Кутуев Адельша Нурмухаммедович

Приключения Рустема

Адель Кутуй

Приключения Рустема

Мальчик исчез

Необычно и быстро развивались события. Стояла весна военного года и Рустему не было еще тринадцати. И вдруг он исчез. Утром он весело позавтракал, собрал учебники и ушел в школу.

И не вернулся. Вот и все.

Так обычное стало необычным.

В тот день бабушка, как всегда, сварила обед, вытерла о передник руки и присела на диван. Она любила вот так посидеть, тихонько прикрыв глаза, слушая, как стукают часы. Они шли ровно, аккуратно отмечая время коротким вздохом, точно жалели, что день идет на убыль.

И бабушка тоже вздыхала — уже и время подошло, а внука нет. Подняв голову, она посмотрела на часы и затревожилась: «До сих пор он никуда без спросу не уходил. Да и суп остыл. Наверное, что-нибудь случилось».

Бабушка в последний раз вздохнула и, надев очки, сняла телефонную трубку.

— Хашим! Это ты, Хашим? Рустема-то нет... Да. Вот и звоню, сынок.

— Как нет?

— Уже четыре часа.

— Ты не волнуйся. Может быть, он на кружке.

— Ладно бы...

— Не волнуйся, мама.

Теперь уже забеспокоился отец Рустема. Стал звонить директору школы.

— Мальчик сегодня на уроках не был, — ответил директор.

— Как не был? А где же он?

— Вам лучше знать.

— Но я не знаю. Ведь он же никогда не пропускал уроков. Вы ничего не перепутали?

— Нет.

— Что же делать? Он и домой не пришел.

— Подождем еще немного, а потом созвонимся. Хорошо?

— Да. Я позвоню. Обязательно.

«Может быть, он уже дома и спокойно рассказывает бабушке небылицы о сегодняшнем дне в школе? А она слушает и думает:

— Какой хороший у меня внук...

Куда же можно еще позвонить? В милицию? В ближайшее отделение...

Но что толку звонить. Надо идти самому, а там уж они помогут...»

Но в милиции ничего не знали о Рустеме. Город большой, улиц много — и прямых, и кривых. Где же за всем усмотреть, тем более, если человеку всего-то двенадцать лет с коротким хвостиком.

В «скорой помощи» тоже ничего не знали и только посочувствовали, поудивлялись. На том было и расстались, но зазвонил телефон и врач стала быстро записывать что-то в тетрадь.

— Да, едем, — сказала она в трубку и, обернувшись, крикнула в открытую дверь шоферу: — Мальчик попал под трамвай, едем.

— Кто он?

— Не знаю. Пока не знаю.

— Возьмите и меня с собой. Вдруг... Очень прошу.

— Хорошо.

Резкая сирена «скорой помощи», летящие мимо дома, пешеходы — от всего рябило в глазах и кружилась голова: скорей, скорей, скорей.

Протискиваясь сквозь толпу вздыхающих и тихо переговаривающихся людей, отец Рустема все повторял:

— Пропустите. Да пропустите же. Неужели не понимаете...

Пропустили.

«Не он!»

Обессилев за несколько минут тревоги, отец Рустема вытер платком лоб, закурил и пошел медленно по улице: где же он может быть? Где?

А в это время и мать Рустема, тетя Гайша, бегала по соседям, по друзьям мальчика и везде ее встречало: «нет», «не видали», «не знаем».

Ночью никто в доме не спал. Каждому мерещились шаги в коридоре, стук в окно и первой шла к двери мать, неслышная, кутаясь в платок, и так же неслышно возвращалась назад.

— Он придет, — успокаивал ее дядя Хашим. — Ты поспи, а я подожду.

Он зажег настольную лампу, погасил верхний свет и так просидел до рассвета, глядя, как спадает темень за окном.

Рустем не вернулся и на другой день.

Объявили по радио, что исчез мальчик, и просили помочь каждого, кто может, но успокоительных вестей все не приходило.

В доме поселилась тревога.

Еще вчера эти стены слышали его смех, коридор гулко разносил его шаги, и вот все исчезло, как летний легкий одуванчик, развеянный порывом ветра.

Пропасть среди бела дня! Во дворе можно было услышать об этом немало захватывающих дух историй, страшных и нелепых. Каждый стремился внести свою лепту в общую тревогу, а воображение, как известно, не имеет границ.

Таинственный портфель

Скворешня на высоком тополе жила щебетом. Весенние облака медленно текли по небу.

Скоро упасть первому дождю с грозой и радугой. И солнышко выйдет промытое, как головка светловолосого мальчугана.

Тетя Гайша зашла во двор и ее окатил детский крик. Мальчишки играли в войну, они поверили в свои деревянные ружья, и лица их раскраснелись.

Тетя Гайша вздохнула и пошла быстро к дому, а крик летел за ней следом, и от него нельзя было спрятаться.

Но открыв дверь комнаты, она неожиданно просияла и вскрикнула.

— Мой мальчик! Он вернулся!

На столе лежал портфель Рустема, лежал по-домашнему, мирно.

Бабушка, бросив полотенце, обернулась на вскрик да так и застыла на месте, тоже увидев портфель на краешке стола.

— Где же он? Или спрятался за дверью?

У бабушки закружилась голова от волнения.

— Вот озорник...

Тетя Гайша открыла портфель, порылась в учебниках.

— Кто принес, мама?

— Никто не приносил.

— Как же это никто? Хашим приходил?

— Нет, доченька. Я вот на стол накрывала к твоему приходу, и никакой сумки на столе не было. Да и не заходил никто. Может, сама принесла и смеешься над старухой?

— Перестаньте меня разыгрывать! Говори же, мама, где Рустем? Куда он спрятался?

Рустем любил прятаться, заслышав стук в дверь, и выскакивать с криком из шкафа — вот было смеху-то в доме. И тетя Гайша, зная эту привычку сына, ходила из комнаты в комнату, заглядывая в каждый уголок.

Она тихо звала:

— Ах ты, проказник, вот сейчас найду. Вылезай скорее...

Бабушка не выдержала и расплакалась, а тетя Гайша, точно вспомнив о чем-то, вернулась к столу, чтобы взять из портфеля дневник, но удивительное дело — стол был пуст.

— Мама, ты убрала портфель?

— Я не трогала. Да ты сама, наверное, унесла в другую комнату.

Теперь уже искали портфель. И не находили. Надо же такому случиться! Тетя Гайша ругала себя за то, что сразу не просмотрела тетради и учебники сына. Вот ищи теперь...

Пришел с работы дядя Хашим и тоже принялся искать. Тетя Гайша и бабушка уже притомились и сидели на диване молчаливые, глядя перед собой, думая каждый свое.

Дядя Хашим искал молча. «Очень похудела, — думал он о жене. — Вот и с портфелем придумала. Им обеим показалось... Как-то надо того... успокоить».

— Зачем так убиваться, — сказал он, присев рядышком. — Сердце мое не верит, что Рустем пропал. Возьми себя в руки. Не плачь. У тебя сдали нервы. Портфель Рустема остался с ним. Я сам видел, как он собирался в школу. А ты говоришь: в руках держала. — Дядя Хашим положил ладонь на руку жены. — Тебе показалось. Ты все время думаешь о нем, и тебе показалось.

Но тетя Гайша вдруг бросилась к столу.

— Вот он! Вот!

Портфель лежал на прежнем месте. Откуда он взялся — никто не знал. И это было похоже на какой-то сон, где чудо появляется неожиданно, из ничего.

— Я тоже, кажется, схожу с ума! — сказал пораженный дядя Хашим. — Не может быть, чтобы мы все...

Тетя Гайша, казалось, обо всем забыла. Она видела только портфель и быстро перебирала учебники, точно где-то в тесной глубине за ними мог спрятаться Рустем.

«Не ищите меня»

Горка учебников и тетрадей образовалась на столе. Все трое: и тетя Гайша, и дядя Хашим, и бабушка растерянно и внимательно перелистывали страницы.

Из учебника химии выпал вдвое сложенный лист.

— Читай скорее...

«Я своего добился. Исполнилась моя мечта. Да здравствует бабушка! В моих руках то, во что никто не поверит. Я стал сильным и могучим. Почему я не большой? Эх, показал бы я фашистам. Родители подумают, что я пропал, будут плакать. Мама приготовит утром мне сливки, а меня нет. Но...

Не ищите меня, все равно не найдете.

Я есть и меня нет.

Я ухожу. Так надо. Рустем».

— Слава богу, хоть жив.

— Я же говорил, ничего с ним не случилось. Просто он зафантазировался.

— Но как понимать записку, Хашим? Или же... Мне страшно почему-то стало. Вдруг он... сошел с ума? Много читал — и вот. И немецкий язык учил. Ты настаивал, а он и рад.

И тетя Гайша снова взялась перечитывать записку. Она искала ответа и не находила.

— Ну, что же ты? Нельзя вот так сидеть сложа руки и ждать, когда он придет. Что-нибудь надо придумать.

Дядя Хашим будто очнулся. Поднял глаза.

— Не пропадет он. Сейчас я иду в управление милиции. Помогут. В конце концов хватит размышлять. Покажу им записку. Возможно...

— Что — возможно?

— Он мог укатить на фронт. Сейчас мальчишки только об этом и думают.

— Это Рустем-то?

— Да. И не удивляйся. Неделю тому назад я брал его с собой в Дом учителя. Там говорили о партизанском отряде, организованном детьми.

Тетя Гайша посмотрела на записку, покрыла ее ладонью.

— Почему же он об этом не пишет. Нет, он мал для фронта. И не решился бы никогда. Там тревожно сейчас. И потом его давно бы вернули.

— Я пошел в милицию, — сказал дядя Хашим.

В киоске он купил газеты. На ходу пробежал глазами сводку Совинформбюро.

Грачи в эту весну прилетели с опозданием. Их задержала война. Путь к старым гнездам проходил через линию фронта.

Дядя Хашим зашел в кабинет подполковника и рассказал о случившемся, положив на стол записку Рустема.

— Да-аа, — сказал подполковник. — Игра не игра, а тайна. Когда пропал мальчик?

— Двадцать девятого мая.

— Значит, уже четвертый день. А когда нашли записку?

— Сегодня.

Подполковник немного подумал и нажал одну из кнопок на краю стола. И скоро в кабинет зашел человек в очках и в рабочем халате.

— Иван Петрович, — сказал подполковник, — есть срочное дело. Выясните, когда и при каких обстоятельствах написана записка. Написал ее мальчик лет тринадцати. Он пропал четыре дня назад. Поразмышляйте.

— Слушаюсь, товарищ начальник.

Когда снова остались вдвоем, подполковник, поднявшись из-за стола, подошел к дяде Хашиму.

— Я прослежу за всем сам. Думаю, что здесь не просто детская шалость, хотя жажда приключений была наверняка. Но ваш сын жив и значит найдется. А что, если мне к вам зайти домой?

— Я буду очень рад.

— Только не подумайте, что может быть обыск или что-нибудь в этом роде... Нет-нет! Меня интересует портфель вашего сына, его книги. Завтра в восемь утра. Как раз воскресенье.

— Мы будем ждать.

— Всего хорошего.

— До свиданья, — сказал дядя Хашим.

Бабушкина сказка

Когда должна была приехать из деревни бабушка, Рустем радовался и считал дни. Настенный календарь таял на глазах, становясь все тоньше и тоньше. Приближался день приезда.

— Только пять дней осталось, — кричал утром Рустем.

За окном лежал снег — первый добрый снег зимы, и день белел сугробами и сиял солнцем.

На этот раз бабушка приехала раньше, и Рустем, кинувшийся в ее объятия, с удовольствием вдохнул запах свежего сена, негородского морозного ветра — от бабушкиного платка пахло деревней.

Бабушка привезла внуку теплые носки и валенки, белую шапку из кроличьего меха, мягкие варежки и мешочек орехов.

— Ух, бабушка, какая ты добрая, — сказал Рустем.

Прошлым летом он гостил у бабушки. Ах, какое это было лето! Оно запеклось ягодой на губах, солнышком на плечах, — и если выкатится лето из уголка памяти, то крепким розовым яблоком покажется. А деревенские песни! Только спустится вечер, просыплет звезды над деревней, как песня родится где-нибудь на краю деревни. Или бабушка тихонько запоет и задержит руки на коленях, будто сама свою песню слушает.

Как не любить такую бабушку! Сядут к столу обедать — первая тарелка Рустему, а он:

— Бабушке, сначала, бабушке, мама...

Для нее он оставляет даже конфеты и пряники из школьного буфета. Половину сам съест, половину — бабушке.

А сказки! Каждый раз бабушка привозит из деревни новые сказки. Таких и в книгах нет — заманчивых, таинственных. В один из зимних вечеров, когда тетя Гайша и дядя Хашим ушли в театр, Рустем и бабушка остались дома одни. И Рустем услышал непохожую на другие сказку. Бабушка рассказывала протяжно, негромким голосом.

...Папоротник — обыкновенное на вид растение: ни запаха душистого, ни цвета яркого. Вроде бы как трава, только высокая с широкими листьями. Однако этот самый папоротник чудеса может делать. Невиданные чудеса. Говорят, что не цветет папоротник. Но кто так говорит, еще ничего не знает. Он цветет, но только один из тысячи. И цветок папоротника распускается весною в полночь, всего лишь на несколько секунд. И в момент расцвета молния сверкает, гром выпадает из тучи, черти вылезают из своих нор, лес притихший освещается. А цветок папоротника бывает так красив, что похож на звезду рассвета, и кто глянет на него, глаза рукой закроет — такая это красота. Легкий, будто волшебный запах ударяет в голову дурманом и голова кружится, а темный лес кажется каруселью. Кто успеет сорвать цветок папоротника в полночь и положить его под язык, тот превратится в невидимку и чудесной силой завладеет. Еще издавна люди на земле знали о цветах папоротника и охотились за ними. Кому не хотелось стать невидимкой! Но оказывается, не так-то легко найти его. Иной человек всю жизнь ищет, ноги в кровь собьет, несколько стран пройдет, а так и не отыщет.

И поэтому отказались люди от папоротника, чтоб себя обмануть — решили, что он не цветет. Но папоротник все равно цвел. А вот нашелся ли такой счастливец, сорвавший красивый цветок и спрятавший его под язык... Может, был, а может, еще найдется... Жил да был в древние времена такой счастливец. Он долгие годы ходил невидимкой...

— Вот сейчас бы такому жить, — воскликнул Рустем. — Проучил бы он фашистов. И война бы кончилась. Бабушка, а скоро кончится война?

— Скоро, мы с тобой еще порадуемся.

— Поскорей бы хотелось.

Потом бабушка уехала к себе в деревню, а Рустем остался вместе со сказкой в городе. И часто, засыпая, сквозь ресницы видел лес, притаившийся, с уснувшими тайнами — и скоро ресницы превращались в тонкие стебли папоротника и уже во сне Рустем шел по ночному лесу.

Весною

Бабушкина сказка о цветке папоротника изменила характер Рустема и спокойное течение его жизни. Он постоянно думал о папоротнике, но никому не говорил об этом, точно овладел какой-то большой тайной, которая потускнеет, если рассказать о ней другим. Рустем хотел стать храбрым, чтоб сорвать цветок папоротника ночью.

Он и раньше много читал, а теперь книги стали его лучшими, верными друзьями. Приходя в библиотеку, он просил дать ему что-нибудь о героях, о приключениях — и открыл целую страну подвигов. Толстые романы и тоненькие книжицы таили в себе то необыкновенное, чем теперь жил мальчишка, услышавший однажды сказку и захотевший сделать ее былью, расколдовать ее.

Он жил с Робинзоном на необитаемом острове, дружил с Витязем в тигровой шкуре, через темноту и страхи леса шел с Данко, освещая сердцем, вырванным из груди, путь людям, он опускался на дно моря и поднимал затонувшие корабли, улетал на Луну. Но все эти воображаемые приключения не выкрали из его памяти волшебного цветка папоротника. Сколько раз во сне он срывал его и становился совершенно невидимым: даже во сне делалось немного страшно. А став невидимкой, он отправлялся на фронт.

Рустем ждал весны. И она пришла — птицы принесли на крыльях тепло. А когда поднялась трава, когда выстрелили почки зеленым залпом листьев, он пробирался на кладбище, где всегда было тихо и безлюдно, скатывался в глубокие овраги, воображал себя открывателем пещер — учился бесстрашию. Раньше он боялся оставаться один дома, боялся тишины и темных окон, и мать с отцом приглашали к нему кого-нибудь из соседей. Теперь, наоборот, он только и ждал случая, чтобы остаться в пустом доме, погасить свет и сидеть в глухой темноте, а потом ощупью пройти к двери и дальше по гулкому коридору пробежать во двор, слыша собственное сердце.

В начале мая бабушка приехала снова, и так хотелось Рустему поделиться с ней своим планом, расспросить ее еще кое о чем, но он ничего не сказал.

И однажды он отправился в лес, объяснив дома, что задержится на интересном кружке юннатов в школе.

Лес близко — сел на трамвай № 9, проехал девять остановок и — пожалуйста. Трава, сосны, птицы. Вслушайся — и услышишь, как дышит лес, точно никак не может отдышаться от зимних метелей, поскрипывает, словно разминает затяжелевшие плечи. Ляг на траву, подложи под голову руки и гляди в небо — его уже тронул закат розовым по голубому...

...Темнело быстро. Рустем привыкал к лесной темноте, хотя и побаивался немного. И когда смешался строй деревьев с одной стороны в сплошную ночь, а с другой проглянули огни города, Рустем направился домой, придумывая на ходу рассказ о голубой весенней лягушке, которую показали сегодня юннатам.

Мечта о цветке папоротника сделала Рустема суровым. Он по-прежнему много читал, приносил в дневнике пятерки, но с друзьями стал встречаться реже. Если кто-то звал его на улицу, он отвечал по-взрослому насупясь:

— Разве до игр сейчас. Война... Забот по горло. Не могу.

А во дворе, в саду кричали грачи, празднуя весну. Тополиный лист блестел на солнце, он был липок, и пальцы весело пахли от него клеем весны. Скоро пуху полететь.

Рустем припас все: острый складной нож, спички, кружку и сухари. Он завалил их под деревом в лесу ветками и слегка забросал землей.

Все было готово.

Потому ли, что чувствовал за собой смутную вину или его тревожило то неизвестное, что должно войти в жизнь — но в последние дни Рустем стал послушным, ласковым.

Утром он проснулся рано, вышел неслышно, поглядел на небо — дождя не собиралось. Умывшись, сел за учебники.

— Что так рано поднялся? — спросила мать.

— Выспался я, мама. Разбудить папу? Семь часов уже.

— Буди, сынок, буди. Я на стол соберу.

Рустем разбудил отца, поставил чай на плитку, включил радио — с фронта передавали хорошие вести. Обняв отца, потерся щекой о колючую щетину. Спросил:

— Ты побреешься, папа?

— Конечно, конечно.

— Пойду помогу маме.

— Что-то у тебя лицо горячее, — сказала мать, целуя Рустема в лоб. — Уж не заболел ли ты?

— Нет, нет, что ты... — испугался Рустем.

В школу отправились вместе с отцом. Бабушке, вышедшей проводить внука, Рустем подставил щеку.

— Бабушка, пожелай мне успеха!

На углу расстались — отец пошел на работу, а Рустем, немного переждав, побежал к трамваю.

В лесу

Вы бы побывали в наших лесах, побродили бы по просекам, посвистывая, как птица. Российские леса таят в себе заколдованность чащ, лосиные следы на вырубке.

Пройдешь по тишине и, точно испугавшись ее, крикнешь в полный голос:

— Э-эээ-эй!

Пролетит голос, погаснет вдалеке эхом, — а может, и не погаснет, а отделившись от губ, не твоим станет голосом, и лес затаит его и вернет кому-нибудь другому, как и ты, прокричавшему в чаще. Сколько голосов собрано в лесу! Ведь каждый кого-то звал, или заблудившись, или нечаянно решив потревожить покой столетних деревьев. Грибной воздух стоит в березняке, насквозь просвеченном голубизной. Молодые листья, не тронутые пылью, подставляют свои ладошки ветру. И ветер хлопает по этим ладошкам, и шорох бежит по лесу.

Сначала Рустем даже забыл, зачем пришел в лес. Стоял, слушал и вдруг, не выдержав, присвистнул легонько и, сложив рупором ладони у губ, крикнул:

— Ого-го-ооо-ооо!

Только вчера на уроке литературы учитель рассказывал о брянских лесах, о партизанах, — они вели в лесах войну, трудную, скрытную. И, наверное, птицы там поют иначе, спугнутые неожиданными взрывами. Если б не было войны, в брянском лесу ребятишки собирали бы ягоды, гонялись за бабочками с сачками... Да, война, война!

Рустем повесил свой портфель на сучок и стал искать папоротник. Папоротник любит тень и листья выбрасывает близко к земле. В небольшой низине было зелено и прохладно. Папоротник закрыл ботинки Рустема. Который из них зацветет? Папоротника в лесу было много, и Рустем не знал, где остановиться. Наконец выбрал что-то вроде поляны — папоротник здесь рос густо и даже, казалось, был зеленее, чем в других местах. Рустем прилег отдохнуть, погрызть сухари, но от земли потянуло холодом и по рукам разбежались зябкие пупырышки.

— Надо место приготовить, — сказал он себе, — устроюсь-ка на дереве.

Пока собирал хворост, на случай, если придется развести костер, пока пристраивался на толстых ветвях дерева, упали незаметно сумерки.

— Вот и хорошо. Ни волк меня не тронет, ни змея не ужалит, и папоротник весь на виду.

Неподалеку бил ключ. Спустившись с дерева, Рустем напился студеной воды, поел сухарей. А сумерки уже полонили лес. На дереве было теплее.

Рустем лежал на боку, обняв крепкую ветвь. Ветер понемногу усиливался. Птицы засыпали. Как тонко поскрипывает ствол... И листья шепчутся. Они знают о чем-то своем, лесном, что человеку недоступно. У каждого дерева единственный скрип. Тише, лес! Не шуми, не заговаривай. Остановись, ветер. Рустем уснул; он притомился немного. Нелегкая штука — ночевать мальчишке в лесу. Мечта у него, — вот и перешагнул через страхи. Постель чистую да мягкую оставил дома, за тайной в лес пришел.

Рустем проснулся. Показалось — спал очень долго, а всего-то час прошел с небольшим. Спрыгнул с дерева. Высоко стояли звезды. Одиноко ночью в лесу. Звезды с тобою, но им-то что, холодным и далеким — не согреют, не помогут, если беда случится ненароком.

Шорох пробежал по траве — ветер или ящерица, не поймешь. Засопел кто-то в кустах, два глаза угольком вспыхнули и погасли.

Рустем шептал:

— Не боюсь. Мне что? Совсем не боюсь. А чего бояться? Ночь как ночь. Лес как лес. Дураки пусть боятся... — А сам в два прыжка вскарабкался на дерево, обхватив горячими руками ствол.

Час сменялся часом, но папоротник не зацветал.

Рассвело.

Рустем спустился вниз и стал ждать солнышка, прислонившись спиной к дереву. Скоро он уже видел сон — сквозь ресницы в глаза входило солнце.

Когда проснулся, решил было идти домой, но взглянул на папоротник и задумался. Один из стеблей был похож на смешного маленького человечка в большой зеленой шляпе. Человечек будто говорил Рустему:

— Трус ты, испугался. Иди домой себе. Для трусишек мы не цветем. А если останешься еще на одну ночь, не пожалеешь...

Рустем отвернулся от папоротника. Прикрыв глаза, он увидел мать.

— Почему ты не возвращаешься? Ведь мы даже не знаем, где ты. Второй день ждем, — сказала она.

Рустем раздумывал. Ну, придет он домой, его, конечно, спросят, где ночевал. Что он ответит? Обмануть, сказать, что играл у товарища в шахматы? Смотреть в глаза матери и бессовестно врать? Нет! Он этого не сделает. Он сразу покраснеет, и все поймут, что он лгунишка. Допустим, он скажет правду дома, а в школе?

— Будь, что будет, — сказал он себе. — Остаюсь еще на одну ночь.

Чуть прихрамывая, Рустем пошел к роднику и окунулся всем лицом в тихий маленький островок холода, открыл глаза в воде и увидел водоросли, раскинувшиеся внизу русалочьими волосами.

Потом развел костер у самого ключа, вскипятил в кружке чаю и уселся завтракать.

— Плохо дело, — рассуждал он вслух, осматривая свои запасы. Если сразу съесть все сухари, можно, конечно, наесться. А что потом делать? Надо растянуть на три раза.

Поделив сухари, Рустем заварил чай, сорвав несколько листочков земляники, и принялся чаевничать. Но ему показалось, что слишком не поровну он разделил свои припасы, и из оставшихся двух частей он взял еще по полсухаря, и завтрак получился славный. Мальчик повеселел.

День тянулся медленно и скучно. Слоняясь среди деревьев, вспугивая птиц, Рустем думал о том, как его ждут дома, и ничто не могло поправить его настроения,

— Скорей бы ночь настала, что ли, — пробормотал он и хлестнул веткой по стволу.

Если в эту ночь не зацветет папоротник, он больше не придет в ночной лес. Хватит с него. Пусть другие спят на деревьях.

Чтоб скорее бежало время и ночь поторопилась сменить день, он опять лег спать. Никак не засыпалось. Отец в таких случаях говорил:

— А ты посчитай до ста. Можешь слонов считать, можешь крокодилов...

И он стал считать — медленно, не шевеля губами: раз, два, три...

Волшебные цветы

Проснулся. Спускался вечер.

— Вот и вторая ночь приходит...

Рустем потянулся, затекла нога. Сколько же он спал? Дышалось легко, усталости не было. Холодно стало, и сны все прошли, — ведь снилась-то Африка, и слоны, и крокодилы, и было жарко во сне. И все время хотелось пить.

Снова проступала сквозь деревья ночь, закрашивая черным просветы неба. Бабушка говорила, папоротник зацветет в полночь. Но когда она наступит? Надо было захватить с собой будильник. Он и звенит красиво, — хоть знаешь, который час...

Потянуло холодом. Далеко прокричала птица и смолкла. Она, наверное, о чем-то предупреждала. И откуда взялись тучи? — Беззвездная ночь страшнее в лесу. А вот и гром. Вымокну весь. Угораздило же именно ночью. Ах, да, бабушка рассказывала, что папоротник цветет обязательно в грозу, озаренный молнией.

Рустем пощупал в кармане спички, пальцы дрожали.

Резкая молния ударила над лесом, бросившись в темноту. Закачал лес вершинами, и такая поднялась карусель шорохов, внезапного света и мгновенно сменяющей его тьмы, что Рустема взяла оторопь. Но он, не отрываясь, глядел на папоротник.

Он боялся, и любопытно было ему стоять вот так, прижавшись к дереву, посередке начинающейся грозы. И никуда он не собирался бежать — он был частью грозы и леса. Он все смотрел, смотрел, как листья будто загорались и тут же превращались в черный пепел...

И вдруг он ахнул, — таинственный запах закружил голову.

Цвел папоротник.

Цвел!

Волшебные белые цветы поднялись в ночь, и лес просветлел и примолк, словно застигнутый врасплох этим светом.

Рустем срывал цветы и целой горстью подносил к губам. О, удивительное ощущение прикосновения к тайне! Цветы таяли во рту. А Рустему казалось все мало, мало, мало... И он, опустившись на колени среди папоротника, наклонив лицо, уже не руками, а прямо губами брал цветы, как воздух.

А что было дальше? Нет, этого он не помнит. Сильно закружилась голова, и он упал.

Кто спрашивает?

Пройди по лесу, вглядись попристальнее в разбросанные тут и там цветы, в каждую тощую травинку — сколько тайн еще на свете. Они ждут тебя, открывай.

Может быть, вот этот невидный цветок с крошечным венчиком, спрятанный в высокой траве, даст человеку вторую жизнь, когда смертельная болезнь подступит к сердцу. Ведь чудеса бывают не только в сказках. Но чтобы открыть на земле чудо и взять его на ладонь, надо верить в необыкновенное...

Рустем так и не узнал, что всю ночь напролет лил дождь. Потемнели, набрав влаги, стволы деревьев, свежо заблестели листья.

Он спал больше суток, а когда проснулся, почувствовал такую легкость, такое приятное ощущение простора и света, что и не заметил сам, как выбрался из леса, как расступились перед ним деревья, остались за спиной птицы.

Но дойдя до первого дома, остановился. Как он вернется домой? Так хочется есть! Сколько уроков пропущено, пока бегал, как дурак, за цветком папоротника... Что ответить учителю? Соврать? Или, может быть, рассказать все по самой правдашней правде: мол, услышал одну сказку, забрался ночью в лес, ждал чуда два дня, дождался, но ничего не произошло сверхъестественного, — все осталось тем же. Чтоб все ребята смеялись? И больше никто бы ему не верил? А задавака Вали сказал бы: «Не верьте этому хвастуну. В лесу, видишь ли, он ночевал. Да он бы со страху умер. Ха! Около бабки своей спал и орехи щелкал. Обманщик!» И другие станут приставать: «Невидимкой хотел стать. Запирай да меру знай. Если цветок съел, почему же тебя видно?»

— Эх, бабушка, бабушка, подвела ты меня! — подумал Рустем.

Первым делом, увидев бабушку, он скажет ей: «Никаких чертей не видел. Цветов папоротника досыта наелся. А меня все равно все видят, и я вижу всех».

Он подошел к трамвайной остановке. Который же час? На углу стоял мужчина с портфелем, на его руке поблескивали часы.

— Дядя, сколько времени? — спросил Рустем.

Мужчина вздрогнул, огляделся, поморгал удивленно, покачал головой. Немножко прошел дальше и, будто между прочим, посмотрел на часы, приговаривая:

— Восемь часов уже... Померещилось видно. Вроде бы кто-то спросил... Ерунда какая-то...

Рустем отбежал назад и все понял. Радость закричала в нем.

— Я — невидимка! Ура, бабушка!

Делая еще раз убедиться, что это так, что мужчина не ослеп, Рустем подкрался к двум мальчишкам, висевшим на подножке трамвая, и щелкнул одного по носу. Тот заорал на своего приятеля:

— Ты что, окосел, что ли! Как дам вот — слетишь с трамвая!

Завязалась драка. Рустем поддавал тумаков тому, кто был посильнее. Мальчишка кричал и злился и все время держался за свой нос.

Значит, правда! Они меня не видят. Теперь скорее домой. В трамвае не поеду, побегу лучше. Или нет, пока свободно, на второй подножке можно проехать несколько остановок. Скорее!

Дверь была заперта изнутри. Рустем заглянул в окно и увидел бабушку. Сначала он хотел постучать и крикнуть:

— Открой, бабушка!

Но бабушка может испугаться. Надо подождать пока она выйдет во двор вытрясать половики. Сев на завалинку, Рустем ждал. Но не дождавшись, забарабанил в дверь. Очень уж хотелось есть. На одних сухарях далеко не уедешь.

— Кто там? — спросила из-за двери бабушка.

Рустем растерялся. Но всего на минуту. Изменив голос, громко сказал:

— Это я... Из школы. Рустем не пришел?

— Нет, сынок. Не пришел он. А ты кто? Как звать? — Приговаривая, бабушка открыла дверь. Рустем проскользнул в дом.

— Батюшки, уже убежать успел, — только и сказала бабушка, заглянув за угол дома — там мирно спала на солнце кошка. Заперев дверь на крючок, бабушка прошла в комнату, где, прижавшись спиной к стене, стоял Рустем. Она прошла близко около него, даже коснулась фартуком. На кухне булькал суп — бабушка побежала снимать крышку.

Рустем раскрыл буфет, отрезал толстый кусок хлеба и, намазав маслом, понес его ко рту. Из руки выпал нож — будто пол зазвенел, будто потолок откликнулся звоном.

Бабушка, вытирая ладони о фартук, встала у двери.

— Крысы, что ли, завелись. Надо кошку принести.

Рустем чуть не рассмеялся и одним пальцем погладил бабушку по плечу: дескать, это я, бабушка, столько шуму наделал, крысы не умеют мазать хлеб маслом.

Следом за бабушкой он вошел в кухню. После мягкого хлеба захотелось воды. Рустем на глазах у бабушки напился из ковшика и легонько стукнул им о ведро. Бабушка, вооружившись сковородником, заглянула под стол.

— Кыш, кыш, проклятые!

Рустем не выдержал и прыснул в кулак. Бабушка села на стул и вздохнула. О чем она думала? О том ли, что постарела слишком и скоро возвращаться в деревню, а внук так и не нашелся. Вздыхала бабушка.

А Рустем писал записку. Он торопился. Аккуратно свернув письмо, вложил его в учебник по химии. Немного почитал учебники. За эти дни, наверно, много интересного было в школе. Войти бы в класс и сказать: «А я невидимка!» — то-то бы все примолкли, а он бы, спустившись вниз, выкрал у дежурного колокольчик из кармана и кончил бы урок на целых пятнадцать минут раньше.

Когда вернулась тетя Гайша, первое, что бросилось ей в глаза, — это портфель. Рустем, сорвавшись с места, рванулся было навстречу матери, но застыв на лету, едва успел сделать шаг в сторону. «Что же я наделал? Она теперь не видит меня, и, может, больше не увидит никогда. Я могу поцеловать ее, только когда она ляжет спать. Мама! Я тебе сделал больно. Я же вижу, как ты устала и встревожена. Я не могу сказать тебе ни слова. Что я наделал? Они все думают, что я могу еще вернуться...»

Пока мать выбегала на улицу, надеясь увидеть сына, Рустем принял решение. Надо уходить, нельзя смотреть, как убивается мать. Если он останется, ему станет ее жалко. Идет война, и он нужен на фронте. Фашистам не поздоровится от него. Они узнают, где раки зимуют.

Рустем, прихватив под мышку портфель, зашагал к двери, а в это время с улицы в дом вернулась мать — в ее глазах была радость и растерянность. Портфеля на столе не было.

Мы знаем как долго искали исчезнувший портфель. Рустем еле сдерживался, слыша, как вздыхает мать. Поймав ее взгляд, покраснел. Хорошо еще, что она опустила глаза. Того и гляди Рустем разревелся бы и открыл себя.

Портфель снова лег на стол.

Пока читали его записку, он сердился, что так мало написал. Может, совсем не надо было тревожить их письмом? Начнут разыскивать повсюду. Розыски могут ему помешать. Но ведь все равно его не найдут. Вот он стоит рядом с матерью, отцом и бабушкой и одним вскриком может обрадовать их, но он этого не сделает. Нет. Он невидим. Он есть и его нет. Сейчас он нужен войне. Он будет спасать раненых, взрывать немецкие штабы.

Скорее!

Что делать?

Вместе с отцом Рустем вошел в отделение милиции. Он слышал разговор с начальником. Сначала он улыбался. Ему казалось забавным — сидит человек с погонами подполковника и думает о каких-то мелочах. Думает, как найти по записке пропавшего мальчишку. Рустему захотелось тут же в милиции выкинуть такой номер, чтоб все милиционеры почесали затылки. Но чем дальше говорили отец и подполковник, тем беспокойнее чувствовал себя Рустем. Природа дала ему силу — почему же он медлит? Родина в опасности, горят деревни, горит земля, детей и взрослых увозят в Германию в одних вагонах со скотом. Надо спасать их. Немедленно. Только бы проникнуть в тыл врага. Каждого вставшего на его пути фашиста он постарается уничтожить. По сто фашистов в день! А долго ли он будет невидим?

Может быть, завтра к нему вернется прежний облик? Добравшись до фронта, он вдруг станет в какую-то минуту видим врагу и его убьют? Он даже не успеет ни за кого отомстить. С кем бы поговорить об этом? С ученым! Но с каким?

— Найду, — решил он.

На улицу он вышел вслед за отцом, но постепенно отстал от него. Куда теперь идти? Он брел медленно, понурив голову, и чуть не столкнулся с двумя мальчишками, которые стояли у столба и курили. Они ругались, небрежно поплевывая. Один из них был Вали, тот, что всегда подтрунивал над Рустемом.

Сейчас Рустем ему скажет несколько слов, после чего Вали начнет заикаться.

Рустем сжал кулаки, огляделся по сторонам. Вали курил, пуская дым из носа, и хвастался, что может даже из ушей выпустить струйку дыма. Рустем подошел вплотную к нему и вырвал папиросу. Вали с ужасом уставился в пустоту, где исчез окурок. Рустем ударил его по щеке, по другой.

— Не кури больше! Не кури, понял? Не ругайся всякими словами! Язык отрежу...

Вали бросился бежать, спотыкаясь с перепугу.

Рустем легко догнал его и хлопнул по спине.

— Не-еее-бу-ууу-ду-yy! — завопил Вали. — Я че-ее-го?

— Закури еще только! Еще только ругнись! Я тебя за уши к проводам привяжу.

Оставив в покое Вали, Рустем свернул в Ленинский сад и сел, чтобы собраться с мыслями, на скамейку. Его вдруг потянуло домой, в школу, к ребятам. Вот проучил Вали, за дело проучил. Теперь курить не будет. А если бы опять встретить, в кино можно было бы сходить вместе — Рустем бы отвлек билетершу, а Вали как ни в чем не бывало прошел бы потихоньку мимо. Дела-ааа!

Возле дома отец Рустема разговаривал с соседкой. Дверь была открыта. Рустем незаметно вошел в дом.

Мать и бабушка уже легли спать, они, наверное, сильно устали от догадок и тревог за мальчика. Пока отец разговаривал на улице, Рустем поел и, устроившись на диване, стал ждать. Отец вскоре вернулся, запер двери, помыл руки и, включив настольную лампу, сел читать книгу. Рустем грустно смотрел на него. Подошел близко-близко. Отец не читал, а смотрел не моргая в одну точку. Так он делал всегда, если о чем-то думал или что-то не получалось. Рустем коснулся его волос. Отец поднял голову, обернулся назад. Рустем по-кошачьи отпрыгнул в сторону. Отец поднялся из-за стола и прошелся по комнате, словно что-то искал. Рустем прижался к спинке дивана.

...Утром он проснулся раньше всех. Но как пройти к умывальнику, пока закрыта дверь? Ведь можно разбудить бабушку, и тогда она опять примется ругать крыс и удивляться открытой двери. Рустем решил подождать. Как он любил воскресенье, как радовался ему каждый раз, но сейчас, лежа одетым на диване, думал, что теперь кончились детские воскресенья, теперь он живет иной жизнью.

В десять часов утра, как и было условлено, пришел подполковник. За чаем он расспрашивал бабушку, тетю Гайшу и дядю Хашима о Рустеме. Бабушка, разволновавшись, скороговоркой рассказывала про внука. А тот, невидимый, стоял за ее спиной и улыбался. Но вот он вздрогнул, услышав слова бабушки:

— Уж очень он любил сказки. Просто терпенья нет, как любил. Бывало едем мы с ним...

Сказки? Какие сказки? Неужели бабушка сейчас вспомнит о цветах папоротника? Рустем придвинулся ближе, чтобы помешать бабушке открыть тайну, если она начнет говорить именно об этом. Он просто тронет ее руку, и все...

Подполковник осмотрел книги Рустема.

— А где его портфель?

Портфель в это время был в руках Рустема, и, значит, оставался невидимым. Как цепко он сжал ручку портфеля! И снова все принялись за поиски. Ну, сейчас опять всех можно удивить. Например, подбросить портфель к потолку и поймать, на какие-то секунды он будет всем виден, но, коснувшись Рустема, исчезнет. То-то ахнет подполковник...

Рустем положил портфель на стол прямо перед подполковником.

— Может быть, вот этот портфель? — Покрутив его в руках, подполковник загадочно произнес: — Да-аа!

«Отчего же я его раньше не видел» — подумал он про себя.

Разговор как-то смялся. Каждый чувствовал, что в доме творятся какие-то странные вещи, но вслух об этом никто ничего не сказал. Подполковник, собравшись уходить, попросил дядю Хашима проводить его немного. Рустем выскользнул за отцом.

— Исчезновение вашего сына меня очень заинтересовало. Здесь не так все просто, — сказал подполковник. — И я не знаю, как вам объяснить это. Чего-то мы не понимаем. Я пришел к выводу...

— Какому?

Рустем прибавил шагу, чтобы не пропустить ни одного слова.

— Ваш сын здесь, в Казани. Вчера он был дома. Не исключена возможность, что и сегодня...

Дядя Хашим даже присвистнул, — он и обрадовался и удивился.

— Его видел кто-нибудь?

— Нет. В том-то и дело, что никто не видел. Но ту записку он написал вчера и написал ее дома, сидя за столом.

— А что касается портфеля... — подполковник не договорил, точно что-то скрывая.

Дядя Хашим поторопил его.

— С портфелем совсем непонятное происходит.

— Да. То исчезает, то появляется. Конечно, здесь где-то разгадка. Впрочем... мы еще встретимся. Портфель я повесил на гвоздь возле письменного стола. Пусть до него никто не дотрагивается. Следите за ним. Я поручу это дело одному человеку. Скоро мы все узнаем. А пока нам только известно, что ваш сын возвращается домой, когда вы его не видите, и с портфелем происходит что-то необычное. Женщинам пока об этом не говорите.

— Конечно. Конечно. Понимаю, — сказал дядя Хашим.

Они попрощались.

— Если буду нужен, мой телефон 0-35-45, 0-35-46. Звоните.

— Хорошо.

Вы здесь, Рустем?

Он все обо мне знает. Нет, пока не все. Но он догадывается! «Скоро мы все узнаем», — так он сказал. И потом эти розыски. Зачем надо было подкладывать портфель, зачем?

Отец давно уже ушел, а Рустем шел рядом с начальником милиции и не знал, как поступить. С первого дня, как он стал невидимкой, все перемешалось в его голове — сначала от радости, а потом от множества событий и волнений. Надо было поговорить с кем-то, посоветоваться, выложить все свои сомнения. А что, если открыться начальнику? Он сразу прекратит розыски, успокоит родителей и наконец подскажет, что делать дальше.

— Я хотел бы с вами поговорить.

Начальник обернулся на голос, но никого не увидел. Тем не менее он не остановился, а продолжал спокойно свой путь, будто ничего и не произошло — просто он ослышался.

— Мне нужно с вами поговорить, — повторил Рустем. — Если можно...

— Кто вы?

— Рустем Асадуллин.

— Что же случилось? Где мы можем поговорить?

Вот так по улице шел человек и разговаривал словно сам с собой. Со стороны казалось — он размышляет вслух.

— На улице много народу. Нельзя на улице. Над вами начнут смеяться. Идемте в сад или...

— Ко мне в кабинет?

— Можно. Я буду идти следом за вами.

Теперь только бы никто не помешал.

У начальника было такое ощущение, будто он дотронулся до чего-то горячего, но не почувствовал ожога. Время от времени, желая убедиться, не исчез ли его собеседник, он спрашивал:

— Сколько тебе лет?

— Скоро будет тринадцать. Осенью. Если считать по году рождения.

— А если не считать?

— Тогда надо добавить четыре года.

— Почему?

— За эти дни я вырос как раз на четыре года.

Прохожие не обращали внимания на тихо разговаривающего человека — пусть себе говорит, если хочется. И подполковник, немного наклонив голову, шагал быстро и смотрел только вперед.

— Дома сильно беспокоятся...

— Я знаю. Поэтому мне и нужно с вами поговорить, чтобы все встало на свое место.

Они подошли к серому зданию, поднялись по лестнице. В кабинете подполковник снял плащ, сел к столу и нажал кнопку. Принесли два стакана чаю.

Потом он защелкнул замок и, достав папиросу, спросил:

— Ты здесь, Рустем?

— Я сижу напротив, — ответил голос.

— Вот стакан чаю, не стесняйся. Теперь тебе и чай нельзя спокойно выпить.

— Да. Спасибо.

— Ты не куришь?

— Нет, что вы!

Стало тихо. К форточке тянулся папиросный дым. Чай был выпит. Начальник сидел за столом, подавшись вперед, словно все время стремился увидеть собеседника.

— А все-таки Рустем, как это случилось?

— Обещайте мне, что никто не будет знать о нашем разговоре.

— Обещаю.

— Клянитесь.

Подполковник улыбнулся. До сих пор никто так бесцеремонно не требовал от него клятвы. По долгу службы он докладывал вышестоящим органам о чрезвычайных происшествиях, знакомил их со всеми интересными обстоятельствами дела. Но как поступить в данном случае? Это слишком чрезвычайно. Умен мальчишка? Да. Далек ли от преступления? Конечно!

— Для чего нужно, чтобы я поклялся?

— Я понимаю, что со мной произошло и насколько это серьезно, — сказал Рустем, не ответив на вопрос.

Поднявшись из-за стола, начальник произнес торжественным голосом:

— Даю слово. Крепкое слово, что никому не открою твоей тайны. Никто не знает о нашем разговоре.

— Спасибо... Я ходил по лесу, нашел невиданную до сих пор траву и съел ее. У меня болели зубы, вот я и ушел в лес. После того, как я съел траву, я стал невидимкой.

Рустем из предосторожности сказал не совсем правду, и ему стало немного стыдно. Ученому он расскажет все по порядку, ничего не утаит.

— Об этой траве многие знали, но найти ее не могли. Долго ли я буду невидимкой? Что это была за трава? Хорошо, если бы на эти вопросы ответил какой-нибудь ученый.

Рустем замолчал, ожидая, что скажет начальник, но он курил и, кажется, раздумывал над словами Рустема.

— Я ухожу на фронт. К партизанам. Думаю, что им я нужнее. Прошу Вас, успокойте как-нибудь моих родителей. Мне трудно было глядеть на них. Скажите — Рустем в армии. Не на фронте, а в армии, так лучше.

— А еще?

— Еще? — Рустем застенчиво произнес. — Не сердитесь, но если после клятвы вы откроете мою тайну и начнете розыски, я найду вас и отомщу.

— Верю. Верю, — рассмеялся начальник. — Мы с тобой друзья и у нас один общий враг — фашист. Правильно?

— Да. Сейчас я уйду. Как бы мне узнать фамилию и адрес ученого, с которым я мог бы посоветоваться?

— Подождите немного. Я вернусь.

Рустем прошелся по кабинету. Мягкий ковер прятал шаги.

«Кажется, все налаживается, — думал Рустем. — По крайней мере, дома будут спокойны. И потом, ведь можно писать им письма».

Он вздохнул, услышав в коридоре звуки. Вошел подполковник. Притворив дверь, спросил:

— Рустем, ты здесь?

— Да.

— Вот на этом листе адрес профессора Богданова. Ему можно рассказать все, не опасаясь.

— Спасибо.

Рустем свернул листок, спрятал в карман и протянул начальнику руку.

— Вы чувствуете, я жму руку?

— Чувствую, чувствую, — сказал начальник. — Встретимся мы еще или нет?

— Если будет нужно, да. До свидания.

Открылась дверь, и закрылась. Ничего будто не произошло — начальник сидел в кабинете одни, как вчера, позавчера, но впервые за все время работы он разговаривал сегодня с пустым креслом.

И странно, кресло отвечало ему человеческим голосом.

— Рустем, ты здесь? — спросил подполковник. Ответа не последовало.

Непредвиденный случай

Профессор Богданов — какой он? Наверно, с бородкой и в очках: ученые ведь всегда в очках. И ходит Богданов с тросточкой. Ворчун или добрый? Все равно. Рустем увидел, как старый ученый, открыв рот, глядит в пустоту, откуда раздается человеческий голос. Он улыбнулся, представив изумленное лицо профессора, и зашагал к научно-исследовательскому институту.

Тихий коридор. Лаборатории. Люди в белых халатах, в разноцветных очках, в резиновых перчатках. Длинные столы. А вот и кабинет, указанный начальником милиции. Но прежде чем войти туда, Рустем заглянул еще в одну комнату, сплошь заставленную колбочками и пробирками. В колбочках булькала и шипела бесцветная жидкость. Кто-то засыпал в кипящую жидкость белый порошок, и колбочка, выбросив из тонкого горлышка пар, успокаивалась, превращаясь из бесцветной в желтую и загораясь, как маленькое солнце. Редкие пузырьки поднимались со дна и бесшумно разрывались на поверхности.

— Вот это да-аа, — прошептал Рустем. Он ходил среди длинных столов, вдыхал резкие, возникающие вокруг запахи и раз даже дотронулся пальцем до пробирки, а потом старательно дул на ожог.

В глубине коридора за большой, обитой клеенкой дверью должен был находиться Богданов. Рустем без шороха, мягко проник за дверь и увидел лысого человека, без халата, но тоже колдовавшего над колбочками. Вот он стремительно подбежал к столу и принялся что-то писать, приговаривая.

— Можно? — спросил Рустем.

— Нет! — закричал сердито лысый человек.

И даже не посмотрел в сторону голоса. Еще немножко подумал над цифрами, взял трубку телефона и быстро-быстро шевеля губами, заговорил:

— Я тысячу раз просил. Да, да, тысячу, чтобы в кабинет никто не входил, когда я работаю. У меня идут опыты. Понятно? Как никто не входил? Глаза у вас на месте, батенька? Все. Поразмышляйте.

Рустем чуть не расхохотался. Конечно, это Богданов. Так вот какой он сердитый. Видно, поэтому и лысина у него большая. Выждав минуту, Рустем снова спросил:

— Можно?

— Черт возьми, наступит предел или нет! — взорвался ученый и двинулся было к двери, но его тут же остановил голос, словно перегородивший дорогу.

— Не расстраивайтесь, профессор. Во всем виноват я. Я вошел, не спрашивая разрешения. Есть важный разговор. Не трите глаза. Бесполезно... Меня вы не увидите.

— Кто вы? Что вы хотите от меня? Когда вы вошли?

Ученый взял со стола мелко исписанный лист бумаги и спрятал в карман.

— Я невидимка, — сказал Рустем. — Я пришел за советом. Ведь вы профессор Богданов?

— Зачем вам профессор Богданов?

— Мне нужен совет. Я уже сказал об этом.

— Я вас не вижу. Если вы стоите, то присядьте.

Они сели друг против друга. Кажется, ученый успокоился. Он сидел прямо, положив перед собой на стол руки.

— Говорите, я слушаю...

И Рустем стал рассказывать. Он старался ничего не упустить. Да, конечно, его помощь нужна фронту. Именно поэтому все и произошло. Но теперь его тревожит другое: вернется он в прежнее состояние или не вернется? Если да, то — когда?

Серые глаза ученого смотрели возбужденно, с каким-то влажным блеском. Недобрыми были глаза — так, по крайней мере, показалось Рустему.

— Может быть, я ошибся? Вы — Богданов?

— Не волнуйтесь. — По худощавому лицу пробежала улыбка. — Вы вошли именно в ту дверь. Я могу оказать вам кой-какую помощь. Но скажите мне, почему вы пришли в нашу лабораторию и кто вас послал?

— Никто, — соврал Рустем. — Я сам. Сам пришел и все.

Ученый начинал ему не нравиться: слишком колючими были его глаза, слишком осторожными вопросы. И Рустем решил тоже быть осторожным: разболтался?

— Сколько вам лет?

— Вам это ни к чему. — Рустем неслышным шагом подошел вплотную к лысому ученому и шепнул ему в самое ухо: — Мне необходимо видеть профессора Богданова.

— Это я. Какой еще Богданов вам нужен? И не сомневайтесь.

В дверь постучали. Ученый вытер лысину платком:

— Кто там? Я занят. За-ааа-нят!

Из-за двери мягко сказали:

— Матвей Кузьмич, Вас просит к себе профессор Богданов.

— Неужели не могли сказать, что я ушел по неотложному делу. Я за-ааа-нят!

Подойдя к двери, он запер ее на ключ и резко обернулся. Ключ спрятал в карман.

Рустем заметался. Рванувшись было вперед, отступил, переменил место — «теперь все ясно». Зайдя сбоку, громко сказал:

— Обманщик! Сколько раз я вас спрашивал, Богданов вы или нет. Зачем вы присвоили чужое имя? Я могу вам сейчас же отомстить. Но я не сделаю этого. Откройте дверь!

— Не надо кричать.

— Я не кричу. Я прошу открыть дверь.

— Я все объясню сейчас, беспокойный вы человек. Ведь не может все делать профессор Богданов. У него не сто рук и всего одна голова. Поэтому у него есть помощники. Один из них я. Профессор уже довольно стар и лишние волнения могут повредить сердцу. Через каждый час он пьет капли.

— Мне не надо приема. Откройте...

— Давайте говорить и мыслить разумно. — Теперь голос ученого стал мягким и уговаривающим. Он заговаривал Рустема как малого, набедокурившего ребенка. — Помощь я могу оказать вам сам, без профессора. Я отвечу на ваш любой вопрос. А если хотите, потом я о результатах доложу профессору.

— Тогда скажите: смогу ли я вернуться в прежнее состояние?

— По-моему, да.

— Когда?

— Надо сделать анализ.

— Какой?

— Я возьму у вас кровь. Несколько капель. Состав крови и расскажет мне обо всем. Может быть, если перелить часть вашей крови другому человеку, он...

— Тоже станет невидимкой.

— Возможно, я не утверждаю.

Только теперь Рустем понял цену своей крови. Кто же этот человек? Говорит, что помощник профессора, но ведь дело совершенно секретное и помощник не должен решать его один.

— Не спешите, Матвей Кузьмич. Вы забываете, что не видите меня. Как вы возьмете кровь?

«Помощник» достал из шкафчика инструменты и два стеклышка.

— Я все расскажу. Я научу вас, и вы сами все сделаете. Это очень легко.

— Я не согласен, — сказал Рустем. — Хватит. Дайте мне ключ.

— Неужели вы боитесь? А я-то думал: вот храбрый мальчишка, непременно герой.

— Я не боюсь.

— Тогда в чем же дело? Я должен взять у вас кровь, чтобы помочь вам же. Без этого нельзя.

Рустема осенило. Он даже покраснел — слава богу, румянец не был виден.

— Бесплатно кровь не отдам.

— Но разве вы мне отдаете? Ради себя же... Ради науки, ради страны...

— Я вам не верю. Мою кровь потом вы вольете себе и тоже станете невидимкой. Боюсь, вдвоем нам будет тесно... Бесплатно не отдам.

— О, это пустяки, мальчик. Не бойся. Мы скрепим наш договор не только кровью...

— Золотом?

— Если хочешь, называй так.

— Кто мне его даст?

— Я... Давай начнем.

— Откройте дверь. Я иду на фронт. Зо-ооо-лото!

— Мальчишка! Да разве ты что-нибудь понимаешь! Для тебя фронт — игрушка, а там смерть! Ты должен знать, что тебя ожидает. Вдруг враг увидит тебя? Ведь такое может случиться сразу. Вот инструмент, бери...

Матвей Кузьмич пошарил рукой в воздухе:

— Бери...

Прыгнув вперед, он поймал пустоту. И сразу бросился в сторону. Но и там было пусто.

— Все равно я тебя поймаю. Иди сюда. Слышишь? В этой пробирке газ, я могу разбить ее и тогда... никто не приходил к профессору Богданову. А сам я выйду. Ты понимаешь?

— Теперь понимаю. Прочь! — крикнул Рустем и раскрытой ладонью хлопнул по клеенчатой двери. Затопал ногами.

Прощай, Казань!

Если говорить по правде, то Рустем струсил, но не настолько, чтобы забыть, что он невидимка. Этот человек злой и хитрый, и избавиться от него тоже нужно хитростью. Подкравшись к столу, Рустем сгреб пробирки и с силой бросил их на каменный пол. По стенам брызнули осколки. Схватив колбочку, Рустем пустил ее в потолок, как раз над тем местом, где стоял ошеломленный Матвей Кузьмич. Ага, коленки трясутся! Матвей Кузьмич поджал губы и схватился за голову. Он ждал нападения. Но стало тихо, и в этой тишине хлопнула форточка и заколыхалась штора.

«Неужели сбежал в форточку?» — ахнул Матвей Кузьмич. Ради предосторожности не опуская от головы рук, он сделал несколько робких шагов, ожидая какой-нибудь новой опасной выходки пришельца. Сказал вслух:

— Он действительно подумал, что я могу выпустить газ. А я бы очень хотел ему помочь.

Услышав эти слова, невидимка должен был снова заговорить — так казалось Матвею Кузьмичу, для этого он и обмолвился вслух о своем желании помочь. Но лишь хрустнуло стекло под каблуком, отчего Матвей Кузьмич вздрогнул, и в распахнутую форточку с шорохом вошел ветер.

Прошло пятнадцать минут.

«Уж не померещилось ли мне все?» — спросил себя Матвей Кузьмич. Вставив в дверь ключ, он прислушался и вышел в коридор. Вернулся и тяжело опустился на стул, держа руку на пульсе.

Пока он, прикрыв глаза, считал удары, кто-то быстро прошел наискосок кабинета, и опять тот же голос приказал:

— Слушайте внимательно, я здесь не был, и вы ни с кем не говорили. Иначе... Ни слова.

В кабинете осталось битое стекло, остался Матвей Кузьмич, так и не приоткрывший глаз, а только вздрогнувший ресницами...

Как трудно узнать человека, как легко ошибиться!..

Рустем зашел в телефонную будку:

— 0-35-46? Кто со мной говорит? Товарищ подполковник? Да, это я. Нет, я не мог увидеть профессора. Да, конечно, ходил, но к Богданову меня не пустили. Кто? Я не знаю фамилии. Матвей Кузьмич. Он меня заманил, начал стращать, хотел взять кровь. Он назвался Богдановым. Нет, больше я туда не пойду. Что? Сейчас, бегу на вокзал. Матвей Кузьмич работает вместе с Богдановым. До свидания.

«Бегу на вокзал» — это пришло сразу. Уехать сегодня же — там видно будет, что делать дальше. Надо действовать. В Казани тихо — не бомбят, можно и в кино пойти, и мороженое купить на углу, а где-то далеко — фронт, и дым закрыл солнце. Когда передают «Последние известия», прямо на улице у репродуктора останавливаются люди и молча слушают. Тревожно. У Пети Старостина глаза стали большими, и смеяться он перестал: отца у него убили, и весь класс молчал около Пети Старостина, около его парты. Война, фашисты... Открылся страшный смысл этих слов: мальчик без отца, человек без дома, беженцы на дорогах, сгоревшие села. Теперь надо мстить. Мстить за Петю Старостина. О, как он будет мстить!

Рустем сжал кулаки. Он шел, опустив голову, точно нес все горе земное — и ничего не видел он, и никто не видел его. Он шел к вокзалу.

Решено — он едет. И привокзальный сад, и вокзал были наполнены военными и женщинами, и музыкой, и детьми, и слезами.

Здесь все смешалось — и непонятно: то ли все приехали, то ли все уезжают, то ли все смеются, то ли все плачут. Война!

У ограды спит девочка, спит средь всего этого шума, обняв куклу. Она не узнает, куда ее везут. Рядом мальчик держится за мешок. Ему тоже хочется спать, но голова сестры удобно пристроилась на мешке и никак нельзя лечь рядом. Война. Как хочется спать мальчику. Вот он наклоняется все ниже, все ниже. Подбегает мать.

— Не спи, сынок. Подожди, маленький. А то украдут мешок. Я вот только билеты возьму. Ах, боже мой... Теперь ты у нас один мужчина.

— Я потерплю, — отвечает мальчик. И женщина убегает к кассам. Рустем стоит рядом с мальчиком. Тот уже заснул, держась за мешок. Когда же придет мать? Мальчик сторожит мешок. Рустем сторожит мальчика, его сестру и куклу. И течет ночь. Появляется мать и, опустившись подле детей, обняв их руками, как птица широкими крыльями, тоже засыпает. Война.

— Когда на Москву?

— Да я не знаю.

Рустем открывает глаза. Около него разговаривают. Женщина и дети завтракают хлебом и луком. Все трое выспались. Смахнув последние крошки с подола, женщина берет мешок, мальчик — чемодан, девочка — куклу.

— Приедем в Москву, все узнаем. Намучились.

Что они узнают в Москве? Рустем тоже направляется к поезду. И видит подполковника. Тот тоже уезжает в Москву с маленьким чемоданчиком.

Вот повезло. Вдвоем спокойнее и веселее. Можно будет поговорить. Нельзя все время молчать.

Рустем зашел в вагон за подполковником и, прострелив бегом коридор, встал у дальнего окна. Поезд дернулся, и поплыли мимо лица, всплеснулись платочки.

— Только возвращайся. Слышишь? Воз-вра-щайся. — Девушка бежала, прижав кулачки к груди. Девушка кричала, и слезы стояли в ее крике.

Били колеса, заглушая голоса. Девушка отстала. Только рука с платком плескалась в воздухе: возвращайся! Рустем помахал девушке, но вспомнив, что рука его невидима, снял с головы стоящего рядом мужчины фуражку и протянул ее уходящему перрону. Вдоль поезда поплыла фуражка. Кто-то вскрикнул:

— Фуражка! Фуражка!

Рустем вернул фуражку назад, на голову остолбеневшего мужчины. Тот, ничего не понимая, смотрел прямо перед собой. Наверно, он сильно любил девушку. Две женщины ахнули:

— Он гипнотизер. Иллюзионист.

Невидимка улыбался. Он прижался лбом к холодному стеклу и тихо сказал:

— Прощай, Казань. Прощай.

И несли колеса, повторяя на разные лады:

— Про-про-щай! Возвра-щай-ся!

В поезде

Дорога, дорога... Большое слово. Кто дружит с дорогой, тот многое узнает.

Рустем вел себя скромно и незаметно. Ничего не случилось удивительного в этом пути. Подполковник — Рустем уже знал, что зовут его Яков Михайлович — устроился в четвертом купе и сразу же забрался на верхнюю полку. Он очень устал за эти дни. От бессонницы шумело в голове. Если бы он знал, что в коридоре его ждет Рустем! Ждет, чтобы о многом рассказать — о Матвее Кузьмиче. Ведь об этом человеке обязательно надо знать Якову Михайловичу. Уже прошло два часа. И потом у Рустема нет даже хлеба, чтобы немного утолить голод. Конечно, можно войти в любое купе и взять со стола что угодно. Но Рустем не хочет быть воришкой. Яков Михайлович накормил бы его, и со сном они что-нибудь придумали. Впрочем, с едой можно подождать, а вот спать хочется — просто мочи нет. Закрыть бы глаза и слушать колеса — они укачивают. А сесть некуда. Пассажиры выходят в коридор покурить и долго глядят в окно на пролетающие деревья, перебрасываются словами. Будто негде больше поговорить.

Рустем перешел в соседний вагон. Им владело одно желание — непобедимое желание спать. Но и здесь он не встретил ничего утешительного. В тамбуре был слышнее грохот колес и сна поэтому было меньше. Он повернул назад, в вагон дяди Якова, но дверь уже заперли, и Рустем, вцепившись в ручку, чуть не заревел с досады. В этот момент он увидел подростка, висящего между вагонами. Вдруг сорвется!

— Сам знает, если повис. — Рустем посмотрел наверх. На крыше вагона сидели люди и пели.

Соловьи тихой ночью поют,

Отпевают военное лето.

Соловьи очень грустью поют,

Утром в бой — мы не спим до рассвета.

На остановке Рустем все-таки перебрался в мягкий вагон. Дядя Яков обедал. Никого рядом не было. Соседи по купе вышли на станцию поразмяться. Яков Михайлович аппетитно нарезал мясо.

Рустем взял крайний кусок и отправил в рот. Пока Яков Михайлович смотрел в окно, Рустем выпил стакан чаю. Ах, что это был за чай! И хлеб какой, а уже о мясе и говорить нечего. Яков Михайлович, обернувшись, даже прихлопнул в ладоши. Чудеса и только! Другой бы испугался... а он запел:

В дом приходят гномы

Ночью...

Накормлю я их. Накормлю.

Рустем написал на клочке бумаги несколько слов и положил перед Яковом Михайловичем: «Спасибо. Я поел. Хочу спать. Где мне лечь?» Яков Михайлович откинул одеяло с верхней полки. Сбросил вниз ремень и фуражку.

Постель готова

Ложись, мой сын.

Приснится сон, ты мне расскажешь.

У двери кто-то стоял и с интересом слушал Якова Михайловича.

— А у Вас баритон, голубчик. Песню только такую не слыхал. Это, может быть, из оперы?

— Не смейтесь. У меня такая привычка: петь что-нибудь, когда настроение есть. Хотите чаю?

— Спасибо. Я уже пил. Поспать, видно, любите. Ночь далеко, а постель готова.

— Хочу отоспаться сразу за год.

— А я, знаете, не могу в дороге спать. Книгами балуюсь.

— Может, и мне дадите что-нибудь почитать?

— Пожалуйста, выбирайте.

На полке лежала кипа книг. Яков Михайлович взял сверху одну и углубился в чтение. Он читал быстро, перебрасывая страницы — сначала он просто делал вид, что читает, но потом настолько увлекся, что забыл о Рустеме. А Рустем спал. Он притомился и спал, раскинув руки, спал глухим сном усталого человека.

— Это вы храпите?

Яков Михайлович вздрогнул.

— А что? — спросил наугад. — Видно, и вправду я придремнул. Потом дочитаю.

Он отложил книгу и лег рядом с Рустемом. Лег тихо, боясь помешать ему. А поезд летел. И странно, на самом краешке верхней полки спал большой человек, а остальная часть полки была пуста. И как он не падал? Все, кто видел это, улыбались.

Рустем проснулся поздно.

— Тише, не шуми, — шепотом сказал Яков Михайлович. — Если надо поговорить, выйдем в тамбур.

— Пойдемте, — тоже шепотом сказал Рустем. Стараясь не шуметь, они выбрались в коридор — здесь никого не было.

— Измучился? — спросил Яков Михайлович. Голос его тепло ударил по сердцу.

— Я теперь один. Мне нельзя даже ни с кем заговорить. Всегда один.

— А ты сам с собой разговаривай. У тебя есть то, чего у других нет. А ну-ка, подними выше голову.

— Я улыбаюсь. Мне не повезло как-то.

— Ты о Матвее Кузьмиче?

— Да.

— Тебе повезло. Нет, ты не понимаешь... Ты помог нам открыть врага. Разве тебе этого мало?

— Правда? — чуть не закричал Рустем. — Я тоже подумал, что это враг. Иначе он не стал бы меня задерживать. С вами мне спокойно, дядя Яков.

— Я тебя не вижу, но слышу. У тебя хорошее, доброе сердце. Слушай меня. Ты приготовил себя к большим делам и должен все очень хорошо взвесить. Скоро мы приедем в Москву. Там расстанемся и, может быть, больше не встретимся. Запомни мои слова... Ты слушаешь меня?

— Слушаю, дядя Яков.

— У нас с тобой одна Родина, один большой дом и нет ничего его дороже. Сейчас этот дом хочет сжечь фашист. Он жесток. Он глумится над старым и малым. Он топчет сапогом хлеб. Он пришел в наш дом, чтобы убить и растоптать все, что мы построили. Человек без дома не может жить. А когда человека в его же доме хотят превратить в жалкого раба, тогда не жди пощады. И мы с тобой должны защитить Родину. Иди, расправив плечи и с открытою душой. Пусть тебя никто не видит, но слышит: свой человек — доброе, чужой — беспощадное. Если веришь в себя, ты силен. Не трогай добра тех, кто пострадал от войны. Но и не ходи голодный. Я был на войне. Это страшное место. Береги себя и пиши мне. Что узнаю о тебе я — услышат и твои родители. За них не беспокойся. Ты меня понял?

— Да.

Рустем покраснел.

— Дядя Яков, помните, я взял у вас клятву не говорить никому о нашем разговоре в кабинете. Теперь я даю вам клятву. Никогда и нигде я не изменю своей Родине. Пусть отсохнет мой язык, клянусь. Я невидимка, и фашист не найдет меня, а я его найду везде.

Утром, чтобы не мешать дяде Якову, Рустем отправился в соседние вагоны. С тех пор, как он стал невидимкой, он вслушивался в себя, разговаривая сам с собой. Это вошло в привычку.

Он вошел в туалет и с интересом посмотрел в зеркало. Он увидел там только свои глаза. Согласитесь, читатель, что странно видеть только одни глаза — и странно, и необыкновенно. Рустем надвинул пониже кепку.

Поезд остановился. Рустем спрыгнул с подножки, чтобы размять ноги. Увидел старика со старухой. В лаптях, с заплечными мешками, они словно бы остановились мимоходом поглазеть на поезд.

Старик все время хмурился.

— На Петра пришла похоронная, — сказала старуха.

— Убивалась?

— Ясное дело. Маша глядеть уже не может, как наревелась. Беда.

— Бе-да-аа, — протянул старик. — Была бы шапка-невидимка, надел бы Семке на голову и сказал бы: «Иди, сынок, оторви голову поганому Гитлеру».

— Оторвать бы. Святое дело, — откликнулась старуха.

Грянул гудок, и Рустем вернулся в вагон. Яков Михайлович еще спал. А в соседнем купе уже шумели, кто-то напевал. Рустем зашел туда. Здесь угощались курицей, и Рустем, решив, что трое от одного не пострадают, присоединился к ним, завтрак получился на славу.

Вот и Москва. Весь вагон зашумел, задвигался. В коридор выплыли чемоданы. Рустем стоял в тамбуре, готовясь сойти первым. Якова Михайловича он потерял в толпе. И увидел только на вокзальной площади. Не боясь, что его услышат, Рустем попрощался:

— До свидания, дядя Яков.

— Значит, расстаемся!

— Да, — голос Рустема был грустным.

— Во всяком случае, ты зайди-ка ко мне. — Яков Михайлович достал блокнот. — В течение трех-четырех дней до десяти утра я буду находиться по этому адресу. Зайдешь?

— Зайду.

Мимо к стоянке машин хлынула толпа. Спустя минуту, Яков Михайлович позвал:

— Рустем! Ты где?

Но отозвался ему лишь один из прохожих:

— У вас потерялся сын? Пусть объявят по радио — найдется. Надо только пройти в вокзал.

Яков Михайлович вздохнул и пошел к трамваю.

Глаза в воздухе

Два дня в Москве — и много, и мало: Красная площадь, метро, Кремль. Голова пойдет кругом. И она действительно закружилась у Рустема. Выйдя из Кремля, он увидел легковую машину с открытой дверцей и решил отдохнуть на мягком сиденьи — ведь нельзя же человеку все время ходить. Только он пристроился и прикрыл глаза... как заснул, а когда проснулся, рядом с ним сидел генерал и изучал, разложив на коленях, военные карты. Машина уже была за городом. Остановилась она на аэродроме. Солнце горело на крыльях истребителей. Пока генерал беседовал с летчиками, Рустем обошел вокруг самолета, с уважением наглаживая ладонью по крепкой обшивке.

Когда вернулись в Кремль, был уже вечер. Генерал ушел, и Рустем опять остался один. Его томило одиночество. Он медленно пошел по улице к Большому театру. Теперь ему не нужны были билеты — такая свобода сначала ему нравилась, но скоро надоела — никто его не видел, никому до него не было дела. Если бы раньше он попробовал пройти без билета, поднялся бы шум, а сейчас... он был невидимкой и мог взять свободно любой билет бесплатно — только подойди к кассе и протяни руку.

Но ему бесплатный билет не нужен.

Он сидел в зале и слушал концерт.

Выступал мальчик-скрипач. В черном строгом костюме он был похож на маленького взрослого человечка, исподлобья глядящего в зал. Ему долго аплодировали, и мальчик, взяв скрипку под мышку, кланялся. Рустем тоже хлопал и думал. Вот бы рассказать Вали об этом концерте — тот от зависти язык бы проглотил.

После концерта народ разошелся, а Рустем остановился у мягкого дивана в фойе — здесь отлично можно было выспаться.

Утром он вскочил от крика:

— Что это такое? Поглядите, глаза будто в воздухе висят. Ай!

Бросив к ногам тряпку, уборщица прижала ладони к щекам. Рустем кинулся прочь. Ну, вот, начинается: сначала глаза, потом нос, потом... Он спешил к Якову Михайловичу. Еще рано, и он должен быть дома. Надо что-то придумать.

Рустем без стука вошел в комнату. Яков Михайлович сидел за столом.

— Здравствуйте, — сказал Рустем. — Вы меня видите?

— Нет, — ответил Яков Михайлович.

Рустем отнял от глаз ладонь.

— А теперь?

Яков Михайлович даже привстал.

— Я вижу два черных глаза. И, кажется, из них вот-вот потекут слезы.

— Я не знаю, что делать, дядя Яков. Теперь мне опасно ходить по улицам. Люди будут шарахаться. Нужно закрывать глаза, но не могу же я все время ходить с закрытыми глазами.

— Да-аа. Положение серьезное, — сказал Яков Михайлович.

— Мы что-то должны придумать. Знаешь что, пойдем-ка к одному ученому. Он все объяснит.

— А кто он такой?

— Академик Караваев. Профессор Богданов много о нем мне рассказывал. Этот ученый знает все растения и выращивает новые. Надо идти, Рустем.

— Надо, — согласились глаза.

Старый академик принял их в лаборатории, похожей на сад. Он как-то уютно умещался среди множества цветов, близоруко щурясь поверх очков и покашливая.

— Здравствуйте, здравствуйте, — сказал он. — Пойдемте в мой кабинет.

...Здесь я немножко отвлекусь. Когда я собирал материал для повести, я подолгу беседовал с Яковом Михайловичем. Не один стакан чаю выпили мы с ним. О, как взволнованно рассказывал, он о приключениях Рустема. Как любил быстро повзрослевшего мальчугана, ставшего невидимкой... Я говорю «любил», потому что, пока я писал повесть, Яков Михайлович... Но об этом после.

Я прочитал две тетради, переплетенные кожей — это был дневник Якова Михайловича. Ведь у каждого в жизни случается такое, о чем хочется написать и как-то сохранить в памяти.

Несколько страниц из «Записок Я. М. П.» я сохраняю и переношу полностью в повесть.

Из «Записок Я. М. П.»

«Я стал естествоведом. И как это оказалось интересно! Это целый мир со своими законами, одно государство, где правит свет солнца. И во всем виноват мальчишка, которого я и в глаза не видел. Да его и не увидишь. Он стал невидимкой, съев цветок папоротника. А я углубился в книги. Не сумели мне во время положить под руку книги о Мичурине, о Бербанке, о Тимирязеве, Павлове. И вот теперь они лежали передо мной, а я будто вернулся в детство и, не зная, с какой начать, начал выбирать книгу с картинками. Наконец взялся за книжку американского садовода Лютера Бербанка. Он смотрел на меня с портрета. В изящном костюме среди вишневого сада он походил на доброго волшебника. И вот я забрался в этот сад. Чего я там только не увидел!

Вот гигант-вяз, протянувший могучие ветви — встанешь под них, и неба не видно. Можно подумать, что вязу сто лет, а ему всего пятнадцать. А вот близко-близко к вязу, точно прислонившись слегка, стоит громадное ореховое дерево — «королевское», так назвал его Бербанк. Я прошел в аллею лилий: среди белых великанов стояли карлики — так мне показалось, когда я смотрел на лилии. Я сорвал чернослив, и он едва уместился на ладони. Бербанк «поколдовал» над летней розой, и она стала цвести круглый год. А гордый подсолнух, который смотрел только на солнце, после того, как прикоснулся к нему Бербанк, склонил свою тяжелую голову к земле.

Может быть, и в лесу, когда мальчик пришел за бабушкиной сказкой в заросли папоротника, родилось чудо? Сколько я перерыл книг, но нигде я не встретил сведений, что папоротник цветет.

Нужны были столетия, чтобы из древнего папоротника появился в земной толще каменный уголь. Как знать, возможно, в ту далекую пору целое лето поднимались белые цветы папоротника. Однажды Тимирязеву принесли липовые листья с крупными пятнами и спросили: «Что это, Клемент Аркадьевич? Липа погибает? Он улыбнулся. — Нет. Это не болезнь — это жизнь. Сахар, сахар, друзья мои». Оказалось, что в очень жаркие дни листья превращают влагу в пар и откладывают кристаллики сахара. Откуда же взялись цветы папоротника? Сахар?

Кончится война — я обязательно займусь садоводством. Начну с розы. О, если бы у меня что-то получилось. Ведь смог же американец Джорджи Скупер вырастить розу в пять метров. И цветы на ней были с черными бархатными лепестками. Черная роза. Он же первый сорвал и голубую розу. И, наверное, сам удивился, увидев розу, наполовину белую, наполовину нежно-красную. До сих пор, я знал одну березу — среднерусскую. А на Дальнем Востоке тоже есть береза, но ствол ее крепок, как железо; не то что топор, пуля — и та не берет его.

Заманчивый мир открылся передо мной

В прошлом веке жители одного небольшого городка смеялись друг над другом — у них стали распухать носы. И смех, и грех! Какие только порошки они не пили, какими мазями не пользовались — ничто не помогло. Как июль подоспеет жарой — глаза начинают слезиться и носы распухают. И что бы вы думали, — во всем были виноваты дикие ореховые деревья из породы «Астраханских», посаженные на улицах города по приказу самого градоначальника. Пришлось выбирать: или ореховые деревья или нормальные носы...

Я вспомнил, что Рустем говорил: «Когда я рвал папоротник, в лесу было светло». Откуда появился этот свет? Молния? Цветы?

Сначала мне казалось невероятным подойти к кому-то и сказать: «Знаете, я час тому назад разговаривал с невидимкой». Кто бы поверил? «Зафантазировался человек» — сказали бы. Но академик Александр Павлович Караваев не рассмеялся мне в лицо — слишком взволнованно и серьезно я рассказал ему о невидимке. Сначала я пришел к нему один, а потом с моим новым невидимым другом.

Академик похож на Льва Толстого — смотрит спокойно, говорит неторопливо. Он разговаривал с нами, как со старыми знакомыми. Удивительный старик, ничем такого не удивишь. «Природа на все способна», — только и сказал он. Глядя на него, я вспомнил своего деда, добролицего, широкобородого, с усталыми руками на коленях — его я мог слушать целыми днями, он всегда рассказывал о том, чего никто не знал. А когда я спрашивал его, откуда он столько знает, дед отвечал:

«С мое проживешь — голос земли начнешь понимать».

Вот слова академика Караваева:

— Я сам долго работал над созданием краски, которая смогла бы сделать предметы невидимыми. Такая краска не повредила бы нашим самолетам. Конечно, человек по своей сути в природе — против войны, он рождается, чтобы жить, а не воевать, но пока... Задавали ли вы себе вопрос — почему я вижу вас, почему вы видите меня? А в темноте? Разве ночью вы не двигаетесь ощупью даже в своей комнате? Значит, причиной нашей беспомощности в темноте является отсутствие света. Все предметы отражают свет, поэтому мы их и видим. Невидимка же не отражает лучей света и потому он незрим.

— Но его одежда? — спросил я. — Ее мы тоже не видим.

— А представьте себе воришку. Он украл и сбежал. И вот по его следу идет собака. Очень долго идет и находит вора. Почему? Его след сохранил запах... Ну-ка, дружок, надень мою шляпу, — обратился академик к Рустему.

— Надел, — сказал Рустем. Шляпа повисла в воздухе. Нельзя было не улыбнуться.

— Если бы он поносил мою шляпу день-два, она тоже стала бы невидимой. Ее пропитало бы то же излучение, которое пока нам неизвестно. Как след человека сохраняет его запах, так и одежда невидимки — его излучение.

...А ты дружок, — сказал академик Рустему, вернее, шляпе и глазам, — пойми, что тебе нельзя ничего надевать из чужой одежды.

— А если будет холодно?

— Надо что-то придумать. Да, с этим вопросом действительно сложно.

— И глаза никуда не спрячешь.

— С глазами еще сложнее. Если их спрятать, ты ничего не увидишь.

Академик не спешил с ответом на главный вопрос — почему именно цветок папоротника обладает такой чудесной силой.

Когда мы собрались уходить, Рустем спросил:

— Но когда-нибудь я ведь стану видимым?

— А ты хочешь?

— Нет. Пока...

— По-моему, тебе еще долго быть невидимкой. Только надо опасаться очень сильных ультрафиолетовых лучей.

— А что это такое?

— Лучи солнца.

От академика мы вышли в солнечный день, и Рустем потянул меня за рукав:

— Перейдем на другую сторону, там тень.

Потом, немного помолчав, грустно сказал:

— А я любил загорать...

На Тверском бульваре мы сели на скамейку. Я сделал вид, что читаю газету. Никто не обращал на нас внимания.

Мы тихо разговаривали.

— Дядя Яков, мне уже пора на фронт.

Я не видел его глаз, вероятно, он опустил голову. Тонкий прутик чертил на земле рельсы.

— А на какой? Ты думал об этом?

— Где трудно, туда...

Гитлер начинал летнее наступление.

Зима отбросила его от Москвы. И тогда, как обозленная собака, Гитлер бросился на Приволжье. Бросился жечь, убивать, рушить. Какое сердце не заболит, в каком сердце не родится ненависть, когда убивают твоих близких. Когда дороги, русские дороги с березками по обочинам, топчет безжалостный сапог смерти. Горит хлеб, горят деревни, улетают птицы...

— Ты поедешь на фронт, а там жарко. Там трудно, Рустем.

— Да.

Я подарил ему пистолет, когда мы вернулись домой. У него загорелись глаза. Он, как взрослый, пожал мою руку:

— Спасибо. Первых десять фашистов я убью от Вашего имени, дядя Яков.

Когда-нибудь, после войны, мы с тобой пойдем в кино, — сказал я. Не знаю почему, но мне вдруг захотелось поговорить с ним как с простым мальчишкой — заядлым киношником и футболистом. — Сразу на два фильма сходим и мороженого наедимся. А потом куда? На стадион?

— Конечно, на стадион.

— А сейчас давай разберем пистолет. Ты должен знать его устройство.

Прошло не больше часа, и Рустем спрятал пистолет в карман. Он готов был стать бойцом. Он готов был в дорогу. Его глаза смотрели спокойно и я подумал о том, как рано пришлось ему стать взрослым, — мяч бы гонять да на солнышке загорать, да смеяться, да за птицей следить высокой. Но вот война подошла к порогу твоего дома...

Проводил я его до вокзала на машине. Не стану описывать, как прощался с ним. Будто в последний раз видел черные глаза, в последний раз держал его руку. Сказать бы ему слова особенные, потрепать по голове, но мы простились молча.

— Держись поближе к кухне в дороге, — сказал я. — С гвардейцами едешь.

Глаза улыбнулись.

— Постараюсь.

— Вот и все, иди в вагон. Дай обниму.

— Мать с отцом успокойте.

— Обязательно.

Вернувшись в Казань, я с головой окунулся в работу. Лишь изредка я думал: как он там? Кто с ним рядом? Не мерзнет ли по ночам? Что-то не пишет, не подкралась ли беда?

Наконец я получил письмо. Его принесли утром и секретарша удивилась, увидев, как я просиял — она привыкла видеть меня хмурым и, наверно, думала, что я и улыбаться-то разучился. Письмо было коротким.

«Дядя Яков!

Воюю! Не писал раньше, потому что хотел выполнить слово, которое дал вам. Я не хвастаюсь — десять фашистов узнали, что такое Россия.

Адреса у меня нет. Если долго не будет от меня писем, значит нельзя писать, но я жив и бью фашистов. Как у нас дома? Привет бы передать всем.

Расад».

Смотри-ка, — Расад, Рустем Асадуллин. Воюй, мой мальчик, остерегайся шальной пули, а когда война кончится...»

Два солдата

За поездом по верхушкам сосен катилось солнце. Оно уже занималось костром заката, когда эшелон прибыл на станцию. Быстро разгрузились, по широким настилам скатили машины, пушки. Было тихо. За дорогой начиналось поле. Ветер шел по кончикам поднявшихся колосьев, настороженный, едва приметный. Казалось, вот-вот сорвется он и упадет волнами на рожь.

По глухой тишине и стрекоту кузнечиков никак не верилось, что совсем недалеко проходит фронт, но из ржи смотрели в небо зенитки, а вокруг дороги чернели вывороченной землей воронки.

Кто-то вдруг крикнул:

— Воздух! В рожь!

У обочины остались замаскированные ветками машины. Рустем тоже побежал в рожь. Но небо было пустым. Оставленное солнцем, оно несло большое облако, и никаких самолетов не было. Рустему не терпелось увидеть их — и любопытно, и страшно.

Рядом в ложбинке лежали два солдата. Рустем подполз к ним и прислушался к разговору. Пожилой солдат спокойно смотрел в небо. Он будто и не боялся ничего, а просто прилег отдохнуть и вот задумался — наверно, вспомнил дом.

Второй, молодой и смуглолицый, сняв пилотку, глядел беспокойно — видно и он впервые, как Рустем, ждал самолетов.

— Ну что, увидел?

— Чего?

— Самолет. Не елозь, ложись и жди. Сегодня ночью много идти придется, дай ногам отдых.

— Откуда ты знаешь, что ночью?

— А ты, видать, к войне непривычный. В новинку тебе все.

— В первый раз я...

— Тогда других слушай, пока не обвыкнешь. Ложись. А ночью, я предполагаю, долгонько нам идти... Прилетел, голубчик, закружился, вот тебя сейчас угостят, — проговорил пожилой солдат, с прищуром вглядевшись в облако.

— Слышишь, верещит, фашистская «рама».

И вот показался самолет с крестами на крыльях. Тут же ухнули зенитки.

— Никому не стрелять, — передали по цепи. Но кто-то не выдержал и выстрелил несколько раз подряд.

— Вот дурень! — сказал солдат. — Зенитка бьет, взять не может, а он из винтовки. Герой!

— Пусть стреляет. Случайность может быть.

— Умный ты, гляжу. Обучишься. Ты думаешь, она бомбить пришла, «рама»-то? Вот полетает, полетает, засечет, что надо, и по радио передаст своим бомбардировщикам — мол, на станции стоит эшелон, по дороге шла колонна, укрылась во ржи, один дурак стрелял оттуда. Понял? А те и тут как тут... Вот видал — смывается. Не сбили. Теперь жди гостей. Самое лучшее ночью — темнота. А сейчас придется место менять.

И действительно, раздалась команда:

— Выходи, стройся!

Полк двинулся дальше. Рустему не хотелось расставаться с добродушным, видавшим виды солдатом, и он пристроился с краю колонны, стараясь шагать в ногу.

— Откуда? — спросил солдат.

Рустем вздрогнул и прикрыл глаза ладонью. Неужели глаза увидел и спрашивает. А если ответить? Кажется, что и говорить-то разучился.

— Из Казани я, — опередил Рустема молодой солдат. Рустем опустил голову — очень хотелось ему заговорить, сказать: — «Вот я, я тоже иду с вами, меня только не видно...»

— Татарин, значит, если из Казани?

— Да.

— А я из Сибири. Был когда-нибудь у нас?

— Нет.

— Много потерял. Сибирь, она вот где у меня, — солдат положил руку на грудь. — Считай, половина России-матушки. И татары у нас там есть.

Он словно припоминал что-то и посветлел лицом. Пыль лежала на его погонах.

— Слыхал про Хасана Гумерова?

— Нет.

— Да-аа... Никак у нас с тобой разговор не получается. В Сибири ты не был, Хасана Гумерова не знаешь. А что знаешь?

Молодой солдат обиделся. Даже отвернулся куда-то в сторону: дескать, говори себе, а я вот и не гляжу на тебя. И вдруг, резко повернувшись к старому солдату, отрезал:

— Ничего я не знаю. Хасана Гумерова не знаю, Сибири твоей не знаю.

— Осерчал. Эх, голова. Шучу же я. Шутка — минутка, а веселит час. Я, что ли, виноват, если ты Сибири моей не видел, по тайге с ружьишком не лазил. А Хасан Гумеров друг мне, понимаешь, воевали вместе. Вот и медаль на пару взяли. — У старого солдата на груди светилась медаль «За отвагу». — Гумеров, он тоже из Казани, с лица только другой, да и ростом пониже, а парень что надо. Отстал я от него, пока в госпиталях отлеживался. Ладно бы жив он был, случится — встретимся... А тебя как звать?

— Фатых Уразаев.

— А я Федор Громов. Вот и хорошо мы с тобой познакомились. Человек человека греет. — Солдат что-то вспомнил и, улыбнувшись, пошевелил усами. — И воевать я тебя научу. В атаку идешь, Фатых, не думаешь о смерти. Забываешь. Тут у тебя перед глазами враг, и злость на него поднимается. Ужасно большая злость. Пуля подле уха посвистывает, смерть играет. Кто потрусливее, того она и находит. Главное, не трусить. На меня вот один фриц бежал, а я ему как крикну: « — Их бин сибиряк Федор Громов!», то-есть по-ихнему это значит: «Я сибиряк Федор Громов», — гляжу, фашист и споткнулся, а тут и конец ему. Знай наших, а я еще пуще ору: « — Их бин сибиряк Громов», — страху нагоняю. А на меня глядя и Хасан как свистнет да аукнет:

« — Их бин татарин Хасан Гумеров!». ...Да ты под ноги-то не гляди, голову повыше подними, ногам станет легче. Пообвыкнешь. Военная жизнь сразу не дается.

Рустем не отрывал глаз от бойкого солдата. Возле него совсем не страшно было, но Рустем устал. Прилечь бы на траву и заснуть. Он и сам не заметил, как отстал и присел у березы, вытянув ноги. Полк шел мимо. Запыленные гимнастерки, загорелые лица, выцветшие на солнце пилотки, тяжелый шаг, гряда пыли вдоль колонны. За колонной показались машины. Рустем обрадовался и забрался в кузов. Так он проехал несколько минут и, утомленный, было задремал, но скоро опять прокатилась команда:

— Воздух!

Дорога опустела. Машины остановились. Гул повис в воздухе. Вылезать из кузова не хотелось. Закинув голову, Рустем принялся считать самолеты: один, два, три... пять... десять. И тут началось! Рустем зажал уши — визг и грохот окружили его, казалось, никуда от этого ужаса не спрятаться. Самолеты пикировали и сбрасывали бомбы. Били зенитки, но их почти не было слышно. Больше всего бомбили станцию. Оттуда поднимался дым. И там, где раньше во ржи прятался полк, тоже было темно от клубящегося дыма. Два самолета кружили над дорогой. Плавно разворачиваясь, они заходили с разных сторон, а Рустем зажмуривался и прижимал ладони к ушам. Какая-то сила выбросила его из машины, и он очнулся в придорожной канаве. Грохот стих, и всплыла тишина, но ненадолго — все началось снова.

Припав к земле, Рустем ждал, когда самолеты уйдут.

Одному под открытым небом было не по себе. «Найти бы Громова» — подумал он.

— Наши летят! — крикнул кто-то.

— Ага, удирают!

Немцы ушли. Наши истребители приклеились к их хвостам. Воздушный бой разгорелся за лесом.

Солдаты выходили из ржи на дорогу. Закуривали. Раненых пронесли в машины. Немного погодя раздался залп, Рустем кинулся туда. Возле телеграфного столба, сжав в кулаках пилотки, стояли солдаты у свежей могилы. На фанере, прибитой к столбу, было написано несколько фамилий. Одна из них оказалась знакомой — Фатых Уразаев.

Через трудности

Шли всю ночь. Темнота стояла у глаз. Солдаты устали. Привал был где-то там далеко, за полосой рассвета. Ни папироски не вспыхнет, разговоры вполголоса. Хоть бы песня поднялась к звездам — прошла бы усталость, сон отлетел прочь. Но нельзя петь. Тишина нужна. Вздрогнет солдат на ходу — задремал. И только Громов все шутит: « — Ноги на то и даны, чтоб шагать. До краю земли дойти можно...» Будто и не устал он, будто всю жизнь ходил ночью.

— Привал! — с облегчением проносится по строю. Кто сразу засыпает, едва только коснулась голова травы, кто курит, пряча в кулаке огонек, кто портянки перематывает.

Рустем заснул. Сон охватил голову теплом, и закружилась карусель.

— Спать, — шептала трава. — Спать...

Когда проснулся, кругом было пусто. Полк ушел. Рустем бросился на дорогу, но сразу же снова опустился на траву — ноги не слушались, затекли. Во рту пересохло. Где найти воды? Хотя бы глоток. И он почему-то вспомнил летний день на даче: он стоит посреди двора, и бабушка окатывает его из ведра водой. Как хорошо было бы сейчас оказаться над светлой струей воды!

— А еще считаешь себя солдатом, — сказал Рустем вслух. — Надо было дома сидеть.

На дороге то и дело проносились машины. Закричать: — «Посадите»? Никто не услышит.

А небо накоплялось тучами, как большой голубой чан, где вот-вот закипит и заплещется дождь. Тучи вытягивались в одну линию, тяжелели и вдруг будто вздохнула облегченно их темная сердцевина, и полился дождь.

Рустем обрадовался — под таким дождем, завернув по колено штаны, мальчишки бегают по лужам, мокроволосые, со счастливыми лицами, где сияет восторженное: «Дождь!». Но то было в городе, у мирных тихих домов, а здесь Рустем стоял у придорожной ямы, ловя лицом капли, а потом, не выдержав, лег грудью на траву и принялся пить дождевую воду, собравшуюся круглым зеркалом на дне ямы. Он пил и не мог оторваться. Одежда вымокла, зябкие пупырышки усеяли кожу — будь дома, он бы переоделся, согрелся чаем, а здесь стой, как мокрый гусь под большим небом. Нет, стоять на одном месте нельзя, надо идти. И он пошел, оскальзываясь, не обращая внимания на машины.

В деревню он вошел, устало волоча ноги. Улицы заросли травой. До войны это было радостное и светлое село, петухи кричали, ведра звенели у колодца — теперь здесь торчали над развалинами закопченные печи, сиротливо веяло от горелого дерева. Сохранилось всего пять-шесть домов, но и они смотрели неприютно, точно тоже ждали смерти.

Рустем увидел палатки с красным крестом. Заспешил, жадно втянув горячий запах жареного лука. На кухне, куда он подошел, топилась печь и вкусный пар шел от огромных котлов. Здесь, прижавшись спиной к теплу, можно было ни о чем не думать, только вдыхать сытный запах, только наслаждаться теплом.

Обогревшись, Рустем взял со стола хлеб и прицелился к котлетам, аппетитно шипящим на сковороде. Он отправил, сам того не заметив, три котлеты в рот, пока не почувствовал, что сыт, согрет — и в это время около него раздался крик:

— Куда подевали котлеты? Ах ты, боже мой! Начальство ждет, а что я скажу?

Выскользнув на улицу, Рустем забрался на сеновал чудом сохранившегося дома.

Ночью он видел сон. Война окончилась. Гитлер убежал в темный лес, но его поймали. Поймал Рустем, и все удивились, что кто-то привел Гитлера в деревню, а сам скрылся... Бабушка бы, конечно, разгадала этот сон.

Так, вспоминая подробности сна и еще переживая ночную погоню, Рустем подошел к палатке, куда принимали раненых. Их спускали с машины на носилках. Рустем стоял рядом, вглядываясь в обескровленные лица, точно мог кого-то узнать.

Когда последние носилки вынесли из машины, появился быстрый лейтенант и махнул рукой шоферу:

— Поехали.

Рустем забрался в машину.

Просохшая дорога неслась под колеса. Кругом стоял острый запах молодой травы. Подбрасывало на внезапных ямах. Рустем крепко держался за сиденье, но от резкого толчка все-таки ударился головой о стенку — в ушах зазвенело. Потом он понял, что это звон не от удара — где-то разорвался снаряд. Машина пошла медленнее, петляя. На дороге стало больше воронок...

Говорят: «Кто ищет, тот всегда найдет». Было и голодно, и холодно, и недосыпать приходилось, и ног от усталости не чувствовать — Рустем вышел на передовую линию фронта.

Расад

Это были люди какой-то не виданной доселе отваги. Казалось, они даже забыли о смерти. Точно одно большое сердце, они встали перед врагом. Откатывались танки, остановленные нечеловеческим усилием.

Воевал и Рустем, и в первом же бою шальная пуля задела левую ногу. Рана была легкой, но кровоточила. Прихрамывая, он отбежал к развалинам дома. Его мало беспокоила рана, в конце концов не так уж было больно, а после того, как перевязал ногу платком, и малая боль прошла — не идти же разыскивать санитаров. Мучило другое: в первом бою, не успев даже выстрелить, он был ранен. Если так будет продолжаться, могут и убить. И никто об этом не узнает. Даже домой никто не напишет письмо. Нечаянно потревожив рану, Рустем вскрикнул. Пронзительная боль прошила ногу. Что теперь делать? Надо терпеть. Вот лейтенант, когда ему раздробило руку, не кричал и не стонал, лицом только побелел, в глазах затаил боль. Надо терпеть. Не сидеть же здесь и не ждать манной каши.

Он пробрался к блиндажу. Разведчики готовились к заданию, перед ними лежала карта.

— Эх, если бы их шугнуть с тыла, — сказал один.

— Сейчас туда не проберешься.

— Ночью можно.

— Пробовали, сам знаешь. Прожекторами все высвечивают.

— Нам бы из окопчика кого-нибудь взять за язык.

— Ну да, сидит фриц, язык высунул, тебя ждет...

Тепло в блиндаже, накурено. Около людей всегда тепло, и рана не болит. Подживает. Теперь ясно, что делать. Вот только наступит ночь.

И ночь наступила, чернотой покрыла город, спрятала развалины. Изредка длинная пулеметная очередь разрывала темноту. Рустем шел по самой середине дороги. Немцы вдруг принимались бешено стрелять, точно всполошившись со сна. Рустем пережидал. Прожекторы раскатывали ленты света, обшаривали землю. Ракеты красными, белыми, зелеными звездами падали с неба.

Рассвет застал его на перекрестке дорог. Роса лежала на траве. Розово засвечивалось небо.

Около дерева, постелив на землю плащ, сидел немец. Ему не спалось в окопе. Он просто смотрел перед собой. Губная гармошка лежала рядом на плаще.

Рустем выстрелил. Из нагрудного кармана офицера достал карандаш и записную книжку. Крупно написал: «Я убил. Партизан Расад». Немного подождал — не проснулись ли в окопе. Нет, было тихо. Фашисты спали, уже привыкнув к выстрелам. Рустем в рост подошел к окопу, сказал громко:

— Вы дождались своего! — и выстрелил несколько раз. Что тут поднялось! Немцы били из автоматов в пустоту. Приняв офицера у дерева за партизана, стреляли по нему.

А Рустем, проникнув в самую гущу фашистов, награждал каждого пулей, повторяя:

— Это за дядю Фатыха! Это за дядю Якова! Это за всех!

Так продолжалось несколько дней. Каждое утро в немецких окопах находили короткую записку: «Я убил. Партизан Расад». Это имя стало символом грозного мстителя. И Рустем с удовольствием слышал, как гортанно и гневно выкрикивал какой-то толстый офицер:

— Ферфлюхте Расад!

Офицер успокоился, когда упал на землю. В глазах его застыл ужас.

А Рустем шел дальше. Ночью он наткнулся на немецкие машины со снарядами. Машины, наглухо закрытые брезентом, таили в себе смерть. Рустем два часа трудился подле колес, штыком убитого часового протыкал шины. Когда кончил, лицо было мокрым. И здесь оставил пометку: «Партизан Расад».

Утром прикатил полковник с красными глазами. Он размахивал руками, выстроив перепуганных часовых. Он грозил каждому расстрелом. Часовые стояли ни живы ни мертвы. Рустем поднял камень и ударил визгливого полковника по голове. Тот разом сел, вытаращив глаза. Пока кругом стреляли, Рустем поднес к глазам полковника записку: «Партизан Расад». Полковника от страха хватил удар. Последнее, что он успел сделать, — поднять руки.

Татарская песня

Рустем жил среди врагов. Они не знали, когда и откуда ждать нападения таинственного Расада. Уж не сам ли дьявол ходит по окопам? Что толку увеличивать посты? Он проберется везде.

А «дьявол» уплетал на свежем воздухе горбушку хлеба. Ему надоело слушать разговоры немцев. Услышать бы свою родную речь, хоть песню. Он прикрывал глаза, ложась на траву, вспоминал школу — шумные перемены с беготней по коридорам. Он вспоминал, как получил двойку и целый вечер прятал от матери глаза. Уже ложась спать, он, глядя в сторону, сказал: « — Я получил двойку...» Да, далеко теперь дом. Будь он там, ни одной двойки не стояло бы в дневнике.

...Вспоминая, Рустем смотрел в небо, где звездами копилась ночь. Рядом загалдели фрицы. Рустем запустил в них камнем. Как по приказу раздались выстрелы и установилась тишина.

— То-то... — проворчал Рустем.

Глубокой ночью он не выдержал и запел. Эта песня была тоской по родному языку.

Пусть шумит наша песня...

— пел Рустем вполголоса.

Обер-лейтенант Фогель не спал. Ему померещился кошмар. Он заткнул уши пальцами, но песня не смолкала. Песня звучала в офицерском блиндаже. Фогель отлично помнил: он лег последним, запер дверь на два засова. Что за чертовщина! Откуда взялась песня? Он поднял краешек одеяла, выглянул. Темнота и песня. Обер-лейтенанта бил мелкий озноб. Он вспомнил заповедь: «Единственно верный друг немецкого офицера — пистолет» и, дрожащей рукой вытащив из-под подушки пистолет, выстрелил в песню.

После выстрела полуодетые офицеры, как горох, высыпали из блиндажа. Едва ворочая языком, Фогель принялся рассказывать. Его подняли на смех.

— Тебе уже и во сне кажутся партизаны, — рявкнул офицер в кальсонах.

А Рустем лежал на полу, пуля пробила рукав, но руку не задела. Он рассердился:

— В песню стреляете, да? Убить ее хотите? Я вам покажу, как стрелять в песню.

Он выбрался из блиндажа. Неподалеку он спрятал в яме гранаты. Сейчас он их отыщет.

Обер-лейтенант Фогель теперь уже ничего не помнит. Но если бы ему случилось выйти из блиндажа сразу, он наверняка запомнил бы слова песни:

Пусть шумит наша песня...

А потом взрыв.

Смерть

За одного убитого фашиста немцы расстреливали десять ни в чем неповинных людей. Они приходили в деревню и расстреливали взрослых и детей. Им было все равно. Рустем видел, как били детей, его погодков, и ему тоже было больно. Он сжимал губы. Поднималась злость. После взрыва в блиндаже немцы кинулись в деревню. Они разыскивали Расада. О да, они были щедры — они не только били и истязали — за пойманного партизана Расада, они обещали в награду лошадь, корову и еще денег. А если Расад не будет найден — сгореть деревне дотла, не быть ни одной живой душе на пепелище.

Рустем увидел Фогеля. Того самого. Живуч оказался фашист. Обер-лейтенант важно расхаживал по улицам деревни. За ним по пятам шли молодчики с автоматами.

— Где партизан? — бесновался у каждого дома Фогель. — Ми вам покажет!

Он посещал деревню каждый день, высохший от злости и похудевший от тревоги.

— «Погоди же. Погоди, — думал Рустем. — Мало тебе? Сполна получишь...»

У входа в блиндаж стояла усиленная охрана. Рустем вошел в блиндаж. Фогель сидел за столом и кусал ногти. Он будто что-то собирался писать, но не притрагивался к чернилам. Рустем с отвращением смотрел на немецкого офицера... Убить его? Это просто, но тогда на другой же день сгорит деревня. Расселся здесь, как хозяин! Рустем пинком отшвырнул валявшееся полено. Фогель вздрогнул, как от удара по лицу.

Ввели пленного солдата в изодранной гимнастерке. Его видно сильно били, прежде чем привести на допрос. Со лба текла кровь, руки закручены сзади.

— Пришель! — завопил Фогель, оторвавшись от ногтей и выскочив на середину блиндажа. — Партизан?

— Я не партизан, — ответил русский солдат.

Он смотрел в бешеные глаза фашиста, спокойно и прямо. Изможденное лицо, заросшее рыжей щетиной, показалось Рустему очень знакомым. Подойдя поближе, Рустем чуть не вскрикнул: «Федор Громов!».

— Кто же ты есть? — допытывался Фогель.

— Солдат я. Солдат Красной армии.

— Воеваль?

— Своя земля, своя воля. Ты хочешь взять мою волю, а я тебе ее не отдам. Понял?

— Коммунист?

— Коммунист.

— Какая часть?

— Не скажу.

— Скажешь! — Обер-лейтенант, сжав кулак, ударил Громова по лицу. — Скажешь!

И будто сам испугавшись собственного крика, сел на место.

— Хоть убей, не скажу, — сказал Громов.

Фогель выхватил пистолет. Наклонив голову, пошел на Громова. Рустем дернул обер-лейтенанта за рукав и сказал тихо в самое ухо:

— Зитцен зи зих![1]

По щекам офицера пошли красные пятна, он разом побледнел и обмяк, опустившись на табуретку. Попробовал себя ущипнуть — уж не сходит ли он действительно с ума? Поглядел на стол. Там лежало неначатое письмо, но странно — на листе появились слова:

«Фогель! Я твоя смерть. Я все знаю. Перед тобой стоит Федор Громов. Если не веришь, спроси сам. Я все знаю, что будет завтра с тобой. Ты понял? Теперь ты будешь выполнять мой приказ: не тронешь никого в деревне, а тех, кого схватил, выпустишь. Федора Громова проводишь до конца деревни и отпустишь. Я твоя смерть. Советую не забывать об этом.

Расад».

Фогель окончательно лишился ума. Он глядел на лист бумаги, не отваживаясь обернуться.

— Чего встали? Убирайтесь! — гаркнул он на конвоиров и повернулся к пленному,

— Как зовут — Федор?

— Да, Федор.

— Фамилия?

— Громов...

Обер-лейтенант немного знал русский язык, но ужасно картавил. И задавая сейчас вопросы Громову, он страшно боялся исказить русские слова. Кого он боялся прогневать? За спиной никто не стоял, по крайней мере там была пустота. Офицер достал сигарету и зажег спичку. Она погасла. Зажег еще одну, — и она погасла. «Смерть моя тушит», — горестно подумал Фогель и смял сигарету.

Все требования Расада он выполнил.

А вечером писал обер-лейтенант письмо домой:

«...Милая Матильда, зачем мы пришли сюда? Кто я теперь? Во мне сейчас не осталось ни ума, ни воли. Постоянно по пятам за мной ходит страх. Я ничего не могу поделать. Мы убиваем людей и сжигаем дома. Нам мстят партизаны. Они невидимы. Я даже ночью думаю о смерти. Она стоит рядом. Наверное, больше не увидимся...»

Рустем сунул в карман Громова письмо в Казань, а сам отправился в лес искать партизан. Они должны быть в лесу.

В загадочном доме

Наш маленький храбрый герой не хотел отдыхать, но усталость давала о себе знать. Выпадали холодные дни, и тогда в своей ватной одежде он не знал, куда спрятаться. Брюки прохудились, на рубашке осталась одна пуговица, подошвы на ботинках стерлись. Да и в бане он давно не был. Однажды, когда ударили холодные дожди и Рустем вымок, ничего не осталось, как зайти обогреться в избу. Он накинул чужой пиджак и, забывшись, вышел на улицу.

— Глянь, пиджак идет! — закричали деревенские ребятишки. — Сам идет!

Пришлось тут же сбросить пиджак. Ребятишки еще долго шептались над упавшим пиджаком. У них все замирало в груди от происшедшего — надо же, пустой пиджак шагал по улице.

В лесу можно обжиться в новой одежде. Там никто не увидит. Шалаш спрячет от холодов. Как, наверно, хорошо после бани надеть чистое белье.

Но не так-то просто найти в большом лесу партизан. Броди себе, хрусти сухими ветками, обрывай паутину. Устал, отдохни на старом пне. Немцы боятся заходить в лес.

Ночь Рустем проспал, свернувшись на валежнике. Оттого ли, что намаялся за день, сон был крепок. Над головой стояла светлым кругом луна.

Утром на озере выстирал рубашку и трусы. Сам помылся. А потом, пока сушилось белье, грелся на солнышке. Он словно вернулся назад в беззаботное детство.

Но так продолжалось недолго. Он услышал шаги и увидел мальчишку. Рустем удивился, как тяжело тот шел. Схватив в охапку непросохшее белье кинулся вдогонку. Мальчик шел тяжело, но быстро. Шел прямо, никуда не сворачивая.

Уже и рубашка просохла, а они все шли друг за другом. Куда он идет? И почему один? Может быть, он разведчик и идет к партизанам?

Мальчишка шагал настороженно, время от времени приостанавливаясь и слушая лес. Вот шорох раздался в чаще, и он отпрыгнул в сторону. Сколько ему лет? Четырнадцать? Лицо бледное, а ресницы длинные и черные.

Рустем немного отстал, заправляя рубашку в брюки, а когда поднял голову, мальчика не было. Рустем бросился вперед и сразу же наткнулся на пещеру. Вот те раз! Он скользнул в темноту и пошел по узкому ходу, ведя рукой по стене. Неожиданно широкой полосой вспыхнул свет — мальчик открыл дверь.

Большая, чистая, светлая комната распахнулась перед Рустемом. У стола стояла женщина. Она обняла мальчика, радость осветила ее лицо.

— Что так долго, Женечка?

— Сейчас расскажу.

Он прошел в глубь комнаты и только сейчас, следя за ним глазами, Рустем заметил три койки, стоящие будто в тени. Три парня привстали навстречу Жене.

— Как дела? — по-взрослому спросил тот.

— Отлично. Как твои? Что на белом свете слышно?

Женю засыпали вопросами. Он улыбался.

— Кого надо, видел. Вот лекарство и бинты. Немцы еще не отступают, но трусят страшно. Отряд партизана Расада объявился. Ух, и работают. Никого из них поймать не могут фашисты. Народ только и говорит об этом.

Крикнуть бы им: «Здесь я! Это я Расад. Здорово им от меня досталось. И еще достанется...» Рустем сел на пол. Сейчас, наверно, его глаза светились в пустоте и смеялись. Среди этих людей было легко. Война осталась где-то далеко за темным коридором пещеры, за лесом.

Из того, что Рустем услышал, он понял следующее: Женя с матерью и сестрой убежали из деревни в лес, начали рыть пещеру, чтоб спрятаться от немцев и холодов. Рыть было трудно, но однажды вечером к ним на помощь пришли два советских солдата, бежавших из плена, еще трое лежали в кустах раненые. Теперь остались только эти трое. Они ждали, когда подживут раны.

Пока Женя ел, Рустем старался не смотреть в его сторону. Хоть кусок хлеба пожевать...

— Надька! — вдруг закричал Женя.

— А я ждала тебя. Ты же знаешь, как я переживаю.

Надя села рядышком с Женей и стала смотреть, как он ест.

— Ешь, ешь, — приговаривала она. — Скоро грибы будут.

— Целое ведро наберем, — сказал Женя. — Как Манечка?

— По тебе скучает.

— Пошли к ней, я уже поел.

Рустем вышел следом. Манечка — пятнистая корова, жевала траву и грустно глядела на деревья, точно на своих телят.

— Маня! Ма-аа-ня, — позвал Женя.

Корова перестала жевать и обернулась на голос.

— Ночью погуляем с тобой немного. Хватит тебе стоять на одном месте. Понятливая ты у нас, — Женя гладил Маню рукою, и она, словно ласкаясь, опускала к ладоням Нади большую голову.

А Рустем раздумывал, обняв дерево. Остаться здесь? Нет, им самим трудно: шесть человек и одна корова. А куда идти? Может быть, заговорить с Женей, он, кажется, смекалистый парень и лес хорошо знает. Мог бы провести к партизанам. Но это значит открыть секрет. А умеет ли Женя молчать?

Разговор с пустотой

Надя ушла в пещеру. Женя остался один. Он сел на траву возле коровы и подгреб к голове сено. Небо спокойно набирало сумерки. Они тихо опускались на вершины деревьев. Женя заснул.

Рустем забрался на дерево и позвал оттуда.

— Же-ее-ня-яаа!

Открыв глаза, Женя прислушался.

— Приснилось, — пробормотал он и снова закрыл глаза.

«Только бы не пришла Надя», — думал Рустем.

— Же-ее-ня-аа!— позвал он снова. — Не бойся.

Вскочив, Женя огляделся. Никто не подкрадывался к нему, лес притих к ночи.

— Я хочу с тобой поговорить, — раздался голос. — Не бойся меня. Ты можешь мне помочь.

— Кто ты? — хрипло спросил Женя.

Что ответить? Рустем растерялся.

— Мне трудно тебе объяснить. Меня невозможно увидеть. Выслушай мою просьбу. Мне нужны партизаны. Ты меня смог бы провести к ним?

— Я не знаю, где они. Поищи сам. Найдешь.

— Ты не доверяешь мне. Но поверь, Женя, партизаны — мои друзья. С Расадом я уже знаком. Вот и с тобой познакомились. Я все про тебя знаю. Ведь ты самый маленький партизан?

Женя покраснел от удовольствия.

— У тебя есть еще сестра Надя. Маму твою я тоже видел, — Рустем перешел на шепот. — Трое раненых у вас в пещере.

— Где же ты прячешься? — спросил Женя.

— Не ищи меня. Не найдешь.

— Но кто же ты?

— Об этом я расскажу тебе как-нибудь потом. Сейчас у меня мало времени. Если ты мне поможешь, после войны я к тебе приеду. Я знаю немецкий язык, русский и татарский.

Женя достал из кармана лист бумаги, спросил:

— Вас ист дас?

— Дас ист дас папиер.

— Зна-аа-ешь, — протянул Женя.

— Вот сейчас я напишу тебе записку.

— Пиши.

Ждать пришлось недолго. Напрасно Женя пытался разглядеть карандаш и бумагу. Он слышал только слабый шорох, но то мог быть ветер. С дерева, как сухой лист, слетел клочок бумаги. Женя прочитал:

«Я думал, ты умный мальчик. Но ты боишься меня. Я хочу есть. Принеси мне молока и хлеба. Но только никому не говори обо мне. Ладно?

Твой друг».

Женя поднял голову.

— Сколько принести?

— Не очень много. Столько, сколько самому тебе надо. Хлеб у вас есть?

— Есть. Я быстренько сбегаю. Ты подожди.

Вернулся Женя скоро.

— Ты здесь? — спросил он. — Я принес.

— Положи на траву. Только сам отвернись. Я не могу есть, когда смотрят.

Представь, мой маленький читатель, что это не Женя, а ты стоишь под деревом и разговариваешь с таинственным незнакомцем. Удержался бы ты, чтобы не подсмотреть? А вот Женя, оставив на траве хлеб и молоко, отвернулся и зажмурился, чтоб даже нечаянно не увидеть, как тот будет есть. А то еще обидится и исчезнет.

— Я поел, — послышался голос.

— Уже? — удивился Женя, оглядев пустую чашку.

— У вашей Мани вкусное молоко. Знаешь, мне нужны брюки и пиджак, чтобы теплее одеться.

— Я принесу, — обрадовался Женя. — У меня есть.

— Только, когда темно будет.

— Я тебя увижу?

— Нет. Нельзя. А если ты мне отдашь одежду, тебе самому останется?

— Останется. Не думай, пожалуйста, об этом. Мы ничего не оставили немцам.

— Очень хорошо.

Поверив таинственному голосу, Женя в конце концов рассказал и о партизанах. Партизаны стоят за кривым оврагом, и идти к ним надо через лес.

— Ты найдешь?

— Найду. Спасибо тебе.

Чуть свет Рустем переоделся. Сначала надел то, что принес Женя, потом сверху натянул свои брюки и отправился к партизанам.

А Женя спал спокойно. Он все жалел о том, что не договорил с незнакомцем до конца. Не сказал ему, как разыскать после войны село, куда вернутся они с матерью и Надей. Ведь не оставаться же в пещере... «Теперь уже дела не поправишь», — думал он сквозь сон.

У партизан

Здесь были и учителя, и рабочие, и научные работники. Они ушли в лес, чтобы мстить. Мирная жизнь осталась далеко.

Взлетали в воздух эшелоны. Рушились мосты. Проселочные дороги поднимали немецкие машины в воздух, оставляя только дым да щепки.

Партизанский отряд был беспощаден. Состоял он всего из пятидесяти человек. Но какой был это отряд!

Каждый взвод располагался в избе-блиндаже. И Рустем долго раздумывал: к какому блиндажу пристать. К лазарету? Но там скучно и пахнет лекарствами. К кухне? Там всегда тепло, но какой партизан будет жить около котла с кашей? Рустем выбрал поменьше избу, где жил Иван Владимирович. Его все звали «дядя Эфир». Но «дядя Эфир» был не только радистом, а еще и сапожником, и пулеметчиком. И в его избе всегда звучало радио.

Вот рай-то — Рустем первые два дня только и слушал радио. «Дядя Эфир» был молчалив, и очень скоро, на третий день, Рустем решил перейти к кому-нибудь другому. С утра он ходил по пятам за командиром отряда — Батей. До войны Батя был секретарем райкома, а когда пришли немцы, он ушел в лес. Высокий, веселый, широкоплечий — глядя на него, казалось, что такому все легко, никакая тяжесть не пригнет его к земле.

На командный пункт собрались командиры взводов. Батя отдавал приказы. Он говорил тихо, а в ответ звучало короткое:

— Есть!

— Первому взводу добыть «языка».

— Есть!

— Но не простого, — пояснил Батя. — Нужен штабной работник или такой, который был бы знаком с планами командования. Нужен офицер.

Второму взводу досталась железная дорога.

— Разведать основательно, — приказал Батя. — Нам нужно узнать график движения поездов. Подготовьте места для заминирования.

— Есть!

— Третьему взводу взорвать ночью мост на главном шоссе.

— Есть!

— Вопросы есть?

— Нет.

— Выполняйте.

Рустем готов был отправиться сразу со всеми. Проникнув в штаб, он бы достал лучшего «языка», хоть генерала. И мост взорвать для него пара пустяков. С кем же пойти?

Ему понравился партизан «Непоседа». Небольшого роста, подвижный, с блестящими глазами, он все время улыбался. И что он тут видел смешного, сидя прямо напротив Бати?

— Куда «Непоседа», туда и я, — решил Рустем. — Ему наверняка мост поручат взорвать.

Не ожидал Рустем, что «Непоседа» пойдет на железную дорогу. Но уж как решил, так тому и быть.

На операцию вышли втроем: «Непоседа», еще один партизан — Тимофей Николаевич и Рустем. Вышли ночью по ярким звездам.

Сливаясь с деревьями, шагали осторожно невидимой тропой. К рассвету за придорожными кустами засеребрились пути. Партизаны залегли за бугорком и стали наблюдать.

С ближнего болота безмятежно квакали лягушки. Им наплевать было, что идет война. Они квакали каждое утро.

Полчаса наблюдал за станцией «Непоседа». Полчаса — Тимофей Николаевич. «Непоседа» ворочался с боку на бок, покусывая травинку.

— Два года назад, Тимоша, здесь наши уезжали в Москву учиться. Весело было. Цветов нанесли. Смех! — шептал он.

— Ты, случаем, тоже не уезжал?

— Нет.

— С цветами, стало быть, стоял?

— Ну, и стоял... А вот фриц пришел — и нету цветов. Танки, танки... не могу я спать, Тимоша. Всех бы их взорвал.

— Все-таки поспи малость.

«Непоседа» не ответил. Помолчал с минуту.

— Сейчас бы и я уже в институт уехал. На инженера учился бы. Или на учителя можно. Детишек люблю.

— Ты что, в разведку вышел или фантазиями голову мне морочишь? — рассердился Тимофей Николаевич. — Спи давай.

— Спи, спи... Заладил. Человек и так полжизни спит. А что бы ты сделал, Тимоша, если бы сказали тебе: «Война кончилась». Ты, наверно, целую неделю спал бы.

— Ты перестанешь или нет? — Но Тимофей Николаевич не удержался и тут же спросил сам:

— А ты чего бы делал?

— Я бы целую неделю не спал бы. И дома всем бы не давал спать. Все говорил бы да говорил. Сначала с отцом, потом с матерью, с сестренкой. Со всеми...

— Какой шустрый.

— Эх, и сестренка у меня, Эсенька. Шесть лет ей было, когда в лес ушел. Нынче в школу ей идти, а какая теперь школа. Немец в школе. Эх, Тимоша, как она, Эсенька-то, узнала, что война началась, заревела, в голос: «Не надо!» Как сейчас вижу. Слово, что ли, показалось ей страшным?

— Да-ааа... — вздохнул Тимофей Николаевич.

— Была бы жива.

— Перестань сердце надрывать... или у меня детей нет? Припоминай молча.

— Молчу.

Рустем тоже вспомнил дом. Вот к нему подходит мать: «Ты не устал, сынок?» Ее теплая рука касается лба. Он закрывает глаза. Что сейчас делают дома? Отец читает газеты, мать смотрит в окно. И каждый думает о нем. И каждый будто спрашивает: «Где ты сейчас?»

Поднявшись с земли, Рустем тихо пошел к железнодорожному полотну. Оттого ли, что вспоминая о доме, он так ясно увидел себя посредине комнаты, среди знакомых вещей, ему стало грустно, и он шел, будто слепой, заложив по-взрослому руку за спину. Тропа кончилась, осыпалась хрупким шлаком.

— Один... два... три... — считал Рустем шпалы.

Незаметно он дошел до будки стрелочника. Возле нее стоял немецкий солдат с автоматом.

Обгоревшая и разрушенная станция имела плачевный вид. Можно было подумать, что она и существовать-то перестала, если бы не часовые, расхаживающие вдоль составов, и танки, танки, уставившие ввысь свои пушки. Рустем пересчитал танки и отправился к коменданту станции. Тот разговаривал по телефону, кричал:

— Когда пройдет тысяча четыреста тридцать первый?

В тетради, лежащей перед комендантом, точной колонкой были выписаны проходящие через станцию поезда. Рустем переписал их номера и, резко вырвав из руки коменданта телефонную трубку, опустил ее на телефон, потом он зашел к телеграфисту, написал ему записку.

«Готовься к смерти. Это говорю тебе я — партизан Расад».

Телеграфист, втянув голову в плечи, прочитал написанное и что-то стал лопотать, закрыв глаза.

— Молится! — решил Рустем.

Перрон был изрыт воронками. На стене, оставшейся от вокзала, висела газета. «Фашисты все врут» — написал Рустем крупно. Полюбовался, отойдя на несколько шагов. Увидел колокол — и тут же все часовые обернулись на тревожный сигнал. А Рустем забрался в паровозную будку, он точно снова вернулся к детским играм. Ему стало весело и интересно — он ни разу в жизни не залезал на паровоз. Машинист глядел в окно. Рустем дернул за рычаг. Паровоз вздохнул и послушно тронулся. Машинист было оглянулся, но в это время Рустем подтолкнул его к двери.

— Прыгай!

— Куда? — оторопел машинист.

— Прыгай!

Рустем спрыгнул следом.

— Стой! Сейчас срочный пройдет, — охрипшим голосом вопил бросившийся к паровозу комендант станции.

Пора назад к «Непоседе». Еще ночь впереди. Ох, и покажут они фрицам!

Часовой все стоял у будки стрелочника. Из-за дальнего поворота с грохотом выходил поезд. Рустем остановился. Что в этом составе? Опять танки...

Он выстрелил часовому в грудь и перевел стрелку.

А потом на станции грянул взрыв. Танки доехали до своего кладбища.

Вот теперь бегом к своим.

...«Непоседа», вернувшись в лес, принес «Бате» письмо, которое обнаружил в своем кармане. Письмо кончалось словами: «Сегодня я устроил небольшое крушение. «Непоседа» видел. Расад».

Как ни старался «Батя» разыскать неуловимого Расада, чтоб обнять его, ничего не получалось.

— Слыхали, но никогда не видели, — отвечали все, кого расспрашивали о Расаде.

А на прошлой неделе, когда немцы особенно хвастались, передавая сводку, кто-то крикнул несколько раз: «Не верьте, это ложь!»

Уж не Расад ли это?

Примечания

1

Зитцен зи зих! — Садитесь!

Content

Кутуев Адельша Нурмухаммедович Приключения Рустема

Адель Кутуй Приключения Рустема

Мальчик исчез

Таинственный портфель

«Не ищите меня»

Бабушкина сказка

Весною

В лесу

Волшебные цветы

Кто спрашивает?

Что делать?

Вы здесь, Рустем?

Непредвиденный случай

Прощай, Казань!

В поезде

Глаза в воздухе

Из «Записок Я. М. П.»

Заманчивый мир открылся передо мной

Два солдата

Через трудности

Расад

Татарская песня

Смерть

В загадочном доме

Разговор с пустотой

У партизан

Примечания