимало частное охранное агентство «Восточный щит» и коммерческих агентов тут не жаловали.

Но в сегодняшнюю жару вставать и идти учить щенка хорошим манерам не хотелось. Кондиционер кондиционером, но на улице еще хуже. Полная Сахара. Четвертый охранник гаркнул на коллег «Ша, уроды! Достали со своими шуринами…», надавил кнопку и сказал в микрофон:

— К кому?

Динамик ответил слегка искаженным голосом:

— Пакет для Крымаря Александра Анатольевича. Он на месте? — молодой человек приоткрыл папку, демонстрируя пресловутый пакет.

А. А. Крымарь числился генеральным директором «Восточного щита», но на деле был лишь вторым человеком в агентстве. Командовал всем не занимавший официального поста человек, известный под прозвищами Джазмен и Витя Кингисеппский.

— Нету его, когда будет — не докладывал.

— Но расписаться-то в получении кто-нибудь сможет? — настаивал молодой человек.

— Сможет, сможет… — сказал охранник, уже отпустив кнопку микрофона и лениво направляясь к двери.

Остальные принялись с жаром обсуждать перипетии выигрыша, все более склоняясь к выводу, что столько денег Кроликову абсолютно ни к чему. Просто обязан Кроликов поделиться, — и в первую очередь со старыми знакомыми жены и родственниками людей, продававших ему машины. На экран, демонстрирующий пространство перед входной дверью, никто не смотрел. На другой — с видом коридора, который вел от входа к лестнице, и куда выходила дверь пультовой, — тоже не взглянул никто.

Это стало грубым нарушением инструкций — главной обязанностью дежурившей четверки было наблюдать в четыре пары глаз за мониторами, отражающими положение дел в особняке и вокруг него. Но нарушителям не суждено было оказаться уличенными в пренебрежении служебными обязанностями и получить заслуженное наказание…

Потому что дверь пультовой распахнулась, — и их начали убивать.

Глава восьмая

Никогда не экономьте на дверных цепочках

Я взялся за ручку и тихонько нажал на дверь — еще и еще, пока кто-то не сказал:

— Так, теперь довольно, просунь голову в дверь.

Просунуть-то я просунул, а сам думаю: сейчас ее и отрубят.

1

Больниц в Ямбурге оказалось целых две — центральная районная, сокращенно ЦРБ, и стационар химкомбината.

Граев решил начать поиск с первой — благо, от автовокзала ее отделяло меньше километра. Он не ошибся, в справочной ЦРБ подтвердили поступление пациента по фамилии Крапивин.

Дальше началось непонятное. К пациенту Граева категорически не пустили. Не помог даже набор универсальных отмычек к человеческим душам — серо-зеленые бумажки с портретами заморских президентов. Дежурившая по отделению медсестра смотрела на них так, словно в Ямбурге до сих пор действовала статья УК, сурово карающая за владение иностранной валютой. Даже назвать палату, где лежал Крапивин, отказывалась.

Людмила, державшаяся поодаль, куда-то исчезла в самом начале попыток Граева улестить цербершу. Он удивился, увидев ее спустя недолгое время — шла по коридору уверенно, в белом халате и в бахилах, в руках пакет с печеньем и яблоками. Шла и совершенно не обращала внимания на препирательства Граева с дежурной. Глядя на ее уверенную походку, никто бы не усомнился, что женщина здесь не первый раз, знает, куда идет, и имеет на это полное право.

Он подыграл мгновенно: пошел на медсестру, как на амбразуру, качая права и угрожая жалобами медицинскому начальству, хамил двум выскочившим на громкие голоса санитарам, — и был в конце концов вытолкан с позором прочь.

Людмила прошла на отделение беспрепятственно.

Яблоки и печенье продавались внизу, в холле. Происхождение же халата с бахилами осталось загадкой. Надо думать, не весь персонал относился столь пренебрежительно к валюте бывшего потенциального противника.

Граев ждал Людмилу у больничного корпуса, наблюдая, как мимо ковыляет на костыле мужичонка в пижаме гнусно-серого цвета. Тот помялся неподалеку, опасливо поглядывая на Граева. Потом наконец решился, и ловко, несмотря на загипсованную ногу, нырнул в кучу сваленного у забора хлама, густо проросшую бурьяном. Повозился там и заковылял обратно, — к поджидающим его двум жестикулирующим фигурам в таком же больничном прикиде. Серая ткань на талии у мужичка натянулась и явственно обрисовала силуэт поллитровки…

Людмила вышла — уже без халата, бахил и пакета с передачей. И сразу объявила:

— В палате не Крапивин!

— Кто же?

— Понятия не имею… Лежит забинтованная с ног до головы личность, вместо головы — марлевый шар, а на спинке кровати табличка «Крапивин И.С.». Но не он, совершенно точно…

— Табличка… — недоверчиво протянул Граев. Насколько он знал, в провинциальных больницах такие вещи в ходу не были.

— Вот-вот… В палате, между прочим, еще три занятых койки — и ни на одной подобного украшения нет…

Наблюдательная, мысленно похвалил он. И спросил:

— О чем же вы поговорили с этим лже-Крапивиным?

— Ни о чем. Я сразу извинилась, сказала, что ошиблась палатой… И ушла.

— Не понял. Как же вы его разоблачили?

— По глазам. У Крапивина — настоящего — глаза очень характерные, голубые-голубые… А у этого — черные, цыганские.

— Хорошо, что там не засветились… Однако я поспешил, сказав, что исчезновения вроде закончились… Свой домашний телефон Крапивин вам давал?

— Да. Сотового у него нет. Вернее, он сказал, что нет.

— Ладно, адрес вычислим… Только придется разделиться. Я попробую разузнать, что значит вся эта клоунада с забинтованным двойником, а вы в это время…

— Скажите, Игорь… — Людмила осеклась, и Граев понял, что не уследил за мимикой — сморщился, как от зубной боли.

И подумал: «Какого черта? Если охота идет конкретно на меня, а не на знакомца Макса либо Людмилы, пока не установленного, — то имя мое и так известно. Если же нет… Ну что же, дамочка не раз доказала, что нервами обладает железными… И при посторонних будет обращаться правильно…»

— Меня на самом-то деле зовут Граев, Павел Иванович, — сказал он. — Можно просто Граев.

— А меня… — Людмила выдержала многозначительную паузу, — …Людмила. Полякова. Простите, не смогла ответить такой же откровенностью.

Она улыбнулась, и Граев с удивлением понял, что впервые видит ее улыбку.

2

Палец Граева надавил на кнопку. За стальной дверью кастрируемым поросенком заверещал звонок.

«За подобными дверями, как правило, живут обеспеченные люди, особенно в провинции», — подумал Граев. Но в каждом правиле есть исключения — и здесь имело место одно из них.

Металл двери оказался порнографично-голым — не обшит роскошным и дорогим заморским деревом, и не обколочен деревом самым обычным и везде растущим, и не обтянут казенно-дерматиновой пародией на кожу, и даже не обляпан гнуснопрославленной среди пассажиров метро самоклейкой…

Дверь была выкрашена дешевой серой краской. Так красят боевые корабли — дабы на фоне свинцово-серых волн как можно позже заметили их вражьи наблюдатели — традиция в век радаров, честно говоря, архаичная. В наше время боевые корабли вполне могут быть хоть розовые в зеленый горошек — локаторы и сонары засекут их точно так же, а матросикам все повеселее будет служба казаться…

Но не о море и не о кораблях напомнила Граеву дверь.

Дверь напомнила о тюрьме.

Вопрос: кто может проходить через такое сооружение по несколько раз в день, сохранив при этом физическое и психическое здоровье? Ответ: лишь бывший либо настоящий труженик ГУИН. Говоря проще, — вертухай.

Но жил за этой дверью капитан И. С. Крапивин, занимавшийся в Ямбургском РУВД розыском пропавших без вести лиц, — занимавшийся до тех пор, пока якобы не угодил под колеса.

Шаги, глазок на мгновение затемнился — самый обычный, оптический, узкофокусный. Граев изобразил на лице приветливую доброжелательность — и чуть-чуть при этом деловую, слегка казенную — людям с такими лицами открывают всего охотнее. Изобразил и стал ждать стандартного вопроса: кто?

Вопрос не прозвучал. Вместо этого скрежетнул замок, взвизгнули плохо смазанные петли, лязгнула вытянувшаяся во всю длину цепочка.

Женщина. Бесцветно-бесформенно-безвозрастная — такими, собственно, женщины средних лет почти все и бывают без макияжа, в шлепанцах и домашних халатах последнего срока носки.

— Разрешите от вас позвонить? Попал в совершенно безвыходную ситуацию, — с обаятельным напором сказал Граев.

Он постарался изобразить безобидность на фоне интеллигентной стеснительности. Надетые очки весьма в том помогали, а что они без диоптрий — надо быть тертым профи, чтобы с ходу заметить и оценить значение сей детали… Спрашивать что-либо о Крапивине Граев счел пока преждевременным.

На бесцветно-безвозрастном лице женщины читалось тревога, переходящая в страх. Читалась легко и просто, как на экране дисплея. Едва ли она там одна, или с кем-то, из кого опора и защита нулевая, решил Граев. Скорее, с людьми, которыми до смерти напугана. И это не засада, иначе дверь бы сразу гостеприимно распахнулась.

Слова, звучавшие из квартиры, вроде бы подтверждали сделанные из вазомоторики выводы:

— Я не могу открыть, — монотонно говорила женщина. — Я одна в доме, вы скажите номер, я наберу и дам вам трубку…

Говорила она очень тихо.

Голос был полон страха. Страха, от которого не вопят, от которого немеют, который цепкими когтями сдавливает горло…

Есть мнение, что все замки — от честных людей. В таком случае все дешевые дверные цепочки — от людей хилых. Именно к таким дешевым цепочкам относилась преградившая Граеву путь. Вот только он к хилым людям не относился…

Цепочка лопнула с негромким бытовым звуком. Дверь распахнулась во всю ширь. Граев скользнул внутрь. Точнее, сделал один быстрый шаг вперед — совершенно синхронно с шарахнувшейся назад хозяйкой.

В прихожей никого не было. Никто не держал женщину под ножом или прицелом.

Неужели ошибка?

Он сказал тихо и очень спокойно:

— Кричать — не надо.

Но пистолет не опустил.

Она не закричала.

Бесцветное лицо смялось и сломалось, но — молча. Глаза удивительно быстро повлажнели.

Но женщина не закричала.

Дверь встала на законное место с металлическим щелчком. Защелка… Отлично, не надо возиться левой рукой с замком за спиной… И отворачиваться от клиента тоже не надо, хоть и выглядит дамочка достаточно безобидно.

Граев быстро осмотрелся — небогатая однокомнатная квартира, груда одежды висит на самодельной вешалке, под вешалкой — куча самой разной обуви, вплоть до огромных валенок. Он быстро прошелся по прихожей, не переставая контролировать женщину, заглянул в комнату и на кухню, распахнул дверь совмещенного санузла… Никого.

Надо же так проколоться… Первоначальный страх женщины мог быть вызван чем угодно, хоть опасением за судьбу таящегося в шкафу любовника, — но только не направленными в нее стволами.

— Где муж? — спросил он, убирая пистолет. Вопрос прозвучал резко.

— Да здесь я… Только ты за пушкой не дергайся, все равно не успеешь…

Граев медленно повернулся. Из щелки в груде одежды на него смотрел пистолетный ствол. И глаза — действительно, голубые-голубые…

3

— Подержите, — сунул Макс папку в руки здоровенному лбу в камуфляже, поставив кейс на пол. — Вот здесь расписаться. Ручка есть? — ткнул пальцем в разграфленный листок, засовывая другую руку за отворот пиджака.

Верзила, наморщив лоб, недоуменно смотрел на бумагу — буквы на ней оказались нерусские — и не успел ответить. В лицо ему почти уткнулся глушитель пистолета.

— Три шага назад! — скомандовал Макс свистящим шепотом.

Охранник отшатнулся. Макс шагнул следом. Подпружиненная дверь закрылась с тихим шорохом. Лязгнул автоматический замок.

— Где остальные? — спросил Макс еще тише.

Верзила открывал и закрывал рот — никаких звуков не доносилось. Папка упала под ноги. Макс увидел единственную дверь — слева по коридору, без таблички, приоткрытую. Из-за двери — громкие мужские голоса.

Пистолет негромко чпокнул. Охранника откинуло к стене. Пуля оставила на лбу, над переносицей, маленькое отверстие — но задней части головы просто не стало. На стене — огромное пятно из крови, мозгового вещества, осколков кости.

Всего этого Макс не видел. Метнулся к двери, распахнул. Разговор оборвался. Недоуменные лица повернулись к нему. Один оказался знакомым — рыжий, коренастый, с татуировкой на запястье, — именно он с напарником приволок Макса сюда, на допрос к Крымарю — и именно в него Макс выстрелил первым.

Чпок! Чпок! Чпок!

Фигуры в камуфляже повалились сбитыми кеглями. Крикнуть никто не успел, стрелял Макс в головы. Рыжий, впрочем, попытался в последнюю долю секунды увернуться от выстрела — пуля прошла вскользь, голова была разбита, окровавлена — но ее владелец остался жив. Лежал, навалившись на пульт. Рука скребла по кнопкам и тумблерам. Чпок! — Макс от двери, не подходя, поставил финальную точку. Тело дернулось, сползло на пол.

И без того не слишком просторная пультовая казалась совсем тесной от лежавших вповалку трупов. Кисло пахло порохом. Макс сменил обойму в «Вальтере».

Замер, прислушиваясь, пистолет наготове. Тишина. Здание казалось вымершим. Макс затащил первого охранника в помещение, поближе к коллегам, туда же поставил чемоданчик. Пятно на стене коридора маячило мерзкой кляксой.

Он быстро оглядел пультовую, изучил висящую на стене подробную схему пожарной эвакуации здания, понаблюдал за экранами — система наблюдения здесь стояла тотальная, камеры имелись даже в туалетах…

Народу в здании оказалось немного — пять экипированных в кимоно личностей упражнялись в спортзале, занимавшем большую часть первого этажа; наверху, в кабинетах, трудились еще четверо, да еще две девчонки-секретарши в приемной. При виде их Макс поморщился. Ладно, на войне как на войне, подумал он, никто вас на аркане не тащил работать подстилками в бандитском логове…

Но Джазмена Макс не увидел. Впрочем, видеослежку за своим кабинетом и комнатой отдыха тот не стал устанавливать. Так что босс вполне может быть где-то здесь.

Макс открыл щит, рванул вниз два здоровенных рубильника. Свет в коридоре погас, здание обесточилось. Экраны, впрочем, продолжали мерцать, хотя все изображения потемнели, — автономная система питания. Макс примерился было их разбить, но передумал. Приоткрыл кейс, повернул детонатор на двадцать минут. Затем второй — на двадцать пять, на всякий случай — если первый не сработает.

Он вытащил ключ, торчавший из замка с внутренней стороны двери. Вышел в коридор, запер пультовую. Кровавая клякса на стене почти не была видна в полумраке. Макс достал из кармана и натянул на голову черную шапочку-капюшон с прорезями.

Подошел к двери спортзала, держа наготове два пистолета, прислушался. Отключение света не слишком напугало тренирующихся. Из-за двери доносился командный голос:

— Веселей, педрилы! Сказано, бля, пятьсот — значит пятьсот! Мало будет — еще добавлю!

Макс вошел. Сквозь решетчатые окна проходило достаточно света, чтобы хорошо разглядеть четыре отжимающихся на полу фигуры. Пятая расхаживала у них за спинами и не особо цензурно озвучивала свое отношение к распитию спиртных напитков в рабочее время. Судя по замедленным, усталым движениям четверки, воспитательный процесс шел достаточно давно. Впрочем, присматриваться и прислушиваться к нему времени не было. Внутри Макса тикал невидимый таймер — в такт тому, что остался в чемоданчике со взрывчаткой.

Командующий процессом мужик удивленно повернулся к возникшей в дверях фигуре с черным капюшоном на голове. Макс вскинул оружие…

…Когда шестнадцать с половиной минут спустя он вышел из небольшого двухэтажного особнячка, живых там не оставалось.

Но Джазмена Макс так и не нашел.

СТАЯ — III

(июнь)

Юра Пичугин заподозрил, что конструкторы, занимающиеся созданием автомобилей, — в большинстве своем извращенцы, помешанные на групповом сексе. Ну а незначительное их меньшинство — полные импотенты.

Точно-точно, так и есть.

Иначе захрен им проектировать пятиместные машины?

В городе-то ладно, все равно чаще всего в одиночку мотаешься, а если как сегодня — на пикничок-шашлычок? Тогда начинаются проблемы…

Честно говоря, проблемы с девушками случались у Юры и без пикников. Так уж отчего-то жизнь складывалась. Пример: идут с приятелями по вечерней улице, променад совершают. У дверей кафешки — девчонки стайкой, к съему вполне готовые. Ну подходят, знакомятся, слово за слово, в шалман заваливают, два столика сдвигают, закуска-выпивка, хиханьки-хаханьки, разговорчики, намеков полные… Потом все заканчивается, дружки по квартирам разбегаются с подружками свежеснятыми, а Юрик… А он один домой плетется, как идиот полный.

Юра Пичугин всерьез опасался, что двадцать второй год жизни он так и встретит девственником… Это была тайна — жгучая и постыдная. На людях виду не подавал, и когда парни трепались по пьяни, тоже рассказывал выдумки о своих победах над сисястым полом… Но было стыдно. Очень.

А почему так получалось — непонятно. И с лица не урод, и башка, чай, не навозом набита. При тачке опять же — приятели пешочком да на общественном транспорте, а ему отец к двадцатилетию «шестерку» свою старую презентовал. Правда, иные дружки-дебилы губу кривят: старье, мол, рухлядь. Ну и катайтесь на здоровье в автобусах новеньких, мерседесовских. Короче, всё при нем — а не складывается.

Вот и в нынешний уик-энд… Вроде все по уму спланировал — зазнакомились они с Серегой Шохоревым с двумя девахами: а не желаете ли на шашлычки? А желаем! А с ночевкой? Да легко! Сговорились на субботу.

Внутри аж холодочек легкий — ну, будет дело! Теперь уж точно…

А затем полная фигня приключилась. В четверг вечером Шоха звонит: беда, мол, не могу в субботу, полный зарез с делами… Ну и что? Одному с двумя ехать? Это мы проходили, смехуечками всё и кончится.

Юрик к Вовану Фролову: выручай, дескать. А Вован, как пионер, всегда готов, — на халяву-то… Ну, утряслось всё вроде.

И чтоб вы думали? В субботу в условленное место и Шоха приперся! Отменились у него дела, понимаешь. Ну не мудак ли он после этого? Мудак. Полный и окончательный.

Вот тут Юрик и пожалел, что машина пятиместная. А то б как хорошо: извини, мол, Серенький, но только разве в багажнике…

Всю дорогу гаденыш-Шоха, сзади с девицами засев, лапшу им вешал. Да и Вован на переднем сидении не терялся — назад перегнулся, только задница торчит, и тоже соловьем разливается… А Юра за рулем, если и вставит словечко-другое, — всё как-то мимо кассы. Радостный холодок предвкушения растаял, как и не было. События поехали по накатанной колее…

Юрка разозлился. Всерьез разозлился. Он им что тут, за извозчика бесплатного? Мясо опять же, выпивка, припасы прочие, — все за его счет…

Хватит. Сегодня или никогда. Обида превратилась в суровую решимость, и от той решимости как-то сам собой созрел у Юрика хитрый план.

Притормозил у первого попавшегося сельмага — хлеб, дескать, дома позабыл (хотя нарезанная буханка среди продуктов в багажнике лежала). В магазине первым делом к винному прилавку — и две литрухи водки взял, самой дешевой, пусть по мозгам покрепче вдарит. До того в собой только шампуньки бутыль вез, да винца красненького, — чтобы не нажраться, не опозориться. Потом хлеба прикупил, все в пакет сложил, — и обратно за руль. Дальше с ветерком покатили.

За Печурками погранцы пристали: пропуска, мол, показывайте, или паспорта с пропиской — Юрик им про дядьку своего, капитана Орлова, сказал, — пропустили.

Приехали на место — заветное, любимое. Река, лес, красотища. Ну, как положено: парни палатку да мангальчик установили (уголь древесный с собой привезли, чтоб не возиться долго), девчонки закуску порезали. Мясо на шампуры, и по первой, — с приезда, значит…

Юрик себе шампусика чуть плеснул, Шоха с Вованом аж шары вылупили, а он им: завтра до вечера сидеть тут не могу, в обед обратно поедем — надо, чтоб выветрилось хорошенько. Гоготнули: самим, дескать, больше достанется. Ну-ну…

Так и пошло? — себе и девчатам шампунь, парням — водочку, да тепленькую, да побольше. Пока мясо сготовилось, эти два придурка ничего себе так уже были, вполне захорошели.

Смотрел на них Юра, дивился: неужто, когда со всеми пьет, и он дурной такой же?

Дальше — больше. Хороший темп взяли… Видит Юрка: девахи уж не так к дружкам жмутся, а вроде как сторониться немного начинают. Ага, на мази дело. А дружки и не замечают ничего, закусили удила, понесло их вдаль по кочкам — и подливать не надо, сами стараться рады.

Вован — тот лось здоровый, дольше держался. А дурачок Шоха совсем вразнос пошел. Купаться затеял, хоть вода еще холоднющая. Вернее, сначала Вальку — ту, что пониже да погрудастей — решил искупать. Прямо так, в одежде. Схватили ее с Вованом, над обрывом раскачивают. Она визжит истошно, на эстонском берегу, небось, слышно — ясное дело, никогда не знаешь, что в пьяную башку взбредет. Могут и швырнуть, за ними не заржавеет. Но нет, погоготали, покуражились — отпустили.

Валька — к Юрику, за спину. И смотрит на пьяных обломов чуть не с ненавистью. Даже, пожалуй, и не «чуть». А Шоха уж штаны стягивает — заголился, мышцо?й покрасовался, и в воду. Вылез, дрожит, а Юрка вторую литровку почал, да стакан полный подносит — согрейся-ка. Тот выпил, пока одевался, — догнало. Сначала присел, потом прилег и захрапел. Ну, в палатку его затащили — спи, протрезвляйся.

Вован Светку внагляк лапать стал — той, вроде бы, не очень нравилось, но Юрка заморачиваться не стал, их проблемы. Они с Валей по берегу Наровы прогуляться пошли. Поговорили. Хорошая девчонка оказалась — не из тех мокрощелок, что перед каждым ножки раздвинуть норовят, но и не ломака-задавака. То, что надо.

Юрик форсу немного подпустил: машину, мол, сам купил, и зарабатываю нехило. Потом целовались, и не только. А внутри все подрагивало: ну вот оно сейчас и случится… Валя вроде была не прочь — прямо здесь, на травке.

Да не сложилось.

Дождь помешал. Давно уж собирался: тучи низкие наползли, тяжелые, воздух застыл — ни ветерочка. А тут, в самый интересный момент, закапало — и всё чаще, чаще…

Они обратно припустили, но подмокнуть все же успели.

Вована не видать со Светкой — не иначе в палатку забились, к Шохе дрыхнущему под бочок. Оно и лучше — Юрка с Валей в машину, на заднее сидение. Никто не помешает: дождь в натуральный ливень превратился, вода — стеной, аж палатку не видно…

Пока то-сё — запал прошел у обоих, понятно. По новой пришлось. Ничего, по накатанной уже легче…

Но Юрик явно под звездой невезучей любви родился. Типа Венеры, только наоборот. От палатки — крики, потом Светка завизжала, словно режут. А Валя уж на сидении лежит, юбка чуть не подмышками. Вскинулась, сквозь ливень всматривается: что за шум, дескать? Юра успокаивает: Шоху, небось, разбудили невзначай, а его на новые подвиги потянуло. Наверняка купаться в ливень затеял, и теперь с Вованом над обрывом Светку раскачивает… Ничего, сейчас промокнут и успокоятся.

А там и вправду всё стихло.

Валя снова прилегла, Юрик к ней, но… не ломик же у него железный в штанах, в самом деле… в общем…

А тут машина как качнется! И темнее стало — над задним нависло что-то, не разглядеть, вода по стеклу ручьями, да и запотело изнутри, надышали…

Да и чего разглядывать, ясно ж — не тот мудак, так этот… Убивать за такое!

Валька визгнула, да села скорей, да юбку на колени тянет. А тут сбоку, в дверь, — шабах! Ногой со всей силы, небось. Юрка орет: охренели вконец, пидоры???!!!

Тут в другую, где Валька, — шабах!! Аж внутрь прогнулась… И первую — шабах! Ну это уж… Юрка за ручку — кто-то щас нехилых пиздюлей огребет, пьянь гидролизная. Дверь, видать заклинилась от удара, — не открыть. Юрка на нее плечом, она ни в какую. А кто-то их уродов снаружи медведем зарычал, для пущего юмора.

И по стеклу заднему — шабах! — в осколочки. И Вальку наружу тянут, прямо в окно, она вопит так, что уши закладывает.

Тут у Юрика в голове помутилось. Бывало с ним в драках такое: когда муть белая в глазах, когда убить хочется, на полном серьезе, и будь что будет. Плечом в дверь вмазал, себя не жалея, — распахнулась. Наружу выпал, растянулся… Тут что-то тяжелое сзади навалилось, сильно тяжелое, «Вован, сука…» — хотел прохрипеть Юрик, и не успел. Успел только запах почуять — гнусный, тяжелый, смердящий…

Потом Юра Пичугин умер.

Девственником.

Глава девятая

Криминальные проблемы провинциальных городков

Вижу — надо удирать при первой возможности; улизну, думаю, потихоньку, и буду сидеть в лесу, пока гроза не пройдет.

1

Капитану Крапивину было на вид немало лет — для такого звания… Пожалуй, ближе к пятидесяти, чем к сорока…

Наверное, в далекой юности его простоватый облик производил умильное впечатление, и напоминал молодого поэта Есенина: небесно-голубые глаза, вьющиеся льняные кудри, нос с легкой курносинкой на отнюдь не аристократическом, круглом и улыбчивом лице — одеть плисовые штаны и хромовые сапоги со скрипом, дать в руки гармонь — первый парень на деревне, да и только.

Но с годами поседели русые волосы, остриженные коротким ежиком, да и окружность лица стала другой — резче обозначились скулы, глубокие складки тянулись к углам рта. Глаза остались такими же бездонно-голубыми, но смотрели жестко и пристально из-под изрезанного морщинами лба.

— И почему, собственно, я должен тебе верить? — спросил капитан.

Они с Граевым сидели за столом на шестиметровой кухоньке. На столе лежали документы, удостоверявшие право Граева действовать от имени Поляковой Л.П. Рядом, на тумбочке, — телефон, по которому недоверчивый Крапивин позвонил Людмиле за подтверждением. (Изменившийся номер сотового насторожил капитана, и он подробно выспросил Людмилу, какая одежда и украшения были на ней надеты во время их последней встречи.)

— Какой толк в этих бумажках? Знает она тебя без году неделя… Что ты за гусь? У вас в агентстве всегда так принято — двери вышибать да пистолетами в женщин тыкать?

Граев понятия не имел о порядках, принятых в таких случаях в «Рапире», — не озаботился разузнать, когда готовил легенду. Поэтому предпочел сменить тему:

— А у вас в РУВД что принято? Подкладывать на больничные койки замотанных бинтами двойников? И прятаться от гостей с пистолетом в руке? У меня оснований верить вам ничуть не больше…

Повисла пауза. Крапивин о чем-то размышлял, почесывая коротко стриженный затылок — и внимательно разглядывал собеседника. Граев мысленно ругал себя за прокол. Мог бы сразу сообразить, зачем стоят под вешалкой совершенно неуместные летом валенки — чтобы замаскировать ноги спрятавшегося в груде одежды человека.

Капитан словно угадал его мысли.

— А ловко я с вешалкой-то, а? Сын надоумил. Как-то в прятки играли — я раз пять мимо проходил, чуть рукой не задевал — а не нашел…

Крапивин широко улыбнулся и протянул руку над столом.

— Ладно. Ничья, один-один. Попробуем поверить друг другу без особых оснований? В порядке эксперимента?

— Попробуем, — кивнул Граев и пожал протянутую руку.

— Но цепочка с тебя, не напасешься цепок-то, коли все так в гости ходить начнут, — сказал Крапивин с хитрым прищуром. И впервые стал действительно похож на деревенского детектива Анискина.

2

«Да что же за день такой выдался, — думал Макс, — куда ни ткнись, куда ни подайся, — кругом мосты сплошные… К чему бы?»

И в самом деле: от обреченного особнячка он пошел, не очень представляя, куда идет, просто чтобы уйти подальше — шагал себе и шагал, не слишком быстро, но и не мешкая. Ровным, не привлекающим внимания шагом. Потому что скоро люди в погонах и люди в штатском будут рыть здесь землю носом, выискивая хоть следочек, хоть какую-то нить, за которую можно уцепиться…

Макс шагал и как-то неожиданно для себя оказался на берегу Луги. По его расчетам, река была совсем в другой стороне — но Ямбург лежал в крутой подковообразной излучине.

Местечко оказалось весьма живописным: унылые блочные пятиэтажки остались за спиной, домишки частного сектора лепились к берегу в стороне, выше по течению. А здесь — безлюдье: высокий обрывистый берег, бурлящая вода далеко внизу, и ты один…

И мост, вернее, два: один действующий, железнодорожный; от второго — старинного, царской еще постройки — осталась лишь опора, высящаяся на крохотном островке посереди реки. Мощная опора, основательная, никакого сравнения с железобетонной конструкцией, по которой полз Макс к жизни и воздуху. Громада, сложенная из здоровенных гранитных блоков, вызывала фортификационные аналогии: этакий форт Баярд в миниатюре…

Река здесь была мелкая, бурливая. Макс присел на траву, смотрел на пенистую, шумно обтекающую камни воду… И вспоминал другую реку и другой высокий берег… И другой день.

…В тот день пал Бихач.

По крайней мере, именно так газетчики, освещавшие балканскую войну, назвали случившееся. На самом деле обгоревшие руины небольшого и некогда красивого городка в реку Уну не падали, стояли как стояли. Просто перестал существовать защищавший Бихач элитный пятый корпус боснийской армии, вышколенный и натасканный натовскими миротворцами. Радоваться победе было почти некому. У победителей — у объединенных отрядов сербов, мусульман и российских добровольцев — потери были немногим меньше.

А еще в тот день погиб Прапорщик. Погиб, когда все уже заканчивалось, когда выковыривали из развалин последние огневые точки. Пуля ударила в висок. Умер Прапорщик мгновенно.

Макс похоронил его своими руками, за городом, на высоком берегу Уны. Грусти не было, тоски не было. Не было вообще ничего — какая-то бессмысленная пустота внутри.

Он тогда выпил сто грамм разведенного спирта у свеженасыпанного холмика, с отвращением закусил черствой горбушкой (черного, ржаного хлеба тут почему-то не пекли, а из белого, даже когда он пышный и мягкий, — какая уж закусь…). Посидел, вспоминая.

На войне, уже второй (срочная служба выпала в Приднестровье) Макс оказался случайно. Ему так казалось — случайно. Жил он тогда у Прапорщика (государство, обязавшееся обеспечивать детей-сирот жилплощадью, от обязательств не отказывалось, но и выполнять их не спешило.) К Прапорщику пришел бывший его сослуживец, теперь носящий форму казачьего сотника — шашка с затупленным лезвием, широченные лампасы, защитного цвета френч, словно позаимствованный из костюмерной студии, ставящей фильмы о гражданской войне.

На груди побрякивали награды — и старые, советские, и новые, незнакомые. Особенно выделялся архаичным видом большой серебряный крест… И форма, и награды казались слегка бутафорскими, но страшный шрам, сползающий со лба на скулу, был настоящим. И свежим.

Пили много. За встречу, за какие-то минувшие дела, не совсем понятные Максу. Дрозд (так звали гостя; Макс подумал: прозвище, но оказалось — фамилия) вернулся из Боснии. Ненадолго — отдохнуть, подлечиться, да и гульнуть по полной программе на заработанные кровью денежки.

Рассказывал много, и рассказы казались странными Максу, привыкшему совсем к другой войне — к войне, на которой не понятно ничего, на которой ты выпрыгиваешь из кунга с автоматом в руках, и в ночи идет бой, и неясно, кто убивает, кого и зачем, и нет никого, кто бы объяснил, и тебе приказывают: занять рубеж и окопаться, и ты окапываешься, и всматриваешься в темноту до боли в глазах, но долго ничего не происходит, а потом ночь взрывается выстрелами и на вид безобидно-красивые светляки трассеров чертят красные царапины — в тебя, в тебя! — и палец рвет спуск, приклад долбит плечо — куда? в кого? зачем? — а потом все заканчивается, кунг переваливается по ухабам обратно — к казарме, к построениям и нарядам, и никто тебе так и не объяснит, в кого ты стрелял и зачем…

У русских казаков-добровольцев в Боснии все было иначе, — по рассказам Дрозда. Там наши парни знали, в кого стреляли, а самое главное — зачем. А наказаний у казаков было всего два, никаких тебе гауптвахт и нарядов вне очереди, — нагайкой по спине за мелкие прегрешения, расстрел — за крупные (в том числе за мародерство и изнасилования, что бы там не писали о «псах войны» демократические журналюги).

…Макс думал, что Прапорщик в свои шестьдесят три окажется самым старым из русских, приехавших на ту войну, — и ошибся. В их отряде было два семидесятилетних деда, и отнюдь не в такой приличной, как Прапорщик, физической форме. Один — старый партизан, воевавший здесь еще с гитлеровцами, прекрасно знавший местность; был он минером от Бога, способным смастерить фугас из любых подручных материалов, и многому научивший молодежь; второй — танкист, дошедший до Берлина, не пожелавший ждать смерти, существуя на нищенскую пенсию. Оба старика хотели одного — закончить жизнь в бою, с оружием в руках. Повезло только одному, танкист попал в плен к усташам — умирал долго и страшно.

Прапорщик приехал не умирать, а драться и побеждать. И погиб — за два часа до победы.

…Макс тогда допил спирт, скомкал пластиковый стаканчик. Взял саперную лопатку, разровнял холмик, прикрыл отложенным в сторону дерном (усташи имели обыкновение мстить даже мертвым русским). Поднялся и пошел в сторону догорающего Бихача. Шел и думал, что опять остался один…

С Танцором они встретились спустя десять лет после того дня, когда пал Бихач.

3

— Дело это мне сразу не понравилось. Вроде бы ничего необычного, вон, в ИДН[7] целая картотека на таких беглецов пятнадцатилетних… Причем не только из проблемных семей бегут, порой посмотришь — что еще чаду не хватает? — как сыр в масле катается. А ему свободы, видишь ли, надо. Самовыразиться хочется. Поколение некст, блин… Но здесь история другая. Просто так, с бухты-барахты, никто и никогда не бегает. Тем более налегке и в незнакомом городе. А тут никаких вроде причин: с матерью не ссорилась, жила дружно. В компаниях подозрительных не вертелась, и с отчимом тоже конфликтов никаких — потому как нет его, отчима… Но начальство давит — факт похищения ничем не доказан, явный побег. Так что пересылайте, Иван Степанович, материал в ИДН по месту жительства исчезнувшей, нечего тут нам отчетность портить… Ну, с начальством у нас спорить не принято, я под козырек, а сам думаю — продинамлю это дело пару дней, к погранцам съезжу для очистки совести, да и узнаю, не было ли у соседей чего похожего в последние годы. Может, «коллекционер» какой завелся… Манера вполне похожая. Они, гниды, сельскую местность любят особенно…

Граев понимающе кивнул. Проблема «коллекционеров» была ему знакома.

…Полиция многих стран проклинает день, когда английский писатель Фаулз закончил свой роман «Коллекционер». Став бестселлером, этот триллер вызвал неожиданные последствия. Сексуально озабоченные граждане разных стран начали претворять в жизнь подробно описанную методику реализации нестандартных пристрастий: оборудовать в глухом месте звукоизолированный подвал, запастись хлороформом и т. д. В ход пошли самые разные сооружения: секретные комнаты в городских домах, тайно выкопанные в сельских коттеджах подвалы, возведенные во множестве в ожидании третьей мировой частные бомбоубежища. Но рекорд в этих играх принадлежал, конечно, России. Два «коллекционера», выкопав под гаражом в Подмосковье многокомнатный бункер, заселили его заманенными из окрестных общаг лимитчицами. А для самоокупаемости гарема заставили его обитательниц заниматься пошивом халатов и наволочек — в свободное от сексуального обслуживания хозяев время. Подпольный, в прямом смысле слова, кооператив приносил неплохую прибыль до самой его принудительной ликвидации. Ну и кто там говорит, что рабский труд непроизводителен? Это, граждане, смотря как поставить дело.

Самое поганое, что вычислить и взять такого «коллекционера» гораздо труднее, чем стандартного сексуального маньяка. «Коллекционер» действует не под влиянием порыва или сезонных обострений своей мании — у него все просчитано и подготовлено, в том числе бесследная утилизация останков жертв. И висят на досках объявления о розыске «ушедших из дому и не вернувшихся» девочек и мальчиков…

Крапивин продолжал рассказывать:

— И кое-что интересное я нашел. По статистике исчезнувших в нашем и соседних районах… А вчера утром — бах! к начальству вызывают. Ни словом не попрекнули, что материалы по Ларисе Поляковой в Питер не переправил. Наоборот, с уважением так: не желаете отдохнуть ли, Иван Степанович? Есть две горящих путевки в санаторий МВД, в Сочи — вам и жене. Сегодня же сдавайте дела, получайте отпускные, собирайтесь — и завтра на самолет. При том, что отпуск у меня в ноябре… И желающих на эти путевки — только свистни — очередь выстроится. А у меня, знаешь, с начальством…

Крапивин не закончил фразу, но Граев и так все понял. Если к такому возрасту человек дослуживается лишь до капитана, то он или непроходимо туп, или совершенно не умеет жить в ладу с начальством. Капитан Крапивин тупым отнюдь не выглядел.

— Короче, подобрал я челюсть, от такой щедрости отвисшую, — и отказался. Извините, говорю, но у меня большие планы в ноябре месяце. Не то что я бессребреник полный, или Сочи с детства ненавижу, но что-то пованивало от этого куска бесплатного сыра. К тому же, не буду темнить, было мне кое-что обещано от Людмилы Петровны, если удастся Ларису найти целой и невредимой. Немало обещано. Но и без этого… У меня вон двое, сыну двенадцать, дочери четырнадцать, — зачем мне надо, чтобы всякая мразь в районе резвилась? В общем, отказался. Дальше — еще интереснее. В отделе у меня один человек остался, Женька Пастухов, — лето, отпуска, сам понимаешь… Короче, его в тот же день отправляют в Липово — на два дня. А Липово… это, брат, рыбачий поселок крохотный на берегу залива, такая дыра — ни дозвонишься, не докричишься. А ежели дождик пройдет, то и не доедешь туда, по дороге застрянешь. Ну, дали ему, Женьке-то, уазик с шофером, а еще — я случайно услышал — канистру казенного спирта. Женька, надо сказать, парень толковый, исполнительный, — пока пить не начнет. А пьет редко, но метко. Надолго в штопор уходит. А в Липово-то, вдали от жены и начальства, да под рыбку только пойманную, э-э-э… Короче, один я остался. Но это полбеды, самое главное вечером стряслось. У меня, знаешь, привычка есть — перед сном час гуляю. Оч-чень мысли в порядок привести помогает. Иду, раздумываю — за какую же такую ниточку я невзначай дернул? И какой мне еще пряник начальство предложит — или сразу за кнут возьмется? И тут, сзади — «газель» тентованая. Тихо подъезжает так — и по газам. Не знаю уж, как успел, — но чуть-чуть сумел отпрыгнуть. Вскользь ударила, откинула. Но упал неудачно, нос расквасил. Лежу — народ набегает, вопят: человека задавили, скорую сюда! А «газели» и след простыл. Лежу и чувствую — вроде цел, ничего не сломано. Но со стороны — труп трупом. Голова вся в крови, вокруг лужа красная. Скорая приехала, загрузили, в больницу привезли — а там в приемном покое Вадик Бородин дежурит, старый мой приятель. И мелькнула у меня мыслишка… В общем, для всех лежу я сейчас в больнице, забинтованный-загипсованный, и лежать мне еще долго. Потому как не хочется проверять, что еще по мою душу выдумают…

— А кто там, под бинтами? Ведь если коллеги придут навестить…

— Для коллег я надолго в бессознательном состоянии. А лежит там один знакомый мужичок, который тут кое-кому большие деньги задолжал, и его уже за ноги подвешивать собрались… Ему инкогнито раскрывать резона нет.

— Зря вы пользуетесь городским телефоном, своей линией…

Крапивин хитро улыбнулся:

— Пользуюсь, да не своей… Я в телефонном щитке помудрил, два проводка перекинул, — и сейчас с соседского номера звоню. А сосед в отпуске, до июля не приедет.

Граев был по натуре весьма недоверчив. Но рассказу Крапивина поверил сразу и безоговорочно. Тем более что капитан, при всей словоохотливости, самого главного не сказал, — что же он такого раскопал по делу Ларисы Поляковой.

Надо понимать, делиться призовыми деньгами деревенский детектив не собирается.

Глава десятая

Издержки торопливого планирования

Вот, — думаю, ловко обделал дельце! Пожалуй, у самого Тома Сойера так не вышло бы!

1

Граев спросил:

— Кроме исчезновения детей, не случалось в районе в последние месяцы чего-нибудь необычного? Пусть даже не криминального — но странного?

Он не ждал, что этот выстрел наугад принесет какой-либо результат… Но Крапивин сумел удивить. Очень неприятно удивить.

— Странного… — задумчиво протянул он. — Да вроде ничего в голову не приходит… Разве что… Собак немеряно расплодилось одичавших — у нас, и в соседнем районе, в Сланцевском. Скот режут, на людей нападали. До смерти загрызли некоторых, представь? Говорят, после войны такое лишь было, но тогда-то понятно…

Крапивин говорил что-то еще — Граев не слышал. Неужели… Он-то надеялся, что всё закончилось навсегда…

Доводилось ему сталкиваться с похожими нападениями на скот и людей, — и тогда тоже растерзанных очень долго списывали на волков и одичавших собак… Да нет, ерунда. Совпадение. Какая тут связь с делом Ларисы Поляковой? И с остальными пропавшими детьми? Никакой тут не может быть связи.

И все таки он попросил Крапивина рассказать чуть подробнее.

Тот достал карту, разложил на столе.

— Смотри… Вот тут, тут и тут людей находили полусожраных — причем не зимой, в бескормицу, — этим летом. Вот здесь еще, и здесь — но это уже у сланцевских… А места там, надо сказать…

— Знаю я те места. Доводилось бывать.

— На охоту-рыбалку, небось, ездил? В старое время? Сейчас-то там погранзона, не покатаешься туда, как раньше.

Граев мысленно хмыкнул, вспомнив: как раз в погранзоне Крапивин и добывал «во-о-от такенных» оковалков-лососей, — на пару с другим капитаном, Орловым. Ну, может, не совсем уж «такенных», учитывая привычку рыболовов привирать в этом вопросе.

— Охотой тогда не баловался, — пояснил он. — Совсем пацаном был… Но места неплохо знаю, каждое лето месяц проводил.

— С отцом ездил? — догадался Крапивин.

— Да… как раз там, на берегу Наровы…

— Не в Омуте, случайно?

— Нет, выше по течению, в Переволоке.

— Не бывал… Но те случаи, что в Сланцевском районе, — и в самом деле, примерно в тех краях. Должен представлять, что там даже тогда, в старые годы, творилось. А сейчас вообще… Вымирают деревни на глазах.

Граев представлял. Междуречье Наровы и Плюссы всегда, с древних времен, славилось густыми лесами, топкими болотами и крайне низкой плотностью населения — места для земледелия не слишком удобные. В двадцатом веке демографическая ситуация лишь усугубилась, уже по политическим и военным причинам. До сорокового года граница между СССР и буржуазной Эстонией проходила по Плюссе, оставляя междуречье на эстонской стороне — хотя большинство населения там составляли русские. В сороковом границу передвинули на реку Нарву (Нарову), присоединив междуречье к России. После прихода гитлеровцев эстонские националисты проводили этнические чистки и основывали на опустевших землях свои хутора. А после возвращения коммунистов, естественно, начался обратный процесс — эстонцев-переселенцев сажали в телячьи вагоны и отправляли далеко за Урал… Если учесть, что через те же места дважды прокатился с боями фронт — в сорок первом и сорок четвертом — то неудивительно, что после войны междуречье совсем обезлюдело. На одну жилую деревню приходилось пять-шесть сожженных и не восстановленных.

Зато для охоты и рыбалки места были и в самом деле прекрасные… Многие горожане покупали хибарки на берегу, а то и возводили новые на старых фундаментах, держали там моторные лодки и катера — когда начинался охотничий сезон, жизнь на берегах Наровы весьма оживлялась. Сельские магазинчики выполняли план во многом за счет приезжих, да и аборигены имели неплохое подспорье — продавали молоко, картошку, огурчики-помидорчики…

Коли уж погранзона сейчас закрыта для большинства грибников, охотников и рыболовов — по местным жителям это тоже наверняка ударило…

— Места исчезновения детей как-то связаны с местами нападения собак? — спросил Граев.

— Думаешь, мне в голову не приходило? Нет тут связи никакой, лишь одно случайное совпадение… Посмотри сам.

Крапивин достал лист полупрозрачной кальки, наложил на карту, выровнял, закрепил булавками. Пояснил:

— Вот, смотри, где детишки у нас да у соседей пропадали… Ежели хоть какую-то связь углядишь — поясни уж и мне, скудоумному.

Граев и рад бы, но никакой взаимосвязи между точками исчезновений и местами нападений якобы собак усмотреть не смог. Единственная совпадающая точка — прибрежная деревня, на карте обозначенная как Отрадное. Граев знал, что это недавнее название местные жители не признают, именуют деревню по старинке, — Омутом.

— Вы туда не ездили, в Отрадное? После исчезновения? — спросил он.

— Чужая территория… Думаешь, все-таки собаки? Не, ерунда… Лариса-то Полякова здесь, посреди города пропала… Но если хочешь — съезди, я с Валюхой Орловым договорюсь, пропуск тебе выправит. Это у нас тут…

— Я с ним знаком.

— Ишь, успел уже… — покрутил головой Крапивин. — Вот и поезжай, может и в самом деле раскопаешь что любопытное.

«Да он совсем не прочь меня отсюда спровадить», — понял Граев.

— Нам надо обсудить ситуацию втроем, с Людмилой Петровной, — подвел он итог разговора. — Потому что у нас…

Граев не договорил.

Старый блочный дом содрогнулся. Стекла задребезжали. В буфете что-то дзенькнуло камертонно-чистым звуком.

Это был взрыв. Мощный и близкий.

2

Что делать дальше, Макс не имел понятия. Вернее, главная задача осталась невыполненной, — Джазмен жив. И как к нему теперь подступиться, непонятно.

Единственный положительный результат от шумной акции — выигранное время. Сейчас Джазмену наверняка не до Макса, своих проблем выше крыши. Но рано или поздно — если позволить ему те проблемы расхлебать — экскурсии в подводный некрополь возобновятся, отсутствие свежего утопленника обнаружится, и…

И Джазмен вполне может задуматься: а не связаны ли эти два события, почти совпавшие по времени? Утопление и взрыв небольшого аккуратного особнячка? Тогда, вполне вероятно, Максу еще придется пожалеть о своем неуместном гуманизме, проявленном к девчонкам-секретаршам… Лицо человека, выставившего их из офиса, девчонки не разглядели, Макс натянул чеченку с прорезями, но рост и фигуру, конечно же, запомнили. А сложить два и два Джазмен способен, недаром же занял свой удельный престол и десять лет его крепко удерживает.

Вывод прост: надо повторить удар, не откладывая.

Легко сказать…

Домашний адрес Джазмена покойный Райнис не сообщил, считалось, что в предстояшей операции частные визиты не потребуется. Но можно попробовать выяснить… Да толку-то? Наверняка тот сейчас начнет стеречься — на танке не подъедешь, на вертолете не подлетишь.

Макс поднялся на ноги, пошел вдоль берега. План у него сложился незамысловатый, из двух пунктов.

Пункт первый: хорошенько пообедать. Желудок вдруг вспомнил, что последней трапезой стал вчерашний обед, и потребовал немедленно исправить положение.

Пункт второй: там видно будет.

План был незамедлительно выполнен, причем полностью. Выйдя час спустя из ресторанчика с несколько претенциозным названием «Русь», он увидел кое-что… За ним следили. Ненавязчиво этак топали следом.

Макс даже немного обрадовался — не надо ломать голову, что делать дальше.

3

Капитан Крапивин по понятным причинам днем на улицу выходить не рисковал. Разведать — что и где взорвалось — отправился Граев.

— Особнячок на Театральной, — сказал он, вернувшись. — Не бытовуха, уверен. Кто-то заложил конкретный заряд под несущую стену- и половины домика как не бывало. Близко не подойти — оцепление, милиция, пожарные, медики… Любопытные дела у вас тут происходят.

— Погодь, погодь… Дом-то не на самой улице стоял? (Граев кивнул.) Чуть в глубине, за оградкой такой невысокой, да? (Граев вновь кивнул.) А напротив — три одинаковых, красных, торцом к улице развернутых?

— Были такие напротив, — подтвердил Граев уже словами. — В одном «Сбербанк», в другом «Продукты», в третьем…

— Понятно, — оборвал его Крапивин. — Кто-то Джазмена на воздух поднял. Ну дела… Такое творится, а я тут в нелегальщину ударился, из дому не выйти…

— Кто такой джазмен? — спросил Граев.

Ответить капитан не успел, в кармане у Граева беззвучно завибрировал мобильник. На экране высветился номер Людмилы.

— Я нашла его! — сказала она, не тратя время на приветствия. И почему-то шепотом.

— Кого — его? — не понял Граев.

— Вашего Максима! Узнала по той фотографии! Что мне делать?

— Где он?

— Идет по Карла Маркса, от ресторана «Русь» в сторону собора, я следом, незаметно.

Граев не помнил всех названий, что видел на плане города, но Карла Маркса знал хорошо — главная улица, местный Невский, или Крещатик, или Тверская… Далековато… Макс может засечь дилетантскую слежку и выкинуть какой-нибудь фортель.

— Догоните его. Скажите: «Я от Танцора». А потом…

Он сделал паузу. Если те, кому пришлось не по нраву расследование Крапивина, все-таки не купились на его инсценировку с больницей, и установили наблюдение за квартирой… Тогда собираться здесь, у капитана, нельзя, — под колпаком могут оказаться все четверо.

— Потом передайте ему трубку, — закончил Граев.

Макс поприветствовал его будничным тоном, словно они виделись каждый день. Или по меньшей мере регулярно перезванивались.

— Привет, Танцор! А у меня тут проблемы. Нужна твоя помощь.

— Слушай внимательно. Сейчас вы с женщиной сделаете так…

Крапивин подозрительно поглядывал на выдающего инструкции Граева. Похоже, решил, что объявился еще один потенциальный спаситель Лары Поляковой — и, соответственно, претендент на призовые деньги.

— С тобой пойду, — сказал он решительно, когда телефонный разговор завершился.

И повысил голос:

— Маня, бинты давай!

Шпион Яван Яфимович — I

Звали его, конечно, Иваном Ефимовичем. Но свое имя-отчество произносил он именно так: Яван Яфимович.

Познакомились они с Граевым (с пятнадцатилетним тогда пареньком) в конце семидесятых в маленькой деревушке Переволок, находившейся на самой границе России и Эстонии, на русском берегу пограничной реки Нарвы. Само собой, граница та являлась во времена Союза чисто формальной — линия на карте, не более.

Граев в детстве и юности несколько лет подряд проводил в Переволоке август месяц. Отец, страстный охотник и рыболов, снимал там половину дома — и на время своего отпуска брал с собой сына. Родители Граева жили врозь, так уж сложилось.

Яван Яфимович был тогда уже весьма пожилым и весьма общительным человеком с круглым добрым лицом, переходящим в округлую же лысину. Остатки седых волос на затылке сбривал. Ходил тяжело, опираясь на резную самодельную палку. Говорил с неким странным акцентом, заменяя звуком «я» некоторые другие гласные. Больше ничего приметного во внешности и манерах этого пенсионера не имелось.

Шпионское свое прошлое Яван Яфимович не афишировал, но особо и не скрывал. Иногда, выпив рюмку-другую (а больших количеств он и не употреблял) с Граевым-старшим, рассказывал, наряду с другими многочисленными историями, какой-нибудь эпизод из нелегких своих шпионских будней. За несколько лет знакомства сложилась из этих эпизодов достаточно связная история…

* * *

Родился Яван Яфимович, тогда еще просто Ваня, в тех самых местах, в междуречье рек Нарвы (Наровы, как ее называли местные жители) и Плюссы.

Узкая эта полоска земли по договору 1921 года отошла к буржуазной Эстонии, так что был будущий шпион эстонским подданным. Летом 1940 года Эстония приказала долго жить, а ее население (Яван Яфимович в том числе) с энтузиазмом влилось в братскую семью советских народов. Не испытывавших энтузиазма грузили в вагоны с решетками на окнах и отправляли на далекие северо-восточные окраины — вливаться в братскую семью советских зеков.

Но Ваня, батрачивший до воссоединения на хуторе у зажиточного эстонца, особых трудностей за год советской жизни не испытал. Наоборот, вступил в комсомол и весело раскулачивал своего бывшего хозяина и его коллег-эксплуататоров. Упомянутое междуречье, кстати, приверстали к РСФСР, проведя границу с уже социалистической Эстонской республикой по Нарове.

А потом началась война…

Незадолго до ее начала Явана Яфимовича призвали в армию. И, как комсомольского активиста, к тому же не понаслышке знакомого с реалиями жизни в эксплуататорском обществе, — определили двадцатишестилетнего парня в разведывательно-диверсионную школу. Полтора месяца из малограмотного (три класса сельской школы) батрака готовили матерого шпиона. Стрелять из винтовки и пистолета Ваня кое-как выучился, азы взрывного дела тоже с грехом пополам начал осваивать… Один раз даже спрыгнул с парашютом, зажмурив глаза и тихонечко, чтоб не услышал инструктор, шепча молитву. Но работа с рацией и шифровальным блокнотом никак ему не давалась. Впрочем, времени оставалось достаточно, курс молодого шпиона рассчитан был на полтора года.

Однако двадцать второе июня сорок первого года спутало все планы и сроки…

Подготовку быстренько, в три недели, завершили — чему научились, с тем и шпионствуйте. Даже выпускных экзаменов не проводили, экзаменом должно было стать первое задание. И Яван Яфимович очутился за линией фронта. Прыгать с парашютом не довелось, да и линии фронта как таковой не было. Просто группа шпионов-недоучек затаилась в сосновом лесу, а на следующий день была уже на занятой врагом территории…

Их ведь так сотнями тогда забрасывали, этих толком не обученных парнишек. И хорошо, если один из сотни успевал перед смертью или пленом хоть что-нибудь из задания выполнить. Остальные гибли, уверенные, что гибнут за Родину, а не за чью-то преступную глупость, уничтожившую в предвоенные годы большинство кадровых диверсантов и разведчиков…

Но с Яваном Яфимычем готовившие его специалисты просчитались. Выросший совершенно в другой стране, и получивший лишенное советской романтики воспитание, он не видел ничего привлекательного в геройской гибели за социалистическую отчизну. Раскулачивать, конечно, было интересно и весело, но лезть на верную гибель — нет уж, извините.

И вот тут в воспоминаниях экс-шпиона наблюдался некий пробел… В его группе было еще четыре человека, но где и как он с ними расстался — Граев так никогда и не узнал. Возможно, расставание получилось не самым мирным…

В любом случае, в окрестностях родной деревни Ваня появился спустя какое-то время в одиночестве, влача увесистый вещмешок — в нем лежали рация и несколько толовых шашек с детонаторами и бикфордовыми шнурами.

Выданный паек Ваня прикончил, а громоздкую винтовку утопил в болоте, оставив на случай огневого контакта пистолет ТТ.

Гарнизона или полицаев в деревне не оказалось, новую власть представлял староста, — односельчанин, хорошо знакомый Ивану.

Староста долго не мог взять в толк, что перед ним шпион, решивший сдаться. Считал Ваньку-сироту (деревенское прозвище шпиона) обычным дезертиром, предлагал выкопать в лесу схрон-бункер, а до завершения строительства поселиться в погребе у кого-либо из соседей…

Разузнав, что комендатура находится в другой деревне, расположенной в семнадцати верстах, Яван Яфимович передохнул и бодрым солдатским шагом двинулся по лесному проселку.

Посылавшие на задание не снабдили его штатской одеждой и соответствующими документами, — справедливо рассудив, что для одноразового шпиона-камикадзе это излишняя роскошь. Однако, как ни странно, красноармейская форма и амуниция Вани не привлекли ничьего недоброжелательного внимания, — до комендатуры он добрался без приключений.

Комендант, пожилой немец, тоже не сразу понял, что в руки его попал советский разведчик. И захотел присоединить Ваню к партии наловленных по лесам и деревням окруженцев, — в целях последующей отправки в лагерь. Но, когда тот вынул из мешка и бухнул на стол рацию и взрывчатку, комендант все же позвонил куда следует. А потом отправил шпиона в райцентр, на подводе, под конвоем двух солдат из невеликого своего гарнизона.

Наивный Яван Яфимович надеялся, что новая власть оценит его явку с повинной. И, убедившись, что шпионажем и диверсиями он не занимался, выдаст какой ни есть аусвайс и позволит спокойно жить на прежнем месте. Как бы не так…

Немцы вцепились в него мертво, как фокстерьер в лисицу. Дня три или четыре интенсивных допросов — затем неделя полного безделья — затем снова допросы… И так по кругу, раз за разом.

Кормили относительно сытно, но каждый день одно и тоже. Жил Ваня в одиночной не то камере, не то комнате: солдатская койка, тумбочка, на окнах решетки, дверь постоянно заперта.

Никаких особых секретов подготовки наших разведчиков Ваня немцам не раскрыл, — сам ничего толком не знал. Но те продолжали мотать жилы, по десятому кругу выспрашивая одно и то же…

Яван Яфимович уже люто жалел, что не последовал мудрому совету старосты, и не выкопал себе в лесу потайное убежище. Даже стал подумывать о побеге, — впрочем, достаточно робко.

И тут некий обер-лейтенант, неплохо говорящий по-русски, предложил ему поработать на германскую разведку. Пройдя, соответственно, новый курс обучения, уже в абверовской разведшколе.

Ваня согласился.

* * *

Много лет спустя, размышляя над этой историей, Граев долго не мог понять: почему же шпионское начальство с обеих сторон так старалось привлечь деревенского недотепу под свои знамена?!

И только один ответ приходил в голову: виной всему внешность Явана Яфимовича. Глядя на его круглое, благообразное лицо и добрый взгляд, до старости сохранивший невинно-детское выражение, Ваню можно было принять за кого угодно, только не за разведчика и диверсанта… Граев подозревал, к примеру, что охрана секретного объекта, обнаружив в окружающих кустах Яфимовича с грузом взрывчатки, вполне могла поверить его наивным объяснениям — шел, дескать, на реку, рыбки поглушить, да вот и заблудился…

И Яван Яфимович стал шпионом-двойником.

Встал под гитлеровские знамена. Но выбора особенного не было: или разведшкола, или лагерь для военнопленных. Изменой Родине он свой поступок не считал, ни тогда, ни много лет спустя… Да и какая у него была родина, если вдуматься?

Императорская Россия, единая и неделимая, в которой Ваня родился? Так он ее толком и не знал, даже мимолетными детскими воспоминаниями не помнил…

Эстония, в которой прожил всю сознательную жизнь? Так ведь не эстонские там были земли, совсем не эстонские… Просто как остановился фронт в 1920 году на Плюссе, — так и провели границу.

Национальное эстонское государство с его столицей, парламентом, партиями, политической борьбой, международными и внутренними проблемами было далеко от Явана Яфимовича, как обратная сторона Луны…

Единственная зримая и осязаемая деталь государственной машины — эстонская пограничная застава в близлежащих Печурках — тоже была явлением абсолютно чуждым и существующим изолированно от бытия местных жителей.

Ну а считать родиной Советский Союз… Тоже не получалось — не может приехать новая родина на танковой броне… Не может привезти за собой в обозе и раздать вновь обретенным гражданам жертвенный патриотизм и горячую любовь к себе, драгоценной.

Получается, что не было Родины у шпиона Вани. И у его земляков, заблудившихся между временами и государствами, тоже не было. Недаром Карл Маркс говорил, что у пролетариев нет отечества. У крестьян его тоже порой не бывает…

Глава одиннадцатая

Шпионские страсти в детской песочнице

А авторитеты пускай думают что хотят, я за них дохлой крысы не дам…

1

На стоянке за автовокзалом поджидали седоков два такси, спустя недолгое время к ним присоединились еще три.

«К автобусу восьмичасовому собираются», — подумал Граев, и не ошибся. Автобус подкатил со стороны Петербурга с пятиминутным опозданием, и вышедшие из него пассажиры расселись по машинам. Знакомый толстяк был тут как тут: вертелся среди отъезжающих, слушал, куда и почем договариваются, записывал что-то в маленькую книжечку.

Наконец стоянка опустела, толстяк исчез за своей дверью, — словно исполнивший поручение джинн удалился в бутылку.

Граев не стал мешкать. Не стуча, распахнул дверь, вошел.

Небольшая комната: стол, три стула, — вот и вся обстановка. На столе портативный цветной телевизор и телефон — старый, дисковый. На стене календарь с обнаженной красоткой, даты — вплоть до сегодняшнего дня — помечены кружками и крестиками.

За столом сидели трое. Толстяк и двое парнишек в кожаных куртках — один вертел в руках нунчаки, у другого под рукой стояла прислоненная к стене монтировка.

Понятно… Дешевки, шестерки — на тот случай, если кто-то из таксистов заартачится, или к кормному месту вздумает примазаться какой-то левый водитель… Если Джазмен после подвигов Макса и ввел в своей конторе осадное положение (а он, надо думать, ввел), то дополнительной охраной этой точки не озаботился. Наверняка лучшие бойцы берегут сейчас его драгоценную персону.

Здороваться Граев не стал.

— Отправь их погулять, — сказал толстяку, кивнув на шестерок. — Базар есть.

— Да ты… — тот, что с нунчаками, начал было подниматься со стула.

На лице толстяка отразилось колебание.

Граев повернулся к шестерке, произнес, не меняя тона:

— За пивом. На Театральную и обратно.

Толстяк принял решение.

— Стас, Шика… Вы того, погуляйте, в самом деле… Я кликну, если что.

Сопляки, недружелюбно поглядывая на Граева, удалились.

Еще вчера, еще сегодня утром такой номер не прошел бы — толстяк чувствовал себя под крылышком Джазмена спокойно и уверенно.

Но теперь, когда офис сюзерена так вот запросто подняли на воздух, наверняка в бритом черепе роятся сомнения: а не тонет ли корабль? Не пора ли крысам поискать другое плавсредство?

Так что надо ковать железо, пока горячо. Пока никто не сообразил, что в Ямбурге происходит отнюдь не разборка криминальных авторитетов.

Граев, игнорируя вопросительный взгляд толстяка, сделал шаг к стене, всмотрелся в календарь. Ага… Похоже, толстяк работает тут не один, и смена у него через сутки… День исчезновения Ларисы Поляковой тоже отмечен крестиком — как и сегодняшний. Отлично, выбранный путь оказался даже короче, чем представлялось.

Он без приглашения уселся на стул, посмотрел на хозяина комнатушки тяжелым взглядом исподлобья.

Толстяк явно нервничал, хоть и старался того не демонстрировать. Наконец не выдержал гнетущей паузы:

— Что за базар-то?

— Простой и конкретный. Я задаю вопрос, один. Ты отвечаешь. И всё. Остаешься тут сидеть. Кто бы ни пришёл на смену Джазмену — остаешься в деле. Доступно излагаю?

Лицо толстяка отражало напряженную мыслительную работу. И в самом деле: расскажешь, что не надо, про дела Джазмена — а он возьмет да и упадет на четыре лапки, вновь на коне окажется. И — прогулка на мост рано утречком. Не расскажешь — а если Джазмен последний денек доживает? Ситуация…

— Что за вопрос-то? — наконец выдавил толстяк.

— Расскажи всё, что Крапивину рассказал. От начала до конца.

Рассуждал Граев просто: что-то капитан скрывает, что-то недоговаривает. Опасается конкуренции… Но если бы мог добраться до Ларисы — не стал бы мешкать, дома отсиживаться. Значит, ухватился лишь за самый кончик следа. А где тот след начинается? Здесь, на задах автовокзала. Не бином Ньютона…

Толстяк прямо-таки посветлел лицом. Но спешить откровенничать не стал, заюлил:

— Какой еще Крапивин? — бездарно изобразил удивление.

Граев поднялся. Оперся руками о край стола. Заговорил, тяжело роняя слова:

— Не знаешь? Жаль. Имел шанс…

И сделал вид, что направляется к двери.

— Да погодь ты, — всполошился толстяк. — Садись…

Рассказ его не затянулся. Но вместо того чтобы хоть что-то прояснить — лишь напустил дополнительного тумана…

2

А тумана в этом деле и без того хватало…

Из рассказа Макса следовало, что в партии участвует еще один игрок — «Кайтсеполицай», Департамент охранной полиции Эстонии, чего-то не поделивший с Джазменом…

Чтобы не плодить лишние сущности, можно предположить, что именно эти две силы стояли за событиями Петербурге, с которых начался сегодняшний день…

Дело развивалось так: две недели назад псевдожурналист Райнис Туул в Питере вербует Макса на рискованную работу. Допустим, кто-то в КАПО постукивает Джазмену, сливает информацию… Интересы провинциального мафиози плотно связаны с Эстонией, до границы два десятка километров, — вполне логично иметь источник в силовых структурах на том берегу Наровы.

Нет, не складывается…

Почему «Кайтсеполицай», почему не Центральная криминальное полиция? Коли уж Джазмен замешан в наркотранзите через Эстонию, ему куда логичнее завербовать человечка в окружении комиссара Ваало Яратса, курирующего в ЦКП незаконный оборот наркотиков…

Ладно, можно сформулировать обтекаемо: каким-то путем к Джазмену попала информация о готовящейся против него операции КАПО. И он принял превентивные меры…

Нет, все равно не вытанцовывается. Получается, что Джазмен знал о том, что Макс послал сигнал о помощи, и держал его квартирный телефон на прослушке… При этом сам в Ямбурге в ус не дул, продолжал заниматься своими чикагскими забавами. А кончилось все тем, что объявившегося Граева попытались завалить полные дилетанты… Чему активно воспрепятствовал работавший на КАПО снайпер.

Бред… Полный бред. Кишка тонка у «Кайтсеполицай», чтобы решиться на такое.

Граев знал, что три молодых государства Прибалтики в создании спецслужб пошли своим, отличным от прочих стран СНГ путем: решили организовать соответствующие ведомства с чистого листа. Выбрав такой подход, прибалты заведомо обрекли себя на катастрофическую нехватку опытных кадров.

Старых чекистов в новые структуры не принимали: слишком много среди них русских. В советские времена на службу в прибалтийские республиканские КГБ почти не брали коренных жителей — они попросту не проходили спецпроверку, поскольку почти у каждого в семье были ссыльные или осужденные за борьбу против советской власти…

Те же местные жители, которые в свое время прошли спецпроверку КГБ, в постсоветские времена по определению не подходили для службы новой власти…

В результате в новые структуры безопасности если и брали кого-то из старых кадров, то лишь технарей из оперативно-технического управления (ОТУ), отвечавшего за прослушку. Впоследствии и их начали постепенно вытеснять, по мере обеспечения спецслужб Прибалтики импортной техникой. Новых же оперативников и аналитиков сразу посылали на стажировку в Америку, в ЦРУ.

Кончилось тем, в Прибалтике была создана принципиально иная, нежели в СССР, схема работы разведки и контрразведки. Если раньше в каждом крупном городе было здание КГБ, куда его сотрудники ходили на работу как обычные клерки, то после обретения независимости прибалтийские спецслужбы «ушли в тень». Легализованы лишь руководители местных подразделений госбезопасности. Рядовые же сотрудники работают под прикрытием коммерческих фирм. Либо, как в случае с покойным Райнисом Туулом, — трудятся с журналистскими «корочками».

Но за полтора десятка лет, даже под руководством заморских «благодетелей», настоящую школу разведки и контрразведки не создать… И спецслужбы Прибалтики не в состоянии вести самостоятельную разведработу. А потому охотно идут на контакт с дружественными иностранными разведками, работая на подхвате. Точь-в-точь как мелкая и плюгавая уголовная шпана выполняет грязную работу вместо воров в законе.

При этом именно эстонские спецслужбы больше других в Прибалтике засветились в направленный против России акциях.

Граев целенаправленно не отслеживал «подвиги» КАПО на территории бывшей метрополии, знал лишь громкие, освещаемые в СМИ дела.

Например, историю с чертежами военного судна — перехватили их совсем неподалеку от Ямбурга, на погранпункте Ивангорода, — неизвестный отправитель попросил водителя «евролайновского» автобуса отдать посылку знакомому в Таллинне. В коробке из-под детского конструктора лежали секретнейшие документы… Размотав клубок, чекисты установили и шпиона (российского офицера, работавшего с судостроительными заводами, выполнявшими военные заказы), и завербовавшего его сотрудника «Кайтсеполицай»…

Не меньше шума поднялось в ходе недавнего суда над подполковником погранслужбы Вялковым, несколько лет сливавшим эстонцам служебные тайны… Интересно, был ли знаком с ним капитан Орлов? Едва ли… Подполковник, получивший по суду десять лет, тоже служил на эстонской границе, — но значительно южнее, на Псковском участке.

Стала достоянием гласности и еще пара случаев активной работы КАПО на территории России. Почерк каждый раз повторялся: работали «кайтсеполицаи» шустро, но далеко не профессионально. Та же посылка в Таллинн — детский сад какой-то… Трудно ждать большего от спецслужбы, во главе которой стоит бывший школьный учитель. Нет, грамотная стрельба снайпера в самом центре Петербурга никак с обликом этих господ не вяжется.

А что уж никак не вяжется со всей историей, так это люди, растерзанные якобы бродячими собаками.

Единственная связующая ниточка — все нападения «собак» происходили неподалеку от эстонской границы. Но тянуть за нее бессмысленно. Отнюдь не канат, оборвется…

Примерно так рассуждал Граев до своего визита на автовокзал.

А теперь картина стала еще менее ясной…

3

Поселились они втроем в частном секторе, в доме на берегу Луги, — который арендовала Людмила, пока Граев вел беседу с Крапивиным.

Успела она выполнить и второе поручение Граева, правда, без особого успеха. На Ларе было надето достаточно много золота: кулон, массивные сережки, два кольца, часики в золотом корпусе. Носила не из глупой спеси — школа привилегированная, девочки из более чем обеспеченных семей, без подобных аксессуаров живо окажешься парией, белой вороной.

Людмила проверяла версию о случайных похитителях, желающих пристроить золотые побрякушки, но не имеющих постоянного канала сбыта. Зашла в пару здешних ювелирных магазинов, изобразила обеспеченную дамочку, неожиданно оказавшуюся на мели… Увы, получить наводку на людей, занимающихся скупкой, не удалось.

…После своего визита на автовокзал Граев не стал сразу возвращаться к Максу и Людмиле. Спустился к реке с высокого, обрывистого берега, уселся на нагретый солнцем плитняк возле самого уреза воды… Задумчиво смотрел, как приближается, медленно подползает по воде тень западного берега.

И думал, что пять лет обманывал сам себя. Пять лет закрывал глаза на очевидный вопрос: откуда у Мухомора оказалось СТОЛЬКО денег? В чемоданчике явно ведь лежала не наличка на текущие оперативные нужды, не тот порядок цифр… Денег у «ФТ-инк.», конечно же, хватало, но хранились они на банковских счетах, доступа к которым у боевика среднего звена не было и быть не могло.

Так от кого же и в обмен на что получил Мухомор такую кучу деньжищ?

ОТ КОГО?

И ЗА ЧТО?

Пять лет Граев избегал ставить перед собой эти вопросы. Слишком уж все удачно и удобно складывалось: баснословный трофей позволил и разобраться с убийцами жены, и начать новую жизнь, — далеко не бедную жизнь, надо сказать.

Но бесплатных пирожных не бывает. Граев очень бы хотел поверить, что платой за его пирожные стали не растерзанные чудовищными клыками трупы… Свежие, недавние трупы… Что произошло совпадение… Хотел и не мог.

Потому что совпадений тут нет и в помине. Кто-то разыгрывает хитрую многоходовую комбинацию — очень сложную, с множеством отвлекающих маневров, «камней в кусты», — и спровоцированный приезд Граева лишь один из ходов в непонятной пока игре. А КАПО и Джазмен, мнящие себя игроками, в той игре лишь пешки…

Шанс уцелеть лишь один — выйти на главного игрока.

Солнце окончательно исчезло за отрогами западного берега, облака на горизонте окрасились в неприятный цвет артериальной крови. Ползущая по воде тень доползла, накрыла Граева, и сразу стало по-вечернему прохладно… Но он просидел у воды еще час, потом поднялся и пошагал в сторону их временного жилья.

Разрозненные эпизоды с трудом, со скрипом, но сложились-таки в единую и относительно непротиворечивую картину. Теперь предстояло поставить контрольный опыт.

В арендованном Людмилой доме ждал сюрприз: заявился капитан Крапивин собственной персоной. На сей раз он пришел без закрывающих лицо бинтов — очевидно, счел, что отныне нет нужды объяснять случайно встреченным знакомым: самовольно, дескать, отлучился из больницы втайне от медиков.

И, судя по взволнованному лицу Крапивина, произошло нечто экстраординарное.

Глава двенадцатая

Романтичные разговоры лунной ночью, и деловые — солнечным утром

Только не кричите. Сидите тихо и выслушайте меня, как мужчина.

1

Сообщил капитан Крапивин новости действительно сверхважные: найден след Ларисы Поляковой! Очень горячий след…

Оказывается, положив на больничную койку замотанного бинтами дублера, засев дома и беззастенчиво воспользовавшись соседским телефоном, голубоглазый капитан не терял времени зря. Задействовал все свои личные, дружеские связи, — за двадцать лет службы в Ямбургском РУВД накопилось их немало.

Причем успех был достигнут двойной.

Во-первых, вычислен «оборотень в погонах»: коллега Крапивина, завербованный похитителями и покрывающий пропажи детей в районе.

Во-вторых, один из информаторов капитана видел машину — «вольво» цвета «металлик» с густо тонированными стеклами. Из машины вышла и отправилась в придорожные кустики девочка-подросток — обыденное дело, но внимание крапивинского конфидента привлек тот факт, что следом за девушкой отправились двое взрослых мужчин. Недолгое время, проведенное троицей в кустиках, никак не позволяло заподозрить групповой секс на лоне природы. Приметы юной девушки полностью соответствовали Ларисе Поляковой.

Встреча произошла в сельской местности, в тридцати километрах от Ямбурга. Населенных пунктов, где могла бы располагаться база похитителей, поблизости не так уж много — а дорога, на которой видели «вольво», тупиковая, упирается в берег залива.

План действий Крапивин предложил простой: чтобы не терять времени, их четверка разделяется на две бригады. Макс и Граев, как люди, более подходящие для силовых решений, берут «оборотня» и пытаются его разговорить, изображая отмороженных до ледяного звона личностей. Очень убедительно изображая, не стесняясь в средствах.

Крапивин и Людмила тем временем на местности пытаются обнаружить логово похитителей. Обе группы постоянно поддерживают связь, обмениваются информацией, в случае необходимости — приходят на помощь друг другу.

Граев внимательно наблюдал за Людмилой и отметил: ее лицо дрогнуло, когда капитан назвал марку и цвет машины. Так, так…

Он поднялся, сделал условный знак Максу. Сказал подчеркнуто официально:

— Людмила Петровна, нам необходимо поговорить. Наедине.

…У воды было уже совсем темно — западный берег не виден. Надоедливо гудели комары.

— Раньше наш бравый капитан попросту темнил, недоговаривал, — без обиняков начал Граев. — Теперь преднамеренно лжет.

— Почему? — в голосе Людмилы удивления не слышалось.

— Всё очень просто… — вздохнул Граев.

Прихлопнул на щеке комара — и, продолжая то же движение, ударил ребром ладони в висок Людмилы.

Вернее, лишь обозначил удар, готовый сдержать его в последний миг, — вдруг все-таки ошибка?

Ошибки не было. И цели удар в любом случае бы не достиг — натолкнулся на грамотно поставленный блок. Более чем грамотно, учитывая темноту и фактор неожиданности.

Атаку Граев не продолжил. Отскочил на три шага назад, спросил:

— Ну и что теперь? Будем проверять, кто лучше машет руками-ногами? Или достанешь пушку, уж не знаю, где ты ее прячешь?… Или быстренько сочинишь сказку — для чего наших биатлонисток учат рукопашному бою? Или все-таки расскажешь правду?

Она молчала. Стояла неподвижно.

Граев смачно сплюнул в струящуюся у ног реку. Сказал с горечью:

— А ведь я тебе поверил… тогда, на Греческом. Не словам — глазам твоим поверил. Думал, и вправду… Старый дурак.

Она сделала в какое-то малозаметное в темноте движение. Граев подобрался, готовый ко всему, откинул полу пиджака, положил руку на пистолет…

А потом наружу прорвались сдерживаемые звуки рыданий, и он понял, что непонятным движением были всего лишь конвульсивные содрогания плеч…

Людмила рыдала. Граев стоял, все еще опасаясь приблизиться, и на самом деле чувствовал себя старым дураком.

2

Сначала говорил Граев:

— Началось всё с той стрельбы на Греческом. Никак не мог я притащить снайпера на хвосте, ему просто времени бы не хватило выбрать и занять безопасную позицию… Второй звоночек — Макс, кепка эта его дурацкая. Опознать в толпе, на ходу человека, виденного лишь на фотографии? Когда ему козырек половину лица закрывал? Не бывает. А ты взяла и опознала. Ну и последний штрих — автовокзал. Лариса шла к «вольво» совершенно добровольно и целенаправленно, поздоровалась со стоящим у машины человеком, спокойно села… Причем был он старше ее раза в три — тайная любовь и романтический побег с кавалером не катят. И ты знала заранее, что произойдет во время экскурсии. И человека знала, и машину его, — прокололась во время рассказа Крапивина, не уследила за мимикой.

Он помолчал… Поднявшийся ветерок разогнал и комаров, и облака. Луна сияла в небе, и отражалась на колеблющейся поверхности воды размытым, мерцающим пятном. «Р-романтика, — подумал Граев. — Самое подходящее место и время, чтобы читать барышне стихи, выбирая момент, когда созреет для поцелуев…»

Поэзию он не любил, стихов не знал. И надеялся, что сидящая рядом на валуне барышня созреет не для поцелуев, а для некоторых признаний…

Искоса взглянул на Людмилу, продолжил:

— И получается, что наверняка я знаю лишь одно: когда-то тебя действительно звали Людой Храмцовой, и ты действительно занималась биатлоном. Все остальное сейчас не проверить, начиная с фамилии Полякова и визитной карточки директора фирмы «Электро-Лайн». Не ясно даже, есть ли у тебя дочь, или лицедейством у вокзала занималась посторонняя девочка.

Последние его слова стали чистой воды провокацией — как раз про дочь Граеву было почти все понятно…

— У меня есть дочь, — глухо сказала Людмила. — «Электро-Лайн» тоже не блеф, пять лет назад умер дед Лары с отцовской стороны… Предприниматель, богатый… Оставил внучке дом, счета в банках с правом распоряжаться после совершеннолетия. А мне — фирму… Я к тому времени устала зарабатывать на жизнь стрельбой и рукопашными, устала месяцами не видеть дочь, устала жить под чужим именем… Ты не представляешь, Граев, как я устала… Думала…

Она замолчала, безвольно глядя на освещенную лунным светом воду.

— Представляю, отчего же, — сказал Граев. — Когда к тебе пришли?

— Месяц назад, Лара как раз готовилась к экзаменам…

— И на чем сломали?

— Была одна операция… Левая, Рому подписали на нее какие-то люди со стороны, сулили большие деньги… Нас вели с самого начала, и кое-что запечатлели на пленку. А самое главное — я там увидела то, что не должна была видеть… Увидев такое, больше не живут. И мне объяснили: ничто ничего не забыл — или я покупаю жизнь себе и дочери, или…

Она не закончила фразу, замолчала.

— Лариса у них? — спросил Граев. — Как залог хорошего поведения?

— Да.

— А Рома — это кто?

— Майор Лисовский, служил в…

— Лис? — перебил Граев.

— Да… Доводилось встречаться?

— Не доводилось… Общие знакомые. Сейчас он тоже в игре?

— Он погиб. Вертолет рухнул в Ладогу, тело так и не нашли.

— Сдается мне, что ты на той операции видела примерно то же, что и я раскопал шесть лет назад…

Прямой вопрос не прозвучал, но Надежда ответила:

— Звери. Огромные, искусственно выведенные. Живучие, почти не убить.

— Знаешь, как их выводят?

— Нет.

— Тогда лучше и не знай…

Теперь замолчал уже Граев. У него появилось нехорошее подозрение — кому и зачем понадобились похищать детей.

Спросил он о другом:

— Как в игру оказался замешан Джазмен? Кому и чем помешал?

— Не знаю… Меня посвятили лишь в отдельные детали операции. Инсценировать похищение — чтобы никто не удивляла богатая мамаша, мечущаяся в компании частных сыщиков по Ямбургу и району, дергающая ментов и других силовиков… Затем встретить тебя — чтобы ты не развернулся и не уехал, не найдя Макса…

— Кто пытался изрешетить нас на Греческом?

— Понятия не имею. Нашу встречу действительно прикрывали, но подобного исхода не планировалось… Я почти ничего не изображала, действительно была в шоке.

— Любопытно…

— Это могла быть случайность? Например, тебя узнал кто-то из знакомых, имеющих давние счеты? И не стал тянуть, решил свести их сразу?

Граев задумался. Внешность он поменял не так уж кардинально, привык как-то к своему лицу, знаете ли… Хирурги подправили форму носа и разрез глаз, да еще Граев отпустил усы и стал носить очки-хамелеоны без диоптрий. Тех, кто видел его лишь на снимках, такая маскировка должна была обмануть. А вот те, кто знал лично и близко… Рост, фигура, пластика движений остались прежними. Могли, вполне могли опознать.

Он восстановил в памяти лицо убитого на Греческом проспекте человека. Нет, никаких ассоциаций…

— Может и случайность… — подвел он вслух итог своим размышлениям. — А теперь главный вопрос: когда появится седой и мудрый генерал, и объяснит нам: зачем, черт побери, для какой-такой надобности он нас собрал?!

— Завтра утром… Только он не седой. И не генерал. И, наверное, не мудрый. Просто хитрый.

— Тогда пошли спать. Надо отдохнуть хорошенько.

— Черствый ты, Граев… — сказала Людмила, когда они поднимались по береговому склону. — Не романтичный. Такая ночь…

— Извини. Что-то все стихи из головы вылетели.

…Крапивин лежал на полу, заложив руки за голову. Макс сидел на стуле, в руке пистолет с глушителем. При появлении Граева встал, доложил:

— Вот, хотел мне по затылку шандарахнуть, — и за вами следом. Пришлось его маленько… Чтобы тет-на-тет людям не ломал. Будем сейчас допрашивать или в подпол до утра?

— Да что тут допрашивать, и так все ясно… — сказал Граев. — Вставай, Степаныч, и на Макса не обижайся. Не любит он, когда по затылку бьют, такой уж у него характер.

Крапивин поднялся, побагровевший и злой.

— Дети? — спросил Граев, глядя ему в глаза.

Капитан кивнул после недолгого колебания.

— Рассказывай. Не мнись, мы все четверо сейчас в одной лодке.

— Что рассказывать… К Валентине, к сестре их отправил, под Выборг, подальше от всей свистопляски. Два часа назад Валька звонит, сама не своя: как с утра гулять ушли, так и не вернулись…

— И ты решил выменять детей на нее? — кивнул Граев на Людмилу.

— Ну… вроде…

— Не прокатило бы… Тут от тебя другого ждут. Того же, что и от всех нас.

— Вот оно что… — встрял в разговор Макс. — Денег-то хоть дадут?

— Завтра узнаем.

— Ни хрена, думаю, не дадут, — предположил Макс. — Черная какая-то полоса в жизни пошла — прямо вот с тех пор, как меня утопили.

3

Машина — «вольво» цвета «металлик» — подкатила к дому ровно в восемь утра, минута в минуту. Однако никто из временных жильцов уже не спал, а Крапивин пришел на полчаса раньше.

Капитан, глядя в окно на идущего между грядок и ягодных кустов человека, задумчиво предположил:

— А вот если его сейчас в подвал, да яйца в тиски, — расскажет ведь, где Борьку с Оксанкой держат… Расскажет, никуда не денется…

Граев промолчал, но Макс воспринял идею с нешуточным интересом. Негромко сказал:

— Нет тисков… А вот мясорубку я здесь видел, не хуже сработает.

Аккуратный стук в дверь.

— Открыто! — крикнул Граев.

Действительно, «седого и мудрого генерала» пришедший напоминал мало. Ни седины, ни генеральской основательности. Лет тридцать с небольшим, среднего роста, подтянутый, жилистый — если даже сейчас на кабинетной работе, то в форме себя держит.

Представился пришедший как Сергей Борисович, и разговор начал с комплиментов:

— На самом деле, господа, для меня большая честь с вами работать. Танцор… Безумный Макс… Надежда-Первая пуля… Имена-легенды, можно сказать. Читать ваши досье интереснее, чем иные криминальные романы.

Услышав боевой псевдоним Людмилы, Граев с трудом сдержал удивленный возглас. Вот, значит, с кем жизнь свела…

Крапивин, не упомянутый при перечислении легендарных личностей, смотрел на Сергея Борисовича с откровенной неприязнью. Тот повернулся к капитану и обратился уже непосредственно к нему:

— А вы, уж извините, угодили в эту компанию исключительно благодаря родственным связям. Понимаете, о чем я? Вернее, о ком?

Граев ничего не понял, а Крапивин скривился, словно бы хватанул без закуски стакан самого ядреного, неочищенного самогона. Прекрасно знал, о ком речь, надо думать…

— И как раз вы, — продолжал Сергей Борисович, — имеете право отказаться от участия в нашей маленькой затее. Единственный из всех. Встать сейчас и уйти — именно сейчас, пока не прозвучали никакие подробности.

— Издеваешься, сука? — очень тихо спросил Крапивин. И опустил руку в карман, не скрывая этого движения.

Сергей Борисович остался абсолютно спокоен. Даже позволил себе улыбнуться краешками губ. Ответил тем же ровным тоном:

— Ни в малейшей мере. Как я понимаю, камень преткновения — судьба ваших детей? Сразу объясню, дабы между нами не осталось никаких неясностей: никто Бориса и Оксану не похищал. Их просто перевезли в безопасное место — извините, но вычислить, куда вы их отправили, вашим недругам до сих пор было легче легкого. По завершении операции они к вам вернутся, — независимо от того, примите вы ней участие или нет. Но не раньше.

— Что за операция? — спросил Крапивин так же тихо и неприязненно.

— Правильнее назвать ее контроперацией… Здесь, в Ямбургском районе, зарубежные «друзья» России затевают большую провокацию. Сложную, многоцелевую — замешаны как политические, так и экономические интересы. Наша задача — сорвать замысел. Нанести упреждающий удар.

— Нельзя ли конкретнее? — спросил Граев.

— Нельзя, — отрезал Сергей Борисович. — До тех пор, пока господин Крапивин нас не покинет либо не присоединится, — нельзя.

— Не присоединюсь, не мечтай, — сказал капитан. — Что мне до вашей политики с экономикой… Мое дело маленькое: чтобы в районе люди спокойно спали, чтобы дети — и мои тоже — без опаски могли из дому выходить.

— Вот-вот… Боюсь, через несколько месяцев Ямбургский район станет очень неспокойным местом. И опасным. Практика показала, что даже таких громких акций, как Беслан и Норд-Ост, — недостаточно, чтобы как следует раскачать Россию. И зарубежные аналитики пришли к выводу: необходимо нечто уж совершенно запредельное. Кошмарное. Непредставимое. Впрочем, вы можете успеть сменить место службы и жительства. Время есть.

— Пугаешь, — констатировал капитан. — И на слабо берешь. Ладно… Рассказывай, черт с тобой. Считай, что я в деле.

— Стоп-стоп-стоп, — Макс выставил руку ладонью вперед, словно хотел отгородиться от секретной информации, совершенно ему не нужной. — А я-то здесь при чем? Чего это ради меня-то в добровольцы принудительно записали? В чем мой профит?

— Ну-у-у, господин Безуглов… — укоризненно покачал головой Сергей Борисович. — Во-первых, в добровольцы вы записались сами, без принуждения, — хоть ваш вербовщик оказался предателем, но проблема-то остается: детей действительно похищают, и используют… для очень нехороших дел используют.

Граеву показалось, что едва заметный кивок Сергея Борисовича после этих слов был как раз адресован ему, Граеву — в ответ на его вопросительный взгляд. Намек понятен…

— А во-вторых, закрытые дела о взрыве жилого дома на Заречной улице и офисного здания на Театральной — неплохой профит, не находите?

Макс изумленно захлопал ресницами.

— Заречная — это где? Впервые слышу…

Сергей Борисович не стал тратить слов — молча протянул фотографию.

— Во-о-от оно что… — протянул Макс. — Значит, та девка на велосипеде… Теперь все ясно. Вопрос снят. Дан приказ ему на запад…

— Кому девка, а кому и сотрудница, — наставительно произнес Сергей Борисович. Повернулся к Граеву и Людмиле: — У вас, господа, может быть, тоже имеются вопросы или возражения?

Граев покачал головой. И без того ясно, что скажет ему Сергей Борисович: ваш профит, господин Граев, в том, что вам и дальше позволят проживать хапнутые денежки. А Ксюша или Катя не окажутся «перевезенными в безопасное место».

Людмила сказала:

— По-моему, пора приступить к рассказу.

И Сергей Борисович приступил.

По его словам, совсем неподалеку, с эстонской стороны границы, не так давно появился секретный объект. Биологические опыты. На человеческом материале. Хозяева — не одни лишь эстонские спецслужбы. Главные кураторы проекта из… В общем, из страны, предпочитающей всевозможные запрещенные конвенциями и договорами объекты (например, концлагеря, где к военнопленным применяются пытки) размещать не на своей территории.

Опыты проводятся над животными — хищными, безмерно опасными, обладающими зачатками разума. (Ваше недоверие, господин Крапивин, вполне понятно — но позже вы можете расспросить своих коллег, им доводилось сталкиваться с такими зверушками.) Вернее, даже не опыты, — полевые испытания. Причем на нашей территории… Но это лишь цветочки, одиночные вылазки зверей-мутантов. Ягодки будут чуть позже. Массовая атака практически неуязвимых для оружия ночных монстров, залитый кровью район, хаос, неразбериха, полное падение престижа власти. А затем, в самый кульминационный момент, — общественности предъявят виновников. Фальшивый, загодя созданный на российской территории квази-объект, — здесь, дескать, покрываемая властями «кровавая гэбня» ставила свои чудовищные опыты, здесь выпустила джинна из бутылки… Когда это произойдет, объяснять не надо, — ровнехонько под президентские выборы. И результат их станет непредсказуемым. Не исключен и вариант какой-нибудь «березовой» революции — если для подобного мероприятия найдутся спонсоры, все-таки не Украина и не Грузия, требуются на порядок большие капиталовложения.

Задача проста: объект должен быть уничтожен. Причем людьми, никак с российским государством не связанными. Чтобы случае провала мировой общественности могли предъявить трупы гражданина Германии, находящегося в российском розыске, и авантюристки-наемницы, давно ушедшей с государственной службы, и другого наемника, засветившегося в паре балканских стран и числящегося в розыскных списках Гаагского трибунала. (При этих словах Макс приосанился — понятия не имел, что он столь популярная на Западе персона.) И еще один труп, не поддающийся опознанию, — потому что капитан милиции Крапивин, увы, в случае неудачи скончается в больнице после травм, полученных в дорожно-транспортном происшествии…

А чтобы избежать подобного исхода и оставить с носом жаждущую трупов мировую общественность — операцию надо подготовить и провести ювелирно.

Вот и вся вводная информация. А в качестве бонуса он, Сергей Борисович, готов ответить на один вопрос каждого из присутствующих. Лишь на один, но правдиво и исчерпывающе. Кто первый?

Первым, не особо задумываясь, поднял руку Макс.

— Можно ли увольнительную на денек получить? А то тут один хмырь живых людей топить повадился, надо б с ним разговор закончить…

— Уже не надо, — покачал головой Сергей Борисович. — Виктор Ильич Понырев, он же Витя Кингисеппский, он же Джазмен, — арестован сегодня ночью. Он и трое его подручных. Взяты с поличным, с оружием в руках, — в квартире, где находились два трупа, застреленные из этого самого оружия. И один полуживой человек со следами самых изуверских пыток. Кому принадлежала та конспиративная квартира — объяснять, думаю, не надо. Так что возможность закончить разговор появится лет через двадцать, никак не раньше. Кто следующий?

— Зачем эстонцы вообще полезли в это дело? — спросил Граев. — Такой кусок им явно не зубам и не по желудку… Кровавая бойня в Ямбургском районе может и через границу перекинуться, знаю я, какие те звери шустрые. А «березовая» революция и по соседям России ударить может, так что мало не покажется…

— Звери те, да не те… Управляемые. Можно сказать, дрессированные. Известно ведь, что куда легче начинать дрессировку щенка, чем взрослой собаки. Здесь та же картина. А на всю Россию наши друзья не замахиваются. Их цель куда проще и конкретней: порты.

Граев не понял. Сергей Борисович пояснил: проект создания в Ленинградской области новых портов, несмотря на все препоны, близок к завершению. В Ямбургском районе — в Усть-Луге — уже работают угольный и нефтеналивной терминалы, лесной порт вот-вот выйдет на проектную мощность. Очень скоро пойдет полновесный грузопоток — причем в обход Таллиннского и Рижского портов. И для соседей настанут трудные времена. Особенно для Эстонии — не секрет, что больше половины ее бюджета составляют поступления от транзита грузов. Альтернатив тому нет — невозможно развивать промышленность при отсутствии полезных ископаемых и технологической базы, а сельское хозяйство на столь скудных почвах. Экономический крах неизбежно повлечет за собой политический — ликвидацию нынешнего государства, основанного на дискриминации сотен тысяч русских «мигрантов». И те, кто стоит сейчас у руля в Таллине, готовы на всё, лишь бы пресечь поток инвестиций в порты Ленобласти. В буквальном смысле на всё. На любую кровавую провокацию… А наивный Джазмен полагал, что коли уж на его территории появился столь жирный пирог, — ломоть ему причитается. И угодил между молотом и наковальней.

Крапивин свой вопрос задал по-прежнему неприязненным тоном:

— А почему, собственно, мы тебе верить должны? Ты нас на тот берег загонишь, сам тут останешься, большие люди свои порты получат, тебе денежек отслюнят, — а нам могилки под куратскими кустиками. Не выберемся ведь, кто ж нас оттуда живьем выпустит…

— Я не останусь тут, пойду с вами. И закончить жизнь под куратским кустиком не хочу. Так что будем выбираться.

— Хо-хо… Не ждал… — Крапивин самым простецким жестом поскреб затылок. — А чего так-то?

— Ну… скажем так: я тоже в своем роде штрафник. Приходится расплачиваться за кое-какие ошибки.

— Что, в Лондоне траванул кого-то не аккуратно? — спросил Макс насмешливо. — Или…

Сергей Борисович заткнул его без слов — одним лишь взглядом. Ну-ну, подумал Граев, посмотрим, каков ты в деле…

Людмила (она же, как выяснилось, Надежда) абстрактных вопросов не задавала. Подошла к делу конкретно:

— Где расположен объект? Давайте-ка за работу браться, раньше начнем — раньше кончим.

И началась работа — конкретная, над картой.

Выяснилось — в самом истоке Наровы, там, где река вытекает из Чудского озера, расположена деревушка Васк-Нарва. Имеется там старая, разрушенная крепостица — небольшое укрепление, основанная в давние времена еще шведами. В крепости два года назад провели восстановительные работы, обнесли оградой из колючей проволоки, установили жилые домики… Обитает там около полусотни военнослужащих, стоит кое-какая аппаратура… Официально — радионавигационный маяк Министерства обороны. Но… Судя по всему — объект ложный, причем ложный дважды… Навигацией там и не пахнет, понятно. Но и биологические опыты не проводятся. Крепость — всего лишь место дислокации для охранников объекта истинного, расположенного где-то в стороне, неподалеку. Подземного, хорошо замаскированного, с минимальным количеством посвященного персонала.

Увы, агентурная разведка точного расположения подземелья не выявила, что затруднит операцию. Придется тратить время на поиск.

— Не придется, — сказал Граев. — Знаю я этот объект, тоже мне, бином Ньютона…

Все без исключения присутствующие уставились на него изумленно. Он пояснил:

— Все очень просто. Был у меня один знакомый шпион…

Шпион Яван Яфимович — II

Достаточно интересный вопрос о различии в системах обучения советских и германских шпионов Яван Яфимович дипломатично обходил молчанием.

Отмечал лишь, что у немцев кормили хуже, — добавки не допросишься. И никаких увольнительных — хоть до родных Ваниных мест было рукой подать, даже одним глазком не смог взглянуть, что дома творится.

Но, похоже, абвер готовил своих рекрутов все же тщательнее, чем Красная Армия в сумятице сорок первого…

По крайней мере, отучился в Яван Яфимович в разведшколе полтора с лишним года.

В шпионских науках вновь не блистал, но доучился, с большим трудом сдав экзамены. Он бы, может, и завалил их, с радостью оставшись на второй срок. Да вот только второгодников его педагоги не жаловали. Сильно неуспевающих грузили ночью в машину и увозили в неизвестном направлении. Ваня очень сомневался, что отправляли их обратно в лагерь военнопленных — слишком быстро грузовик возвращался. Вернее всего, земной путь этих разгильдяев и двоечников обрывался в каком-то не слишком отдаленном лесном овраге…

А Явану Яфимовичу пришла пора отправляться в советский тыл и отрабатывать пайку хлеба, намазанного эрзац-мармеладом…

Но он давно уже прикидывал своим цепким крестьянским умом, как бы этой напасти избежать. О побеге, правда, не задумывался. Пара пойманных и принародно повешенных на аппель-плацу беглецов мысли такие искоренила напрочь.

Помог Ване его здоровый образ жизни — он не курил и не пил выдаваемое по воскресениям спиртное. Поклонившись трехлитровой флягой шнапса, сэкономленного за месяцы обучения, и несколькими блоками сигарет заместителю начальника школы, гауптману Крюге (большому любителю того и другого), Яван Яфимович остался после выпуска при школе… инструктором.

Понятно, стрельбе и рукопашному бою, парашютным прыжкам и минному делу обучить он никого не сумел бы. Его, с легкой руки Крюге, поставили работать с несколькими группами белоэмигрантов второго поколения, — ставить произношение. Те ребята говорили на русском образца 1913 года, да еще изрядно подпорченном наречиями тех стран, по которым их насобирали…

«Ня тяк говори, мяхще говори — п-я-я-яска…» — поучал заважничавший Ваня старательно конспектирующих белогвардейских сынков. «Пяской» говор его местности именовал ладонь.

Военно-исторической науке неизвестно, сколько его учеников засыпались, вызвав подозрения у сотрудников СМЕРШа своим странным диалектом, но невольный и косвенный вклад Явана Яфимовича в победу антигитлеровской коалиции не подлежит сомнению. Такой союзник, как он, похуже иного врага будет.

Но, как часто случается, конец беспечальной педагогической карьере пришел нежданно-негаданно. Благодетель Крюге погорел в конце 43-го года на каких-то махинациях не то с казенными харчами, не то с горючим, — и отправился командовать ротой на трещавший по швам Восточный фронт. А Иван отправился в тыл. В советский… Офицеру, сменившему Крюге, оказалось достаточно послушать всего одну филологическую лекцию…

Первое, что сделал Ваня, приземлившись с парашютом в тылу 2-го Белорусского фронта, — дезертировал из рядов абвера.

Дезертировал очень просто: не явился к месту сбора группы. А потом двинул в свои родные места. Как он добирался туда в течении семи месяцев, как разминулся с кишащими в белорусских лесах бандами, дезертирами и немцами-окруженцами, как не угодил в руки активно зачищавших прифронтовую полосу органов, — никто и никогда уже не узнает. По крайней мере, героических и кровопролитных историй в духе известного романа «Момент истины» Граев никогда от Явана Яфимовича не слышал.

«Добрыя люди помог(яли…» — вот и весь рассказ об этом периоде жизни. Но ранней весной сорок пятого он добрался до родной деревни. От деревни остались только печи, да высокие, в рост человека, фундаменты, на чухонский манер сложенные из дикого камня… Пришлось податься в соседнюю, частично уцелевшую, деревушку Переволок, где были у него и знакомые, и даже дальние родственники.

Последовав давнишнему совету старосты, шпион оборудовал в густом приречном лесу бункер. Ковырять еще замерзшую землю не хотелось, и Яван Яфимович приспособил под жилье бетонированный блиндаж, оставшийся не то от немцев, не то еще от эстонцев. Позже он засадил холмик, прикрывавший сверху схрон, густыми кустарниками, на второе лето совершенно скрывшими секретное обиталище… Впрочем, гораздо чаще, чем в своей берлоге, прятался нелегал в деревне, в доме бездетной овдовевшей солдатки.

Потянулись месяцы, затем годы подпольной жизни. Яван Яфимович все больше к ней привыкал, и все меньше соблюдал хоть какие-то правила конспирации. Местные жители тоже к нему привыкли и старались не замечать Ваню, пробирающегося вечерними сумерками в избу вдовицы. Изредка наведывавшийся участковый (тоже из местных) старательно смотрел в другую сторону, когда проходил мимо Явана Яфимовича, занимающегося какими-либо дворовыми работами.

Поскольку ни трудодней, ни продовольственных карточек Ване не полагалось, он соорудил легкую плоскодонку и занялся рыболовным промыслом, освоив это дело за три года в совершенстве. И даже спустя тридцать лет очень любил посидеть на берегу с выстроганной из орехового хлыста удочкой, зачастую вылавливая больше, чем приезжие рыболовы, оснащенные по последнему слову техники…

А потом в густых окрестных лесах очутилась банда эстонских националистов, переправившаяся с левого берега Наровы. Там их сильно допекли отряды НКГБ, и бандиты надеялись тихо отсидеться на русском берегу. Не вышло. В Ленинградской области, под боком города-героя, терпеть их никто не стал, — в лесах и деревнях провели войсковую операцию. И Яван Яфимович угодил в сети грандиозной облавы.

Надо сказать, что Родина-мать не забыла о своем блудном шпионе.

Папка с его делом лежала в соответствующем шкафу соответствующего учреждения, и ориентировки с Ваниными приметами рассылались куда положено. Казус был в том, что ловили его на западных границах и в Восточной Германии. Бывшие коллеги по абверовской разведшколе, попадая в руки СМЕРШа, пытались списать на кого угодно собственные теракты и диверсии. Канувший как в воду Яван Яфимович подходил для этого лучшим образом, — послужной как бы его список в упомянутой папке был длинен и весьма кровав. В описываемое время Ваня числился сдавшимся американцам и активно работающим в разведцентре ОСС-ЦРУ под Мюнхеном.

Личность шпиона установили быстро. И начали раскручивать по полной программе: «Имена? Агентурные псевдонимы? Пароли? Явки?»

Искренние ответы Вани, естественно, чекисты принимали за подготовленную американскими специалистами легенду…

Случись все это году в 44-м или в 45-м, надо думать, шпионская карьера Явана Яфимовича завершилась бы самым печальным образом. Разговор со шпионами тогда был короткий: допрос, трибунал, расстрел. Но на дворе стоял 1949 год, о котором стоит сказать чуть подробнее.

* * *

Сорок девятый год занимал особое место в подготовке гения всех времен и народов к победоносной третьей мировой войне. В сорок девятом у Сталина появилась бомба. А полеты через полюс Чкалова и других сталинских соколов доказали, что бомбить Америку, в принципе, можно. Причем самолетостроение за годы, прошедшие с середины тридцатых, не стояло на месте…

В сорок девятом году схватка с мировым империализмом, теоретически необходимая для выживания СССР, стала помалу приобретать конкретные черты. И уже в следующем году, в Корее, отец народов попробовал на зуб противника номер один.

Но в грандиозных планах имелась одна загвоздка. При почти неисчерпаемых природных ресурсах страны, — людские ее резервы находились в критическом состоянии. Слишком большим числом погубленных миллионов было уплачено за победу…

Сталин осознал проблему и задумался о путях ее решения, когда только-только стал ясен исход второй мировой.

И уже в конце сорок четвертого года начался поход за увеличение рождаемости: появилось звание «Мать-героиня» и одноименный орден, заработала система льгот и поощрений многодетным семьям.

После войны грянул полный запрет абортов, и крайне суровые наказания для подпольных акушеров. Об полном отсутствии противозачаточных средств и говорить не приходится, — презервативы и те продавались по рецептам. Процедура развода стала чуть ли не сложнее, чем в иных католических странах…

Более того, в традиционно мусульманских регионах СССР началось, с указания столичного начальства, некоторое шевеление в области возрождения национальных традиций. И много лет спустя бывшие ответственные работники, ставшие персональными пенсионерами, на полном серьезе уверяли, что прорабатывался вопрос о возрождении… многоженства.

Все это, конечно, работало на достаточно отдаленную перспективу.

А людей остро не хватало сейчас. И Сталин отменил смертную казнь. Власовцы, бандеровцы, пособники и просто уголовники, валящие лес и добывающие золото, были гораздо полезнее для страны, чем поставленные к стенке. И в мемуарах политических сидельцев тех лет упоминается засилье в лагерях бывших пособников врага, ранее, в годы войны, без особых затей расстреливаемых…

* * *

Высшую меру шпион Ваня не получил.

Более того, миновал его даже «тяжеляк» (двадцать пять лет лагерей), заменивший расстрел для особо закоренелых врагов народа, — от части облыжных обвинений удалось отмазаться.

Яван Яфимович на пятнадцать лет поехал валить лес в республику Коми, в Печорлаг…

Одна из хрущевских амнистий — грянувшая к сорокалетнему юбилею революции — заменила ему последние пять лет лагеря на поселение. Изменения, впрочем, оказались минимальными — отвратный климат, тяжелая работа и скудная еда остались теми же.

Хотя многие из поселенцев, попривыкнув, и после окончания своих сроков оставались жить на севере. Но только не Яван Яфимович. Как перелетных птиц неведомый инстинкт ведет за тысячи километров к их гнездовьям, так и его неудержимо тянуло в родные леса и болота.

И он вернулся — одинокий, на исходе пятого десятка мужик, как-то незаметно растративший всю жизнь на шпионские игрища…

От крестьянского труда совсем отвык, работал продавцом и одновременно директором крохотного сельского магазинчика, занимающего половину стоявшей на берегу халупы, — другая половина служила Явану Яфимовичу казенным жильем. Позже, когда построили новую торговую точку, — кирпичную и более просторную, — хибара перешла в полное владение вышедшего на пенсию экс-шпиона…

* * *

Вот, собственно, и вся шпионская история.

Но случился у нее эпилог — спустя тридцать лет. Пятнадцатилетний Пашка Граев долго уговаривал старика показать логово диверсантов и шпионов абвера… И однажды уговорил-таки.

Плыли долго — длинная и узкая лодка бывшего шпиона приводилась в движение маломощным и астматическим мотором «Салют»…

Пашку ждало разочарование — ничего загадочного и любопытного от шпионского гнезда не уцелело. По словам Явана Яфимовича, немцы схитрили. Размещенные вокруг аппель-плаца бараки были пустышкой, декорацией — и несколько бомбовых ударов по ним не причинили особого вреда. Настоящий же разведцентр располагался под землей — была тут у шведов в давние времена небольшая каменоломня, брали камень для строительства крепости, чтобы не возить за тридевять земель… Немцы расширили и оборудовали катакомбы, проложили коммуникации — воду, электричество, канализацию.

Увы, Пашке Граеву не довелось пошастать в таинственных подземельях, где скелеты в эсэсовских мундирах сжимают в костяшках истлевших рук поржавевшие «шмайссеры». Ведущий под землю ход оказался перекрыт обвалом — не то естественным, не то вызванным взрывом… Пришлось удовлетвориться лишь рассказами старика.

Однако место Граев запомнил хорошо.

Глава тринадцатая

А в это время Бонапарт переходил границу…

Что нехорошо и против нравственности, так мне на это ровным счетом наплевать.

1

— Не передумал? — с тоскливой надеждой спросил капитан Орлов. — У меня все наготове: катер есть на воздушной подушке — зверь-машина, и всех разом заберет, и огнем с берега прикроет… Всего неделя, как получили, в деле не использовали — кураты о нем пока не знают. «Ибрис» в военном варианте. Не «Самум» и не «Зубр», конечно, — но два КПВТ стоят… Ребята надежные есть, пятеро, — хоть в огонь, хоть в воду, б-а-а-льшие счеты на той стороне имеют. Неужто тебе шесть штыков и огневая поддержка лишними будут?

Орлов очень хотел на тот берег. В последние дни, после страшной смерти племянника, он изменился: стал молчалив и угрюм, не слышно ни обычных шуточек-прибауточек, ни рыбацких баек о вот такенных лососях. Временами в разговоре замолкал, смотрел куда-то отсутствующим взором, сразу видно — не здесь человек. Граеву такие симптомчики были знакомы, и на месте пограничного начальства он бы встревожился и принял бы меры: Митя Чередниченко после смерти брата, под Урус-Мартаном на фугасе подорвавшегося, тоже такой вот, сам не свой, ходил, а потом тако-о-ое учудил…

— Нельзя, — отрезал Бомбер. — Ни самому нельзя, ни людям. Думаешь, на той стороне на тебя полное досье не лежит? Лежит, и во всех видах ты там, молодой да красивый. Так что ты мне тут международный конфликт не провоцируй. Как говорится: один солдат — уже знамя, уже армия.

— Ну а катер-то хоть? — не сдавался пограничник. — Всяко ведь по-мирному уйти не получится. Начнут с берега по лодкам садить — охота тебе, дело сделав, в последний момент загибаться?

— Нельзя. Пусть лучше все там ляжем, чем катер твой на мелководье подобьют. Ты свою задачу знаешь, и давай без самодеятельности.

— Знаю…

Орлов, помрачнев еще больше, отвернулся. Смотрел в угол, о чем-то задумавшись…

— Не ссы, граница, — сказал Валет, фартовый человек. — Всё шито-крыто заделаем. Ты ж знаешь, если я за дело берусь — комар носа не подточит.

Орлов промолчал, Крапивин же продемонстрировал родственнику кулак — судя по всему, отнюдь не в шутку. Отношение его к брату весьма напоминало родственные чувства библейского Каина к Авелю — разве что до смертоубийства дело не доходило. Однако, хоть сторожем своему непутевому брату Крапивин-старший никак не мог считаться, карьера его замерла пятнадцать лет назад на звании капитана во многом благодаря Валету, — самому дерзкому и удачливому на все Принаровье контрабандисту. Валет же, напротив, зла на брата не таил. И, надо понимать, согласился участвовать в операции ради него.

— Пригодился бы катер, — вздохнула Надежда. — А еще лучше пару звеньев «сушек» бы послать. Неопознанных. И раздолбать их берлогу к чертовой матери, чтоб трава десять лет не росла.

На это безответственное и авантюрное предложение Бомбер даже отвечать не стал. Бомбером, кстати сказать, он стал с легкой руки Макса — сначала тот сократил Сергея Борисовича до СБ, потом расшифровал аббревиатуру как Средний Бомбер, потом «Средний» отсеялся — все равно в бою проговаривать долгие прозвища некогда.

— Минус тридцать, — сказал Бомбер, что в переводе на русский означало: до начала первой фазы операции полчаса. — Проверяем снаряжение.

Проверили. Снаряжение и оружие было собрано с бору по сосенке: пистолеты — швейцарские, автоматы — немецкие, два ручных пулемета — бельгийские, гранаты и средства защиты — американские. Никакой ниточки, ведущей к России. За единственным исключением: Валет объявил, что импортными пукалками он пользоваться не обучен, и учиться не собирается — и вооружился обрезом двустволки-вертикалки.

СБ не стал возражать, в конце концов как боевика Валета не собирались использовать, — лишь как непревзойденного знатока местности, всех здешних тайных тропок… Да и на территории незалежной Эстонии до сих пор хватает охотничьих ружей, выпущенных в СССР, мало ли какому местному жителю пришла блажь обрез сладить… Не улика.

Запищала рация. Орлов подошел, надел наушники, произнес лишь два слова: позывной в начале и «Отбой!» в конце. Кивнул Бомберу — всё по плану.

Граев не знал, какая приманка использована для отвлекающей операции, что проводится сейчас в Усть-Нарве. Но наверняка через границу там переправляют нечто небывало важное — то, что эстонцам, получившим преднамеренно слитую информацию, никак нельзя упустить, дать просочиться в страну… И все свободные силы противника сейчас там. И многие не свободные — тоже.

— Последнего инструктажа не будет, — сказал Бомбер. — И так всё знаете. Вместо него — раздача сувениров.

Раздал, каждому по одному: ферромагнитные жетоны на шнурке, без каких-либо надписей. И предметы неясного назначения — нежно-розового цвета, размером и формой напоминающие голубиные яйца. Тоже по одному.

— Ну и куда нам это засунуть? — спросил Макс, вертя в руках доставшиеся на его долю «сувениры».

Бомбер повернулся к нему, и по характерным беззвучным движениям губ вполне можно было прочитать два коротких слова. Потом объяснил ровным тоном:

— Жетон на шею. Гранату — вот сюда.

«Вот сюда» оказалось небольшим кармашком, который имелся на каждом из комбинезонов — странная граната вошла в него плотно, натуге: не выпадет при беге или резких движениях.

— Как этим пользоваться? — спросил Граев. О назначении «голубиного яйца» он догадывался.

— Положить в рот и раздавить зубами. Или дотянуться до кармашка и раздавить. Или не давить, просто положить в рот себе или убитому товарищу — полторы минуты во влажной среде при тридцати шести градусах, — и сработает. Боль почувствовать не успеете. Вот только глотать не советую: взорвется в желудке — подыхать придется долго и мучительно. А фейс пригодным для опознания останется.

Граеву пришел в голову мрачный каламбур: чтобы страна могла сохранить лицо, им придется расстаться с лицами. Ладно, Бог даст, не дойдет до такого… Про жетоны не стал спрашивать — наверняка сработаны так, чтобы над скачанной с них информацией долго бились, расшифровывая. Чтобы расшифровали и ухватились за кончик следа, ведущего далеко-далеко… В никуда.

…Когда они подходили к лодкам, укрытым в устье впадающей в Нарову речушки Втрои, Макс вдруг остановился, хлопнул себя ладонью по лбу.

— Черт… Вернуться придется!

— Что такое? — встревожился Бомбер.

— Да памперс свой надеть забыл…

— Тьфу! — только и сказал СБ.

Валет радостно гоготнул.

— Смешно, — сказала Надежда тоном, намекающим на обратное.

Танцор промолчал. Он был давно знаком с этим всенепременным приколом Макса. Туповатая шутка, но — ритуал. На удачу.

2

Нарова здесь совсем не походила на относительно узкую реку, зажатую высокими берегами между Ивангородом и Нарвой. Разлилась широко, больше километра — и, кроме основного русла, делилась на множество проток между вытянутыми вдоль течения островами. Некоторые острова были основательные — нормальный грунт, кусты растут, деревья… Другие — всего лишь отмели, заросшие тростником и рогозом.

Валет ориентировался в этом лабиринте превосходно. Никакие карты, пусть самые подробные, никакие приборы глобального позиционирования не могли бы заменить его безошибочное чутьё…

Один раз, например, он не колеблясь направил два их легких суденышка прямиком на темнеющую полосу острова. Остальные удивились — до точки высадки оставалось не менее трех километров. Однако лодки легко прошли сквозь раздавшуюся зеленую стену тростника — отмель была залита слоем воды не менее полуметра… Пройдет неделя-другая, вода спадет, и подобный трюк станет невозможен, — но GPS сей факт никоим образом не отразит… Правильно говорил товарищ Сталин: «Нэ можэт машына быт умнээ чэловэка».

А в остальном Валет был личностью малоприятной. Эстонцев ненавидел люто, до зубовного скрежета. Граева поразил его рассказ, услышанный пару дней назад: «В девяносто втором дело было, в Нарве, на рынке. Союз уж рухнул, но через границу свободно ходили, ни виз, ни паспортов… Сидит за прилавком рожа куратская, свининой торгует. Парное мясо, красивое такое — аж слюнки текут. Но дорогое. Тут к нему другой белоглазый подваливает, и по-куратски разговор заводит. Я рядом стою, но на меня ноль внимания — Нарва тогда русским городом была, куратов не то три, не то четыре процента, зачем кому их язык учить… В общем, думали, не пойму я. Второй чухон, значит, первому и говорит: продай, дескать, своему подешевле. А тот ему в ответ каламбур шутит: этта сфиннья тля русских сфинней… И объясняет: ферма, мол у него на берегу залива. Как ветер северный — волной с мелководья рыбешку, малька, на берег выбрасывает. Он собирает — и свиньям в кормушку. Те жрут, жиреют, — но мясо вонючее, рыбой пахнет. И объясняет, как к нему проехать, недалеко, дескать, тут — для своих, для куратов он нормальных свинок комбикормом откармливает. А сюда, значит, не поедет в ближайший месяц… Ну, как свечерело, — я на той дорожке. Гляжу — катит. Я красную повязку на рукав, палкой полосатой машу… Остановился. В багажнике мясо непроданное лежало — килов так несколько вырезки. Ну и… Жрал как миленький: сырое глотал, давился, сблевать попробовал — так по второму разу то же самое жрал. Больше половины осилил, а дальше никак, — хоть режь его, хоть стреляй. Пришлось руки марать, в задницу мясо запихивать…» Граев тогда спросил: «За что их так ненавидишь?» «Есть за что», — не стал вдаваться в подробности Валет.

Такой вот напарничек в опасном деле… Не хлебнуть ли бы с ним лиха.

Но пока все шло по плану. Блуждание в лабиринте проток закончилось — Валет подал знак, СБ скомандовал еле слышно: «Сбрасываем моторы!»

Два подвесных водомета, не булькнув, отправились на дно. Следом — два аккумулятора. Граев вздохнул. Жаль, что этим движкам никак нельзя было оказаться на вражеском берегу — уникальная российская разработка. Черт его знает, как конструкторы умудрились такого добиться, но ни малейшего звука водометы не издавали, при их работе можно было услышать собственное дыхание. Идеальная штука для диверсантов.

Дальше шли на веслах.

Западный берег еще не виднелся — лишь чуть темнее была в той стороне ночь. И — Граев чувствовал не то кожей, не то пресловутым шестым чувством — оттуда тянуло опасностью, враждебностью.

А потом началась работа. Последние несколько десятков метров до высадки — самый опасный момент, когда лодки с десантирующимися наиболее беззащитны… Граев поправил наушник, приник к прицелу пулемета «Minimi», — ночная оптика на нем стояла шикарная: с инфрафонарем, невидимо подсвечивающим сектор обзора, с направленным микрофоном, позволяющим различить дыхание крадущегося в трехстах метрах человека…

Все тихо. Никто их не поджидал, не готовился встретить безжалостным свинцом.

Лодки бесшумно ткнулись в береговой песок. Роли были расписаны заранее: Макс и Граев тут же выдвинулись с пулеметами вперед, к невысокому береговому откосу метра полтора высотой, — используя его как укрытие, приготовились к стрельбе.

Остальные за их спинами возились с лодками — разгружали и разбирали. Легонькие, но весьма грузоподъемные плоскодонки буквально за минуту превращались в плоские удлиненные предметы — положить, чуть присыпать песочком, и можно не заметить, пройдя в трех метрах… Громоздкий тюк с двадцатиместной надувной лодкой опустили в воду у берега, — это плавсредство предназначалось для спасенных детей. По словам СБ, малолетних пленников на объекте никак не больше двадцати шести человек, но скорее всего меньше, — некоторые исчезновения могли быть ошибочно приписаны эстонским наследникам «Проекта-W»…

Неподалеку высились два громадных раскидистых дерева — отсюда не определить породу, но Граев знал: яблони.

Ай да Валет! Вывел точно к приметному месту, описанному Граевым.

Когда-то здесь стоял эстонский хутор, сожженный во время войны. Фундамент его давно превратился в бесформенную груду камней, поросших диким малинником. Давно сгинули прочие плодовые деревья и ягодные кусты. А эти яблони как стояли тридцать лет назад, когда Граев бывал здесь мальчишкой, — так и стоят до сих пор. Разрослись дико и неухожено, стволы — в обхват, давно одичали — крохотные зеленые яблочки, откусив, — не разжевать, до того кисло-горькие.

Но — стоят. Но — живут. И, возможно, переживут людей, готовящихся рядом с ними к смертному бою.

…Валета оставили здесь, у тайника с лодками. Дальше группу вел Граев… Вел и убеждался: очень трудно восстанавливать в памяти места, где не был почти три десятилетия… Тем более ночью.

Но главный сюрприз ожидал их у того места, где старый шпион Яван Яфимович показал заброшенный вход в подземелье. Очень неприятный сюрприз.

3

На самом деле полной неожиданностью обнаруженный хутор не стал — Граев видел его на снимках, полученных не то аэрофотосъемкой, не то даже спутниковой… Но тогда показалось, что строения хутора стоят рядом с входом… Сейчас выяснилось — не рядом. На том самом месте.

И что? Хутор — не хутор, а замаскированный под него КПП?

Очень может быть… Дом под кровлей из пластиковой псевдочерепицы новенький, надворные постройки тоже. Однако же через направленный микрофон из добротного хлева пару раз слышалось коровье мычание. Неужели держат буренку для пущего правдоподобия? Маловероятно…

У Граева появилось неприятное подозрение — вдруг весь план основан на нелепом совпадении? Вдруг «кайтсеполицаи» так и не узнали про старый бункер, или не стали возиться с его восстановлением? А здесь и в самом деле живут мирные селяне, всего лишь использовавшие в качестве погреба начало коридора, ведущего в засыпанные подземелья? И настоящий объект совсем в другом месте?

Из темноты возник СБ, и развеял все сомнения:

— Домик не простой, — прошептал еле слышно. — Все вокруг следящей аппаратурой утыкано. Подтягиваемся поближе, сейчас Надя включит глушилки, они ослепнут-оглохнут, и…

Он не договорил, рывком развернулся. Граев — тоже.

— Тихо вы… — раздался из темноты негромкий голос. — Своего продырявите.

Валет… Как-либо оправдываться контрабандист не пожелал: не мальчик, дескать, лодочки сторожить, пока другие чухну мочить будут.

Добиваться от него выполнения приказа не было ни времени, ни возможности. Бомбер сплюнул: черт с тобой, иди, тебя же первым и завалят — без снаряжения, без подготовки…

Валет довольно ощерился.

Несмотря на поздний час, лжехуторяне не спали — сквозь окно видно было, как в комнате синюшно мерцает экран. Едва ли смотрят телевизор или гоняют по видео порнушку — скорее всего, наблюдают за окрестностями в инфрадиапазоне. Смотрите, смотрите, все равно теперь ничего не увидите… Интересно, сколько их там? Едва ли слишком много — трое, четверо… Ни к чему светить большее количество, все равно главные силы охраны квартируют рядом, у развалин крепостицы.

Граев очень надеялся, что ради маскировки на хуторе не поселили женщин и детей, обошлись коровой…

Группа разместилась на исходных позициях, Бомбер нажал кнопку на выносном пульте. У обитателей хутора в этот момент поднялась тревога — впрочем, легкая, не переходящая в панику. Объемные датчики отрапортовали им о вторжении постороннего объекта — причем здоровенного, центнера этак на четыре: для шпиона или диверсанта, даже весьма упитанного, многовато…

Расчет был на то, что места здесь глухие, визиты дикого зверья время от времени должны происходить. Лоси, кабаны и зайцы, вот беда, читать не умеют, — и прут себе мимо табличек, запрещающих проход и угрожающих стрельбой на поражение, — и напарываются на ограждения с пропущенным током, и гибнут, радуя свежатинкой караульных… А здесь — если вдруг грамотный лось пожалует — даже таблички не висели.

Клацнул замок, дверь распахнулась, на крыльцо вышел человек. В опущенной руке что-то металлически блеснуло. Прикрыл дверь, постоял, давая глазам привыкнуть к темноте. Собирался ли он поохотиться на забредшую животину, или просто убедиться, что тревога ложная, — было непонятно. А спустя мгновение стало и неважно…

Брошенный нож рассек воздух серебристой молнией. Человек дернулся, слепо зашарил рукой у горла… А к крыльцу уже метнулись три стремительные тени в черном ночном камуфляже.

…Внутри оказалось еще двое. В штатском, но на мирных хуторян никоим образом не походили — молодые, подтянутые, выправка военная. Один дернулся было за оружием — отлетел к стене, получив по скуле ботинком Граева.

Впрочем, спустя очень недолгое время вернулся на стул, надежно спеленатый широким скотчем. Равным образом оказался упакован и его напарник.

Надежда осматривала остальные помещения дома, Макс — надворные постройки. Граев подошел к окну — отлично, тройной стеклопакет. Шум не будет слышен снаружи…

СБ уже доставал шприц-тюбик — наверняка с какой-то «сывороткой правды». Граев сделал в его сторону отрицающий жест — ломать пленных надлежало быстро, не дожидаясь, когда подействует снадобье.

Направил пулемет на одного из связанных. Спросил коротко:

— Где вход?

С этого момента оба стали трупами — хотя моргали, дышали и считали себя живыми. Приказ был однозначен: слышавших русскую речь в живых не оставлять.

Граев не ждал ответа — лишь прикидывал, кто из пленников послабее, кто поплывет, когда у него на глазах пристрелят напарника…

Один ответил что-то по-эстонски. Второй промолчал. Придуриваются, наверняка понимают русский.

— Говорит, мол имеем право только имя спрашивать, — перевел Валет. — Да часть, да личный номер. Вот уёбок…

Колоть надо этого, качающего права, понял Граев.

Но Валет опередил:

— Дайте-ка я их разговорю… Они ваши штучки-дрючки небось знают, а я по-простому.

СБ переглянулся с Граевым, кивнул. Ладно, пусть изобразит «злого следователя».

— Только быстро, — сказал Бомбер. — И не перестарайся, халупу разносить по бревнышку некогда.

Валет расплылся в радостной улыбке. Выглядела она жутковато.

В этот момент вернулась Надежда. Покачала головой — в доме чисто.

Тем временем Валет ухватил за волосы пленника — того, что промолчал. Задрал голову и тут же с маху вколотил в рот стволы обреза. Быстро спросил о чем-то второго по-эстонски. Второй не ответил, смотрел, выпучив глаза, на своего товарища. Тот пытался что-то прохрипеть из-под железного кляпа, по подбородку обильно стекала кровь.

С улицы вошел Макс, вместо пулемета в руке автомат — все по плану, поменялся оружием с Крапивиным, тот остался снаружи и держит подходы со стороны крепостицы. А сам Макс не иначе как решил помародерствовать: в руке магнитофон-двухкасеттник. Глаза в прорезях чеченки хитро поблескивали; заявил дурашливо:

— Дывитесь, панове, яка гарна корова!

Ткнул клавишу — из магнитофона раздалось коровье мычание. Граев махнул рукой: уймись, не до того.

Валет вновь задал вопрос. Резко, угрожающе. Второй что-то промямлил — судя по всему, не удовлетворившее контрабандиста. Выстрел прозвучал гораздо тише, чем стоило ожидать от такого оружия, голова сыграла роль глушителя. На стене разбрызгалось огромное пятно гнусного вида. Валет двинулся к второму, легонько покачивая обрезом — концы стволов густо измазаны красным.

Пленник мгновенно вспомнил русский язык. Заорал почти без акцента:

— Не ната! Не стреляйте! Там! Там!

Он извивался, кивал головой куда-то в сторону — понять, что значит «там», было затруднительно.

Переспросили. Оказалось — люк в соседнем помещении, ведущий в подпол. Макс тут же отправился на проверку: сдернул в сторону ковролин, поднял крышку, спрыгнул.

— Есть! — раздался приглушенный крик. — Дверь железная! Взрывать на хрен придется!

Бомбер (за взрывы отвечал сегодня он) поманил Валета:

— Пошли. Поможешь.

Тот с видимым сожалением уходил от пленника… Но СБ абсолютно прав — поигрался и хватит. Непредсказуем. Чего доброго, пальнет и во второго… А эта белобрысая пташка еще должна спеть пару арий…

Пташка пела поначалу охотно — о том, что ожидает группу за железной дверью. А потом словно бы призадумалась: страшный человек со страшным обрезом ушел — может, имеет смысл подержать клювик на замке? Или побеседовать о гарантиях?

Но тут как раз Надежда вернулась с крыльца, вынув из горла мертвеца свой метательный нож, — поднесла окровавленное лезвие к лицу бледного до синевы пленника… Серенада тут же возобновилась.

Через несколько минут в комнате никого не осталось — лишь два трупа на полу. Один, почти лишившийся головы, лежал спокойно, как мертвым и полагается. Второй же старательно пытался доказать, что еще жив, — связанное тело металось, корчилось. Кровь лилась из рассеченной артерии, алая лужа росла…

Потом голова неугомонного мертвеца зацепила стоявший неподалеку магнитофон — и раздалось длинное протяжное «му-у-у-у!»

Глава четырнадцатая

Последний берег

В дальнем углу лежало что-то вроде человека.

1

— Суки… — выдохнул Макс. — Ломтями резать буду… Медленно…

Девочка сжалась, забилась в угол, спасаясь от яркого света фонаря. Макс отвел луч в сторону — и так напугана до полусмерти. В длинной, гробообразной камере — пусто, голые стены, ни нар, ни какой-либо иной меблировки. Большая миска, чуть ли не тазик, стоит прямо на полу. С-суки… Надо ж так над ребенком измываться…

Бетонный пол, бетонный потолок, три бетонных стены. Вместо четвертой решетка, отделяющая от коридора, — прутья странного серебристого цвета.

И — обнаженное тельце в дальнем углу.

Макс еще раз провел лучом — нет, больше ничего.

Заговорил, старясь, чтобы охрипший голос звучал спокойно, ласково:

— Не бойся. Я не сделаю тебе плохого. Теперь тебе никто не сделает плохого… Сейчас мы закончим с плохими дядьками и поедем домой. И все будет хорошо. Как тебя зовут?

Девочка молчала. И медленно приближалась — на четвереньках. Макс держал фонарь так, чтобы не слепил, чтобы касался узницу лишь самым краем луча.

«Она тут спятила… — понял Макс. — Наверное, и ест так же, — без помощи рук, стоя у миски на четвереньках…»

Неудивительно, здесь и взрослый-то спятит… Никаких внешних повреждений не видно, ни шрамов, ни кровоподтеков, — лишь обрили полностью. И лобок тоже — не малышка, бедра узенькие, но грудь уже вполне… Лет тринадцать, четырнадцать самое большее…

Из дальних закоулков подземелья время от времени доносились звуки стрельбы, но Макс не обращал внимания. Две скоротечных схватки, имевших место за вынесенной взрывом железной дверью, преисполнили его презрения к здешней охране: пентюхи. Учили их только заморские дяди, а вот жизнь не била, на прочность не пробовала…

В общем, Танцор с Надеждой с ними сами разберутся, не маленькие. Да и Валет со своим обрезом кое-чего стоит…

А у них с Бомбером задача другая, главная: дети. Но что же он там, черт возьми, возится?

И тут СБ, похоже, отыскал электрощиток, или пульт, или что тут у них, — вспыхнуло аварийное освещение. Макс ждал, что сейчас зажужжит серводвигатель, и решетка поползет по направляющим в сторону. Не зажужжал. А вручную не открыть, он уже пробовал.

Торопливые шаги. Бомбер. Лицо недовольное — насколько это можно понять сквозь овальные прорези шапочки-чеченки.

— Не отсюда отпираются. Наверное, с центрального пульта.

— Хреново, — констатировал Макс. — Взрывать придется ювелирно, чтоб не зацепить. Семь камер — провозимся…

— Не надо семь. Достаточно одну. Пристрели ее, — кивок на решетку, — а я заминирую. Стреляй из пистолета, там спецпули.

Макс посмотрел ошарашенно. А потом одним энергичным и емким глаголом сообщил, что, по его мнению, произошло с Бомбером.

И тот сорвался… Впервые за время их знакомства сорвался на крик.

— Идиот!!! Разуй глаза, кретин! Она не человек! Уже не человек! Ей ничем не помочь, ничем! Смотри, что будет, если всадить в нее обычную пулю!

Удар! СБ приглушенно взвыл. Его «Хеклер-Кох» подлетел, ударился о потолок, свалился обратно.

— Идиот… — прозвучало это уже тоскливо, без прежнего запала. — Ладно… Стрелять не буду… Следи за руками.

Бомбер нагнулся и аккуратно, не делая резких движений, подтянул автомат за ремень. Тут же отщелкнул магазин. Затем выдвинул приклад, и, держа оружие за ствол, просунул между серебристыми прутьями. Зацепил прикладом край миски, поволок ее решетке.

Девчонка прыгнула. Мгновенно взвилась в воздух. Пролетела она метра четыре, — но, казалось, не окажись на пути преграды, прыжок покрыл бы втрое большее расстояние.

Решетка содрогнулась от мощного удара. Макс отшатнулся. Широко распахнутый рот девочки казался самой настоящей пастью. А зубы… Не бывает у людей таких зубов…

Ударившись о преграду, странное создание так и стояло на четвереньках, совсем рядом. И Макс хорошо видел то, что не смог разглядеть, когда узница скрючилась в дальнем углу камеры — мышцы, скорее подходящие накачанному атлету, чересчур выступающие вперед челюсти… И странный металлический нарост на нижней части затылка. На лице (на морде?) ни единой ссадины — после этакого-то удара.

— Смотри, смотри… — скрежетал СБ. — И в миску загляни, теперь видно, что в ней…

Макс шагнул чуть ближе. Приподнялся на цыпочки. Существо глухо зарычало.

В миске — вернее, в глубоком тазике — лежали куски мяса. Свежайшего, пурпурно-красного, чуть ли не кровоточащего. На верхнем виднелись следы зубов, тех самых, иметь которые человеку не положено — Богом ли, эволюцией ли…

— Теперь понял? — давил СБ. — Теперь готов стрелять?

Макс хотел спросить: а где же дети? Не эти семеро — нормальные, которые еще…

Не успел.

Тело существа изогнулось в дикой судороге. Казалось, сейчас внутри что-то треснет, сломается, не может скелет изгибаться под таким углом… Не сломалось. Конвульсии все усиливались, а затем Макс увидел, что тело как бы девчонки на глазах темнеет. Изумился: «В негритянку превращается?!», но тут же понял — щетина. Существо на глазах обрастало темной, почти черной шерстью…

— Перекидывается, — деревянным голосом сказал СБ.

И потянул из кобуры «ЗИГ-Зауэр». Макс не препятствовал…

Выстрел. Еще один, еще, и еще… Дикий вой существа, катающегося в агонии по бетонному полу. Потом все закончилось, НЕЧТО, напоминающее короткошерстую человекообразную таксу, замерло неподвижно. Максу показалось, что ЭТО стало шире, тяжелее, массивнее…

— Выносим решетку, забираем труп и уходим, — скомандовал Бомбер. — Ничего тут больше не сделаешь.

Решетку выносить не потребовалось, — зажужжал серводвигатель, и она сама поползла в сторону. И решетки других камер — поползли. Очевидно, кто-то на центральном пульте решил, что хуже не будет, — и выпускал обитателей вивария.

СБ метнулся к следующей камере.

Выстрел! Выстрел! Третий не прозвучал.

— Стреляй!!! — взвыл Бомбер, вставляя в пистолет новую обойму.

Макс отбросил колебания, и открыл огонь во второй твари, готовой протиснуться в растущую щель — у этой шерсть успела вырасти не меньше, чем у ньюфаундленда.

Они успели — стреляя в два ствола, уложили ее, прежде чем решетка достаточно откатилась.

А затем коридор превратился в ад. Мохнатых дьяволов было всего пять — но казалось, что десятки и сотни…

Пистолеты загрохотали беспощадно и метко, однако узкий коридор сыграл дурную шутку со стрелками — все пули угодили в переднюю тварь.

Макс увидел, как вторая в прыжке сбила СБ, вцепилась в упавшего оскаленной пастью… Еще одна протиснулась сбоку, поджалась, готовясь к прыжку, и…

И у Макса закончились патроны в обойме.

«Конец…» — сказал в голове незнакомый голос, звонкий и чистый.

— Ложись!!! — рявкнул другой голос. Хриплый, знакомый, за спиной.

Макс, не раздумывая, рухнул на пол.

Загрохотал пулемет.

Патроны у Граева были самые обычные, да и калибр невелик, — но бельгийская машинка имела скорострельность тысячу выстрелов в минуту, и качество искупалось количеством.

Граев буквально нашпиговывал тварей пулями, отшвыривал назад свинцовыми струями — Макс, не давая времени на регенерацию, добивал прицельными выстрелами. Пришлось расстрелять три ленты и две обоймы, прежде чем стихли последние конвульсии…

СБ был еще жив.

Но медицина ничем помочь уже не могла — по крайней мере, доступная им в полевых условиях. Клыки безжалостно прошлись по груди, по шее, зацепили артерию… Жить раненому оставалось считанные минуты.

Граев нагнулся, пытаясь разобрать тихий, с большими паузами, шепот:

— Танцор… принимай… команду…

Он торопливо кивнул — не стоит зря тратить время, порядок перехода командования на случай смерти командира проработан заранее. Но СБ, похоже, уже не видел Граева.

— Одну тварь… с собой… и тут… должен быть… один… слушай приметы…

Граев слушал, СБ описывал приметы человека, которого нельзя убивать. Которого надо прихватить с собой.

— Нервный тик… речь сбивчивая… — закончил описание СБ. И замолчал.

— Детей нет! Мы зачистили весь объект, — сказал Граев. Кивнул на заваленный мертвыми тварями коридор. — Там что?

— Семь клеток и тупик… — пожал плечами Макс.

— Где дети? — чуть ли не тряс Граев без пяти минут мертвеца. — В крепости? Где?!

— Не… суетись… дети живы… завтра вернутся… к мамам…

— Су-у-ука…

Грешно и глупо испытывать ненависть к умирающему человеку. Но Граев испытал именно ее… Ничего не мог с собой поделать…

СБ, похоже, попытался засмеяться. Вместо этого закашлял, на губах запузырилась кровавая пена.

Граев подумал, что больше ничего не услышит. Ошибся.

— Вы… идеалисты… за деньги бы… не пошли… глотки резать… Дай гранату… И делай… что сказано…

Граев вытащил розовую гранатку из карманчика пропитанного кровью комбинезона. Поднес к приоткрытым губам…

Потом отвернулся, сделал шаг назад. Хватит ли у СБ сил надкусить оболочку? Или придется ждать девяносто секунд?

Сил у СБ хватило… Граев не стал смотреть на результат мини-взрыва.

Макс, однако, поглядел. Крякнул, покачал головой… Спросил, кивнув на косматые туши:

— Сейчас потащим? Или потом вернемся?

— Не потащим. Вообще, — отрезал Граев. — Давай-ка им фосфорными, кремацию…

— Ты начальник, тебе видней, — покладисто согласился Макс. — Вы там и в самом деле все закончили?

— Остались три помещения в центре… Самый гадюшник. Лаборатория. Там лба три или четыре с автоматами. Надя их держит, сейчас добьем…

— На счет три, — пообещал Макс.

2

Граев перешагнул через труп, скорчившийся в кровавой луже. Скомандовал:

— Закладываем остатки взрывчатки и… — он осекся. — Та-а-а-к… А это что за чудное видение?

Человечек, забившийся в щель между стеной и термостатом, сделал шаг вперед. Залепетал:

— Так ведь это… Я не стрелял… в руки даже… понимаете, да? И вы не это… ценная информация…

Ну точно… На вид лет пятьдесят, субтильный, речь невнятная… Вот о ком говорил СБ. И что теперь делать с этим чудом в перьях?

Надежда шагнула вперед. И, нарушая все инструкции, содрала с головы чеченку. Человечек ойкнул. Попятился в свою нору за термостатом.

— Узнал? — спросила Надежда. Такого ее голоса Граев еще не слышал. — Узнал… В монастырь собирался, да? Грехи замаливать?! Это, сука, твой монастырь??!! Это твои иконки?!

— Так ведь… Я же… они пришли… а я что? Как лучше… не я, так все равно…

Надежда обернулась к Граеву, к Максу и Валету. Сказала тихо и устало:

— Эта мразь — главная пружина тут… Без него ничего бы они не сумели… Так быстро, по крайней мере…

— Дай-ка я его, — шагнул вперед Макс. — Ты что-то сердитая шибко, помрет легко. А за клетки те и за ребятишек медленно подыхать должен…

— Мой, — отрезала Надежда.

Повернулась к человечку. Выдернула десантный нож. Граев отвел взгляд, но и не подумал вмешиваться. Справедливость бывает жестокой.

— Не-е-ет! — завопил тот. — Нельзя! Там — нету! (широкий жест вокруг себя). Тут, тут всё! (энергичный стук согнутым пальцем по лысеющему черепу). С вами… все с начала… для своих-то…

— Для своих, говоришь? — Надежда словно бы призадумалась. — С начала всё? На свежем материале? А в монастырь больше не собираешься… Ладно…

Она убрала нож. Вытащила крохотную розовую гранатку.

— Глотай.

— Э-э… зачем…

— Глотай, тварь! Спецсредство. Для транспортировки особо опасных гадов.

— Я… не…

— Глотай!! Пристрелю!

— Это тебе от Ромы, — сказала Надежда, когда человечек сделал несколько судорожных глотательных движений. — И от Петруся, и от Мишки… И от меня лично.

— А теперь туда, — кивнула на дверь каморки, заставленной какими-то коробками. — Живо!!!

…Таймеры были выставлены на минимальное время, и загрохотавшие в подземелье взрывы они услышали, когда по одному пробирались сквозь раскуроченную железную дверь в подвал лжехутора. Но чуть раньше услышали другое: наверху шел бой.

3

— Прощай, капитан, — сказал Граев, разжимая ножом зубы мертвеца. — Извини, что так не по-божески…

Крапивин продержался в одиночку достаточно долго — в его «FN Minimi» была заправлена последняя лента, почти полностью расстрелянная, ни одной гранаты не осталось…

Они не успели на помощь совсем чуть-чуть — Надежда, выскочившая из хутора первой, вступила в бой через несколько секунд после того, как смолк пулемет капитана.

Их осталось четверо…

А еще через несколько минут — они перебегали открытую луговину, по очереди, прикрывая друг друга огнем — Валет словно бы споткнулся, но удержался на ногах, и пробежал еще несколько шагов, и лишь тогда упал. И не поднялся.

Граев метнулся к нему, торопливо ощупал… Валет застонал. Жив! Но ранение сквозное, и пуля наверняка натворила внутри немало нехороших дел… Эх, не снял рисковый человек броник с убитого охранника, не надел… Да что уж теперь.

Взвалил Валета на спину, побежал зигзагом… Выстрелы раздирали ночь — два ствола против трех десятков — и Граев ждал, какая же из чужих очередей его. Обошлось.

…От берега их целенаправленно отсекали. Отрезали и огнем, и маневром. И скоро стало ясно — прежним путем не уйти…

К Нарове они все-таки пробились — в полукилометре ниже по течению. Берег здесь был такой же — с песчаным откосом, служащим неплохим укрытием, и с широким открытым пространством перед ним… Такой же — но здесь не было тайника с лодками. Впрочем, лодки помогли бы мало в этой ситуации. На веслах под обстрелом далеко не уплывешь…

Стрельба стихла. Наверняка преследователи сейчас рассредоточивались по берегу, отрезая все возможные пути отхода в глубь суши…

— Хреновая у них спецура, только с памятниками воевать наученная, — сделал вывод Макс. — Подготовишки необстрелянные, под пули лезть боятся… Жить любят. Слушай, Танцор, — а ведь будь патронов побольше, мы б их всех тут положили, точно!

Граев не ответил, бинтуя Валета. Патронов осталось мало, очень мало.

— Ну что, Танцор, — жизнерадостно продолжил Макс, — спички будем тянуть, кому из нас с Надей плыть, кому с Валетом оставаться? Или полюбовно договоримся?

— А в глаз? — спросила Надежда.

— Видишь вон тот мысок? — спросил Граев.

— А за что? Да уж не слепой, — ответил им Макс в строгой последовательности.

— Если там, на мысочке, не сидит кто-то с хорошей ночной оптикой — то с инструкторов этих ребят надо требовать обратно деньги за обучение…

— Брось… Никого там нет. Они ж еще не опомнились, глаза по пять копеек. Плывите, черт с ними, со спичками… А я уж потом, поглубже ныряя. Меня Джазмен натренировал, поклон ему низкий.

— Трепач, — сказала Надежда.

Тра-та-та-та… — сказал ручной пулемет. Как раз с того мысочка. Пули ударили во влажный песок у самого уреза воды.

Граев быстренько подтащил Валета к обрыву, сам прижался к крутому песчаному склону.

Вторая очередь — пули вновь прошлись по песку, теперь на метр ближе. Третья очередь угодила в небольшой изгиб берега.

Мертвая зона — фланговым огнем их не достать. Но ночной заплыв теперь не состоится. Даже пробежать десяток метров по колено в воде не получится.

Все трое молчали. Понимали — вот теперь шансов не осталось.

— Танцор… — послышался еле слышный голос. Граев наклонился к Валету.

— Не говори ничего. Нельзя, легкое прострелено.

Валет не внял. Заговорил — и в негромкие слова вплеталось какое-то побулькивание, похлюпывание. Фразы Крапивин-младший проговаривал очень быстро, на коротком дыхании, но делал между ними длинные паузы.

— Так и так не жилец… Ты спрашивал — за что ненавижу… Я ж тут жил, в Силламяэ… Жена, дом, трое детей… Десять лет душа в душу… Дети на двух языках говорили… Потом начались дела эти, как с цепи сорвалась… Народный фронт, независимость, мигранты-оккупанты… На развод, детей ей, понятно… Пятнадцать лет не видел… Куратами наверняка себя считают… Но я по полной расплатился, Танцор… Не только сегодня… Вот вам порошочка белого, колитесь-нюхайте… По полной… А теперь думаю: на хера?… Может, лу…

Валет замолк на полуслове. Граев подумал было — всё, отмучался. Однако Валет дышал — все тяжелее, все громче побулькивая. И продышал еще десять минут… Но больше ничего не сказал.

— Что затихли-то? — риторически спросил Макс. — Тяжелую артиллерию ждут из Таллина? Или свой доблестный ВМФ в составе обоих сторожевиков? Авиации не будет, пилот заболел. Наши ребята давно бы подползли, да гранатами бы забросали…

— Они ползут, — сказал Граев. — Но ме-е-е-е-е-дл-е-е-е-е-е-нно — ме-е-е-е-е-дл-е-е-е-е-е-нно…

— Сейчас накликаете, — пообещала Надежда.

Как в воду глядела. Началось.

Атаковали их по всем правилам военной науки — словно старательные ученики, назубок выучившие соответствующую страницу учебника. С двух сторон ударили пулеметы — крупнокалиберные, станковые. Тут же вступили штурмовые винтовки и несколько ручников. Не остался в стороне и пулеметчик, засевший на мысе. Плотный свинцовый рой заставил втиснуться в песок, не давал высунуть голову из-за откоса.

Граев и не высовывался. Лежал, вслушивался в разноголосую какофонию, пытаясь уловить, вычислить тот момент, когда подползающие и перебегающие под прикрытием огня поднимутся на последнюю перебежку…

Пора! Он взмыл над откосом, полоснул из пулемета по группе, заходящей слева, — длинной очередью, на весь остаток ленты. Тут же схватил «Хеклер-Кох», перенес огонь вправо. Рядом грохотали автоматы Надежды и Макса. Кураты не выдержали, залегли, — метрах в пятнадцати, не больше. Граев сдернул кольцо с гранаты, швырнул, и…

Красные светлячки трассеров, наполняющие ночь, вдруг мгновенно выросли, увеличились, и слились в одно сплошное багровое пятно, и Граев не видел, но чувствовал, как на лицо ему — в рот, в нос, в глаза — сыплется колючая струйка песка, а потом багровое пятно исчезло, и не стало ничего…

* * *

Боль.

Темнота.

Голос Надежды.

Граев рывком поднял веки. Особо светлее не стало — ночь продолжалась. Попробовал пошевелиться — боль усилилась.

— Лежи, — сказала Надежда. — Только-только кровотечение остановилось.

«Куда?» — попытался спросить Граев. Не получилось. Он пошевелил занемевшими губами, разминая. Попытался еще раз.

— Куда?

— Осколок в голову. Второй в плечо, в правое. Один тут камикадзе гранатами решил в нас покидаться.

— Отбились?

— Да. Десяток положили, а то и больше. Теперь точно не сунутся без минометов или вертушек. Они после таких потерь целый год в парламенте дебатировать будут, крайних искать.

— Макс?

— Макса нет. Мы вдвоем.

Он замолчал, и молчал очень долго. Затем попробовал сесть — безуспешно.

— Катер, — сказала Надежда. — По нашу душу, наверное.

Граев прислушался — и в самом деле, со стороны Чудского озера раздавался еле слышный звук мотора. Но с каждым мгновением становился все громче.

Пожалуй, не заурядная дюралька с подвесным мотором, что-то помощнее… Вроде бы в прошлом году заграничные друзья презентовали эстонской погранохране несколько моторных лодок типа RIB… Подарок с барского плеча в честь вступления в Евросоюз. А моторы на тех лодочках в пятьсот сорок лошадей, вполне могут именно так завывать…

Шум двигателя приближался. В темноте — в том же направлении — замигала далекая красная точка.

Ну вот и все… Со стороны воды они как две мишени в тире… Граев собрался с силами и потянулся губами к кармашку с розовой гранатой. Дотянулся. Мигающий огонек все ярче, все ближе…

А вдруг все-таки Орлов? На своем «Ибрисе»? Не выдержал, нарушил приказ?

Надежде пришла в голову та же мысль.

— Эх, двум смертям не бывать… — сказала она и вскинула мини-ракетницу.

В небе расцвели три цветка — красный, зеленый, снова красный.

«В твои годы пора знать, что чудеса бывают лишь в сказках…» — хотел сказать Граев, и не сказал.

Потому что сам ждал чуда. Ждал, что сейчас из-за острова вынырнет стремительный силуэт «Ибриса», и гулкие очереди из КПВТ вспорют тревожную ночную тишину.

А больше ждать было нечего.

КОНЕЦ

Санкт-Петербург декабрь 2006 — январь 2007

Примечания

1

Все эпиграфы к главам взяты из романа Марка Твена «Приключения Гекельберри Финна».

2

В доме номер тридцать по улице Чайковского в Санкт-Петербурге расположено Главное Управление МВД РФ по Северо-Западному Федеральному округу.

3

Орфография и пунктуация документов оставлены без изменений, исправлены лишь явные опечатки. Фамилии, агентурные псевдонимы, даты и номера дел, зачеркнутые подполковником Мельничуком, заменены звездочками.

4

Протокол приводится в сокращении, рукописная часть документа выделена курсивом.

5

Бойцы, перевозимые в кунгах, весьма не любят эту конструктивную особенность, — жизнь солдатская и так не богата развлечениями, а тут даже в окно не поглазеть. У тех из них, кому случается побывать в «горячих точках», мнение кардинально меняется: на дорогах, в окрестностях которых встречаются снайперы, такое расположение окон сберегает немало жизней.

6

Аббревиатурой ПВВ (а также ЭВВ, ЛПВВ) в России (ранее в СССР) маркируются пластичные взрывчатые вещества, в просторечии — пластит.

7

ИДН — инспекция по делам несовершеннолетних.

Content

Виктор Точинов
Стая

ЧЕРНО-БЕЛОЕ КИНО (пролог в эпизодах)

Эпизод — I Нефедовка, Красноярский край, 1946 год

Эпизод — II Сертолово, Ленинградская область, 1987 год

Эпизод — III Ладожское озеро, 2002 год

Часть первая БОЛЬШАЯ ЗАЧИСТКА (ЛЕТО-ОСЕНЬ 2002 ГОДА)

Глава первая Охота среди деревьев и охота среди домов

1

2

3

Глава вторая Как умирает любовь

1

2

3

Глава третья Если у вас нету шефа, то вам его не потерять…

1

2

3

Глава четвертая Никогда не оставляйте за спиной недобитков

1

2

3

Глава пятая Недобитая лженаука генетика

1

2

3

ОПЕРАТИВНЫЕ ДОКУМЕНТЫ — I

1

2

3

Глава шестая Записки мертвого человека

1

2

3

Глава седьмая Чем грозят прогулки в окрестностях режимных объектов

1

2

3

Глава восьмая Дичь пернатая, четвероногая и двуногая

1

2

3

Глава девятая И поезд уплывет в сиреневую даль…

1

2

3

Глава десятая Раз, два, три, четыре, пять — я иду вас убивать

1

2

3

Глава одиннадцатая Цена жизни и смерти в твердой валюте

1

2

3

Часть вторая ТАНЕЦ НА БИС (ПЯТЬ ЛЕТ СПУСТЯ)

СТАЯ — I (апрель)

Глава первая Развлечения в чикагском стиле

1

2

3

Глава вторая К вопросу о загробной жизни

1

2

3

Глава третья Как иногда опасно пить пиво

1

2

3

СТАЯ — II (май)

Глава четвертая На какие неожиданности можно напороться в сельских домиках

1

2

3

Глава пятая Одинокий Гекельберри Финн

1

2

3

Глава шестая Хорошо стреляет тот, кто стреляет последним

1

2

3

Глава седьмая Мальбрук в поход собрался…

1

2

3

Глава восьмая Никогда не экономьте на дверных цепочках

1

2

3

СТАЯ — III (июнь)

Глава девятая Криминальные проблемы провинциальных городков

1

2

3

Глава десятая Издержки торопливого планирования

1

2

3

Шпион Яван Яфимович — I

Глава одиннадцатая Шпионские страсти в детской песочнице

1

2

3

Глава двенадцатая Романтичные разговоры лунной ночью, и деловые — солнечным утром

1

2

3

Шпион Яван Яфимович — II

Глава тринадцатая А в это время Бонапарт переходил границу…

1

2

3

Глава четырнадцатая Последний берег

1

2

3

Примечания