Андрей Молчанов

Новый год в октябре

Перекресток для троих

Новый год в октябре

Глава 1

Это было его привычным удовольствием: когда бетонная ограда неслась навстречу, заполняя лобовое стекло, он резко тормозил; машину кидало юзом, и, чуть завалившись на бок, она обессиленно замирала перед воротами. Но сегодня подвели отвыкшие от руля руки — «Волга» чиркнула крылом о сваю забора, содрав черную кожицу эмали, хрупнуло стекло фонаря, и дешевый кураж справедливо обернулся неприятностью.

День начинался неблагополучно. Утро выдалось темное, злое, с порывистым сырым ветром; на работу он приехал невыспавшийся, подавленный, мысленно живущий еще там — в экзотическом сне Индии.

Уже начинало светать, уже различался черный далекий лес на востоке, неровные пики елей… Накрапывал беспросветный октябрьский дождь. Поздняя московская осень… И трудно поверить, что еще вчера он бродил по выжженным солнцем аллеям Ред Форта, сидел в баре, подставляя опаленное зноем лицо под могильное дыхание кондиционера, а потом, выбравшись из живительного полумрака, вновь окунался в карнавал красок и звуков восточного города. Еще вчера, слоняясь в гвалте базара меж дощатых лотков, заваленных мохнатыми кокосами, полумесяцами бананов, глядя на блекло-коричневых кобр, покачивающихся под сипение флейт, он отказывался верить, что пройдут какие-то часы, он очутится в ином, заштрихованном дождем мире, и машина будет нести его по мокрому шоссе за город, к кучке сросшихся зданий, заслоненных чашами антенн, к НИИ. И часы истекли, и он снова здесь, и ветер не поднимает опахала пальм, а качает верхушки голых тополей, обрывает скукоженную листву, и не простирается над ним океан нежнейшей голубизны — серая, беспроглядная пелена висит над головой; и холодок, струящийся в окно и столь желанный тогда, так хочется заменить раскаленным воздухом Индии, столь желанным сейчас…

Стальная рука шлагбаума приподнялась в ленивом приветствии. Отъехала в сторону, громыхая железом, створка ворот… Прибыл.

На двери кабинета поблескивала черным стеклом и позолотой табличка: «Head of International Department».

Первый сюрприз. И не сказать чтобы приятный, хотя приладили эту штуковину по адресу и в надписи не ошиблись, разве что «department» — слишком громко для неофициального отдела со штатом в одну рабочую единицу; тут бы хватило скромненького «section», но дело не в тонкостях английского языка; вопрос: кто столь любезно подсуетился в его отсутствие и что за цель суеты? Впрочем, вопрос несложен. Лукьянов. Первый зам, наипервейший враг, а цель: приколотив стекляшку, посеять сомнение в умах — мол, кто же вы, Алексей Прошин? Шеф головной лаборатории или некоего символического отдела? Сквозь тактику легко угадывается стратегия: старый лис рвется к теплому месту. И ведь прорвешься когда-нибудь, Федор Константинович! Ты из мужиков терпеливых, крепколобых, умеющих высидеть, выждать и взять.

Ключ повернулся в замке, и по глазам резанула неуютная, музейная чистота кабинета. Подоконник — снежная белизна. Натертый паркет. Гладь письменного стола без единой пылинки. И моментально вспомнилась картина месячной давности: ворохи бумаг, замызганный пол, грязь, окурки…

Прошин довольно сощурился, вспомнив, как перед отъездом, оглядев весь этот развал, предложил заместителю второй ключ. Хитрость удалась: чистюля Лукьянов отлично заплатил за аренду кабинета.

В некотором раздумье побродив из угла в угол, он подошел к телефону, набрал номер диспетчерской.

— Начальника гаража. Зиновий? Салют, Алексей… Зайди, дело есть.

Рабочий день начался. В кубиках институтских корпусов дрожащим люминесцентным светом вспыхивали окна. Небо светлело, ночная его темь размывалась мглистой белесостью, и Прошин, тупо смотревший в окно, внезапно понял: в небе, пусть пасмурном и даже ночном, всегда живет голубизна… Подчас неуловимая, но всегда… И это открытие погрузило его в пустое, задумчивое оцепёнение, нарушенное стуком в дверь.

Глинский. В НИИ Сергей слыл первым красавцем. Синеглазый, с длинными черными волосами, изящный, он был красив той хрупкой, застенчивой красотой избалованного юноши, что сразу приковывает внимание женщин, а у мужчин вызывает презрение.

— Привет первой ласточке, — очнувшись, сказал Прошин.

— Местному ворону скорее… Это ты ласточка. Элегантен. Прилетел из теплых краев. Только к зиме как ни странно. Загорел…

— Сие не загар. — Прошин раскрыл портфель. — Я пожелтел от напряженного труда… Держи, — он протянул сверток. — Ты просил что-нибудь экстравагантное? Пожалуйста: шкура питона. Можешь повесить на стенку. Будет прекрасное пугало для клопов.

— Тут… новости кое-какие… — неуверенно начал Глинский. — Нам по приказу директора поручено разработать анализатор клеточных структур для института онкологии. Представитель их приезжал… Нужно сделать аппаратуру, фиксирующую локализацию опухоли и метастаз. Дают, короче, больному изотоп, и злокачественные клетки начинают накапливать его в большем количестве, чем здоровые. Такая идея.

— Оченно гуд! — Прошин резко встал, сунул руки в карманы и, покачиваясь, некоторое время глядел в окно.

Ветер мел дождевыми веерами по пятачку институтского дворика, осыпал моросью стекла, врезался в металлический створ ворот, жестяно ухающий от его ударов.

— А ты понимаешь, что значит — создать такой аппарат? — обернулся он к Глинскому. — Это пять лет, если ты гений и оптимист, и семь — если обычный, трезво мыслящий человек. Неужели нельзя было как-то отвертеться?

— Так. А что я мог? — Сергей сел в кресло. — Ну? Ты кого за себя оставил? Лукьянова. Кто в договоре расписывался? Он! А твой августейший папаша…

— Тихо! — Прошин швырнул на стол спичечный коробок. — Разговорился! А директор…

— А директор на мое предложение отложить вопрос до приезда Прошина ответил, что твой приезд ничего не решит.

— Ну а… Лукьянов как? — настороженно спросил Прошин. — Рад?

— Рад, — сухо сказал Глинский. — Все рады.

— Вот так, да? — наклонил голову Прошин. — А ты?

— Я? — Сергей отвернулся. — А мне, знаешь, тоже горевать не с чего. Потом… работа в самом деле стоящая, так что огорчаться и тебе не советую.

— Не советует! — Прошин развел руками. — Да мне же теперь неотлучно придется торчать в этой дыре, иначе узаконят должность начальника иностранного отдела, и лаборатория отойдет к Лукьянову.

— И пусть. Отдела тебе мало?

— Дурак ты… колючей проволокой штопанный! — Прошин закурил и зло забарабанил пальцами по столу. — С твоей философией я бы давно сидел в министерстве. Ты пойми: лаборатория — это хозяйство, ценности, перспективы диссертаций: у тебя — кандидатской, у меня — докторской. А в министерстве или на канцелярской должности в нашей конторе ты хоть и начальство, а своего у тебя — как у церковной крысы.

В дверь постучали, и вошел начальник гаража.

— А вот и Зиновий, — молвил Прошин устало. — Садись, дружище, поговорим о безотрадных делах наших. Как у тебя-то, кстати?

— Да… все путем. — Пожилой механик, одетый в телогрейку и кирзовые сапоги, чувствовал себя скованно, отражаясь в полированной мебели и зеркалах.

— A y меня проблемка. — Прошин обнял его за плечи. — Тюкнулся с дуру на машинке. Крыло и фонарь. О, чуть не забыл! — Он порылся в ящиках стола и извлек запыленную бутылку виски. — Держи. Доставлено из Древней Индии. Жидкость вполне приемлемая.

— Значит, фонарь… — Зиновий поскреб подбородок коричневым ногтем. — Но за сегодня я ее навряд ли… И без того ЗИЛ на яме, потом автобус — глушитель пробило… Кручусь как кардан. До завтра потерпите? Ее ж и шприцануть надо, и масло, небось, чернота…

— Проклятая машина, — согласился Прошин нетерпеливо.

— Клапана посмотрю, — рассуждал Зиновий, — сцепленьице… Я, сами знаете, люблю, чтоб капитально, чтоб без вопросов…

— За что бесконечно тебя уважаю, — заметил Прошин, прикрывая за ним дверь. — Святой человек! — повернулся он к Сергею. — И, кроме того, наглядное подтверждение моей правоты. Будь я клерк из отдела, послал бы меня друг Зиновий… в автосервис. И кувыркался я бы там в очередях и платил бы за каждую гайку…

— Телефон звонит, — хмуро сказал Глинский.

— Але?

— Алексей Вячеславович? Прибыли? С добрым, рабочим утром! — В голосе Лукьянова сквозила ирония. — Сережа у вас? Рассказал о работе? Замечательный проект, не правда ли? Именно: впечатляющий и ошеломляющий. Более того. По этому поводу вам через час надлежит быть в институте онкологии.

— Данную миссию, — Прошин скрипнут зубами, — я поручаю вам!

— С радостью! Но там нужны именно вы — руководитель! Машина уже внизу. В вестибюле клиники вас встретит Соловьев Игорь Александрович. Желаю…

Прошин бросил трубку.

— Еду, — сказал он Сергею. — В клинику. Надоели вы мне все… И день сегодня… как тюремная песня: тоска. Ладно. Вечером встретимся. Потолкуем. Подъезжай этак часиков в восемь…

— Вечером не могу.

— Это почему? Свидание?

— Вроде того.

— Что-то ты мне не нравишься, милый! — Прошин стукнул по столу костяшкой пальца. — Свидание придется отменить. Или — провести его в рабочем порядке. Все. Я ушел.

«Все паршиво, — думал он, спускаясь к машине. — С Сергеем что-то не то, Лукьянов клыки показывает… И опять осень, опять надо вертеться, куда-то мчаться, что-то говорить…»

Небо Индии, океан, истомленные зноем Мадрас и Дели мелькнули в памяти и сгинули, будто и не было всего этого в помине. Впереди стояла стена удручающе однообразных будней. Но где-то в ней неразличимо таилась волшебная дверка к безмятежной дали, где можно отдохнуть на каникулах от этой ненавистной работы и суеты. И он не страшился будней, даже любил их: будни дарили ему Игру, и преодоление их означало выигрыш; но не благосклонную улыбку Фортуны — случайную и лживую, в выигрыш в Игре, продуманной и сложной, победу, в которой наслаждение, смысл!

— Ну, поехали, — усаживаясь, сказал он шоферу. — Только не гони. Скользко сегодня.

— Чего?

— А? Да это я так, себе.

Соловьева — сутулого, с чахлой бородкой и курчавыми волосами, выбивающимися из-под колпака, Прошин безошибочно выбрал из толпы белых халатов в вестибюле по тому ожиданию, что было в лице врача, и вскоре они шагали вниз, под землю, в отделение радиологии. Здесь, в ровном тусклом свете, неизвестно куда простирались выложенные желтой щербатой плиткой бесконечный коридоры с устрашающе низкими потолками; трубы, поблескивающие смоляной краской, тянулись вдоль стен, нависали над головой; здесь было прямо-таки царство всяческих труб, и, может, оттого Прошину чудилось, что где-то вдалеке нудно капает вода, но, прислушавшись, он отгадал в этом мерном звуке эхо собственных шагов.

В одном из закутков лабиринта располагался кабинет Соловьева: обшарпанный стол, заваленный раскрытыми книгами, два железных паукообразных стула с пластмассовыми сиденьями; в углу — застекленный шкафчик, где на единственной пыльной полке покоилась колючая океанская раковина, чьи розовые перламутровые створки, словно окаменевшие губы, выпятились в обиженном недоумении на свое теперешнее пребывание в этих апартаментах.

— Общую идею вам объяснили? — Соловьев достал сигареты. — Изотопы. Ну и анализатор. Система в форме множества датчиков, скомпонованных на двух пересекающихся под прямым углом плоскостях. Из датчиков сигналы поступают в приемник, где на фоне шума здоровых клеток выделяется пик «ракового» сигнала от клеток больных. — Он прикурил. — Вообще-то аппаратура такого рода у нас есть. Но прибор избирателен, погрешность его огромна, да и с изотопами — горе… Раньше применяли радиоактивный фосфор. Теоретически его концентрация в больных клетках большая, чем в здоровых, но подчас происходит обратное, и даже с накожными опухолями диагностика никудышная. Кадмий лучше. Но мы сделаем ставку на галлий. Металл редкий…

— Достанем. — Прошин покосился на дверь. Что-то тяготило его. — Простите. — Он попытался овладеть инициативой. — Предположим, машина сделана. Мы узнали, где пораженные участки, удалили их. Но ведь останутся отдельные больные клетки…

— Несомненно! — Соловьев затряс головой. — И возможность рецидива не исключена. Но учтите и то, что после ликвидации крупных очагов организм способен самостоятельно справиться с остатками болезни. Тут ему помогут лекарства, химиотерапия…

— О, — сказал Прошин. — В чем и дело. Это подход к проблеме. А хитрым приборам место в разряде подспорья, потому как основную задачу онкологии — вернуть клетку в здоровое состояние или безболезненно уничтожить ее — я правильно представляю ваш идеал? — они не решат. Вывод: надо искать лекарство, а не уповать на транзисторы. Кстати, как мы оформим наши отношения?

— Договор… о научном содружестве, что ли? — Соловьев бессмысленно заламывал палец за палец. — По-моему, так. Временно мы не оплачиваем ваши труды. Нет фондов. Но как только их выделят… Минуту, — он потянулся к грязно-белому телефону. — Я все разузнаю…

— Не утруждайтесь, — сказал Прошин, мучимый желанием скорее выбраться из этих стен. — С официозами я разберусь сам. Научен, умею. Лучше подскажите, где мне найти Татьяну Русинову.

— Таню? Вы знакомы?

— Это жена моего школьного приятеля…

— Серьезно? Надо же, как… бывает. Отделение общей онкологии, третий этаж. Только наденьте халат и колпак. Впрочем, я провожу…

— Не надо. — Прошин брезгливо принял протянутую ему экипировку. — А все же, — заметил он, застегивая халат, — природа мудра. Болезни отсеивают слабых, совершенствуя будущие поколения.

— Видите ли… — донесся ответ, — у меня от рака умерла мать. Мне… вдаваться в дальнейшие пояснения?

— Простите, — смутился Прошин, — я имел в виду чисто философскую…

— Третий этаж, — устало морщась, сказал Соловьев.

Только очутившись в коридоре, Прошин понял, что так удручающе на него действовало: в подвальном кабинете Соловьева не было окон.

Прошин стукнул в дверь и, не дожидаясь ответа, потянул ее на себя. Таня даже не обернулась, занятая разглядыванием на свет предметного стеклышка с какой-то фиолетовой кляксой. Здесь, в казенной обстановке, одетая в белый халат, она показалась Прошину чужой, недоступной, и мысль о том, что он близок с этой женщиной, вселила чувство неловкости и желание, скорее затворив дверь, уйти, но уходить была поздно: она уже смотрела на него, и недоумение в ее глазах соперничало с радостью.

— Ты как… здесь?

— Что значит «как»? — изображая ответный восторг, спросил он. — Я на работе… поскольку командирован к некоему Соловьеву.

— Понятно. Как в Индии? — Она сдернула с головы колпак, вытащила заколку, рассыпав по плечам тугие черные пряди волос, и сразу стала той, прежней Таней — знакомой, близкой, но первое чувство отчуждения и скованности осталось и, подавив непринужденность, заставляло теперь вести тягостную игру в приветливую разговорчивость.

— В Индии? — Он пожал плечами, не зная, как бы скупее и точнее выразить пестроту одна за другой вспыхивающих в памяти картин. — Нормально… Бусы тебе привез. Из аметиста.

Скованность нарастала. Главные темы исчерпались, и сейчас предстояло найти другой пунктик беседы, причем найти срочно, иначе, оборвав якоря, всплывет утопленницей прискорбная истина: если любовникам не о чем говорить, значит… И тут он понял, что настроение обремененности, охватившее его в первые минуты, не было случайным, что зря он зашел сюда, как и вообще зря когда-то связал себя с этой женщиной, ставшей сродни неотвязной, дурной привычке, бросить которую столь же необходимо, сколь и трудно. Никогда ему не было по-настоящему легко и хорошо с ней, да и как могло быть такое, если между ними стоял его друг — ее муж; и оттого чувствовал себя Прошин подонком, воришкой, тем более знал, что не страсть и даже не увлечение стянуло их путаным, мертвым узлом, а ее слепая попытка освободиться от привычки нелюбимого мужа и его довольно несложный расчет в обзаведении удобной любовницей без надежд и претензий.

Пауза становилась невыносимой, до горечи смешной, трясина ее готова была сомкнуться над их головами, и глаза Тани, поначалу блестевшие радостью, скучнели в досаде, что, кольнув самолюбие Прошина, ослабило в тот же миг и обруч дурацкого онемения.

— А как Андрей? — спросил он, устало потерев пальцами веки.

— Сегодня в командировку. Во Францию. Вы с ним везучие в смысле заграниц.

— Может… я приеду?.. — спросил он, принимая отсутствующий вид.

Так было всякий раз: договариваясь о свидании, он невольно робел, не веря в ее согласие, и потому спрашивал неопределенно, вскользь, с некоторым даже внутренним страхом, готовый в любой момент отшутиться…

— Заезжай, — безразлично кивнула она, и, ощутив в ее состоянии нечто схожее со своим, Прошин, желая сгладить неловкость, мягко привлек ее и с той же затаенной опаской коснулся губами щеки.

«А девочка стареет… Морщины».

— В двенадцать… — уточнил он, тут же прикинув, что потом по телефону, на расстоянии, можно легко от встречи и уклониться…

Кажется, все… Ан нет; надо опять найти два-три заключительных слова, но слов нет, и снова — липкая двусмысленная пауза.

— Я страшно тороплюсь, — пробормотал он. — Проводи к Соловьеву, а то в ваших казематах заблудишься — не доаукаешься.

Обратно шли молча. Блестели желтые пятаки ламп на низких потолках, из лабораторий доносились голоса, звон пробирок, шум воды; мелькали в полумраке коридоров белые пятна халатов…

— Ну вот. Пришли. — Она сунула руки в карманы халата и опустила голову, словно чего-то выжидая.

Новая задача — прощание. Деловито бросить «пока» — некрасиво; играть в искренность — дикий, неимоверный труд… Хотя вот — прекрасный вариант… Он приподнял ее подбородок, ласково и твердо посмотрел в покорные, любящие глаза… Они быстро и осторожно поцеловались, тут же смущенно отступив в стороны — в больничных стенах любовные лобзания выглядят по меньшей мере нелепо. Прошин, храня улыбку, нащупал за спиной ручку двери. Стеснение прошло, настроение подскочило до сносного, скользнула даже мыслишка все-таки заехать к ней вечерком, а там будь что будет; главное — расстались, и расстались хорошо, душевно!

— Все, — отчего-то шепотом произнес он. — До вечера.

Таня пожала плечами.

Звонок Прошин услышал, едва отпер дверь. Он пробежал в полутемную прихожую, на ходу бросив портфель в угол, снял трубку.

— Леша?

— Леша, Леша, — недружелюбно буркнул он в мембрану. — Здрасьте, пан директор. И сразу — сердечное вам спасибо. За головную боль — анализатор этот… клеточных структур!

— Не надо так, милый. — Бегунов, чувствовалось, перебарывал раздражение от подобной преамбулы. — Анализатор — тот бой, где от победы зависят жизни людей. Так что…

— Гордись!. — Прошин дотянулся до кнопки торшера и включил свет. — Меня бесят красивые словеса, — заметил он. — И я выскажусь на сей счет менее вдохновенно. Наша аппаратура — не панацея. Радикально она ничего не излечит. Соловьев — идеалист и восторженный псих. Далее. У меня масса работы по международной линии. Мне трудно. Слушай… Ну пусть, например, врачами займется Михайлов, а?

— У Михайлова и без того хватает дел. А если тебе трудно одному в отделе — пожалуйста, бери помощника. Приказ я подпишу.

— Спасибо за совет, — с издевочкой откликнулся Прошин. — Я уж как-нибудь один, своим слабым умом, без прихлебателей… — Он попробовал придумать что-нибудь еще утонченно-обидное, но нараставшая злоба уже мешала изречь изысканную гадость, толкая на выражения открыто враждебные, и потому он попросту ткнул пальцем в рычажок; с полминуты подержал его так, а затем, с ожесточенным удовлетворением послушав короткие, визжащие гудки, брякнул трубку на аппарат. — Ну, папаша, — вздыхал он, отправляясь на кухню. — Ну, козел…

Потом закурил, успокоился. Начал готовить ужин. Отбил в кровавые лепешки антрекоты, сделал салат. Поужинать плотно он любил. Знал — нехорошо, но отказать себе в этом, как и в куреве, не мог. Непоколебимый закон бытия: все доставляющее удовольствие — вредно, все муторное — полезно. И почему не наоборот?

Тяжелая, черно-вишневая струя «Изабеллы», пузырясь, ударила в дно бокала. Вино ему доставал Роман Навашин, математик лаборатории, состоявший в родстве с щедрым кавказским дедушкой, владевшим неиссякаемыми запасами этой амброзии. Роман не пил, и дедушкины посылки в качестве регулярного дружеского подарка переходили к Прошину, компенсируемые какой-нибудь скукотой из дефицита иностранных математических изданий.

Итак — ужин. Шипят антрекоты на сковороде, тает масло на теплой корочке хлеба, плывет из приемника баюкающий блюз…

— С приездом! — Он поднял бокал, мигнул своему расплывающемуся двойнику в темноте окна и пригубил вино — чуть сладкое, с водянистым привкусом ягодной мякоти.

Теплая волна хмеля дурманцем отдалась в голове. Стало осоловело спокойно, печально. Мелькнул обрывочной чередой воспоминаний прошедший день: Глинский, Таня, путаные переходы клиники, Соловьев, его одержимые глаза на беспомощном, детском лице… Нет, он не испытывал к врачу антипатии. Теперь это поверхностное чувство ушло; оно было мелким, возникшим в ожесточении против того, чья идея отрицала осуществление идей собственных, хотя — каких идей? Скорее привычку не омраченной заботами жизни. Втайне он даже завидовал ему, как завидовал всякому, знавшему свое предназначение, но и это ровным счетом ничего не меняло — новый проект мешал, и его предстояло свести на нет. Существовало, правда, одно неприятное умозреньице: больные… Но кто они? Они абстрактны… Да и как на существующей пещерной базе сделать для них эффективный прибор? Нет, тут нужны иные технологии, а создание их — это десятилетия, или же — закупка уже готового материала на Западе. Тут-то можно и расстараться, но кто утвердит в расходную часть миллионы твердой валюты? Уж он-то, Прошин, знает, что пробить этакую сумму у властьпридержащих немыслимо. Так что: кто виноват? Вот уж точно не он!

Прошин спихнул посуду в раковину и недовольно покосился на приемник. Музыка давно кончилась, и далекий зарубежный диктор бубнил металлическим голосом новости. Впрочем, на русском языке. Он покрутил регулятор настройки, но никакой подходящей мелодии не нашел. Эфир пищал, стрелял точками-тире, взрывался какофонией звуков, выплевывал обрывки фраз. Порошин вдавил штырь антенны в корпус приемника и плеснул вино в бокал. Голова звенела в такт с лампами дневного освещения. Отдающий медком дым стлался по забытой в пепельнице сигарете. Скучно. И все его вечера таковы. В них отрадны первые минуты, когда готовится еда, играет музыка и будоражит голодная мысль об ужине. Потом музыка ускользает, приходит ленивая сытость, замирает перед глазами недопитая бутылка, и остается только сидеть и смотреть в окно — то безмятежно синее летом, то мутное от натеков льда зимой, то черное, в переплетающихся струйках бесконечного дождя, как сейчас, осенью. Ничего не поделаешь — закон компенсации. Платить полагается за все. Иногда воздают и не замечая того, иногда — замечая уже поздно, иногда — обдуманно и привычно, как он — скукой за прелести одиночества. Но только ли скукой? А Оля, сын? Он платит ими постоянно, едва ли не каждый день, вспоминая тех, кого бросил ради исполненной мечты уединения в этих стенах, где существует то, чего он хотел раньше: изысканные жратва и вино, первосортная бытовая техника, антикварная мебель и уникальный иконостас, реставрированный мастерами из Третьяковки. Нет, он не поклонялся вещам, хотя питал страстишку к самым дорогим, недоступным, однако бестрепетно мог бы отдать все праведно и неправедно приобретенное за возвращение той, которую любил и — предал! Но обмен произведен и, как всякий крупный обмен, необратим. А потому — забыть о нем. Забыть!

Глинский явился раздраженным. Даже скорее каким-то обеспокоенным, дерганым, таким, каким показался Прошину с утра.

— Милый Сержик, — ангельски улыбнулся Прошин, усаживая его в кресло и наполняя фужеры. — Весь день меня удручал вопрос: почему ты так странно ко мне изменился? Что за тон? Я просто убит… — Он подождал, пока тот выпьет вино. — Что с тобой? Или снова влюбился? Кто же эта новая фаворитка, если не секрет?

— Воронина, — с насмешливым вызовом сказал Глинский.

— Так, — посерьезнел Прошин. — Дожили. У вас что — действительно любовь?

— Хотя бы. Что-то не нравится?

— Безусловно, — тихо ответил Прошин. — Не нравится. Ни хамские твои манеры… — Он помедлил. — Ни то, что некая дура, свихнутая на всякого рода идеалах девка заразила тебя, полагаю, своим мировоззрением идиота-идеалиста. Вот откуда ветерок, понял. Да это же чушь, Серега, что ты! Хотя… — Он досадливо отвернулся. — В данных ситуациях не переубедишь. Тормоз рассудка срабатывает с роковым запозданием. Но все же попробуем нажать на него извне. Итак. Положим, ты на ней женишься. Вообразим этакое несчастье… А что значит семья? Это либо борьба, либо подчинение одного человека другому. Сейчас ты скажешь жалкое слово: а гармония? Я отвечу. Гармония — состояние неустойчивое, противоречащее закону жизни, закону развития. Люди стараются доминировать друг над другом всегда, подчас бессознательно — это основа человеческих взаимоотношений. А Наталья, по моим подозрениям, кроме того, с дурным бабьим комплексом: с одной стороны, ей хочется властвовать, с другой — подчиняться. Запутаешься! Добавлю еще несколько слов из разряда на сей день бесполезных. Добавлю для очистки совести. Наталья — женщина с характером из твердого материала. Пятки она тебе перед сном чесать не будет, не надейся. Более того. Она потребует внимания, уважения, такта. Дело — чрезвычайно утомительное!

— Ноя люблю ее, люблю! — выпалил Сергей и осекся; в глазах Прошина застыли жалость и ироническое презрение.

— Дурак ты, — сказал он беззлобно. — Ну да твое дело… Хотя, если обратиться к сфере материальной, и мое тоже. А потому обратимся. Что мы видим? Вначале вашу зарплату. Составляет она цифирь скромную. Забудем о ней. Но вот зарплата кончается, и начинаются всякого рода затемненные доходы. А командировочки? Кроме стабильного финансового благоденствия и поездок обременяет вас, значит, и льготный рабочий режим, и либерал начальник, то есть я, он же ваш лучший друг… Да?

— Это мещанство, Леша, — сказал Глинский, почесав бровь.

— Не надо, — поморщился Прошин. — Так говорят неудачники в беспомощной зависти своей. Или объевшиеся. Я всего лишь перечислил необходимый набор материальных благ, дающих свободу к приобретению благ духовных. Свободу и желание! — Он развалился в кресле, стряхнув пепел в хрустальный подносик, протянутый любезным чертиком из цветного стекла. — И тут — Воронина. Я сталкивался с ней не раз и четко уяснил: эта девочка не способна ни на какой компромисс. А ты… Ну, не получится у вас… В итоге тебя с негодованием отвергнут. Ладно так, а то — на суд общественности, вдохновленной строительством коммунизма. Во. На пару со мной. Старик, это же бочка дегтя к нашей ложечке меда! Ты же не будешь все время играть роль святоши..

— Набожностью грешить не намерен, — устало отозвался Сергей, — но с махинациями хватит. Наукой надо заниматься. Дело в жизни должно быть.

Прошин не ответил. Встал, подошел к окну, уперся лбом в холодное влажное стекло. Стучал дождь по асфальту. Мелькали зонтики запоздалых прохожих. С мокрым шипением проносились машины. В лужах, дрожа, светились неоновые заповеди: «Пейте…», «Храните…», «Летайте»… И тут ясно открылась суть происходящего: единственный, кто был рядом, кто тянулся за ним, как нить за иглой долгие годы, уходит. И чем удержать его? Угрозами, уговорами? Нет. Тут надо… тонко. А он? Лекции начал читать, захлебываясь в пошлой мудрости обывателя. И всегда так! Вот и прозевал парня. Воистину — проворонил! А промашка — что не уяснил, какая у него в жизни цель, она ведь двигатель всего; пойми сперва, чего у человека нет, потому как к тому человек стремится, чего не имеет, а что имеет, то ему без особого интереса, то уже пройденное, привычное, а иной раз и вовсе не надобное.

— Серега, — проникновенно начал он. — Прости меня, старого крокодила, я говорил… нехорошо. Но ты пойми — я просто в отчаянии! И сознайся: ты же клюнул на экстерьер… так? Да. Внешние данные там впечатляющие. Однако она — человек, чуждый тебе по духу. А если по большому счету, то ты занят наукой, и твои сегодняшние успехи более чем серьезны. А ученый должен быть один, как писатель или художник. Ученый — личность раскрепощенная. Во всяком случае, лет до сорока… пяти. И не о женщинах думать надо, а о диссертации. Женщины — они что… Они все примерно одинаковы… А мы с тобой возьмем академическую проблемку, создадим тебе условия… Анализатор этот — по боку…

— Как… это? — насторожился Глинский.

— Ну, в том смысле, что не буду тебя… загружать работой по теме, — объяснил Прошин, чувствуя, что еще немного — и стукнет компаньона по голове.

— Диссертацию я хотел как раз и сделать на анализаторе! — воодушевленно сообщил Глинский.

— И чудно, — помрачнел Прошин. — Раз хотел… — Он вспомнил Таню, отметил, что надо прихватить бутылку «Изабеллы» и служебные даровые талоны на такси. Пора. Отдых. Все. Обрыдло! Сволочи и неврастеники!

— Леш, — втолковывал Глинский. — Но ведь не тот возраст… А все один да один…

— Иди на улицу и поймай такси, — оборвал его Прошин. — Ты дурак, и ты меня утомил.

Они шли, держась за руки, в тугой безмолвной темноте. Отца Алексей не видел, лишь ощущал его ладонь — широкую и сильную — своей детской доверчивой ладошкой. А затем вспыхнула забытая картина: дребезжащие на булыжнике мостовых трамваи, калейдоскоп толпы, снежинки тополиного пуха… Пыльное городское лето.

«Папочка… — подумал Прошин. — Боже мой, папочка…» Он припал к руке отца щекой, боясь ее исчезновения, но тут будто кто-то равнодушно щелкнул выключателем, и он растерянно понял: сон…

Он нехотя разлепил тяжелые от слез веки. В теплый полумрак комнаты, сквозь щелку неплотно сдвинутых штор, вползал размытый свет октябрьского утра. На фарфоровой тарелке часов, расписанной знаками Зодиака, копья стрелок вонзились в игриво задравшего хвост Льва. Без двадцати пяти семь. Рано…

Он вытер слезы ладонью, еще хранившей прикосновение руки отца, закрыл глаза и вновь попытался скользнуть в то ужасающе далекое лето, возвратиться в которое хотелось навсегда. Но — безуспешно; лихорадочное желание ухватить нить потерянного сна пробудило его окончательно.

— Не выйдет, — прошептал он в пустом, отрешенном раздумье. — Только кошмары с готовностью тянут нас в свою хохочущую бездну, а эти сны сверкают и гаснут, оставляя слезы утрат и страх перед огромностью прожитого…

Фраза внезапно получалась округлой и красивой, удивив его; всплыла мысль о похороненном поэтическом даровании. Даже припомнился стишок, сочиненный когда-то в детстве: «…спят громады арбатских домов, провода гулко стонут от снега, и горбатые спины мостов упираются в звездное небо». Сладкий наркотик утреннего сна расположил его к сентиментальности, и Прошин наслаждался этим так редко приходящим к нему чувством, как кружкой холодной воды после бани. Вспомнились субботние вечера, когда приезжал к отцу на работу, стоял у тяжелых стеклянных дверей в вестибюле и счастливо улыбался, видя — отец, худощавый, уверенный, сбегает по лестнице, на ходу вынимая пропуск из пиджака.

И вот тогда, взявшись за руки, они шли на рынок, а откуда они уезжали на дачу. Сколько было этих одинаковых, но прекрасных дней, слившихся в картину ушедшего сна: в теплые улицы, пыльные душистые липы, красно-желтые трамваи, пушистые от тополиного пуха коврики луж и ощущение себя — маленького, но всесильного, потому что тот, кто идет рядом, — самый умный, смелый и добрый человек на земле.

Сейчас-то ясно, что был он никакой не «самый», и не на кого теперь смотреть, как на «самого», вот только чуточку жаль, что никто не смотрит так на тебя восторженными глазами мальчишки.

…Они уезжали на дачу, вечно попадая в переполненную, уже отходящую электричку, но отец все-таки успевал купить ему два запотевших стаканчика с нежно-розовым клюквенным мороженым. — Его всегда продавал у касс один и тот же старик с обрюзгшим темным лицом, грубыми руками, в белом халате и шерстяной кепке. Старик жевал фиолетовыми губами потухший чинарик, вытирал рукавом слезящиеся глаза, тяжело кряхтел и всякий раз обсчитывал отца ровно на две копейки. И они, сев в электричку, смеялись над этим стариком; вагон мягко покачивался, заходящее солнце бежало наперегонки с электричкой, жизни не было конца и не верилось, что таковой может быть… А он был.

Прошин плакал, удивляясь себе — не разучился… Потом встал, запахнулся в халат и подошел к окну. Уже рассвело… Улица была пустынной. Облетевшая листва жалась к краям холодных сухих тротуаров. Пронесся и растаял далекий шум ранней машины. Суббота. Октябрь. Осень.

После завтрака, сам не зная зачем, он отправился в гараж и, только когда распахнул тяжелую стальную дверь, понял, что сейчас поедет на дачу. На дачу, не виденную уже лет двадцать… И тут же подумалось: все дома давно заперты, в поселке никого, и властвует над всем лишь стылая осенняя грусть… А впрочем, кто ему был нужен?

Из приоткрытого оконца лицо сек сухой, злой ветерок. Стрелка спидометра прилипла к крайней отметке.

По обочине сначала тянулись чахлые от дорожной грязи кустарники. А потом начался лес… Он незаметно наступал на дорогу из-за скошенных полей, блестевших в изморози, застывал над асфальтовой просекой шоссе, по-осеннему неприветливый, с траурной хвоей сосен, скелетами осин, торчащими из медных сугробов опавшей с них листвы, потом опять уходил от дороги, убегая к горизонту, и тогда в окне пролетали аккуратные кубики дач и — вновь вырастал у обочины.

У отца никогда не было машины. Да и денег на нее не было, хотя зарабатывал много: тратил их не считая, легко и безалаберно, за что мать устраивала регулярные скандалы: на книжке ни шиша, с долгами век не расплатиться, а перед первым проходимцем — карман наизнанку. Насчет первого проходимца обстояло так: отец получил премию, и в магазине, где покупал с Алексеем торт, к ним подошел человек: пенсне с цепочкой, обвислый портфель и галстук-бабочка, повязанный на клетчатой байковой рубашке.

— Доцент Веселовский, — представился он, шаркнув сандалеткой. — Не могли бы вы, в силу человеческого взаимопонимания, одолжить мне не хватающий на хлеб рубль. Скажите адрес, и я сегодня же верну. Только бедственное положение трагически вынуждает меня снизойти…

Отец дал два рубля, и доцент с такой благодарностью принял их, что даже Леша понял: адрес доценту уже ни к чему… Тем более, отойдя два шага, они услышали его голос:

— Коллега, есть стакан и руль… — И увидели рядом с водевильной фигурой Веселовского стыд и позор родного микрорайона — алкоголика Яшу со странной кличкой Гипофиз, чьи похождения регулярно освещались стенной печатью, вывешенной около штаба дружины.

Мать не могла забыть эти два рубля два года.

Сложным было отношение Прошина к матери. Конечно же как сын, он дорожил ею, а значит — любил, но все-таки они были чужими. Характер ее — жестокий, властный — исключал участие, ласку; возражений она не терпела и била сына за любую провинность. И он боялся ее, и страх тот поселился в нем надолго, со временем превращаясь в ленивую, дремлющую неприязнь. Встречался он с матерью редко, а уж если и навещал ее, то, как правило, по обязательству: поздравить с днем рождения или еще с каким календарным праздником и — побыстрее уйти. А забыл он ей все, как старался забывать всем, причинившим ему зло, хотя те, кому зло приносил он, ему не прощали. Забыл побои и унижения, забыл даже ее ложь отцу, любившему ее и презираемому ею. А подчас становилось ее жаль… все плохое в ней было от того счастья, что не нашло ее, что она искала и тоже не нашла…

Двигатель «Волги» пел; карабкались на пригорок ажурные ракеты высоковольтных башен, и провода их, как связки альпинистов, с утомляющей однообразностью провисали и вновь лениво поднимались навстречу очередному столбу. А вот и покореженные прутья ворот поселка, вот застывшая от морозца грязь на аллее между дачами, вот и все…

Машину он оставил у забора и сквозь штакетник зачарованно посмотрел на старый, вросший в землю дом… Дача была оставлена до лета. Тяжелая, ржавая диагональ стальной полосы с узлом новенького замка перечеркнула покоробившуюся фанерную дверь. Когда-то от любил сидеть на этом теплом от солнца крылечке, рассматривая бревенчатую стену в блекло-голубых чешуйках краски и паучков, бегающих в расселинах досок.

А как-то он поймал такого паучка и бездумно начал отрывать ему длинные, ломкие волоски ножек…

— Что ты делаешь?!

Он увидел ошеломленное лицо отца, растерянно отщелкнул паучка в сторону и, смутно чувствуя за собой вину, начал говорить: подумаешь, паук какой-то…

Собственно, и сейчас, взрослый, он понимал, что поступил, в сущности, нехорошо, но действительно… подумаешь…

Через много лет отец скажет ему грустно:

— Странный ты был человек. Дан есть. Природу любил, музыку, стихи сочинял… А паукам отрывал ноги.

Отец сказал это на Кубе, в «Тропикане» — огромном, открытом ресторане-парке. Встретились они там случайно: Прошин поехал тогда в свою первую командировку за рубеж, а отец работал на Кубе уже год…

В жирной тропической зелени, закрывавшей небо, горели разноцветные светильники, звонкий тенор пел под гитару на небольшой эстраде; отец сидел за столиком вместе с каким-то добродушным полным кубинцем и сказал ему, увидев Алексея:

— А это… мой сын.

Потом они долго сидели втроем, Прошин шутил, кубинец смеялся, все было мило; но с таким же, сегодняшним ужасом — отдаленным, жившим как бы вне его — он сознавал, что детство-то ушло, и человек с усталыми глазами, сидящий напротив, — уже не бог, а такой же, как он сам. Только менее сильный, менее, возможно, умный и более старый… И все. А потом кубинец ушел, смеяться над остротами Алексея стало некому, они молчали, и вдруг отец сказал:

— Странный ты был человек. Дай есть. Природу любил, музыку, стихи сочинял… А паукам отрывал ноги.

Прошин, опустив глаза, ничего не ответил.

Это последняя их встреча. А может, последний день детства…

Дача, дача… Клен со свернувшимися в трубочки от мороза листьями, под ним задернутый инеем столик — отец смастерил его вместе с ним, Алексеем… Все прошло, все.

Аллея пронеслась под колесами, незаметно превратясь в тропинку через березовую рощу. «Волга» клюнула носом и остановилась. Он вылез из машины, опустился на сырой, треснутый пень. Темный, прихваченный ледком пруд лежал перед ним. Поникшая осока, твердая глина берега и красный, в бурых оспинах лист осины, скользящий по стылой плоскости воды…

Здесь ушло от него детство… Да, здесь.

…После дачной вечеринки, все расходились спать, и какая-то приятельница родителей, держа в руке папиросу и блестя золотой коронкой, тихо выговаривала отцу в коридоре:

— …знаю я эти «дома отдыха» от мужей, и ее знаю; не знаю только, почему ты валандаешься с последствием ее неудачного романа, делая вид, будто все хорошо.

— Прекрати… — шептал отец. — Не надо… Леша услышит.

А он слышал это за кричащей подлым скрипом дверью, слышал! И ухающий бой впервые занывшего сердца звоном отдавался в голове, и мысли были такими, как этот бой, — оглушительными, упруго жахающими; мысли о том, что сейчас, сегодня, произошло непоправимое!

Он отошел от двери, громко протопал до нее вновь, вышел, улыбнувшись разом притихшим взрослым, и с этой застывшей улыбкой зашагал по аллее все быстрее, быстрее и, уже добежав до поляны, уткнулся в траву лицом и расплакался…

Он так никого и не потревожил вопросами и обвинениями, а когда после развода мать, запинаясь, принялась рассказывать ему о подлинном отце, ему было тягостно от ее жалкого, сдавленного голоса и хотелось помочь ей выдавить эти уже совсем не страшные слова…

Затем появился Бегунов. Отец. Да какой там отец… Отец был один, один и остался. И ни за что на свете Прошин не мог сказать этому чужому человеку «отец», «папа»… Ни за что! Но отношения их складывались вполне миролюбиво. Не реже одного раза в неделю Бегунов встречался с ним, вел унылые разговоры о перспективности научного творчества, давал советы и деньги… Алексей брал и то и другое… И вдруг как бы проснулся. Они сидели за столом — мать, Бегунов, — пили чай и вели чинную беседу о выборе вуза. Старшее поколение напирало на поступление в вуз технический, где новоявленный папа читал лекции, Прошин кивал, глядя в пространство, потом взял со стола хрустальную сахарницу, повертел ее в руках, разглядывая, и грохнул об пол. Встал, опрокинул стул и ушел из дома. В тот же вечер он приехал к отцу. У того была какая-то женщина, и Алексей, не разобрав, что к чему, оскорбил и его…

Месяц он шатался по приятелям, пил, собирался поступить в какой-то театральный институт, но, так и не решив, в какой именно, попал в другой институт — в армию. И годы службы, тянувшиеся в радости прошедшего часа и в тоске предстоящего, годы, оставившие в памяти жгучие ветры, голую землю Севера, пухнущие от работы руки, сырые гимнастерки и вонючие сапоги, как бы сурово внушили ему: не дури. И он не стал дурить. Было печально и пусто. Армия осталась позади, впереди не было ничего. Люди казались мелкими, живущими в сложных расчетах своих копеечных дел, друзей не было… Цели не существовало. Отец со своей новой семьей стал чужим, хлопотливый Бегунов тихо надоедал… А жить было надо. И он пошел в этот технический вуз, он зубрил муторные, всегда отвращавшие его предметы, ненавидя учебу, жизнь, ненавидя всех, ненавидя себя… И тут возник в нем некто — умный, коварный, деятельный, — что был назван Вторым. Второй защищал, он создавал устав того, что можно делать и чего делать нельзя, изредка разрешая устав нарушить, но обычно либо чтобы проучить, либо дать разрядку… Скверное существо родилось в нем, но заботливое и сильное; и он всегда внимал его благостному, подлому шепотку.

Прошин пересел на краешек сиденья машины, щелкнул клавишей магнитофона. Серебристые молоточки зазвенели в воздухе. Похоронно затрепетали органные ноты, уносясь в небо, срезая сухие пятачки березовых листьев, падающих на ветровое стекло… Бах.

Он сидел, понимая, что со стороны это выглядит красивенько и дешево, как провинциальное актерство, что весь этот спектакль затеян им с целью отрепетировать свои чувства — вернее, свое представление о чувствах, должных охватить человека в День воспоминаний, что это игра перед самим собой. Но все же ему было грустно, бесконечно грустно и приятно от этой грусти; было хорошо, а значит — пусть так и будет… Но все же почему он приехал сюда?

Наверное, так решил тот, Второй, сидевший в нем. Тот, кто заставил его плакать сонными, сладкими слезами — автор и режиссер спектакля… А может, его слуга и властитель тут ни при чем. Может, он только выдумка… Может, ему самому, Леше Прошину, было необходимо увидеть эту дачу, рощу, сидеть вот так под низким осенним небом, слушая стоны деревьев, черно-мраморную музыку и кричащую стынь осеннего пруда. Сознавая, что, в общем-то, все это позерство…

Алексей потянулся к дверце. Маленькая капля дождя ужалила его в лицо.

«Быстрее сматываться! — подумалось деловито. — Дорогу размоет — не выберешься…»

И, выехав на аллею, даже не оглянувшись на дачу, он рванул к воротам поселка. А на шоссе, тупо глядя на «дворники», усердно сметающие струйки воды, решил еще раз приехать в свое детство, всегда ждущее его в этой роще, за день до смерти. Он был уверен, что узнает заранее, когда умрет, потому что за день до смерти ему должен присниться сегодняшний сон…

Глава 2

И выпал снег.

Он уже подъезжал к городу, когда мглисто и сумеречно заволокло небо, и давящая тишина ненастья, что на какой-то миг поглотила все звуки, вдруг, словно не совладав с ними, обрушилась на летящую в глаза дорогу посвистом ветра и беснующейся круговертью снежинок, хлопотно хоронивших под собой осень.

У остановки такси Прошин притормозил — с карбюратора слетел горшок воздушного фильтра. Затягивая болт, услышал: «Не подвезете?» — и, скосив глаза, увидел женщину: легкое пальтишко, измерзшиеся руки, мокрая челка волос, бледное красивое лицо — чуть усталое и потому показавшееся Прошину каким-то беззащитно-одухотворенным.

— Садитесь, конечно, — сказал он с внезапной сердечностью.

Ехали молча. В итоге это подействовало на него удручающе.

— Погода, однако… — сказал он, кашлянув в кулак. — Терпеть не могу осень и зиму.

Ответа не последовало. Она думала о чем-то своем и поддерживать разговор не собиралась, вероятно, принимая его за левака, зарабатывающего на бензин для своей обожаемой телеги.

— Противная погода, — подтвердил он за нее. — Вообще осень и зиму не выношу просто физически!

— Слушайте, — сказала она. — А… быстрее вы как, способны?

— Быстро поедешь, тихо понесут, — мрачно проронил Прошин, задетый ее тоном. И чего ради он взялся везти ее? Зачем этот классический разговор с уклоном в метеорологию… Дурачок.

Но с каждым мгновением его привлекало в ней нечто неуловимо близкое, волнующее; и хотелось говорить, но не так — бросая слова, словно камушки в пропасть, и прислушиваясь: отозвались или нет? — а просто болтать, как старым знакомым, столкнувшимся в городском круговороте после долгой разлуки.

На светофоре он остановился, простецки улыбаясь, спросил:

— Вас как зовут, простите?

— Зовут? — В глазах ее мелькнул юмор. — Ира. Но, уверяю вас, можно обойтись без этого… Вы меня отвезете, я заплачу, и мы, обоюдно довольные, расстанемся.

— Закон, — сказал Прошин, — осуждает использование личного автотранспорта с целях наживы. И я следую этому закону. А имя ваше понадобилось, потому как собираюсь преподнести небольшой подарок. Чтобы знать, кому даришь, что ли… — Он отстегнул от ключа машины брелок — деревянного слоника. — Возьмите… Говорят, слон приносит охапки счастья.

— Спасибо, — она растерянно улыбнулась. — Это сандал?

— Сандал. Кстати, мое имя Алексей. Так что будем знакомы.

— Будем. — Она положила брелок с сумочку и накинула на свои бронзовые волосы платок. — И… стоп, пожалуйста. Мой дом.

Он покорно принял вправо и остановился. И стало не по себе оттого, что сейчас она выйдет, опустеет машина, пустая квартира и пустой вечер поглотят его, и, пересаживаясь с кресла на тахту и с тахты на кресло, он будет курить, думать о ней и жалеть, что им уже никогда не встретиться…

— Дверца не открывается, — сказала она.

— Что? Ах, да… сейчас. Ира… извините… дайте мне свой телефон!

— Те-ле-фон? — Она полупрезрительно усмехнулась, но все-таки, будто потакая его чудачеству, вырвала страничку из записной книжки, торопливо написала семь цифр.

— Спасибо. — Он потянулся к двери и, наклонившись, вдохнул запах ее волос.

Но волосы ничем не пахли. И это неожиданно поразило его.

А когда она ушла, когда краешек ее пальто мелькнул и скрылся в темноте подъезда, он с недоумением сознался себе, что она нравится ему, и даже больше, чем нравится, что казалось невероятным; ведь любовь была для него лишь словом, определением забытого, бесповоротно утерянного и вспоминаемого, как горячка давно исцеленной болезни. Он словно чувствовал в себе лопнувшую струну, чье воссоздание если не исключалось, то было напрасно, потому что не издать ей уже чистого звука; он уверился, что лишен такого дара — любить, и иногда мимолетно грустил об этой своей ущербности, видя иных — околдованных, трогательно слепых, на мгновение вставших над миром — тех, кто мог любить и любил.

И сейчас, бестолково слоняясь из комнаты в комнату, он убеждал себя, что все это чушь, наваждение; пройдет месяц знакомства, и вновь никто и ничто не будет нужным, кроме великолепия своего одиночества; что это порыв, порыв приятный, ему необходим такой допинг, и тот, Второй, тоже знал: так надо, пусть всколыхнет застой души новое приключеньице, пародия на любовь…

Он заставил себя успокоиться и принялся разбирать недостатки ее внешности. Но они казались такими милыми…

«Ирина… — думал Прошин, поражаясь себе. — Имя-то какое… Снежком свежим пахнет… Чего это я, а?»

— Ну, приехали, — вдумчиво сказал он, покачиваясь на пятках перед зеркалом. — Скоро начнем петь серенады.

Прошин отшагал по коридору, оклеенному обоями стенгазет и плакатов, и вошел в кабинет Бегунова. Совещание начальников лабораторий уже началось, и он удовлетворенно отметил выигрыш пяти минут опоздания у нудного часа высиживания на стуле под жужжание трех десятков голосов. Он извинился, бесшумно скользнул на свое место и погрузился в раздумье, благо повод имелся значительный. Вчера, изучая набросок схемы анализатора, он наткнулся на любопытный факт: разработка датчика давала возможность расширения кандидатской. Конечно, границы расширения до докторской не простирались, тут не хватало еще многого, более того — основы основ: центральной идеи; но факт оставался фактом — конструирование прибора пересекалось с прежней диссертацией.

— Леш… — шепнул ему сидевший рядом Михайлов. — В Австралию еду, слышал? В гости к кенгуру. На год.

— Товарищи… — нахмурился Бегунов.

Михайлов понимающе поднял руку и умолк.

— Михайлову не терпится поделиться новостью, — объяснил Бегунов присутствующим. — Дело в том, что австралийцы предлагают нам обмен специалистами, посылая в наш институт своего сотрудника и приглашая к себе нашего. Кто наш сотрудник — догадаться не трудно. Теперь так… — Он раскрыл кожаную ярко-красную папку с золотым гербом, надел очки и начал перебирать бумаги. — Мы получили заказ на разработку аппаратуры для института океанологии…

Все спрятали таза. Работы хватало у каждого, а документы, извлеченные из хорошо и печально известной алой папки, предполагали жесткие сроки, полную отдачу и серьезные неприятности в случае срывов. Боязливое шушуканье горохом просыпалось по рядам. Прошин взглянул на Михайлова. Тот сидел и улыбался. Ему было на все наплевать. Он вышел из игры, и на нем скрещивались неприязненные взгляды тех, кто с трепетом ожидал падения меча. Но директор пока медлил опустить его на чью-либо голову, объясняя назначение подводной аппаратуры, суля командировку в Крым, отведенную для испытаний…

Работа вырисовывалась нетрудной, но кропотливой, и Прошин невольно прикинул — успел бы он с ней к лету или нет? В самом деле — если не Тасманово море, так хотя бы Черное… И — осенило! Без логических связок, молниеносно, подобно магниту, притягивающему россыпь железных опилок, выстроился перед ним план, воедино собравший все исподволь копошившиеся мыслишки. Прибор для океанологов как раз и был третьей частью, четко стыковавшейся и с кандидатской, и с анализатором. Итак — докторская. Бесполезная, с расплывчатой идейкой практического применения, но при желании можно внушить, что и трактор, всунь ему в кабину водопроводную трубу — танк! Неужели… шанс?

— Простите, — подал голос Прошин. — Я не хочу вмешиваться в планы руководства, но, учитывая загруженность наших лабораторий, предлагаю отдать эту работу мне.

— Вы берете на себя большую ответственность, — предупредил Бегунов. — У вас и без того серьезная тема.

— Знаю.

Прошин отправился к себе, провожаемый одобрительными взорами коллег.

— На морской песочек потянуло, — прозвучала за спиной реплика Михайлова и, вслед за ней, — чей-то смешок.

Но он не обернулся. Ему было легко. Балласт бездеятельности оборвался, брякнувшись за спиной, появилась цель, далекая, сложная, но только такие он и признавал, презирая стрелявших в упор. Те, кто лупит в упор, не стрелки, те много не настреляют…

Он еще раз взвесил каждый пунктик плана: кандидатская — деталь готовая, почистить ее, снять шелуху… Затем — датчик. Эту деталь вытачивает лаборатория. И морской прибор. Окрестим его… «Лангуст». И надо для него дать мастеру свой резец, неудобный, явно не тот, но в правильности подбора резца мастера придется убедить.

Он осторожно покусывал губы, и глаза его смеялись. Он действительно был счастлив, хотя сам не понимал отчего. Но вспомнилась Ирина, семь цифр-закорючек, перенесенных с клочка бумаги в записную книжку, и он — анатом своих чувств — также связал их строгой схемой и подвел итог, вышедший отменным: приятный кавардак любви царил в душе; начиналась Игра! — и ее захватывающая прелесть, отзывавшаяся щекотным холодком в груди, преисполняла его смыслом. А может, лишь иллюзией смысла. Но какая в конце концов разница?

В кабинете он застал Глинского. Тот нервно загасил сигарету и ломким визгливым голосом закричал:

— Ты когда-нибудь уволишь эту пьянь или нет?!

Лицо Сергея пылало, волосы были растрепаны, глаза сверкали бешенством. Вернее, сверкал один глаз; второй заплыл, свирепо тлея в здоровенном багровом синяке.

— О, — Прошин поправил очки. — Какая странная производственная травма…

Глинского затрясло.

— Если бы не Чукавин….

— Постой, паровоз, — сказал Прошин. — По порядку, пожалуйста.

— По порядку… — Глинский сопел, едва не плача. — Стою с Наташей. Говорим. Вдруг — Авдеев. Так и так, разрешите на минутку… Меня, значит. Сам — в дупель. Торчит как лом. Ну, вышли. И тут, представь, подзаборное заявленьице: «Если не оставишь ее…» Я его конечно, послал. Ну и… — Он приложил к глазу пятак.

«Как незаметно наступила зима, — думал Прошин, всматриваясь в искрящийся снежком дворик НИИ, исполосанный темными лентами следов автомобильный шин. — Наступила, похоронила под снегом грязь, мокрые листья, чьи-то обиды…»

— Я в суд на него, сволочь, подам! — заявил Глинский, давясь злобой.

Прошин очнулся.

— В суд не надо, — отсоветовал он. — Возня. Я уволю его, и все. Но вовсе не из сострадания к твоему фингалу. Мне просто не нужны разносы от начальства по милости двух петухов, устраивающих дуэль из-за какой-то курицы.

Сергей сжал кулаки, но Прошин, приняв рассеянный вид, отвернулся.

Когда Глинский удалился, Прошин вызвал Авдеева.

Коля Авдеев был гордостью и горем лаборатории. Талант и пьяница. Любая ужасающая в своей мудрености задача решалась им быстро и просто, хотя никаких печатных трудов, степеней и прочих заслуг за Колей не числились.

Через несколько минут голова инженера робко просунулась в дверь. Авдеев молчал. Прошин тоже.

— Ну ладно, — наконец сдался Алексей. — У тебя есть что-нибудь еще там, за дверью?

— Есть, — застенчиво призналась голова.

— Тогда заходи сюда весь!

Авдеев, поразмыслив, повиновался.

— Садись, убогий, — сказал Прошин дружелюбно. Он открыл сейф и, не сводя с собеседника насмешливых глаз, вытащил ворох бумаг. — О! Полное собрание твоих объяснительных. За опоздания на работу, уходы с нее… за появление в состоянии определенном… Сейчас ты напишешь еще одно произведение. Повесть о том, как поссорились Николай Иванович и Сергей Анатольевич. Пиши, Гоголь. Или… Мопассан, а?

— А что так? — Прошин откинулся в кресле, прищурил глаза. — Грамоте разучился? Нет? Тогда пиши, лапочка, пиши. И слезно моли о пощаде. Раскаяние — путь к спасению. А если серьезно, Коля, то ты распустился. Каждый день под мухой, как это, а? Вчера ты пил, сегодня человека изувечил, завтра прирежешь кого-нибудь. Давай-ка, в самом деле… пиши. По-хорошему, по бумаге… По собственному, пиши, желанию…

— Леша, прости. Я больше….

— Не надо детсадовских извинений! Пиши! Все!

— Увольняешь, — с пьяным сарказмом сказал Авдеев. — А кто диссертацию тебе сделал — это, значит, шабаш, да? Забыто?

— Ну и сделал, — Прошин протирал краем портьеры свои ультрамодные очки. — Только зачем попрекать? Тогда ты нуждался в быстрых деньгах и получил их. Ну что смотришь на меня, как упырь? Давай лучше объясни функцию тупого угла в любовном треугольнике. А мы, для общего развития, послушаем…

— Заткнись, — процедил Авдеев, раздув ноздри.

— Ах, страшно-то как! — всплеснул руками Прошин. — Еще разок, только на октаву ниже и продаю тебя на роль Бармалея в Театр юного зрителя. Ты похож, кстати. Ходишь, как пьяный леший: небрит, костюм в пятнах, ботинки клоуна… — Он с отвращением посмотрел на инженера.

Испитый, с сеткой малиновых сосудиков на опухших веках, тот, ссутулившись, сидел на стуле, приглаживая узловатой рукой спутанные тусклые волосы.

И вдруг в Прошине будто что-то мягко шевельнулось, и прорезался тоненько голосок Второго: «Бери этого типа за глотку и вытряхивай из него докторскую. Сам не справишься».

— Да ты пойми, — Авдеев перегнулся через стол, сблизившись лицом с Прошиным. — Пойми, — страдальчески обнажая в оскале бледные десны, цедил он, и слюна пузырилась в уголках рта. — Она же Сереге вроде забавы! А мне… Нельзя мне от нее, Леха!

— Да сядь ты! — Прошин поморщился от сладковатого перегара, пахнувшего в лицо. — Сядь…

— Не могу уйти, нельзя… никак… — зажмурив глаза и мотая головой, выговаривал тот.

— Тихо ты! — Прошин на цыпочках подошел к двери, открыл ее, затем закрыл вновь. — Вот что, — сказал, зевая. — Иди-ка ты, Коля, домой. Проспись. Потом сполосни морду свою наглую, подстриги патлы эти декадентские — и марш в магазин. Выделяю тебе две сотни. Как лорда тебя на них не оденут, но за человека с пропиской сойдешь. А то будто макака. Но все туда же, по бабам! Женщина же, кстати, ценит в мужчине прежде всего чистоплотность. Это афоризм. И его необходимо запомнить.

— Ты чего, серьезно? — опешил Авдеев.

— Серьезно. — Прошин, слегка откинув голову, приближался к нему. — Я вообще серьезный человек. И с этой минуты столь же серьезно займусь тобой. Видеть тошно, как катишься ты в тартарары. Неужели самому не ясно? Пройдет год, доискришь ты остатками пропитого таланта и уедут тебя в какой-нибудь профилакторий для таких же, как ты, алконавтов, оградят от вечнозеленого змия охраной и начнут лечить гипнозом и общественно полезным трудом. Весело? А Наташу мне жаль… — продолжил он грустно. — Поразвлекается с ней Серега, и — пишите письма. Дура. Хотя, понятно: молодость… А ты, Коля, прости ей. И — спокойненько, неторопливо отбей ее. Не такое это и сложное дело. Если, конечно, взяться… Но ты измениться должен, Коля, и сильно. Главное — не пей. Моя к тебе большая просьба, мой приказ.

— Завяжем, — глухо сказал Авдеев. — Это — несомненно.

— Ступай, — равнодушно откликнулся Прошин. — И деньги возьми. — Он вытащил из стола пачку. — Да, а Наталья-то, как она к тебе? Ну, ясно. А перед Глинским извинись. Не спорь! Мало ли что… Пойдет еще плакаться в инстанции… Затем. Деньги эти… можешь не возвращать. Дарю. Я сегодня щедрый. Но только еще раз пикни насчет кандидатской!

— Забыто, — мотнул головой Авдеев.

— Провал памяти за двести рублей?

— 3-зачем рубли? Человеком надо быть. Человеком!..

— Ну иди, ладно. Утомил, собака.

Лукьянов вернулся от Прошина озабоченно мурлыкающим какой-то жизнерадостный мотивчик, нахлобучил очки на кончик носа, что сделало его похожим на старую хитрую ворону из детского мультфильма, и, громогласно объявив, чтобы ему не мешали, зарылся в бумаги.

С дотошностью корректора Лукьянов рылся в чертежах анализатора, постреливая глазом в сторону Глинского, расхаживающего мимо зеркала и изучающего безобразный, припудренный синяк.

«Авдеева не уволил, — размышлял Лукьянов. — Значит, нужен ему Авдеев. Да и понятно. Кто анализатор до конца доведет? Я — стар. Паша — поводырь никудышный, не чует главной тропы, излишне восторжен, появится новый горизонт — он к нему… Глинский? Пустышка. Хотя нет, последнее время подбрасывает идейки, зря я так про него. Просто надо оттянуть мальчишку от Прошина, пока не поздно… Воронина? Уважаю. Толковый исполнитель. Но не творец…

А что я ищу? Ах, вот… Антенны с узкой диаграммой направленности. Откуда у Леши к ним такой жгучий интерес? Стоп. Это ж его кандидатская! То бишь Авдеева. Бедный, глупый Коля… Такая элегантная диссертация… Так что же, ты, Леша, хочешь? Использовать эту работу в конструировании датчика? Чтоб добро не пропадало? Верно. А зачем маялся, щупал меня? И как понять фразу: „Главный вопрос — система опрашивания каждой антенны“? Долго он готовил ее… А фраза умная, дельная»…

— Паша! — крикнул Лукьянов Чукавину, сам между тем поглядывая на Авдеева, сидевшего неподалеку. — Наш патрон предлагает использовать свою замечательную диссертацию применительно к датчику. Я — «за».

Коля и ухом не повел. Он покачивался на стуле, глядя в экран осциллографа, на зеленую пружинку синусоиды и задумчиво грыз большую деревянную линейку.

— Видите ли, Федор Константинович, — Чукавин оглянулся на Авдеева. — Не понадобится нам его диссертация. Создавать датчик как систему узконаправленных антенн дорого, муторно… Это сложный путь. Авдеев предложил другой вариант. Небольшой датчик, похожий на согнутую под прямым углом планку, проходит над телом больного…

— Так… — Лукьянов растерянным жестом снял очки. — А… когда предложил, если не секрет?

— Уж минул час, — сказал Авдеев вскользь.

— Ценное уточнение. — Лукьянов вновь водрузил очки на нос.

Ситуация прояснялась. Прошин, вероятно, о подобной идее, отвергающей увязывание датчика с этой коммерческой диссертацией, не информирован. И если начнутся протесты и подогревания первоначального варианта, станет понятно: он на что-то нацелился. А на что?

Лукьянов потер лысину, сказал «ох» и обратил взор к Глинскому.

— Сергей… Анатольевич! — задушевно начал он. — Вы не против заняться датчиком? Совместно с Чукавиным?

— Но позвольте! — неприятно изумился тот. — Мы с Наташей уже начали работать, мы… Что это значит?!

— Это значит, — спокойно разъяснил Лукьянов, — что в интересах дела подобная раскладка сил наиболее целесообразна.

— Вы не имеете права приказывать мне! — Глинский закипал как теплое шампанское. — На это есть Прошин!

— Вы против? — Лукьянов удивленно раскрыл рот. — Я ни в коем случае не претендую на приказы, я хотел по-дружески попросить вас… Вы же устраиваете из просьбы конфликт!

Все загалдели, на тут же и смолкли: вошел Прошин.

— Что за вече? — спросил он. — Открыт новый закон природы?

Глинский, прикрывая ладонью таз, принялся изливать возмущение.

Лукьянов смотрел на него с кротостью херувима. Бесстрастно выслушав, Прошин взял со стола скрепку, распрямил ее и скучно произнес:

— Спор глуп. Нам дано дополнительное задание. Смастерить небольшой приборчик. А посему Лукьянова и Глинского прошу ознакомиться с темой «Лангуст». С этого часа она целиком и полностью принадлежит им. Думаю, друзья, их творческий союз будет прекрасен!

«Вот приедет барин, барин нас рассудит…» — Лукьянов тяжело опустился на стул.

— Приборчик на экспорт? — спросил он, моргая. — Из иностранцев кто приехал?

— Нет, — Прошин бросил сломанную скрепку на стол. — Заказ отечественных океанологов.

— То онкологи, то океанологи, — высказался кто-то.

— Минуточку… — развязно проговорил Чукавин. — Алексей… это… Вячеславович… Заявочки надо подписать. Детальки кой-какие требуются для новой системы датчика.

— Какой-такой новой системы? — холодно вопросил Прошин.

— А мы нашли путь попроще. Сканирующий датчик. Быстро, надежно, выгодно…

— И дешевле.

— Исполняйте все так, как было намечено, — отрезал Прошин. — И без самодеятельности, пожалуйста. Самодеятельность — дело наказуемое.

— Но, — запротестовал Лукьянов, — новый путь разработок не прихоть, а необходимость. Причем объективная. Во-первых, он проще…

— Да не все ли равно! — подал голос Авдеев. — Проще, сложнее… Результат-то один.

— Вот-вот, — кивнул Прошин. — Главное — принцип…

— Крепко вы, Алексей Вячеславович, диссертацию свою любите, как погляжу, — добродушно заметил Лукьянов. — Понимаю. Приятно, когда кровный труд в дело идет. Знаешь тогда, так сказать, зачем на свете живешь.

— Вот это вывод, — сказал Прошин. — Наповал. У вас что, на все случаи жизни имеются такого рода обобщеньица?

— Бывает, — грустно подтвердил Лукьянов. — Тяга, знаете ли, к философии.

— А в данном случае — к иронической, — тихо, но внятно прибавил Чукавин.

— Вот как? — одарив его надменным взглядом, сказал Прошин. — Ну, тогда позвольте помудрствовать и мне, Федор Константинович. Точнее, сделать их вашего вывода другой вывод. Вы ищете слишком простой путь к истине.

— А он сложный? — спросил Лукьянов насмешливо.

— Не знаю, — сказал Прошин. — Не знаю, есть ли таковой вообще, потому что не знаю, существует ли она — истина.

Он вернулся в свой кабинет, уселся в кресло, развернулся к окну и посмотрел вниз. Так и есть: Глинский уже пересекал дворик, направляясь к нему. Протопали шаги по коридору…

— Что за дела? — тяжело дыша, начал Глинский, едва открыв дверь. — Ты терпение мое испытываешь? Или отомстить решил?

— Слушаю ваши претензии, — сказал Прошин.

— Ах, претензии… — Тот наклонил голову. — Первая: почему не уволен Авдеев? Вторая: какого черта ты отфутболил меня на эту вонючую работу?!

— Это наука, о которой ты мечтал, мой друг, — заметил Прошин.

— Наука? Компоновка всем известных схем — наука?! Так. Спасибо. И за напарника спасибо! Ты бы мне еще Авдеева подсунул!

— А ну, — вдруг строго сказал Прошин, — покажи зубы…

— Что?

— Зубы покажи!

— Зачем?

— Покажи, говорю!

Глинский недоуменно оскалился.

— Ишь, — укоризненно сказал Прошин. — Здоровый у тебя клык вырос на Авдеева…

Сергей побледнел от обиды, закаменев лицом, губы его дрогнули, шевельнувшись в ругательстве, он повернулся к выходу, но Прошин, перегнувшись через стол, ухватил его за рукав.

— Злопамятный ты мужик, — заговорил он, посмеиваясь. — И нет в тебе великой благости человека мудрого: умения понять и простить. И чувство юмора у тебя как у носорога. Ну, получил по морде. Было. Но от кого? От влюбленного, ревнивого дурака. Кстати, раскаявшегося в этом своем хамском деянии. Забудь!

— А это?! — Сергей машинально указал на синяк.

— Пройдет.

— Так ведь и жизнь пройдет!

— Не зуди, — тон Прошина стал деловит и угрюм. — Колю я помиловал, да. И вот почему. Во времена былой безыдейности ты, друг ситный, предложил мне маленький бизнес: сделать музыкальную студийную аппаратуру, сдав ее в аренду. Помнишь, надеюсь? Ну да, как же, до сих пор небось денежки капают…

— Д-давно… ничего… — спотыкаясь на каждой букве, промямлил Глинский.

— Заливай. Прикарманиваешь дивиденды и меня за нос водишь, вот и вся твоя порядочность. Короче. У Коли Авдеева имеются документы, указывающие на присвоение гражданином Глинским исправных деталей, путем подлога выданных за списанные. — Он выдержал паузу. — Теперь ясно, что значит умение понять и забыть?

Глинский издал звук, похожий на стон.

— Мы с ним пришли к джентльменскому соглашению. — продолжал Прошин. — Он молчит, соблюдая в отношении тебя политику нейтралитета, и вы воюете холодной войной за сердце и прочее мадемуазель Ворониной. Вариант из серии — меньшее из двух зол. Но… все может быть. Не терзай его, не дразни зверя, выставляя напоказ свой успех… И работай над темой «Лангуст». В ней твое спасение. Ты делаешь прибор с Лукьяновым. Он разрабатывает его как надо, ты — как скажу я. И, когда начнется подгонка блока к генератору, снимешь фазово-частотные и прочие характеристики на всем рабочем диапазоне. Интервал: полгерца.

— Но это же гора графиков! — ахнул Сергей. — А расчеты какие!

— Ас расчетами — к Роману Навашину, — участливо сказал Прошин. — Он математик. Ученый. Получает за это дело зарплату. Ну а при условии предоставления мне подобного научного материала я смогу внятно ответить на вопрос о растаявших детальках, увязав их с теми бумаженциями. Да, детальки ушли. На такую-то работу.

— Господи… — пробормотал Глинский, мало что соображая.

— Конечно, — чеканил Прошин, — никто об этих расчетах и ведать не должен. Один увидит, второй сболтнет, а третий, то бишь Коля, сопоставит… И уж тогда я не ручаюсь за твое светлое будущее. Естественно, расчеты сделаешь в наикратчайший срок, потому как мирные пакты частенько и вероломно нарушаются, смотри данные из всемирной истории… Человечество просто погрязло в коварстве!

У Глинского нервно дергалась нога, вышибая морзянку по паркету. Прошин отвернулся, пряча улыбку. Итак, первый ход сделан. Соперники стравлены, и теперь, темня друг перед другом, примутся за общее дело. И умно и смешно. Настроение омрачал лишь Лукьянов. Если тот — хваткий, бескомпромиссный — уловит связь между тремя китами, на коих зиждется афера — докторская: датчиком, диссертацией и «Лангустом», то киты… перевернутся кверху брюхом.

— Так я пойду? — спросил Глинский тускло.

— Давай, — согласился Прошин, листая записную книжку.

Пальцы сами раскрыли ее на букве «И». Поразмыслив, он набрал шесть цифр, затем дождался, когда за Сергеем закроется дверь, и — крутанул диск еще раз.

— Ира? — спросил Прошин и затаил дыхание.

— Да.

— Это Алексей…

— Кто? А… Здравствуйте.

— Здравствуйте. — Он помолчал. — Ира, я хочу вас увидеть.

— Зачем?

— Ха, — сказал Прошин. — У вас убийственные вопросы. Хочу, и все тут.

— Вы что… влюблены в меня? — с вызовом, но без иронии спросила она.

— Да, — серьезно подтвердил он. — Именно так.

— Видите ли, — в голосе ее появилась поучающая скука, — вы, как мне показалось, неглупый человек, и играть с вами в прятки… Я должна сразу отказать вам. У меня есть… ну, без пяти минут муж, и обманывать его я не собираюсь.

— Я остановлю часы.

— Не стоит… — Она засмеялась. — Часы… Нет. Я все же напрасно дала вам свой телефон. До свидания.

— Постойте! — воскликнул он, но на том конце дали отбой.

Прошин, покраснев от досады, шмякнул трубку на аппарат. Но, едва та коснулась рычагов, телефон звякнул, перепугав его этим своим неожиданным вывертом и вогнав в еще больший конфуз.

— Да! — заорал Прошин с ненавистью.

— Алексей Вячеславович? — Тон секретарши Бегунова был вежлив и сух. — Соединяю с городом… Тут какие-то иностранцы, а директор в отъезде…

Что-то щелкнуло, и донеслось смущенно-вопросительное:

— Хелло?

— Да, — сказал Прошин. — Иностранный отдел.

— Добрый день; а-а… Мое имя Лорел Хэтэвей, — старательно выговорил женский голос. — Мы из инститьют космоса исследования… Остре… А-стралия. Мы здэсь. Отель. We,re passng through…[1] мимо… И, а-а… хочим сказать об обмен спешиалист. Мы имеем время до вечерка. Потом — самолет.

— Я понял, — сказал Прошин. — Буду через час. I,m coming to you.[2]

Он опустил трубку. Замер, словно боясь спугнуть еще нечетко оформившуюся мысль. Затем неуверенной рукой нащупал лежащий на столе бумажник, кожаный мешочек с ключами и сунул их в карман. Стрелка настенных часов дернулась и задрожала вверху циферблата. 13.00.

Он позвонил в диспетчерскую, схватил дубленку; уже выйдя в коридор, вновь суетливо возвратился, достал из сейфа «аварийную» бутылку «Изабеллы» и бросился вниз.

— Вынимание, вынимание! — вещал во дворе динамик голосом Зиновия. — Машина ноль-ноль семьдесят — к подъезду номер два!

Белая «Волга», недовольно пофыркивая на легкий снежок, плавающий в воздухе, выползала из мрачного чрева гаража.

— Гони, — сказал Прошин шоферу. — По крайнему левому.

Сорок минут дороги показались Прошину сорока часами. Он буквально изнывал под бременем уже выверенной, будоражившей его идеи, что затмила и перепутала все, казалось бы, непоколебимые планы и требовала теперь воплощения в жизнь.

Клеть лифта мягко затормозила плавное свое скольжение, он выскочил в коридор, мгновенно узрел нужную дверь и, приблизившись к ней, застыл, закрыв глаза и машинально проверив, застегнуты ли пуговицы в надлежащих местах и не сбился ли галстук.

Когда он открыл глаза, дверь была распахнута, и на него вопросительно смотрела голенастая блондинка со вздернутым носом, на котором висели очки в каплевидной оправе. В глубине номера, возле журнального столика, заставленного лимонадом и буфетной снедью, виднелся диван; на нем восседал грузный краснолицый мужчина с обширной веснушчатой лысиной и с трубкой в зубах. Тугая «бабочка» поддерживала все три его подбородка.

— Добрый день, — сказал Прошин. — Я сотрудник Бегунова. Моя фамилия Прошин. Я начальник иностранного отдела и одной из лабораторий.

— Отчень карашо, — сказал мужчина на диване.

— Мы… — девица протянула Прошину руку. — Хэтэвэй. Я — Лорел. Он — Джордж. Мы быть… путешествовать в Европе… Испания… on leave…

— Были в отпуске? — подсказал Прошин.

— Да. Отпуск. — Она замолчала, подбирая слова, затем рассмеялась, видимо, так и не найдя их… — Мы говорим по-русски. Да. Мы теперь учимся с вами.

Она делала самые невероятные ударения.

— Лорел, — сказал Джордж, на что Лорел кивнула и с великолепной быстротой соорудила три коктейля.

О погоде говорили на русском. О ценах на авиабилеты на английском. Об Испании — на испанском. После светской части перешли к разговору о делах.

— Я думаю, — сказал мистер Джордж, разглядывая бокал на свет, — вы должны знать об обмен спешиалист все. Это каращо быть до рождество.

Прошин подобрался. Он ждал этих слов, в корне губивших все задуманное. Он наметил себе срок еще не написанной докторской — август. В течение этого времени предполагалось свернуть работу над анализатором, чтобы, развязав себе руки, смело идти к Бегунову с предложением, чтобы в Австралию послали его, Прошина.

— It’s a sheer impossibility, — сказал он. — The exchange will take place not earlier thanin the autumn of next year.[3]

Мистер Джордж выпил, еще более побагровев лицом, и пустился в возражения.

— До рождество — каращо, затем чуть-чуть плохо, — говорил он, выковыривая вилкой из консервной банки кусок сайры. — Наш спешиалист затем имеет работа. Это… у нас… план!

Прошин невозмутимо курил, разъясняя, что Бегунов не в состоянии отправить в Австралию кого попало; он обязан послать туда опытного, эрудированного человека, а подобные люди руководят в настоящее время ответственными работами.

— Вы сказал: осэнь? — Мистер Джордж задумчиво подвигал нижней челюстью. Челюсть у него была громадной, двигалась во все стороны, и жила как бы своей отдельной жизнью. — Осэнь… Это есть не удобна… удобность! — Он махнул рукой — Okay. That’ll do.[4]

— Вот и чудесно, — утомленно сказал Прошин и посмотрел на часы. Пятнадцать ноль-ноль… Где же конец этому суетному, долгому дню? «Впрочем, — подумал он с оттенком грусти, — не стоит торопить жизнь. Она и так пройдет незаметно». Он полез в портфель и извлек бутылку.

— Yo no se gue vinos hay on Australia, — сказал он. — Sin embargo pienso que esta bebida puede competir con exitos con las mejores marcas francesas. «Isabella». Vino casero de Georgia.[5]

— Oy! — серьезно сказал мистер Джордж, с уважением бутылку принимая. — Это есть отчень каращо.

Когда вслед за бутылкой опустел запас изысканных анекдотов и потянулись паузы, Прошин извинился и вышел позвонить Бегунову.

В полутемном коридоре было тихо и пусто, как на ночной стоянке поезда в спальном вагоне. Тусклые блики от ламп застыли на пластиковой, под мореный дуб, облицовке дверей. Звук шагов утопал в пружинящем ворсе паласа.

Он мысленно поздравил себя с окончанием первого дня игры. Цель обозначилась окончательно, как мишень на стрельбище после подгонки оптического прицела, и туманное ее пятно превратилось в четкий контур. Теперь дело за стрелком, за его умением плавно вести спуск, не сбивать мушку и не пугаться грохота выстрела.

— Ты почему не едешь? Где австралийцы? — В голосе Бегунова звучало явное недовольство.

— А зачем? — спросил Прошин. — Мы все обговорили, обмен состоится осенью следующего года, вам — сердечные приветы.

— Осенью? А раньше что, нельзя?

— А это, — сказал Прошин, — не мой вопрос. Да и вообще их пожелания.

— Ну, осенью так осенью, — помедлив, сказал Бегунов.

Когда Прошин вернулся в номер, господин Хэтэвей, дымя трубкой, красовался перед зеркалом, оглаживая на себе парадный, но крайне бездарно сшитый костюм, подчеркивающий страшно худые ноги и страшно выпуклый живот его владельца, а Лорел, отмахиваясь от падающих на лицо волос, сидела возле дивана на объемистом чемодане, упершись в его крышку коленями, пытаясь застегнуть замки.

— Время идти в аэрпо-от… — подняв глаза на Прошина, пропела она.

— Прошу извиняй. — Мистер Джордж вытащил блокнот и перо. — Я совершенно забыл. А… как фэмилья опытного эрудированного спешиалист, отправля… направле… к нам?

— Колдобины русского языка?

— Да-да… фэмилья…

— Его фамилия Прошин, — скучно сказал Алексей.

— Но Прошин… вы — Прошин… — сказал Хэтэвей отчего-то без малейшего акцента.

— Да, — грустно подтвердил Прошин, глядя, как тот записывает его имя. — Прошин — это я.

Порошин не помнил, кто установил традицию, но примерно раз в неделю, во время обеда, в лаборатории проходило «большое чаепитие». Участие в этом мероприятии он принимал редко, раздражаясь от никчемности царивших там разговоров, но главным образом его отвращало от сослуживцев ощущение собственной инородности; они были далеки от него, словно находились в ином октанте жизни, и не существовала ни единой точки соприкосновения мира их нужд и увлечений с тем, что хотя бы на йоту интересовало его. Он был отчимом этой дружной семьи и скучал в ее окружении.

И сегодня он сидел, отстранившись от шума застолья, задумался о докторской. Не блажь ли это? Не трата ли времени? Одно дело, когда ты занят наукой и подобный шаг необходим в закреплении за собой определенного этапа изысканий, но какие, к черту, изыскания у него?.. Деньги? Мотив. Но — вторичный. Лезть выше? Но зачем? К чему менять свободу передвижения ферзя на символическое величие короля, ковыляющего с клеточки на клеточку и отвечающего за всю игру? Будет власть, кресло, большая зарплата, но будет и ответственность, уйма работы… А с другой стороны, король — фигура статическая, он не ферзь, что по проклятью своего положения блуждает по доске, натыкаясь на фигуры и фигурки и мешая им, стремящимся к удобной личной клеточке и больше того — тоже подчас желающих передвинуться… А потому фигурки дорого готовы заплатить за свержение шагающего через все поле. А он к тому же ни за белых, ни за черных, он некий третий ферзь — без войска, без жажды победить, с одной лишь мечтой — ходить куда возжелается. А такого сразят. И его спасение — превратиться в короля, отвечающего за игру либо белых, либо черных.

Прошин взглянул на собрание. Закипал какой-то диспут, на этот раз с участием Навашина, математика лаборатории.

— Человечеству повезло, — говорил тот, — именно повезло, что идеи и нормы поведения в процессе его развития получились различными. Борьба за правильность той или иной категории, за принятие ее как догмы заполняет подспудную неосознанность себя в этом мире. Человек не хочет прожить жизнь даром и потому бьется за свои или же чужие идеи, чтобы отогнать от себя страх за бесцельное существование. Он отгоняет этот страх опять-таки неосознанно, по велению инстинкта морального самосохранения, не менее сильного чем инстинкт самосохранения физического; инстинкт самосохранения морального — это и иммунитет против мыслей о неминуемой смерти. И люди, потерявшие его, те, в которых вселились мысли-микробы о неизбежной бренности и бесполезности их дел, умирают. Сначала морально, потом физически.

— Все эти умные разговоры, — сказал Лукьянов, — кончаются одним и тем же вопросом: зачем мы живем?

— Ну, — сказал Авдеев, — ив самом деле, какого рожна?

— А ты не в курсе? — Лукьянов, жмурясь, поглаживал теплые батареи под окном. — Чтобы строить культурнейшее общество, развивать науку… Чтобы, наконец, проложить дорогу новому поколению, чьи косточки выложат следующие километры дороги.

— Дорога может никуда не вести, — сказал Навашин.

— Во! — заорал Чукавин скандальным своим голосом. — От таких все зло! Эгоисты и трепачи. А что он мне вчера сказал?.. Город, мол, — скопище пороков и грязи. Смог, отходы, никотин-алкоголь. Я, говорит, уезжаю вскорости в горы. Буду нюхать цветочки, смотреть на звезды и заниматься, чем хочется. А вас — на фиг.

— Минутку, — встрял Лукьянов. — Ты куда это намылился, Рома?

— В Осетию, — отчужденно ответил тот. — В один небольшой поселок. Буду преподавать математику в школе.

— Вот так вот, — сказал Чукавин. — А математическая модель датчика и расчет «Лангуста» — это ему до фонаря.

— «Лангуст» я рассчитаю, — произнес Навашин устало. — А анализатор — бред! Плод, созревший в праздной голове; плод, доказывающий, что древо познания — саженец. Врачи бессильны и уповают в своем бессилии на технику. Но рак ей не победить. Его победит лекарство. Или математика.

— Хе, — сказал Чукавин. — Математика!

— Да, — кивнул Навашин. — Составить систему уравнений и решить ее. Найденные неизвестные — компоненты лекарства.

Лукьянов, беззвучно смеясь, качал лысой головой.

— И дело в шляпе! — выдавил он сквозь смех. — Тебе легко жить, Рома, с таким запасом идеализма, завидую. Но почему заниматься математикой в Осетии удобнее, чем здесь?

— А здесь я не занимаюсь математикой, — отрезал тот. — Здесь я трачусь на прикладные, ремесленные выкладки.

— Так. А какая математика тебе нужна?

— Теория чисел, алгебраическая геометрия…

— Она что, неприменима на практике? — с интересом спросил Лукьянов. Он, чувствовалось, готовил подкоп.

— Нет. Почти нет.

— Ну, а философская ценность в ней по крайней мере имеется?

— Надеюсь.

— В таком случае все твои доводы, Рома, пустословны и бесполезны, как некоторые красивые формулы. А шубе, в которую ты запахиваешься от людей, недостает идейной подкладки. Что здесь ты сидишь, что в горах, труд твой так или иначе перейдет к людям, хоть ты от них, мягко говоря, не в восторге. А потому ты тоже косточка на одном из метров дороги. Которая, по твоим словам, никуда не ведет. А вообще болтовня это… Будем проще. Делай порученное дело, в нем твое счастье и так далее. Смысл. И вообще концепция великого общества Страны Советов.

— Очень может быть. — Роман теребил бородку, густо росшую на его сухом, красивом лице. — Только, делая порученное дело, мало кто знает, для чего оно… Да и кого это интересует! Главное — быть как все! Попади некий делопроизводитель из главка в восемнадцатый век, неплохо бы там прижился, уверен! Ходил бы в должность, получал свои рублишки, мечтал о прибавке жалованья…

— А между прочим… — начал Чукавин, но договорить ему не дали.

— Все, братцы, — внятно объявил Лукьянов, постучав пальцем по стеклу часов. — Привал закончен. Дорога зовет.

Все как по команде повскакивали с мест и, стряхивая с себя крошки, загремели пустыми тарелками и чашками.

Роман отошел к своему столу, заваленному перфолентами, и, шевеля губами, застыл над ними в озабоченной позе. Округлые бугорки лопаток маленькими крылышками выпирали из-под свитера на его сутулой спине.

«А все-таки он с сумасшедшинкой, — снисходительно и грустно размышлял Прошин, в какой уже раз преисполняясь симпатии к этому человеку. — Чудило. И что ему надо? Найти формулу, за которой увидит Бога или лицо мироздания?»

— Пошел я в столовку, пожалуй что, — А то чай этот с философией вприкуску… Живот подвело!

К Бегунову он заглянул под вечер, но неудачно: у директора сидел заместитель министра Антонов, дверь кабинета бдительно охранялась секретарем, и Прошину указали на кресло.

Пришлось ждать.

Сначала он нервничал, кляня высокопоставленное препятствие, потом успокоился, придвинул кресло к батарее, уселся, упершись локтем в низкий подоконник, заставленный горшочками с какой-то непривлекательной растительностью, закурил и, глядя на сгущающиеся за окном сумерки, погрузился в опустошенное оцепенение.

В «предбаннике» звенели телефоны, шла возня с бумагами, дробно и сухо, как швейная машинка, стрекотал телетайп…

И вдруг — взрыв тишины. Торжественной и напряженной, какая обычно предшествует взрыву бомбы. Главная дверь НИИ отворилась, и появился Антонов. Точнее, его живот. А уж затем пегие седины, очки в золотой оправе, дородное, суровое лицо…

— Наконец-то, — отчетливо, с ленцой вырвалось у Прошина. — Наговорились. Бонзы.

Голова Антонова медленно повернулась в его сторону.

— Простите, — осведомился тот с грозной иронией. — Я отнял у вас время?

— Было дело, — рассеянно кивнул Прошин, отыскивая глазами пепельницу.

Бросить окурок в горшочек с казенной флорой, куда до того стряхивал пепел, было неудобно.

На лице Антонова явственно проступило удивление с первыми признаками нарождающегося гнева.

— Вы тут работаете? — спросил он, глядя на Прошина, как психиатр на пациента — с каким-то сочувственным презрением.

— Да, — сказал тот чуть ли не с сожалением. — Работаю, знаете ли… — И опустил окурок в пустую склянку из-под клея, заткнув ее горлышко пальцем. — Начальником лаборатории.

Ему почему-то хотелось вести себя именно так. Непочтительно. Странное дело, но подобное желание при встречах с начальством возникало у него едва ли не постоянно.

— Извините, а фамилия ваша?.. — с неблагожелательным интересом вопросил Антонов.

— Прошин, — устало ответил тот. — Все?

— Нет, не все, товарищ Прошин, — веско сказал Антонов. — Я вижу, вас не касаются приказы о курении в отведенных для этого местах…

— Ай, — сказал Прошин и, словно обжегшись о пузырек, поставил его перед замеревшим секретарем. — Виноват!

Из пузырька зыбкой серой змеей тянулся дым. Уголок сигареты шипел, расплавляя засохшие на дне остатки клея, и отчетливое это шипение заполняло наступившую паузу.

— Виноватых бьют, — сообщил Антонов и гадливо посмотрел на склянку. — Я объявляю вам выговор.

Он потоптался, раздумывая, что бы сказать еще, но лицо Прошина выражало такое глумливое смирение, что слов у Антонова не нашлось: он пронзил наглеца фотографическим взглядом, буркнул какое-то междометие, в котором угадывалось «сукин сын», и, твердо ступая, вышел.

— Ну, я к директору, — сказал Прошин секретарю.

Секретарь восхищенно безмолвствовал. Прошин вошел и каблуком затворил за собой дверь.

Бегунов, склонившись над столом, что-то быстро писал.

— Привет! — сказал Прошин довольно бодро. — Верховодим нашей бандой?

Бегунов передвинул бумаги и поверх очков строго уставился на него.

— Пришел отвлечь, — сказал Прошин, усаживаясь рядом. — Вот, — он расстегнул папку розовой кожи с инкрустацией, — заявки на детали. В отдел снабжения.

— По-моему, — отозвался Бегунов недовольно, — на это есть мои заместители, Далин, например… — Он небрежно подмахивал кончики разложенных ступеньками листов.

— Заявки — предлог, — сказал Прошин.

Он заметил, что Бегунов подписал абсолютно чистый лист, прилипший к остальным, но промолчал.

— Слушаю… — Бегунов откинулся в кресле и потер глаза.

— Я решил писать докторскую, — раздельно произнес Прошин.

— Да? И на какую тему?

— Тонкий вопрос, — вздохнул Прошин, оглядывая загромоздившие углы кабинета модели спутников, радиотелескопов, высокие, задрапированные окна, фикус. — Создание на базе кандидатской более весомой работы. Ты как насчет научного руководства?

— Не понял, — сказал Бегунов. — Тонкий вопрос насчет создания или насчет руководства?

— В таком случае, — сказал Прошин, — два тонких вопроса.

— Я помогу, — с сомнением проговорил Бегунов. — Только… кандидатская, насколько представляю, труд законченный. Красивое решение сложной задачи. И никаких ответвлений…

— Есть ответвления, — перебил Прошин. — Нашлись.

— Ну, давай, — сказал Бегунов. — Излагай.

Прошин изложил.

— Неинтересно. — Бегунов задумался. — Бесполезно, понимаешь? Огромное исследование, расчетов уйма, а ради чего? Это называется рубить мыльные пузыри топором. Хлопотно.

— Похлопочем. — Прошин откусил заусенец на пальце и сплюнул его через плечо.

— Но ради чего? — повторил Бегунов.

— Ради того, — объяснил Прошин, — чтобы стать доктором. Наук.

— Ну, знаешь, — сказал Бегунов. — Это не разговор.

— Начинается, — с тихой яростью констатировал Алексей. — И тут мордой о паркет! В чем дело, а? Курс политики по отношению ко мне меняется, что ли? Я в опале? Самая пакостная работа — мне, в Австралию — Михайлов, с диссертацией — шиш…

— Ты… не горячись, — урезонил его Бегунов. — Работа у тебя замечательная. В Австралию надо отправить радиоастронома. Ты не радиоастроном. А если о диссертации, то помилуй — какая же это диссертация? Халтура. И тут я тебе не пособник.

— Халтура, — подтвердил Прошин, остывая. — Но мне необходима бумага. Путевка на большую административную работу. Кто я с этой кандидатской? Тьфу. Она у каждого третьего. Но каждый третий наукой занят или по крайней мере верит, что занят, а мне-то обольщаться не с чего! А ходить всю жизнь в полуученых, полуначальниках… Уж лучше что-то одно и безо всяких «полу». Я выбрал амплуа чиновника. Меня оно устраивает. А твоя щепетильность… Слушай, это же глупо! Кто-кто, а мы-то с тобой знаем, какой иногда бред защищается…

— Если защищается, — сказал Бегунов, — то не при моей помощи.

— И все же я готов стать исключением в твоей однообразной практике, — с веселой наглостью заявил Прошин.

— И напрасно, — сказал Бегунов. — Потому как считаю исключение в правиле коррозией правила.

— Интересная мысль. — Прошин, паясничая, воздел глаза к потолку. — Как думаешь, выпускают правила из нержавеющих материалов?

— Вот что. — Бегунов вновь склонился над бумагами. — Мысль свою доразвей на досуге, а пока скажу одно: будет хорошая идея — приходи. Не будет — не обессудь. И хотя пули логики ты отливаешь превосходно, мой лоб они не пробьют. Работай. Думай. А пролезать окольным путем, сдирая шкуру, не рекомендую. Кривой путь — это путь в тупик.

«Удивительно, — думал Прошин. — И он выбился в академики… Сколько же у него врагов? Нет, надо быть гениальным и чистым, чтобы перешагнуть расставленные против тебя рогатки, даже не заметив их. Вот они — благость и счастье таланта».

— Дидактичность твоя очаровательна. — Он дергал заевший хомутик «молнии», пытаясь застегнуть папку. Но с чего это на тебя нашло, а? Раньше, помнится…

— И давай без упреков, — оборвал его Бегунов. — Это в конце концов непорядочно. Вся моя предыдущая поддержка — аванс. Аванс, данный тебе для дальнейшего самостоятельного развития в науке. В качестве ученого, администратора — все равно. Пусть аванс дан тебе как сыну. По блату, что называется. Но я надеюсь, на индульгенцию со временем ты мне заработаешь…

— Так, — сказал Прошин, поднимаясь. — Значит: гуляй Вася, искупай мои грехи?

К нему медленно подкатывала беспомощная, слепая злоба… Все рушилось!

— Леша, — смягчился Бегунов. — Хорошо. На условное научное руководство я согласен. Но куда ты торопишься? Все впереди. И докторская, и Австралия…

Это привело Прошина в бешенство.

— Ты меня за дурака считаешь? — еле слышно процедил он и, ухватив спинку стула, с силой отпихнул его в сторону. — Оптимизм какой, скажите пожалуйста! Впереди! Знаешь ты, что впереди, как же! Тоже мне, Господь Бог и сонм пророков!

— Ну, не Австралия, так что-нибудь другое, — улыбаясь, сказал Бегунов.

— Ты… — выдохнул Прошин, поджимая губы. — Ты… изгаляешься надо мной. Да?! Осенила… человека благодать! Под старость! Снизошло! Принципиальность. Да чтоб. ..я… еще…

Когда он выходил из кабинета, то неудержимо захотел хлопнуть дверью. Так хлопнуть, чтобы вся штукатурка поосыпалась. Но и это желание осталось неосуществленным: вошедший Михайлов, учтиво наклонив голову и, придержав дверь, пропустил его вперед.

Дверь плавно затворилась. Прошин очутился в «предбаннике» и, чувствуя себя растоптанным, подло обманутым и вообще дураком, состроил кислую улыбочку курьерше, поливавшей цветочки, и вышел вон.

— Тьфу, ты, — вырвалось у него растерянно и бессильно. — Надо же… как.

Он остановился у висевшей в коридоре Доски почета и механически обозрел фотографии передовиков.

Михайлов улыбался во весь рот, и улыбка его показалась Прошину издевательски-злорадной. В лице Лукьянова застыло тоже нечто подобное: какая-то плутоватая ирония…

Рядом с Лукьяновым красовалось изображение его, Прошина. Он уставился на своего двойника взглядом, исполненным безутешной мольбы и скорби, словно делясь горестями и ища поддержки, но напрасно: тот смотрел куда-то вскользь, мимо, и глаза его выражали ледяное равнодушие и презрение.

Пока разогревался двигатель и отпотевали стекла, он сидел, ощущая под пальцами холодную пластмассу руля, и, неопределенно тоскуя, созерцал опустевшую стоянку автомобилей. Рабочий день кончился, институтские корпуса темными глыбами теснились на обнесенном забором пустыре, и лишь лампа над воротами, звеня жестяным колпаком, раскачивалась на ветру, слабо освещая заснеженный пятачок перед КПП.

В машине потеплело, но уезжать он не спешил. Собственно, он и не знал, куда уезжать. Домой? Не хотелось. Развлечься? Но, во-первых, чем и, во-вторых, — где? А потом что-что, но развлекаться он не умел. И тут кольнуло: если позвонить Ирине? Прямо сейчас.

Позвонить, подъехать, встретиться…

Позвонить Прошин решил из автомата возле ее дома. Так, по его мнению, было даже лучше. Существовало, правда, одно «но»: встреча могла и не состояться. Но сумасбродное желание толкало в этом случае на поступок вовсе нелепый: просто побродить вокруг дома, с юношеским благоговением созерцая стены, тротуары, деревья, видевшие ее…

По дороге лежали два тона: черный и белый. Черный асфальт, черный лес, белые от снега обочины, белые мачты фонарей, белый пунктир разметки… Черно-белый мир. Машина шла мягко и быстро, чуть вскидывая носом на ухабах. Пучки света от встречных фар чертили по темному салону.

Возле ее дома повесили «кирпич», но бросать машину на улице и топать пешком во двор к автомату Прошин не пожелал и проехал под знак. Впереди шагала парочка: парень и девица. Прошин мигнул фарами, но дорогу ему не уступили: парень — расхлябанный, долговязый, в облезлой шубке и голубых порточках в обтяжку, — не оборачиваясь, указал в сторону «кирпича».

Прошин передвинул рукоять переключения передач на нейтраль; двигаясь по инерции, подъехал к ним вплотную И, когда бампер почти коснулся ноги парня, выжал газ. Мотор взревел на холостых оборотах, и парочку разнесло по Сторонам. Прошин ухмыльнулся. И обмер: перед ним, испуганно выставив руки, стояла Ирина.

— Ты что… дурак?! Псих! — В оконце появилось неестественно белое, с черной полоской усиков лицо парня. — Ты… сволочь… — Рот у него дергался. — Перепил, да? Там знак!

— У вас машина — людей давить? — с возмущением начала она и осеклась…

— Здрасьте, — сказал Прошин весело. — Простите, что напугал.

— Да у тебя права надо отобрать! — разорялся парень, вращая глазами. — Напугал, ничего себе!

Прошин, морщась, посмотрел на него. И неужели этот…

— Боря, — сказала она, приходя в себя. — Это… Алексей.

— Чего? — не понял тот.

— Алексей. Ну я говорила же…

— А-а, — протянул Боря с невыразимым презрением. Он отступил на шаг и, поправляя свои мушкетерские волосы, взглянул на Прошина так, словно приготовился с одного маха проломить ему череп. — Но нас вроде никуда подвозить не надо…

Он, видимо, был обо всем информирован.

Прошин рассеянно отвернулся. Оскорбление было столь велико, что убило способность к каким-либо эмоциям, лишь отстраненно представилось, как сейчас с размаху, боком он ахнет этому мерзавцу коленом в солнечное сплетение и, когда тот, по-рыбьи разинув рот, начнет оседать на землю, подцепит его апперкотом в челюсть.

— Вы мне что-то хотели сказать? — Она демонстративно прижалась к парню.

— Что-то, наверное, и хотел… — ответил Прошин задумчиво.

— Ну вот вы вспоминайте, а мы пошли, — высказался Боря, торопливо увлекая ее прочь.

Прошин посмотрел на машину. Крыло Зиновий выправил замечательно — ни намека на вмятину. Мастерски выправил. Великолепно. Отлично выправил Зиновий. Да.

Эмоций по-прежнему не было. Никаких. Лишь тоскливо засосало под ложечкой, и сразу нахлынула убивающая все мысли усталость.

— Перерыв, — сказал Лукьянов и защелкал тумблерами, отключая питание.

Стрелки завалились набок, ровный гуд приборов сменился невесть откуда взявшимся писком, и Глинский не сразу сообразил, что это пищит у него в ушах.

Он истомленно закрыл глаза. Хотелось спать. Оказаться дома, задернуть шторы, сжаться в комок под теплым одеялом и, отогревшись, провалиться в черноту… И все из-за дикой головной боли, жирным червяком шевелившейся где-то в виске. Она преследовала его с утра, но на работу он все-таки поехал. Его подгоняли расчеты, не давая права ни на болезнь, ни на отдых. Расчеты! Им не виделось конца и края, а зависело от них так много, что, по сути, зависело все. Он едва не застонал от досады, когда послышался скрип крана, струя воды шумно хлестанула в раковину, и вслед за тем зачавкало в руках Лукьянова склизкое, размокшее мыло. Каждый звук доставлял Глинскому муки; каждый звук тревожил червяка, заставляя его с содроганием впиваться в воспаленную плоть.

— Такими темпами, Сергей Анатольевич, — говорил Лукьянов, брезгливо оттирая грязь на ногте, — мы покончим с этой «Лангустиной» к Новому году, а?

— Смотря к какому новому, — сказал Сергей первое, что пришло на ум, и страдальчески смежил веки.

— Х-хэ, — отозвался Лукьянов, искоса взирая на него Таков был стиль их разговоров: несколько фраз, непосредственно касающихся работы, два-три праздных вопроса Лукьянова и, соответственно, два-три ответа Сергея, постоянно неопределенных и сухих. Лукьянова он сторонился, недолюбливал и инстинктивно опасался, хотя почему это так, ответить себе не мог. Впрочем, достаточно было того, что подобным образом к Лукьянову относился Прошин.

— Вы очень плохо выглядите, — заметил Федор Константинович. — Заболели? Может, домой поедете? А я уж тут один, а? Попросили бы Лешу, он бы отвез…

— Х-хэ, — отозвался Сергей, вялой рукой листая бумаги.

— А что? — Лукьянов снял халат. — Он человек сострадательный, не откажет.

Голос Лукьянова туго стучал в голове; червяк, как ошпаренный, свивался в кольца, кусал, тянул на себя что-то изболевшее, кровоточащее. Глинский вздохнул. Во вздохе его была ненависть. Ему хотелось закричать, чтобы непрошеный собеседник умолк или катился ко всем чертям, но кричать было нелепо… Качнувшись, он шагнул к раковине, подставил висок под перекрученную струйку воды. Заныла опаленная холодом кожа; вытянулся в струнку червяк, пронзенный морозной иглой, медленно вползавшей в мозг. Глинский, сопя, терпел эту пытку, потом не выдержал, отпрянул, вздрогнув от студеных капель, скользнувших по шее…

— Оу! — донесся возглас Лукьянова. — А вы перетруждаетесь… Это вам зачем? Диаграммы… — Он с любопытством разглядывал графики, разложенные у Сергея на столе.

— Немедленно положите все на место, — тот приближался к нему, вытирая на ходу руки похрустывающим вафельным полотенцем. — Слышите?

— Господи, — засуетился Лукьянов. — Пожалуйста-пожалуйста… Я ничего и не трогал… Так, из любопытства. Если диссертация, что особенного? Я сам с удовольствием помогу…

— Какая еще диссертация! — Сергей раздраженно запихивал бумаги в стол. — Мне только ее не хватало! — Он перевел дух и со стоном коснулся рукой виска.

— Голова, — участливо сказал Федор Константинович. — Продуло? Или…

— Или! — огрызнулся Глинский, сверкнув мутным от страданий глазом.

— Вот что, — сказал Лукьянов. — Сядьте-ка смирно и закройте глаза.

И в тот же момент Сергей почувствовал на виске, на затылке сильные, мягкие пальцы. Червяк насторожился. Пальцы неспешно двинулись вдоль головы. Движения их были бережны, приятны, и от этих вкрадчивых прикосновений Глинский пошел мурашками.

Он не знал, сколько продолжался массаж, впав в какую-то сонную истому, но вскоре отстраненно уяснил: боль пропала. В виске, правда, чуточку покалывало, но проклятый червяк исчез без следа, оставив после себя холодную, сосущую пустоту.

— Вы… — начал Глинский изумленно.

— Медицина Востока. — Лукьянов сложил ладони и ткнулся в них носом. — А вообще, — заговорил он поучающе, — советую меньше пить. И не курите. Большая гарантия против мигрени и всего такого. Вот бросьте сразу, наотмашь, и все изменится. Мир другим покажется. Ей-богу. И к дьяволу всю эту гадость. Вы живите, а не проживайте. — Он достал из потертого портфеля банку сока, сверток с бутербродами и развернул промасленную бумагу. — Тащите стаканы, и начнем трапезу. Она скудна, но все лучше, чем в нашей столовке. Вообще процесс еды после посещений предприятий общепита олицетворяет в моем сознании проявление низших начал. Так сказал ваш друг Прошин, и фразу его я взял на вооружение.

— Друг! — желчно усмехнулся Глинский.

— А разве нет? — удивился Лукьянов, тут же прибавив: — Хотя, знаете, в самом деле нет. Даже ни в коем случае нет!

— А если конкретно? — спросил Глинский.

— Если конкретно, он оказывает на вас вредное влияние. Вы копируете его, хотя имеете шанс стать самим собой. В данное время вы на что-то способны, понимаете? А он — нет. У вас есть наука, Наташа… У него — ни черта. Я, кстати, не зря распространяюсь?

— Это интересно, — сказал Глинский холодно.

— Да? Ну тогда берите бутерброд и слушайте. Я привык думать о вас как об ограниченно запрограммированной машине с клеймом: сделано Лешей Прошиным по подобию Леши Прошина. Собственно, я уже говорил: копия… Очарования подлинника никакого. Одни внешние приметы. Что же касается внутреннего механизма…

— Человек — не механизм… — Глинский поворачивал голову из стороны в сторону. Лицо его было озабоченно-удивленным. Он до сих пор не мог постичь чуда исцеления.

— Ну, биомеханизм, — сказал Лукьянов. — Полистайте медицинские книжки вместо всякой беллетристики и узнаете правду вещей.

— После медицинских книжек, — теперь Глинский занялся разглядыванием перстня, — мне хочется помыть руки с антисептическим мылом и утешиться беллетристикой.

— Лишнее доказательство того, что вы из любящих самообманываться, — усердно жуя, заключил Лукьянов. — Да, но так позвольте насчет вашего внутреннего механизма… Стилем, что жаждет душа… Ага? Итак, ваш внутренний механизм служит для коррекции и введения в программу поведения острот, тона, манер и всего прочего из арсенала нашего замечательного шефа. Замечательного в смысле загадочности и вероятной сложности его внутреннего механизма. Что им там движет — не знаю, хоть убей. Да и вы — вроде приятель его, а тоже наверняка не в курсе… Хотя что значит приятель? Он в такой же дружбе со своим автомобилем: больше холишь, легче ездишь. Там подкрасил, тут шестереночку заменил; тормозишки проверил, чтоб не подкачали… А то надо на тормоз нажать, а вместо тормоза — шиш. В результате — авария. А? Плету чушь!

— Ну, я, в общем-то, понял, — сказал Глинский.

— Значит, в вас неплохо работает декодер шифрованных сигналов. Переходя же к сравнениям оскорбительным и далеким от техники, вы — лакей. Имеющий доступ к нижнему белью, но не более того. И последнее: в вашем внутреннем механизме, по моим соображениям, что-то значительным образом разладилось. Он начал самоусовершенствоваться.

— Сейчас у меня снова разболится голова, — отозвался Глинский.

— А мы вылечим. Ну-с, так я прав?

— Допустим. — Глинский взглянул на перстень и потер его о колено.

— Вот! — поднял палец Лукьянов. — Очень важное допущение. Потому продолжаю. Как вы считаете, может ли Леша просто так бросить машину, столь много и безотказно служившую и вдруг поломавшуюся, взбунтовавшуюся, наконец?

— Слушайте, — сказал Сергей раздраженно. — Давайте без этих… Машину, аппарат…

На смеющиеся глаза Лукьянова будто набежали два облачка.

— Давайте. Вы, как я уже говорил, занялись наукой. У вас сложились определенные отношения с Наташей. Все это может получить позитивное, скажем, развитие. Но задарма Леша вас от себя не отпустит. А если вы не найдете в себе сил оторваться от поля его тяготения, это… конец. Ну и все. Помощь я вам свою не навязываю и к разговору подобному возвращаться более не намерен. Как ваше анализирующее устройство сработает, так и будет. Пардон…

— Но есть вопрос, — сказал Глинский задумчиво. — Даже два. Первый: вы ведь сами тоже не против того, чтобы стать начальником лаборатории?

— А… это мое законное место. Разве не так?

— Так. Именно потому меня волнует второй вопрос: не хотите ли вы запрограммировать меня теперь уже по вашей программе?

— Знаете, — вздохнул Лукьянов. — Действительно. Хватит о машинах. И о программах закончим. А если насчет интриг, как вы намекаете… Я в данной области не специалист и даже не любитель. А затем, во мне тоже есть элемент идеального; я, например, верю, что в мире все-таки действует закон распределения по способностям, по полагающимся людям местам. Нарушения бывают, но многие из них выправляются. Не без помощи, разумеется, самих людей. Только в этом случае пусть уж закон вступит в силу сам, автоматически. Я так хочу.

— Вы считаете… Прошин сидит не на своем месте?

— Конечно, не на своем.

— Он что, ниже должен сидеть?

— А вот этого не знаю, — сказал Лукьянов. — Ниже, выше… Может, он вообще не от мира сего. Послушайте, Сережа, — вдруг сморщился он. — Снимите вы свой перстень. Он золотой, но ужасно напыщенный и глупый. У вас такая красивая фамилия… Княжеская. А золотишко хвастливое, купеческое. Ну, голова в порядке?

— Ды… вроде…

— Видите, какой возле вас замечательный терапевт? Пользуйтесь! В поликлиниках такие не сидят! Ну, пошли работать, хватит трепаться.

Глава 3

К обычаю считать дату рождения праздником Прошин относился скептически по двум причинам. Во-первых, календарь был для него олицетворением той претившей ему условности, что, объяв всю внешнюю сторону мира, безраздельно и деспотически в ней господствовала; во-вторых, соглашаясь с правом именовать день появления человека на свет днем радости, он не мог согласиться с подобным отношением к последующим повторениям этого дня, считая их датами, уготованными скорее для скорби и размышлений, нежели для веселья. Свои дни рождения он принципиально не справлял. Приглашения на чужие принимал, не то с грустью, не то с презрением отмечая, как все-таки довлеет над людьми традиция, и, цинично-отчужденный, ехал попить-поесть, неизменно попадая в компанию, сочетавшую родственников юбиляра и его так называемых близких друзей, но не тех, с кем доводилось делить лихорадку и скуку будней, а тех, с кем повелось праздновать. По каким соображениям набирался этот контингент, оставалось для Прошина загадкой. Однако собираясь на тридцатилетие Татьяны, он пришел к выводу, что на сей раз торжество будет отличным от всех, на коих ему когда-либо пришлось бывать; отличным как по сути, так и в смысле команды приглашенных. Татьяна звонила накануне, уныло выслушала его поздравления и сообщила, что юбилей ее — не более чем предлог для сборища сослуживцев мужа и всяческих переговоров на официальные темы в неофициальной обстановке, что ей противно видеть эти чиновничьи рожи и самым большим подарком для нее будет присутствие Леши, о чем она его слезно молит. Отказать в подобной просьбе Прошин не мог, да и не собирался отказывать, ибо готовила Татьяна превосходно, Андрея он не видел около года и, кроме всего прочего, пора было как-то нарушить однообразное плетение цепочки пустых вечеров.

Дверь открыла Таня: нарядная, разрумянившаяся, с хмельным весельем, лучившимся в золотисто-карих, чуть раскосых глазах… Косметики — минимум. Прическа — произведение искусства. Платье — торжество безукоризненного вкуса хорошей швеи.

— Как я тебе? — полунасмешливо-полукокетливо вопросила она. — Все же ничего баба, а? Тридцати не дашь…

— Как свежий сливочный торт, — плотоядно осклабился Прошин. — Что слова? Если я скажу, что ты очарование, я не скажу ничего… Кстати. Совет, как можно уничтожить хозяйку дома. Представь: заявляются гости. И один из них говорит тщательно намарафеченной хозяйке: «Ой, мы, наверное, рано! Вы и одеться не успели…»

Они мило рассмеялись и столь же мило обменялись символическими поцелуями.

«Прелестна, — прокатилось в голове у Прошина. — Но мне всегда претила в ней какая-то дамистость… Я все же склонен к женщинам спортивного типа».

— Держи презент, — он протянул сверток. — Паричок. Хвастливо отметим: из магазинчика пятой авеню Нью-Йорка, так что за качество ручаюсь. Ходи блондинкой, брюнетка. Я всегда симпатизировал блондинкам.

— Если мне не изменяет память, назвать твою бывшую супругу блондинкой было бы…

— Да, — согласился Прошин. — Она была какая-то пегая. Видимо, потому мы и разошлись…

— О, кого мы лицезреем?! — В перспективе коридора с сигаретой в зубах появился Андрей.

— Наконец-то мы потолкаемся животами! — в тон ему откликнулся Прошин, и они также расцеловались.

На секунду Прошина кольнуло нечто похожее на стыд. Вероятно, от присутствия при этой сцене Татьяны. Но в следующий миг это чувство сменила досадливая ревность…

«Ты привередливая скотина, — сказал Второй. — Ну, шахиншах! Мой гарем только мой, да? Ты подарил ей парик, пусть теперь она подарит тебе чалму».

— Ну, дуй к столу, — сказал Андрей. — Садись и напивайся до восторга.

— Да погоди ты… Как живешь-то, поведай…

— Приемы, визиты… Очень красиво. — Андрей оперся на груды шуб, повисших, на накренившейся вешалке. — Надоело до смерти. А ты?

— Работа, дом, машина. И тоже надоело до смерти.

— Нет в жизни счастья, — сказал Андрей.

— Да, — подтвердил Прошин, вглядываясь в его лицо и поражаясь, как же тот сдал.

Морщины, нездоровая матовость кожи, грузная фигура только подчеркивались девственной белизной рубашки и спортивным покроем брюк. Но все-таки многое, что так нравилось в нем женщинам, сохранилось. И жесткий, сильный рот, и лукавая зелень глаз, и глубокий вырез ноздрей, и красивая проседь в смоляных волосах…

— Ну, выглядишь ты превосходно, — заключил Прошин.

— Ах, милый лжец, — сказал Андрей. — Выгляжу я как раз скверно.

Теперь он стоял на фоне приколоченных к стенке оленьих рогов. Казалось, они росли из его головы.

Прошин невесело усмехнулся. Андрей, следуя его взгляду, обернулся, посмотрел на рога…

— Ты чего?

— Чего я? — спросил Прошин.

— Чего, говорю, стоишь, проходи… — Андрей убрал руку с его плеча. — Пора начинать.

Прошин вошел в комнату. Гости как раз тушили сигареты и поднимались к столу. А стол вдохновлял. Таня умела сервировать его воистину талантливо: по-ресторанному официально, но вместе с тем и уютно, без той казенной строгости, отбивающей аппетит. На белейшей скатерти раскинулся живописный кулинарный ландшафт: запотевшие бутылки водки, мускатное шампанское, свежие пупырчатые огурцы, помидоры, салаты, сыры, словно окропленные росой, соки в стеклянных кувшинах; перепелиные яйца, фаршированные икрой…

Гурман и чревоугодник, Прошин живо оценил ситуацию и вскоре пребывал в выгодной близости самых изысканных блюд.

«Осетра поближе… „Камю“ — тоже… Всего одна бутылка, и не распробуешь… салат — на фиг, а вот беленькие маринованные — вещь!»

— Поляков, — представился сосед, человек с одутловатым лицом и тяжелой челюстью. — Ваш коллега.

— Даже? — Алексей, пропустив мимо ушей тост, машинально чокнулся с гостями.

— Да. А зовут меня Леонид Мартынович.

— Стоп, — призадумался Прошин. — Вы, случаем, не связаны с микроэлектроникой?

— Зачем же случаем… Всей прошлой и будущей жизнью.

— Профессор Поляков? Ну, слышал, конечно… В нашем НИИ восхищались вашими работами…

— Ну-ну, бросьте. А то растаю. — В голосе Полякова звучала ирония, но по всему было видно, что он польщен. — А вы, насколько известно, главенствуете над лабораторией? Дико заняты, наверное? Не до науки?

— Почему же, — сказал Прошин. — Вот… докторскую начал…

— За успех в таком случае… — Поляков повертел стопку. — Линия ваша верна: кандидатов — мильон, докторов — существенно меньше. Доктор… это дело другого рода. — Он выдержал паузу, глядя Прошину прямо в глаза. — Это власть. Деньги. Конечно, счастье не в этом, но и в этом что-то есть…

— Да, — сказал Алексей. — И не что-то, а много конкретных и вкусных вещей. — И с этими словами он занялся осетром, вытащив серебряной лопаточкой из середины рыбины изрядный, украшенный морковной «звездочкой» волнистой полосой майонеза кусок маслено блестевшего мяса.

Аппетита, впрочем, не было. Он давно отметил в себе некую странность: как бы голоден ни был, какими бы яствами ни ломился праздничный стол, но есть много в гостях он не мог. А когда возвращался домой, запропастившийся аппетит появлялся и есть хотелось зверски, но уж тогда, к великой досаде, приходилось довольствоваться уже не деликатесами, а блюдами сугубо будничного обихода, типа пельменей или сосисок.

Расправившись с осетриной, он вышел покурить на кухню. Там возле плиты, рассеянно почесывая фильтром сигареты лоб, стоял Андрей. Табачный дым стлался у него по волосам.

— Грустишь? — поинтересовался Прошин.

— Отдыхаю. — Тот оторвался от раздумий. — Кому пирушка, кому работа. У меня, например, благодаря этому вечеру и тем, кто на нем присутствует, должна вскоре появиться в трудовой книжке новая строка… И вот, Леша, думаю. До чего все пошло! Накупил жратвы на несколько сотен, собрал десяток морд с полномочиями и, опоив, обкормив, устроил себе то, на что не жаль положить и тысячу. Ну, плюс любезности, всякие слова…

— Что значит «ну»? — сказал Прошин. — Бутылка коньяка — это только бутылка коньяка. Важно, с кем ее выпить и как… — Он жестом пригласил войти в нерешительности застывшую в дверях Таню. — Мы философствуем, Танюша, — пояснил он. — На предмет того, что путь, к карьере вымощен бутылками.

— И потому не дай бог оступиться на этом скользком пути, — сказал Андрей.

— Осторожно — стекло? — поддержала беседу Таня.

— Точно так, — сказал Андрей. — Но Леше нас не понять. Папенькин сынок. И его путь — капитальная мраморная лестница. Устланная персидскими коврами.

— Толку с ковров! — мрачно проронил Прошин. — Поперек лестницы встал папаня!

— То есть? — не понял Андрей.

— То есть. Начал я писать докторскую. Идейка, конечно, не бог весть какая, но — вполне… Иду к папе, прошу о руководстве. Он мне: шиш! Нет, дескать, кэпадэ, потому нет и смысла… Да я и сам понимаю — посредствен — но, но ведь внешне прилично. Ан нет. Уперся. А ведь цинично, но логично: старик в конце пути. Скоро финиш. Если он уйдет, не сделав меня доктором, я сгорю и пепла не останется. Кто я? Администратор микроскопического масштаба и ноль в науке. С помощью коньяка ни на какие рубежи у нас не выйти. Нужна степень. Короче, персидские ковры — единственное утешение в том смысле, что мягче катиться по лестнице вниз.

— Старческие моменты, — грустно поддакнул Андрей. — Бывает. Но ничего… Есть идея. На Чегет я собираюсь махнуть, лыжами побаловаться, а он тоже к ним слабость имеет. Путевочку ему устрою. А там я его за бутылкой нарзана… Ты, Леха, без паники. Пиши, кропай, времени не теряй… — Он отвернул кран, струйкой воды загасил сигарету. — А теперь — к гостям. Это свинство, что мы тут окопались. Пошли.

— И еще, — сказал Прошин, направляясь к комнате. — У меня под боком некто Поляков…

— О да, забыл… — Андрей поднял палец. — Это как бы подарок для тебя. Имя небольшое, но имя. В общем, смотри. Вдруг полезный контакт?

— Да, — раздался голос Полякова, внезапно ступившего на порог. — Нас действительно хотели познакомить, Леша. И в первую очередь этого хотел я. Пойдемте в другую комнату, поговорим. Сейчас как раз начинается момент, дробления массы по общности натур… Танюша, принесите нам кофе. Буду очень благодарен.

Глинский чиркнул спичкой, поднес ее к плите, и пятачок горелки мгновенно распустился хищным синим цветком. Он медленно провел ладонью над огнем. Мельком, через плечо взглянул на Наташу, сидевшую за кухонным столиком и бездумно поправлявшую поникшие головки гвоздик.

— Повторяю, — сказал устало. — Нам пора определиться… И вопрос тут ясен: любишь — нет?

— Как у тебя все просто… — Она нервно взмахнула рукой и уронила ее на край стола. — «Да», «нет»… Пойми! Ты хочешь конкретных слов, но время их еще не настало. Потом… ты и не представляешь, как все сложно…

— Что сложно, что?! — Сергей не скрывал раздражения. — И когда наступит это время… ответов по существу? И наступит ли вообще?! — Он брякнул на плиту чайник.

— Наступит. Но не сегодня. — Она одернула юбку, уперлась ладонью в подбородок. Серебряный медальон, скользнув, качнулся в овальном прогибе цепочки.

Все в этой женщине казалось Глинскому совершенным; и этот медальон, и молодая, нежная кожа шеи, и ножка в золотистом капроне чулка, беззащитно и дерзко выставленная напоказ, и хрупкая, точеная стопа, и длинные золотые волосы истинной блондинки, без оглядки принимаемые многими за хороший, но явный парик… Как он любил ее! Любил безумно, грешно, как, впрочем, только и мог любить, отвергая то платоническое, дистиллированное чувство, что воспевалось языком изящной словесности и в существование которого как-то не верилось.

Подвинув стул, он подсел к ней вплотную. Сказал обреченно:

— Ты обращаешься со мной, как школьница с влюбленным в нее сверстником. Что это? Инфантилизм? Извини… — прибавил он, положив ей руку на колено.

Взгляд ее тотчас потребовал: убери…

Глинский нехотя переложил руку на стол. Дальнейшие слова о том, что они взрослые люди со всеми вытекающими отсюда последствиями, сами собой исчерпались.

— Это не инфантилизм, — медленно ответила она. — Это трезвый анализ того, что ты представляешь собой на сегодняшний день. Я могла бы сказать «да», если бы ты был добр. Я говорю о доброте как о способности, нет! — как о готовности к состраданию. Такой готовности в тебе, прямо скажем… Затем. Я могла бы сказать «да», если бы видела в тебе человека идеи. Но идеи в тебе нет. То есть ты занялся наукой, слава богу, но думаешь ты не столько о науке, сколько о том, как бы в ней удобнее пристроиться. Вот главное. Остальное — ерунда. И пусть ерунды этой достаточно… скажем так, она — дело поправимое. Теперь ты понял, почему я не могу сказать «да»?

Глинский отвел глаза.

— Сереж, — она погладила его по щеке, — не обижайся. Ладно?

Сергей молчал, оглушенный. Это была отповедь, внезапная по своей сути. Ничего подобного прежде он никогда от нее не слышал. Лениво, скрывая растерянность, он взглянул по сторонам. Взгляд его задержался на лежащей на стуле газете. «Высокие идейно-эстетические критерий, выдвинутые автором, позволили ему…» — невольно прочелся текст. Он кисло, на фыркающем выдохе, усмехнулся. И тут в нем снова шевельнулась злость.

На плите засопел чайник. Кипяток, шипя, выплеснулся через крючок носика. Сергей встал, выключил газ, не торопясь разлил чай по кружкам…

— Видишь ли, — начал он, строя слова и интонации по слепому, неясному плану, диктовавшему эти интонации и слова. — Ты, вероятно, думаешь, что выдвинула какие-то условия…

Она хотела возразить, но он ей не дал.

— Нет-нет! — сказал с горячностью. — Пусть это будут условия! Я хочу так! Хочу, потому что поставил перед собой тот же ультиматум! Или — или. И я не голословен. Я порвал с Лешкой, я…

— Извини. — Она подняла палец, прислушиваясь.

Звонил телефон.

— Подожди… — Она прошла в комнату, и Глинский остался один.

— Сволочь, — тихо и, неизвестно кому адресуя, сказал он и закурил.

Потом перебрал в памяти свои слова. И удивился. Он говорил правду, но это была ложь — суть нечеткой, но назойливой мыслишки: сегодня, любым путем, добиться от нее «да»; пусть никакого: пусть с оговорками, условного… Вспомнил Глинский и то, что назвал ультиматумом. Существовал ли такой? Конечно, отношения с Прошиным осложнились. Переродились, точнее. В какую-то неопределенную вражду. И толкнула его перечеркнуть все старое и привычное Наташа. Она была причиной. То есть ультиматум существовал… И все же — нет! Все внешнее: и эта прерванная исповедь, и всякого рода раздоры с Прошиным, — было действительно внешним, поверхностным, шагом к преодолению той неуверенности, что глодала Глинского, когда он думал об оправданности нового своего «я». Он понимал: семена поступков сегодняшних могли породить горькие плоды дня завтрашнего. Улетучатся восторги любви, невеста — воплощенная юность — превратится в домработницу, обремененную детьми, хозяйством; каждый его успех будет для нее унижением, болью за свое бесповоротно неудавшееся, ускользнувшее… Да и его успех под вопросом. Будет ли он, когда на шее хомут семьи, когда заботы о других — сначала, а о себе — потом. Да и наука… Сколько знала она неудачников, ослепленных верой в гениальность своих никчемных трудов и оказавшихся на мели! Где гарантия, что он не из их числа? Нет ее. А когда грянет прозрение, будет поздно. На его месте, на неказистой, но надежной телеге Леши, обгоняемой редкими лимузинами суперсчастливчиков, будут сидеть иные, послушные; сидеть и нахлестывать упряжечку, одна из лошадей в которой — дурак, жалеющий, что некогда спрыгнул с козел в надежде на ослепительный лимузин… А если обождать? Ведь вверх Лешу потянет, вверх, как дым в печную трубу! А тут и местечко начальника лаборатории опустеет, и креслице черной кожи в иностранном отделе — вертись на нем с сигареткой в зубах, пей винцо с представителями зарубежной науки… Обожди, Серега, обожди, уйдет он — все тебе оставит. И придешь на готовое. А это не часто кому выпадает — на готовое…

Глинский хлебнул теплый чай и прислушался. Телефонный разговор, видимо, закончился: из комнаты, по крайней мере, не доносилось ни звука, но Наташа не появлялась.

…Она стояла в темноте, у окна, словно размышляя о чем-то. Увидев его, прошептала:

— Сейчас я… Ты… иди. — Голос ее был каким-то неестественным, ломким…

Глинский подошел ближе. Она отвернулась, но в слабом свете, пробивавшемся в комнату с улицы, он увидел в ее глазах слезы… И, отринув телефонный разговор, внезапно, как вор, наткнувшийся в темноте на — то, что искал, понял: она плачет из-за него… Почему, что, как — оставалось вопросом, но, в общем-то, и не столь важным в сравнении с его инстинктивной убежденностью в главном упоительном открытии: она любит его, любит!

Он привлек ее к себе, осторожно поцеловал в висок, тут же опьянев от запаха ее кожи, волос, от прикосновения к ней — нежной, покорной, любимой…

— Милая, — выдохнул он, повинуясь той же настырной, с новой силой забившейся в голове мыслишке решить все сегодня. — Я же люблю тебя. Ты — все. Я стану таким, как пожелаешь… Я уже… — Колени у него дрожали. — Зачем мучить… себя… меня…

Он почувствовал, как в ней просыпается насторожейность; поцеловал, попав губами в подбородок; подхватил на руки; не давая опомниться от растерянности и шепча что-то страстное, невнятное, понес в глубь комнаты…

Движения его были по-кошачьи мягки, точны, они предугадывали и унимали любое зарождавшееся в ней сопротивление, и на какой-то кратчайший, как чувство укола, миг он подумал, что хладнокровие его и сноровка просто-таки изумительны, но тут же прогнал эту мысль в боязни нарушить безукоризненную и этим даже преступную гармонию своих действий. Малейший сбой ритма означал неудачу — он понимал это всем существом, каждой опаленной желанием клеточкой…

— Нет! — Голос ее сорвался, перейдя в хрип…

Но теперь, меняя откровенную силу небрежной лаской, уже грубо и просто подчинившись стремлению овладеть, он все же добился своего. И в ту секунду, когда почувствовал, что противодействие и отчаяние уступили в ней тупой, самоубийственной покорности, озаренно и подло обрадовался. Но тоже на миг. На краткий миг мига, смененный затем долгим часом потерянности, стыда и все-таки удовлетворения, вызывавшего этот стыд. И еще. Все прежние умозаключения рассыпались и перемешались в каком-то вселенском хаосе беспорядочно возникающих в памяти слов…

Догорала свеча. Прозрачные, искристые капли воска тяжело скатывались по ее светящемуся изнутри стволу; застывали, становились матовыми, неживыми, сливались в волнистые нити сосулек.

Прошин пил кофе, смотрел в окно, где в голубом свете фонарей мельтешил сухой снег, и слушал Полякова. Тот сидел напротив, сложив руки на груди и, морщась от дыма, говорил:

— Вы знаете, как я рос, Леша? Я рос в простой семье. Папа — счетовод, мама — кассир на станции метрополитена. Протекций и наследства, сами понимаете… Воспитание тоже — без пианин и иностранных языков. С помощью ремня и внушения одной трогательной мысли: чтобы всласть жить, надо до пота трудиться. Однако родители мои не замечали одной едва нарождающейся в то время тенденции, что в наши дни трансформировалась уже в некую устойчивую жизненную форму. Люди устремились к благам, а при их дефиците необходимым инструментом для их извлечения стал круг «своих людей». И если он есть, то, чтобы всласть жить, трудиться до пота не обязательно.

— С этим нужно бороться?

— Я полагаю так: бороться с этим… хлопотно. Потом, стать «своим» проще, нежели лезть во всякие драки и более того — побеждать в драках. Тут есть, конечно, элемент гиперболы, но подчас не столь важны средства выражения идеи, сколько сама идея. Вы меня понимаете, знаменатели у нас, уверен, одинаковые…

— Что-то не пойму… — Прошин хмуро посмотрел на собеседника. — Вы хотели со мной поговорить, по-моему…

— А, вас интересует деловая часть? — Поляков изобразил оживление. — Пожалуйста. Про погоду, как полагается в светском обществе, мы… обсудили. Итак. Для начала хочу заметить о себе как о человеке практического склада ума. Это, уверяю, неплохая черта характера, и во многом благодаря ей я доктор наук, заместитель директора и тэ дэ. М-да. Так вот. Меня всегда интересовал ваш институт. Прекрасный институт! Широкие международные связи, чего не сказать о нас… Специфика! — Он вздохнул. — Многих ваших я знаю. Но мне хотелось бы подружиться, ну…

— Со мной, например, — подсказал Прошин.

— Да, — кивнул Поляков. — Где-то так…

— Подружились, например, — продолжил Прошин.

— И хватит, — откликнулся Поляков. — На первый раз. А на следующей недельке жду вас у себя. Хлопнем по рюмашке, поговорим…

— Опять о социальном зле?

— Ну а чего… О диссертации вашей, если хотите. Трудности у вас есть?

— Есть. Над диссертацией нет руководителя, в диссертации нет идеи.

— А Бегунов? — Поляков ковырял спичкой в зубах.

— А Бегунов — честный человек.

— Но у него должен существовать заряд либеральности по отношению к своему сыну хотя бы?

— Заряд уже выстрелил. — Прошин сложил пальцы «пистолетиком» и надул щеки.

— Это плохо, парень… Кстати, давай на «ты»… — Спичка соскользнула, переломилась о десну, и Поляков зашипел от боли.

— Давайте на «ты», — согласился Прошин.

— Значит, на следующей недельке?

— А если попозже?

— Жду звонка, — Поляков, страдальчески причмокивая, вытащил из бумажника карточку. — Мои координаты.

Прошин, не глядя сунул бумажку в карман. Затем встал, выглянул в коридор… Гости уже целовались, запаковываясь в шубы. Андрей убирал со стола останки пиршества.

— Народ разбегается, — сказал Прошин, не оборачиваясь. — Пора и нам… Вас подвести, сэр?

— А… у тебя машина есть? Какая?

— Скромного черного цвета, — сказал Прошин. — Называется «ГАЗ-24», «Волга». Ну… подвезти?

— Я своим ходом… — Поляков застенчиво улыбнулся. — Я тоже с машиной… Беленькой, правда. Но названия схожи — «Вольво».

В воскресенье, пересилив себя, Прошин встал пораньше, облился холодной водичкой и, покуривая традиционную мятную сигаретку, полез на антресоли — за лыжами. Идея поразмяться возникла вчера, когда, голышом выйдя из ванны и встав перед зеркалом, он с удивлением и неприязнью открыл, что катастрофически обрюзг. Мышцы заплыли жирком, кожа одрябла… Это его всерьез испугало. Здоровье физическое он ценил необыкновенно.

— Опустился! — рычал он, выволакивая из антресолей и с грохотом бросая на паркет пластиковые башмаки, бугель и лыжные палки. — Вот тебе обжираловка, валяние в постели, сигареты проклятые! Все, курево — к черту, он главный акционер всех табачных концернов и лавок! Подъем — в шесть, час — зарядка; секция каратэ, бассейн, сауна… В здоровом теле — здоровый дух. Враки, конечно, чаще — наоборот… Но дух, это бог с ним, с духом…

…Декабрьское утро ворожило глаз своей тишиной и светлостью. Пыль мелких снежинок искрилась в воздухе. Голубые сугробы тяжело обвисали с крыш. Раскаленный шар восходящего солнца стыл в дымном морозном небе, окрашивая нежно-розовой пастелью кирпич домов. Сиял гордой воздетой шпагой шпиль МГУ, вздымавший громаду своего камня из паутины голых яблоневых садов.

Гудела печка, хрустел ледок под колесами, и бело-голубой мир, залитый солнцем, по-утреннему обновленный, был словно околдован каким-то праздничным весельем зимы.

И вот знакомый домик, ютящийся на склоне горы, красная рогатка мачты подъемника… Все это когда-то создал он, Прошин, заразив увлечением своей юности — горными лыжами — едва ли не половину НИИ; выбил деньги, создал секцию, договорился о предоставлении склона с городскими властями, а затем, не то охладев к реализованной идее, не то обленившись, предоставил инициативу другим — тем, кто докрутит гайки, уберет мусор… А он, как сегодня, с патриаршим достоинством нанесет визит, покатается всласть, похлопает по плечам прошлых единомышленников, пекущихся ныне о его детище, и без забот покатит обратно.

Солнце поднялось уже высоко, ровно и плотно заливая холмы. Сухой морозный воздух щекотал горло.

В отдалении простирались городские окраины: серые бесконечные новостройки, проплеши пустырей, черные неровные зубья заводских труб и над их оскалом — сиреневые кляксы дыма.

— Алексей Вячеславович на пути к здоровому образу жизни!

Порошин обернулся. Лукьянов. Рядом с ним — внуки — мальчик и девочка в толстых, домашней вязки, свитерах.

— Любуетесь на дымы? — Лукьянов указал палкой на городскую панораму. — Вы знаете, я тоже смотрю и понимаю Романа. Он умница, пусть эгоист и слабак. Здесь, на этой горке, мы как белые медведи в бассейне зоопарка. А он хочет туда, где торосы, и вообще… Он ценит жизнь и поэтому меняет наши суетливые городские утехи и эти «горки здоровья» на неудобства и горы настоящие. Ну, вы катайтесь, — подтолкнул он вмиг оживившихся ребятишек. — Но осторожно… С середины… Вы слышите? — А те уже летели вниз, лихо огибая вспучившие трассу бугры в темных подпалинах оголенной смерзшейся почвы.

«И ведь в этих детях, в заботах о них, для него смысл!» — Прошин с любопытством, будто впервые, осмотрел Лукьянова с ног до головы.

— Они вымотали из меня все нервы! — поделился Лукьянов, перчаткой отирая лоб. — Кстати, вы поосторожнее, снега мало… Вон напоминание для лихачей… — Кивнул на противоположный холм. Высившуюся там полуразрушенную часовенку окружало заброшенное кладбище. Снежная вата свисала с покосившихся крестов; вороны, притихнув от холода, жались друг к другу на гнилых могильных изгородях.

— Птички и те сегодня не каркают, — сказал Прошин. — В вас заложен потрясающий талант предостерегать людей, Федор Константинович.

— Предостережение — суть проявления доброжелательности, — сказал Лукьянов. — А у меня к вам разговор… Не знаю, уместен ли, поскольку связан с работой…

— Бога ради. — Прошин захлопнул «лягушку» крепления и нетерпеливо притопнул лыжей.

— Вы… оказались неправы в отношении многоячеечного датчика, хотя ссылались на медиков. Я все выяснил.

— Да? — растерялся Прошин.

— Да. Сканирующий датчик гораздо удобнее.

— Слушайте, — сказал Прошин мрачно. — И запоминайте. Первый вариант представляется мне, руководителю, вполне приемлемым. И точка. — Он натянул очки, и в мире, отделенном от глаз желтой пластмассой светофильтров, будто вспыхнуло еще одно солнце. — И вообще, — прибавил примирительно, — не портите себе нервы. Их нигде не ремонтируют. — Он приветственно поднял ладонь и ринулся вниз.

Сабелыю засвистели стальные канты лыж, рассекая снег на виражах, упругая синева воздуха ударила в лицо звенящей живительной свежестью, замерло сердце от скорости, и захотелось с восторгом обнять этот холодный, светлый мир, в одно мгновение открывший суть остраненного чуда жизни.

У подножия холма он постоял, переводя дыхание и наблюдая, как по склону стайками скатываются лыжники в пестрых комбинезонах. В одном из лыжников он признал Глинского. Сергей шел по трассе мастерски, с элегантной небрежностью выписывая «змейку», и Прошин невольно залюбовался точностью его движений. Однако в конце трассы гармония небрежности и точности нарушилась; огибая бугор, тот не удержал равновесие и медленно, будто сопротивляясь неодолимой силе, начал заваливаться набок… И в облаке снежной пыли, неуклюже, сшибая флажки, Сергей скатился прямо к ногам Прошина.

— Да будет тебе земля пухом! — поздоровался с ним тот.

— А, и ты здесь. — Глинский досадливо отряхивался.

«И ты здесь… — повторил Прошин мысленно. — Ну, сволочь! Как бы ты здесь катался, если бы в один счастливый для тебя день не встретил меня!»

— Ты один? — спросил он. — Пли с возлюбленной?

Глинский повернул к нему румяное небритое лицо. Глаза его, прозрачно слезящиеся от мороза, были ироничны и злы. Ничего не ответив, отошел, выдернул из сугроба отскочившую лыжу, пристегнул ее и покатил к подъемнику.

«Дрянь, — беспомощно, с обидой думал Прошин, смотря на оранжевое пятно куртки Сергея, видневшееся среди разноцветья иных. — Вот уж воистину: творя добро, не рассчитывай на ответное…»

У подъемника Прошин столкнулся с Ворониной. Еле кивнул, глядя мимо нее; накинул легкую плашку бугеля на трос и, чуть откинувшись назад, заскользил вверх по колее лыжни.

Настойчивый встречный ветерок зло и упорно холодил грудь. Он подумал, что надо бы зайти в гостевой домик — посидеть там, остыть, переодеться, но тут же представилось окружение папаш и мамаш, пичкающих в тепле своих чад компотами и наставлениями о пользе компотов; разговоры тех, кто приехал сюда с женами, невестами, друзьями и — передумал.

Бугель звякнул о мачту, соскочил, Прошин принял вправо, уступая лыжню, остановился, опершись на палки, и вдруг ему напрочь расхотелось кататься. Настроение испортилось внезапно и непонятно отчего. Он поднял очки на лоб. Солнце сразу же стало холодным и мутным. Посерели небо и снег. Он закурил, рассеянно посмотрел на пологий соседний холм, где Лукьянов что-то строго выговаривал внукам, на часовенку с тоненьким почерневшим крестиком, словно источенным временем и, отстегнув лыжи, поплелся к машине…

Дома, в окружении привычного и скучного, он разозлился на себя, расценив внезапное свое возвращение как дурацкую, ничем не оправданную прихоть.

— Псих, — цедил он, — И с чего завелся? Ненормальный… Комплекс неудовлетворенности. В будни подавай ему праздники, в праздники — будни… чудик.

Походив по квартире, включил телевизор. На экране показалась эстрада; на ней топтался квартет прилизанных молодых людей, блаживших что-то там про тайгу, которую наверняка в глаза не видели. Это была первая программа. По остальным же крутили какую-то дичь. Телевизор пришлось выключить, хотя лучшего помощника убить время найти было трудно. Оставалось слоняться из угла в угол, раздумывая, что бы такое предпринять. Наконец сел за письменный стол. Лампа, ручка, бумага так и подмывали что-нибудь написать. Фабула, носила характер лирический: Он и Она увидели друг друга, поняли, что каждый — судьба другого, кинулись навстречу, но наткнулись на бесчувственные стекла вагонов. И два поезда, тронувшись с места, унесли в разные стороны навек разбитые сердца. Однако, несмотря на ясность содержания, гораздо сложнее обстояло с формой. Проблема рифмы сменялась проблемой размера; обретая размер, он впадал в многословие, и из-под пера лезла какая-то чушь… В итоге, когда часы отщелкали пять вечера и мусорное ведро до половины заполнила исписанная бумага, он понял, что поэтическое творчество — занятие довольно нудное, трудоемкое, а что касается стихов о любви — то и требующее определенного вдохновения; а откуда его взять? И тут недалекая ассоциация привела его к Ирине…

Прошин взял записную книжку, затем отложил ее… Номер телефона вспомнился сам собой — отчетливо, как и был записан, представился этот номер перед глазами…

Длинные, длинные гудки.

— Здравствуйте, Ира. Это Алексей.

Она молчала.

— Ира, мне необходимо встретиться с вами.

— Знаете… — Это «знаете» у нее получилось резко, но только вначале; в конце слова голос смягчился, и продолжала она вынужденно мягко и соболезнующе: — Сегодня я, к сожалению, занята. В нашем кинотеатре хороший фильм и… Ну, я уже приглашена.

— Я понимаю, — сказал Прошин. — Но, может, после фильма?

— Ну, давайте… Подъезжайте часам к десяти. Я как раз пойду выгуливать собаку…

Прошин посмотрел в зеркало. Там косенько улыбнулись и покачали головой.

— Хорошо, — согласился он, большим усилием подавив раздражение. — К десяти я… — Он еще не договорил, когда она повесила трубку, приведя его этим в бешенство.

— Собаку! — сказал он с горчайшей улыбкой.

Потом заставил себя успокоиться. В конце концов кто он для нее? Нелепый, назойливый тип… Да и что привлекло-то его в ней?! И тут дошло — схожесть с Олей, бывшей женой. Схожесть неуловимая, загадочная, и чувствовать ее было дано только ему одному, искавшему ту, что когда-то любил и утратил, в других женщинах. Но Ира… нет, это не нахождение утерянного, лишь осознание его… И ехать на какое-либо свидание он уже не собирался. Единственное, что безотчетно желал, — увидеть ее еще раз, пусть издалека, украдкой, но увидеть, потому что она была дорога ему за необъяснимое чувство, называемое любовью, или за напоминание об этом чувстве — все равно…. Он должен был как-то проститься с ней.

…Машину он оставил в переулке, неподалеку от кинотеатра, и встал в отдалении, наблюдая за входом. К вечеру мороз усилился. Холод лез в рукава, за шиворот, костенели ноги… Ее не было. Может, не тот сеанс? Или вообще не тот кинотеатр?.. Нет, все верно. Вот прошелся ее обожатель. Те же голубые штанишки, тонкие ножки, патлы… Этот стереотип столичного хипповатого мальчика был Прошину хорошо знаком и сравнительно ясен за тем исключением, как может красивая и, главное, неглупая женщина относиться с симпатией к этакому хлыщу. Как его? Ах, да. Боря.

Боря, составляющий в некотором роде загадку, снова прошел мимо, и до Прошина донеслось его сдавленное изречение относительно климата Центральной Европы. Боря тоже порядком замерз.

Между тем толпа у кинотеатра начала редеть… Ирины по-прежнему не было. Прошин взглянул на Борю. Теперь это был основной ориентир. Взглянул… и насторожился. Тот стоял в тени, у пустых лотков, в окружении двух неизвестных. Что-то неблагополучное было в этих неизвестных — и по тому, как пьяно они покачивались, как заслоняли Борю, — растерянно, словно ищя поддержки, крутившего головой…

— Ну, извините! — донесся до Прошина дрожащий тенорок его соперника по делам сердечным. — Я же нечаянно! Ну, плюнул…

— Не гони фуфло! Ты… тут, сука, на улице, как верблюд, сука… — изрекла одна фигура с длинными обезьяньими ручищами, одетая в тулуп.

— Я попрошу… — с надрывом произнес Боря.

Прошин, заинтересованный, подошел ближе. Теперь перед ним была огромная спина того, кто, загородив Борю, выяснял с ним отношения. Слева стоял другой — гражданин лет сорока с бурым жеваным лицом, в заношенной ушанке; обвислая куртка, грязный мохеровый шарф, обмотанный вокруг шеи… С пьяным добродушием он наблюдал за развитием событий. Пьян же он был, судя по всему, смертельно. Раскрытый рот, золотые коронки, мертвая улыбочка, остановившиеся глаза…

«Ситуэйшн», — подумал Прошин злорадно и постучал по гигантской спине кулаком, как в дверь.

Тотчас перед ним возникло лицо. Не лицо. На него смотрел орангутанг. Смотрел, держа слабо верещавшего Борю за горло.

— Слушай, подонок, — сказал Прошин приветливо. — Вали-ка отседа, а?

Орангутанг, не торопясь, отпустил жертву. Чувствовалось, что это ласковое «подонок» покоробило его слух куца более изощренного мата. Затем перевел взгляд на золотозубого. Взгляд был непонимающий…

— Гога, — сказал золотозубый глухо, причем улыбочка его сохранилась, а губы даже не шевельнулись, словно слова шли откуда-то из желудка. — Он некрасиво тебя обозвал, Гога.

Гога развернулся к Прошину. Это было чудовище, возвышавшееся более чем на два метра, с неправдоподобно широкими плечами и вросшей в них небольшой головкой; чудовище, выражавшее бесповоротно агрессивные намерения.

— Я… подонок? — искренне поразилось оно и наотмашь врезало кулак Прошину в грудь.

Ощущение, будто пивной кружкой по ребрам… Дыхание остановилось. Перед глазами проплыла, колыхаясь, черная штора. Но опыт когда-то умелого, выносливого борца, прошедшего курс кун-фу, этот опыт помог еще не совладавшему с болью Прошину не только не отпрянуть, но и, схватив эту ручищу-молот, провести «зацеп изнутри». Вернее, попытаться провести. Сдвинуть ногу Гоги было равносильно тому, чтобы сдвинуть телеграфный столб. Тем более тут же Прошин с растерянностью отметил, что поднимается вверх…

Гога держал его на вытянутой правой руке, левую отводя для удара.

«Левша, — спокойно отметил Прошин. — Но не лесковский…» И с силой двинул Гошу в живот мыском ботинка.

Нога отскочила назад, как от туго накачанной автомобильной камеры, а удар пришелся Прошину в плечо.

«Вот тебе твое высокое благородство, — участливо сказал Второй. — Сейчас из тебя сделают мартышку. Герой! Куда полез? В пошлую, уличную драку…»

«Так получилось…» Прошин скосил глаза на стоявших с открытыми ртами Борю и золотозубого. Ждать помощи от Бори не приходилось. Боря находился под сильным впечатлением и был недееспособен. Друг Гоги, напротив, склонился к действиям радикальным, хотя далеко не эффективным; с собачьим каким-то озлоблением, подвывая, он вцепился Прошину в дубленку и повис на ней, только мешая Гоге и создавая дополнительную нагрузку. Прошин крякнул и лягнул золотозубого в пах. Получилось довольно метко. Золотозубый охнул, упал на карачки, пополз, держась рукой за поврежденное место; потеряв шапку, ткнулся лицом в сугроб и затих.

Такое положение вещей Гогу расстроило. Удары не достигали цели, противник был до отчаяния увертлив и даже вывел из строя старшего товарища. Гога опустил Прошина на землю.

— Ты — сука! — с чувством сказал он и, откинувшись, размахнулся для убийственного удара.

Но как только одна нога Прошина нащупала опору, другая автоматически пошла на подсечку…

Гогины башмаки блеснули в свете задумчивых фонарей подкованными подошвами, и, со звуком упавшего комода, он расположился на тротуаре.

Прошин зыркнул по сторонам. Со всех сторон к нему направлялись какие-то люди. Конечно, когда кто-то лежит, а кто-то стоит, самое время подойти!

Он схватил ничего не соображающего Борю за руку и побежал, волоча его за собой, к машине.

В переулке Прошин остановился.

— Вот что, — проговорил он, хватая морозный, режущий горло воздух. — Выжди немного… До фильма еще… — Он посмотрел на руку. — А, часы забыл…

— Еще пять минут, — угодливо подсказал Боря, так и не узнавший его в темноте.

— Успеешь. Бывай. — Он толкнул его в плечо и пошел к машине.

«Она действительно похожа на Ольгу, — думал он, выруливая на проспект. — Не видел ее нового мужа, но он наверняка такой же, как этот… Им почему-то нравятся такие… Такие как все!»

На столе Прошин увидел папку с наклеенным квадратом бумаги. Прочитал: «Расчет СКАНИРУЮЩЕГО датчика».

— Так, — процедил сквозь зубы.

Это была пощечина. От всего трудового коллектива, упитанного высоконравственными идеями. Небрежная, хлесткая, унизительная. Карточный домик докторской задрожал. Накренился и рухнул, рассыпавшись. И настаивать на прежнем, ругаться, приказывать было нелогично и поздно.

«Сволочи, — стукнуло в висках. — А почему сволочи? Они честно избрали оптимальный вариант».

Он изнеможенно опустился на стул, чувствуя себя отвратительнейшим образом. Вчера он крепко, как никогда, выпил, и сегодня его настигла мучительная расплата. Тряслись руки, болела голова, да так болела, что при каждом движении возникало ощущение, будто мозг стукается о стенки черепа; дико тошнило…

Он утер испарину со лба, умыл лицо, выпил полный графин ледяной воды, целебно остудившей воспаленный желудок; затем, отключив телефоны и заперев дверь, завалился спать.

Проспал он до четырех часов дня. Сон освежил его. Голова побаливала, но чуточку, а после таблетки анальгина боль и недомогание пропали окончательно.

Он сидел в кресле, запахнувшись в наброшенную на плечи дубленку, курил, смотря, как в приоткрытую форточку ползет морозный пар, и оторопело размышлял о таком повороте дел.

«Не может быть, не может быть! — стучали в висках маленькие молоточки. — Я выкручивался из любого положения…» Он осознал, что повторяет эти фразы уже полчаса, и испугался: «Шизофрения? Тут станешь шизиком…»

Но все-таки в нем жила уверенность, что выход найдется.

«Сбив темпа, небольшая задержка, — утешал он себя, — без этого никогда не обходится. А потом — поражения полезны, они заставляют по крайней мере остановиться, задуматься. А это важно — вовремя оглядеться и взвесить то, что за тебя и что против». Он вспомнил, как однажды, мальчишкой, заблудился в пещере. Пошел в поход, оторвался от группы, сказав, что возвращается домой, а по пути из любопытства полез в лаз, о котором был наслышан от приятелей. С ним был фонарь, он бродил по подземному лабиринту, с интересом рассматривая влажные известняковые стены подземелья, пока не оступился… Болезненный удар колена о камень, хрупнуло стекло фонаря — и его обступила темнота — настолько густая и душная, что в ней поневоле начали мерещиться какие-то изваяния, своды… Рассчитывать на помощь не приходилось: спелеологи эту пещеру почти не навещали. Не было ни еды, ни спального мешка. И тут он совершил ошибку, едва не оказавшуюся роковой. В темноте, охваченный ужасом, близкий к помешательству, он бросился наугад по путаным переходам и вскоре напрочь потерял представление о том, где находится. И тогда что-то укололо: остановись! И он остановился. Это было очень трудно, но он заставил себя. Присел на осыпь известняка, закрыл глаза, отдышался; нащупал в кармане коробок спичек… Затем, подумав, достал нож, на ощупь расколол каждую драгоценную спичечку надвое и, оставляя на своем пути, как ориентиры, клочья разорванного свитера, начал искать выход. Он искал его долго, более суток, но — нашел и выбрался из тьмы, где не было ничего, кроме светящихся стрелок часов, страха и безумно звеневших мыслей. Он упал с косогора в снег и катался по нему, с нежностью вглядываясь в равнодушные звезды, и плакал от счастья. А потом, по дороге на станцию, вновь заблудился в ночном лесу и отмахал уже спокойно, без истерики, километров пятнадцать по пояс в снегу, в мороз. Утренней электричкой он приехал домой: исхудалый, грязный, голодный, с кольцами коросты на обмороженных запястьях, но победивший и благодарный судьбе за это испытание.

Он обвел рассеянным взглядом институтский дворик. Сотрудники тянулись к проходной. Конец работы. С усилием поднялся, взял пачку сигарет — пуста… Подумал:

«К лучшему. Время начинать намеченное. Бросаю».

Вышел из проходной, забрался в выстуженный салон «Волги».

— Леш, постой, — раздался голос Авдеева. — Огоньку не найдешь?

Прошин вытащил зажигалку.

— Дарю, — сказал он. — На добрую, как говорится, память.

— Ты чего это? — Авдеев разглядывал подарок.

— Бросаю курить, — поделился Прошин. — С сего момента.

— Ну, ты даешь, — сказал Коля и бережно защелкал «Ронсоном», поворачиваясь спиной к ветру.

— Садись, — предложил Прошин. — Подвезу. — И, повинуясь какой-то нечеткой идее, продолжил: — Кстати. Ты как, свободен? А то могу пригласить в гости. Хочешь? А, Никола?

— Ну, чего же, — сказал тот, с удовольствием располагаясь на сиденье. — Со всей душой. Жратвы только на завтра прикупить надо, а так…

— Пакет молока я тебе на завтрак подкину, — посулил Прошин, трогаясь с места. — А сегодня посидим, выпьем…

— Да бог с тобой, не пью я!

— Немного не вредно. — Прошин пугнул сиреной Глинского и Воронину, в обнимочку шагавших по дороге. — Праздник любви, родившийся в трудовых буднях, — обронил он, быстро взглянув на Николая. Лицо того было сосредоточенным и злым.

Дома Прошин накрыл на стол, вытащил из бара водку и принялся за стряпню. Авдеев прохаживался у стены книжных полок, созерцая старинные книги в серебряных переплетах, иконы, картины, трогая сталь древних мечей и очумело цокая языком.

— Талантливо живешь, — говорил он. — Ох, талантливо живешь, Леха! Придут с обыском — все в музей. Откуда у тебя?

— Любимая бабушка, — сказал Прошин. — Светлая была женщина. Добрая, умница. На французском и на английском без акцента… Она меня и воспитала. Оберегая от жесткой и требовательной мамы. Ладно. Не стоит травить душу. Марш мыть руки. Водка прокисает.

— Старик, — захлопал Авдеев глазами. — Это что, телевизор?! Это же сколько по диагонали? Метр? Не, больше… Откуда? Тоже, что ли, от ископаемой бабуси?

— Ты!.. — Прошин скрипнул зубами. — Бабуси ископаемые у тебя были, понял? Ладно… садись. Телевизор из Японии. Подарок. Смотреть его интереса никакого, вот проблема. Ладно, давай выпьем. — Он разлил водку и ловко надел на вилку сопливый маринованный гриб. — За то, чтоб нам везло, — сказал он, чокнувшись с бутылкой. — Пей, Авдеев, пей, пока печень твою не бросили небрежным жестом в оцинкованный тазик с надписью «Морг». Я все же завидую Роме Навашину… Действительно, умирать, так в горах, на леднике… Никакие студенты тебя препарировать не будут, никакие черви не доберутся… Бр-р! А там наткнутся на твой свежезамороженный трупик потомки, оживят, и начнешь ты среди них — чистых, умных, не употребляющих водяры — чудесную, полную смысла жизнь…

Авдеев пожал плечами. Эти проблемы его не волновали.

Порошин не хотел ни есть, ни пить, поэтому лишь поднес рюмку ко рту и отставил ее обратно, с гадливостью наблюдая за компаньоном. Тот пил судорожно, с закрытыми глазами, покрасневшим от натуги лицом. Нездоровая его кожа собралась морщинами, длинные нечесаные пряди волос свисали до подбородка.

После памятного разговора в кабинете Прошина и подаренных денег Авдеев купил дорогие лакированные штиблеты и теперь носил их под облезлые, дудочкой, джинсы, обтягивающие худые ноги. Худобу ног подчеркивал огромный свитер из грубой шерсти, болтавшийся на плоской, сутулой фигуре. Свитер был надет под куцый пиджачишко с единственной пуговицей. На месте остальных пуговиц торчали лохмотья ниток. После третьей рюмки водки с Авдеевым случилась метаморфоза: он стал заносчив, высокомерен и хамоват.

— Без меня вы… ничто, — провозгласил он. — Абсолютно.

Прошин, улыбаясь, потянулся к сигаретам, но отдернул руку обратно.

— Конечно, — подтвердил он, изучая этикетку на бутылке. — Без тебя мы провозились бы с анализатором лет десять. С тобой — лет шесть. Ты у нас гений, Коля, я чистосердечно…

— А ты знаешь?.. — Авдеев оглянулся по сторонам. — Анализатор ваш ничего не изменит. Датчик не главное. Дело… в приемнике!

— Что ты городишь?! — не удержался Прошин. — Приемник — банальность. Фильтр, выделяющий сигнал на уровне шума.

— Он мне еще объясняет, корифей, — сказал Авдеев с отвращением мастера к школяру. — Только к чему вы придете? Модернизация существующего.

— Друг, — сказал Прошин, — не надувай щеки. Будто ты знаешь нечто в корне новое.

— Знаю! — Авдеев запнулся, усердно проворачивая в голове какую-то мысль. — Хорошо, — начал он, — расскажу. Все равно украсть решение ты не сможешь. Слушай. Я вытянул лотерейный билет. Нашел… частоту излучения больной клетки с изотопом… ну, неважно каким. Усек? Не частоту излучения изотопа как такового, а частоту переизлучения… клетки. Правда, надо знать, какой дозой ее возбудить, когда замерять частоту…

— Не может быть…

— Может, Леха. Как это… Есть многое на свете, друг Горацио, что заглушают грохотом оваций… Н-да. Но как и чего — ша! Молчок!

— Значит, — сказал Прошин, — теперь мы должны сдвинуть частоту в приемнике?

— И еще кое-что, — поддакнул Авдеев. — И прекрасненько будем знать, где злокачественно и где это… все путем. Но как уловить частоту — черт не догадается! Лотерея.

— А как? — напряженно спросил Прошин и проклял себя за такой дешевый вопрос.

— А… — Коля смешливо сморщил нос. — Стырить хочешь? Не выйдет! — Он покосился на бутылку и щелкнул по ней пальцами. — Я это дело бросаю. И частота у меня тут… — Он наклонил голову и долго стучал по ней кулаком. — И потому, хоть расколи мне черепушку, ничего оттуда не выскочит! Я сам! Сам! Мне тоже жить охота. А с тебя моей кандидатской довольно. Отцапал в свое время халяву. Теперь и я пробиваться начну. В кандидаты, в доктора… Хотя чего там — сразу в доктора! Открытие… как пить дать… сразу степень, премия… Пора мне уж… Он тряхнул Прошина за плечо. — А ты чего хмурый, хозяин? Не переживай. На твою долю с моего лаврового веночка листики посыпятся. Ты ж — шеф. Вдохновитель… ну!

— Стоп, — проговорил Прошин. — Пусть все, сказанное тобой, правда. Теперь мы знаем, где что находится. А дальше? Как этот клад изъять?

— А на это, — отозвался Авдеев весело, — на это есть врачи, и ихние мозги пусть шевелятся и болят. А они додумаются, не боись! А я… мне достаточно. Открытие, врубился? — Он погрозил пальцем. — Э-э, ты, верно, опять купить меня хочешь? Не выйдет, Леха, я ж говорю: ты свое получил. Шабаш. Ты, Михайлов…

Раньше Авдеев работал у Михайлова.

— Михайлов? — насмешливо переспросил Прошин, — Он-то при чем?

— Жулье страшенное! — поделился Коля. — Он тоже, как ты. Любит на чужом ручонки погреть. И отдохнуть за госсчет. Тоже гнилая рыба. Собственно, вас двое таких в институте. Остальные, слава богу, приличный народ… В Латвию скоро едет Михайлов-то… Сначала в Латвию, а потом, значит, в Англию.

— Как? — удивился Авдеев. — Развеяться. Готика. Костелы. Древние улочки Риги. Аппаратура к тому же у тамошних заказчиков барахлит… Не истек срок гарантии. И ответственный кадр едет… Разбираться, ха-ха!

— Он… специально допустил брак? — лениво спросил Прошин.

— Безусловно… — развел руками Авдеев. — Это такая скотина… Как ты.

— Полегче, — добродушно предупредил Прошин. — И какой брак?

— Элементарно! — с пьяной откровенностью поведал Коля. — Система проще ночного горшка: у них в приборе кассетные платы, втыкаем туда одну технологическую, без лака — это вместо заводской… все дела. А там туманы в Латвии, туманы. Балтика. Ну! Влажность воздуха, как говорят синоптики. И все параметры платы через годик тю-тю…

— Ерунда, — медленно сказал Прошин. — И впредь не надо сплетен. Нужна Михайлову Латвия! Он в Австралию ехать не хочет — мне предлагал… Текучка, говорит, запар, ничего не успеваю…

— Значит, у вас общие дела, — резюмировал Коля. — Какой запар? Вечный кайф, и покой от него ему только снится. Ты мне на мозги макароны не вешай… Если едешь ты, значит, Михайлов у тебя в кармане брюк. Купил, значит, ты его. И давно пора. Он наглый, но глупый. А ты… У, кобра очкастая… — И он сделал Прошину «козу».

Тот невольно улыбнулся.

— Слушай, Авдеев… А ты не спросил себя, почему это я вдруг начал приглашать вашу милость в гости?

Авдеев насторожился.

— Ну… — опасливо произнес он. — Чего такое?

— Видишь ли… — Прошин убирал со стола. — Ты, конечно, начнешь сейчас ныть о моем коварстве, но заранее предупреждаю: не стоит. Ошибешься. Так вот. Увольняют тебя, Коля. Серега все-таки стукнул, видимо… Но увольняют мягко, по сокращению штатов…

Авдеев буквально закачался в кресле.

— Врешь! — прохрипел он. — Врешь!

— Да не волнуйся, — благодушно продолжал Прошин. — Друзей не забываю. Вытащу.

Авдеев шарил растерянными глазами по комнате.

— Я это… — говорил он. — К Бегунову… На прием…

— Заткнись! — Прошин слабо стукнул его ладонью по щеке. — Ты думаешь, что я загорелся выудить у тебя заветную частоту? Нет. Она твоя, и знать ее не хочу. Речь о другом. Ты избил Глинского и, чтобы не плел начальству о победе над раком, слушать тебя никто не соблаговолит. Начальство — оно твердолобое, недоверчивое, мыслит конкретными категориями и фактами. Факт такой: пьяная драка. Позор! Но мы все исправим. Кое-кому сверху нужны расчеты, совпадающие с проектом многоячеечного датчика. Скажу более: потому что этому кое-кому нужен многоячеечный датчик. Это большое желание большого начальства. И ты пойдешь навстречу и начальству и желанию. То есть подобные расчеты — твой спасательный круг. И пока ты над ними потеешь, никто на тебя и дыхнуть не посмеет, будь уверен!

— Что за расчеты? — спросил Авдеев удивительно трезво. — Тебе нужна докторская?

— Фи, какие мы подозрительные, — присвистнул Прошин. — Эка, хватил! Разве это тянет на докторскую?

— Да, — сказал Авдеев в раздумье. — Для докторской… хило.

— Уже хорошо. Едем дальше. Завтра ты убеждаешь всех в нерациональности сканирующего датчика. Дело это сложное, но ты гений и потому как там… пусть твои мозги шевелятся и болят, ага? Я пытался сделать такой ход сам, не впутывая тебя в махинации и не портя тебе нервы, но у меня не вышло. Предлога не нашел. Сер я. Как штаны грузчика.

— Ах, вот почему… Спасибочки за благородство. — Авдеев недоверчиво улыбался, дергая уголком рта. — Серый ты мой… Волк.

— На здоровье. Только смени тон. Я хамов не выношу. Сам хам. Так вот. Сделаешь расчетики с помощью лаборатории, затем — пожалуйста! — разрабатывай приемник со своей лотерейной частотой и становись академиком.

— Но уйдет год… Год вхолостую!

— Уйдет не год. — Прошин загибал пальцы: — Январь, февраль, март, апрель… Четыре месяца. Только четыре, не больше!

— Но это же… — сник инженер. — Это же придется вкалывать, не разгибая спины. И всех обмануть…

— Ай-яй-яй, — посочувствовал Прошин. — Какая трагедия! Я понимаю, старик, но не вижу выхода. А потом, что такое четыре месяца? Дальше-то — король! — Он разлил остатки водки по рюмкам. — Дальше докажешь всем, кто ты есть, а есть ты талантливейший человек! Наташке докажешь…

— Да как ей докажешь? — беспомощно сказал Авдеев.

— Умом! — стукнул кулаком по столу Прошин, веселясь в душе. — Открытием своим! Но поспеши, Коля, поспеши. Четыре месяца тебе даю, большего, к сожалению, не могу. По рукам?

— По рукам и по ладоням, — задумчиво проговорил Авдеев. — Ладно! Черт с тобой!

— Ну, ни фига себе! — оскорбился Прошин. — За него переживаешь, а он тут выкобенивается, фрукт! «Черт с тобой!» Это с тобой… Не надо никаких расчетов. Сам выпутывайся. Катись отсюда!

— Леш, ты чего? — перепугался Коля. — Я ж в шутку…

— В шутку… — обиженно продолжал Прошин, принося с кухни жареные шампиньоны. — Шутник нашелся! Да! — Спохватился он. — Глинскому о расчетах — ни-ни! Узнает — всему хана! Он в курсе, кому из начальства они нужны, и все сумеет увязать. А если поднимется вой, я буду бессилен.

Авдеев понимающе закивал, вытирая рукавом бледное лицо.

— Что с тобой? — испытывая внезапную жалость, спросил Прошин.

— Да… сердце… пройдет сейчас…

В лице Авдеева было что-то трогательное, детское, до боли знакомое… И тут Прошин вспомнил: однажды он несправедливо ударил сына, и у того было такое же выражение лица — непонимающее, растерянное…

— Коля, — сказал он, отвернувшись. — Я обещаю… Твой анализатор будет… сделан. Во что бы то ни стало. Я обещаю.

Приглашений на встречу Нового года поступила уйма; приглашали всякого рода знакомые, Таня с Андреем, родственники. Но ехать никуда не хотелось. Как обычно, перед праздником у него испортилось настроение; вернее, не то, чтобы испортилось, а пропало настроение праздновать, и, пребывая в тишине квартиры, он испытывал горькую, торжественную сладость своей отделенности от мира людей, похожую на смутное приближение к мудрости. В такие минуты ему казалось, что по-настоящему понять людей можно лишь вдалеке от них, от их веселий и застолий, наедине с собой, припоминая лица, слова, поступки и постепенно, будто кусочек за кусочком очищая икону от черных, непроглядных слоев, открывать характеры, оголять чувства, постигать тайный смысл человека — его души, его жизни.

Итак, он готовился встретить Новый год в компании Второго, относящегося к его затее равнодушно-положительно. Но вечером раздался телефонный звонок. Звонил школьный приятель Валера Успенский — ныне популярный артист кино и театра. Валера также приглашал… И Прошин внезапно для себя согласился.

«Наклюкаюсь», — решил он и, прихватив Второго, поехал.

Дорога к дому Валеры лежала долгая и муторная. До метро Прошин решил пройтись пешком, к тому же пробиться в троллейбус было невозможно: народ гроздьями висел на подножках.

Метро тоже было переполнено. Прошин едва влез в вагон, прижимая к груди портфель с бутылками. Он проклинал все на свете. Однако постепенно озлобление сменилось у него мрачным философским спокойствием, и, пристроившись в уголке возле двери вагона, он угрюмо разглядывал публику, размышляя:

«Надо же… Вся эта масса людская — будущее кладбище. Пройдет каких-нибудь лет шестьдесят — и…» Он представил скелеты, висящие на поручнях, тряся черепами, спорящие об освободившемся месте, читающие газеты, и усмехнулся. Но усмешка не очень-то и получилась: в плане конечной перспективы он мало чем отличался как от тех, кто ехал сейчас рядом с ним, так и вообще от всего прошлого и настоящего населения планеты.

Напор бодрой толпы вынес его на платформу. Пуговицы на пальто — как не бывало, на портфеле — царапина. Пока он с тоскливой растерянностью оценивал ущерб, его оттеснили от выхода. Двери шипели, не в состоянии захлопнуться. Желающих было много.

— Осторожно, двери закрываются, — сказал динамик приятным, записанным на пленку голосом.

В вагон, выдергивая застрявшую между чьими-то животами сумку, протиснулась женщина. Прошин, решивший подождать следующий поезд и вставший поэтому поодаль, с изумлением признал в ней Ирину. Знак судьбы…

— Граждане, — сказал динамик грозно, — отпустите двери! — Это был уже голос машиниста.

Алексей ожесточенно заработал локтями. Он был обязан попасть в этот вагон! Неслась ругань. Под шумок кто-то основательно пихнул его кулаком под ребра. В створки дверей вцепился, раздвигая их, изрядно подвыпивший дядя. Прошин напирал на него сзади, помогая. Но дядя передумал.

— А ну… к черту! — сказал он и убрал руки.

Створки щелкнули, поезд дернулся и воющей голубой стрелой вонзился в арку тоннеля. Прошин возмущенно ругнулся на дядю. Перрон взорвался заливистым хохотом. Он непонимающе оглядел смеющихся людей и тоже невольно улыбнулся. А затем сел на скамью в мраморной нише и, закрыв лицо ладонью, смеялся долго и самозабвенно. Все кончилось. Да и зачем ему эта капризная девочка? Он ведь хотел не ее, он хотел Олечку — любящую его, наверное, и поныне, невозвратимую… Да, все кончилось. Все. Если не считать боязливого, робкого сомнения где-то в глубине: а вдруг, если все-таки нужна ему именно она, Ирина?!

Прибыл он с некоторым опозданием. Веселье, судя по звону посуды и доносившимся голосам, уже бушевало вовсю. Последовали объятия, рукопожатия, и вскоре Прошин был усажен за стол по соседству с очаровательной и обезоруживающе коммуникабельной особой, представившейся как Анечка.

В дымном праздничном гомоне, ковыряя вилкой утку с моченым яблоком, Прошин обозревал собравшихся. Компания делилась на три части. Часть первую составляла богема, то есть коллеги по театру с женами или подругами, режиссеры и прочие сопричастные к искусству. Часть вторую комплектовала публика из сфер более приземленных, но не менее значимых по общественному своему статусу: был тут большой человек из системы «Автосервис», равный ему по рангу — из служащих торговли; два председателя кооперативов: один — гаражного, второй — квартирного; особа, представившаяся как Анечка, имела высокую квалификацию парикмахера и, кроме того, специалиста по вопросу облысения и как с ним бороться. Третью часть составлял Прошин. Он был просто друг детства знаменитого Валеры.

— Театр отмирает, друзья мои, — говорил раскрасневшийся молодой человек, сидевший рядом с Анечкой. — Я не собираюсь ничего доказывать, это ясно и так.

— Ну, знаете… — морщился режиссер напротив, вонзая вилку в кусок семги. — Это — какой театр…

— Три эстакады, — сообщал председатель гаражного кооператива квартирному председателю. — Вполне достаточно.

— С кузовами у нас… — вздыхал человек из автосервиса под обворожительным взором кинозвезды. — Для вас, конечно, решим, но месяца через два…

— Просто не знаю, что делать с Сашком, — жаловалась Прошину Анечка, кивая на раскрасневшегося молодого человека. — Уже завтра ему на работу. Сдавать макет. Эти газеты… Пишет, пишет…

Молодой человек был, очевидно, ее мужем.

— Литератор? — озабоченно спрашивал Прошин.

— Журналист и писатель-сатирик.

— Ого!

— Театр отмирает, — бубнил Саша.

— Сашок, хватит о театре, вот — познакомься… Э-э… как вас зовут?

— Алексей.

— Очень приятно. — Саша протянул руку. — Леша, вы артист? Театра? Каково ваше мнение?

— Отмирает, — сказал Прошин. — А может, и нет. ..Яне артист. Хотя…

— Ну, все равно, — напирал Саша. — Ваше мнение?

Прошин взглянул на собеседника. Редкая рыжая бороденка, круглое рыхлое лицо, маленькие голубые глазки…

— Отмирает, — сказал с запинкой.

— Ну, знаете… — сморщился режиссер, поддевая кусок горбуши.

— Пойдемте покурим, — предложил Саша Прошину. — А то я что-то… устал.

— Да сидите вы! — возразила Анечка.

Однако Саша потянул Прошина за рукав, и они вышли. Правда, зачем он позволил себя увести, Прошин так и не понял. Это была глупость, и все. Курить он бросил, и потому пришлось столбом выстаивать подле Саши и, кивая как китайский болван, выслушивать рассуждениия о деградации театра, о современной пьесе как таковой, еще о чем-то наболевшем… Прошиным овладевала тоска. Собеседник курил и говорил взахлеб, как после длительного словесного поста и столь же тяжкого воздержания от никотина. Главная же беда Саши, а вернее, Прошина, заключалась в том, что литератор никак не мог, докурив сигарету, закончить начатую мысль. Как правило, либо очередная тема кончалась на середине очередной сигареты, либо очередная сигарета кончалось на середине очередной темы. Но все-таки чудесный миг, когда и то и другое совпало, настал. Саша поправил галстук, откашлялся, отчего кадык заелозил взад-вперед по его жилистому, плохо выбритому горлу, и бодро произнес:

— Ну, пожалуй, пора… — И тут же, опомнившись: — Кстати. Фамилия моя — Козловский. — Последовало короткое рукопожатие. — А запишите-ка мой телефон, — предложил Саша воодушевленно. — По-моему, нам есть о чем поговорить…

Прошин с каменным лицом вытащил записную книжку и записал продиктованное.

Вернулись в гостиную.

— Да, — обратился Саша к режиссеру, усаживаясь. — Такая просьба… У вас как с билетами?

Режиссер ядовито усмехнулся.

Пальцем, осторожно, Прошин отодвинул тарелку. Внезапная, как приступ хронической лихорадки, отчужденность охватила его. Зачем он приехал сюда? Он не нужен здесь никому, как и никто друг другу. Хотя нет, насчет остальных — неправда; остальные не умеют праздновать и веселиться в одиночку, а умеют только сообща, скопом… А не праздновать и не веселиться им нельзя, поскольку как прожить без этого, как пройти путь без привалов и вех, без попутчиков и провожатых?

До Нового года оставалось меньше часа. Зажигались свечи, был приглушен телевизор, мутно и пестро светивший в глубине комнаты; стихали разговоры… Осознание времени уходящего и наступающего, чувство скользкой грани между прошлым и тем неизвестным, что впереди, неуклонно постигало каждого, и каждый был полон затаенного раздумья ни о чем и обо всем.

— Если об итогах, — рассудил Козловский, — то на старый год мы не в претензии… Во-первых, квартирный вопрос. Потом, извините, что касается семейной жизни…

Стрелки часов ползли в верх циферблата, провожаемые взглядами нетерпения и ожидания. А чего ожидать? С балкона доставали оледенелые мортиры бутылей с шампанским; снимались с их горлышек проволочные сетки, дамы морщили носики, боясь, что вино «выстрелит»; горела елка тусклыми лампадными огоньками, разлапистая тень ее веток охватила потолок и стену; елка — вселенское дерево, символ вечной жизни… который бестрепетно полетит через пару недель на помойку.

«Поохав, швырнут за окна, не думая, не жалея… Где пусто и одиноко, где снег белизны белее…»

Строки сложились сами собой. С минуту Прошин сидел, испытывая томительную благость от рождения этого экспромта. Потом, озлившись на благость, встал из-за стола. Все — к черту!

Он ехал домой. Он хотел быть один.

На лестничной площадке выясняли отношения соседи — тоже, вероятно, из богемы, — дом был кооперативно-ведомственным, — оба в белых рубашках, в «бабочках»; оба в подпитии. Один, пожилой, закрывался дрожащими костлявыми руками, торчавшими из расстегнутых манжет, от второго, молодого мордастого парня с курчавой шевелюрой, избивавшего его.

— Стасик, — шептал пожилой умоляюще, — остановись, если можешь…

Алексей постоял, выжидая, когда освободится проход, но проход освобождать не спешили… Тоща, подумав, он отшвырнул Стасика к стенке и сбежал по лестнице на улицу. Ему повезло: к подъезду как раз подруливало такси с зеленым тазом фонаря за лобовым стеклом: свободно.

За полминуты до полночи Прошин, не снимая пальто, вошел в квартиру и сел за стол, копнуло шампанское, и он постарел на 365 дней.

Глава 4

Курить хотелось изнуряюще. Все валилось из рук, и мысли были об одном: о серовато-голубом дымке сигареты, о его сладкой горечи и еще — как заставить себя не думать о нем, как, наконец, удержаться в колее того невыносимого режима (холодный душ, физкультура, еда по часам), что сулил жизнь относительно долгую и не отягощенную хворобами.

Перспектива была увлекательной, но слишком уж далекой и нереальной по сравнению с реальными муками ради перспективы. И не заглушали этих мук ни самоуверенна, ни мятные конфетки, ни жевательная антиникотиновая резинка — упругая и твердая, от которой ныли зубы; ничто. Разве сон… Но спать Прошину не хотелось. Оставалось одно: прогуляться по морозцу! — и вскоре он шагал запорошенной дорожкой к обступавшему институт лесу. Было светло и студено. Над ажурными чашами антенн, в зимней, глубокой синеве поднебесья висели, окоченев, крепенькие, будто сдавленные морозом облачка.

Возле опрятного строя елочек-подростков Прошин остановился, вспомнил: елки сажал он сам, прошлой весной, субботник был или что-то подобное… Ну да. Бетона на весь забор не хватило, прикрыли позор прелестью живой работы. Две ели не прижились. Их мертвая, грязно-коричневая хвоя болезненно рыжела в снегу среди веселой зелени остальных. Голыми пальцами он осторожно провел по ломким сухим иголкам, печально облетевшими от его прикосновения, жаль… Потом сунул руку обратно, в теплый густой мех перчатки, раздвинул ветви… В двух шагах перед ним стоял Лукьянов: в глазах растерянность — как же, застукал! — и кого, самого примерного! — угрюмый, раскрасневшийся, неуклюжий; на брюках — сухие колючки репейника. Прогулки по лесу в НИИ были строго запрещены.

— Ну, чего, — сказал Прошин. — Нарушение трудовой дисциплины налицо. Иду докладывать. Готовьтесь к каре.

— Каюсь. — Тот наклонил лобастую голову. — Нарушение. Но только те полчасика, которые побродишь да веточки потрогаешь — в актив. И не столько себе, сколько государству.

— Процесс воспроизводства рабочей силы на производстве непосредственно, — сформулировал Прошин. — Охране вас не понять, но я согласен. И более того — предлагаю повоспроизводиться совместно. Мне одному скучно, ей-богу, а вы потрогаете еще пару веточек во благо отчизны… Ну, пошли!

— Вы знаете, — тот направился по тропинке, — а у нас чепэ…

— Ага, — Прошин шел следом. — Какое?

— Дискуссия с самого утра. Выступление Авдеева о том, что многоячеечный датчик — это хорошо. Доказательства вообще-то подозрительные..

— Вы занимаетесь «Лангустом», — сказал Прошин. — Прекрасная тема.

— Слушайте… — Лукьянов обернулся. Глаза его были внимательновраждебны. — Я не мальчик. И советов не надо. Я… имею право на работу с анализатором. — Отвернулся, молча пошел вперед.

Теперь они шагали по узкой тропинке решительно, словно с какой-то целью; торопились, провалились по колено в снег… Густели тени старых елей и сосен на глубоких, сумрачных сугробах; здесь был до тяжести свеж воздух, и Прошин, хватая его рассерженным ртом, думал: «А мог бы я убить человека, шагающего впереди? Вот так — снежок скрипит, сосны шумят… А в руке — маленький, скользкий пистолет. Или лучше — какой-нибудь фантастический распылитель материи, чтобы не мучиться при виде трупа. Елозит палец по спусковому крючку… и странно одной подошвой обрывается след — другая нога уже не ступила на землю… Да! — еще полная безнаказанность, разумеется. А вообще действительно… мог бы убить? А? Нет… наверное. Страшно! И не то, чтобы убить страшно, а то, что потом, после… И все дело в этом „потом“, все дело…»

— Я слышал, — сказал Прошин наобум, — вы преподаете в институте?

— Да, вы об этом прекрасно знаете.

— Так, может, вам стоит уйти на кафедру? Прекрасная работа, зарплата вполне…

Он посмотрел на верхушки деревьев. За ними было небо.

— Я вас чем-то не устроил?

— Всякие фокусы с датчиками — не очень красиво…

— А это не фокусы. Это желание коллектива, обоснованное производственной целесообразностью.

— Но над коллективом есть начальник… — молвил Прошин.

— И этот начальник я. — Лукьянов указал пальцем себе на грудь.

— Да? А кто же я в таком случае? — Прошин всеми силами старался держаться корректно.

— Ну, мы же все понимаем. — Лукьянов развел руками. — Зачем вопросы?

— Я вижу, вы обнаглели. — Злость закипела у Прошина в горле, он даже дернул шарф, задыхаясь. — Вы…

— Ну-ну, — сказал Лукьянов, усаживаясь на ствол поваленного дерева и запахивая воротник пальто. — Где ваша чарующая невозмутимость? Давайте тихо и откровенно… Хотите?

— Ха… — Прошин, болезненно усмехнувшись, притулился к березе. — Давайте… откровенно.

— Тоща слушайте. Вы — человек не на своем месте. Вы наносите вред делу. Лишний вы. Это я насчет лаборатории. Насчет иностранного отдела так: половина ваших зарубежных командировок не более чем болтовня по общим вопросам и наслаждение экзотикой за счет государства.

— Что-то вы много печетесь о государстве. — Прошин сплюнул твердый комочек жвачки, пробивший дырку в сугробе.

— Так кому-то надо… Потом в этом что-то есть. Идея хоть какая, смысл.

— Как же насчет кафедры? — перебил Прошин.

— Вынужден вас огорчить. Никак. Здесь мне больше нравится и работа, и коллектив.

— Договорились, — равнодушно произнес Прошин. — Но тогда впредь рекомендую без глупостей. Без умничания, вернее. Приказано делать многоячеечный датчик — вперед! И чтобы за моей спиной никаких шорохов!

— Многоячеечный датчик, — столь же спокойно ответил Лукьянов, — нам не подходит. И пока доводы Коли не подтверждены математикой, то бишь Навашиным, ваши грозные распоряжения в силу не вступят. В них, по моему разумению, имеется определенная сверхзадача.

У Прошина затяжелели, дрожа, все мышцы, все жилы… О, как он хотел ударить сидящего перед ним человека! Ударить не расчетливым приемчиком, а грубо, слепо — в лицо; смяв все, что попало бы под кулак; вложить в удар всю силу, всю ярость…

— Вы… — Он придумывал самое большое оскорбление. — Вы мой подчиненный! И вообще… обязаны…

— Ладно… — Лукьянов досадливо стряхнул перчаткой снег с брюк и встал. — Наш спор разрешит директор. Он, думаю, не опротестует практичный вариант прибора.

Какую-то секунду Прошин стоял, раскрыв рот. Затем, спотыкаясь, двинулся вслед за собеседником.

— Но постойте, — заговорил он ему в спину, растерянно сознавая, что все произносимое им сейчас, глупо и унизительно. — Я не настаиваю на этом датчике, я… Тьфу, черт, ерунда…

Около забора они остановились.

— Федор Константинович! — Прошин улыбнулся застывшей улыбкой злодея. — Мы враги?..

— Наверное, — отрывисто ответил тот и, издевательски вскинув глаза, бочком полез в пролом.

Прошин за ним.

— Так, значит, на Кавказ… — Прошин помог Тане снять пальто. — Что же, завидую. Отцу, кстати, путевку я передал. Благодарил..

— Конечно-конечно, — забормотал Прошин, отступая в прихожую. — Я ждал, при чем здесь звонки…

— Вот наконец-то с ним и познакомимся. — Она встала у зеркала, закинула назад волосы, отвела за голову тонкие руки, заколола шпильку… Два локона кручеными колечками упали вдоль шеи — нежной, высокой; влажно блеснули темные большие глаза.

Прошин молчал. Он любовался этой женщиной, испытывая сложное чувство: и привязанность, и сопротивление этой привязанности, отрицание ее — нельзя, безумие, чур меня, чур! Цепенящее это чувство было минутно, но как часто оно мучило его, даже когда ненароком он вспоминал Таню — такую пленительно-женственную, прекрасную любой своей черточкой, жестом; и видел ее как воочию, и слышал ее голос — низкий, хрупкий; и снова хотел встречи, хотя знал, насколько будет та утомительна и безрадостна. Он страшился ее любви к себе, потому что не мог отплатить ничем; близость с ней была для него неимоверно постыдна и тягостна, как предательство или жестокое воровство; он мечтал порвать, но как порвешь с тем, что стало привычкой, частью твоей жизни, твоего «я»?

— Слушай, кстати, я вспомнил… — промямлил он. — Я тут сумку тебе купил. Где она только… сейчас…

— Ради бога, милый! Никаких сумок! — Она прошла в полутемную комнату. — Я и так задыхаюсь от вещей. И вообще… Я поняла, как мне надо жить.

— И… как же надо?

— Очень просто. И невозможно. Иметь один чемодан и скитаться по свету. Или… Знаешь, я бы уехала в Африку, а может, на Север — все равно. Чтобы работать с утра до ночи; на машинах, на самолетах от одного больного к другому… Это жизнь!

— Я уверен, — Прошин протирал полотенчиком бокалы для вина, — предложи твое место тем, кто в Африке или на Севере… А потом — не понимаю! Какая-то чушь! Ты же там, где хотят скрутить бич человечества. Это большая игра. И ты можешь попробовать… Вот она, жизнь!

— Слова дилетанствующего романтика. — Таня грустно улыбнулась. — Ты думаешь, онкология — проблема для одного человека? Сотни точек зрения, направлений, десятки школ, неисчислимость мелочей, наконец… Огромная организация. И, к сожалению, иначе нельзя. А что такое организация, сам знаешь; фронт поиска — для лидеров, для остальных — фронт работы. И изречения о биче человечества — красиво, конечно, но слишком уж идеально… Вот Андрей, кстати, матерый материалист, рассуждает с полным пониманием обстановки, трезво: надо писать докторскую, становиться зав. отделением, потому как зарплата у меня — милостыня и сижу я на его шее; вообще лентяйка, ничего не добилась… Три пункта его нытья: должность, звание, деньги. Третий пункт основной. Творится с ним чертовщина какая-то… На уме только рубли и валюта с пересчетами туда и сюда. Вычисляет любой свой шаг. И не дай бог, чтобы где-то на копейку не в его пользу! Тогда трагедия.

— Андрюша жаден как таксист, — поддержал ее Прошин. — Ну а благоговение перед громкими званиями: «доктор наук», «министр», «генерал» — это болезнь. Застарелая, Тань… И больной, как говорится, неоперабелен… Ты уж смирись. Терпение — главная добродетель слабого пола.

— Леша, я не могу с ним. — Она опустила голову, пальцы ее сжались, зябко ссутулились плечи, словно она готовилась произнести то, что хотела сказать давно, но не решалась, не находила сил…

Прошин затаил дыхание. Он понимал, он знал ее слова, пока еще не высказанные слова о том, что она хочет быть с ним, и только с ним, что он нужен ей, что она любит его, что… Давно, как неминуемого выстрела в упор, он боязливо ожидал этих слов и давно научился выбивать у нее оружие, упреждая ее на какой-то миг, но успевая упредить непременно.

— Да брось ты, — сказал он, отправляясь на кухню. — У кого без недостатков? Он хочет тебе добра — это главное. А по сравнению со мной Андрюха не мужик, а ангел.

Мысли его катались, как бильярдные шары:

«Вот оно… Сейчас начнется… Сцена».

Все складывалось совершенно не так, как хотелось. И виноват в этом он сам, желавший разговора с ней, как с человеком, способным помочь в делах ни больше ни меньше как деликатно-служебных, но по дурацкой, смехотворной близорукости не рассмотревший деталей: настроения, места и еще — кем приходится ему этот человек.

«Деловые переговоры с любовницей. Первый раунд! — гоготал Второй, заставляя Прошина холодеть от раздражения. — И где? Ладно бы за столом в кафешке…»

Поджав губы, молча, Прошин выставил на стол бутылку вина, положил коробку конфет, ощущая на себе взгляд Тани — ироничный, тоскливо-сосредоточенный… Он читал ее мысли: «Аксессуары любовного рандеву. Винишко, шоколад…»

Она встала. Прошин замер — сейчас подойдет, обнимет, начнутся мольбы, убеждения, всхлипы… Но нет.

Она дернула свисающий по стене канатик, зажгла люстру; свет метлой мазанул по интиму полумрака, вымел его прочь, стало удивительно светло и сразу даже легко как-то…

— Знаешь, Леша, — сказала она устало, — давай-ка я приготовлю тебе ужин. Ты пришел с работы, хочешь есть, зачем эти конфетки? Где мясо?

Прошин мотнул головой, удивляясь вроде бы.

— Ну… в холодильнике… Рыба.

Глаз на нее он не поднял. Почему-то не мог. Услышал шелест платья, шаги, чиркнула спичка, громыхнула плита.

Он смежил веки, постоял так чуть, затем прошел на кухню. Там, брызгая маслом, шипела сковорода. Таня обваливала в муке карпов.

— Идиллия, — высказался Прошин, и тут будто кто-то изнутри пропихнул следующие слова — скользкие, но сглаживающие все, что было до них: — Смотрю и думаю: везет же дуракам на жен.

— Ну, так отбивай этих жен, что же ты?

— Боюсь. — Прошин зевнул. — Я ведь тоже вычисляю. Плюс относительно ужина, еще некоторые подобные плюсы… Но и минусы — нервы, силы, слова… — Он оперся на косяк двери.

— Есть жены, экономящие нервы, силы и слова.

— Чьи, свои собственные?

— Нет, мужа, разумеется.

Она не оборачивалась. Руки ее работали механически, а спина была напряжена, будто в ожидании удара.

— Да, но идти в загс, — Прошин усердно зевал, — лень…

— Разве дело в бумажке?

— Конечно. В бумажке большая сила. Документ — это барьер. Много разводов не состоялось именно из-за него. Морока. А женщина спокойна только тогда, когда чувствует, что держит мужчину, что он в узде. И как только замечает, что ему не до нее, начинается паника. Вот тут-то и вступает волшебная сила бумажки. Это опора для любой бабы… Да ты рыбу-то переворачивай — шянь подгорела! Н-да. А словеса типа того, что загс — мещанство, главное чтобы вместе и свободно, — трюк старый и дешевый. Провокация! Пройдет годик-другой этакой свободной любви, и кончится она черной реакцией: претензиями, проблемами, скулежом и волей-неволей надевает очередная жертва мужского пола черный траурный костюмчик и идет регистрироваться в этот самый загс. А сияющая невеста поддерживает его за локоток — кабы не оступился драгоценный от огорчений, не упал и не испортил себе что-нибудь. В организме. Да ты переворачивай, переворачивай рыбу-то, подгорит! — Он говорил грубо, с хрипотцой даже, преисполняясь досадой от пошлой топорности своего монолога, но зная, что это единственно верная и жесткая защита, а может, и избавление, в конце концов… Ведь она вспомнит все, сказанное им, и вспомнит не раз, а это оттолкнет… — Ты чего насупилась? — продолжил он так же простецки невинно. — А? Не то я ляпнул?

— Да нет, — она качнула плечом. — Логика железобетонная. — И в сердцах: — Ладно…

Горькая мысль-усмешка: «Выиграл…»

— Слушай… — Он отнес в комнату хлебницу, тарелки, дождался, когда Таня сядет напротив. — У меня миль-пардон, производственный вопрос: в данное время вашу фирму ссужают финансами, не так?

— Наверное… — ответила она рассеянно. — Нет, правильно. Я слышала… будут закупки аппаратуры, строительство… Вам, кажется, должны заплатить… Можно я погашу люстру?

— Конечно-конечно.

И вновь вкрадчивый полумрак.

Прошин кашлянул.

— Так, значит… Как там, кстати, друг Соловьев?

— У него неприятности. — Она поправила волосы, аккуратно взяла вилку, ковырнула золотистую корочку карпа. — Оперировал на днях старуху с застарелой язвой, а необходимости, как оказалось не было… Итог плачевный: сердце не выдержало наркоза. Умерла на столе. Ошибка банальная…

— Он может, — кивнул Прошин, вытаскивая из нежного мяса рыбы тоненькие лапки костей. — Дерганый какой-то, несобранный. Генератор шизоидных идей. Ну и что теперь?

— Замешаны влиятельные лица, — сказала Таня. — Дело замяли, но понижение в должности, всякие сопутствующие кары…

— Да гнать его надо, малахольного, — сказал Прошин. — Дурак какой — человека зарезал.

— «Это ужас!» — воскликнул Хичкок, — передразнила Татьяна. — И что ты на него взъелся? Ему и так кругом не везет. А старухе, между прочим, было под девяносто.

— Так что отжила, — констатировал Прошин и пригубил вино. — Ну, хорошо. Я сочувствую им обоим. И закончим на этом. А у меня к тебе большая просьба, Танюш… Сможешь — сделай, не сможешь… Ты сказала: часть финансов отдадут нам. А мне надо, чтобы они ушли на другие вещи. Лекарства там… не знаю… Пусть и на аппаратуру. Цитологическую, гистологическую… У тебя есть выход в кабинеты?..

— Есть… но зачем? Не нравится анализатор?

Прошин скривился и неопределенно поболтал кистью руки.

— Я в нем не уверен, скажем так. А возьму деньги — возьму ответственность. Это я тебе по-родственному… То есть я от денег вроде пока отказываюсь… А ты пользуйся, а? Блеск предложение?

— Я постараюсь, — сказала Татьяна. — Только если это не во вред Соловьеву.

— Да что ты! — воскликнул Прошин. — Ему-то как раз на пользу!

Ужин закончили молча. Молчание это было отдаленно неприятно Прошину, но он сумел занять себя, отстранившись размышлениями: как вести разговоры с медиками, что скажет Бегунов, поможет ли действительно Татьяна? Затем, споткнувшись на ее имени, спохватился. Заулыбался, завязал болтовню о том о сем, недоуменно, вторым планом, смекая, что пытается о, пошлость! — расположить ее к себе, как нужного дядю; вернулся к анализатору, напомнил… Вскоре, окончательно отойдя, взвинтив себя рожденной в потугах веселостью, обнял Таню, поцеловал… И отстранился: изо рта ее пахло едой.

Пауза была ничтожной, миг…

— Мне пора, — неожиданно сказала она, поднимаясь. — Ты накормлен, я спокойна.

Он вновь отрезвленно, тяжело и постыдно осознал их полное понимание друг друга.

— Как хочешь…

— Не хочу, — сказала она. — Ваше приказание, мсье любовник, будет исполнено.

«А ну все к черту!» — Прошин проводил ее до дверей, стараясь погрузиться в пустоту мыслей.

Утром он приехал на работу, посидел в кресле, перебарывая привычное в этот ранний час кабинетного одиночества желание закурить; дождался, когда мертвые провалы окон лабораторного корпуса оживут, осветившись; наполнятся силуэтами людей, и ткнул наконец пальцем в кнопку селектора, под которой меленько было выведено: «Михайлов».

Мнение о Михайлове сложилось у Прошина давно, бесповоротно, и формировалось оно так: коммуникабельный нахал, успешно изображающий трудолюбие. Михайлова и ему подобных он презирал.

Главный противник явился незамедлительно. Главный противник процветал. Твердая уверенность в себе придавала его энергичной, до блеска выскобленной физиономии гордое высокомерие и ироничность. Он был безукоризненно причесан, одет в отлично сшитый костюм, и от его шевелюры распространялся пряный запах одеколона, настолько пряный, что Прошин, не выносивший резкой парфюмерии, приоткрыл форточку.

— Ну-с, — сказал Прошин мирно, — как дела?

— Ничего… дела.

— Ничего хорошего или ничего плохого?

— Сложи и раздели пополам. — Михайлов расстегнул пиджак и артистически устроился в кресле, закинув ногу на ногу.

На подошве его ботинка Алексей заметил прилипший окурок.

— Я закурю? — спросил Михайлов, закуривая.

— Друг мой, ты, как я информирован, собираешься в Ригу?

— Да… — скорбно отозвался Михайлов, играя кончиком широкого попугаистого галстука. — Работа.

— Судя по тону, подобная поездка тебе не импонирует?

— Странные какие-то фразы… — Михайлов сдувал табачным дымом перхоть с лацкана пиджака. — Надо ехать — еду!

— Тэк-с, — процедил Прошин. — Выверенный ответик. А перед Лондоном решено пройти акклиматизацию в Латвии?

— Работа, — холодно повторил Михайлов.

— Аппаратура забарахлила?

— Ну… забарахлила.

— А с чего именно?

— Откуда мне знать? — ответил тот с небольшим раздражением. — Приеду, вскрытие покажет…

— Тебе фатально везет последнее время, — спокойно продолжал Прошин. — Сплошные путешествия. По просторам отчизны, потом — Лондон, а уж осенью и того — на целый год в Австралию. Счастливчик, а?

— Я уезжаю не прохлаждаться, а работать, — строго изрек Михайлов. — А там уж счастливчик или нет — какой есть…

— Приятная работа — исправлять заранее известные ошибки, — философски заметил Алексей.

— Как ты сказал? — спросил Михайлов сухо.

— Заранее известные ошибки.

— Не понимаю… — Михайлов снял очки и начал протирать их стекла с таким усердием, что рисковал протереть в них дыры.

Прошин выждал паузу. Сообщил доверительно:

— Аппаратура-то продуманно выведена из строя. Поработала она, сколько могла, и теперь ты, паразит, едешь за счет НИИ прогуляться, зная, как и что исправлять. А НИИ платит заказчику штраф, тебе на дорогу, жратву и мелкие удовольствия.

Михайлов потемнел, как ужаленный.

— Слушай, друг Леша, — сказал он неуверенно, но злобно. — Ты… выбирай слова. За такой поклеп можно и…

— А это не поклеп, — мягко перебил Прошин. — Это констатация печального факта. Ты поставил в генератор технологическую, не покрытую лаком печатную плату. Ты надеялся на балтийские туманы, друг Михайлов, и черные твои надежды оправдались. Влажность. Лака нет. Полгодика — и все параметры платы уходят. В синеву.

— Ч-чушь какая-то! — Михайлов рассматривал мысок своего ботинка. В лице его было что-то бесстрастно-козлиное.

— Ах, Михайлов, нехорошо. Уои’ге a shady type.

— Что?

— Я говорю темная ты личность, преступный тип. Диверсант. Почему же ты английский не изучаешь? А еще в Австралию навострился. Ты вообще-то что можешь сказать? Ит из вёри нессесёри бат итс вёри диффикульт, да?

Михайлов делано засмеялся. Прошин тоже.

— Да, — коварно улыбаясь, продолжал Алексей, — все тайное становится явным. Права пословица. Ворюга ты, брат, и вредитель.

— Это наглость, — задумчиво сказал Михайлов, пуская колечки дыма в потолок.

— Это откровенность, — столь же задумчиво отозвался Прошин. — И мы часто путаем ее то с наглостью, то с лестью.

— Но все нуждается в доказательствах, извиняюсь… — Михайлов расплылся в улыбке, но глаза у него были маленькими и злыми.

— В доказательствах? — изумленно спросил Прошин. — А вот тут уж ты, братец, воистину наглец! Впрочем, доказать труда не составит. И будет это выглядеть так: иду, сообщаю, дело оперативно проверяется…

— Ну и… — произнес Михайлов дрогнувшим голосом, — что ты хочешь… по этому поводу… например?

— Да успокойся, — милостиво отмахнулся Прошин. — Никуда я не иду и ничего не сообщаю. Езжай в свою Латвию, трудись, а я съезжу в Лондон, чтобы и мне жизнь раем не казалась.

— Вот как… — сказал Михайлов растерянно.

— Вот так, — подтвердил Прошин. — А теперь на бумажку и пиши заявление на имя директора.

Михайлов, поколебавшись, взял авторучку.

— Во-первых, о своих художествах. — Прошин сверлил его затылок неподвижным взглядом. — И поподробней, пожалуйста.

После непродолжительных пререканий Михайлов накропал несколько предложений. Закончил: «…в чем и сознаюсь».

— Не раскаиваясь, — заметил Прошин, отбирая листок. Пояснил: — Это в целях моей личной безопасности и вообще для нашего дружественного сосуществования в дальнейшем. Теперь… — Он выдернул из пачки новый лист, придвинув его раскисшему донельзя противнику. — Тоже на имя директора. Пиши: «Ввиду непредвиденных семейных обстоятельств, я, Михайлов… свои инициалы ставь… отказываюсь от работы в австралийском институте космических исследований».

Михайлов с силой зажмурил глаза, но написал.

— Распишись, — елейно диктовал Прошин. — О, какая у тебя красивая подпись. С завитушками. Как думаешь, у всех жуликов красивые подписи? Вот и умничек. — Он сложил листки и сунул их в сиреневую полиэтиленовую папочку.

— Чистая работа, — сказал Михайлов, жалко улыбаясь.

— Грязь одна, — отозвался Прошин, засовывая папочку в сейф. — Примитивный шантаж. — Он повертел ключи от сейфа перед носом Михайлова и опустил их в карман. — Гуляй, Михайлов, — сказал он. — Ты более не интересен мне. Ты свободен, и я отпускаю тебе грехи. Кстати, на будущее: влезать в подобные аферы категорически не рекомендую. Заиграешься и сгоришь. Потом к чему тебе это? Ты способный, эрудированный парень и многого добьешься, если будешь хотя бы умеренно честен.

— А ты не заиграешься? — спросил Михайлов ядовито. — Ты неуязвимый, да? Не спорю — нагрел ты меня нормально, но и тебя нагреют, не распускай перья. Найдутся люди! Человека без поражений нет, как и без родимых пятен!

— Представь, насчет родимых пятен — у меня ни одного!

— Значит, по примете несчастен ты, Лешенька…

— Угу. Скажи это больным меланомой.

— Кому? А… Остри, что ж, сегодня твой день.

— Понимаешь, — сказал Прошин печально, — в последнее время я тоже склоняюсь к жизни честного человека. Ее трудно начать, как всякую непривычную и утомительную работу, но она восхитительна, черт побери! Но вот как ее начать? Подсказал бы кто… А, Михайлов? Ты-то ведь не подскажешь, не сечешь ты в этом вопросе… Ну да ладно. Иди.

После того как Михайлов, страшно хлопнув дверью, покинул кабинет, Прошин долго сидел с закрытыми глазами, отдыхая и переваривая сладкий плод победы. Затем встал, отодвинул примерзшую к оконному стеклу штору, посмотрел вниз. Возле гаража, одетый в синий рабочий халат и поверх него — в телогрейку, стоял Зиновий с ржавым ведром в руке и что-то кричал шоферам, заталкивающим в бокс изрядно покореженный, видимо, после аварии, микроавтобус. Запахнувшись в наброшенные на плечи пальто, скользили по ледяным дорожкам в столовую сотрудники. Из леса брели Глинский и Воронина. Их конвоировал топавший сзади начальник охраны — угрюмый низкорослый человек с морщинистым красным лицом и неживыми прозрачными глазами.

«Поутру решили голубки в лес… — подумал Прошин. — И нате, неприятность. Сейчас начнут мне названивать: принимай меры! А чего? Обоим по выговору!»

От мысли, что Сергей все-таки ускользает из рук, он помрачнел. Снова уселся в кресло, полистал рекламный журнальчик, где нежные блондинки с розовой кожей и в белоснежных шортах пили «Мартини» и демонстрировали часы, духи и бижутерию. Скукота. Хоть бы приятель какой завелся, посидели бы сейчас, поболтали… Да только откуда их взять, приятелей этих?

Полез в сейф, вытащил заявления Михайлова, полюбовался ими, запер обратно и — отправился в лабораторию.

Там все шло своим чередом. Лукьянов нависал над простынями чертежей, расстеленных на сдвинутых столах; Чукавин паял за стендом, облепленным журнальными вырезками женских прелестей; лаборантки пили чай с клубничным вареньем и судачили о домашних делах.

В который раз он ощутил себя чужим среди этих людей. Кому он здесь нужен? Да и кто он? Символическое лицо. Работодатель. А шеф, командир — это Лукьянов. Он вместе со всеми, он — свой.

На металлическом столике, застеленном гетинаксом, как на пьедестале, высилась жалкая конструкция будущего анализатора: переплетение разноцветных ниток проводов, грубые платы, утыканные транзисторами, несколько цифровых устройств без кожухов… И не верилось, что из этого хаоса радиодеталей, кабелей и железа вырастет одна красивая машина: в полстены, сверкающая эмалью, с пестрыми рядами кнопок и синими экранами счетчиков, как не верилось и в то, что здесь, в этом помещении с давно не мытыми окнами, исцарапанным линолеумом, шкафами, набитыми потрепанными справочниками, начинаются пути в космос, пути к преодолению смерти, пути к познанию…

В дальнем уголке Прошин увидел Мухова, инженера, работавшего как научно-технический информатор и потому неделями пропадавшего в библиотеках. Впрочем, где он пропадал, был еще вопрос, но внимания на этом Прошин не заострял, полагая, что один сачок в коллективе из восьмидесяти человек — неотвратимая закономерность. К тому же парень был исполнителен, пунктуален, и, хотя лишней работы не искал, относились к нему довольно терпимо.

Увидев Прошина, инженер растерянно привстал… Попадаться на глаза начальству он не любил, и это был верный принцип при его стиле работы. Прошин поморщился: Мухов вызывал в нем неприязнь самим своим обликом — рыжими, зачесанными назад волосами, ухоженным кустиком усиков и близко посаженными, всегда настороженными глазами. Отутюжен — безукоризненно. Башмаки — зеркало. Черная тройка.

— О-о, мой разведцентр! — Прошин, разведя руки, подошел к нему. — Как движется сбор информации? Богатый урожай?

Тот смущенно кивнул.

— И каковы планы относительно выходного устройства?

— Мыслей много, — с готовностью заговорил Мухов чуть шепелявящим голосом, — но пока не создано основное, конкретно говорить трудно… Но кое-что брезжит. Возник ли идеи. Надеюсь, они понравятся вам безусловно.

«Безусловно, — усмехнулся про себя Прошин. — Безусловно одно: надо подкинуть тебе работки. По существу. А то такая свобода — самому завидно…»

Но Мухова стало жаль. По каким-то неясным слухам Прошин знал, что тот женат, имеет двух детей, зарплаты ему не хватает и приходится рвать жилы, где только можно подрабатывая на прокорм семьи. А что такое семья, Прошину было известно. Бессонные ночи, пеленки, детский плач, от которого хотелось лезть на стенку, магазины, вечно уставшая жена…

«Пусть бегает, — решил он. — Живи, Мухов. Собирай информацию, заливай о возникших идеях. Безрадостна твоя жизнь. Хотя для таких и не надо иной. А коли видишь ты в ней еще вдобавок и смысл, — везучий ты, Мухов, парень».

Вспомнилась Оля. Тогда, перед разводом, он сказал ей что-то подобное о категории всех этих муховых и о своем противлении следовать их жалкой судьбе. Он был жесток тогда… Он знал, что согласиться она не сможет, но это было как раз на руку, — он искал уверенность и озлобление против нее в споре с ней, ему было необходимо порвать все их связывающее, восстановив ее против себя, — ведь расставаться разобщенными легче; и удалось — расстались разобщенными… Он помнил горькие, бессильные слова ее, что когда-нибудь останется один, старик, циничный или по инерции, или спасающийся в цинизме, и часто горчинка этих слов портила сегодняшнюю сладость его существования — будто уличала его в неправоте, в самообмане. Да, может, и желал он втайне детей, жены, но все-таки с каждым годом склонялся к мысли о неоправданности этакой идиллии. Что дети? Они вырастают, уходят в мир своих дел, куда нет тебе доступа, а мир родительских забот если и интересует их, так разве из вежливости. Ну, из любопытства еще. А коли о том стакане воды, что некому подать перед смертью, так это ерунда, отойти в мир иной можно и без стакана. Потерпишь. Да и чем кончина среди родственников слаще кончины в одиночестве? Финал един, а агония в кругу семьи еще мучительнее от сознания ее тягости для собравшихся. А у таких, как, например, Навашин, не существует и в помине каких-нибудь мук. Они умирают одиноко и мудро, и их прощание с миром — новое открытие его. Может, и ему, Прошину, не стоило бы размышлять над этой проблемой семьи, но задумывался он частенько. Почему? То ли потому, что при всей своей кажущейся близости к Навашину был все-таки далек от него, то ли иммунитет самосохранения барахлил — тот, спасающий от мыслей о неминуемой смерти… Хотя что на иммунитет пенять? Он тут ни при чем. Это ведь не о смерти мысли. О жизни.

Мухов закончил свою речь о большом служебном рвении и начал осторожно промокать пот со лба белоснежным платком.

— Витя, — сказал Прошин и ненастойчиво взял инженера за локоть. — Вы много думали о работе. Это хорошо. Но зачем защищаться при отсутствии нападения?

Мухов угрюмо молчал.

— Но это так, к сведению, — продолжал Прошин. — А сейчас, поскольку вам удалось заинтересовать меня своими мыслями, прошу — продолжим их обсуждение в моем кабинете.

Спускаясь по лестнице, он думал, что ведет себя все-таки глупо. Он не присматривается к людям, не вникает в проблемы их бытия, и люди сторонятся его. И сейчас, когда позарез нужна помощь большого коллектива, он — естественно! — натыкается на прочный заслон отчуждения: совершенно иной психологии, других углов зрения на главное и частности; принципов и веры. А чтобы стоять над людьми, надо знать людей. Он же оказался недальновиден, высокомерен — и вот итог: помощи ждать не от кого. Кругом враги. Большие и маленькие. Присматриваются, пристреливаются, подозревают… Воронина, Лукьянов… Двусмысленно усмехающийся Чукавин. Авдеев и Глинский в когтях, но если вырвутся? Жди любой выходки. Кто еще? Навашин? Ну, этот из другой галактики. Теперь — Мухов… А вот о Мухове он вспоминал редко, коротенько, с насмешливым пренебрежением, не удосуживаясь и на какую-нибудь формулировку. Хотя формулировка проста: тактичный, исполнительный молчун. Человек категорически без инициативы. Воспитан. Порядочен. Да, но порядочен в соблюдении библейских заповедей, а вот как он поведет себя при многогранных жизненных ситуациях, когда термин, «порядочность» потихонечку нет-нет да расплывается, тонет во вкрадчивом туманце и удержание его в фокусе требует железных принципов морали? Этого Прошин не знал. Однако чувствовал: если о готовящемся завале работ над анализатором узнают Воронина, Чукавин, Лукьянов — поднимется шум. Они сразу же подумают о больных, о пользе прибора, о низости такого поступка. А Мухов при всей чистоте душевной может подойти к подобному эпизоду и с другой стороны: дескать, у начальства свои планы, зачем лезть на рожон? Да, но так ли? Прошин полагал — так. Он чувствовал в инженере того чистенького, благоразумного обывателя, с коими сталкивался великое множество раз. Они по-разному одевались, по-разному говорили, но все бы наверняка одинаково ужаснулись, стань им известно, что сделал он с помощью их молчания и равнодушия. Но догадываться о чем-либо они не могли, да и не желали. Они были отдельными деталями хитрой машины его махинаций, и сомнения свои если и выражали, то лишь в усмешечке, замечая, что друг их Леша проводит в жизнь непонятную и коварную идею, но идею конечно же благонамеренную, а впрочем — бог ему судья…

К таким Прошин причислял Мухова. И, как к приглянувшемуся камушку, замеченному среди однообразия галечного пляжа, тянется рука — так и он отделил этого человека от общей массы. Глинский ушел. Место фаворита пустовало. Прошин ставил на Мухова. Он боялся ошибиться, зная: играть с инженером в открытую пока нельзя, пока ему надо лгать так же, как всем… Но Мухов казался менее опасным. Мухов не сопоставлял, не вникал, не подозревал… Мало? Не так уж и мало! И Прошин мысленно поставил против фамилии Мухов галочку. Но пока карандашиком. Чтоб было легко стереть.

Он стоял у окна, тянул прямо из банки грейпфрутовый сок и пересчитывал зелененькие, хрустящие, как молодые огурчики, фунты стерлингов. «Фунтиков» было не так чтобы очень, но вполне достаточно для двухнедельного беспомпезного приобщения к достопримечательностям английской жизни. Он выбирался из сплетенной им же самим паутины интриг, из кутерьмы дел на чистый простор беспечного отдыха и невинных зарубежных приключений с неприятным предчувствием: будто отпускал на полном ходу руль ненадежного автомобиля, идущего по скользкой дороге на лысой резине; он устал, он хотел развеяться, но вместе с тем понимал: отдыхать рано, Лукьянов не дремлет, и все, что с таким трудом удалось пошатнуть, в любой момент готово встать на прочные рельсы.

Сок горчил; Прошин приготовил ругательство, но вовремя спохватился, уловив за спиной чье-то дыхание.

«Что за гад? — опешил он. — Вошел по-кошачьи…»

— Слушаю вас, — проронил, не оборачиваясь.

— Я думал, не заметишь… — раздался голос Глинского.

— Ан заметил. — Прошин опустошил банку и кинул ее в корзину для бумаг. — Заметил, Серж, что появились у тебя настораживающие шпионские поползновения.

— Этими поползновениями отличаешься, как правило, ты. — Сергей положил на стол пухлую папку. — Все. — Он хлопнул по ней ладонью. — Мы квиты, Леша. Вычисления сделаны полностью, теперь разрешите откланяться. — И, попыхивая сигаретой, направился к двери.

Прошин провожал его тяжелым взглядом. Поведение бывшего любимчика становилось вызывающим.

— Стой! — выкрикнул он и указал на стул в углу. — Садись!

Глинский с недовольным ворчанием повиновался.

Разорвав веревочные тесемки, Прошин быстро просмотрел бумаги. Неплохо. Текст отпечатан, результаты узловых вычислений — в жирных красных рамочках. Кусочек готов. Теперь расчеты от Авдеева и — докторская. Профанацией от нее попахивает. Но, может, запах отобьет Поляков?

Прошин покосился на диск телефона и мысленно набрал номер. Нет, спешить не стоит. Это козырь крупный, он хорош под конец игры, он — страховка… И дай ему бог, как и всякой страховке, остаться неиспользованным. Дело не в трепете перед падением. За такую страховку надо платить по сумасшедшим счетам. А можно заплатить и головой, потому как он, Прошин, играет изредка, а Поляков — много, крупно, нагло, и если оплошает страховочка, лети не в яму, а в пропасть, где синяками и царапинами не отделаться.

— Я могу идти? — спросил Глинский с вызовом.

— А, — Прошин поднял глаза от бумаг, — моральный перерожденец. Можешь. Только сначала поясни, почему такой недовольный вид?

— Почему? Не ясно? Кончилась наша дружба. Я все понял! Авдеев… он… ничего не знает! И это, — он ткнул пальцем в раскрытую папку, — часть твоей диссертации! Я сделал ее, да! Подавись! Короче, бывай здоров. С сегодняшнего дня я занят анализатором.

— Жаль, — задумчиво сказал Прошин. — А ведь я тебя любил когда-то. Анализатором, говоришь? Нет. Поезд дальше не пойдет. Освободите вагон, наглый пассажир. Вы не перегружайте голосовые связки. Никаких анализаторов. Вы будете добивать тему «Лангуст».

— Леша…

— Что Леша? — Прошин откинулся в кресле и сонно прикрыл глаза. — Пойми, Серега, тебе надо быть со мной. Со мной ты привык. Насколько лучше мне, настолько лучше тебе. Оторвешься — очутишься как щенок в джунглях. Не лезь в бутылку, старик.

— Но ведь ты врал.

— Врал, — кивнул Прошин. — Хотя могу убедить, что не врал. А что оставалось делать, мил-человек? Да, мне нужна докторская. Появился шанс, и не воспользоваться им — идиотизм. А ты начал финтить. Пришлось тебя, дурака, объегорить.

— Даты…

— Не знаю кто я, — сказал Прошин торопливо, — но вот ты — паршивец неблагодарный. Шкет. И не особо кукарекай. Такому петуху, как ваше благородие, я враз шею сверну.

— Леш, — просяще сказал Глинский, — не трогай меня, а? Давай по-хорошему, без мести и злобы.

— Без мести и злобы, — задумчиво повторил Прошин. — Ладно, ступай. А если невмоготу будет — возвращайся. Поезд пока стоит… Но запомни: как бы они тебя ни улещивали, против меня не становись. Удавлю. Ты меня знаешь.

Сергей рассеянно кивнул и вышел, в дверях столкнувшись с Навашиным.

— О-о! — радостно протянул Прошин, поднимаясь навстречу. — Кого вижу? Наконец-то есть с кем потолковать по душам.

Роману он обрадовался. Он все-таки любил этого грустного, странного человека, чей интеллект был истинен в отличие от интеллекта того бойкого, кусачего племени философствующих трепачей и умников, что, скрывая за шелухой красивых словес гнилое ядрышко жажды начальственных и денежных высот, на десять лет вперед знали, когда, сколько и где им надо взять от жизни. И сейчас улыбка у Прошина получилась непроизвольной, как и та гостеприимная поспешность, с какой он вскочил и помчался к секретеру за бутылочкой пепси-колы.

— А я завтра тю-тю, — говорил он. — И знаешь куца? В Лондон!

Роман молчал. Он стоял в торжественной, напряженной позе, сложив руки по швам. Прошин разливал темно-коричневый, пузырящийся напиток в стаканы.

— С чем пожаловал?

Навашин, все так же молча, положил на стол лист бумаги.

— Так… — отгибая непослушные уголки, Алексей зачитал: — «Заявление. Прошу уволить…» — Он испытующе посмотрел в ничего не выражавшее лицо Навашина. — Все же решил отправиться в свои ненаглядные горы?

Тот хмуро кивнул.

— Так, — повторил Прошин, рассеянно перебирая валявшиеся на письменном приборе карандаши. Это был удар. Опять просчет! А как он нуждался сейчас в математических расчетах докторской! И кто теперь переубедит Лукьянова? Романа не остановишь. Он не из тех, кого можно остановить.

— Я, конечно, бессилен, — заявил Прошин. — Единственное, что могу сделать в протест, — воспользоваться законом и тормознуть тебя на две недели, пока не найдется равноценная замена… — Он чувствовал, что говорит впустую, но все же говорил, надеясь, что в цеплянии слов друг за друга найдется какой-то довод… — Ты из тех редких людей, Рома, перед кем я преклоняюсь, поэтому чинить тебе препятствия — себя унижать.

— Только не надо меня упрашивать, — тихо сказал тот.

— Да, да, — пробормотал Прошин. — Конечно. Я понимаю. Мне просто очень тяжело расставаться с тобой, Рома. Слушай! Дружеская просьба. Задержись на две недели. Я… прошу. У нас огромная работа — анализатор. На карту поставлены жизни людей. Это не лирика и не демагогия. Факт. А ты уходишь в тот критический момент, когда особенно необходим. Без тебя будет трудно, Рома. Ты много работал среди нас и умеешь пользоваться математикой как универсальным инструментом в решении чисто технических вопросов. Твой опыт бесценен.

— Что дадут две недели? — спросил Навашин устало. — Прибор вы будете делать годы.

— Верно, — быстро откликнулся Прошин. — Но мне нужны хотя бы некоторые расчеты.

— Какие именно?

Прошин сбивчиво пояснил.

— Много, — качнул головой Роман. — Я должен сидеть с утра до ночи полмесяца, не выходя на работу.

— Дай мне свой пропуск, — сказал Прошин и, взяв протянутые бордовые корочки, бросил их в ящик стола. — С сегодняшнего дня ты в местной командировке. Сиди дома. Пей чай. Кофе. Работай. — Он ждал ответа. Согласие означало, во-первых, роскошную математическую стыковку всех трех частей докторской, во-вторых, стыковку, сделанную вдалеке от всевидящих глаз Лукьянова.

— Хорошо, — сказал Роман в сомнении. — Но это будут ровно две недели.

— Я тебе очень благодарен, старина, — проникновенно сказал Прошин. — Ты все же благородный человек… И это чистосердечные слова. Пей водичку, а то она выдыхается, собака…

— Химия. — Роман отрицательно покачал головой.

Прошин рассмеялся.

— Чудак ты… — произнес он то ли с неодобрением, то ли с завистью. — Лекарства не признаешь, спиртное и тонизирующее тоже. Телевизор не смотришь, читаешь ветхозаветную литературу. Кстати, оставь адресок. Буду присылать «Литпамятники». Твою любимую серию. А ты мне «Изабеллу». Как?

— Идет, — бесстрастно согласился Навашин.

— У меня еще один разговорчик имеется, — продолжил Прошин и замолчал, понимая, что разговорчик будет последним; Роман пройдет мимо, исчезнув, как сотни других прохожих, но с другими-то ладно, а с этим он так и не поговорил и поговорить не успеет, потому что разговорчик — вранье, а разговор еще не назрел и, верно, уже не назреет. Жаль!

Он зачарованно смотрел на спешащего из его жизни человека, узнавая в нем незнакомую и даже загадочную силу, подобную первозначному смыслу обыденных слов — непонятному и странному; он как бы впервые увидел Романа: высокого, жилистого, в то же время по-ребячьи нескладного, с длинными, чуть вьющимися волосами, смуглым сухим лицом.

— Сейчас я посвящу тебя в одно дело, — справившись с оцепенением, начал Прошин. — Оно вызовет у тебя усмешку над глупостью нашей и суетностью. В общем, тему «Анализатор» могут прикрыть. Она идет без денежных расчетов с медиками, благодаря, скажем так, попустительству директора.

— Почему бы медикам не оплатить работу?

— Да там тоже черт знает что! Денег нет! И чтобы их дали, онкологам надо убедить своих боссов. А как? Доказательств кот наплакал. Но дело в другом. Наши ребята пошли на принцип и… вопреки мне начали делать сканирующий датчик, а там, в верхах медицинских, кое-кто хочет многоячеечную бодягу.

— Смысл? Результат тот же, а датчик-планка дешевле.

— Видимо, там идет своя игра, — многозначительно произнес Прошин. — А как такое дело объяснишь нашим балбесам? А?!

— Все это глупо и… — поморщился Навашин раздраженно.

— От чего ты и бежишь, — сочувственно кивнул Прошин. — Я один понимаю тебя. Они, — он указал на лабораторный корпус, — не поймут. Как не поймут и того, что сижу я тут, как оплеванный, барахтаюсь рыбкой в сети чужих интрижек и переживаю за того же Чукавина, не в состоянии открыть ему положение вещей…

— Короче, — подвел итог Навашин. — Если не будет многоячеечного датчика, тему закроют?

— Ну да… — растерянно подтвердил Прошин. — Да. Поэтому, кроме тебя, я посвятил в это дело Авдеева.

— Авдеев болен. Грипп, что ли. Просил передать.

— Угораздило! — Прошин вырвал из блокнота листок. — Понимаешь, — сказал он, засасывая «паркером» чернила из пузырька, — Лукьянов метит в меня, не подозревая, что рикошетом отлетает ему же в лоб. Но я не обидчив; старик в маразме, и ему надо прощать. И помогать. Помоги ему ты. Поговори с Николаем, и выдайте обоснованное «нет» сканирующей системе.

Прошин написал записку Авдееву.

Коля!

Я уезжаю, и встретимся мы через полмесяца. Дела твои швах. Видишь, какой Лукьяша стервотина? Как выкрутиться — не представляю. Одному, без привлечения лаборатории, расчетов тебе не сделать. Надо убедить этих… повторно и более весомыми аргументами.

К делу подключаю Романа. Это башка еще та. Пришлось, правда, ему подзалить (сам разберешься что к чему), но грех мой тебе на благо.

Сочините на пару железную басню о том, что сканирующая система — бяка. Советую упирать на биологическую сторону вопроса. Впрочем, решайте сами. Вы же большие ученые, да? Быстрейшего тебе выздоровления.

Алексей.

— Вот, — сказал он, заклеивая конверт и передавая его Роману. — Отдашь Николаю. — Он снял очки и сжал ладонью лицо. — Рома, Рома, если бы ты знал, как мне все опротивело… как я устал!

Роман смотрел на него немигающим взглядом. В черных провалах глаз его растворялись почти незаметные серо-фиолетовые зрачки.

— Леша, — сказал он тихо. — Я ведь недоговорил… Поедем вместе, а? Там для тебя найдется и место и работа.

Прошин медленно опустил руку на стол.

— Мой поезд может задержаться? — серьезно спросил он.

— Может, — кивнул Роман. — Я не тороплю тебя. Он будет стоять на приколе месяц, год, пять лет. Но советую поспешить.

— Я всегда буду помнить о нем, — сказал Алексей. — Только вот боязно мне в него сесть.

— А ты не бойся. Это твой поезд. — Навашин круто повернулся на каблуках и вышел, оставив у Прошина досадное ощущение: как от интересной книги, прочитанной не до конца и окончательно утерянной.

Прошин долго и пусто глядел на дверь.

Проснулся он в светлом, предпраздничном настроении, веселый и бодрый, как бывало лишь в детстве, воскресным утром, в день рождения, когда в томной дреме и радостном предчувствии беззаботного дня — гости, друзья, подарки — нежился в постели, а с кухни тянулся ароматный дух пирогов и глухо доносились голоса родителей. Давно не было у него такого пробуждения; последнее время, просыпаясь утром, в тепле простынь, остро ощущая тело свое, он думал о смерти; и были ужасны мысли этих серых рассветных часов, как было ужасно осознание себя — вернувшегося из небытия, куда рано или поздно отойдешь навеки, без всякой надежды на возвращение в это тепло, в этот мир… И тогда все чаще и чаще приходила к Прошину мыслишка, нашептываемая жизнелюбивым Вторым…

Итак, он проснулся. Веселый и бодрый. Час был ранний, но спать уже не хотелось. На кухне раздражающе капала из крана вода. Он, чертыхнувшись, встал, прикрутил его вялыми со сна пальцами и вновь нырнул в постель.

Хлесткий тяжелый дождь стучал по тротуарам. Потоки воды, подхватывая талый снег, неслись с крыш, с хлюпаньем разбиваясь об оконные карнизы.

«Начало февраля — и дождь! — ежась под одеялом, злобно подумал Прошин. — Все химики-физики мудрят. А я кто? Физик… — И он тихо рассмеялся. А потом с некоторой досадой подумал: — В Лондоне-то, наверное, сейчас так же уныло, сыро и пакостно. Зонтик, надо обязательно взять зонтик! Господи, от чего бегу? От того, к чему прибегу?»

«Ладно ныть, — сонно сказал Второй. — Все вы ноете, когда в достатке и в неге. А даст жизнь в рожу, вспомните свое нытье с изумлением».

«И то правда», — согласился Прошин и начал одеваться.

В аэропорт он приехал за час до посадки, хотя знал: еще никакой прилет и отлет не проходили без опоздания. Посидел, выпил чашечку кофе, еще раз проверил — на месте ли документы: билет, синенький паспорт, и, наконец, отправился на таможенный досмотр.

— В Лондон? — без энтузиазма спросила пожилая таможенница с воспаленными глазами и, не ожидая ответа, шлепнула печать на декларацию. — Проходите…

Чемоданчик уплыл по конвейеру, паспортный контроль прошел быстро, и вскоре он стоял у металлического барьера под хлопающим от ветра тентом, наблюдая за передвижением лениво урчащих, таких неуклюжих на земле лайнеров.

Чего-то недоставало. Как недоставало утром, при пробуждении, запаха пирогов и родительских голосов из кухни… Но чего? Оли? Может, и Оли… И вдруг мучительно захотелось вернуться не в пустую, набитую хозяйственными и музыкальными агрегатами квартиру, а домой — где ждут. И не кто-нибудь ждет, а прошлая, утраченная семья, невозвратимое, из рук упущенное счастье. После развода он часто звонил жене, вернее, теперь уже не жене. Почти бессознательно набирал номер телефона, но когда слышал ее голос, терялся, понимая, что сказать нечего; спрашивал о сыне. Ребенок прежде его не интересовал. Но чувство отцовства все же пришло, пусть запоздалое, но и вдвойне острое от этой своей запоздалости. И вспоминалось: утром, заспанный, сын приходит к нему в постель; он обнимает маленькое теплое тельце ребенка, вдыхает пшеничный запах его волос, и так они засыпают и спят — вместе. А может, это было всего лишь тоской по отцовству. Но так или иначе приступ этой тоски он ощутил впервые как бесповоротность происшедшего, когда в очередной раз набрал тот же номер телефона и услышал тихие, с трудом дающиеся жене слова:

— Я вышла замуж, Леша. У ребенка есть отец. И если ты не хочешь причинить боль ни мне, ни ему, пожалуйста… не звони…

Все кончилось, кончилось. Пищала трубка в онемевшей руке, горло перехватило удушье, и было пусто-пусто, словно выпотрошили его целиком, начисто, оставив одну оболочку: бессмысленную и мертвую, как высохший кокон.

Но он поднялся от удара. Он всегда поднимался от ударов. И снова лез в драку, снова искал смысл.

И тут недремлющий Второй почти сочувственно сказал:

«Не кручинься, Лешка. Смысл не един, их полно, этих смыслов. У одних — семья, у вторых — работа, у третьих — творчество, у четвертых — водка. И всяк по-своему прав. Да и тебе без смысла не остаться. И смысл твой прост как самовар: жить в достатке и удовольствии. И пусть говорят: мещанство, и пусть мошенничество, и пусть бездуховность и жестокость, пусть! — ты тоже по-своему прав. Мир-то пока не тот… За мной, приятель!»

Другого хотелось Прошину, другого… Чего — он и сам толком не знал, но это глодало, мучило… А иной раз наоборот: возникала мыслишка, что все, дескать, и замечательно, ведь он может приехать на своей мощной машине домой, достать вино и, наслаждаясь первосортной жратвой и питьем, глазеть в плоский цветной телевизор. Может позвонить красивой девочке. Или, устав от блаженного безделья, попить душистого чайку, расстелить чистые, свежие простыни (ах, этот волшебный запах свежего белья, запах воды и мороза!) и, завернувшись в шелковое одеяло, спокойно уснуть на широкой тахте…

Прелестна жизнь! Нет?

Объявили посадку. Толпа пассажиров, гомоня и толкаясь, хлынула к маленькому, открытому с боков автотрамвайчику, вмиг заполнив его. Трамвайчик напрягся и покатил, лавируя меж самолетов и бензозаправщиков. Взвесь водяной мелкой пыли слепила глаза. Прошин, придерживая воротник куртки, смотрел на уменьшающееся здание аэровокзала.

«Да, — думал он, — я одинок. Но утверждаю своим одиночеством себя — сильного, мудрого, стоящего выше толпы».

«О! — сказал Второй. — Какие мы, а? Ну, а знаешь, что такое ущемленное тщеславие? Это когда силенок стать во главе толпы не нашлось и потому приходится делать вид, что стоишь выше ее, хе…»

— Сатир, молчать! — сказал Прошин.

Он шел по трапу, воодушевленно и смутно рисуя себе предстоящее заграничное житье-бытье и вспоминая квартиру, где остался невыключенным холодильник, набитый снедью, где все ждало его… Пусть равнодушно. Но ведь его ждали вещи. А с вещами куда легче и спокойнее, нежели с людьми. Они не мешают, они послушны, они постоянно красивы и, что самое главное, — заменимы. Без всяких обид и горечи утрат как с одной, так и с другой стороны.

Самолет шел на посадку.

Серый, непроглядный туман застилал иллюминатор, и как ни старался Прошин различить землю, не увидел ничего, кроме двух дождевых капель на круглом стекле. Он раздраженно задернул радостноголубенькую занавесочку, по которой, изнемогая, ползла сонная муха.

Счастливое существо — залетело в самолет и кочуй без виз и валюты из страны в страну. Он уже начал придумывать мухе-путешественнице разнообразные маршруты, но тут самолет тряхнуло, гудение двигателей оборвалось и лайнер, дрожа, покатился по полосе. Приехали.

В холле, где возле резиновой подковы конвейера томилась публика в ожидании чемоданов, к Прошину подошел угрюмый молодой человек в джинсах и брезентовой куртке с отороченным мехом капюшоном.

— Вы — Прошьин? — спросил он напряженно и, услышав утвердительное «йес», пояснил: — Я — шофьер.

В этот момент полог откинулся, и по кругу, блестя фальшивой пластмассовой кожей и хромом утопленных замков, поплыл первый чемодан. Чемодан Прошина.

И вот он сидит в автомобиле и несется по длинной магистрали Хитроу — Лондон. Хлещет дождь по ветровому стеклу, свистит ветер — дождь и ветер, ничем не отличимые от тех, московских. И почти все то же. И грязь, и сырость, и асфальт, и редкие пешеходы с зонтиками. Мелькают по краям дороги современные коробки зданий — стеклобетон-металл, рекламные щиты и пустыри, тонущие в тумане.

Он передвинул стрелки на два часа назад. Боже! — ведь два часа назад он еще был в полете! Странная штука время… Люди выдумали время. А его нет…

Лондон… Прошин вглядывался сквозь замутненное моросью стекло на спешащие толпы, магазинные витрины, по-дневному мертвые скелеты реклам над лепными карнизами домов, в чугунные решетки балконов, надменные линии стен и крыш.

«Что оставить в памяти от этой дороги? — блуждала мысль. — Какую картину сохранить? Сохранить так, чтобы при слове ЛОНДОН всплывала именно она?»

Впопыхах, но уже навечно он выбрал не самую удачную: вишневый клопик-«фольксваген», остановившийся под алюминиевым козырьком, около входа в какой-то банк. Ну, что же, пусть ЛОНДОНОМ будет этот мимолетный фрагментик…

Фирма располагалась на окраине. Ее стеклянный параллелепипед зиял бутылочно-зеленой брешью среди улочки ухоженных беленьких особнячков, обнесенных железными изгородями-сетками; особнячков, похожих на опрятных, интеллигентных старушек. Но таких, себе на уме.

Сверкающий пластиком и зеркалами лифт мягко подскочил до седьмого этажа и равнодушно, словно зевнув, раскрыл пасть дверей. Шофер двинулся по пустому коридору, устланному серым паласом. Покой коридора хранили многочисленные плевательницы на длинных паучьих ногах. Внезапно провожатый исчез, и если бы не мягкий ветерок от незаметной в стене двери-вертушки, Прошин еще долго бы удивлялся таинственной пропаже гида, разыскивая его среди унылых плевательниц. Дверь-вертушка выкинула его в просторное помещение. Дальнейшие события чередовались с быстротой молниеносной. Секретарша. Аляповатый брючный костюм, рыжие кудри. Ослепительная улыбка. Куртка уже на вешалке. Еще улыбка, «pass on please»[6] — и он в кабинете шефа. Обстановка кабинета резала глаз своей суперсовременностью. Стены, обшитые белеными плитками прессованных опилок, в каждой плитке — три ряда дырок; такой же, как стены, потолок с концентрическими окружностями плафонов и яркий, ядовито-зеленый ковер — густой и топкий, как мох на болоте. В глубине кабинета — похожий на полумесяц стол с тремя столиками-ответвлениями для заседаний и во главе стола — совершенно незаметный в этом просторном помещении человек в скромном черном костюмчике, такой же черный галстук-селедка и простенькая бумажная рубашка. Человек сидел, положив тонкие, слабые пальцы на подлокотники тяжелого старинного кресла красного дерева с готической спинкой, будто нарочито выбивающегося из кричащей композиции интерьера модерн.

Прошин всмотрелся в молодое, энергичное лицо шефа фирмы, здоровое, розовое, без морщин — лицо некурящего, свято соблюдающего режим человека. На вид тому вполне можно было бы дать лет сорок, если бы не усталые, выцветшие глаза и абсолютно седые волосы.

Он резко встал, сухой, подвижный, стройный, и шагнул к Прошину. В каждом его движении: повороте головы, протянутой руке — чувствовалась непоколебимая и очень естественная уверенность.

— Рад, — произнес он по-русски. — Мы вас давно ждем. Меня зовут Кларк. — Голос его был несколько высоковат, и, может, поэтому, несмотря на правильность произношения, в нем слышался какой-то механический акцент.

— Му name is Proshin, — представился в свою очередь Прошин с учтивейшей улыбкой. — We’re glad of your kind invitation and we hope that our acquaintance with your production technology will contribute to our future research.[7]

— Вы чудесно говорите по-английски. Чудесно. — Кларк прищурился. — Вы были в нашей стране раньше?

— Только проездом. Я около года жил в США. Проходил стажировку.

— Значит, не проездом, а пролетом, так?

— Сдается, что русский вы знаете не хуже меня.

— О, так я же кончал ваш университет! — Кларк возвратился в кресло. — Правда, это было давно, очень давно… Вы к нам надолго?

— Недели на две, — осторожно ответил Прошин. — Но, если возникнут какие-либо вопросы, могу и задержаться. При условии, конечно, что это не будет в тягость вам.

— Ваше пребывание здесь оплачивает ваше государство, — с добродушнейшим видом сказал Кларк. — Нам не в тягость.

«Ох уж мне эти капиталисты», — вздохнул про себя Прошин.

— Теперь относительно отеля. — Кларк подумал. — Есть маленькое предложение. Вы можете не тратить деньги, а поселиться в моем доме. У меня большой загородный дом в десяти километрах отсюда. Очень большой и… — он грустно улыбнулся, — очень пустой. Комнату вам… как это… отведем.

— Я страшно не люблю долгов, — сказал Прошин. — Они отравляют жизнь обеим сторонам: и дающей и берущей.

— Никаких долгов. — Кларк выпятил губу. — Вы мне заплатите. Натурой… да? — интересными беседами на русском языке. Я необыкновенно люблю русский язык. А интересные беседы еще больше.

— К вашим услугам… — пожал плечами Прошин. — Это, правда, довольно дешевая плата.

— Это очень высокая плата, — заметил Кларк. — И редко с кого удается ее стянуть. Запомните, мой друг: интеллектуальные наслаждения — самые дорогие, приятные и благородные. А потом, — он хлопнул себя ладонью по седой голове, — что мне, кроме них, остается?

Отпуск Бегунов брал под конец зимы, каждый февраль с рюкзаком и лыжами уезжая на Кавказ. И часто в пекле повседневных институтских забот представлялся ему тот чарующий миг, когда самолет, холодно блестя крылом, заходит на посадку, а вдали, белеет двухголовый Эльбрус.

Ничто на свете не поражало его сильнее, чем гордая, жестокая красота гор — красота бездн и высот.

Часами он мог стоять на вершине, любуясь изломами скал, зелеными нитями рек на голубых, нестерпимо сияющих снежных пространствах, мшистыми пятнами сосновых чащоб, наползающих на подножья; и, проникнувшись откровением этого застывшего буйства природы, вдохнув свежий до боли в легких воздух, ринуться вниз скользящей тенью в вихре морозной пыли, горящей роем мелких алмазов. А ночь в горах! Не оторвать глаз от неба, высокого, в мохнатых колючках звезд, — не тех тусклых городских точечек в дымной черноте над домами, а других: до жути огромных, с бесовским, таинственным блеском. И забываешь про спектры их излучения и прочую научную чепуху, а просто смотришь… и понимаешь: господи! — ведь живем-то на крохотном шарике, непонятно как висящем в непонятной бездне. И вверх бездна, и вниз бездна; всюду — бездна.

С балкона, задрав голову, он смотрел на гудевшее успокоенной ночной тишиной поднебесье, пока не закружилась голова и не заныла шея. Затем перевел взгляд в глубь номера. Андрей уже вернулся с источника: на столе стояла трехлитровая банка нарзана. Разделавшись с вмененной ему обязанностью — «хождением по воды», теперь тот валялся на кровати, увлеченно шурша страницами початого, разрезанного охотничьим ножом французского детектива. Таня сидела в кресле, вязала. Бегунов вошел, налил стакан, с наслаждением глотнул кислой, холодной воды, ничем не похожей на обычную магазинно-бутылочную минералку.

— Завидую Лешке. — Андрей отложил книгу, вытянулся, мечтательно уставившись в потолок. — Человек в Европе… Кстати, — он поискал глазами сигареты, — дошли слухи, что некоторые влиятельные лица отказывают ему в помощи с диссертацией…

— Потому что влиятельные лица не желают за себя краснеть, — мгновенно отреагировал Бегунов.

— Так. — Андрей приподнялся, подтянув колени к подбородку. — Понимаю. Что дороже репутации, да? Но только половина из тех, кто будет на ученом совете, Михаил Васильевич, пропустили уйму такого хлама. Всем до лампочки!

— А мне — нет. — Бегунов угрюмо взглянул в стакан, допил…

— Боже мой! — подала голос Таня. — Алексей — прекрасный организатор, но пока не имеет веса. Естественно: вершить международные научные работы, когда ты кандидат, — одно, и совсем другое, когда ты доктор. С ним же охотнее будут иметь дело. Потом, сейчас такое время.

— Да какое время! — взорвался Бегунов. — Сейчас все, кому не лень, валят на время! Тоже — козел отпущения! А время, кстати говоря, замечательное! Время побед в космосе, в медицине и — в психологии человеческой! Время, когда надо кончать с этой безответственностью, блатом… Время!

— Побед? — хохотнул Андрей. — Робких шажков, вы же в курсе… А насчет Лешки Таня права. Стань он доктором, отдача от него была бы колоссальная. Как от миномета. Да пусть защитится, пусть выбьется в люди. Врагов у него к тому же достаточно: кое-кто, простите, в курсе ваших отношений… зависть… И уйдите вы на пенсию — эта свора с рычанием на него кинется. А докторская — солидный пистолет.

— Какие враги?! Все, кого я лично знаю у нас в институте, глубоко порядочные люди. Почти… все.

— Одно из двух. — Андрей бросил книгу на стол. — Или вы не видите жизнь за своей академической броней, или…

— Поверьте мне, — уже без накала приняла эстафету Таня. — Я ведь тоже, по сути, в НИИ и тоже в курсе, сколько злопыхателей у тех, кто занимается работой, связанной с поездками. До ваших кабинетов просто не доходят шум и вопли некоторых схваток.

— Схваток… Было бы из-за чего.

— Так ведь и есть! — провозгласил Андрей, вставая. — Шмотье, чеки — это в плане материальном — и приятное разнообразие в плане общефилософском. Очень прозрачно. Те, которые не академики, а их большинство, понимают такое дело без объяснений.

— Шмотье! — передразнил Бегунов.

— Вас шокирует лексика?

— Именно. Заметим: дипломата и как бы даже интеллигента.

— Интеллигента? — переспросил Андрей. — Ха. Да что он значит, интеллигент этот, знающий три языка и умеющий бесшумно чихать? Вы были на войне. Много там стоили такие качества? А? Я же считаю: внутренняя культура подразумевает также и глубокое знание бескультурья… Тогда интеллигент — человек. Иначе — бесхребетная, жалкая улитка.

— Я бы мечтал, чтобы Алексей был жалкой, бесхребетной улиткой, — ответил Бегунов. — А он, к сожалению, напоминает мне… пантеру.

— Чудная киска… — развела руками Таня, улыбаясь.

— Чудная… Слава богу, что пока в наморднике. И снять намордник — дело ответственное.

— Да полно вам! — Андрей поднялся, открыл балконную дверь, плюнул в темень. — Прямо-таки вечер аллегорий! Пантера, киска… Что он не агнец, это и так ясно. Но ведь сейчас такие и котируются… Время!

Морозный туман поднимался от земли, застилая небо. Было тихо и сыро. Кисло пахло жженым углем. Корявые ветви деревьев, как изможденные руки, молитвенно устремлялись вверх.

Кларк шагал по асфальтовой дорожке, одетый в строгое длинное пальто, и говорил Прошину:

— Согласитесь, у нас на Западе нет потолков. А человек тоскует, видя потолок над головой. Человеку надо видеть небо. И звезду, к которой лежит его путь. Пусть умом он и понимает, что ее не достигнуть, но он видит ее, и ему спокойно.

— Звезду какой величины и яркости?

— На выбор. Хотя бы — финансового благоденствия. Когда имеешь достаточно материальных ценностей, о ценностях духовных рассуждается спокойнее и приятнее. Не отвлекаешься на мелочи.

— В общем, конечно, — согласился Прошин. — Но если представить жизнь в системе координат икс-ноль-игрек, кривые вашего благополучия растут в интервале: ноль — бесконечность. У нас же ноля нет. То есть умереть от голода…

— Здесь тоже не Африка и не Азия, — сказал Кларк. — Так что оставим ноль. А вот бесконечности у вас нет. У вас предел, барьер, за который не вы… скакнешь…

— Ну почему же? Есть свободные электроны…

— О, интересно… — Кларк обернулся. — Уж не вы ли? Хотя нет, вы… нет! Вы не цените деньги. А люди, у которых они есть, ценят их. Вчера вы купили себе рубашку. Она стоит столько, сколько стоит мое пальто! — Кларк приподнял полу. — А я ношу его уже пятнадцать лет! Надо обновить подкладку.

— Я покупаю только первосортные вещи.

— Первосортные вещи! Вас просто не приучали к бережливости и не внушали мыслей о черном дне. Меня, например, воспитывали другим путем. Когда мне исполнилось девять лет, мой отец, а он был состоятельный человек, уверяю вас, послал меня учиться в закрытый коллеж, во Францию. Это обычай хорошей буржуазной семьи; мальчик должен привыкать к жизни, к людям, воспитываясь вне родительского крова. Так вот: я учился во Франции семь лет, и вы знаете, сколько денег он присылал мне на карманные расходы? Три фунта в день ангела и пять — на Рождество. Ни пенсом больше. Он поступал, как очень мудрый и как это… дальновидный! — джентльмен. Он добивался, чтобы я усвоил принцип богатого человека: деньги надо тратить по-крупному… да. И не растрачиваться на чепуху. Капитал — это нечто целое. И взять из миллиона фунтов фунт — все равно что… вытащить клавишу из рояля! Так вот. Когда мне исполнилось пятнадцать лет, я не задумываясь — повторяю — не задумываясь! — купил на все свои сбережения акции. Не машину, не прочие маленькие удовольствия, а акции! И эта юношеская покупка принесла мне в дальнейшем пятьдесят тысяч дохода. Теперь я мог купить машину. Впрочем, все это идет от того, что у нас деньги вкладывают в дело, а у вас это — бумага. Конечно, на нее что-то купить и можно, но я слышал, что у вас не очень продаются удобные, как это… стоящие вещи. У вас есть икра, водка, мех… э…

Прошин захохотал:

— У нас можно купить любые ваши стоящие вещи. Имелась бы только эта вот самая бумага.

— Вы хотите сказать, — Кларк наклонился, подняв с дорожки обломанный сук, — что у вас — проблема со спекуляцией? — Он швырнул сук в туман, через ограду. — Впрочем, очевидно. Только конкуренция рождает качество, технологию и изобилие. И еще: рациональное использование всего, бережливость, контроль и учет.

— Для нас это тоже истины, — сказал Прошин. — Может, не до конца осознаные, но по витку спирали мы все равно ушли дальше. Вы там, сзади.

— Спираль — не аксиома, — отозвался Кларк. — Но пусть будет спираль. Витки-то повторяются… — Он повращал пальцем в воздухе. — Вы еще покрутитесь и выйдете на повторный — капитализм. Может, с другим названием, но по сути — аналогичным.

— Невозможное дело, — сказал Прошин. — У нас имеется перспектива. А при ее наличии деградация исключена. Далее. Мы ставим большой эксперимент. Слишком большой, чтобы его заранее обрекать на провал. У нас не рай, да. Но вместе с тем безработица или организованная уголовщина…

— Все верно, — перебил Кларк. — У нас тоже масса неприятностей, проистекающих от конкретного образа жизни. Масса! И мне нравится, что мы говорим о них без обывательского критиканства. Вы не обливаете нас грязью, и я не перемываю вам кости, — хорошо я сказал, да? — предоставляя подобное профессионалам. Но все-таки я уверен: наш строй оптимальнее. И мы докажем это. Не пропагандой, не силой, не увертками, а делом. Я уверен.

— Прошу прощения, — Прошин ковырял ботинком вмерзшую в землю листву, — но одно дело говорить «докажем», и другое — доказать на деле… У нас идет пустой разговор. Мы не знаем положения вещей в общем и в частности. Не знаем глобала.

— Глобал знает один господь бог, — улыбнулся Кларк. — Потому как он же знает частности. А мы в состоянии лишь строить модели. На том или ином уровне. Кстати, одна из самых любопытных моделей будущего та, что два лагеря сегодняшнего общественного устройства придут к равнозначным результатам. У нас будет единая супермонополия с президентом во главе… — Он прислушался. — По-моему, телефон… Нет? Сегодня я отпустил прислугу… Пойдемте в дом. Я порядком замерз. Продолжим беседу за чашкой чая. — Он открыл дверь на веранду, снял с антилопьих рогов на стене связку ключей, копаясь в них, сказал: — Я пойду в погреб, принесу ветчину. Сегодня мы обслуживаем себя сами. Истопник приедет вечером, остальные завтра. Сервис по воскресеньям — это дорого. Я Плюшкин, да?

— Вы — мистер Кларк, — ответил Прошин. — Где ваш чай?

— Чай? На кухне. В такой красивой буржуазной баночке. Да вы сидите, я сам…

Он ушел. Прошин прислонился к камину, провел ладонями по горячим плиткам изразцов.

«Как приятно тепло замерзшей плоти, и как приятен мороз — разгоряченной… Но — умеренные. Небольшое отклонение — боль. Диапазон наслаждения узок, ничтожен. Как слаб даже самый сильный человек…»

Веранда, она же столовая, была таковой, каковой и положено ей быть в доме миллионера. Шкуры белых мишек на полу, выцветшие полотна в почерневшей позолоте рам, изысканно одинокие на беленых стенах; кованая люстра с плафонами желтого стекла на лепном потолке; над диваном, между головами носорога и кабана, — распластанная шкура ягуара; в углу на полке — мангуста, обвитая издыхающей в ее зубах коброй. По всей вероятности, мистер Кларк увлекался охотой. Впрочем, над камином висело фото молодого человека в тропическом шлеме, в шортах и с винтовкой в руках. Внешне молодой человек напоминал хозяина дома, но портрет обрамляла траурная кайма. Тут можно было строить догадки, но кто именно был запечатлен на портрете и чьи это трофеи, Прошин расспрашивать не хотел.

Кларк явился с подносом в одной руке и со свистящим чайником в другой.

— Леша, — сказал серьезно. — У вас обычай… Надо выпивать и стать друзьями, да? К тому же на улице очень мерзко. Я захватил с собой виски. Оцените: «Glen Fidditch». Плюшкин угощал своего гостя чем-то другим, не правда ли? Ну, выпьем по чарочке винца-леденца?

— Дерябнем, — согласился Прошин.

— Что?

— Выпьем, говорю.

— И продолжим наши разговоры.

— И продолжим наши разговоры.

— Вы сказали: проблема занятости, — начал Кларк. — Да, она существует. Но что значит — безработный? Это человек, имеющий пособие; пусть небольшое, но ведь он не сидит сложа руки… Он подрабатывает, ищет постоянную службу… Понимаете? Это — жизнь…

— Ваши бы слова да богу в уши.

— А хороший специалист вообще избавлен от поисков места. У нас прекрасно живется хорошим специалистам. Не верите? — Он лукаво прищурился. — Оставайтесь, беру вас к себе… Убедитесь. Хотите?

— Нет.

— Почему?

— Потому что никто не любит перебежчиков. Затем, мне не нравится ваш климат. Дожди, слякоть; капает, хлюпает.

— У меня есть филиал в Юго-Восточной Азии. Океан, пальмы, кокосы, зной. Я езжу туда каждую зиму. Устраивает?

— Послушайте, — спросил Алексей задумчиво. — У вас есть деньги. А почему бы вам не послать все к черту, не работать по двенадцать часов в день, а продать свою фирму и переехать туда? И жить без забот.

Кларк уткнулся в него непонимающим взглядом.

— Я… не поймал смысл…

— У вас есть деньги, — повторил Прошин громко. — Достаточно денег, чтобы не работать. Почему бы вам…

— Но фирма?! — воскликнул Кларк. — Я же должен… Нет, что-то не понимаю.

— Шучу, — отмахнулся Прошин. — Это была шутка. Анекдот!

— А! — сказал Кларк и на всякий случай захохотал.

Прошин разливал чай в большие фаянсовые кружки.

— Мы не выпили за дружбу, — спохватился Кларк. — У нас с ней не всегда ладится… А жаль! Ведь главное, чтобы спираль не обломалась… Так?

— Вы знаете, что может погубить человечество? — внезапно спросил Прошин. — Его могут погубить дурацкие вещи, сопричастные такой умной философской и социальной категории, как сознание людей. Его могут погубить мещанство, страсть иметь все больше и больше, трата денег на оборону и пустые развлечения, а не на медицину и космос. То, что мы сделали с планетой, необратимо; если мыслить в масштабе эволюции — Земля подобна раковому больному. А миллионы работают не на то, чтобы объединить усилия, распределить все очень в меру и поровну для своих нужд и думать, как выбираться отсюда живыми; миллионы работают на бомбы, алкоголь, никотин, наркотики, дурные увеселения, армии, собственные дома и квартиры. И это — их главное, их смысл. Тысячи людей месяцами, в заботах и не замечают неба над головой. Тысячи людей и у нас, и у вас. И не вместе мы из-за сознания человеческого. Из-за непонимания, что выбираться надо дружно, скопом! А мы готовы погибнуть скопом. На смех звездам, которые, по идее, обязаны были бы покорить.

— У вас… как это… высокое сознание? — полуутвердительно спросил Кларк.

Прошин устало улыбнулся.

— Мое сознание… Если… в плане социальном, тогда оно в данном монологе ни при чем. Он построен на логике и на доморощенной философии.

Кларк покрутил кистью руки.

— Увильнули. Но ладно. Значит, по-вашему, долой нации, границы, как это… уравниловка, униформа, единый строй, единая цель?

— С униформой вы хватили лишку. Границы и нации? Когда-нибудь они станут анахронизмом… Но сейчас все сказанное конечно же утопия. Во-первых, не всем понравится уравниловка. Некоторым расстаться с излишком труднее, чем с жизнью. У вас, к примеру, миллионы, у меня… два, скажем, магнитофона. Проблема — кто первый откажется.

— А вы? — спросил Кларк.

— А я — пожалуйста, — сказал Прошин. — Но — с гарантией цепной реакции.

— Хм, — сказал Кларк, погрузившись в раздумье.

Замолчал и Прошин. И вдруг его охватила досада: все рассуждения показались наивными и глупыми безмерно.

«Чего распространяюсь? Ах, да, плачу за квартиру… разговорами на русском языке! Осуждаю человечество… Пророчествую, как жить надо. Но перед кем? Перед тем, для кого отдохнуть в Африке или на Гавайях — как для меня в Крыму; кому сменить машину, как мне — галстук; в чьих руках люди, корабли, самолеты… А я? Пшик».

И вспомнилась лаборатория, Чукавин, Авдеев; мелькнул перед глазами работяга-холодильник, мерно гудящий в пустой квартире…

Он был всего лишь гость, прохожий в этом доме; скоро обратно, обратно навсегда, и весь этот разговор ничего не стоит — waste of breath, тающая без следа болтовня. Да она и растаяла уже.

— Вы рассуждаете с позиции маленького человека, — наставительно произнес Кларк. — Мысли ваши забавны, но и только. За ними нет, как это… тылов: реальных проектов общественного переустройства. Однако большего счастья, чем быть маленьким человеком, тоже нет! Ха-ха.

— В итоге все большие государства составляют маленькие люди. И история общественных переустройств — дело их рук…

— А как же тогда с большими людьми?

— Ну, ладно, давайте выпьем, — хмуро сказал Прошин.

Чукавин сидел на подоконнике и курил, старательно избегая тяжелого взгляда Лукьянова. Он знал, что тот терпеть не может, когда курят у него под носом, к тому же в лаборатории, но на лестницу Паша идти не хотел, испытывая отвращение ко всяким «уголкам курильщика», где прирастаешь к стенке и, сознавая ущербность свою, терпеливо сосешь дым. В конце концов удовольствие начинает походить на отбывание повинности, и докуренную сигарету уже с облегчением бросаешь в урну: наконец-то!

День был чудесный, почти весенний. Снег на газонах лежал тяжелый и сырой, и на институтском дворике появились первые лужи, горевшие на солнце расплавленным золотом. Зима умирала на черной земле прогалин, в веселой солнечной слякоти, в молодой голубизне неба.

— Скоро… начнется, — вырвалось у Паши рассеянно. — Отрадное природы воскресенье…

— Ты… кончай смолить! — не выдержал Лукьянов. — Обнаглел! Приказ читал — в коридоре висит? Нет? Прочти. Вплоть до увольнения. Потом, кроме тебя здесь люди. Я.

— Здоровым умереть хотите, — заметил Паша, сплевывая на окурок и бросая его в угол, в корзину с бумагами.

— Так, — задумчиво прокомментировал Лукьянов. — А мы еще спрашиваем, почему возникают пожары. Таких, как ты, надо гнать отовсюду.

— Не беспокойтесь, уйду сам, — скривился Паша. — Вопрос одной недели.

— Ух ты! — встрепенулся Лукьянов. — С чего это?

— А работа неинтересная. — Паша, нагнув голову, сосредоточенно болтал башмаком. — Аппарат наш всем до фени, все некурящие, никто рака не боится, никому ничего не надо…

— Ну, понес, — сказал Лукьянов брезгливо.

— А что, нет? — Паша спрыгнул с подоконника. — Нашу мастерскую возьмите. Мастерская лаборатории. Хе! — Он повел головой. — Одних станков сорок штук. Черта с копытами сделают и на рога поставят. Прихожу сегодня… К начальнику. Нужен кожух для датчика. Вылупился на меня, как ерш на тюленя: «Да вы что? Только через Прошина». Здра-а-сьте! Он же в Англии! А по мне, говорит, хоть бы и в Великобритании. Он у меня командир. А таких, мол, как ты, со своим кожухом — это здесь весь НИИ. Мор-рда пакостная… А все Лешка! Устроил себе заводик в миниатюре — и король жизни — все на колени! Кому по делу сделаем, кому для дома, для семьи. Начальству — сначала, остальным — по списочку. Естественно, мы — вам, вы — нам. Средства на расширение, будьте любезны… И растет заводик. Клепает, тачает, строгает и варит. Все довольны, контроля — ноль, и тишина в итоге. А что заводик к лаборатории относится, это забыто. И чтобы для лаборатории что-нибудь… Кстати. — Паша подскочил к стенду, выдернул ящик. — Принес в качестве наглядного пособия. Где оно… черт? Ага. — Он выдернул из-под кучи радиохлама матовый металлический пенал. — Смотрите и удивляйтесь.

Лукьянов взял пенал в руки, повертел. Пазы, лунки, отверстия.

— Материал — титан, — определил он. — Но что это такое…

— Замок, вот что такое. — Чукавин вложил пальцы в параллельные углубления. — Здесь — языки, тут… — он ковырнул ногтем паз, — схемка. Ма-аленькая схемуля. И — роскошный сторож. Гараж, квартира, машина. Фирма гробов не делает. — Он помолчал, глядя на заготовку. — Собственно, тоже кожух. Половина его, вернее. Вторая в стадии производства. А чтобы кожух для датчика…

— Ты говоришь: схемка… — Лукьянов заинтересованно прищурился. — А…

— Серега Глинский! — мгновенно нашелся Паша. — Ищите там. Деловые лошади! — прибавил он с энтузиазмом. — Пасутся тут с бесстрастными рожами и стригут купоны!

— Ты у кого взял этот полуфабрикат?

— У фрезеровщика, — сказал Паша с неохотой. — Сегодня надо вернуть.

— Я не пойму, — Лукьянов пожевал губами, — ты на что намекаешь? Воруют?

— Да плюньте и забудьте, — посоветовал Паша, морща нос — Их дела, а там — беспроглядно. Может, оно все и нормально.

Лукьянов кивнул.

— Конечно. Только коробочку я верну сам. — Он сунул заготовку в карман. — А ты пока ни-ни!

— Начинается следствие, — сказал Павел. — Криминалист Лукьянов берется за лупу. Доберман-пинчер не нужен? У брата как раз щенки. Могу устроить.

— Ты знаешь, — молвил Лукьянов грустно, — собаки мало живут. А ведь они — как дети…

— А ну вас, — сказал Паша, изображая раздражение.

В мастерской Лукьянова встретила тишина: ни один станок не работал. Рабочие толпились посреди цеха, около двухметрового, лежавшего на деревянных козлах торпедообразного снаряда, напоминавшего термос, к чьей горловине общими усилиями примерялась тяжелая, зеркально блестевшая крышка. Рядом стояли сосуды с жидким азотом. Лукьянов подошел ближе, отыскал взглядом упомянутого Пашей фрезеровщика, встал возле него, наблюдая; робко спросил о назначении конструкции… Последовал краткий нецензурный ответ неопределенного свойства. Крышку примерили и, неудовлетворенно переговариваясь, куда-то унесли. Лукьянов заглянул внутрь торпеды. В глазах зарябила переливающаяся ртутная чернота…

— Вы ко мне?

Начальник мастерской. Галстук на резинке; аспидно-черный, с иголочками халат; лысина, обрамленная прилизанными рыженькими волосиками, злые пуговки глаз, бескровные, плоские губы; словно пропитанная желчью обрюзгшая кожа щек… И такая свинцовая, прокурорская недоброжелательность во взгляде, что Лукьянова сразу охватила тоска. Этого типа он не выносил. Но сейчас пришлось выдавить из себя разлюбезнейшую улыбку:

— К вам, дорогой вы наш, к вам…

Прошли в кабинет, совмещавший инструментальную каптерку. Разговор был коротким. Коробку удалось выпросить. На время. Якобы по приказу Прошина. Дали. Из дальнейших переговоров, носивших характер сугубо дипломатический, всплыл обескураживающий факт: относительно замков начальник пребывал в неведении праведника, полагая, что вся эта продукция — суть части некоего официального агрегата. На вопрос: какого именно? — прозвучало озлобленное: «Вам лучше знать. А что титана нигде не достать, а идет его на вас уйма, это нехорошо, товарищи и друзья. У нас все-таки не завод…»

Перерабатывая информацию на ходу, Лукьянов явился к Глинскому. И вовремя: группа как раз ушла на обед и тот пребывал в одиночестве, что способствовало спокойному течению диалога.

— Знакомая штучка? — начал Федор Константинович без предисловий. — Ну, говорите…

— Знакомая… — механически произнес Глинский.

— Электронный замок?

— Не знаю. Он приказал мне под размеры корпуса делать схемы.

— Сережа, — с упреком сказал Лукьянов и положил руку ему на плечо. — Мы же выяснили этот вопрос. Если вы до сих пор его служка, подпевала и хвост, тогда не говорите ничего. Сам разберусь. Да я и разобрался уже. Этот титановый замок — ключ к другому титановому замку, более сложной системы, естественно… Так? Меня интересуют детали и подтверждение соучастника, то бишь очевидца. Как посмотреть… Если вы со мной — говорите. Обещаю: наказания не будет. Я постараюсь. Только я должен знать, ради чего стараться.

В глазах Глинского сталкивались тени разного рода сомнений.

— Я… в курсе, в общем… — Он с силой водил растопыренными пальцами по груди, сжимая свитер. — Я знал, но… он заставил меня, задавил! Все деньги получал он, он! А у меня… я не мог отказаться… Он угрожал!

— Кому и за какие суммы он продавал их?

— Об этом — ничего… Клянусь! Через маклера, наверное, не сам же… Но… я говорю это только вам, Федор Константа…

— Я понимаю. Вы выполняли директивы начальства и ни о чем не догадывались.

— Да. Скажем так… И мечтал положить конец этому… Но я не мог. Я боюсь его! И прошу вас: о моих словах — никому! Между нами… Я — с вами! — Он поперхнулся, кашлянул и сплюнул в угол.

— Ладно, — сказал Лукьянов устало. — С нами так с нами.

И — ушел, хлопнув дверью.

Глинский уперся локтями в стенд. Сдавил виски ладонями. Осталось сознание предательства и стыд. Лютая ненависть к Лукьянову, унизившему его этим допросом.

«Что будет? — глодал вопрос — Лешке — конец… Точно».

Однако именно эта мысль его странным образом успокоила. И дошло: потому и предавал, что конец Лешке! Все. Кончилось. Тот, кто стоял над ним, повержен. Почему-то представились статуя и летящее к ней ядро. Отрывок забытого фильма, что ли… Статуя еще цела, но отделена мигом неизбежности от касания ядра, от своего превращения в крошево… Все оборвано. Другая жизнь.

Утешало и то, что Прошин не выдаст. Утешение было подлое, рождавшее презрение к себе самому и жгучую, как перец, ненависть к Лукьянову: сволочь!

Он по-ребячьи, как уже давно разучился, заплакал. (Предварительно заперев дверь на ключ.) Он плакал, жалея себя, и ему становилось просветленно хорошо.

Всю первую неделю пребывания в Англии Прошин ждал хотя бы одного сравнительно ясного денька; когда уже отчаялся, такой день наступил. Кончился дождь, ветры разорвали непроглядное месиво облаков, и бледные солнечные лучи скользнули по закопченному камню старых лондонских зданий, влажным блеском откликнувшемуся на их робкое прикосновение.

Погода влекла на долгожданную вылазку в столицу Соединенного Королевства. Для этой цели гостеприимным Кларком был предложен потрепанный «плимут», но к левостороннему движению Прошин не привык и, хотя считал себя лихачом и авантюристом, все же избрал мирный, пеший, способ ознакомления с тем, что воплощалось в слове «Лондон».

На повестке стоял Британский музей. С ним он расправился до полудня. Затем, перекусив трепангами и рисом с шафраном в китайском ресторанчике, двинулся дальше.

На сырые тротуары Сохо из магазинов выкатывал легкие лотки — шла оживленная торговля. Здесь можно было купить все: от жевательной резинки и сахарной ваты до духовых пистолетов и сувениров типа «воздух Лондона» — пустого пузырька с яркой этикеткой.

За дверьми ночных клубов, кабаре и игорных домов было еще темно — там рассветало вечером… Но flesh pots[8] Прошина не интересовали; все это он видел, видел не единожды, и вряд ли Лондон отличался чем-нибудь существенным в этой части от Парижа, Гонконга или Нового Орлеана. Прошин искал изюминку. Но с каждым последующим шагом понимал: изюминки не будет. Все вокруг было копией или же интерпретацией познанного; оставалось лишь сравнивать, скучая… Сыграть разве с «одноруким бандитом»? Нет, на случайный успех ему не везло никогда.

Итак, похождения отличались банальностью ужасающей. Букингемский дворец: медвежьи шапки, красные мундиры и белые ремни караульных гвардейцев; потом киношка: фильм о нелегкой жизни гангстеров «Getaway»[9]. Фильм Прошину понравился.

И последний пункт повестки: лондонский парк. Поразмыслив, он выбрал ближайший: парк Св. Джеймса.

Бесцельно пошатавшись по аллеям, уселся на влажную скамейку. С развесистых ветвей каштанов и вязов срывались тяжелые капли, гулко плюхаясь на серый брезент, закрывавший клумбы. Дорожки вокруг пустовали, лишь сутулый старик с трубкой во рту, в грязном фартуке и жокейской кепке с длинным козырьком лениво сметал в кучки поблекшие от сырости фантики, окурки и серые прошлогодние листья. Вдалеке минорно позвякивал медью гвардейский оркестр.

Он посидел, отрешенно глядя на блестевшие красной кожей мыски ботинок; машинально стер пятнышко грязи на брюках и поднялся.

«Куда дальше? — ползли мысли. — Домой? В кабак? Или по магазинам, что ли… До чего же тянется время… — Поразился: — Вот так да! Никто ведь не гнал, сам стремился сюда — да и с каким воодушевлением! — и здрасьте — разочарование… Хотя что удивительного? Разочарование — извечный спутник достигнутого, и в этом — диалектика жизни. Как и в смене целей. Цели пока есть: докторская, Австралия… А дальше и они превратятся в ничто, и снова надо будет кидаться к иным высотам, заполняя жизнь суетой восхождения к ним. Но вот вопрос: есть ли та высота, откуда хоть на секундочку можно взглянуть в вечность или где можно успокоиться, что ли… Нет, наверное, такой вершины. А если и существует, к ней надо идти всю жизнь, а значит, уже не дойти. Довольствуйся званием специалиста по высотам масштаба определенного. И так себе масштаба, конечно. Но что делать?.. А, к дьяволу…»

Еще часок он поболтался в городе, раздумывая, куда бы махнуть; выпил пива в забегаловке-автомате и вдруг понял, что хочет побыстрее вырваться из Англии. Все ему было чуждо здесь. И чистенький парк с подстриженными деревцами, и брезентовые газоны, и хрустящая папиросная бумага газет, и приземистые здания старого Лондона, и небоскребы нового…

Он хотел домой. Только домой. Там была исходная точка всего, и пусть, вернувшись туда, в угрюмую расчерченность привычных будней, надо заново искать выход и, возможно, грустить о том же Лондоне — оставаться здесь более он не желал. Новые цели и препятствия манили его, а разочарованное созерцание покоренного ввергало в тоску, и было в этой тоске что-то сродни досаде и страху, падению и безысходности, предчувствию расплаты и смерти.

Глава 5

Лукьянов проснулся, будто разбуженный какой-то важной мыслью, огоньком прорезавшей мглистый туман сонного забытья, и, как часто бывает при внезапном пробуждении, почувствовал себя абсолютно отдохнувшим и бодрым. Протянул руку, нашарил в темноте на тумбочке часы. Светящиеся фосфором стрелки показывали половину третьего утра. Через четыре часа начнется тяжелое утреннее расставание со сном… Он проснется за две минуты до звонка будильника — адской машины, тикающей над ухом, чтобы в намеченный срок взорваться отвратительным, визгливым скрежетом; проснется и, цепенея в блаженной дреме, не в силах нажать кнопку, будет мечтать вновь провалиться в сон, в тепло постели и не позволять себе сделать этого. А затем позавтракает: запьет чаем не лезущий в горло бутерброд и выйдет в промозглые предрассветные сумерки. Далее — переполненное метро, служебный автобус, НИИ… И самое ужасное — проснуться невыспавшимся. Тогда весь день насмарку. Да — спать! Но так не хочется уходить в этот сон — душный, насильный… А усталость прошедшего дня, осевшая в ноющих мышцах, шепчет, что просыпаться рано…

Он подошел к окну. Из форточки по-весеннему пахнуло тающим снегом и приятным холодком. Фонари не горели, неспокойная темнота лежала за запотевшим стеклом. И тут он ощутил в себе отчужденное, будто и не ему принадлежавшее беспокойство. Вспомнился Чукавин, Глинский… Все вспомнилось. И опять бесполезным усилием он уцепился за вероятность ошибки, тут же исключив, во-первых, Сергея; во-вторых — простенький, но рациональный принцип аферы: каждый делает маленькое и непонятное, что в соединении представляет понятное и большое. Тут Прошину не откажешь: складывать оригинальную мозаику из разрозненных банальностей он мастак! А сорвался глупо, на пустяке. Все открыла случайность, праздный ход мыслей Чукавина. И понятно, откуда брались машины, роскошные лыжи, заморские платья… Впрочем, замки — мелочь и далеко не единственная статья доходов. Ну а воровал зачем, ясно. Поддерживал финансовый тонус привычного бытия. Оно бы только раз почувствовать вкус денег — потом аппетита не унять. Вот и расставлено все по местам. Бегунова жалко…

Лукьянов медленно провел пальцем по влажному, скрипучему стеклу. И — замер, пораженный мыслью: «…датчик… расчеты Глинского… Соприкосновение явно заведомое…»

Он еще долго, бессвязно думал об этом и заснул за две минуты до звонка будильника.

Пробуждение было тяжелым. Ломило виски, скверная слабость овладела телом.

По пути на работу он тупо вспоминал, успел позавтракать или нет. Но так и не вспомнил.

В кабинете перекликались телефоны. Настойчиво жужжал селектор. Прошин забросил шапку на крюк вешалки и снял первую попавшуюся трубку.

— Ты сегодня поздновато, — сухо заметил голос Авдеева.

— Зато ты рановато! — взорвался Прошин. — Увидел машину и рад! Опомниться не дадут! А я, между прочим, еще в командировке. Ну, в чем дело? Упала Пизанская башня или Луна на Землю? Грядет потоп или мессия?

— Зайди, есть новости. — Авдеев помедлил. — Важные.

— Ладно, — неприязненно обронил Прошин и, сдернув с вешалки шапку, отправился в лабораторию.

За последнюю неделю Авдеев сильно похудел, выглядел утомленным и в крайней степени неухоженным. Развязанные шнурки его ботинок волочились по полу.

— Вот, — негромко сказал он вместо приветствия. — Первая часть расчетов. Вторая будет готова в течение месяца.

— С Романом говорил? — заговорщицки мигнул Прошин.

— Говорил, — кивнул Коля хмуро. — Накололи мы Лукьянова, не волнуйся. Датчик делаем многоячеечный… Как ты Романа-то совратил на такое дело? — вырвалось у него.

— Все ради тебя… стараюсь. — Прошин просматривал расчеты. — Ну, кто умнее, Лукьянов али мы? — Он поднял на Авдеева глаза.

— Разные категории, — пожал плечами Коля. — Мудрых уважают, хитрецами восхищаются…

— Хэ, — сказал Прошин и углубился в бумаги.

«Человек работал на износ, — созрело уважительное определение после беглого просмотра первой страницы. — Надо, пожалуй, разгрузить парня. Всех подстегну, всех! От препараторов до Лукьянова! Времени нет. Успею до октября?» Он снова взглянул на Авдеева, но тот уже удалился.

Прошин встал, прошелся по лаборатории. Подумал: диссертация стала на данном этапе основой его жизни. А может, заставить себя охладеть? Получится — хорошо, нет — нет… Чрезмерное желание — суета опасная, умерщвляющая душу, тут если растрачиваться, надо знать, чего ради… Но аргументы в пользу докторской были весомы: пропуск на международные конференции, путь к хорошим деньгам, причем — получаемым по ведомости, а не с помощью рискованных авантюр, с коими — хватит… Прокол рано или поздно последует, а в таких делах он гибели подобен. Тем более Глинский оторвался, вон стоит у окна, как бы не замечает… А союзник сейчас нужен! Вдруг дойдет Лукьянов до истины, вдруг поймет, что надули его Рома и Коля («Ах, молодцы, ах, бродяги — Лукьянова провести!») — ив пику завернет все на прежний маршрут? Тогда без напарника тему не снять. А что, если Витя Мухов? На нем — система опрашивания ячеек. Сейчас самый момент выписать на нее средства, да такие, что Бегунов если бы и сам захотел к сканирующему датчику вернуться, духа не хватило бы. Значит, все-таки Витя? А не все ли равно? Витя, Коля, Саша, Оля, Ибрагим, Мафусаил… И перед Прошиным медленно начала вырисовываться фигура Мухова: тройка, начищенные ботиночки, подстриженные усы… Но хотя логика убеждала: с этим, мол, попробовать стоит, внутри у Прошина все противилось такой кандидатуре. Его отталкивала в Мухове стерильная прямо-таки чистоплотность, бесстрастные и корректные манеры, полное отсутствие юмора и что-то еще… Что-то настораживающее и непонятное. Но что именно, Прошин никак не мог уяснить. А логика талдычила: на безрыбье…

Вернувшись в кабинет, Прошин посидел, отстраненно припоминая Лондон, Кларка, дорогу туда и обратно, и, наконец отбросив в сторону засасывающие в бездеятельность мыслишки, набрал номер внутреннего телефона.

Через несколько минут в кресле напротив него сидел Мухов. Глаза инженера бегали. Алексей понимал: боится, как бы не запрягли…

— Старина, — задушевно начал он, — тебе вскоре придется переменить стиль работы.

Мухов сохранил спокойное лицо, но Прошин знал: внутри у него…

— Как дела с выходной частью? — спросил он.

— В общем, я многое разработал, — заговорил инженер. — Я время зря не теряю… Но дело не только за мной, а и за Чукавиным, и за Авдеевым. Я должен приспосабливаться к их работе, подогнать все…

— Витенька, — укоризненно перебил Прошин, — не надо меня обманывать. Пока ты ничего не предпринимал. У тебя мало времени для работы. Жена, дети… Сколько детей-то?

Мухов шевельнул губами.

— Двое… Один недавно родился.

— Ну, вот. Поздравляю. И я, понимая сложное твое положение, специально создаю тебе свободный режим. И не вижу ничего страшного в том, что подчас ты якобы занят сбором информации, сам же пестуя младенца. Только не вкручивай мне мозги. Я сам большой любитель вкручивать их. Повторяю: лично я… за то, чтобы не заваливать тебя работой, и еще за то, чтобы мы были друзьями. А не просто начальником и подчиненным. Согласен? — Он протянул Мухову руку, и тот вяло пожал ее.

«Почему нет энтузиазма?» — удивился Прошин.

— Далее, — продолжал он. — Сегодня я иду к директору с просьбой повысить тебе зарплату. Жена, наверное, сейчас не работает? Ребенок, да?

— Да, — чуть слышно произнес Мухов.

— А тут хоть десятка…

— Спасибо…

— И еще. Ты не против взяться за одно деликатное дельце? Надо немножечко поработать…

Прошин внутренне усмехнулся. По лицу инженера читалось, что он разгадал все эти штучки-дрючки, и сейчас, после кусочка сахара, ему сунут бяку в виде гадостного задания…

— Съездить за границу, — закончил Прошин, в первый раз наблюдая, как у людей отваливается челюсть.

— Я в принципе и сам не против. — Он не удержался от улыбки. — Собственно, я и должен туда ехать, однако поедешь ты. Передашь мне дела; на мир посмотришь… Командировка, правда, коротенькая — всего неделя… Оформишься в рабочем порядке. Я помогу.

Мухов издал какой-то неопределенный звук. Много слилось в этом звуке: и благодарность, и обескураженность.

— Мною движут лишь дружеские чувства, — с небольшой многозначительностью добавил Прошин.

Вот и все. Товарищ Мухов — его личная собственность. Догадываться Витя ни о чем не мог, собака была зарыта слишком далеко и глубоко, а прием проверенный: ничего не требуя взамен, принести добро. К тому же поездка Мухова являлась заодно и маленькой проверкой. Витя убывал доводить до конца недоделанное, специально оставленное Прошиным с прицелом повторного вояжа. А что к чему, Мухов разберется. Доказать он ничего не сможет, а вот если по приезде молчаливо даст понять, что именно так все и должно быть, тогда… тогда он займет место Глинского. Инженер Мухов. Чистюля манерный.

Прошин сунул обалдевшему фавориту пачку анкет и адрес фотоателье.

Около двери Мухов задержался.

— А вам ничего не надо привезти оттуда? — спросил он учтиво.

Прошин прыснул.

— Я ж тебе не сказал, куда ехать-то! — затрясся он от смеха. — Все рассказал, а куда-а-а… пчхи! — Он чихнул так, что слетели очки.

— И куда? — Мухов возвратил очки, сковырнув ногтем приставшую к одному из стекол грязь.

— В Чехословакию.

— Так вам привезти…

— Ничего, — сразу посерьезнел Прошин. — То есть даже думать забудьте. Лучше детей порадуйте чем-нибудь необычным. Зайдите в магазин на Пшикопах, там есть интересные игрушки. — Он уже настолько вошел в роль, что действительно чувствовал себя необыкновенно добрым, щедрым, честным; он даже уверился, что так и есть.

И это было приятно, трогательно и навевало торжественное настроение.

С утра Бегунову позвонила жена его старого, теперь уже единственного друга — Юры Бурцева; сказала, превозмогая тяжесть своих слов: «Умер…»

Сначала он не почувствовал ничего — разве только задумчивую отрешенность… Механически отшагал до двери, бросил секретарю: «Ко мне — никого»; заперся.

«Последний… ушел, — подумалось издалека ленивым эхом огромной, не умещавшейся в сознании мысли. — Последний…»

И подступил ужас: панический, пронизавший его, как порыв ледяного ветра. Заплакал, ничком бросившись на диван. Плакал зло, жалко, ища в слезах спасительную усталость мыслей. А потом просто лежал, глядя в глупый серый потолок с тремя тяжелыми бронзовыми люстрами, тоже глупыми, с красивостью вычурных розочек, лепесточков, и думал, как мерзко пахнет от обивки дивана мышами и пылью… Через два часа — похороны. Затем — министерство… Нет. Он вернется сюда, так же уляжется на диван и, флегматично прислушиваясь к звонкам и голосам в секретариате, отчетливо и обреченно, как сейчас, вновь и вновь будет открывать, что мир его жизни рухнул, вернее, не рухнул, а опустел и стал подобен этому потолку; мир, где нет ничего; мир, который называется «одиночество». Раньше там были люди, любовь, море, трава, песок, солнце и грозы, но эту декорацию сняли, и вот теперь это серый зал, и он стоит такой же серый и старый посреди этой комнаты-мира, лишь изредка выходя в смежную, где какие-то переговоры, звонки, диссертации… Впрочем, не он выходит туда: оболочка. А сам он там — в сером зале. И, что удивительно, давно там… А заметил это лишь сейчас.

Он вызвал машину, вышел из кабинета. Заполненный людьми коридор показался ему безмолвным, как сценка в немом кино. Кто-то, запоздало сориентировавшись, кинулся к нему делиться наболевшим, но он, даже не оглянувшись, сбежал по лестнице. Машина стояла у подъезда.

— Востряковское…

Он ехал и вспоминал, как сорок лет назад они с Юркой отдыхали под Одессой, живя в старой халупе, чудом лепившейся к склону размытого морем берега; ловили склизких лупоглазых бычков, обдирали с жестких мочалок водорослей мидии и вечером варили их на костре, глядя, как встает в листьях грецкого ореха луна, серебря мелкие барашки в море, как накатываются волны на шуршащую гальку…

Вспоминал, как Юрик выходил из воды, бросался на горячие камни — рослый, мускулистый; закуривал папиросу; блаженно щурясь, смотрел на рыбацкие суденышки, плаксивых наглых чаек и говорил: «Мишка, красотища-то какая! Чего разлегся, дубина; смотри — вот она, жизнь; пей ее глазами, захлебывайся!»

И будто на миг он снова очутился там, увидел облупившуюся кожу на здоровенном плече друга, вдохнул запах водорослей, ощутил на губах бархат персиков, их сок вперемешку с капельками солоноватой воды; присел на те же камни — что до сих пор, наверное, покоятся там — на клине врезавшейся в море косы… И снова вернулся к краю пропасти, разверзшейся под ногами. Сколько осталось? Час, день, месяц, год? Кто знает… Тикают невидимые часики, да и видимые… И нет в мире звука страшнее, чем их равнодушное тиканье.

Что-то словно толкнуло его; сказал шоферу: «Останови!» — вылез из машины. Постоял, соображая, зачем сделал это… Дошло: здесь же стоял дом… Старый, давно забытый им дом, где родился он сам, где умерла жена… Вот он. Точнее, его останки — дом снесли. Осталась одна стена, уродливой плоскостью с щербатыми краями торчащая из груды мусора, битого кирпича, ржавого, кривого швеллера. На выступе стены, зацепившись искореженной петлей за обрубок балки, раскачивалась на ветру оконная рама; ниже повис лоскут старых обоев.

Кто-то осторожно тронул его за плечо…

— Ну, привет, — обиженно заговорил Прошин. — Ты меня что, не заметил, что ли, в институте? Бежал за тобой, как бобик, орал… А ты и ухом не повел. Пришлось устроить гонки. — Он кивнул на машину. — Третий день тебя ловлю. Ты… чего здесь?..

— Так, стою…

— А… Ну а у меня дело. Значит… я диссертацию написал. Почти написал. Теперь срочно, не сегодня завтра, мне нужно твердо знать: кто научный руководитель?

— Докторскую… за такое время?

— Да. И требуется только твое согласие… Остальное беру на себя.

Бегунов как-то нехорошо, болезненно улыбался.

«Ч-черт, не так я с ним! — переминаясь с ноги на ногу, ругнул себя Прошин. — Тоньше надо! Сейчас заладит о практической ценности… Может, сказать ему „папа“? Язык не отвалится…»

— Па… нимаешь, — сказал он. — Мне необходима твоя поддержка, прошу тебя…

— Конкретно? — жестко спросил Бегунов.

— Чего… конкретно?

— Что тебе конкретно необходимо?

— Ну… положительная рецензия, оппоненты — я сам.

— Хорошо, — отвернулся Бегунов. — А теперь… извини… оставь меня, пожалуйста!

«Дескать, только отлепись, подлец, и исчезни, — перевел Прошин. — Ах, какие космические страдания об одной липе, проведенной при его помощи в жизнь. А впрочем, папочка, премного благодарен».

Бегунов стоял к нему спиной — сгорбленный, отчужденный… Прошин сделал шаг в сторону, но задержался. Уйти просто так он не мог. Он любил уходить победителем. И чтобы как-то сгладить последние слова отца, утереть плевок, с деланым смешком заметил, кивнув на развалины:

— Отрадное зрелище. Одним гнильем меньше.

Бегунов мельком оглянулся на него, опустил глаза.

— Ты чего такой озабоченный? — полюбопытствовал Прошин. — Дела заели?

— Н-да, — сухо обронил Бегунов. — Дела. И… неприятности всякого рода.

— Плюнь, — посоветовал Прошин, отмякая душой. — Нет дела важнее, чем жизнь, и неприятности хуже, чем смерть. Генеральная формула. Все остальное — мура…

— А что остальное-то?

— Да всякие нюансы, — сказал Прошин. — Хрен их знает.

Столы сдвигались, казенные графины и канцелярские причиндалы убирались с них на подоконник, где пыхтел электрический чайник; звенела посуда…

— Что происходит? — спросил Лукьянов, подходя к Чукавину. — По какому случаю торжество?

— Лешка… Колдует все, — недоуменно ответил Паша. — Пришел весь из себя, суета… Банкет, говорит. Толком ни фига не объяснил.

— Хм, — сказал Лукьянов.

— Федор Константинович… — Чукавин перешел на шепот. — Так как же… н-насчет того дела? Или заглохло?

— Насчет замков?

— Ну.

— Погоди. Момент надо выбрать. Чтоб железно. Чтоб не опомнился он, понял? Знаешь, как волков глушат? За хвост — и об землю. Ясно?

— Волко-ов, — протянул Паша. — Их попробуй за хвост, как же! А нашего волчару тем паче. Такой… Поймать его — не представляю!

— Знаешь, что нельзя уловить? — улыбнулся Лукьянов. — Миг, когда погружаешься в сон. А все остальное — элементарно.

— Многое нельзя уловить, — вздохнул Паша. — Нейтрино, наших начальников, топающих на работу своими двоими…

— Ну а его поймаем, — сказал Лукьянов и запнулся: в двери появился Прошин: пушистый красно-белый свитер, замшевые брюки; темные, в золотой оправе очки — одной рукой он бережно поправлял их, отчего лицо его показалось собеседникам откровенно плутоватым; другой рукой столь же бережно под держивал под локоть покорно шагавшего рядом с ним Романа, что усилило у Паши и Лукьянова впечатление некоей веявшей от шефа жуликоватости, и они неприязненно отвернулись.

Демонстративную их враждебность Прошин отметил, но не более как неприятный штришок на общем радужном фоне сегодняшнего дня больших и малых удач. Он тихо ликовал: задуманное превращалось в действительное. Во-первых, хоть никакое, а согласие Бегунова; во-вторых — Навашин, полностью выполнивший расчеты. Теперь оставалось огорошить всех вестью об уходе любимого товарища, провести застолье и, сунув Ромочке уже подписанный обходной, отправить его в страну прекрасных гор, где козы щиплют эдельвейсы.

За столом сталкивались мнения о причине столь оперативно учиненного банкета, звенела посуда. Авдеев с меланхоличным видом продавливал пробки внутрь бутылок, а кто-то безуспешно пытался выбить их ладонью.

— Друзья! — с оттенком грусти проговорил Прошин, усаживаясь во главе стола. — Я специально не стал объяснять предпосылок этого сборища… собрания то есть… да. Ну, не стал по чисто человеческим соображениям: вы бы засыпали меня вопросами, пошли бы пересуды. Короче. Дело в том, что Роман, наш, так сказать, математический гигант, нас покидает… — И, еще не договорив фразы, поднял руку в жесте, означавшем: «Спокойно, други, спокойно…»

Все растерянно переглянулись.

— Конечно, — горестно продолжал Прошин, смотря на обомлевшего Лукьянова, — всех нас интересует: как же так? В критический момент, когда идет разработка основ сложнейшего оборудования, нас покидает опытнейший специалист? Отвечу. Да, найти замену Роману — необычайно трудно. И, сознавая это, он по-рыцарски, благородно отнесся к коллективу — задержался, чтобы доделать работу. Хотя по серьезным личным мотивам торопился с отъездом чрезвычайно Он задержался, — повторил Прошин, тупо соображая, что впадает в патетику. — Он напряженно работал, он проверял правомерность наших гипотез и — рассчитал математическую модель многоячеечного датчика, вновь подтвердив оптимальность такого варианта.

Лукьянов пристально всматривался в скорбное лицо Авдеева.

«Копает, сволочь», — недовольно подумал Прошин.

— А потому, — закончил он, — я с чистым сердцем отпускаю Романа. Спасибо тебе, Рома. Только жаль, что больше тебя не будет с нами.

— Да он че, покойник, че ли? — сказал Авдеев.

— Да, это я… да, — сконфузился Прошин. — Но надо понять: столько вместе работали, и. — И, расстроенно махнув рукой, он сел.

Собравшиеся притихли. Кто-то неловко потянулся к наполненному стакану, но, подумав, убрал руку обратно. Все было слишком неожиданно.

— Ну, чего сидеть? — разрядил обстановку Чукавин. — Давайте. Бокалы манят.

— Да, да, да, — закивал Лукьянов. — Давайте выпьем, пожелаем нашему товарищу счастья, благ. Но есть вопросец: Рома, пока ты болел, Коля передавал мне твои расчеты; в них имеются не совсем ясные моменты.

Прошин, мысленно пожелав Лукьянову всех злоключений, приподнялся. Перебил снисходительно:

— Да успокойтесь наконец, Федор Константинович. Все в ажуре. Такой момент, а вы…

Застолье одобрительно зашумело. Лукьянов поднял руки: сдаюсь…

— Пей, чего ты? — толкнул Чукавин Авдеева.

— Такое гадостное настроение, что даже и пить не хочется, — изрек Коля глубокомысленно. — Работаешь с человеком, работаешь, а он…

Все, печально повздыхав, выпили.

Но постепенно скованность и замешательство исчезли. Посыпались шутки, вопросы к Роману, его односложные ответы. Навашина уговорили выпить вина, он выпил, затем поддался уговорам еще и еще; отвечал уже бессвязно и, сидя в кругу женщин, своим восточным ликом чем-то напоминал султана, под хмельком заглянувшего в гарем. Чукавин обнимал его за плечи. Чуб Паши свисал на лоб. Паша был пьян.

— Ты у нас хоть с придурью… блаженный кадр, — бормотал он, — но мужик что надо! Ну, будь! Давай… шлепнем, э? — И, плеская вино на стол, тыкал бутылкой в кружки, вызывая активное неудовольствие дам.

Прошин тоже изображал веселье. Впрочем, унывать и в самом деле было не с чего: диссертация близилась к завершению, противники остались в дураках, и он сладко обмирал сердцем: выиграл! По мелочи, правда. Большая игра — впереди. Он загадывал о счастливой ее развязке на всякой чепухе и расстраивался необыкновенно, когда что-нибудь не сбывалось. Однако верил: сбудется все! Главное — натиск и точность поступков. Как в будущем, так в настоящем. Осталось впихнуть Романа в машину, вручив ему там трудовую книжку и прощальный подарок — билетик в театр. Билетик являл собой смехотворную перестраховку, но вдруг некто Лукьянов расположен проститься с Ромой повторно? От чувств, не вылитых сейчас… А?

Время пира прошло незаметно. Кто-то посмотрел на часы, крикнул: «Автобус!» — и, спешно подержав Романа за руку, все бросились к раздевалке.

Прошин, обняв покачивающегося Навашина за плечи, вышел с ним из лаборатории. Мимоходом подмигнул Авдееву, и тот хоть с усмешечкой, но все-таки признательно поглядел на него.

Мухов вернулся в срок. Увидев его в толпе возле проходной, Прошин решил, что первый час тот проведет в окружении сослуживцев, раздавая сувениры, делясь впечатлениями и накопившимися восторгами, и уж только потом заглянет доложиться, но ошибся: Мухов сразу же направился в его кабинет.

Даже не присев, он обстоятельно поведал о перипетиях поездки. Прошин молчал, едва сдерживая раздражение. Он ждал намеков на свое бессовестное поведение в отношении доделанной Муховым работы, но невинные, близко посаженные глазки инженера говорили о его святейшем неведении. Прошин слушал, жалея себя. Размышлял утомленно: «Ничего не понял… И надо было связаться с таким недоумком…»

— Ладно, Витя, — перебил он доклад инженера. — Ты все выполнил, ты молодец. Гуляй.

Собственно, острой надобности в фаворите уже не существовало. Партия подходила к концу. Сегодня, в три часа ночи, он завершил стыковку исследований Глинского — Авдеева и кандидатской. Получилось до того изящно, что он даже почувствовал себя ученым. Он понимал бесполезность этого труда, его фальшивый блеск, но осознание собственного таланта комбинатора, человека, умеющего обобщать, приносило ему удовлетворение. Подчас склонялся он даже к смешной и наглой мысли, что диссертация может оказаться вкладом в именуемое наукой, подводя под такую идейку шаткую базу суждений о ценности любого труда. Он вспомнил, как давно в какой-то компании один лысый, ужасно похожий на Лукьянова профессор философии говорил, что все, включая и юмористические песенки о клопах, несет в себе громадный смысл.

Второй мыслил куда проще, понятнее и честнее. Второго прельщало благозвучное звание «доктор наук», прибавка к зарплате, власть и почет. Все остальное Второго не занимало. А Прошин изобретал софизмы. То ли в стремлении упрятать в их тумане обыкновенное тщеславие и помыслы хапуги, то ли в точащей его тоске по великому, то ли — в сокрытии от себя преходящей сути игры, что в конечном и неутешительном итоге определяла всю его жизнь. Однако задуматься над всем этим сколь-нибудь серьезно он не мог: как только начинал, что-то мгновенно переключало его на мизерные, приятные своей простотой проблемы текущего бытия, словно где-то в мозгу работал предохранитель, безотказно и четко оберегавший от пакостных и ненужных вопросов. И лишь сейчас, в первый, пожалуй, раз, хитрое это устройство оплошало, допустив крохотное запоздание, и на Прошина навалилась тревожная, тягостная безысходность. Он отыскал в памяти Романа, подумал: «Где он, как?» — и вдруг будто увидел томительное, кристально голубое небо, изрытые впадинами утесы и на одном из них — одинокую фигурку человечка, обладателя высокой и странной философии. Это был до того поэтический и яркий образ на фоне по-весеннему грязного институтского дворика, облезлого кирпича корпусов и беснующихся над ними галдящих вороньих стай, что стало у Прошина до отчаянья безобразно и горько на душе; жизнь представилась ему до обидного жалкой, пустой и растраченной, растрепанной по ерунде в лоскуты.

Он стоял, безжалостно кусая заусенец на пальце, и с омерзением ощущал жгучую, саднящую боль сдираемой кожи.

Отвлек его телефонный звонок. Звонил Соловьев. Услышав его голос, Прошин растерялся, внезапно открыв, что у истока закрутившего его водоворота игры стоял именно этот человек и, не будь его, прошел бы сегодняшний день по-иному, как прошла бы по-иному вереница других дней прошлого и будущего… Забавно.

— Я приношу извинения за беспокойство, — стеснительно распинался врач. — Вы, конечно, заняты… Но мы должны увидеться.

— А что такое? — лениво спросил Прошин.

— Что такое? Ну, зачем люди беспокоят друг друга? Нужна помощь. У меня… загвоздка с анализатором. Всякие новости… н-нехорошие.

Прошин вспомнил о Тане. На днях она звонила ему, довольно холодно сообщив, что в институте сама собой началась внутренняя финансовая тяжба между хирургами и Соловьевым и позиции Соловьева шатки. Прошин слушал вполуха; когда игра велась помимо его или же чужими руками, в успехе он сомневался, хотя и рад был пополнить горький опыт практики отрадным исключением.

— В общем, дела неважные, — вздохнул где-то далеко Соловьев.

Прошин с трудом сосредоточился. Он пребывал еще там, в рое своих мыслей, и возвращался от них к этому нежданному, пусть и важному, разговору тяжело и нехотя.

— А точнее? — спросил он, наперед зная все слова врача.

— Вы понимаете… Я выбрал изотоп… Но начальство не верит ни в него, ни в наше дело вообще! Бредовая, говорят, работа… не оплатим ее… — Он замолчал как бы в ожидании ободряющих слов.

«Как все глупо и скучно», — подумал Прошин.

— Это как так не оплатим?! — возвышая голос к гневной октаве, вопросил он. — Мы тут вкалываем, а они — не оплатим! Хороши фрукты-овощи!

— Ноя бессилен! — воскликнул Соловьев.

— Ну, ладно, — смилостивился Прошин. — Приеду после обеда, разберемся. Ждите.

Положив трубку, он уселся в кресло и, упершись лбом в кулаки, закрыл глаза. Стало невыносимо одиноко и скучно. В кабинете сонной мухой звенела тишина. Чувствуя, что не в силах находиться здесь дольше, он отправился в лабораторию. Там бушевала дискуссия о летающих тарелках: страстные речи «за», язвительные «против» и двусмысленные реплики колеблющихся в определенном мнении. В чудеса подобного рода Прошин не верил, однако ни к ярым противникам их, ни к сторонникам, ни к усмехающейся «золотой середине», да и вообще ни к кому не примкнул. Он молчаливо сидел в уголке, слушал о пришельцах и грустил: «Меня бы они, что ли, с собой прихватили…»

Соловьев встретил его, как всегда, в холле. Находился он в состоянии отстраненном: подойдя к Прошину, бессмысленно и долго смотрел на него, качая головой, сказал: «Да-а», — и уж после, опомнившись, протянул руку, прибавив: «Вот… вы. Так. Хорошо». И, моментально, чихнувшей гардеробщице вместо «Будьте здоровы!» — «С добрым утром».

— Ах! — внезапно стукнул он себя по голове, отчего накрахмаленный колпак превратился в подобие тюбетейки. — Забыл! У директора сейчас обед… Надо повременить. Хотите побывать на операции? Посмотреть? Это, безусловно, не театр…

Прошин понял: ждать от врача вразумительных объяснений не приходится. Приглашение же на операцию представилось в какой-то мере любопытным.

В операционном блоке им выдали полиэтиленовые бахилы и марлевые повязки. Затем прошли в какую-то дверь — и перед Прошиным открылась толпа серых и голубых комбинезонов, а в их просвете — обнаженное тело больного. Он подошел ближе, оробело заглянул через плечи ассистентов: экран; с одной стороны — желтое, измученное лицо с худеньким, заострившимся носом и покойно закрытыми глазами; с другой — кровавая, подрагивающая плоть операционной раны…

Было тихо-тихо, и звяканье зажимов, скальпелей, шипение воздуха не нарушало, а еще более углубляло эту тишину.

Зайчики света от бестеневой лампы холодными мертвыми пятнами блестели на стали инструментов и белизне простынь.

Прошин полировал зубы жевательной резинкой и, почесывая ногтем зудящую от повязки переносицу, обозревал переплетение шлангов и проводов, тянущихся к лежавшему на узкой доске стола телу, размышляя:

«Физика, химия, биология, электроника… Если разобраться — здесь, на этом пятачке, слились пути человеческой мысли, идущие из забвенных тысячелетий к дню настоящему. Тех тысячелетий, когда, если верить Дарвину, жили-были наши мохнатые, некультурные предки, не знавшие рака и операционной чистоты; дробили черепа носорогам или просто непонравившимся и великолепно, безо всяких философий, религий и нравственных мук, прожигали свое время присутствия в живой природе. Обезьяны вышли в люди; кто не успел — тех диалектике не достать, хана обезьяньей диалектике — человек не позволит развернуться. Человек: металл, электроника, физика, химия. Атомная бомба. Тоже, кстати, объективный продукт развития. Развивается все. Наука о раке тоже. А вдруг… путь к искоренению этой болезни — и он один из великих и долгих путей к познанию, — вдруг и он разветвится и вылезет из него отросточек, и отросточек объективный, типа атомной бомбы?»

«Эх, — сказал Второй. — Потешная ты сволота. И рассужденьица твои — живот надорвешь: речь над могилкой, где Колина идейка захоронена. Нет, я, в общем-то, не осуждаю, да и отступать поздно…»

«Ну… посоветуй… что-нибудь».

«Так ведь… я тут при чем?» — поспешно сказал Второй и исчез.

…Руки хирурга. Они завораживали властной, скупой точностью движений: ни одного сбива, заминки, паузы. Работал мастер.

Прошин уважительно всмотрелся в закрытое маской лицо, отметил: женщина… и — чуть не проглотил жвачку — Таня!

— Пойдемте, — ударил в ухо шепот Соловьева. — Пора.

И через минуту они болтали ногами, стряхивая полиэтиленовую обувку.

— Если хотите, потом проведу вас в радиологию, — предлагал Соловьев. — Очень интересно!

— Спасибо, — отрезал Прошин, с облегчением сдирая надоевшую повязку. — Достопримечательностей достаточно. К директору!

Директор принял их вкупе с главврачом. Беседа носила короткий и исключительно деловой характер.

— Сколько вам надо денег? — с места в карьер начал директор.

— Пока нам ничего не надо, — ответил Прошин. — Но это пока.

— Так. А когда будет надо?

Прошин возвел глаза к потолку.

— Через полгода…

— Вот так, да? — настороженно спросил главврач и понимающе переглянулся с директором. — А что вы вообще думаете об анализаторе?

— Трудная это задача, — выдавил Прошин, погружая ногти в ладони. — Но выполнимая. Гарантий, конечно, сами понимаете…

Соловьев в разговор не встревал. Он был в опале.

— Тогда подождем полгода, — заметил директор и забарабанил пальцами по столу, что, видимо, означало у него конец беседы.

С тем они и покинули кабинет начальства, ощущая на себе снисходительные взгляды…

— Вы очень правильно вели разговор! — восхищался простодушный Соловьев, вприпрыжку скакавший за Прошиным. — А они оплатят… — Тут он столкнулся с какой-то женщиной.

Та пристально вгляделась в него, не слушая извинений, воскликнула:

— Игорь Александрович! Я же ищу вас! — И повисла у Соловьева на шее.

— Будьте любезны… — выпучив глаза, забормотал тот, высвобождаясь из объятий. — Э… чем могу?..

— Профессор! — с плаксивым пафосом сказала странная женщина. — Вы спасли мне жизнь! Помните? Моя фамилия Ларионова… Вы лечили меня. Я из Свердловска. Сейчас в командировке… У меня все хорошо, замечательно! Год назад дочь родилась… О, как я вам благодарна, профессор!

— А… — протянул Соловьев, не припоминая. — Рад. Весьма. Только я не профессор… пока… э…

— Игорь Александрович, дорогой, — горячо говорила она, доставая из хозяйственной сумки букетик гвоздик и коньяк, — возьмите, пожалуйста… Простите, что так скромно…

От коньяка Соловьев с ужасом отказался. Цветы после долгих уговоров принял.

— Я сейчас вообще-то в радиологии работаю, — поделился он не к месту, рассматривая гвоздики. — Ушел я из хирургии-то…

К Прошину, поначалу иронично воспринявшему эту сцену, подкатила острая, болезненная зависть… Он тоже почувствовал себя жрецом этого храма — последнего оплота людской надежды; спасителем, причастным к великому страданию и тайне; и желалось ему одного — правдивости этого чувства.

Соловьев наконец освободился, и они отправились к гардеробу.

Увидев через стеклянную дверь мартовскую синеву неба, лужи, почерневший снег, Прошин почувствовал: словно после долгого заточения он вырвался на свободу. Стало даже легче дышать, хотя воздух клиники был везде одинаково душен и скорбен больничным своим запахом мытого линолеума, хлорки и йода.

Прошин не торопясь одевался, осматривал холл. И думал о том, чему так завидовал: о власти врача, выше которой нет на земле. Что абсолютная власть чиновника? Она — тупик. Далее идти некуда, и остается мечтать о невозможном: о невозвратимой молодости и бессмертии. А власть врача божественна, и самые сильные тоже в трепете перед ней.

— Послушайте, — сказал Прошин одеревеневшим голосом. — А вы сами, когда перебродили и успокоились, какого мнения об анализаторе? Я имею в виду глобал.

— Ну, для глобала мы люди маленькие, — невесело усмехнулся Соловьев, — а если говорить «за глобал», то аппаратура эта… локальна. Она необходима; возможно, что и окажет на лечение опухолей существенное влияние, но механизма их образования не раскроет… нет. Однако жизни спасет многим… я так думаю.

— А почему все же… — рассматривая свой перстень, спросил Алексей, — мы… никак не одолеем эту заразу?

— Вероятно, нужен один человек, — сказал Соловьев просто. — Человек, умеющий обобщать. Не обязательно гений. А у нас та же проблема, что и везде: куча узких специалистов, поднимающих на щит лишь собственную область знания. Один знает, что такое клизма, другой — как ее ставить, третий — куда.

«А если такой человек — я? — укололо Прошина. — И даже не в том дело, что я умею обобщать! Я взялся бы за такую игру и бился бы до конца… Но ведь и тут есть своя кухня, диссертации, всякие поездки… Нет. На это мне было бы как раз наплевать. А если… попробовать?»

«Поздно, Леша», — сказал Второй.

В пятницу вечером состоялось заседание партбюро, куца был вызван Прошин. Войдя, он, к немалому своему удивлению, помимо себя обнаружил в комнате еще нескольких лиц, в состав партбюро не входивших, — Лукьянова, Чукавина, Воронину и начальника мастерской.

У Прошина забрезжило смутное ощущение опасности. Сам собой начался перебор возможных неприятностей, но, как обычно, фортуна выкинула непредвиденный трюк: Лукьянов жестом фокусника вытащил из-за спины блестящую титановую коробку замка и положил ее на стол перед начальством.

«Ой-ей-ей-ей!» — заверещал Второй, куда-то пропадая… Секретарь партбюро кивнул Лукьянову.

— Товарищи, — обратился Лукьянов к президиуму. — Сюда, на партбюро, пришли сотрудники нашей лаборатории. Как партийные, так и беспартийные. Пришли, чтобы поговорить о нашем руководителе — товарище Прошине.

Пом. директора по режиму предложил упомянутому руководителю подняться для всеобщего и лучшего обозрения. Прошин, чувствуя себя дураком, привстал.

— Мы собрались здесь для того, чтобы поднять вопрос о нарушениях нашим начальником как трудовой дисциплины, так и закона, — сказал Лукьянов заученно.

Прошин попытался обмерить его удивленно-насмешливым взглядом.

— Да-да, я отвечаю за свои слова. И сейчас изложу все в более популярной форме.

— Уж пожалуйста, — вставил Прошин.

— Во-первых. На работу он является нерегулярно, приезжает, когда выспится… Когда выспится, тогда и… Много раз он ремонтировал в лаборатории бытовую радиоаппаратуру. Детали, сами понимаете… Что же касается автомобиля — с понятием «госавтосервис» он вообще не знаком. Однако и это не главное. Недавно мы обнаружили, что у нас списаны многие ценные материалы, оборудование; списаны в порядке проведения разработок и экспериментов. А экспериментов подобных не было! Все — миф!

У Прошина заломило в груди от страха, и он захлебнулся вязкой слюной.

Он уже и думать забыл об этих «подарочках» институтам, ведущим международные работы и постоянно включающим в план поездок его как консультанта.

— Общая сумма списанного огромна, — заключил Лукьянов. — Тысячи. Впрочем, вот документы… — Он положил на стол папку.

— Что?… — вытянув шею, переспросил секретарь парткома и выронил карандаш.

Карандаш покатился, щелкая гранями по полированной глади стола. Наступившая тишина была пронизана этим размеренным, деловитым пощелкиванием… Около края карандаш задержался, а потом полетел вниз.

«Вот и все, — сказал себе Прошин с непонятным каким-то облегчением. — Карты на стол, конец игры. Она была шулерской, неинтересной, да и ненужной». И отчетливо представил, как вскоре лишится всего. Теперь, если не отдадут под суд, то большее, на что можно рассчитывать, — должность мастера в телеателье. Да и для такой профессии у него, наверное, не хватит квалификации. Он ведь умеет лишь властвовать, обобщать…

— Далее. — Лукьянов указал на коробку замка, пояснил тоном экскурсовода: — Перед вами корпус универсального электронного замка. Такие замки мастерская изготовляла десятками. К сожалению, доказательно можно говорить о производстве лишь двадцати семи штук. Но, если учесть, что стоимость каждого замка пятьдесят рублей, — это с гарантией! — то с помощью простой арифметики… Короче. Мы не желаем работать с человеком, а тем более под руководством человека, совершающего хищения, не любящего работу и избегающего ее, ищущего выгоду и наживу! — закончил Лукьянов.

Чукавин смотрел на него преданными глазами. Воронина, опустив голову, молчала. Начальник мастерской со свистом вздыхал и огорченно хлопал руками, как пингвин крыльями. Он соблюдал политику нейтралитета.

По наступившему молчанию Прошин понял: слово предоставляется ему. Он не особенно задумывался над сочинением оправданий, препоручив все это Второму. А сам он, Прошин, сжался, пропал, перенесся куда-то далеко-далеко, откуда все прекрасно виделось и слышалось, но где никто не видел и не слышал его. Он юркнул в обитель Второго, удобную и тихую, как наблюдательный отсек с узкой бойницей в крепостной башне. А Второй кинулся в драку. Второй сказал:

— Я начну с того, что назову все сказанное здесь грязной — я повторяю! — грязной клеветой. Я запомнил все пункты этого устного пасквиля и все эти пункты немедленно разобью! Но сначала хочу сказать, что Лукьянов…

— Товарищ Лукьянов, — монотонно поправил его секретарь.

— …что он уже давно создает в лаборатории этакую оппозицию, коей командует. Его желание вступить на мое место известно всем, но желать можно всяко, а вот путь к осуществлению желания он выбрал скользкий и темный — путь инсинуаций и клеветы!

Второй актерствовал превосходно, перебирая интонации, как искусный арфист струны. Он тяжело дышал, и голос его был прерывист, взволнован, каким и надлежало быть у незаслуженно обиженного правдолюбца.

— Все сказанное я воспринимаю как обвинение в воровстве… да! — еле выдохнул Второй. — А между тем это законно… — Тут лицо Прошина побелело, и он медленно осел в кресло.

«Доканчивай спектакль сам», — брезгливо проронил Второй и вышвырнул Прошина — из такого замечательного уголка! — на поле битвы…

Прошин провел ладонью по лбу, стерев влажный холод испарины. Сердечный припадок был просимулирован довольно лихо.

— Сейчас… — прошептал он, действительно приходя в себя. — Сейчас… пройдет.

Сквозь щелочки еле прикрытых глаз он видел заботливое лицо пом. по режиму; секретарь парткома недружелюбно глянул в сторону растерянного Лукьянова и тоже наклонился к Прошину.

— Вам… плохо? — спросил с примесью недоверия.

— Я… — В глазах Прошина застыли слезы. — Какая ложь! Я представлю документы…

С секретарем наушничал Мухов.

«А он-то откуда возник? — изумился Прошин. — Тоже с ними?»

— Мы продолжим обсуждение этого вопроса завтра… точнее — в понедельник, — кивнув Мухову, объявил секретарь. — А сейчас… заседание объявляю закрытым.

Прошина кто-то сильно дернул за рукав, и он увидел перед собой бесстрастную физиономию Мухова.

— Я… провожу вас, — сказал тот.

Прошин с сомнамбулическим видом встал и, опершись на руку инженера, последовал за ним. Он шел, едва переставляя ноги, как тяжелобольной, не в силах освободиться из плена роли и мысленно сравнивая себя со спринтером, вырвавшимся за ленточку, но не сбавившим темпа и после финиша. Он уже настолько вошел в образ, что действительно чувствовал себя жертвой подлейшей интриги.

— А вот кривляться, пожалуй, хватит, — мягко сказал Мухов. — Противно… это.

— Инерция, — объяснил Прошин. — Ты что там плел секретарю?

— Я сказал: человеку плохо, пусть оклемается, успокоится и потом расскажет обо всем как есть на самом деле.

_ Спасибо, — с неподдельной благодарностью сказал Пролил. — От кого, от кого, но от тебя не ожидал. Ты знаешь… я ведь на тебя поставил. И не проиграл, как вижу. Спасибо.

— Не за что. — Мухов смотрел куда-то вдаль. — Тем более что проиграл… Противен ты мне, Леша.

— Вот как? — сощурился Прошин. — А я-то уже собирался растрогаться… Ну-ка, поясни.

— Ну да а что тут пояснять? Во-первых, привет от Оли…

— От какой?

— От моей жены.

Прошина осенило:

«Во-от он каков, новый ее супруг! Отец ее второго ребенка. И моего… сына…»

— Зачем же ты… помог… — пробормотал Прошин. — И вообще…

— Помог? — удивился тот. — Окстись! Лишний вздох перед смертью — это разве помощь? А что касается «вообще», то я наблюдал, сравнивал. И пришел к выводу, что Оля очень своевременно порвала с тобой. Нехорошо тебе, да? — улыбнулся он.

— Ты что же… специально ждал момента… — Прошин давился словами. Ему было больно так, будто сорвали с раны присохший бинт.

— А хотя бы и так… — прошептал Мухов. — Хотя бы.

— Витя, — сказал Прошин очень вежливо. — Уйдите. Мне дурно. Вам очень повезло, у вас получилось. Годика через два, когда бы я опустился окончательно, я воспринял бы вас как наивного оригинала… Я хохотал бы над вами… Но сейчас… вы успели. Вы жестокий, Витя. Уйдите.

Как довел машину до дома, Прошин не помнил. Он вошел в квартиру и, не зажигая света, прямо в куртке и шапке повалился в кресло. Он сидел в темноте до четырех часов утра, совершенно ни о чем не думая, испытывая лишь возрастающую ненависть. Он ненавидел всех: Ольгу, Мухова, Лукьянова, Чукавина; ненавидел люто, чувствуя себя смертельно униженным. А потом встал с резью в глазах и лихорадочным ознобом во всем теле, взял сигарету из пачки и тут понял: ненависть эта у него не к ним — к себе, он сам ненавидит себя такого, но разве от себя откажешься? Это невероятно сложно и страшно, это или подвиг, или самоубийство, а отнюдь не пустячок вроде зарока бросить курить…

Он посмотрел на сигарету и без колебаний переломил ее. Потом разделся, бросив куртку, шапку и пиджак на пол, на ковер, и включил телевизор. Эфир пустовал. Приемник шипел, и по экрану бегали искрящиеся розовые и голубые полосы.

«Что это я, в самом деле? — вяло подумал он. — Начало пятого, а я за телевизор… Ах, ну да… мне просто надо отвлечься…»

Он действительно хотел оторваться от то и дело всплывающей в памяти безобразной сцены заседания и принялся убирать квартиру — мыть плиту, раковину… Затем решил разобрать бумаги в письменном столе. В одном из ящиков обнаружился чистый лист с подписью Бегунова — тот, подписанный им по обоюдной рассеянности. Отложив лист в сторону, Прошин задумался. Нет, конечно же настукать приказ о списании за подписью директора — глупость. Хотя что-то в этой идейке было. Виделся в ней подступ к решению разумному. Но к какому?!

Под листом лежал пистолет «вальтер». Это был старый, дрянной пистолетишко, сплошь изъеденный раковинами; одна щечка на рукоятке треснула, отвалилась, обнажив ржавую пружину обоймы и зеленую медь патронов. Прошин нашел его, когда после окончания института, в походе по Латвии, наткнулся на сгнившую землянку. Пистолет, прямо в кобуре, был втиснут в истлевшую офицерскую планшетку, валявшуюся возле двух скелетов.

Он повертел пистолет в руках. Вспомнив закон, усмехнулся. Незаконное хранение… Так вот нагрянут с обыском, найдут и — пишите письма. И подумалось: а вдруг нагрянут? И будут здесь милицейские, шмон, опись имущества… Боже, до чего докатился! Он до боли сжал рукоять пистолета. Нет, он не думал о самоубийстве, он слишком ценил свою жизнь и знал, что будет драться за нее, не отступая. Ему было просто любопытно… Он захотел испытать чувство, когда подносишь оружие к виску и спускаешь курок…

Вынув обойму, пересчитал патроны. Шесть штук. Оттянул затворную раму и, убедившись, что ствол пуст, прижал дуло к виску. Холод металла опалил кожу, проник в сердце, затрепетавшее от этого могильного холодка; заныла неудобно согнутая кисть руки… От пистолета пахло ржавчиной, керосином и прогорклым маслом.

Итак, палец ведет курок, поскрипывает пружина… Скоро выстрел. А, какой там выстрел! — в руке железка… А все-таки кажется, что сноп пламени саданет в голову, и последняя боль, тьма… Хотя кто его знает, что ТАМ, дальше?..

Он настолько задумался, что вздрогнул от внезапного щелчка. Что такое? Ну да, выстрел. Ужасное все-таки ощущение…

«Сопляк! — возмутился Второй. — Немедленно брось эту гадость! Нашел время дурачиться! Тюрьма на носу, а ему в игрушки играть!»

Прошин со вздохом положил пистолет обратно, прикрыл его сверху какими-то бумагами и, приглядевшись, узнал в них черновики докторской. Докторской… Ее можно забыть, как можно забыть обо всех своих должностях и степенях. Перечеркнуто все! Вся прошлая, да и будущая жизнь.

Нет, он обязан выкрутиться. Но как?!

С минуту посомневался: а если жить честно? Признаться, понести наказание, а затем тихо и благонравно существовать на полагающуюся зарплату, жениться на хозяйственной и симпатичной бабе типа Таньки (да и на ней можно, она любит его, очень любит!), забьггь о заграницах, о неправедных барышах и о своей распрекрасной и вольной жизни, коей так несправедливо и глупо тяготился… О! Вот и проговорился! В том-то и дело, что несправедливо и глупо, в том и дело, что распрекрасной и вольной; и другой жизни для него нет. И мысли о том, стоит или не стоит уподобиться всяким лукьяновым-чукавиным, — мысли оштрафованного и временно опасающегося нового штрафа.

И он, оставив этот вопрос нерешенным, как бы извинился перед ним за вынужденный уход и, завалившись на кровать, принялся думать о спасении своем новой ложью, бесстрастно перебирая в памяти подробности сегодняшнего поражения. Вернее, теперь уже поражения вчерашнего.

И заснул.

Из подвала соседнего дома вытащили труп. Прошин видел это в окно, стоя за занавеской. Труп — разбухший, полуразложившийся — внушал ужас, но Прошина испугало другое: убийцей был он, и серая, зловещая толпа в монашьих одеждах, собравшаяся вокруг мертвеца, смотрела на его окно. И вдруг толпа двинулась, зароптала, и в искаженных гневом ртах ее он прочел свое имя. Страх, удушающий страх, подобный чувству неотвратимости падения, охватил его, и, медленно отступая в глубь комнаты, он содрогнулся в ожидании неминуемого возмездия, приближающегося с каждым шагом этих угрюмых, призрачных судей.

Он застонал и, услышав свой стон, проснулся. Будильник на тумбочке возле тахты мирно тикал, показывая два часа дня. Легонько поскрипывала от ветра приоткрытая форточка. Кошмар растаял бесследно, и Прошин вспомнил о нем спокойно и отчужденно, отметив: сознание свершенного убийства не вызвало у него страха; оно было ничтожно в сравнении с мыслью о надвигающейся расправе толпы.

«Ерунда… Самый нормальный сон… — растерянно думал он, на цыпочках по холодному паркету подходя к окну. — Покойнички грезятся к долгой жизни. Не к моей, правда…»

За окном разгоралась ранняя городская весна. Дворик утопал в жирно блестевшей на солнце грязи и снежной слякоти. Никакой толпы и никакого мертвеца, конечно же, не было и в помине. На этом месте, косо въехав колесом на бордюр газона, стояла его «Волга». На крыше машины, на лобовом стекле лежала пористая, издолбленная дождевыми каплями корка снега.

Алексей задернул штору и отправился на кухню. Чувствовал он себя прескверно. Сердце, словно зацепившееся за ребро, дергалось, пораженное саднящей болью, гудела голова, сухость стянула глотку, и его не покидало странное ощущение — казалось, что он наелся битого стекла.

Итак, в его распоряжении полтора дня. Ничего путного не придумано. Выхода нет. А искать его надо.

Поразмыслив, он набрал номер Андрея, но положил трубку.

«Заеду без звонка, — решил он. — Расскажу все как есть».

И, хватанув полстакана водки, чтобы пропала тупая резь в горле, начал быстро одеваться.

К дому Андрея он шел пешком и добрался туда взвинченный, злой, уставший от размашистой и долгой ходьбы.

«Сволочи, все сволочи», — остервенело шептал он про себя, длинно и зло звоня в дверь.

Никто не открывал… Прошин уже приготовил проклятье, но, прислушавшись, уловил за дверью чье-то дыханье.

— Андрюха! — крикнул он, трахнув кулаком по жестянке почтового ящика. — Это я, открой!

Замок лязгнул, дверь на цепочке приоткрылась, и показалось бледное лицо Андрея. Одной рукой он спешно заправлял в брюки расстегнутую рубаху; другой — приглаживал растрепанные волосы.

— Слушай, Леш, — негромко сказал он, оглянувшись. — У меня тут подруга… Погуляй минут десять, а?

Через полчаса из подъезда выпорхнула миловидная подруга: дубленка, расшитая узором белых ниток, соболья ушанка, замшевая сумка с бахромой; полоснула по Прошину внимательным взглядом, уселась в желтые неухоженные «жигули» и, с шумом включив передачу, удалилась.

Прошин двинулся к подъезду.

Его встретил слегка подвыпивший Андрей, одетый на этот раз в одни лишь красные спортивные трусы, и маршальским жестом пригласил войти в комнату.

— Молодец! Очень вовремя!

— А я думал — дома никого нет, разозлился! Надо же, думаю, досада! Поцеловал замок и — обратно. Таня где?

— Где… Дежурит. А я тут, как видишь… Я люблю часто, но всегда искренне, — продолжал Андрей, сидя на полу и просовывая ногу в брючину. — И женщины ценят меня за такое замечательное качество.

— Ну, положим, врешь, — сказал Прошин. — В тебе этой искренности — как воды в булыжнике.

— Не скажи. Вообще-то конечно… Где ее искать, у кого в наш бессердечный век?.. Но я искренне верю в роль. Как в реальное состояние. Я, брат, хороший актер и умею заставить зрителя забыть об условности сцены. — Он наконец справился с брюками и встал. — Но, доложу тебе, с Татьяной я в свое время не актерствовал. Это была любовь. Большая и чистая. Иногда даже приятно вспомнить.

— Особенно сейчас, — фыркнул Прошин. — Когда у обоих рога до потолка.

— До потолка — это вряд ли, — сказал Андрей, — но спорить с компетентным человеком не берусь. Пошли пить кофе.

— Что ты сказал? — с холодным недоумением спросил Прошин.

— Кофе пошли пить, кофе… — с ангельской простотой повторил Андрей. — Бразильский, быстрорастворимый. Кстати, почему «кофе»— мужского рода? С какого такого? Или «кофе» — мужского, а «кофе с молоком» — среднего? Ну, пошли… — Он потянул Алексея за рукав.

Прошин рывком освободил руку. Физиономия Андрея стала замкнутой и плутовато-почтительной.

— Ты взбесился? — глядя Прошину в глаза, спросил он.

— Ничего не понимаю. — Тот снял очки, устало потер глаза костяшками пальцев. — Ты намекаешь…

— Намекаю. — Андрей спокойно разливал кипяток по чашкам. Рука у него было загорелая, полноватая, густо поросшая мягкими черными волосиками; обручальное кольцо плотно сидело на безымянном пальце. — Собственно, я все готов понять. У меня бывали грехи. Но с женами друзей… Неприятно…

— Да ты с ума сошел! — возразил Прошин.

— Кому верить? — рассуждал Андрей. — И во что? Вечная ложь. На работе, ибо тамошняя истина: зарплата и должность; с друзьями — потому как их нет, а считаются они таковыми в силу той условности, что вроде бы должны существовать; жена — штучка сродни условному другу, да и болезнь у вас одна: любите со слезой рассуждать, что, дескать, не так живем. Не к тому стремимся. Карьера — низость, вещи — хлам, надо искать идеалы.

— Да я же повторяю, — встрял Прошин растерянно.

— Лицемеры, — без выражения продолжал Андрей. — Вот я. Циник, погряз в мещанстве, но насколько внутренне честнее. Я могу заявить о себе: ничтожество. Вы — никогда! Аристократы духа, как же! Выпендриваетесь, как мухи на аэродроме. Только кому ваше фарисейство нужно, самим, что ли? Игра в положительные персонажи. Ты бы хоть не ломался, Леха, а? У тебя-то, по моим большим подозрениям, если и завалялось какое положительное качество, так это… резус-фактор!

— Он у меня отрицательный, — медленно сказал Прошин. — Знаешь, Андрей, думай, что хочешь, но… если и прав ты, то в одном: мы с тобой — да, ничтожества. Таня — нет. А коли есть у нее симпатии ко мне, принятые тобой за признак измены, то дело в том, что она ищет кого-то. Человека, никогда о себе как о ничтожестве не заявляющего. Может, и любит она меня… По ошибке.

— Страсти-мордасти. А ты?

— А я? Что я? Мы с тобой те игральные кости, что из одной кубышки на божий свет вытряхнуты… Главное: какую площадь составляют белые пятна на черных боках… Впрочем, к Татьяне я равнодушен. Успокойся.

— Вот что. — Андрей пил кофе, после каждого глоточка облизывая губы. — С Танькой у нас критические взаимоотношения. И на эту зажравшуюся истеричку, которую я все-таки люблю, ты один способен оказать влияние. Прошу — окажи. До развода дойти не должно, ясно? К сожалению, у меня одно окно, и один свет в нем: та самая карьера. Отбери ее — и кончился я. Понял? Кстати, ты по какому поводу заявился?

— Да так. Навестить.

— А… — Андрей соскребал ножом со дна пустой картонной коробки сахарную пудру и ссыпал ее в чашку. (Он был меркантилен во всем, однако меркантильность свою за недостаток не считал.)

«Как же о нем Татьяна однажды сказала? — вспоминал Прошин. — А! Он из тех, кто, разменяв кому-нибудь в автобусе рубль, всю жизнь будет восхищаться своей отзывчивостью».

— Ты не любишь людей, — внезапно сказал он. — И ты несчастен. Счастлив же только тот, кто любит их.

— Да, — грустно подтвердил Андрей. — Люди хотят, чтобы их любили, а у меня не хватает на это ни сил, ни желания, ни… способностей. Но чья бы корова мычала, а твоя бы…

— Эт-точно, — задумчиво сказал Прошин. — Спасибо за кофе, хозяин.

И он направился в прихожую.

— Заходи, — Андрей, поглаживая себя по животу, шагал следом.

— Что за отрава? — Прошин взял с полочки возле трюмо темнокоричневую склянку с желтой этикеткой.

— Хлороформ, — зевнул Андрей. — Танька с работы притащила…

— Подари.

— Бери. Только не вздумай дурью маяться; тут доза на трех слонов.

— Я чрезвычайно благоразумный человек, — сказал Прошин и, наспех тиснув Андрею руку, сбежал по лестнице.

Темным переулком он побрел к остановке автобуса. К вечеру похолодало. Ветер со слепой злобой рыскал по сырым улицам, срывая старые афиши, раскачивая лампы фонарей, дергая жалобно гудящие струны проводов. Прохожие неловко скользили по грязному панцирю мартовского гололеда.

Он влез в автобус, поудобнее устроился на сиденье и, сунув озябшие руки в меховые карманы дубленки, нащупал склянку. Машинально выдернул плотно притертую к отверстию стеклянную пробку.

«А может… попробовать? — проползла ленивая мыслишка. — Так, осторожненько. Хоть обалдею чуток…»

Оглянулся. Задние сиденья пустовали. Достав носовой платок, он опрокинул на него горлышко пузырька. Булькнуло, и серое влажное пятно быстро расползлось по материи. Он поднес платок к лицу. Сладкий, приторный запашок саданул в нос. Несколько раз он с силой втянул воздух. Ни малейшего результата… Пузырек вновь ткнулся в платок, и процедура повторилась. Опять хоть бы хны! Хотя… что это?!

Тонюсенько зазвенело в ушах, мир задрожал мелко-мелко, будто состоял из явно зримого сцепления молекул, готовых разлететься, рассыпаться, превратив все в хаос, и… уже не было тускло расплывавшихся в стекле городских огней, исчезло автобусное тепло, гудение двигателя… Тяжелой, мертвой синевой висело над ним странное, неземное небо. А сам он несся по воздуху к входу в некий туннель, напоминавший туннель метро, когда поезд с улицы ныряет под землю. Его влекла туда жуткая, неодолимая сила. Он хотел закричать, но крик упругим комком застрял в горле, раздирая его судорожной спазмой: около округлой темной дыры появилась огромная усмехающаяся голова… черта! Он мог поклясться: голова дьявола! Уродливая, в бородавках и шерсти, с мудрыми, гадко смеющимися глазами. Арка ширилась, будто кто-то раздвигал ее изнутри. Он рвал мышцы, противясь страшному полету, он знал: там, в угольной черноте подземного коридора, гибель, конец! Он судорожно искал спасения, I мысли звенели, леденя мозг… А дыра неуклонно приближалась. И тогда его охватило ощущение смерти, ощущение бессилия перед судьбой, когда уцелеть — невозможно, когда остается впитать истекающие секунды света и жизни, чтобы с ужасом погрузиться в ночь и забвение, без следа растворясь в них. И он влетел в арку! Но в последнее мгновение с отчаянной ненавистью ногтями вцепился в эту чертову рожу, караулившую вход во мрак.

…В автобусе стихало эхо возмущенного и испуганного вопля. Прошин оторопело повел глазами. Он находился на прежнем месте, держа в руках шляпу и парик впереди сидевшей дамы вида чрезвычайно сурового и неприступного. До сей поры дама увлеченно читала сатирический журнал «Крокодил», валявшийся теперь в проходе.

— Простите, — промямлил Прошин, возвращая жертве ее аксессуары. — Мне стало плохо…

Дама пребывала в шоке и потому покорно молчала. Прошин, качаясь, встал и двинулся к выходу.

— В милицию таких надо, — раздался чей-то рассудительный бас. — Хулиганье! Нажрутся, а потом безобразят!

К нему уже нерешительно направлялись энтузиасты, но, отодвинув створку двери, Прошин выскочил из автобуса на ходу.

— Мистика какая-то, — шептал он, красный от стыда. — Галлюцинации, что ли? Во дела!

Сердце прыгало у него в груди.

Он извлек из кармана пузырек и, с наслаждением грохнув его об асфальт, быстро зашагал по грязному, истоптанному снегу тропинки, пересекавшей широкий газон скверика.

Он слонялся по квартире, ругая себя за глупость, за мальчишескую выходку с хлороформом, за излишнюю откровенность с Андреем: нет чтобы оборвать все его обвинения и рассказать о деле, — ведь тот мог посоветовать дельные вещи, мог; а то порассуждали за жизнь, идиоты… Что же делать? Ползти, как напакостивший пес, к Бегунову, каяться, молить, чтобы сокрыл грешок? Ну нет. Каяться противно, да и бесполезно — пощады не будет. А время тает и тает, приближая расплату; кружит по циферблату, поблескивая золотом, торопливая стрелка; останови ее, рабу Времени, — но Время не остановишь, не обманешь! И вдруг сверкнуло: «Поляков! Конечно!» Ломая ногти о тугой диск, набрал номер.

— Это Алексей.

— Здорово, Алексей, — донеслось сонно. — Как дела?

— Как у картошки… Если зимой не съедят, то весной обязательно посадят.

— Ничего, — оценивая юмор, протянул Поляков. — Надо запомнить.

— Мне срочно — сегодня же! — требуется встреча с тобой! — нервно сообщил Прошин.

— Ну? Так прижало? Адрес есть?

— Да.

— Машину оставь у торца дома. Если поедешь вдоль подъездов, обратно не выберешься… Новостройки, маму их…

…А Поляков преуспевал!

Прошин понял это еще тогда, у Тани, но сейчас, разоблачаясь в прихожей, просто поразился: мягкий зеленоватый свет, струящийся из каких-то конусов на отделанном красным деревом потолке; блестящий рычаг вешалки, подхвативший его пальто и скрывшийся вместе с ним за раздвижными дверцами шкафа, принявшими вид резного панно; еще пяток различных фокусов…

Они вошли в комнату, и автоматически вспыхнул свет.

— Вот, — поднял руку хозяин. — Квартира-робот. Двадцать первый, по всей видимости, век.

Но от двадцать первого века в комнате присутствовал только этот неестественный, цвета морской волны, свет — какой-то ощутимо плотный… В остальном же здесь прочно обосновалось изысканное антикварное средневековье. Тут были и шкуры зверей, устилавшие пол, и тяжелая позолоченная мебель с гнутыми ножками, и пухлые в потрескавшейся коже переплетов фолианты, жавшиеся друг к другу за узорчатыми стеклами в нишах старинных книжных стеллажей.

— У тебя одна комната? — спросил Прошин, с любопытством оглядывая интерьер и присаживаясь на узенькую софу.

Поляков не ответил. Он чем-то щелкнул, дверцы секретера, стоящего напротив софы, стрельнули вбок, и, волоча да собой молочнобелую змею провода, на Прошина выкатился уютный сервировочный столик: бутылка «Наполеона», два серебряных наперстка, конфеты и тонко нарезанный лимон на японском фарфоре.

«Пижон», — подумал Прошин.

— Ну-с, — Поляков разливал коньяк, — сначала за встречу…

Выпили за встречу.

— У меня сегодня такое ощущение, — сказал Прошин, морщась от конфеты, в которой было пойло раза в два крепче коньяка, — будто я наелся стекла…

— Интересное ощущение.

— Да, паскудное. Ладно. К делу. Я вляпался в скверную историю, и мне нужен совет.

— Это приятно, — отозвался Поляков задумчиво.

— Что значит «приятно»?

— Что ко мне приехали за советом. За ним ездят, как правило, к близким людям.

— А мы близкие люди, — сказал Прошин искренне. — Нам чего уж друг перед другом ваньку валять… Так я, во всяком случае, думаю…

— Я тоже думаю, что ты так думаешь, — Поляков раскрыл рот и шумно зевнул. — Ну, хватит признаний в любви. Выкладывай, что душу грешную гнетет.

И Прошин начал выкладывать. Он рассказал все, даже о симуляции сердечного припадка, после чего они хохотали так долго и весело, что у Прошина соскочили очки, опрокинув наперсток с коньяком.

Поляков, чертыхаясь, принялся вытирать лужицу на столике.

— А ты бы соорудил для этой цели робота, — посоветовал Прошин. Хандра его пропала, и он заметно повеселел.

— А что? — отозвался тот. — Я так полагаю: если какие-нибудь болваны не разнесут наш шарик своими тоннами и мегатоннами, то умные люди наклепают этих роботов — и начнется изумительная эра. Представляешь — была бы тут сейчас этакая электронная сволочь «принеси-подай» — какая красота! — Он вновь наполнил наперсток. — Ну, Леша, история твоя, прямо скажем, не из ароматных… Но сам виноват. Набрал кадры… А вообще-то дело в другом. Мещанский у тебя какой-то кругозор. Надо же: такой вроде умный и такой дурак. И аппаратура есть, и детали к ней, и связи, а все, как торшер без лампочки, стоит, пылится. А нет чтобы создать свой круг. Чтобы и в НИИ все свои были, и на кафедре, и в вузах… А ты? Торчишь корявым дубом посреди чистого поля и тоскуешь. При таких-то возможностях! Оглянись! У продавцов своя компания, у журналистов своя, у… куда ни сунься! У меня тоже. А у тебя?

— Да откуда их взять, людей этих? — вопросил Прошин с мукой в голосе. — У меня есть народ… Машину сделать, ну… телевизор…

— Телевизор… — Взгляд Полякова нес сочувствие. — Сам ты телевизор. Тебя только включить надо. В сеть. Людей откуда брать? Да их дивизии! Подойди к троллейбусной остановке в час пик и смотри. Кто первым в дверь заскочит, за шкирку — ив мешок. Через час будешь иметь человек десять. Прытких и ловких.

— Все это прекрасные схемы, — вздохнул Прошин. — Но в настоящий момент я сам в мешке. И как выкарабкаться из него…

— Я размышляю, — кивнул Поляков. — И уже почти знаю, что делать. Не скули, парнишка, все будет в полном окэе. Я, Леша, беру над тобой опеку. Ты спрашивал: одна ли у меня комната? Гляди…

Стеллаж с книгами отделился от стены, открыв черный прямоугольник входа в смежную комнату; вспыхнуло голубое сияние — и перед Прошиным действительно предстал двадцать первый век. Он увидел маленькую, великолепно оборудованную лабораторию. Стены, заставленные приборами, высокое кресло на ножке-стержне, стенд, а на нем инструменты для тончайшей пайки и измерений; какие-то щипчики, лапки; микроскопы в золотистой полиэтиленовой пленке. И все сверкало цветным пластиком, хромом и чистотой.

— Вторая комната, — пояснил Поляков. — Вопросы есть?

Прошин изумленно молчал.

— Есть, — сказал Поляков. — Отвечаю. Я надомник. Понимаешь, последнее время народ резво берет западную аппаратуру. Приемники, камеры, проигрыватели; а также имеется слабость ко всяким поигрушкам, коими келья моя начинена… Так вот. Если техника сломается, в ателье ремонтировать ее не понесешь. Не примут. А разные игрушечки на прилавках тоже не лежат почему-то… Что прикажешь делать несчастным зажравшимся любителям?

— Ты чего… мастер дядя Вася?

— В самую, старина, точку. Звучит оно, конечно, пошловато, но дело в масштабе дела… О! — Он тряхнул толстенной записной книжкой. — Здоров талмуд? Клиентура…

— Тебе надлежало родиться и жить в западном полушарии, — устало заметил Прошин.

— Мне, да и тебе, — Поляков щурился от табачного дыма, — жить именно здесь надо. И я благодарю бога.

— Ты веришь в бога?

— Верю… На всякий случай.

— На всякий случай в бога верят жулики.

— Не надо ярлыков. — Поляков нахмурился. — И болтовни. Ишь, до бога добрался. Ты мне вот что скажи: где сейчас Бегунов?

— В больнице, на обследовании…

— Так он не в курсе твоих…

— Пока, слава нашему богу, нет. Да! — Прошин кинулся в прихожую и вернулся с портфелем. — У меня есть бумага с его подписью. Идеально чистая. Вот. Прихватил на всякий опять-таки случай…

— Липа? — деловито спросил Поляков, разглядывая подпись.

— Все подлинно! Это случайно вышло. Лист прилип…

— Стоп. Ну тогда порядок! Живем! Кстати, как ваш анализатор?

— В печенке он у меня, анализатор этот, — проворчал Прошин, глядя, как Поляков снимает чехол с пишущей машинки.

— Вот что, — отозвался тот, присматриваясь к фразам, рождавшимся под ударами литерных молоточков. — Мы договоримся так: я даю тебе мини-авансик, вытаскивая ваше дебильство из заварушки; я открываю вашему олигофренству райские перспективы, но в отплату ближайшие лет пять ты занимаешься онкологией.

— Тебе-то с него что, с анализатора…

— Ха! Да на разработку такой техники можно выписать все! Японские блоки, штатские интегралки… Все это идет ко мне, а я, конечно, прилично плачу. Деньгами, своими игрушками, тряпками, картинами, книгами, выпивкой… Ну, как тебе такой концерт для фортепьяно с роялем?

— Рояль — это ты? — спросил Прошин хмуро.

— Угу. Теперь так. Чувство меры у меня безукоризненное. Как у штангенциркуля. Обжираться осетриной, чтобы рогом треску трескать, да и ту по праздникам, при всей разухабистости своей натуры я себе не позволю. Анализатор же — конек, на котором мы с тобой весь белый свет обскачем. Как? Подписываем тройной договор. Врачи, вы и наш НИИ. То есть мы работаем на медиков сообща. А тут-то зарыта породистая собака! — Разгоряченный идеями, Поляков стянул с себя шерстяную кольчужку свитера. — С министерством проблем нет. Будут мотивировки — пошлют куда хочешь. А их куча! Рак — проблема мирового значения. Нахрапом, естественно, ее не взять… Я это к чему… К тому, что на своей специфике как таковой далеко не уеду. А вот если вкрутить меня в дело… В общем, ты мне остро необходим. Да и я тебе небесполезен. Далее. Срочно вычищай всяких Лукьяновых, и я помогу набрать покорных, расторопных ребят. А то что такое? Все тобой помыкают, любая сволочь. Нехорошо, согласен?

— Ой, умрешь… — вздохнул Прошин.

— Командовать надо самому, постоянно держа коллектив в здоровом напряжении.

— Только к чему все это? — машинально спросил Прошин.

— Что?

— Да так… Все это в итоге бесцельно…

Поляков откинулся на спинку кресла, сложив руки на груди.

— Мне ясно. — Выбритые складки его щек брезгливо дернулись. — Ты просто лентяй с покушением на философию Гамлета. Быть или не быть? Так, что ли? Запомни, друг дорогой, с подобными душевными муками дело кончается дурдомом. Вы это бросьте, ваше величество… Ты живи, понял? Езди по свету, не считай денег, целуй красивых баб и читай интересные книги. Кстати, в какой-то из них сказано: не принимай жизнь всерьез, иначе крышка, задавит она тебя, жизнь-то… Не помнишь, кто это сказал?

— Н-нет.

— Значит, это сказал я.

Глава 6

Проснулся Прошин с теми же мыслями, с которыми и лег спать. А думалось просто и безответно: что будет?

Заседание партбюро назначили на три часа в кабинете заместителя директора, и ровно без одной минуты три Прошин вошел туда, мгновенно отметив: все тот же состав бюро: помощник директора по режиму Мясищев — генерал-майор в отставке; секретарь парткома — сталь в глазах и никакого юмора — и заместитель директора Далин — усталый, болезненный человек, из-за постоянных недомоганий собиравшийся на пенсию.

— Вернемся… к прерванному разговору, — буркнул секретарь.

Мясищев грустно закивал головой. Далин отвел взгляд в сторону.

— Значит, так, — начал Прошин, невольно подражая интонациям Полякова и обретая тем самым некую уверенность. — Насколько мне известно, в настоящий момент я фигурирую как мошенник, должный дать ответ за содеянное. Должен разочаровать: дело обстоит не столь захватывающе, как оно кажется. Я всего лишь жертва проблемы внутренней экономической неразберихи отдельных организаций, в том числе и нашего НИИ. Раскрою суть. Ни для кого не секрет, что при отсутствии в бухгалтерии наличных средств платить за государственные интересы приходится, применяя практику липовых премий. Чтобы приобрести то, что не купить и за наличные, существует практика обмена с теми организациями, которые имеют нужное нам, но не имеют нужное им, что есть у нас. Мы списываем и дарим им, они списывают и дарят нам…

— Так, — перебил его секретарь. — И что же подарили нам?

— Да? — спросил Далин. — Что… подарили?

— Микросхемы новейших западных технологий, — сказал Прошин. — Согласно договору… — Он вытащил из папки лист бумаги.

Лист пошел по рукам.

— М-мм… — промычал Далин. — Подпись директора…

— А с их стороны — Поляков, — сказал Прошин. — Эго их акты…

Он выложил остальные бумаги. На актах стояли печати и надлежащие визы.

«Свежие…» — подумал Прошин с досадой.

— Но не все сходится, — сказал Мясищев. — Здесь или неполная опись…

— Да, — признал Прошин скорбно. — Возможно. Но порой подобной практикой приходится пользоваться без отображения ее в документах… И если что не сходится, речь наверняка идет о мелочах.

— Магнитофоны, комплект измерительной аппаратуры — мелочь, конечно… — прокомментировал секретарь.

— Ну, хорошо, можно вычесть из моей зарплаты, — сказал Прошин зло.

— А не надо советов, — вступил Далин. — Мы сами сообразим, что из чего вычитать. Более мы вас не задерживаем. Но через час я попрошу зайти.

На лестничной площадке у автомата Прошин выпил стакан газировки. Его било нервной дрожью. Поляков, конечно, помог, покрыв почти всю растрату, но итог все-таки выходил кисловатым: наверняка влепят «строгач», не раз потаскают на уточняющие допросы, но главное — это подмоченная репутация, а хорошую за деньги не купишь, она много дороже денег.

Через час он вновь заглянул к Далину. Тот, не глядя в его сторону, сказал:

— С решением бюро вас ознакомят. Это выговор… С занесением, естественно… Вопросы с бухгалтерией также должны быть решены, как понимаете…

Прошин с готовностью закивал.

— Но это не все, — продолжал тот. — Ваша халатность, ваша беспринципность, а особенно стремление к частному предпринимательству — не на частном, заметьте, производстве! — они повсюду! Почему нет финансового договора с врачами! Где он?

— Работа с врачами, — сказал Прошин веско, — носила факультативный характер. Идея ее слишком полемична, чтобы брать деньги на цель, вероятно, неоправданную… А конкретных доказательств целесообразности проектируемого прибора нет!

— Ну, это вообще безобразие… — сказал Далин коротко и снял очки. — Это… я не нахожу слов. Вы… сколько времени ведете работу, сколько средств…

— Официально мы занимаемся темой «Лангуст», — сказал Прошин. — Так что…

Это был его главный козырь.

— Так что… договор в ближайшее время должен лежать у меня на столе, — закончил Далин. — Конечно, вы можете аппелировать к Бегунову, ваше право.

Из кабинета Далина, растоптанный, вспотевший, кипящий злобой и одновременно удрученный Прошин отправился в лабораторию.

Стремительно вошел в лабораторию и, резко остановившись, оглядел всех взором, как ему представлялось, испепеляющим.

— А-га! Чудесно! — сказал он, будто что-то пережевывая. — Вся оппозиция в сборе. Так, как я и мечтал. Объяснять вам ничего не буду, — продолжал он при всеобщем внимании. — Скажу только, что впредь никаких несогласий с моими приказаниями я не потерплю. Это раз. «Отпустите к врачу» или «на похороны троюродного дедушки двоюродной тети» — с сегодняшнего дня подобные прошения не принимаются. Перерыв на обед — ровно полчаса. Чаепитий хватит — дома устраивайте чаепития. Ясно? За нарушение — выговор. И так далее. Закона, если вы уж такие законники, я этаким террором не нарушу. Наоборот. Затем. За невыполнение задания в срок — объяснительная записка. За опоздание на работу — тоже. Будильник не проснулся или у трамвая колесо спустило — мне все равно. Хорошие, человеческие отношения кончились. — Он посмотрел на часы. — Кончились сегодня, перед концом рабочего дня. Кого не устраивает предложенный стиль работы — милости прошу, заявление…

— Есть власть, основанная на авторитете, а есть авторитет, основанный на власти, — покачиваясь на стуле, молвил Чукавин. — Мы плохо сработаемся, Леша, смотри… Не советую проявлять ефрейторские манеры, здесь не взвод новобранцев.

— Да, тут генеральская рота, каждый сам себе командир, — согласился Прошин, присаживаясь на край стола. — Ноя ввожу новый устав, господа генералы. И извольте чтить его с послушанием и кротостью новобранцев.

Все молчали. Чукавин сжимал кулаки. Лукьянов, улыбаясь, смотрел в окно. Авдеев, морща лоб, силился оценить ситуацию.

«А Коля… знал? — спросил себя Прошин. — Неужели и Коля? Нет, он бы… А Серега?»

Глинский, опустив глаза долу, прибирал на стенде. Лицо его выражало лишь одно: сосредоточенную умиротворенность. Возле него на стуле, скрестив ноги, сидел Мухов, усмехающийся. Присутстввие Мухова Прошина смутило…

— Я пошел, — хрипло сказал он, но вдруг круто и бешено развернулся к Мухову: — А вы чему смеетесь, мил друг? Смешная информация в библиотеке нашлась?

— Удивляюсь чудесам изворотливости, — с чистосердечной улыбкой сообщил тот. — А орать на меня не надо. Даже от большой радости. Все равно не стоит. Заявление же готово, — прибавил он, кивнув.

— Глинский, — сказал Прошин Сергею, — возьмите документацию по «Лангусту» — и ко мне.

В кабинете Прошин взял Глинского за отворот пиджака.

— Знал? — оскалив зубы, спросил он.

— Да ты… с ума сошел! — Тот развел руками и, подогнув колени, даже присел.

— Ты со мной? — Прошин убрал руку. — Поезд стоит…

Сергей не отвечал.

— Иди, — сказал Прошин.

Он представил себе дальнейший день: в лаборатории сегодня не появиться — стыдно; в кабинете сидеть — хуже нет. А вечером? Квартира обрыдла. Таньку позвать? Надоела. К Полякову поехать? А там что? Смаковать шахеры-махеры, давать осторожные обещания в партнерстве и понимать, как же они с Поляковым удручающе одинаковы? А то, в чем они разные — обсуждать надо с иными собеседниками. Но их нет и не будет. Те, иные, либо враги, либо чужие просто…

Одолевало одиночество.

Он валялся на тахте и, положив телефон на живот, названивал всем знакомым подряд. В квартире было настолько тихо и скучно, что если бы кто заглянул к нему и хотя бы молча посидел рядом, то и это он бы воспринял за счастье. Но либо длинные, зовущие гудки оставались безответными, либо на них откликались, но выяснялась занятость очередного абонента семейными заботами — так или иначе, желания навестить его не изъявлял никто. А вечер с каждой минутой становился все тягостнее и тягостнее…

По телевизору не передавали ничего стоящего, все книги из своей библиотеки он давно прочитал и перечитал, а к валявшейся на столе диссертации было лень прикоснуться, хотя понимал: надо! — время идет… Но не хотелось. Диссертация чем-то напоминала школьное домашнее задание: не сделаешь — жди черного лебедя в дневничке (а дневничок-то сейчас иной, листика из него не выдернешь!), но, право, так неохота… Подумалось: а может, чем маяться так, одеться, сесть в машину и порулить по городу? Но за окном сыпалась изморозь, выл ветер, пригибая непослушные верхушки деревьев, и подобная затея показалась ему диковатой.

Занятие, однако, нашлось.

Взяв записную книжку, он принялся вычеркивать старые ненужные телефоны и адреса. Набралось их порядочно, работа спорилась, мелькали лица, воспоминания. Но на букве «И» случилась заминка. Ира. Поколебавшись, он черкнул по некогда бережно записанному имени и ровному ряду цифр; перо вцепилось в бумагу и порвало ее. Рассвирепев, он ожесточенно заелозил ручкой, замалевывая запись до дыры и… отметил с досадой: невольно, а телефончик да запомнился, затвердел в памяти…

«А если позвонить? — отрешенно листая последующие неотредактированные странички, думал он. — Но зачем возвращаться к пройденному? Возвращение к пройденному — суть оценки правильности жизни и рассмотрения ошибок, а отнюдь не повторения их… А это что за номер? Без имени…»

Механически он подвинул к себе телефон и снял трубку.

— Алло! Ал… Да говорите же!

— Это Алексей, — выпалил Прошин. Машинально он набрал какой-то номер и теперь силился угадать, кому из знакомых принадлежит голос.

— Алексей? Это какой?.. A-а! Это не тот, что тихой сапой ушмыгнул с Нового года и которого потом мы два часа искали?

— Тот, — бодро сказал Прошин, распознав личность собеседника. То ли журналист, то ли писатель. Муж парикмахерши. Как звать-то ее? Аня, что ли?

— Как супруга? — спросил он.

— Анна? — На том конце провода вздохнули. — Ничего… Развелись мы с ней. На прошлой неделе.

— Эх! — сказал Прошин. — А я уж собирался сделать себе прическу у мастера высокого полета.

— И сделай. У нее есть телефон, позвони. Давай продиктую…

Прошин, кривя губу в усмешке, записал…

— Хочешь, приезжай, — внезапно для себя предложил он, отыскав номер литератора и шваркнув по нему пером. — Ты, я вижу, недалече обитаешь? Отпразднуем свободу твою…

То ли журналист, то ли писатель с готовностью согласился. По его словам, он тоже сидел один и тоже скучал.

Опустив трубку, он с негодованием воззрился на себя в зеркало.

— Ну, ты и друг! — с изумлением воскликнул он. — Тяга к обществу, да? Все вас забыли, все нас бросили… Некому руку подать, некому спинку потереть… Тьфу, гостей ему, видишь ли, подавай! Как же… будут тебе гости! Заявится сейчас эта шкура, примется тут пьянствовать, разглагольствовать, а ты сиди и прикидывай, как бы его вытурить…

Со вздохом он вытащил из бара водку, бутылку сухого; соорудил закуску из солений и уже начавшей портиться и черстветь красной рыбы — пусть закусывает, чтоб не пропадало…

Явился приглашенный. Прошин озабоченно вспомнил, что напрочь забыл его имя. В книжке значилась только фамилия: Козловский.

— Ну, входи, — благодушно пригласил он. — Веселиться будем.

Сели за стол. Прошин глотнул холодной водки, забывшись, положил в рот кусок рыбы и, быстренько сбегав на кухню, где выплюнул его в помойку, вернулся.

— Да, нас, кажется, по отчеству одинаково величают, — непринужденно начал он. — Вячеславович? Или — путаю?

— Меня — Львович. Александр Львович, — жуя, ответил то ли писатель, то ли журналист.

Имя было выяснено, и разговор потек непринужденнее.

Александра Львовича слегка развезло, и он, откидывая назад длинные, спадающие неровной челкой на лоб волосы, повел речь о современной литературе, что-то восторженно цитируя, что-то мрачно осуждая… Прошин поддакивал. Собеседника он не слушал, но было весело…

— Я вообще-то печатаюсь много, — пояснял тот. — Рассказы, фельетоны… Исключительно в центральной прессе! Не читал?.. Козловский. Фамилия, безусловно, не из редких…

— Читал, и не раз, — льстиво успокоил его Прошин.

— Недавно выиграл литературный конкурс, — без логической связи продолжал литератор. — Лучший рассказ…

— Интересно, — равнодушно сказал Прошин. — Где мои очки?

«Хронический словесный понос, — поставил он мысленный диагноз. — Как все же раздражает профессионал, только и говорящий что о своей профессии! Представляю, сколько бы высидел тут этот тип, задолдонь я о формирующей гамма-оптике…»

— Я штучку одну сочинил сегодня… Хочешь, прочитаю? — предложил Саша, извлекая из кармана пиджака рукопись. — Вот, — сказал он, перелистывая три машинописные странички. — Называется «Щука». Название такое…

— О рыбалке? — рассеянно спросил Прошин.

— Дао какой рыбалке? — скривился Козловский.

— Ну, пардон, — сказал Прошин. — Слушаю вас.

Рассказец оказался из серии тех, что встречаются на последних страницах газет и журналов в «уголках юмора» — остреж по поводу бездельников, подпирающих готовые рухнуть прокуренные стены НИИ. После первых двух абзацев авторского декламирования Прошин ушел в свои мысли, из которых его вырвал напряженный вопрос: «Ну как?»

Пришлось отпустить пару благожелательных слов. Александра Львовича взвело. Он встал и, театрально заложив руки за спину, прошелся по комнате.

— А надо ли это все? — вдруг горько спросил он.

«Надо ли это все, — повторил Прошин про себя. — Н-да. Печально сознавать, что на однодневных твоих юморесках разделывают селедку, режут колбасу; оклеивают ими стены под обои…»

— Да! — в раздумье продолжал тот. — Этим никого не заинтересуешь. Ни одну редакцию. Тема избитая, и, чтобы раскрыть идею, нужен иной ход. А какой? Вытянуть рассказик на ироническую прозу? Чтобы вроде и не графоманство, и в то же время непонятно ради чего? Не-ет, — в сомнениях протянул он. — Здесь необходима смешная развязка. Знаешь, такой неожиданный поворотик в финале… Кстати! Может, ты что-нибудь посоветуешь? Иногда далекие от литературы люди придумывают потрясающие концовки!

— Я… затрудняюсь, — сказал Прошин, чувствуя, как внутри у него все подрагивает от смеха. Вечер становился забавным.

— А ты кем, извиняюсь, работаешь? — спросил Саша.

— Инженером, извиняюсь.

— Ну? — удивился Козловский. — Это тяжелый случай. Зарплата, конечно… — Он оглядел интерьер комнаты и осекся. — Но ты, наверное… не простой инженер?

— Золотой, — хмыкнул Прошин. — Я — доктор наук, — соврал он, впрочем, уверенный в своих словах. — А по образованию — радиоинженер.

— По образованию! — сказал Саша. — По образованию я и сам ветеринар! — На этом данную мысль он прервал и принялся за другую. — А все же у нас, людей… искусства, жизнь разнообразнее, насыщеннее, — поведал он. — Ученые, инженеры в нашу среду приходят, но чтобы наоборот — никогда! У вас что? У вас зубрежка, терпение, навык. У нас — творчество.

— Ну, относительно творчества, — сказал Прошин, — так этого добра у нас хватает на всех, и с избытком. Было бы желание творить. А насчет зубрежки и навыка… Существуют армады бездарных писак с набитой на информации и тех же фельетонах рукой; причем набитой подчас столь основательно, что мечтаешь встретить их в укромном уголке и столь же основательно набить им морду. За халтуру.

Александр Львович захохотал, полез в карман и, достав блокнот, начал что-то писать.

— Чего это ты там? — с неудовольствием спросил Прошин.

— Ты здорово выдал, — объяснил Саша. — Смешно. А это, — он тряхнул блокнотом, — моя записная книжка. Знаешь, придет ненароком в голову словцо, репризочка или мысля вумная — хоп, и записал, чтоб не забыть… Записная книжка — ларец жемчуга, которым надо расшить ткань произведения, — прибавил он и, удивившись своей фразе, внес в блокнот и ее.

«Полотно произведения… Дерюга! — усмехнулся Прошин. И вдруг, будто пузырек воздуха со дна, всплыла мысль, вполне осознанная и четкая: — А ведь если парень имеет связи в прессе, то это же лучшее, что способно помочь в игре! В самом деле? Может, это и есть тот кирпич под рукой, что грубо и просто разобьет тонкий механизм противодействия Бегунова, Далина и Лукьянова — механизм, не подвластный отмычкам хитроумных интриг? А почему бы и нет? Оружие всегда рядом. Его надо только распознать и правильно применить…» И он уже заинтересованно посмотрел на гостя.

— Наша сила в умении оценить красоту жизни мерилом чувства, а не логики, — заключил тот.

— А бессилие — в невозможности изменить ход конкретных событий, — ввернул Прошин. — Вы восхваляете и осуждаете свершенное…

— Чтобы не свершилось новое, — парировал Козловский. — Осуждая свершенное, мы предостерегаем. Слушай, я на тебе вижу джинсы. Сколько такие стоят?

— А я не знаю, — ответил Прошин бесхитростно. — Подарили. И еще один костюм у меня есть, но маловат — жмет.

— Не продашь?

— Да хочешь — подарю? — предложил Прошин с самым серьезным видом. — Я эти джинсы только дома ношу, да еще когда с машиной ковыряюсь.

— Зачем же такие подарки, — ненастойчиво возразил Козловский. — Я заплачу.

— Мелочиться из-за тряпок… — Прошин полез в шкаф и вытащил оттуда костюм в целлофановой упаковке. — Держи.

— «Wrangler», — пролепетал Саша. — Нет-нет, старик, сколько я должен?

— Иди ты!.. Хватит! — добродушно отрезал Алексей. — Давай лучше чайку попьем. — И он отправился на кухню, мысленно раскручивая сюжетную пружину предстоящей беседы.

— Конечно, восхваление или осуждение свершенного не бесполезно, — с философским видом изрек он, ставя перед Сашей чашечку с дымящимся чаем. — Но не всегда дозволят осудить. К примеру, наш директор. Попробуй о нем заикнись. Большая шишка…

— Среди шишек попадаются злокачественные опухоли, — сострил Козловский дежурным, видимо, афоризмом, поскольку за блокнотом не полез. — А почему вы молчите, если что-то не так? Молчание — золото фальшивое…

— Какое бы ни было, — сказал Прошин, — но критику в адрес нашего старикана печатать не будут. Сто процентов.

— Объективную критику, дорогой мой, напечатают всегда, — назидательно произнес Саша. — Подумаешь — директор! Я министров песочил, да! А если вы молчите, думая: не надо сор из избы выносить, то и на вас фельетон просится! Без сора в избе чище, вот. А примиримость к недостаткам и перегибам — обывательщина. И к такой непримиримости я непримирим!

«Поди ты… — удивился Прошин. — Ну и ну. Сбавим скорость. Как бы не наколоться. Джинсы, их все любят… Давай с оглядочкой. Гранаты либо бьют врага, либо взрываются в руках растяп».

— Рассказываю тебе, какая со мной приключилась история, — доверился он. — Я — начальник лаборатории. Делаем мы анализатор клеточных структур для онкологов. Работа бестолковая, основанная на необоснованных идеях врачей и беспечности нашего командования. Представляешь! — головная лаборатория полгода занята заведомой ерундой! Артель «напрасный труд». И главное — работа медиками не оплачена, мы гоним ее за бешеные деньги из сэкономленных фондов, а выход — хоть бы какой!

— Везде проблемы… — сказал Козловский, скорбя о многотрудное™ общественного бытия. Потом с минуту посидел, размышляя, и вдруг посыпал цепкими вопросами. И, если бы не железная в своей логике позиция, Прошину пришлось бы туго.

— Ну? — спросил Алексей после окончания расспросов. — Можешь ты укорить кого-нибудь в данной ситуации?

— Укорить? — Козловский пренебрежительно оттопырил губу. — Это же форменное головотяпство! Готовый фельетон с первосортной фактурой.

— А! — отмахнулся Прошин. — Фельетон! Впрочем… я был бы не против… Только жизни потом не видать, вот беда!

— Автор сигнала — редакционная тайна, — отхлебывая чай, поведал Саша. — А ты знаешь, это ведь в самом деле материал!

— Не болтай, — улыбнулся Прошин. — Это ты сейчас так говоришь.

— Ну уж нет! — Саша сделал попытку привстать. — Если я…

— Посмотрим, — недоверчиво буркнул Прошин.

— И посмотрим! — подтвердил Козловский грозным голосом.

Зазвонил телефон. Татьяна…

— Леша, — быстро заговорила она, — у тебя есть мумие? Андрей ногу сломал. Я только из больницы… Выходил из дома, поскользнулся…

— Это ужасно, — сказал Алексей, хотя сообщение ни малейшего впечатления на него не произвело. — У меня есть гималайское мумие, купил на всякий случай в Индии. Говорят, хорошо помогает.

— Ну так давай ко мне! — предложила она весело. — Можно с мумием, можно без…

— Еду, — коротко бросил Прошин и положил трубку. Повернулся к Саше. — Послушай, дружище, — сказал сурово. — У меня с родственником несчастье случилось, при смерти лежит, должен ехать.

Тот понимающе закрыл глаза и покачал головой сочувственно. Произнес:

— А в министерство я съезжу. Завтра же.

— Сомневаюсь, — миролюбиво произнес Прошин. — Однако если ты… в силах восстановить… справедливость, то буду благодарен. Завтра вечером созвонимся.

«Теперь этим журналистом надо выстрелить так, чтобы при отдаче не выбило зубы», — равнодушно предостерег он себя.

Дверь открылась одновременно со звонком. Татьяна ткнулась ему головой в грудь. Он обнял ее, провел губами по влажным, потемневшим после ванны волосам, потом отстранил от себя, пригляделся: покорная, женственная, но в лице появилась какая-то ускользающая, но все же приметная упряминка, — словно след выстраданного и уже бесповоротного решения, тенью залегшего под глазами, в уголках рта… И это слегка насторожило Прошина.

Все, как обычно: проформа ужина, обмен впечатлениями и новостями, наконец, они лежали вместе, и Прошин, сетовавший, сколько ему приходится терпеть мучений, чтобы не закурить после спиртного, вдруг подумал: «А ведь об Андрее не сказано ни слова!» — и замолчал.

Андрея он не любил никогда. За холодную рассудительность, голос с неизменно официально-ханжеской ноткой, скупердяйство; хотя часто, сравнивая с ним себя, особенной разницы не отмечал, разве что иной раз находил того добрее, лучше… Но и в такие минуты презирал. Чувствовал он в себе подчас нечто святое, святое до истеричного, свячя иного в его сознании с неким абстрактным подвигом, когда можно броситься в кипящий металл своим дорогим существом и погибнуть безымянно, отринув посмертные почести, славу и память. И чувство это рождало в нем надменное пренебрежение к изнеженному, трусоватому приятелю, всю жизнь проведшему в теплых квартирах старых московских домов, посольств, представительств; на курортах; ежедневно менявшему белье; впадавшему в тоску, когда ломалась машина и предстояло ехать в автобусе.

И ему стала до отвращения неприятна комната, хранившая дух и вещи этого человека; дернулась омерзением кожа от прикосновения мягкого плеча Тани, знавшего ласки его губ, пальцев, дыхания; и неудержимо захотелось перенестись к себе, отмыться, сесть в кресло, погрузиться в великолепие одиночества и бездумия, закурить… Черт с ней, с этой привычкой, в конце концов.

— Ты о чем думаешь? — шепнула она.

— О тебе. — Прошин отодвинулся, но она положила голову ему на грудь, и он едва не вздохнул досадливо.

— А ты лжешь, — вдруг сказала она.

Он повернулся к ней. Комната тонула во мраке, и от света уличных фонарей, пробивавшегося сквозь шторы, синие глаза Тани были бездонны.

— Лжешь, — скучно повторила она. — Всем ты лжешь, Леша. А думал ты о том, о чем мы никогда не говорим: об Андрее.

— При чем здесь он? — недовольно спросил Прошин. — И потом: почему это я лгу всем?

— Да, Леша, да! — Она резко приподнялась на локте. — И ты лжешь, и я лгу! И к чему это нас приведет? К пустоте. Мы и так уже в пустоте, только не хотим в этом себе признаваться. Мы боимся совершить поступок… Мы привязаны к тухлому, но уютному бытию. А я уже не могу так! А с Андреем мне попросту невыносимо! Как с трупом в одной комнате! Но только пройдет время — и смирюсь! Алешенька, — она гладила его теплыми ладонями, — мой самый красивый, самый замечательный; ты умница, ты — все для меня! Давай начнем все вместе… Я хочу детей, мне уже тридцать лет, тридцать! Скажи, только скажи, и я уйду от него.

— Да, Леша, да, — она резко приподнялась на локте, — и ты лжешь, и я лгу! Да и как мы живем, Леша? Одно слово: мещане. А почему так — сама не знаю. С детства мне вдалбливали вроде бы правильные истины: учись, получай пятерки, поступай в институт; говорили: защищай диссертацию, выходи замуж — да так, с умом: и по любви и по расчету. И я все делала с умом! И к чему пришла? Есть машина, дача, мотающийся по заграницам муж, есть работа! Но все… ложь! Я лечу людей, и на совесть лечу, но ведь знаю: смысл труда моего не столько в служении людям, сколько в служении степеням, кабинетику… Вот наша болезнь. Моя и твоя. И если промедлим… Андрей-то уже завяз! И невыносимо мне с ним. Как с трупом в одной комнате! Но только пройдет время — и смирюсь! Алешенька, — она гладила его теплыми ладонями, — мой самый красивый, самый замечательный; ты умница, ты поймешь. Лешенька, давай вместе, давай уедем отсюда куда-нибудь, начнем жить так, чтобы каждый день — событие. Или останемся, да, останемся, но будем иными, понимаешь? Я хочу детей, мне уже тридцать лет, Леша, тридцать! Скажи, только скажи, и я уйду от него.

«Она просто зажралась», — с раздражением подумал Прошин.

Но в то же время было ему как-то не по себе, — боязно и странно оттого, что кому-то он дорог, кто-то любит его, — будто он невольно обкрадывал… И захотелось бежать прочь, замкнуться одному и ни о чем, абсолютно ни о чем не думать!

— Я тоже люблю тебя, — сказал он, придав голосу глухоту и растерянность. — Но… я часто думаю об этом… получится ли у нас семья? Я боюсь принести тебе несчастье, пойми! («Дай, дай ей надежду, иначе тебе не уйти отсюда легко!») Я обязан все взвесить. Ради тебя. А для этого необходимо время.

Она заплакала. А он лежал, гладил ее волосы и мечтал, когда же наконец вырвется отсюда…

«За все надо расплачиваться. А жаль!»

— Хорошо, — шепнула она, утирая слезы. — Подумай. Я сейчас… — Она встала. — Кофе принесу.

Оставшись один, он осторожно, с облегчением вздохнул. Надо уходить. Завтра, когда наступит по-змеиному мудрое утро, им будет особенно тягостно и неудобно друг перед другом — словно кто-то видел их голых в окно. А для нее эта ночь — каторга. Она — любовница, не жена, вставать ей рано, обязательно до него, чтобы и причесаться, и освежить лицо, и вымыть косметику из морщинок возле глаз, и подмазать реснички вновь — лишь бы не показаться ему увядшей, некрасивой. Мысль об этом будет свербеть в ее сознании до рассвета; отрывист, воспален будет сон ее, и проснется она разбитая, уставшая, подавленная…

— Не надо кофе. — Он нашарил в потемках одежду.

— Ты уезжаешь? — Она прильнула к нему. — Останься…

— Я должен побыть один, — сказал Прошин, мягко отводя ее руки. — Не обижайся.

Он молча оделся и вышел вон.

Улица была темной и сонной. Слегка подморозило. Утих ветер, и кончилась сыпаться сухая снежная крупа. Дышалось легко и привольно. Блики света от фонарей спокойно лежали на черной эмали машины.

«И фонари стояли согнуты, как рыболовные крючки…» — вспомнилась стихотворная строчка собственной выпечки, и он тут же постарался забыть ее, затушевать в памяти, дабы не зацепилась она в голове.

Он сел в машину, пустил движок, и тут ему невыносимо захотелось курить.

«По такому случаю можно», — решил он с иронией, но когда уже нащупал пачку сигарет в кармашке за спинкой сиденья, решил, что никаких поблажек! Столько натерпеться и разом из-за пустякового каприза все перечеркнуть? Нет. Он потерпит. И дело того стоит.

Проснулся Козловский в полдень, повинуясь давней своей привычке поздно ложиться и поздно вставать, ибо при дневном свете ему не писалось, и потому творческая его деятельность начиналась вечером, затягиваясь, как правило, до середины ночи. Далее, проснувшись, он собирался на работу: набивал портфель рукописями рассказов, фельетонов, сатирических миниатюр и отправлялся в скитания по редакциям, сценарным отделам киностудий, эстрадным мастерским, обедая и закупая продукты к ужину в тамошних буфетах. Подобный образ жизни его не смущал; напротив, он находил его единственно для себя приемлемым и возможным. Да и все было бы хорошо в жизни Александра Козловского, если бы в последние годы не начало глодать его неприятное осознание своей литературной посредственности. Писал он всегда добросовестно, с душой, получалось у него иной раз колко, остроумно, но слава… слава Козловского избегала. За публикациями его следили лишь друзья и знакомые, а в Союз писателей с тоненькой брошюркой, выпущенной год назад хилым тиражом, Александра не принимали. Он винил жанр, обязывающий к краткости изложения, ругал издательских боссов, не принимавших малогабаритный юмор и сатиру всерьез, хотя втайне и соглашался с ними: газетной прозе место в газете. А творить прозу негазетную Козловский не мог. Не умел. Не раз он пытался начать полотно масштабное, с клубком идей, с армией персонажей, но неизменно забрасывал его на четвертой-пятой странице — выходило не то… Он сбивался на игривый язык фельетона; герои рисовались водевильными, и прилепить к ним какие-либо чувства и страсти просто не удавалось. Иногда, зарядившись окрыляющим чувством прозы, навеянным хорошей книгой, он, отчаявшись, просто грубо подражал, но борьба со словом была по-прежнему безуспешна, и пока он бился над фразами, неуклюжими, по-ученически корявыми, начинала вызывать сомнение фабула. Козловский приходил в ярость, с размаху шмякал ручку о насмешливый лист бумаги и давился истеричными ругательствами. Тем дело и кончалось. Над собой он однажды пошутил так: «У него была мысль стать писателем. Других мыслей у него не было».

Первое, на чем остановился взгляд Козловского при пробуждении, были часы «Ролекс», тикавшие на прикроватной тумбочке. Вчер-ра, сразу же по приезде домой, он, холодея от восторга, примерил их, и сегодня предполагалось блеснуть обновкой перед редакционными пижонами.

Несколько раз вяло взмахнув руками, что означало у него физзарядку, Козловский отправился разогревать завтрак. О часах думалось разно: и как о подарке, и как о взятке… Но так или иначе, чувство неоплаченного счета осталось, взывая к его погашению. А до чего не хотелось плестись в это треклятое министерство, в институты… Но обещанное Козловский выполнял свято. Вторым планом он постигал, что берется за дело сложное, что за анализатором стоят какие-то люди и он втянут в хитросплетения неизвестных проблем и судеб, но старался уйти от этих раздумий, наметив себе простую и четкую программу: вести расследование исключительно в плане законности такой работы, не принимая ничью сторону. Сомнение, что его попросту используют, нет-нет да исподтишка закрадывалось, но тут Козловский думал так: верну в случае чего этот привлекательный механизм швейцарских мастеров и… на фиг!

Позавтракав, он вышел из дома. Влажный и теплый воздух пахнул ему в лицо. Шел первый весенний дождь. Вдоль бортиков тротуаров неслись, журча в сетках водосточных решеток, мутные шустрые ручейки. Израненный солнцем снег в черной, спекшейся коросте грязи отползал под стены домов и в подворотни, ища там последнее пристанище и открывая бурую неприветливость земли.

Козловский подтянул джинсы и залез в сырой троллейбус, проклиная предстоящие хлопоты, погоду и Прошина.

В редакции он вкратце, аргументами «пострадавшего» обрисовал ситуацию; там пожали плечами: мол, действуй, соберешь факты, тогда и начнем разговор, а пока-то чего? Естественно, «поручение», напечатанное на фирменном бланке, было подписано. Формулировалось оно так: «Редакция поручает корреспонденту Козловскому А.Л. организацию материалов, указывающих на нерациональное использование государственных средств, расходуемых НИИ при их совместных работах».

С «поручением» Козловский покатил к онкологам. Машина, запущенная им, завертелась, и он почувствовал себя в значительной степени увереннее и веселее.

В институте слегка занервничавший от появления журналиста директор сказал: дескать, да, предположение Соловьева еще должны подтвердить физики. А кто же еще? Вслед за тем он произнес красивую и длинную речь о том, что наука зиждется на эксперименте, и если бы существовала стопроцентная уверенность и вообще, то появление финансового договора, будьте уверены, не задержалось. От волнения он сбивался на разные научные словечки, и Козловский, понимавший его с пятого на десятое, был готов выразиться грубо от ощущения запутанности этого дела. Впрочем, одно, и наиважнейшее, он уяснил: сначала была версия. Потом на нее ухлопали силы и деньги. Значит, надо брать за шиворот тех, кто их ухлопал. Теперь он знал, что делать!

Из клиники отправился в министерство, на ходу сочиняя сатиру:

«Стояла осень. За окном бесился ветер, и, будто охваченная ужасом, листва бежала от него небольшими смерчиками вдоль мокрых улиц. Директор Бегунов с тоской рассматривал пейзаж раннего октября, не зная, чем бы ему заняться…»

«Нет, — подумал Саша. — Слишком уж я… того… Перехватил».

И тут дошло очевидное: никакой критической статьи не будет и быть не может. Все билось благородной идеей создания замечательной аппаратуры, и даже если идея не выдержала испытания сегодня, то выдержит завтра, и уж публичному оплеванию она никоим образом не подлежит. И сподобься он, Козловский, на такое, впоследствии себе подобной предвзятости не простит.

Кряхтя и стеная в душе, чувствуя себя наймитом, он все же добрался до министерства.

В приемной замминистра дремала на стульях огромная очередь жаждущих аудиенции. Изредка очередь вздрагивала от телефонных звонков, на которые отвечала секретарь Антонова — молоденькая усатая брюнетка с хищным личиком и выпуклыми скучными глазами.

— Вам что, гражданин? — вперев в Козловского пустой взгляд, вопросила она. — Вы кто, собственно?

— Я… из газеты, — произнес Саша очень вежливо и, подумав над формулировкой своей должности, изрек: — Фельетонист, — на что брюнетка настороженно искривила бровь и, усмехнувшись в усы, тут же исчезла за высоченной дверью, ведущей в кабинет начальства.

Затем, вернувшись, под слабый ропот очнувшейся очереди пригласила внештатного милиционера от печати войти.

Листок «поручения» скользнул по блестящей поверхности стола и очутился в руках Антонова. Не говоря ни слова, тот надел очки, кивнул, предлагая посетителю сесть, и по-привычному бегло прочитал бумагу.

— Ну? — отчужденно спросил он. — И какие же факты вы обнаружили? В каком институте?

— Это институт Бегунова, — по-прежнему очень вежливо начал Козловский. — К нам поступили сигналы…

— От кого?

— Э… существует журналистский этикет.

— Ясно.

— Сигналы… — повторил Александр, — что там в настоящее время разрабатывается оборудование для института онкологии. Без финансовых расчетов, безуспешно, а вместе с тем на это задействована большая лаборатория, средства… Причем идея работы крайне полемична, что признается и ее автором. Так мне сказал их директор. Медики оплатят исследования в случае удачи. А в случае неудачи? Тогда как?

— Все правильно, — перебил Антонов. — Но никаких злоупотреблений я не вижу. Бегунов имел полное право вести работу подобным образом. Кроме того, работа эта не носила основного характера… Всего лишь разработки подступов к проблеме… Только о чем мы говорим? Этот вопрос с повестки дня снят еще на прошлой неделе. Просто я еще не успел подписать приказ. Но сегодня, с вашего позволения, подписать его потороплюсь. Дальнейшие обвинения?

«Вот ерундовина… — со скукой подумал Александр. — А Леша этот… Абсолютное отсутствие актуальной информации у человека… Ладно, я свое отработал!»

— В таком случае извините за беспокойство. Не знал.

— Всего хорошего, — буркнул Антонов.

Козловский взглянул на часы. Время подходило к концу рабочего дня, а еще предстояло мчаться в молодежную редакцию на радио, — там горела халтура…

Прошин уже собирался домой, когда позвонил Бегунов и сказал, что их ждут в министерстве.

«Эге, — подумал он, положив трубку, — Шурик, похоже, ввинтился в цель».

С час им пришлось потомиться в приемной — Антонов был занят. Прошин, догадывающийся, откуда ветер дует, несколько волновался: толком он ничего не знал, а лишняя информация сейчас бы не помешала. Бегунов, напротив, сидел спокойно, даже вздремнул.

Принял их Антонов более чем дружественно — этакий мужичок-простачок. Но в голосе его нет-нет да позвякивала хорошо поставленная начальственная нотка.

— Ну, как ваша медицинская работенка? Наблюдаются сдвиги? — последовал добродушный вопрос. — А, молодой человек?

— Пока нет… — сказал Прошин неуверенно. — То есть результаты есть, но…

— А сколько, позвольте спросить, вы ухлопали на это времени и средств?!

Демократический тон мигом истаял. Гудел грозный начальственный бас. Тоже неплохо поставленный.

— Но это же наука, — тихо сказал Прошин. — Тут нахрапом не возьмешь. Это же не бревна таскать.

— А вот тебе бы полезно и бревна потаскать… А-а-а! — по-медвежьи взревел Антонов и, выпятив живот, двинулся на Прошина. — Старый знакомый, как же! Очень большой любитель повозражать. Ну, держись! Я ему выговор влепил, — доложил он Бегунову. — За что-то… Как твоя фамилия?

— Прошин.

— Точно. Прошин, — обрадовался Антонов. — Попался, Прошин. Живым не выйдешь. Ну ладно, погоди там… — Он кивнул на дверь.

Алексей фыркнул и вышел.

— Породистый мужик. — Антонов проводил его взглядом. — Но строптивый. Ладишь с ним, ничего?

— В чем дело? — спокойно спросил Бегунов. — Я сам не могу ответить за своих подчиненных?

— Мне хотелось выслушать полифонию, — заулыбался Антонов. — Послушать двух, так сказать, субъектов и создать для себя объективное мнение. Собственно… создавать тут и нечего… Тему я закрываю. Побесились — будет. До фельетонистов уже дело дошло! Хороши!

— Каких еще фельетонистов?

— Каких… Из газеты, вот каких. Приперся сегодня хлыщ. Наглый такой…

— Странно… — Бегунов пожевал губами. — При чем здесь… Да и о чем писать-то?

— Они найдут о чем, — буркнул Антонов, смахивая со стола невидимую пылинку. — Они знаешь какие… Ославят, а потом ищи справедливость.

— Дай мне месяц на эту тему. Деньги от медиков получим. Я как-то закрутился, упустил из внимания… А сплеча рубить не надо. Кстати за всем этим стоят люди, больные люди…

— Ну пошел-поехал! — отмахнулся Антонов. — Прямо как поп с паперти. Или с минарета-алтаря, как еще там, не знаю… Вот что. Ты у меня получишь три дня. Ровно. Не выколотишь за три дня денег — капут. О больных врачи должны заботиться. Заплатят — пожалуйста. Нет — извини. А то экспериментаторы нашлись, тоже!

Бегунов не спеша спустился по светлой мраморной лестнице, застеленной казенным ковром. Прошину он не сказал ничего определенного, и того кольнуло: значит, не доверяет старик, считает — все им подстроено…

«А все же — струхнули! — подумал он с горьким удовлетворением. — И чего испугались-то? Холостого выстрела, пшика!»

…Из НИИ Бегунов позвонил в клинику. Директор, услышав его голос, быстро сказал:

— Мне, право, неудобно, Михаил…

— Васильевич.

— Васильевич. Э… Сегодня окончательно выяснилось: гипотеза Соловьева ну… Вероятно, неоправданна. Извините, я утром оперировал, сейчас принесли гистологическое заключение… Перезвоню завтра, хорошо?

— Зачем? Мы все выяснили. — Бегунов положил трубку. Затем посмотрел на нее, пробормотал: — Черт знает, что такое… — Набрал номер Антонова по «вертушке», сказал: — Закрывай!

— На пенсию пора, — подумалось вслух.

— Да что вы, Михаил Васильевич! — всплеснула руками вошедшая в кабинет секретарша. — Вам еще работать и рабо…

— Пора. Кончилось мое время. Истекло. Устал.

Каждую субботу Прошин взял себе за правило посещение секции карате — вспоминал молодость. Секция считалась закрытой, сугубо ведомственной, но тренер — давнишний, еще со школьных лет, приятель — устроил пропуск. В секции кроме зала с татами, гирями и тяжеленными мешками с песком, висевшими на канатах, имелись также бассейн, сауна и батут.

От четырехчасовых занятий он получал громадное удовольствие: мышцы наливались силой, походка становилась пружинистой, легкой, а после сауны тело охватывала истома свежести и здоровья.

Одно было плохо во всех этих физкультразвлечениях — недоставало компаньона, а публика, собиравшаяся в секции и состоящая главным образом из профессионалов, Прошина не привлекала. Созрела идея пригласить Полякова.

Услышав о карате и прочих ужасах, тот поначалу отнекивался, но затем, соблазненный бассейном и сауной, согласился.

В секцию он прибыл с ящиком чешского пива, вызвав таким поступком неодобрительный гул в рядах мастеров рукопашного боя, склонявшихся к абсолютно спортивному образу жизни. Прошин, также стоявший на здоровых позициях спортсменов, удовлетворился квасом — ледяным, крепким; от него щекотало в носу и навертывались слезы.

Благодетеля своего он затащил вкушать прелести жизни в ведомственной бане не только из расчета на то, чтобы посидеть за компанию в раскаленном пару голышом; сверхзадачей была докторская. Шло смутное время игры. Бегунов об анализаторе молчал, но можно было надеяться на самое лучшее, в том числе на выигрыш вояжа в Австралию, принимая во внимание информацию, полученную от Козловского. Тот звонил накануне, и до Прошина долетело сквозь треск в трубке: «Извини, но мне вся это не очень нравится… Костюм не подошел… как вернуть…» Прошин, не ответив, хлопнул пальцем по рычагу. Этот маленький человечек с его своеобразной праведностью раздражал, как комар. И все повторные его звонки перебивались такими же небрежными хлопками. Данный кон игры был сыгран, и теперь предстояло другое: диссертация. А с ней определенно не успевалось, и гипотетические сроки проталкивания ее на ученом совете, рассылка экземпляров по авторитетам и сбор отзывов переваливали далеко за октябрь.

И Прошин возложил надежды на Полякова.

Тот сидел на гладкой струганой скамье, вытирал обильный пот и, постанывая от жары, вливал в себя очередную бутылку пива.

— Ты, Леха, умный мужик, — говорил он в перерывах между жадными глотками. — Понять, что здоровье ценнее всего безо всяких предварительных неприятностей, — это нужен ум! Воля! Слушай, неужели каждую субботу скачешь тут, как балерина в кимоно? Маладе-ец мужик! И местечко нашел — уметь надо. Чудо! Все, я теперь тоже с тобой… Кости ломать — уволь, а в баньке с превеликим удовольствием…

— Конечно, старик, конечно, — поддакивал Прошин, думая, как бы начать разговор. Начинать в лоб не хотелось.

— Спорт — великая штука! — Поляков откупорил седьмую бутылку. — А я, представь, обожаю кататься на велосипеде. Надеваю брючки, кепочку и жарю вечерком по мостовой под ухмылочки владельцев «жигулей» и прочей преуспевающей публики. Красота! Слушай, покупай себе велодрын, а? Вместе кататься будем.

— На велосипеде до тебя употеешь добираться.

— А ты его в «Волгу» сунь! Покатаемся — опять в «Волгу» и езжай себе обратно при помощи внутреннего сгорания…

— Ты почему не женишься? — внезапно спросил Прошин.

— Да ты что?! — поразился Поляков. — За идиота меня считаешь? Или за старого хрена? Не-ет, брат, я еще… — Он подвигал дряблыми бицепсами. — Я еще… У меня же их пропасть! — отыскался наконец точный ответ. — Ты чего…

— А любовь?

— Я необычайно люблю себя. И этого, знаешь, хватает.

— Классик писал, что одинокий человек всегда находится в дурном обществе.

— Я душа дурного общества, — ответствовал Леонид Мартынович. — Э, да ты опять… Чего, жениться надумал?

— Упаси бог! — поднял руки Прошин. — Просто… подчас одному бывает тяжело. Одиночество — свобода, но и кандалы.

— Леша, одиночество — не только определение состояния, это категория философская. Но я не любитель философствовать. Голова пухнет. Я низменный эпикуреец и считаю одиночество оптимальной формой развеселого бытия. У меня куча знакомых, в том числе и женщин. Они развлекают, и развлекают неплохо. А надо побыть одному — чего проще? Выруби телефон и будь.

— Я о другом одиночестве… — сказал Прошин.

— А другого нет. Ну, а если откопается ненароком, знать его не желаю. И тебе не советую. Заведи себе веселых приятелей, Леха. Вроде меня. Жизнь пойдет — прелесть! Мы же в мире людей, и прозябать в мире людей в одиночку опасно! Охо-хо, парок-то как жжет! В следующую субботу обязательно меня с собой прихвати. Ну, банька, ну парец, а?!

— В следующую субботу вряд ли получится, — закинул Прошин удочку. — Над диссертацией надо корпеть. К октябрю я правдами-неправдами должен защититься.

— Почему именно к октябрю?

— Отец на пенсию собрался…

— Та-ак. Ясно. Обжираловка перед голодухой. Понял. — Поляков отставил бутылку в сторону. — Тебе требуется моя поддержка?

— Не откажусь. — Алексей неторопливо хлебнул кваску.

— Заметано, — отозвался Поляков. — Тащи манускрипт.

— А как расплатимся?

— Много не возьму. Во-первых, постоянный пропуск в этот райский уголочек…

— Заметано. Только ты с тренером…

— Тренера не обижу. Поищем для него по сусекам оригинальный сувенирчик. Дальше. Как там с анализатором?

Миттельшпиль диалога. Переломный момент. Кризис.

Если бы Поляков узнал, что анализатор погиб, Прошин мог бы встать, уйти и забыть нового друга навеки. Если бы анализатор пребывал в здравии, он мог бы навеки забыть о стране эвкалиптов.

— Анализатор зарубили, — проронил Прошин.

— Как?! — подскочил Поляков.

— А так! — весело сказал Алексей. — Тема себя не оправдала. Нам дают работенку куда лучше. Международное сотрудничество в области цветного телевидения. Труб на светодиодах пришло — весь склад завален…

И он рассказал Полякову розово-голубую легенду. Тот ерзал на скамейке от восхищения.

— Леха, так это же вовсе клад! — заключил он после последнего мазка, нанесенного на лучезарный мираж.

— Еще бы! — понимающе повел бровью Прошин.

— Да… Не кисло. Но ты осторожнее… Тут суммы. А ты под прицелом, балда. Никакого у тебя навыка маскировки и объединения вокруг себя полезных людей. Ты же не хочешь впасть в контингент откровенного уголовного сброда, имеющего перед собой УК и перелистывающего эту мрачную книжицу, теряя сознание от страха? Не хочешь? Тогда запомни слово мудрое: одиночки гибнут.

— Ну, знаешь, — сказал Прошин. — Мафию создать тебе не дадут, раз. Во-вторых, все эти идеи без позитивного начала. А это симптом по меньшей мере бесперспективности. Так что лучше без них. И безопаснее!

«Зря разошелся, — подумал он вслед за сказанным. — Надо играть в поддавки. Вот язык неугомонный…»

— Безопаснее? Идиот! — сказал Поляков, омывая из бутылки пивом голову. — Тебя раздавят. Не они, так… мы. Позитивное начало! Тебя воспитывали на так называемых честных принципах, и тебе просто жаль и лень отказаться от привычного и выдуманного не тобой. У тебя психология рыбки-прилипалы.

— А у тебя акулья психология?

— У меня акулья.

— Ну что же… Тогда прилипнем к тебе, — пошел Прошин на попятную. — Может, ты и прав. А если последует удивительная метаморфоза и я также превращусь в акулу? — Он усмехнулся и поднял на Полякова глаза. — Не испугаешься?

— Волк волка не грызет, ворон ворону глаз не клюет, — отозвался тот, тяжело дыша. — Как акулы — не уверен, но, по-моему, то же самое… Кто знает, Леха, может, за нами действительно правда? — добавил он и откупорил последнюю бутылку.

«Правда — это когда не ставят знак вопроса», — подумал Прошин, но промолчал.

В понедельник, на утреннем совещании, Бегунов объявил о закрытии темы. После окончания летучки Прошин вышел во дворик и призадумался. Идти в лабораторию и повторять там слова директора было неловко. Особенно его тревожил Авдеев — и стыдно становилось перед ним, и как-то боязно…

Только что отгремела первая весенняя гроза. В воздухе были разлиты ласковая дождевая прохлада и запахи пробуждающейся зелени, робким налетом подернувшей ветки деревьев. Лиловые, с розовыми прожилками червяки копошились в теплых лужах. Он постоял, вдыхая горький запах молодой березовой листвы, подумал о том, как незаметно промчалась зима, как вообще незаметен, ужасающе незаметен бег времени, и отправился в кабинет.

Сначала он хотел поговорить с Авдеевым. Эмоции остальных его не интересовали. Тот явился без промедления. Был он насторожен и хмур, будто заранее предчувствовал недоброе.

— Коля, — сказал Прошин с грустью. — Сядь… посиди.

— В чем дело?

— Вот, Коля… — Прошин бесцельно крутил на столе пузырек с чернилами. — Так вот и… живем. Сняли нашу тему. По приказу министра. Бегунов только что меня как обухом…

— А-на-ли-за-тор?! — Авдеев подскочил к Прошину. Нижняя челюсть у него дергалась. — Почему?! Я ведь…

— И медики от своей версии отказались, — горестно прибавил тот. — Представляешь, гады какие…

— Версия?! — Авдеев уже кричал. — Была версия! Я же нашел! Медики не знают! А ведь… это ты… — вдруг медленно произнес он. — Ты… меня заставил всех обмануть…

— Коля… — не на шутку перепугался Прошин, — зачем ты так? Я виноват, да! Но я же ради тебя… Это там… отменили! — Он указал в потолок. — Там-то смотрят с других позиций. С позиций плана, финансов…

— Я добьюсь. Сейчас к Бегунову… — Авдеев лихорадочно оправлял пиджак.

— Хочешь доказать, что ты гениальнее Глинского? — сощурил глаза Прошин. — Тогда опоздал. Заявление в загс уже подано… — И по изменившемуся лицу Авдеева понял: эта ложь решила в итоге все…

В кабинете стало тихо. Из коридора доносилось шарканье подметок, и кто-то, словно в насмешку, просвистел за дверью свадебный марш, прозвучавший в ушах Авдеева как марш похоронный…

— Почему я до сих пор на что-то надеюсь? — спросил он не то себя, не то Прошина. — Мне уже давно пора бы привыкнуть к этой непроходимой невезухе. А я? Кручусь, волнуюсь, все куда-то бегу, будто боюсь: обгонят… А не надо бежать. Того и обгоняют, кто бежит. А кто никуда не торопится, того не обгонит никто. Никто!

Прошин, исподлобья посматривающий на него, нервничал. Он понимал: достаточно Авдееву подняться этажом выше и зайти к Бегунову, все может мгновенно…

— Коля, — он интуитивно подыскивал слова, — у нас тебе ничего не пробить. Но я обещал. И обещание выполню. У меня есть товарищ в одном НИИ. Такой… Блат в аду и в Пентагоне. Он поможет тебе. Так что… дело не кончено. А вообще, старина, тебе надо забыть Наташу и уйти отсюда, — выпалил он напрямик. — Здесь ты ничего не добьешься.

— Да, — сказал Авдеев. — Здесь, да и везде… Ничего.

— Я сейчас позвоню этому человеку. — Прошин подвинул к себе телефон. — А ты пока иди в лабораторию, сообщи ребятам…

Когда Авдеев вышел, Прошин с ожесточением потер лоб и, сильно хлестнув себя по щеке ладонью, набрал номер Полякова.

— Привет, покровитель, — сказал он монотонно. — Как протекает ваша удивительная жизнь?

— Жизнь как у желудя, — прозвучал бодрый ответ. — Если сорвешься — какая-нибудь свинья обязательно съест. И никому не пожалуешься — вокруг одни дубы. Как хохма?

Прошин усмехнулся.

— Продай в газетку. Там юмор ценят. В рублях. И слушай другую хохму. Сегодня официально сняли тему. Но вышел конфуз: представляешь, один из моих парней нашел способ безошибочного определения злокачественных образований в организме. А теме — крышка!

— Не везет мужику.

— Еще как!.. Так у меня предложение — возьми парня к себе, а? Не прогадаешь. Прикинь — есть готовое решение. Отличная тема; в каком смысле, ты понимаешь. Дои ее — заработаешь и славу как руководитель, и все остальное… Ну?

— Слушай, парнишечка, а как в таком случае медики? Я без их благословения…

— Это я улажу, — сказал Прошин и вспомнил Татьяну. — Это… один момент…

— Решение не липа?

— По-моему, нет. В общем, мы договорились, да? Присылаю человека к тебе… Конечно, восстановить что-либо сложно. Но ведь и можно! Предъявишь решение, медики поддержат — и вперед! Пробьешься! С твоим-то весом… ха-ха. Престижное дело! Сунь начальству положительный результат, а после верти работой, как хочешь.

— Не учи отца, как детей… Лучше скажи: почему ты сам против такой престижной работы?

— Леня, — ответил Прошин серьезно. — По-моему, мы с тобой начали варить одну кашу. У меня цветное ТВ, у тебя — анализатор на интегралках… Добро пропадать не должно.

— А этот парень? Ты в нем… не нуждаешься? Только не ври…

— Старик, — сказал Прошин с грустью. — Тут глубоко личное дело. Да, этот парень здесь ни к чему. Он очень хороший, ты не думай… Но он не нужен мне…

И Прошин перекрестился.

Все майские праздники Авдеев провел дома, в своей узкой, темной комнатенке, служившей в былые времена не то чуланом, не то кладовкой, где ранее его соседи по коммуналке хранили тряпье, велосипеды и макулатуру. Теперь здесь стояла солдатская панцирная койка, комод, старенький телевизор, столик на железных ножках и две табуретки.

Он ходил из угла в угол, водил пальцем по пыли, припорошившей скудное убранство его жилища, рассеянно прислушивался к звяканью рюмок и шуму застолья за стенами, потом ложился на неразобранную кровать и, уткнувшись лицом в жесткую подушку, подолгу лежал так. Он жил словно оглушенный снотворным, и окружающее было однообразный, расплывчатый сон. И где-то в мути этого сна привиделся ему сон другой, настоящий. Снилось Авдееву детство. Заимка. Снегом занесенный сарай. Мохнатая лошаденка. Пар идет из ее чутких влажных ноздрей. Рядом дед — укладывает сено в дровни. Дед в валенках, куцей шапчонке; в седенькой его бородке, обметанной инеем, запутались золотистые спиченки соломин. Лицо у деда грустное, а взгляд задумчивый, пристальный, будто ищет он какие-то важные слова внуку, — но не тому белобрысому баловнику в наспех обрезанной шубейке, что вертится рядом, а другому, смотрящему на него из далекого далека, через длинные версты, через долгие тридцать лет. И вот уж первым словом дрогнули иссеченные шрамами и морщинами губы старика, но ускользнул сон. Опять комната. Глазеет телевизор в пустоту серым оконцем экрана. За стенами — тихо. Улеглась пляска, разошлись гости. Вечер. Отступила сонная одурь — и потекли мысли, светлые, как воспоминания о детстве. Мелькнули перед глазами таежная деревушка, кладбище над голубой пропастью Енисея, где мать с отцом, дед с бабкой… И потянуло домой, к родным избам, заплотам, лугам… Чтобы идти по ломкой прошлогодней листве, высветленной весенним солнцем, дышать хвоей, любоваться тайгой, стряхнувшей с ветвей своих сырые снежные пласты, ожившей после зимней спячки; гладить нежные, еще не огрубелые листочки и потом, подойдя к знакомому роднику, встать перед ним на колени и, зачерпнув ладонью воды из ключа, жадно напиться вина Земли.

Так что же… назад? Отринуть все, на что, в общем, уже потрачена жизнь, и доживать ее теперь, став тем, кем были деды? — охотником, крестьянином, рыболовом… А почему бы и нет? Их жизнь была куда более цельной в своей простоте, и куда до нее его сегодняшнему пустому, суетливому существованию…

На следующий день к Коле пожаловал Прошин. Белый костюм, Такая же белая кепочка-блин, зеленая модная рубаха; шелковый платок, как бы ненароком выбивающийся из-под ее воротника, ласкал чисто выбритый подбородок. Злой юморок, губы в кривой улыбочке, печаль в глазах. Все, казалось бы, понимал Коля в этом человеке, но вот густую, настоявшуюся печаль его взгляда, схожую с отблеском неотступной, как при тяжком недуге, боли, понять не мог; был этот взгляд отстраненным и обладал магнетической какой-то силой, что заставляла подчиняться как Авдеева, так и многих других пугливо и беспрекословно.

То же произошло и на этот раз.

— Едем, — сказал Прошин, и хотя ехать куда-либо Авдеев решительно не желал, возразить не смог: надел курточку, ботинки и покорно полез в машину, даже не спросив, в какую, собственно, сторону лежит путь. Разъяснения он получил позже, когда «Волга», пискнув тормозами, остановилась против НИИ Полякова. Идти туда Коля тоже не жаждал, но все-таки под тем же грустным, всепонимающим взглядом прошел через вертушку на территорию и далее — в секретариат. Здесь Прошин его оставил.

Авдеев дернул на себя дверь, успев пробежать глазами прибитую к ней табличку: «Зам… доктор… профессор…»

Новый шеф оказался владельцем громадного, сверкающего полированной мебелью кабинета. Такие кабинеты ввергали Колю в тоску.

Входя в них, казался он себе маленьким, незначительным, старался говорить вкратце, стесняясь, что отрывает больших людей от больших их дел; путался, мямлил и потому покидал такие помещения никогда ничего не добившимся, смятенным, с чувством, будто претерпел длиннющую, пакостную процедуру. Но сейчас он не стремился что-либо доказывать и просить; спокойно представился, пожал протянутую руку и апатично замер в ожидании вопросов. Единственное, что шевельнулось в нем при виде Полякова, — вялое изумление: ничуть внешне не схожий с Прошиным, тот тем не менее удивительно его напоминал. То ли манерами, то ли интонациями… Чем — непонятно. Братья — не братья… Коля объяснил себе это так: закваска одна. И — утратил к собеседнику интерес, думая об ином: о родительском доме. Цел ли?.. Кто знает, может, стоит в бурьяне, заколоченный, обветшалый… Хозяина ждет. А потом увидел родник — маленький пульс Земли; пятачок тяжелого, как золото, песка и вулканчик студеной воды, чистой, как сосновый воздух. И все померкло в ее плачуще-прозрачном естестве.

— На работу я вас возьму, — донеслось до него. — Сто восемьдесят рублей, премия… Но вы не сказали главного: в чем суть э… вашего открытия? — И ухоженный ноготь подщелкнул лист бумаги. — Обрисуйте хотя бы в общих чертах.

Авдеев отодвинул лист, спорхнувший на пол, полез за пазуху, вытащил из кармана пиджака мятую ученическую тетрадь.

— Никакое это не открытие… так, находка… — глухо сказал он и начал объяснять схему. Но через минуту поймал себя на мысли: а, собственно, зачем вся эта карусель? И что его вообще держит здесь, в этом городе? Неужели так же машинально, как жил до сих пор, как поступает сейчас, он придет сюда вновь, напишет заявление, начнет работать? Конечно, может, все и уладится, и войдет в колею колесо непутевой жизни, и защитится диссертация, и придет успех, и забудется Наташа…

Он вспомнил Навашина.

— Ну? — нетерпеливо спросил Поляков. — А… с приемником как?

Авдеев не ответил. Закрыл тетрадь, неторопливо встал и так же неторопливо вышел за дверь, слегка усмехнувшись недоуменному бульканью, вырвавшемуся изо рта несостоявшегося патрона.

Очутившись на улице, в некоторой задумчивости постоял, затем опустил тетрадь в ближайшую урну и побрел наобум по усаженной тополями аллее.

Шумел предвечерний город в весенней своей беспечности. Бензиновая копоть реяла над потоком машин, сосредоточенно катившим свои пестрые железные волны, рябившим белым, красным, черным, желтым, зеленым, синим… Тепло заходящего солнца, листва, белые упругие шарики будущих соцветий, облепившие ветви яблонь и груш… Май. Скоро — лето.

Он шел по розовому песочку дорожки, обрамленному беленой пилой из кирпичей, и видел под ногами лесную, продернутую корнями деревьев тропу, ведущую мимо ахающих в скрипе кедров к желтой впадинке родника, залитого искрящейся водой.

Глава 7

Светлые майские дни минули Прошина стороной. Он не замечал ничего вокруг себя, погрузившись в каждодневную, изнурительную работу над докторской. Ранним утром, наспех позавтракав, выезжал из дома и возвращался к ночи; падал на давно не стиранные простыни и забывался в тяжелом сне. Его торопило время. А идти к Полякову с рыхлым, недоработанным материалом было неприлично, глупо, да и вообще невозможно после того, что учинил протеже-Авдеев месяц назад. Поляков, негодуя, грозил и клялся, что этого «шизика» он Прошину не простит никогда.

— Ничего себе… — изумлялся Леонид Мартынович. — Я как дурак, открыв объятья, пошел человеку навстречу и получил плюху! Спасибо, Леша, за клиента, вери мач!

— Извини, Леня, извини, — сочувствовал Прошин, переводя разговор в более приятное русло.

Поступок Авдеева он понимал, но так, в общем, стараясь не утруждаться анализом. Все это было неприятно. Тем более что Авдеев, никого не поставив в известность, уволился и куда-то исчез.

И вроде бы в круговерти дел вся эта история с Авдеевым отошла на задний план, забылась, как забывается все грязное и досадное, что было в жизни, но под конец того последнего дня, когда ровную стопочку листиков охватил коленкор переплета, когда оставалось, может быть, с гордостью осознать громаду своего труда и стараний, у Прошина засвербили всякие мысли: анализатор, больные, опять-таки Авдеев… Он не мог понять своего состояния: тягостное, расплывчатое раздражение на самого себя… Что такое?.. Совесть? Простое, режущее слово… Наверное, да.

Он долго не мог уснуть, мучимый этой проклятой, неизвестно откуда свалившейся совестью. Сон, пришедший к нему под утро, был воспаленным и коротким. Несколько раз он вскакивал, замерзая в холодном поту. Неужели заболел?! Хворей он боялся безгранично и слепо, сам не понимая причин такого страха, но сегодня понял, что именно страшило его: болезни, эти сигналы о бренности живого, напоминают, что надо свершить несвершенное, закончить незаконченное, а что создал он? Или хотя бы что начал создавать? Диссертацию? Горький смешок.

Вышел на балкон. Великолепное июньское утро. Солнышко. Поливальные машины, радуги воды, весело передвигающиеся вдоль чистых, сухих тротуаров. Теплый, порозовелый кирпич домов. Запах смородины. Белые лепестки вишен — будто тысячи мертвых бабочек, усыпавшие землю. Осыпались вишни. Прощай, весна! А он и не заметил ее расцвета, быстрого бега ее…

Душный полумрак комнаты. Слабый ветерок, веявший через раскрытую дверь балкона, перебирал листки диссертации, лежавшей на столе по соседству с немытой тарелкой и надкусанным куском хлеба. Прошин замер. Мелькнуло сумасшедшее желание — выдрать из переплета страницы и затем, сминая их в хрусткие комки, швырять куда попало. Но прикасаться к диссертации было боязно и противно, как к битому стеклу.

Он повалился на одеяло, чувствуя плещущийся в глазах страх за себя и перед самим собой.

Вчерашнее суетное желание достичь уже близкой цели, бегать, изворачиваться, исчезло; теперь была безучастность, страх перед расплатой и Богом, строго взиравшим сквозь него иконой древнего письма на стене.

Превозмогая озноб и вялость, он отправился в гараж, завел машину. Он ехал в министерство.

В кабинет Антонова Прошин вошел вместе с ним, только что прибывшим на работу.

— Здравствуйте, — выпалил он. — Вы меня помните? Я занимался анализа…

— Сегодня неприемный день.

— Это важно.

— Тогда быстро…

— Вам надо восстановить тему! — ляпнул Прошин тоном официального приказа. — Решение этой задачи найдено.

— Уху-ху, — произнес Антонов с тяжким вздохом. — Почти год морочили голову, мычали невразумительное, а теперь — решение у них есть! Спохватились! «Вам надо»! У нас государственное учреждение, молодой человек, а не контора головотяпов! А у вас не НИИ, а… «бригада гоп-стоп». Безответственность, ребячество! Все, разговор окончен. А если нашли решение, то в свободное от работы время съездите к врачам, отдайте его им — и пусть разбираются!

— Анализатор должны сделать мы, — сказал Прошин жестко. — Мы!

— Если вы сейчас не уйдете, — молвил Антонов с грозной усталостью, — я… всячески буду содействовать вашему увольнению. Честное слово.

— Да увольняйте! Пожалуйста! Вам плевать на науку, для вас главное — план и отчеты… — Прошин злобно, по-волчьи, ощерился и развернулся к двери.

— Стоп, — сказал Антонов. — Стой, тебе говорят! Садись. Давай… по-человечески все разберем. — Он закурил и хрипло закашлялся. — Пойми, — побагровев от натуги, выдавил он, — я не в силах остановить машину. В общем, так. Если у вас на руках действительно стоящее решение, то к врачам придется идти так и так. Убеждать. И пусть авторитетный человек с их стороны приезжает ко мне, просит меня; тогда мы будем прикидывать, как такое дело сунуть в план. И еще совет дам. Разговаривать с начальством надо вежливо. Ни в коем случае не орать. Орать — это функция начальства, не твоя и… чужого не трожь. В общем, бывай здоров.

До двери было пять шагов; когда Прошин сделал последний, то понял: ему надо было оправдаться перед самим собой. Любым поступком. И оправдался, пытаясь воссоздать им же разрушенное, идя на заведомый проигрыш выигранного, рискуя. Невелик этот риск, но вполне достаточен для самоуспокоения, в котором так безвольно нуждался.

— На работу! — Он перевел дыхание. — Не расслабляйся, старик. Будь собой. Тебя искушает… Бог!

«Я псих, — с вымученной ухмылкой думал он, спускаясь к машине. — Точно!»

Около гаража Прошин столкнулся с Зиновием.

— Здоров, начальник! — сказал тот. — А мы тут тебе сувенирчик припасли… — И показал напоминающую клещи штуковину: вороненый стержень, а на конце его два изогнутых серпами граненых клыка, отливавших булатной голубизной.

— Сувенир? — подозрительно спросил Прошин.

— Прибор — замрите мухи! — ответил Зиновий компетентно. — Противоугонное средство карающего назначения. Значитца, так… Лезут к вам в машину. Ключик в замок, он будет попроще… Тут выскакивают эти друзья… — Он потряс «клешней». — Одна из-под «торпеды», другая — на педальку акселератора… Тресть — есть! Нога — рука.

— Так он же кровью истечет, — сказал Прошин, коснувшись пальцем острия клыка, — этот бандит.

— Так бестолковых и учат, — уверил Зиновий.

— То есть капкан на автомедвежатника, — подытожил Прошин в раздумье. — Что же… Идейка реакционная, но где есть собственность, должна быть и охрана ее… А где охрана — там гуманизм извечно ни при чем. Ставь! Сколько с меня?

— Вопрос дипломатический. — Зиновий почесал «клешней» за ухом. — Пятьдесят. Но это же аппарат!

— К концу дня успеешь?

— Ну, все в лучшем виде…

Прошин отправился к себе в кабинет. У двери остановился, взглянув на новую табличку «Иностранный отдел», сменившую прежнюю, двуязычную, что казалась ему выспренней. Новшество, однако, вышло боком: кто-то из недругов соскреб первые три буквы, и теперь сияющая позолотой надпись гласила не что иное, как «странный отдел».

Прошин сжал зубы, пробормотал: «И таких ты жалел!» — плюнул и вошел в кабинет. Там он застал Глинского.

— А я с просьбой, — усмехнулся Сергей.

— Ну что ж, проси. — Прошин, барабаня пальцами по столу, рассматривал что-то в окне.

— Думаешь, приплелся-таки, — продолжил Сергей с сарказмом.

— Духотища-то какая… — не обращая внимания на его слова, потянулся Прошин. — Я сегодня, Серега, славно позавтракал. Сделал окрошечку… Лучок, сметанка, холодная телятинка… Моя слабость — хорошо и красиво пожрать. Если когда и надумаю жениться, то в первую очередь заставлю всех претенденток приготовить ужин. Или обед. В жене главное что? Умей готовить, молчать и боготворить мужа. А там хоть кривая, хоть косая…

— Это что за торпеда? — Глинский пнул ногой двухметровый, окрашенный светло-серой краской цилиндр, приткнутый к стене двумя сосудами с жидким азотом. — Краны какие-то…

— Машина времени, — буркнул Прошин. — Итак, какая просьба?

— Леша, ты всегда был мне другом… — начал тот.

— Ой, Сереженька, откель слова такие? — удивился Прошин. — Ты уж сразу выкладывай…

— Выкладываю. Океанологи приглашают меня и Лукьянова на испытания «Лангуста». Пошли вместо Лукьянова Наташу…

— А как же бедный Федя Константинович? Крым, море, воздух… Обделим старикана, нет?

— Он с июля в отпуске. Август и середина сентября — отгулы.

— Подумаю, — кивнул Прошин. — Ты, кстати, отчего до сих пор не женат? Я просто заждался: когда ж Натали сменит фамилию? Наталья Глинская! Звучит! А то что такое… Воронина. А? Или дело не клеится? Поведай. Мы ведь, как ты изволил выразиться, друзья… — Прошин достал из стола пакетик с орешками миндаля и начал колоть их пресс-папье.

— Не пойму я ее, — как бы про себя произнес Сергей и раздраженно повел плечом, словно пытался высвободить его из футболки.

— Да она не для тебя! Тьфу! — Прошин сморщился и выплюнул в окно крошево горького зернышка. — Ничего у тебя с ней путного не получится, Серега, помяни мое слово!

«А если все-таки вернуть его? — подумал он. — Не поздно же…»

— Так как же насчет командировки?

— Я подумаю, — повторил Прошин. — И знаешь что… Поедем-ка мы сегодня вечером…

— Я не могу.

— Поедем-ка мы вечером поваляться на коврике в кимоно. Я покажу тебе парочку трюков из айкидо и одну элегантную штучку из кун-фу — пяткой в висок, стреляющий такой удар сбоку…

— Мне… приказано ехать?

— Ага. Часам к пяти подходи к машине.

Сергей ушел. Прошин разобрался с международной перепиской и призадумался. Его неожиданно привлекла мысль о поездке в Крым. Почему бы не поехать самому? Но с кем? А если с Серегой? Вспомнить молодость? Эх, как они отдыхали раньше! Раньше, когда действительно были друзьями, когда жили настоящим и весьма насыщенным событиями днем, когда будущее рисовалось в сверкающих красках вещей и далеких стран… Нет, теперь они, все познавшие, не е, и прежнего совместного отдыха не получится. Но с кем тогда?.. Вот был бы Роман… Хотя с ним тоже как-то… скучно. Ну, а с Ворониной, если та согласится? Ого, интересно! Поехать с этой пай-девочкой. Да еще отбить ее у Сереги, ха-ха-ха! А ведь в самом деле мысля оч-чень ор-ригинальная, и почему не попробовать?

В два часа он пообедал и до пяти играл сам с собой в «самолетики», поражая стреляющим из-под пальца карандашом нарисованные на бумаге крестики. Затем отправился к машине. Глинский уже сидел там, скучая. Подбежал Зиновий. Произнес напутственную речь о технике безопасности в обращении с карающим устройством «клешня» — и поехали.

В шесть часов вечера, одетые в кимоно, Сергей и Прошин прыгали на батуте — разминались. Затем присели отдохнуть в уголке, прислонившись к прохладной, обитой кожаными матами стенке. Прошин достал из сумки банку виноградного сока и, сделав глоток, замычал от удовольствия.

— Слушай, Серж, — сказал он лирически-воодушевленно. — Помнишь, как мы сюда ездили раньше? Три раза в неделю, как повинность отбывать… И были ребята — самое то… Может, нам снова начать?..

Сергей уловил многозначительность и усмехнулся.

— Вряд ли… И насчет дзюдо вряд ли, и… насчет карате…

— Значит, ты здесь только из-за того, чтобы я с тобой отправил Воронину? Потакаем капризу? Взятка присутствия?

Глинский молчал, щурясь от нестерпимо яркого люминесцентного света, затопившего зал; смотрел, как, сверкая лодыжками, взлетают вверх ноги… вскрик… звонкий удар о ковер…

— Ты онемел?

— Да! — Он с вызовом поднял на Прошина глаза. — Да, я сам по себе. И ищу свое окружение. А быть с тобой, прости, значит быть одному. Ну, плюс, вернее, минус та банда, что достает тебе дефицитное пойло, жратву, шмотье, сигареты.

— А я не курю.

— Ну не куришь, так не куришь, — вздохнул Сергей. — И вообще с тобой — смейся не смейся — страшно.

— Да разве я баба-яга или змей-горыныч, деточка? — улыбнулся Прошин. — Съем тебя? Дурак ты! Прибился к стаду: оно большое, глупое, и в нем не боязно. Раскрыть тебе шире глазенки? — Прошиным начало овладевать раздражение. — Раскрываю. Ты думаешь в науке переворот устроить? Не будет его. Ты дерьмо. Как и я. И не суйся в творчество свиным рылом, не ваш это удел, мсье. Лучше командуй и держи в кулаке творящих, и ставь перед ними задачи… Вот он — смысл. И еще. Дыши воздухом, ешь икру, а не сосиски, пей не чаек пресный, а то, что сейчас, — сок. И езди… не в набитом метро, а в машине, да так… три нуля впереди и телега соответственно… А чтобы не жиреть, раз в недельку сюда: батут, коврик, бассейн, банька; вход строго по пропускам. А все твои сомнения и фокусы — это, Сереженька, от большого незнания жизни. Будь здоров! — Он взболтнул сок и поднял банку на свет. — Да разольется сия благословенная жидкость по периферии наших грешных телес…

«Этот Поляков действительно задавил меня, — подумал он с неприязнью. — Скоро начну говорить его голосом…»

— Ты знаешь, — сказал Сергей, вставая, — я пойду…

— Сейчас, — ответил Прошин, точно закинув порожнюю банку в сумку. — Одна просьба, ладно? Поединок. Маленькая схватка. И уйдем вместе.

Сергей принял стойку. Прошин тотчас же ухватил его за рукав и за плечо кимоно. Победить Глинского для него, мастера спорта, труда не составляло, и так называемая схватка была игрой кошки с мышью.

Он топтался на соломе татами, изредка пугал Глинского имитирующими подсечку выпадами ноги, с досадой уясняя: ничего не вышло, Сергей утерян, и клешни тех убеждений, которыми он пытался удержать первого и последнего друга, и на этот раз щелкнули, ухватив пустоту. «Я был грязной ступенькой для него, — думал он. — Ступенькой, на которую надо шагнуть, чтобы, оттолкнувшись, рвануть на чистую, повыше… Но подошвы-то у тебя грязные! Грязные, чистоплюй, маменькин сынок, взращенный в семейке полуинтеллигентных обывателей! И не отмыть их тебе!»

Ярость бичом полоснула Прошина: защекотало в носу, свело скулы… И вдруг от подсечки Глинского колено его пронзила боль, ковер ушел из-под ног, и только в последний миг, уже в падении, он переменил захват и, перекинув ворот противника вокруг шеи, провел «удушение».

Они повалились на ковер вместе. Прошин, сжав зубы так, что шумело в ушах, мертво держал воротник, сдавливая Глинскому предплечьем сонную артерию.

— Пу… сс… ти, — прохрипел тот, кося страдальчески застывшими глазами.

Прошин словно вынырнул в действительность. С трудом разжал белые, онемевшие пальцы. Какое-то затмение. Несколько секунд — и он бы задушил…

Растирая горло, опоясанное багровым рубцом, Глинский тяжело привстал. Ноги его не слушались.

— Извини, — бормотал Прошин. — Я не хотел… я… Я же сразу отпустил.

Сергей, оторопело крутя головой, отправился в раздевалку.

— А бассейн? — крикнул Прошин. — Слышишь? А баня?

Тот остановился. Сказал почти неслышным, сломанным голосом:

— Я… пойду. Прощай. Я… поеду с Наташей?

— Не знаю, — отвернулся Прошин.

Выждав время, он поплелся в сауну. Настроение было мерзким, ушибленное колено ныло, и, машинально вытирая пот с лица, он долго сидел в каленом пару на горячей скамье, определяя себя: «Отталкивающий, ущербный тип; злобный, паршивый ублюдок… А в чем ущербный? И чем отталкивающий?..»

«Не бери в голову, — увещевал Второй. — Или вот что. Запутайся вконец. Чтоб надоело. И плюнь. Ага? Помочь? Может, ты и не Серегу сегодня душил — себя?..»

На телетрубку Прошин ухнул тысячу рублей. Денег было жаль, но иного способа убедить Полякова в своей перспективности не нашлось. Делал Прошин этот подарок так, будто изнывал от избытка подобного барахла, а сам настороженно отслеживал: клюнуло, нет? Клюнуло: глаза Полякова восхищенно расширились…

Прошину стало как-то неудобно и странно: что-что, но такой безоглядной доверчивости он в своем компаньоне не предполагал, хотя не раз убеждался: самые легковерные люди — это, как ни парадоксально, жулики. Неудобство однако, было недолгим: в борьбу с совестью вступил Второй и, как всегда, быстренько ее нокаутировал. В чем-то Второй был прав. Прохвост, надувающий прохвоста и сострадающий при этом жертве, смешон, а пресловутое джентльменство между негодяями — липа. Пусть уж все будет по правде…

Встретились они у Леонида Мартыновича дома. По случаю июньской жары, тот поднял портьеры, и комнату заполнило солнце; тополиный пух летел с улицы, путался в волосах.

— А я только что от мамы… — делился Поляков. — Знаешь, приехал в старый дом, где вырос, и ощутил: родина — здесь; она — этот дом, эта квартира… Смотрю с балкончика: ребятишки мяч гоняют, там, где я когда-то… Запахи детства, щемящая грусть по ушедшему; я чувствовал себя добрым, мудрым…

— Тебя Пегас лягнул копытом, старик.

— Ну, конечно, — покорно огорчился Поляков. — Тебе все бы опошлить. Жалкий циник. — Его внимание привлек перстень Прошина, блеснувший бриллиантом. — Хе, — он протянул руку, — что за кольцо царя Соломона? Бижутерийка?

— Чего? — оскорбился Прошин, стягивая перстень. — На, глянь!

— Резьба по золоту, — констатировал Поляков. — А пробы нет…

— Эта штучка, — не то чтобы хвастливо, но веско сказал Прошин, — украшала перст Бориса Федоровича Годунова. Конечно, вы в большом неверии, сэр…

— Естественно, — согласился Поляков. — Но все равно я готов купить…

— Ты расторопный малый.

— Н-да, — цокнул тот, с сожалением возвращая перстень. — Какофония ассоциаций. Смотрю и думаю: какая мы чушь! Сколько поколений сменилось, от костей тех, кто видел это колечко, и прах не остался, а колечку хоть бы хны! И ведь пройдет время, кто-то скажет: эта штучка украшала перст Лешки Прошина, а от Лешки — труха…

— Мы как пылинки в лучике света, — в тон ему подтвердил Алексей. — Врываемся в него из тьмы, покрутимся в нем и снова во тьму.

— Пегас долбанул и тебя, — заметил Поляков. — Кстати, как насчет стихосложения: ты не пробовал?

— Я прозаик, — ответил Прошин, вытаскивая из портфеля рукопись докторской. — Вот, можешь прочесть…

— Записки сумасшедшего? — Поляков, усмехаясь, достал очки. Увидев заголовок, поскучнел. Начал читать. Через час, недоуменно пялясь на Прошина поверх очков, сказал: — Этот манускрипт годится только для того, чтобы оклеить им дачный сортир. У тебя есть дача? Кое-что симпатично, да. Но в целом — бижутерийка, рассчитанная на вкус папуаса. Ты что, Леша?

— Я приехал на консультацию к чужому дяде или… к дяде родному?

— Ну понятно, — сказал Поляков. — Тебе нужно придать этому хламу глубокий прикладной смысл. Или его видимость. Но сложно… — Он взглянул на телетрубку. — Ореол так называемой практической ценности возводится на твои труды с ба-альшими потугами. Разве что вытянуть диссертэйшн на использование в микроэлектронике?

— О том и речь.

— Ага… Тогда так. Я ее допишу…

— Защита должна состояться до октября!

— Знаю, говорил… Ну-с, за диссертацию, студент, ставлю вам «два». Изделие топорное. Благо с радиофизикой тут все изящно, и остается это изящество выпятить на фоне дебрей микроэлектроники. Прикидываем силы. Один оппонент, курирующий главный пункт — прикладную целесообразность, у тебя есть. — Он раскланялся. — Узнаете, да? Второй тоже имеется. Такой… уставший от жизни. Все до фонаря. Третий…

— Третий — Таланов, — перебил Прошин. — Мимо него не проедешь. А он-то как раз и может испоганить всю малину. Мужик он — у-у! Как говорится, глаза к темноте привыкшие, все различают. К тому же микроэлектроника — его конек-горбунок.

— Все? — с невыразимым презрением спросил Поляков. — Все. Слушай сюда. Не тот уровень по сравнению со мной. У него микроэлектроника — хобби, а я профессионал. И вообще… проф. И дело будет происходить так. Я придаю чертам благородного своего лица глубокомысленную строгость и объявляю: дессертация имеет прикладное значение в области микросхем. Затем ты объясняешь, каким именно образом так получилось. Объяснения я напишу. Такое заверну — сам не опровергну. Но сначала буду тебя щипать. Всю защиту вставлять палки в колеса. Понимаешь, ты должен отстреляться с блеском! Я — жуткий вопрос, ты — остроумный ответ. Короче, готовим пьесу для двух актеров.

Поляков оживленно заходил по комнате. Глаза его были азартновдохновенны.

«Большой жизнерадостный удав, — с улыбкой думал Прошин. — Это счастье, наверное, быть таким: веселым, не замечающим печальной своей сути…»

— Станешь доктором, Леха, мы с тобой… такого… — воспарял тот к облакам. — Мы… Да! — спохватился он, вытащив из кармана листок бумаги. — Вот. Это ты мне кровь из носу должен достать.

— Тогда и читать не буду, если кровь. — Прошин, не глядя, сунул бумажку в карман. — Только я уезжаю. Так что после возвращения.

— Ничего, мне не к спеху… Когда уезжаешь? Куда?

— В Крым. На испытания одного приборчика.

— Ну, делопут… — покачал головой Поляков. — Поездки на Таймыр, от тебя, конечно, не дождешься… Постой… Значит, отдуваться со всеми приготовлениями предоставляется мне?

— Мы расплатимся.

— Надеюсь… А когда уезжаешь?

— Завтра.

— Кобра! Один?

— И еще одна достаточно сволочная особа.

— Зачем же такая нужна?

— А интересно.

— Смотри, доэкспериментируешься…

— Я смотрю…

— Ладно. — Поляков полез в секретер, автоматически раскрывший резные дверцы; достал оттуда пакетик. — Подарок за подарок, — сказал он.

В синей прозрачной подушечке, заполненной водой, виднелись электронные часы.

— Микроэлектроника в действии, — пояснил Леонид Мартынович. — На. Самые размоднющие. Календарь, будильник, калькулятор, термометр, компас. Сломаются, неси — чинить будем. По знакомству возьму недорого.

— Спасибо, старина, — растроганно поблагодарил Прошин. — Спасибо… Просто нет слов…

И он долго еще рассыпал любезности, а сбегая по лестнице вниз, подумал: «Леня-то, похоже, не из корысти их мне преподнес. Он не высчитывал. Как другу. А что делец он, так ничего это не доказывает; деловые знакомства — одно, друзья — другое… Ситуация как у меня с Сержем… Эх, Леня, прости».

Он открыл заслонку мусоропровода, бросил в гнилой холод черной дыры бумагу-заказ и упаковку от часов и, примеряя их, новенькие, пестренькие, спустился к машине довольный.

Прогноз погоды, касающийся крымского побережья, Прошина не разочаровал: синоптики заверяли, что она будет стабильно великолепна. Это сообщение подвело итог сборам, и теперь в приятном безделье оставалось провести прощальный вечер… Прощальный вечер — это когда чему-то суждено начаться и что-то кончается. Грустный маленький праздник. И одиночество его минут — откровение, отдых от тревожного мира людей в нарядном окружении вещей и механизмов. Переливается красками экран телевизора, гудит стиральная машина, выплевывает до блеска отмытые тарелки кухонный комбайн, не отстают и не забегают вперед часы… На столе — ужин. После ужина десерт: ананасовый сок, вишневое желе… Нет, сначала душ! Впрочем, опять нет! Хвойная ванна. Теплая, ароматная вода, густой шапкой нежнейшей пены ласкающая тело; закрой глаза — и будто плывешь в маленьких воздушных шариках, упруго лопающихся на распаренной коже…

Программа составилась; хлопнув себя по коленям, он резко поднялся с кресла, но, словно пригвожденный внезапной мыслью, замер, а затем быстро задрал штанину. На коленной чашечке сидела небольшая, с фасолину опухоль. Он осторожно пощупал ее. Опухоль была твердой и безболезненной. То, что это какая-то чепуха, он отверг сразу, бесповоротно уверившись в раке.

«Глинский… тогда… тренировка… — метнулась встревоженной змеей, бессильная, полная жгучей ненависти догадка. — Саркома?»

Машинально он отправился в ванную, помылся, растерся полотенцем, натянул старенькие, выношенные до белесых проплешин джинсы и сгорбленно присел на меховое покрывало, устилавшее постель.

За окном бушевала гроза. Яростно содрогался гром, и от вспышек молний ночное небо озарялось фотографическим светом, на какие-то секунды властвующим над тьмой, и тогда виднелись ненастные дымные тучи и жалобно шевелящаяся листва яблонь в скверике. Хлопала и развевалась занавеска на открытой двери балкона. Изредка ветер кидал в окно пригоршню дождя, сухо, как бисер, рассыпавшуюся по стеклу.

«Ко мне стучится смерть… — думал он, цепенея в сладком и остром, как наслаждение, скорблении по самому себе. — Боже, как невыразимо грустно умирать весной и летом, когда все дышит жизнью… А когда умирать? В унылую распутицу осени? Или зимой, когда и без того все мертво вокруг? Обидно умирать весной, а осенью — страшно и скучно. Но ведь не отвертеться от этого никому, даже самому умному ловкачу! Никому, никогда и никак! Откуда оно, это вечное торжество смерти над жизнью? Или… может быть, там тоже жизнь? Ну, хоть никакая, хоть жизнь разума в темени и пустоте, но если?..»

Он смотрел на свою ногу: нежная кожа лодыжек, светлые волоски, голубые извилины вен… И тут отчетливая, морозная мысль до боли пронзила мозг: «Исчезнет все! И то, чем был, превратится в разлагающиеся белки, засыпанные землей, пожираемые червями в затхлой темноте гроба… Летом там будет сухо, весной и осенью сыро; зимой земля смерзнется в камень… Но что холод, сырость, тепло мертвому телу? Все едино и — ничто!»

Но даже не столько пугал его сам факт смерти, угасание разума и потеря себя существующим, живущим, сколько то, как осквернится его тело, мышцы, глаза, кожа, кровь…

Прошлым летом, когда он отдыхал с Таней и Андреем на Волге, решили сходить на рыбалку. Встали рано. Лоснилась сочной зеленью трава; сонно, зеваючи кричали петухи; искрилась в поднимающемся солнце синяя течь реки. Отчетливо, будто построенная на контрасте воздуха и воды, белела на противоположном берегу стройная русская церковь с сияющими позолотой маковкой и крестиком. Чернел лес за желтым ковром хлебов. Пахло от земли свежо, росисто, животворно. Острой саперной лопаткой Андрей копал чернозем — искал приманку. Лопата отбросила пласт земли; показались коричневые кости и черви… Их было множество. Осклизлые, извивающиеся; белые личинки, мокрицы с омерзительными лапами…

Зеленая трава. Красное солнце. Синяя река. Белый храм. Фиолетовый лес. И рыхлый пласт земли, копошащийся нечистью…

Картина эта давно исчезла в крутящемся ролике киноленты жизни, но он понимал теперь, что всю оставшуюся ленту смотрит сквозь этот маленький минутный фрагментик…

«Мысли о смерти — это расплата за жизнь. Смерть — она что! А вот осознание ее… — Он налил до краев стакан коньяка, судоржным глотком опорожнил его… Голова закружилась, стало отупело печально и бесконечно жалко себя. Жалко. — Но ведь ничего не сделано! — растерянно постигал он итог. — А… стоило? Ради чего? Ради теплых воспоминаний сослуживцев: доблестно, мол, выполнил свой скромный долг пребывания в обществе? Или ради соболезнования широких масс: этот-то… слыхали? Допустим, второй вариант получше, хотя, собственно, чем? Известность? Но история выбирает из столетия имена считанных лиц. Остальные хранит лишь ветхая бумага архивных газет. Тысячи изводят себя творчеством, пытаясь ухватить тень бессмертия, а за века прошивается красной нитью десяток… Их облагороженные художниками головы увенчиваются венками, но толку? Имена их звук, а созданное ими подобно забальзамированным цветам. Так, академический интерес… Или ознакомились с великой поэзией — и на полку ее, запомнив: был, значит, такой Гомер. Если еще и был… Так к чему же тогда все? Топать, ползти, гнать наперегонки к сияющим высотам будущего? А если через час или через миллион лет грянет вселенская катастрофа и от нас, так и не понявших, откуда мы и где живем, что позади, что впереди, останется пшик? Дофилософствовался! — Он через силу, принуждая себя, расхохотался. — Приплыл! К чему-то новому? Шиш! Все эти упаднические твои мыслишки давно известны, обсуждены, осуждены и… к дьяволу все! Помрешь, как любой и каждый! А муки-то, муки… Гений загибается, абсолютная величина всего человечества… Кретин!»

Зажмурив глаза, с плаксивым отвращением к себе, уже опьяневший, в истерике, он изо всех сил ударил кулаком в хрупкий фарфор настенной маски, являющей лик Будды, но Будду Господь оборонил, и Прошин попал мимо, в стену.

Несколько секунд он ошалело разглядывал то непроницаемую улыбку Азии, то сведенные судорогой, разбитые пальцы; застонав от боли, распрямил их и отправился в ванную; смыл кровь ледяной водой и, обмакнув ватку в зеленку, потыкал ею в ссадины. Вернувшись в комнату, вновь рухнул на диван. Бережно, с гадливостью пощупал шишечку на ноге и длинно выругался. Захотелось курить. В секретере лежало несколько блоков сигарет; он уже взял один — длинный, скользский — своих любимых «Куул», но положил обратно.

— Все ерунда, — произнес он в раздумье, выходя на балкон. — Какая, к черту, саркома? А истерика эта, она… нужна. Для разрядки. Это нервы… Ты уработался, ты устал…

Он жадно вдохнул свежий, насыщенный озоном воздух. Гроза ушла, и только меленький, робкий дождик слабо шуршал в листве сирени и лип. Мокрая жесть крыш блестела под прозрачной луной.

И где-то в глубине себя он вновь ощутил тень того забытого, маленького и всесильного защитника из ушедшего детства, дающего возможность смотреть на жизнь как на вечное и чувствовать себя в этой жизни тоже вечно живым властелином; защитника, отвергавшего смерть, а при виде ее заставляющего думать о ней, как о не относящейся к тебе самому. Ты бессмертен, и все. Забудь об ином, прочь тоску сомнений, не думай о жизни, да и не вспомнишь о смерти, просто — живи на этом свете; он твой, твой навсегда.

И он уверовал, уверовал глубоко и спокойно: ничего не произойдет, потому что произойти не сможет.

«Так, мол, и так, — махнув рукой, скажет завтра Соловьев. — Идите с миром. Пустяк».

И когда он услышал эти еще не сказанные слова, он уткнулся лицом в жесткий шерстяной чехол подушки и с отчаянием заплакал. Он плакал за долгие годы, когда хотелось плакать, но не было слез или просто было нельзя. От коньяка все плыло перед глазами… Ворс пледа приятно щекотал голые ноги… Наревевшись вдосталь, встал, утомленно приказал: «Хватит!» — и пошел смывать сопли пенистым мылом и холодной водой. В это время позвонила Татьяна. Сообщила, что свободна, что скучно…

«Пусть приезжает, — решил он. — Покажу ей болячку свою, не надо будет с утра к Соловьеву мотаться…»

Но сначала заводить разговор об этом было неудобно, да и некстати, а потом — тем более. Да и не хотелось потом…

— …Рассосется через неделю, — сказал Соловьев, сплевывая прилипшую к губе табачную крошку. — А здоровье у вас патологическое! Вы что, — он дернул щекой в усмешке, — заподозрили рак? Не ожидал от вас… этакой мнительности, Алексей… э…

— Психанул! — виновато развел руками Прошин.

Днем была Москва, вечером — море. Стоя на палубе суденышка с названием «Отшельник» и облокотившись на холодные, влажные поручни, оглядывал масляно игравшую бликами гладь воды. В голове шумел день дорожных хлопот и смены декораций: дождливая Москва, безоблачное небо Крыма, пыльная дорога к побережью мимо тонущих в акациях, шелковицах и розах поселков, полей лаванды, маков; ныряющий серпантин подъемов и спусков; и вот из-за плешивой горы, усеянной кучками низкорослого кустарника, выглянула наконец лазурная бездна слившихся воедино воды и неба… И тут его захлестнуло чувство моря — волнующее, радостное, чистое, словно ветер, заполнило оно грудь тугой, ликующей силой. Все отошло назад, сгинуло, и прошлое представлялось теперь движением призрачных теней в туманном пространстве, отсеченном плоскостью нудного осеннего дождя. А перед ним лежала теплая чернеющая синева в подступающих сумерках, готовая заискриться отражением звезд, и где-то там, за спиной — уже неразличимая в скорой ночи, выжженная солнцем крымская степь.

Жить он решил на корабле. Курортный город, неоновой галактикой светивший в подкове залива, не увлекал его своим гостиничным комфортом, публичными увеселениями и пьяными забегаловками. Воронина поначалу последовала его примеру, но затем избегла выбора между гостиницей и каютой, закрепив за собой и то и другое. Прошину было плевать: пусть делает, что хочет… Он так и не понял, отчего Наталья так легко согласилась поехать с ним, он приписал подобный шаг холодку, пробежавшему между нею и Сергеем и ощутимому даже со стороны. А потому пришел к выводу, что ей надо просто отдохнуть от Глинского, погрузившись в необходимое каждому одиночество, заряжающее энергией подсевшие в житейских передрягах аккумуляторы душ. Сегодня, когда они шагали через аквариум аэровокзала, ему на мгновение стало приятно от присутствия ее рядом… Помнил, как она поднималась по трапу самолета: стройная, гордая, глаза — вода колодезная; и тонкие светлые волосы ее трепетали на ветру, как нити золотого огня. Редкий, одухотворенный аристократизм ее красоты пленял, но Прошину виделось в этой женщине и другое, что отвращало, словно порок: все в ней следовало некоему трафаретному началу, заложенному кем-то глубоко и остро Прошину враждебным, враждебным за солдафонский фанатизм в стремлении подогнать всех под одну планку убогих убеждений, мыслей, взглядов, идей и чувств.

Компания океанологов — шустрых молодых ребят — встретила Воронину и Прошина как родных. Наташа сразу же оказалась в окружении поклонников, а Прошин, оговорив испытания прибора, удалился в каюту, радуясь отсутствию этой братии по вечерам, когда она с шумом убывала на катере в город, где было все ей необходимое: женщины, танцульки и сухое вино. Он же, выбрав час перелома вечера к ночи, вдосталь наплавается в парной воде, а потом, ежась от свежего ветерка, будет стоять на пустой палубе, слушая скрип якорных цепей, глядя на пологие фиолетовые горы, будто большие медведи, припавшие к воде, на далекие светляки звезд и думая: есть ли там жизнь? Есть ли начало и конец чудовищной бездне Вселенной? — будет постигать в этих размеренно и величаво проплывающих минутах великий первозданный смысл, и сочинять стихи, и петь их под музыку морской тишины.

«А что город? Нет, вообще-то с хорошей подругой там тоже…»

С утра Прошин вышел на палубу, тут же привычно уяснив: работы не будет. Коллеги-океанологи сидели в кругу, обсуждая технические неувязки, и, тыкая друг другу данные, полученные от приборов, бешено ругались, тряся широкополыми панамами и размахивая темными очками. Воронина пребывала среди них, сдерживая своим присутствием лексику особо темпераментных.

Прошин вернулся в каюту. Не торопясь переоделся, с удовольствием глядя в зеркало на ровный загар тела, на выгоревшие, посветлевшие волосы; перекинул через плечо куртку из пористой резины и вновь поднялся наверх. С равнодушием оглядев спорящие панамы, очки и шорты, включил компрессор, зарядил акваланг, баллон пневматического ружья и, натягивая на ходу маску, двинулся к водолазной лестнице.

И вот он — прекрасный миг: шаг в голубое, пронизанное солнцем пространство, качнулась над головой легкая волна и — парение в жемчужном кипении пузырьков воздуха, торопливо взмывающих вверх.

Махнув ластами, он спланировал в глубину, скользя над полем валунов в грубой шерсти водорослей. Стоящей рыбы не было: только пестрые жирные зеленухи озабоченно проплывали, скрываясь в подводных пещерах, да виднелись на пятачках песка разбросанными скрюченными головешками ерши-скорпены с мутными глазами дошедших до ручки алкоголиков. Но это были не трофеи, мусор.

Он вспоминал тропические рифы: коралловые долины, разноцветный рыбий карнавал, огромные раковины… Там можно было стрелять с закрытыми глазами, неизменно поражая какую-нибудь цель, но там была просто бойня, а здесь, среди унылого чередования бурых скал, серого песка, редкой рыбки и ракушки, здесь, где новичку и баловню не место, где наблюдательность, точность, выдержка решают все, была охота, был поединок, была ни с чем не сравнимая, древняя сладость добычи.

Он терпеть не мог всяких лирических разглагольствований вокруг охоты, представляющих ее как цепочку радостей больших и малых открытий, блаженное созерцание природы, удивление перед ее тайнами… Лживая, лицемерная болтовня! Как не зевают во сне, так и охотник выслеживает не предмет любования, а жертву. Да и что можно увидеть через прицел? Какие красоты? Природа замкнута перед теми, кто держит ружье. И когда он охотился, он думал лишь о цели: все остальное — расплывчатый фон; а вот уж когда плавал без оружия — созерцал, восхищался.

Гряда валунов оборвалась, и теперь он висел над мертвой подводной пустыней, однообразно тянувшейся в бесконечность глубин. Здесь, по его расчетам, было место, где водились крупные камбалы. Уже дней десять он безуспешно выискивал их среди мелкой ряби песчаных дюн, по которым ползли, извиваясь угрями, длинные солнечные ленты.

Не везло и на сей раз. Пейзаж был удручающим: дохлая рыбка, крабик, суетливым паучком хлопочущий возле нее, одинокая замшелая рапана… Дно темнело, рыжий ил летел в стекло маски, тускнело стальное сверкание наконечника гарпуна, уже не различалось подводное небо… Он повернул обратно, размазживая по пути рукоятью ножа головы рыбкам-драконам. Маленькие, с указательный палец, внешне напоминающие безобидных бычков, они были страшны короной трех колючек верхнего плавника. Уколись о такой плавничок незадачливый рыболов — и меняй месяц курортного отдыха на месяц больничного.

Когда очередной дракон, побившись в агонии, показал свое молочное пузо, Прошин оставил это нерыцарское занятие — разонравилось…

«Покоя они тебе не дают, что ли? — рассуждал он, вкладывая тесак в ножны. — Нет, тихо-мирно загорают на песочке. Не тронь их — не тронут они. И почему мы так боимся силы других, особенно силы слабых? И вообще: откуда этот азарт к уничтожению? Ну, загублю я из спортивного интереса камбалу. Для чего? Сам есть не буду, сожрет ее в качестве закуски эта компания блатных и голодных в панамах… Для них стараюсь?»

Он различил над собой темное днище судна и колом начал всплывать, осторожно меняя давление, но тут литыми торпедами замелькал косяк лобанов, идущий в сторону берега. Дальше Прошин действовал машинально. Не целясь, полагаясь на интуицию рук, он вскинул на вожака стаи длинную трубу ружья и с точно подобранным упреждением выстрелил. Титановая стрела, свистнув, прорезала толщу воды, пронзила что-то живое, податливое — он ощутил это так, словно сам, рукой всадил ее в тело рыбы; дернулась леска, ружье повело в сторону… Перебирая пальцами капроновую нить, Прошин подтянул гарпун; на нем, пытаясь отогнуть безжалостный зубец наконечника, бился, выламывая пушистый хвост, красавец лобанище, серебряночернеющий отборной кольчужкой чешуи. Шевеля ртом, будто захлебываясь в крике, он с ужасом взирал на огромного убийцу; ало дымилась кровь в синеве воды.

Он чуть не отпустил рыбу — стало жаль. Но куда отпускать? Гар-пун вонзился возле головы, в лохмотья изодрав нежно-розовые колечки жабр; с этой маленькой жизнью было уже кончено.

Неторопливо поплыл к судну, волоча присмиревшего лобана на поводке кукана. Компания, свесившаяся через борт, встретила его восторженным гиком.

Прошин снял с себя резиновую хламиду, бросил рыбину, неистово забившуюся о палубу, под ноги сбежавшейся публике и занялся аквалангом.

— Хорош, подлюга… — высказался кто-то и уважительно потрогал вздрагивающего лобана пальцем. — Тоже надо… попробовать.

— Зачем?

— Как-то есть?.. Заделаем ушицу… Да и вообще интересно…

— А…

«Приятно подавиться», — подумал Прошин с непонятной злобой.

— Дарю, — сказал Прошин, кивнув на рыбу. — Заделывай.

И, встав на леера, чуть покачнувшись, ласточкой нырнул в воду.

«Смываться отсюда надо, — решил он в полете. — Надоело. Охота все да охота… Тоска».

В субботу после обеда к «Отшельнику» подскочил вертлявый катерок, лихо развернувшись, пришвартовался к борту, и Наташа с ватагой океанологов отбыла в город.

Ей не хотелось покидать судно, меняя прохладу открытого моря на духоту улиц, забитых курортниками и командированными, но в городе были дела: предстояло заплатить за номер в гостинице, дозвониться в Москву отцу и заодно поплескаться под душем: от морской воды волосы стали сухими, ломкими, а соль, белесыми разводами проступившая на загорелом теле, неприятно стянула кожу.

В холле гостиницы, под фикусом, в теплом от солнца кресле, сидела старуха дежурная, водя остекленевшими от жары глазами по строкам газеты. Увидев Наташу, вскочила, засеменила к ней.

— А к вам приходили, — с оттенком конспиративности доложила она. — Очень интересный такой мужчина. Он сейчас в павильон пошел, напротив. Муж, наверное…

«Сергей…» — Она обернулась и… увидела Авдеева.

— Ну, — он смущенно, как бы извиняясь, развел руками, — вот и встретились…

— Ты как здесь?..

Она не узнавала его: Коля? Уверенный взгляд, жесткое лицо, короткая стрижка. И где прежняя сгорбленность, приниженность, испитость?

— Что произошло? Почему ты уволился?

— Пожалуйте ключик от номера, — любезно вставила дежурная. — Радость-то какая! Муж приехал… А ведь не ждали, верно?

— Да-да, — рассеянно кивнула Наташа. — Спасибо. — И боком, не сводя с Авдеева глаз, поднялась по лестнице в номер.

Авдеев присел на стул, на мгновение замер, закрыв глаза; затем ровным, чужим голосом сказал:

— В общем… Я приехал за тобой. Я люблю тебя, Наташа. И… не могу без тебя! Конечно, ты замужем…

— Кто это меня успел выдать замуж? — улыбнулась она.

— Как? Прошин сказал… Ах, вон оно что! — неожиданно зло протянул Авдеев и, сунув руки в карманы, прошелся по комнате. — Опять купил!

— Ты о чем?

— Да-а, — скривился он, отмахнувшись, — долго объяснять. Лучше скажи: как мне быть? Хочешь — вернусь в Москву, хочешь — здесь останусь, хочешь… вместе поедем… — Он притянул ее за плечи. — Наташа, я…

— Коля! — Голос ее ломался от боли. — Не надо… ты… не надо, пусти… прошу тебя!

— Но почему, почему нет? — крикнул он. — Смотри! Разве я тот? Я другой, понимаешь? И чем, чем я хуже этого… Сережи? Чем? Любишь его, да?!

— Нет.

— Тогда… не понял…

— Не понял! — Она сухо, неприятно рассмеялась. — А я, думаешь, понимаю? Да и кто объяснит причины наших ошибок, падений, запутанности нашей? Коля, я просто вздорная, живущая наугад баба. — Она закусила губу. — Прошин сказал, что я вышла замуж? Зачем?

— Причин вагон. — Авдеев вздохнул, как бы раздумывая. — Я же у него был за пешечку. И анализатор мы с ним на пару гробанули. Да-да. Помнишь, Сереге я в глаз залепил? Приревновал… ну! Естественно, просят явиться к Леше. Тот: пиши по собственному… А каково мне такое писать? Это значит все, это уже без тебя… Ну, порешили миром: захороводим мозги Роману, а с его помощью Лукьянову, что нужен, мол, многоячеечный датчик; расчеты от меня кое-какие потребовал… А я в это время натыкаюсь на такое дело: нахожу частоту излучения клетки с изотопом. Самой клетки, понимаешь?

— Но это же…

— Ага, — кивнул Авдеев. — Пришлось заткнуться. Невыгодное открытие для Леши оказалось. Ну, молчу. Корплю над расчетами. Жду, короче. Дождался! Денег мы ухлопали кучу, результатов никаких. И тему сняли. Леша знал, что делал. И сделал. В своем стиле: просто, ловко и нагло. Со мной творилось не понять что, какая-то апатия; тут еще новость о твоем замужестве. Я плюнул и уехал.

— Но ведь… Нет, он не мог! Даже если он думает только о выгоде… Твое открытие… это и для него плюс…

— Плюс, — буркнул Авдеев. — Тигры мясо лопают, а не конфетки! Соавторство — это еще туда-сюда… Но с соавторством не выходило — обчистить себя по второму заходу я бы не дал.

— По второму?..

— Не знаешь? Его кандидатская — моя работа. Лень было минимум сдавать, пробиваться… Потом я пил… ну! Короче, продал дьяволу часть души. Интересно? — Он закурил, распахнул настежь окно и, глядя на ползущий с пляжа поток отдыхающих, говорил уже через плечо: — Лешка мыслил реально. Решение анализатора — мелочь, отблеск моего успеха на его карьере; благодарность за чуткое руководство… Да и поблагодарили бы его лет через пять — там еще была тьма работы. А так… так он защитит на этих расчетах докторскую… — Он обернулся. — Нет, все же темная, но… личность! Такие комбинации. В науке ноль, но в комбинировании наукой — гений! Ведь как он докторскую состряпал? Датчик ему рассчитала лаборатория, плюс готовая кандидатская, плюс к этому исследования двух блоков «Лангуста» — и все дела. Мне бы, конечно, такое барахло при всем желании в люди не вывести, но он защитит! Вот увидишь!

— Но это же… Его надо…

— Все гораздо проще и будничнее, — грустно улыбнулся Авдеев. — Кто-то не захотел определенной работы и избавился от нее. Если особо принципиальные поохают, то и это уже до фига.

— Ты можешь доказать все, что здесь говорил?

— Настаиваешь? — Авдеев покопался в бумажнике, вытащил вдвое сложенный конверт, поднял его за уголок, как карту. — Вот Его ценные указания. Завалялось письмецо в книжке. А тут наткнулся…

Она читала записку долго, отделяя слово от слова. Сказала:

— Ты должен приехать в Москву.

— Новая кампания супротив начальника, — понял Авдеев. — Нет. Играйте в эти игры сами. Решение прибора дам… Действуйте! А мне живется неплохо: свежий воздух, люди… свежие. Ну, а если заболею раком, тогда уж не откажите в милости — положите меня под мой… анализатор.

— Не юродствуй.

— Ну, хорошо. — Он отвинтил колпачок авторучки и присел к столу. — Постарайся запомнить… Это, конечно, не победа над раком, но может статься, что и шажок к ней. Вот частота, схема приемника…

Наташа бережно сложила листки и сунула их в толстую тетрадь.

— Ну, и надо проститься с Лешей, — шутливо подытожил Авдеев.

— Я прошу… не делай этого, — медленно сказала она. — Прошу.

— Ладно. — Он опустил голову, сплел пальцы. — Проводишь меня?

Они вышли из гостиницы и направились к морю. Стоял невыносимый, выбеливший небо зной. Стайки чаек словно вросли в неподвижную гладь, сверкающую миллиардами зеркальных осколков.

Авдеев зачерпнул воды и обмыл разгоряченное лицо.

— Теплая, — сказал недовольно. — А я каждое утро бегаю к родничку. Припадаешь к нему — и годы с тебя слетают, как шишки кедровые, когда тряхнешь дерево… Поедем, Наташ, а?

— Поздно, Коля, — сказала она.

— Тогда так. Будет трудно — пиши. Передумаешь, захочешь меня увидеть, только свистни…

— Я буду тебе писать. Но ты приедешь в Москву, ты обязан…

— Не знаю. — Авдеев горько взглянул на нее. — Не знаю, как там сложится… А теперь… прощай. — Он прежней, неуверенной походкой пошел к вокзалу.

«Коля, — хотелось крикнуть ей. — Подожди! Я… с тобой!» Но она промолчала. Она не любила его; ей хотелось любить этого человека, но не было того суждено.

И она промолчала.

Прошин валялся на узкой койке, привинченной к полу, и ел одно за другим маленькие кисловатые яблоки, бросая огрызки в эмалированный тазик, до половины заполненный косточками слив и черешен. Он будто физически ощущал, как сила солнца и южной земли, переданная фруктам, становится силой его мощного, жадного к жизни тела, нежащегося на чистых прохладных простынях.

В дверь постучали. Воронина. Одеться Прошин не удосужился — он так и остался в плавках, насмешливо полагая, что на литую красоту его фигуры можно любоваться часами, а с женщин за такое зрелище вообще стоило бы взимать плату. Показал ей глазами на край кровати — присаживайся.

— Ты хотя бы оделся, — заметила она.

— Я — урод? — спросил Прошин.

— Нет, но существуют правила этикета.

— Знаешь, чем ты мне всегда не нравилась? — Он подтянул колени к подбородку. — Соблюдением правил, выдуманных не тобой. Причем соблюдением ортодоксальным. А один знаменитый американский поэт однажды сказал мне: «Я люблю наготу человека вне зависимости от его сложения. Когда человек наг, он прекрасен…»

— Он взглянул на нее и еще раз отметил, что красоты у девочки не отнять. Прелестное создание. Особенно лицо — классика! Венера… В современной интерпретации. И даже удивительно, что при такой рекламной внешности она может всерьез заниматься разной там физикой, электроникой… Да помимо этого еще божественная чистота души… Просто патология.

— Нда-с, — молвил он, все-таки накидывая рубашку на плечи и запихивая тазик с объедками под стол. — Как город? Все ли персики сожрали отдыхающие массы?

— Алексей… — медленно начала она, — какой же ты подлец…

— Чего еще такое? — недовольно спросил Прошин.

— Я видела Авдеева.

— Ну, — сказал он. — Забавно. И что ж?

— А то… что теперь я все знаю.

— Что значит… это «все знаю»? — тихо спросил Прошин.

— Все! Твои аферы, диссертации — та и другая; заведомый провал анализатора! — Она устало провела ладонью по лицу. — Ты… матерый, последовательный негодяй!

— Ну-ну, — сказал Прошин. — Давайте на полтона ниже, мадемуазель…

— Ноя это так не оставлю, — перебила она, не слушая. — Я докажу, что подпускать тебя к науке… Да и вообще тебя в клетке держать надо! Рвач, вредитель, убийца… Анализатор — это жизни! И ты знаешь! Я говорю откровенно, можешь обижаться, можешь нет, дело твое.

— Один мой знакомый, — заметил Прошин хладнокровно, — тоже любил говорить гадости и тоже называл это откровенным разговором. Так вот — в итоге он оказался без собеседников. Теперь относительно твоих обличений. Все, что ты плетешь, бездоказательно.

— Почему же? — Она вызывающе вскинула голову; не глядя, достала из нагрудного кармашка записку. — Узнаешь? Твое послание к Коле. Чукавин как-то сказал, что ты и под меловую черту на асфальте пролезешь. Посмотрим, как это выйдет у тебя на сей раз.

Он быстро схватил ее за руку.

— Стоп! — Она спрятала бумагу за спину. — Вы поступаете не по-мужски, Алексей Вячеславович… Я могу поднять крик, получится безобразная сцена…

Прошин нехотя разжал пальцы.

— Удивительно, — сказал со смешком. — Я видел десятки начальников лабораторий — вообще десятки всяких начальников! — и у всех дело поставлено так, что их гаврики и пикнуть не смеют против, а уж если говорить про слежку и сбор улик… Н-да. Невероятно. Ну, а что касается анализатора, им ничего не стоило бы свернуть таковой на нет в первый же день упоминания о нем. И почему мне так не везет? Размазня я, что ли?

— А ты набрал себе не тот экипаж. Сплотил таланты, будучи бездарью. Ты думал, с такими легче, думал — такие все сделают быстро и красиво, а ты выиграешь свободное время и почести. Однако, выигрывая в одном, проигрываешь в другом. Закон. Физики и жизни.

— Наташа. — Он безуспешно пытался говорить просящим голосом. — Я заклинаю тебя. Давай так. Я уйду из лаборатории, уступлю свое место Лукьянову и тему восстановлю! От тебя требуется одно — подарить мне эту бумагу. Все. Договор взаимовыгодный.

— Да брось ты это делячество! — поморщилась она. — Если на то пошло, Лукьянов так и так займет твое место. И тему восстановит! А бумажка получит ход. Я не могу сделать иначе.

— Жаль, — сказал Прошин. — Но дело твое… Унижаться не стану. Только что бумажка? Ее можно трактовать как, материал мелкой производственной склоки, определяющий, ну… мои субъективные научные воззрения, скажем. Не преступление, что мне нравилась одна система датчика, а кому-то другая. Правда, лишний шум. Но — переживем.

— Ошибаешься. Все будет разбираться в далеко не радужном для тебя варианте: на фоне всех твоих дел, твоего облика… Будет скандал, уверяю тебя. — Она помолчала. — Слушай, скажи… Зачем ты… все это жульничество… вообще… зачем? Леша…

— Угу, — молвил Прошин, кивая в пустом раздумье. — Детская непосредственность. Хочу все знать. Вот что… высокоидейная девочка… катись отсюда! Вон! Дура! К черту! Ненавижу! — Он сжал кулаки, и глаза его потемнели от бешенства.

По стеклу иллюминатора скользнула туманная розовая вспышка. Глухим, раскатистым переливом прогрохотал гром. Тяжелые нити невидимого дождя дружно вонзились во вздыбившуюся волнами плоскость моря. С палубы донеслись обеспокоенные голоса и топот матросских башмаков.

Надвигался шторм.

— Переживем, — повторял Прошин, хватаясь за ползавшие по столику и по полу предметы и не зная, куца их приткнуть. — Переживем!

К утру качка улеглась. Солнце выпарило палубу, и только лужицы в складках намокшего брезента, укрывавшего шлюпки, да холодный как из погреба запах сырой древесины напоминали о ненастье прошедшей ночи. День был ясным, свежим и ветреным.

Зябко ежась, Прошин вышел на полубак; сомкнул пальцы на холодной металлической трубе поручня, выпрямившись, окинул взглядом измученных бессонницей глаз белую нить прибоя, вытянувшуюся вдоль далекой песочной желтизны берега. С безразличным, тупым унынием желалось одного: спать.

На корабле царило оживление. Матросы в замасленных робах и драных тельняшках грузили под вопли научного состава аппаратуру, устанавливая ее на станину. Готовился решающий комплексный эксперимент: под воду спускались «Лангуст» и еще несколько приборов. В случае если их симбиоз будет успешным, предполагалось поставить на испытаниях точку. Возле «Лангуста» с отверткой в руках сидел глава океанологов Кеша: щуплый молодой человек в выцветших шортах цвета хаки. Этот более других раздражал Прошина своей крикливостью, излишней восторженностью и чудаковатостью, граничащей с идиотизмом. Недавно то ли спьяну, то ли под влиянием сумасбродной идеи, что посещали его ежеминутно, Кеша сбрил свою непривлекательную, худосочную бородку и жестоко пострадал: загорелое лицо его казалось теперь перемазанным сметаной. Отвинтив крышку с разъемом энергопитания, Кеша разглядывал внутренности прибора. Разглядывал из соображений праздной любознательности, не подозревая, как дорого таковая могла обойтись: восстановление герметизации требовало определенного навыка. Прошин скрипнул зубами, готовя ругательство. Но сдержался. Напряженно, еще не веря в то беспорядочное переплетение мыслей, что несло в себе законченную планомерность дальнейшего, он наблюдал, как Кеша, обратной стороной приложив к крышке прибора прокладку, закручивает винты. Закрутив последний, вытер жало отвертки о шорты и, воздев лицо к небу, проорал в приливе, видимо, славного настроения некое пронзительное междометие, отчего испуганные чайки взметнулись со снастей и, горланя, помчались в сторону берега. Кеша, улыбаясь, как Буратино, сунул пальцы в рот, готовясь свистнуть им вслед, но, поймав на себе стеклянный взгляд Прошина, смутился и, вместо того чтобы свистнуть, с серьезным видом принялся ковырять ногтем в зубе.

— Как спалось? — спросил он.

— Плохо спалось, — отозвался Прошин хмуро. — Простыл я. Знобит. Температура, наверное…

И он отправился завтракать.

Поковырял вилкой холодную овсяную кашу, хлебнул чай… Аппетита не было.

«Ну, — обратился он ко Второму, — что делать будем?»

«А ничего, — мгновенно откликнулся тот. — Ты болен, иди в каюту и спи. Ты ничего не видел».

«Если она полезет в воду… Там 220 вольт на корпусе!»

«А что делать, если она встала поперек?»

«Это я встал поперек! Поперек всем!»

«Тем более. Встал, значит, стой. И крепко стой, чтобы не сбили и не растоптали».

«Я — убийца?!»

«Хе. А ты знаешь, сколько было, есть и будет убийц? Жизни не хватит, чтобы счесть. Ты не один… Конечно, это… неприятно, но посуди сам — здесь четкая альтернатива: или ты, или тебя. Выбирай».

Прошин отодвинул тарелку и встал. Пошел в каюту; дверь за собой притворил неплотно, чтобы слышать, что делается на палубе. Прилег, не раздеваясь, на койку.

— Спускай! — донесся крик Ворониной, и одновременно заскрипели на блоках тросы — станина уходила под воду.

«Слушай, ты, — мертвея от страха, спросил он Второго. — А кто будет платить? Нет, я знаю, неправдой прожить можно, и здорово можно прожить и сдохнуть легко; но платить-то все равно придется… И если здесь не заплатишь, то заплатишь ТАМ…»

«Никакого ТАМ, — последовал веский ответ, — нет и не было. Не впадай в мистику. Ты плод эволюции земных организмов, выползших из первичного океана. Вспомни школьную биологию — с возрастом ее упорно стараются забыть! Вспомни! Обезьянки, питекантропы, прочие австралопитеки… Затем ты. Боги и всякие „там“ рождены в темных головках питекантропов или… знаешь, что я тебе скажу… трусов! Так что живи, и живи так, как лучше. Привет, друг!»

Прошин закрыл глаза, чувствуя, что впадает в обморочное забытье. Где-то в глубине души он надеялся, что весь этот уже окончательно выстроенный план пойдет прахом, разладившись сам собой в каком-то неприметном, но слабом своем звене, что обязано было существовать, ибо задуманное казалось неправдоподобно чудовищным, чтобы свершиться; но когда пробило пять склянок, с палубы донесся встревоженный гам, и он понял: есть! Обмерев, с минуту он лежал в оцепенении; затем, спрыгнув с кровати и по-кошачьи подкравшись к двери, прислушался…

— «Лангуст» мозги полоскает, сволочь, — сказал кто-то расстроенно, и вслед за тем послышалось еще несколько голосов.

У Прошина, как от укола, побежали по спине мурашки. Сердце остановилось и тут же, будто сорвавшись, застучало захлебывающимся боем. Дыхание пресеклось, глаза заволокло теменью, испещренной плавающими золотистыми червячками…

— Ну, так что? — поинтересовался старпом. — Поднимать станину?

— А эксперимент?! — завопил предводитель океанологов. — Мы сорвем эксперимент! Там общая цепь! — Надо нырнуть и снять эту «лангустину»… да!

— Тогда давайте нырять, — рассудил капитан.

Нырять выпадало Ворониной — Прошин «болел», а кроме них двоих, грамотно отсоединить прибор не смог бы никто.

— Так будем нырять или не будем? — спросил капитан.

— Будем, — сказала Воронина. — Акваланги заряжены?

— А этот… шеф твой? — вмешался один из матросов. — Где он-то? Сейчас штормом воды холодной нанесло, простудишься. А тот — здоровый кабан, пусть и лезет. Заодно рыбку подстрелит. Федя, дай ему ружьишко, уха нам будет. А то макароны уже в глотку не идут!

Гогот.

— Болен он, — серьезно объяснил кто-то. — Яблок за вчерашний день объелся. Килограмм пять умял. Как пить дать — пробой на корпус у мужика. Седни и носу не кажет — в гальюн переселился, поди. Как бы нам, братва, холеру какую через него не подцепить!

Гогот усилился. Прошин закусил губу от досады. Чем же он не полюбился этим морячкам? Характером не угодил? Э, просто все разъяснилось. Надо было с ними и перемолвиться при встрече, и пошутить, и «за жизнь» по две минутки с каждым потолковать… А он и не смотрел на них. Оттого все и… Но только ли оттого? Школа, институт, работа. Ведь было же так, что старался он стать «своим», старался! Но все равно его не любили. И он спрашивал почему, и ему не могли ответить. Он повалился на койку. Зубами, до ломоты в челюстях, впился в подушку.

Потом поднялся. Нет. Это была не его игра и не его выигрыш. Он понял: не его. И — метнулся на палубу.

Выскочил, тяжело дыша. Светило солнце. Матросы покуривали, привалившись к рубке. Океанологи сидели, как мусульмане на молитве, возле контрольного пульта и, чавкая от удовольствия, ели арбуз. Розовый липкий сок тек по их небритым подбородкам. С равнодушным видом Прошин подошел к ним; выдержал необходимую для правдоподобия паузу, глядя на уныло качающиеся стрелки приборов; отвел книзу рукоять рубильника.

— Да… ты… чиво?! — возопили исследователи океанов, вскакивая с мест.

— Герметизация, — объяснил Прошин. — «Лангуст» надо снимать… Это не ты там копался? — с презрением обратился он к Кеше и, не дожидаясь ответа, прибавил: — Под водой напряжение…

— То есть… как?! — Лицо Кеши теперь побледнело полностью. — Там же смотрят.

— Что смотрят?

— Наташа… Я думал…

— Акваланг! — заорал Прошин, сдирая рубаху. Пуговицы бисером брызнули по палубе. — Ну, матерь вашу.

Он схватил баллоны, натянул маску и, сунув от соли горький, как хина, загубник в рот, плюхнулся спиной в воду. На миг оцепенел от колодезного ее холода; затем поплыл вниз, проклиная реявшую перед глазами взвесь песка и ила, поднятую со дна штормом, и тщетно пытаясь различить в окутавшем его буро-голубом тумане очертания станины. Началась глубина. Одолевая давящую боль в ушах, он несколько раз сглотнул вязкую, с противным чернильным привкусом слюну. Полегчало. Мутную пелену внезапно снесло, показалась станина, неснятый «Лангуст»… И он понял: она лежит там, на сером песке; понял, но не почувствовал ничего, кроме тупого, деловитого спокойствия перед свершившимся, даже когда увидел ее тело, топляком висевшее у самого дна. Ладонями он охватил ее голову, повернул к себе; отвел со стекла маски волосы, встретив покойное безучастие взгляда, коснулся загубника — тот был на месте… и уже приготовился всплыть, как вдруг усмотрел в метре от себя толстый блин камбалы.

Подумал невольно:

«Ружье бы…»

И тут же, содрогнувшись при этой мысли, суча ногами, дернулся вверх, к кораблю, прижав к груди одеревенелое тело Наташи.

«Спасут. Только бы спасли!» — шептал он про себя, с отчаянием глядя на ее безвольно мотавшуюся голову.

Жемчужный шар медузы крапивным ожогом опалил ему шею, но боль эту он принял как должное — с благодарностью, бесконечно и люто ненавидя себя за все свершенное и за то, что еще предстояло свершить, изощряясь во лжи там, наверху, среди людей.

Он не помнил, как помогли подняться на палубу, как кричал он на подавленного задохлика Кешу, как хлопотал над Наташей судовой врач.

А вкрадчивый голосок Второго втолковывал:

«Ты был болен, болен, болен…»

Совершенно оглохший, мучимый нервным ознобом, он вошел в каюту, присел на койку, упершись лбом в сжатые кулаки.

И увидел…

…Летний парной ливень. Мальчик бежит по лугу босиком, смеется струйкам воды, стекающим с мокрых волос на глаза, губы… А кто-то родной и любимый машет ему вдалеке рукой, ждет его… Отец.

Было ли это?

Он обернулся. На пороге стоял капитан, мял фуражку.

Прошин все понял…

— Беда, — произнес тот и вышел, вздохнув.

«Беда», — эхом отозвалось в сознании, и долго еще Прошин переворачивал в уме громоздкую тяжесть этого короткого слова.

Через два часа «Отшельник» снялся с якоря и пришвартовался к пирсу. Перебросили трап, и на судне появились люди с официальными лицами и портфелями.

Прошин переоделся в сухое, прошел по коридору, открыл дверь в каюту Наташи.

Тумбочка, спортивная сумка в углу, застеленная кровать.

Чисто интуитивно он приподнял подушку, увидел толстую тетрадь в коленкоровом переплете. Раскрыл ее. И сразу захлопнул — то, что искал, закладкой лежало между страниц. Втянув живот, он быстро сунул тетрадь за ремень, оправил футболку и шмыгнул к себе.

Вплотную приблизившись к овалу вмонтированного в перегородку зеркала, с холодным любопытством очень долго изучал возникшее перед ним лицо, будто искал в нем какие-то новые, несомненно обязанные появиться черты.

Как непоправимое, но уже пережитое и привычное, с чем смирился навек, он понимал, что перешагнул в другую жизнь, в другой мир и что не он, а тоже некто другой, хранивший лишь память о нем прежнем, теперь осматривается в новизне этого мира, опустошенно примеряясь к нему, не в силах еще что-то сопоставить и над чем-то задуматься… С ясной жестокостью очевидного сознавалось одно: теперь счастье, успокоение, радость неосуществимы и будущего, по сути, нет, как нет надежды на возвращение к людям; отныне он отделен от них пороком преступной тайны, и жизнь его — жизнь по краденым документам; жизнь в ожидании возмездия. Пусть невероятного, но ожидать он его будет.

«Не казнись, — утешал Второй с непривычным, бабьим сочувствием. — Ты ведь хотел спасти ее… Но опоздал».

Он цеплялся за эту мыслишку, но гнилой нитью обрывалась она, и снова начиналась явь свершенного и продолжающегося падения.

К вечеру, достаточно ловко сочетая деловитость и скорбь, он дал показания следователю и отправился в город.

Долго бродил по темным, утопающим в кипарисах и шиповнике аллеям, вдыхая напоенный ароматом чайных роз воздух, прислушиваясь к доносящейся с танцплощадки мелодии танго, к вторящим ей сухим трелям цикад; срывал и машинально растирал в пальцах пахучие листики лавра, ни о чем не вспоминая, ни о чем не думая… Он понимал: главное сейчас — это ни о чем не вспоминать и ни о чем не думать.

В открытом ресторанчике, лепившемся к склону горы, он заказал шашлык, графин коньяка; сел в уголочке, глядя на огни кораблей, на звезды, будто разбрасываемые в поднебесье методичной рукой знающего свое дело сеятеля; затем без удовольствия проглотил кусок жесткого, в застывшем жире и холодном томате мяса; вытащил из тетради, с которой не мог расстаться, письмо и зажег спичку, завороженно глядя, как пламя пожирает бумагу, превращая ее в сморщенный черный лоскуток. В тетради лежала еще какая-то записка. Он развернул ее, мгновенно узнал знакомую схему… Так вот он, секрет Авдеева, вот его лотерейная частота — несколько цифр и в них — судьбы…

«Выбрось, — проронил Второй. — Это дело такое… Себе не припишешь, друзьям не подаришь… Выбрось!»

Он чиркнул спичкой, покрутил ее… И погасил. Возникла идея: анонимно отправить листок Лукьянову, а там будь что будет…

Полистал тетрадь. Недоуменно уяснил: дневник… Перевернув последнюю исписанную страницу, вновь возвратился к ней, прочел: «…вошла к нему. Крупный, красивый хищник с сумасшедшим, немигающим взглядом. Но что-то в этом взгляде больное, измученное… Все рассказала. Кричала на него. Выслушал. Предложил сделку: удовлетворяю, дескать, требования экономического порядка. Ну хоть бы что-нибудь человеческое промелькнуло, хоть бы устыдился — нет. Смотрел на меня, как лорд на кредитора-плебея, которому продул в карты полсостояния. Но все-таки, продираясь через заслон этой хамоватой напыщенности, на миг я разглядела его истинного… Он невероятно несчастен, я знаю и сегодня коснулась — не помню уже как, но коснулась — его души; и он прогнал меня, взбешенный… Не знаю, что делать… Дико, ужасающе глупо, но он — тот единственный, кого бы я могла полюбить, если бы он был… не он. Неужели я ненавижу его?..» Строчки, написанные крупным округлым почерком, поплыли у Прошина перед глазами. Задумчиво нащупав на столе графин с коньяком, он ухватил его за длинное скользкое горлышко и хрястнул о мраморные плиты пола. Выложил перед подбежавшей официанткой несколько смятых червонцев и, шатаясь, побрел к выходу.

— Человек… дошел… до кондиции, — донесся из-за спины пьяненький, блатноватый голосок кого-то из «местных».

— Эти столичные фраера, — подтвердила официантка, подсчитывая деньги. — Ужас!

Потом он долго шлялся по портовому городу. Пил, пил, пил… Неизвестно откуда появилась размалеванная девка; он запомнил только ее сигареты, пахнувшие паршивыми, сладенькими духами, и сбивчивый рассказ, как благодаря нелегкой судьбе она встала на путь легкого поведения. Помнил еще забегаловку, именуемую «кафе», тусклый блеск декоративных иностранных бутылок в углу бара, сытые взмокшие физиономии за соседним столиком; затем пустота ночного пляжа, алкогольный дурман, прилепившиеся к его шее губы, что-то грязное, бесстыдное, жаркое.

Очнулся. Город виднелся вдали, за мысом. Берег. Откос, стекающий с него водопад дикого винограда. Прохлада высветленной солнцем прибрежной гальки. Мягкий плеск моря. Антрацитовый блеск скал. Небо — нежные, сиреневые облака, пронизанные рассеянным светом. Восход. Он нашел валявшуюся рядом тетрадь, вытащил спички. Поджег ее. Зашипела, плавясь, обложка. Синие язычки огня, вздрагивая, поползли по бумаге; набирая силу, они желтели, тянулись вверх, сталкивались и вновь отрывались друг от друга, словно соперничая в своем торопливом переплясе.

Несколько раз он порывался загасить пламя, но неизменно отдергивал руку, понимая, что больше никогда не должен видеть этих строк. Он обязан забыть их!

Странички постепенно сгорали и, подхватываемые воздушными течениями, черными бабочками отлетали в спокойную синеву моря.

Он поднялся.

Пора было идти. И как-то жить.

В квартире стоял тяжелый, нежилой дух.

Прошин распахнул все окна, лег на тахту, закрыл глаза, и вдруг показалось, будто никуда он и не уезжал, то, что случилось, безумное видение; уродливый гротеск того, что не может быть никогда.

Голова кружилась от недосыпания, ресницы слипались; он до красноты тер шершавыми пальцами набрякшие веки, мечтая об отдыхе, но уснуть не мог; как только блаженная темнота, сгущаясь, начинала уносить его прочь, ее прорезал чей-то крик, в котором мгновенно угадывался голос Наташи; он вздрагивал всем телом, как будто, оступившись в этой тьме, проваливался в трясину и, опомнившись, находил себя на постели, жалкого, изможденного, с нелепо дергавшейся от испуга ногой… И вновь, крадучись, подступал сон, но Прошин уже не поддавался ему, напряженно ожидая неотступного крика и следовавшего за ним падения во мрак.

Звонок в дверь вырвал его из полубредового забытья. Сжав зубы, пытаясь прогнать жужжащий шум в ушах, он, пьяно качнувшись, шагнул в прихожую, крутнул замок… Увидел Таню.

— Леша, — торопливо заговорила она, теребя уголок легкого шелкового платка, повязанного на шее. — У меня как сердце чувствовало, что ты сегодня вернешься… Я…

— Входи, входи, — судорожно закивал он, внезапно до слез обрадовавшись, что теперь не один. — Это хорошо… ты пришла… очень… прекрасно.

Она удивленно посмотрела на него.

— Что с тобой?

— А? — Он прыснул коротеньким, всхлипывающим смешком. — Да так… Я болел… Болел… я.

Она приложила ладонь к его лбу.

— Да нет, все прошло, — скривился он, откидывая ее руку. — Все прошло. Ты садись. Я просто… Не обращай внимания. Хочешь есть? А, ничего не купил. Ну кофе, да? Сейчас…

Он метнулся на кухню, заросшую грязью, вымыл валявшийся в раковине заплесневелый ковшик.

— Давай я все сделаю сама, — сказала она обеспокоенно. — А ты ложись.

— Не, не, не! — замахал он руками. — Пройдет… Устал, дорога…

Она все-таки усадила его в кресло и ушла на кухню. Некоторое время он прислушивался к лившейся из кухонного крана воде, звону чашек, скрипу линолеума, затем взял из бара початую бутылку водки; стараясь не шуметь, ногтями вытащил пробку и, одним махом, из горлышка, опорожнил все до капли, не почувствовав никакого вкуса, — только болезненной судорогой сжало желудок и подступила тошнота. Мотая головой, он еле совладал с ней.

— Я схожу в магазин, — донеслось с кухни, и вслед за этим хлопнула дверца холодильника. — У тебя ничего нет, даже хлеба.

— Не уходи никуда! — сорвался он с места, боясь, что вновь останется один. — Есть не хочу.

— Может, уснешь?

— Я спал, спал! Очень много спал! — крикнул он раздраженным, севшим голосом.

Неудержимо ему вдруг захотелось рассказать ей все. Он отправился на кухню. Встал в дальнем углу, чтобы она не услышала запаха водки.

— Знаешь, — сказал, взвешивая слово за словом. — Там… произошла жуткая вещь…

Она встревоженно обернулась.

— В общем, — испугавшись ее взгляда, промямлил Прошин, — я жил в гостинице… Рядом соседи — муж с женой. Ну… мужик хотел жениться по новой… Так, чтобы без раздела имущества, утопил ее, жену.

— Я думала, с тобой что-то, — сказала Таня облегченно. Прибавила: — Ужас какой. — И протянула ему таблетку: — Выпей. Успокаивающее…

Прошин остолбенело, как загипнотизированный, смотрел на нее. Что-то странное виделось ему в ее лице, голосе, выставленной вперед руке.

Механически взял таблетку, проглотил, позволил напоить себя теплой водой. Потом взахлеб начал что-то рассказывать. Крымские впечатления, анекдоты, вернулся к идиотской истории о негодяе муже, придумывая все новые и новые подробности, пустился в рассуждения вокруг того, как это было, наверное, трудно — убить и что сейчас этот убийца чувствует.

— Леша, — неожиданно перебила она. — Я ведь пришла к тебе насовсем. Я люблю тебя…

Он запнулся. Затем безо всяких мыслей произнес удивившую его самого фразу:

— Меня могут любить либо те, кто знает меня слишком хорошо, либо те, кто знает слишком плохо. А хорошо знаю себя только я сам.

И рассмеялся — уж очень забавно вышло.

Обнял ее, ткнулся щекой ей в плечо. Почувствовал запах больницы, какого-то лекарства. Почему-то всплыло слово: «карболка». Отстранился. Сонно, с трудом сказал:

— Невозможно. Я уже все. Раньше — может быть… теперь… не. Все. Ты прекрасный человек. — Он причмокнул с пьяной сокрушенностью. — Ты… короче, Таня, надо уходить тебе. Ты крупно во мне ошиблась. Какая-то жизнь. Ни черта не ясно. Сплошное издевательство. Ты… — Он оттолкнул ее. — Иди же, иди! Прости только. Не нужна ты мне, понимаешь? Уходи. Не могу уже. Прошу, Танечка, пожалуйста. — Он зажмурил глаза, как от боли. — Что-то… прямо меня… ну не знаю… Пр-ровалитесь вы все!

Прошин не заметил, как она ушла, и еще долго сидел, разговаривая сам с собой.

…Проснулся он одетый, в кресле, с удивительно ясной и свежей головой, в спокойном, даже приподнятом настроении. И вспомнил все. И поразился, ибо не испытал ничего, кроме равнодушного отчуждения перед свершенным. И еще — хотелось жить. Хотелось, как после тяжелой, смертельной болезни, которую одолел и вышел к свету нового, вечного огня.

«Татьяна, — возникла смятенная мысль. — Где она? Постой. Что ты ей наболтал? Пьяная скотина, пижон. Напился до состояния невесомости! Что тут было? A-а, она хотела, ну да».

Он встал, восстанавливая в памяти вчерашнее. И тут же спросил себя: «А если бы проговорился, мог бы убить и Таню?.. Как опасного живого свидетеля? Наверное… мог».

Он горько усмехнулся, посмотрел на телефон и вдруг понял: телефон звонит.

— Леша? — зарокотал в трубке сытый голос Полякова. — Когда прикатил?

— Да только сейчас вошел. Еще не переоделся.

— Ты готов?

— К чему?

— К защите, парень. Пока ты плескался в морской водичке, добрый дядя провернул все дела. Итак, первого сентября прошу вас к барьеру, сэр. А сегодня — ко мне. Пора начинать репетиции. Времени у нас в обрез. А дел до подбородка. Не присесть. Присядешь — хана, захлебнешься. Усек?

— И-есть! — весело откликнулся Прошин. — И-есть, господин генерал! Подготовку к параду начинаем. Сапоги вычищены, мундир выглажен.

— Болтун, — добродушно хмыкнул Поляков. — Как отпуск-то прошел, поведай.

— Командировка.

— Я говорю: как отпуск?

— Замечательно! — сказал Прошин. — Солнце, море, никаких лабораторий, нервотрепок, диссертаций, одна только мысль: подстрелить крупную камбалу. А действительно… что остальное?

— Подстрелил?

— Была возможность, но вот ружьишко, как назло, не захватил…

— Жалеешь?

— Кого?

— Кого-кого… Что не подстрелил…

— Да бог с ней, пусть живет.

Глава 8

В институте о смерти Ворониной знали, и Прошину многократно и скорбно пришлось пересказывать историю ее гибели и в кабинетах начальства, и на лестничных площадках, и в лаборатории, где женщины утирали слезы, а мужчины угрюмо вздыхали и говорили: «Вот так-то… И вся наша жизнь так…» В конце концов он необыкновенно устал от объяснений, поддержания постной гримасы на лице и напряженных бесед.

Похороны были назначены на три часа дня.

Прошин ехал на кладбище в дурном настроении: во-первых, он ни разу никого не хоронил — так уж получилось; во-вторых, все случившееся отошло далеко, в грязный склад воспоминаний о собственном бесчестье и низости, ворошить который было неприятно и боязно; и в-третьих, Глинский на работе отсутствовал, дозвониться к нему не могли, и Прошина беспокоила смутная тревога за Сергея… Даже, скорее, за себя — он почему-то решил, что в смерти Наташи тот обвинит именно его, и тогда придется делать возмущенные плаза, оправдываться. Ему вообще последнее время чудились подозрительные взгляды, и как бы он ни переубеждал себя, переубедить не мог; издергался, измотался. И еще, как назло, грянул ливень, машину облепили ржавые пятна грязи, бурой пеленой затянуло окна, и Прошин, вымокнув не то от заполнившего салон тяжелого туманного воздуха, не то от волнения, битый час просидел за рулем у ворот кладбища, ожидая окончания дождя и задыхаясь в этой отвратительно теплой, оранжерейной сырости.

Затем, приметив кого-то из институтских, вылез, печальным голосом поздоровался, и они пошли вдоль могил к месту захоронения по узкой, тонущей в глине тропинке. Кресты, памятники с коричневыми от времени овалами фотографий, бумажные, слипшиеся от дождя цветы похоронных венков действовали на него чрезвычайно удручающе.

«А в общем-то, такой настрой и нужен, — тускло думал он, прыгая через лужи в опасении измазать башмаки. — Я ведь, по идее, убит горем… Нехорошо рассуждаю, цинично, но что остается? Святого корчить перед самим собой? Хватит».

Коллега из института что-то буркнул, указал рукой на группу людей, и Прошин, дрогнув, направился туда.

Он сразу же очутился около гроба, и тут ему стало жутко. Лицо Наташи, казалось, было отлито из бело-голубой пластмассы; губы обескровели, потускнели волосы, напоминая кукольный парик… И он вспомнил: они идут в стеклянном ящике аэровокзала; тополиный пух запутался в ее локонах, дрожит голубая жилочка на шее…

Он находился в полуобморочном трансе, но тут почувствовал толчок в спину и тупо понял: надо говорить. Речь. И, судорожно выдохнув застрявший в горле воздух, произнес:

— Друзья…

Столько горечи было в этом «друзья», что он удивился себе. Впрочем, говорил не он — Второй, верный опекун и помощник.

— Друзья… — Мелкие, тонюсенькие иголочки щекотно укололи в нос, и он недоуменно ощутил навернувшиеся слезы. — Боюсь я казенных слов. Наташа была для меня большим другом, и говорить о ней трудно; слова мои не смогут выразить ту необыкновенную щедрость души, ту доброту, исходившую от нее…

«Лукьянова из отпуска не вызвали, — соображал он, вглядываясь в лица собравшихся. — И Сергея нет…»

— …с такой теплотой, с таким искренним участием она подходила ко всем; каждый, кто знал ее…

Он быстро, по-волчьи, оглядел толпу и, уловив недоверчивый взгляд Чукавина, почувствовал, что переборщил. И тогда, повинуясь раскрепощающему таланту актера, всхлипнул и, беззащитно закрыв лицо дрожащими пальцами, пробормотал:

— Простите. Мне… Я не могу… говорить.

В застывших глазах придавленного, почерневшего от горя отца Наташи — полноватого, добродушного старика, у которого мелко тряслись губы, — появились слезы, и одна из них медленно потекла по щеке.

Прошин отвернулся. Он обманул всех. Даже отца. Хотя обмануть отца убийце нелегко. Но он обманул.

«Бог не простит мне его слезы», — с ужасом думал он, таращась на липкие комья земли, летевшие в зияющую яму и с чавкающим стуком разбивающиеся о крышку гроба.

Он видел себя как бы со стороны — с отвисшей челюстью, съехавшими очками, с прилипшими от испарины ко лбу волосами, — но вернуться в нормальное состояние не мог. Втайне, будто исподтишка, его утешала мысль, что такое (выражение лица — это даже неплохо, он действительно сражен несчастьем, и, видимо, тот, Второй, и свел его физиономию судорогой.

«Но перед богом расплачиваться не кому-нибудь, мне! — застонал он про себя. — Мне! Одному!»

И стало страшно так, словно он хоронил себя. Но страх этот не был страхом перед богом, нет… Страх перед богом абстрактен, перед богом можно отмолиться, отвинить грех, разгадав в лике иконы прощение, снисхождение к себе — маленькому, жалкому, неразумному; а страх, охвативший его, был другим — осязаемым, обрывающим сердце, поднимающимся в глубине медленными, клубящимися волнами. И не находилось объяснения и названия этому страху…

Разве что был это страх перед самим собой.

После похорон Прошин отправился к Глинскому.

Дверь квартиры была не заперта. Сергей спал в одежде, раскинувшись на низкой кушетке. Рядом на полу валялись липкие порожние бутылки, опрокинутая пепельница с недокуренными сигаретами; забытый проигрыватель шипел иглой по пластинке.

Прошин выдернул вилку из сети и присел на край кровати. Сергей застонал во сне, выкрикнул что-то нечленораздельное и повернулся на бок, уткнувшись в подушку обслюнявленным ртом. Был он небрит; растрепанные, давно не мытые волосы торчали во все стороны; спал в одном ботинке, надетом на босу ногу, другой покоился в осколках разбитого зеркала.

— Эмоции, — серьезно сказал Прошин и пересел в кресло, наугад взяв с книжных полок какую-то книгу.

Зигмунд Фрейд. Он начал читать. Вероятно, человек, просматривающий этот неправильный трактат до него, страдал катастрофическим выпадением волос. Волосы попадались на каждой странице, и Прошин с омерзением сдувал их на пол. Вскоре такое занятие ему надоело, и, отложив книгу в сторону, он переключился на русскую классику, пыльными рядами громоздившуюся в самом низу стеллажа.

«Недавно я узнал, что Печорин, возвращаясь из Персии, умер. Это известие меня очень обрадовало…» — прочитал он и зевнул. Тягомотина. А герой — меланхолик и дармоед.

Вслед за Лермонтовым он, скучая, раскрыл Алексея Толстого.

«…И многое доброе и злое, что как загадочное явление существует поныне в русской жизни, таит свои корни в глубоких и темных недрах минувшего».

Эти слова его поразили. С минуту он сидел, постигая их смысл, затем буркнул: «Фрейдизм какой-то…» — и углубился в чтение. Будить Глинского он не стал, решил: пусть выспится.

Он увлеченно шелестел страницами, перенесшими его в XVI век; он слышал звон мечей и золота, шум пиров и скорбное благозвучие молебнов, предсмертные хрипы казненных и клекот кружившего над плахами воронья, изредка вздрагивая, поднимая глаза на Сергея, ворочавшегося и матерившегося в пьяном забытьи.

Тот наконец проснулся. Встал, мельком взглянул на бесстрастно уткнувшегося в книгу Прошина и пошел на кухню, откуда вернулся с пакетом кефира. Зубами оторвал краешек упаковки и, залпом выпив лившуюся ему на рубашку тягучую жидкость, отбросил пустую бумажную пирамидку в угол.

— Свинство в квартире — дурной тон, — сообщил Прошин, очень аккуратно вгоняя томик на прежнее место. — Старина, я великолепно понимаю твое горе, — продолжал он. — Однако что за штучки из богемного фольклора? Запой, трехдневное неявление на работу… Мне не хватало только приехать сюда и увидеть своего друга в петле с отвратительно высунутым языком.

Сергей резко встал и, оскалив зубы, подскочил к нему, небрежно развалившемуся в кресле. Лицо Глинского выражало ярость.

— Ты сказал: «своего друга»? — произнес он, тяжело дыша. — Ты, сволочь, мой друг?! — И, схватив Прошина за отворот плаща, он принялся бессмысленно трясти его.

Тот улыбнулся. А потом тычком большого пальца ударил Глинского в солнечное сплетение и тут же низом ладони толкнул его в подбородок. Сергей отлетел к стене и сполз на пол.

— Вот сука… — сказал он с пьяной растерянностью и, шаря вокруг себя руками, облизал кровь на губах.

— Встань и успокойся, — буркнул Прошин, хладнокровно отворачиваясь к окну.

Его спасла звериная, чуткая реакция… Тяжелая керамическая пепельница вдребезги разлетелась о руку, которой он успел заслонить лицо.

Прошин по-змеиному зашипел от боли, пронзившей кость. Ненависть, дикая ненависть охватила его, лишила рассудка… Он подскочил к Глинскому и начал бить его ногами.

— Ах ты, щенок… — шептал он. — Ах ты, щенок… щенок!

Он бил его за свою привязанность к нему, даже любовь — старшего брата к младшему — к неблагодарному мальчишке, не пожелавшему ни понять его, ни подчиниться, не оценившему и предавшему их дружбу. А впрочем, какая дружба… Пьянки, воровство да болтовня. И тут острая жалость к Сергею остановила его. Он перетащил Глинского на кровать и сел рядом. Захотелось раскаяться, объясниться, просто поговорить с ним. Но в чем каяться и что говорить? Прошин хмуро потрогал ноющую руку и отшвырнул ногой осколки пепельницы. Тихо сказал:

— Хватит истерик. И моих и твоих. И вот что. Живи, как хочешь. Я тебя больше не трону. Ни рукой, ни словом. А за сегодняшнее прости. Или… хочешь, отдубась, как только понравится. Чтоб окончательно расквитаться.

— Слушай… — Сергей приподнялся на локте. — А ведь ты ее убил… Ты. Я знаю. Мне сон, да, сон приснися.

— Ты до сих пор пьян? — устало поморщился Прошин.

Сергей всхлипнул.

— Ну-ну, дурачок. — Он обнял его и погладил по голове, как ребенка. — Не надо.

— Как далыне-то жить?! — отодвинувшись, спросил тот. — Ну?

— А знаешь что, — искренне сказал Прошин. — Я тебе завидую. Честное слово. Мне бы кого так любить. А я, собственно, люблю. Жену свою. Бывшую. А вот недавно узнаю. Н-да. Что вышла замуж, счастлива, что… все. Конец. — Он смежил глаза, чувствуя на себе внимательный взгляд Глинского. — Вот так… — уже начиная играть вздохнул и положил руку Сергею на колено. — Эх, Серега. Беда наша, что стали мы не друзьями, а сообщниками и крутились, как два спутника на орбите общих махинаций. А ведь имели в душе и что-то другое. Но, думали, из того другого кафтан не скроишь, сапоги не справишь. Нет, афер наших я не осуждаю. Без них не прожить. И дело не во всяких там социальных проблемах, а просто в том, что мы игроки. А ошибка наша, что не смогли совместить партнерство в игре и дружбе. Партнерство поставили выше дружбы. А надо наоборот. Пропорция подвела. Ну, а Наташа… Такое раз в жизни бывает. Без повторений. Такое было… Было и у тебя, и у меня. Все. Иные, приходящие после — ложь, копии. И потому жить нам теперь остается очень просто. В ветреном, приятном одиночестве. Пошлость? Нет, трагедия! И не сочти нахалом… трагедия — извечно высокий жанр. Да. А это… — он ткнул каблуком бутылку, откатившуюся к батарее, — последнее дело. Мы должны быть сильными, здоровыми. Иметь много денег. Скажешь, не все можно купить за деньги? Есть чувства, сантименты… Философия нищих, Серега. Купить можно все, если уметь покупать. Так вот. О чем я? Иметь деньги, женщин. И — надежду. На что? На перемены, наверное. Сам не знаю, в чем суть этой надежды. Да и не надо знать, вероятно. Живи смутным предощущением чего-то хорошего, нового и меньше оставляй времени для раздумий. Будь занятым человеком. Как я. Ты знаешь, если бы… у меня было время разочароваться в жизни, я бы в ней разочаровался. Правда!

— Господи, — простонал Глинский. — Как же ты меня отделал-то… — Он осторожно ощупывал ребра.

Прошин недобро усмехнулся. Вдохновение, владевшее им в течение всей этой проповеди, исчезло, и теперь он с сочувственным презрением наблюдал за одуревшим от водки, побоев и сна Глинским.

Тот оделся, отмыл опухшее лицо холодной водой и поставил чай. Прошин, в расстегнутом плаще, сгорбившись, сидел перед ним, казавшись себе усталым, старым… И еще — каким-то безнадежно обреченным.

— Леш, — сказал Сергей тихо. — А… помнишь тогда… с замками?

— Ну-ну…

— Я ведь… — Он помедлил. — В самом деле ничего не знал.

«Эх», — безучастно подумал Прошин.

— Верю, — ответил он и встал. Протянул руку. Спросил: — Ну так… как? Со мной?

Боязливо, будто прислушиваясь к чему-то, Глинский повел головой и неуверенно сжал его пальцы своими — холодными и потными.

«Достигнутая и поверженная цель…»

Прошин застегнул плащ, поправил пряжку пояса и двинулся к двери.

— Куда пошел? Оставайся ночевать, — предложил Глинский хмуро. — Время позднее…

— Я тоже не люблю, когда друзья уходят вечером, — не глядя на него, улыбнулся Прошин. — Но оставлять их — ночевать… Утром — заспанные физиономии, суета. До завтра!

«Два подлеца пожали друг другу руки и разошлись, — прошептал он в кабине лифта. — Серега скатился вновь… Плевать».

— Алексей, — сказала секретарша, не отрываясь от бумаг, — вам письмо.

И Прошину бросился в глаза узкий голубой конверт с синекрасной авиакаемочкой и пестрой маркой, изображавшей рыбку на фоне коралловых зарослей, заляпанных синяками штемпелей. Ниже белели буковки: AUSTRALIA.

«Итак…» — подобрался Прошин.

Он поднялся к себе в кабинет, заперся и, прислонив конверт к письменному прибору, долго и бессмысленно взирал на него. Затем минуту искал по ящикам стола сломанное бритвенное лезвие, наконец нашел и аккуратненько, как сроду не делал раньше, надрезал край. Плотная бумага письма с водяными знаками; текст, отпечатанный на прекрасной машинке; внизу — завитушка подписи и маленькая красная печать.

— Ну… — шепнул он.

А что «ну»? Осечки быть не могло, и ее не было, и прошлогодняя встреча в гостинице обернулась этим письмом, предлагавшим ему, мистеру Прошину, к октябрю сего года прибыть в страну, где выпускаются марки, изображающие кораллы. Из письма также явствовало, что некто мистер Манчестер уже сидит на чемоданах, вероятно, мечтая увидеть Россию, столь же загадочную для него, как и Австралия для упомянутого мистера Прошина.

Он бережно сложил письмо и сунул его обратно в конверт.

«А вот теперь: итак…» — подумал он.

Следующий акт спектакля был настолько неприятен, что у Прошина не хватало духа даже задуматься, как надлежит его разыграть. Он вытащил из сейфа запылившуюся папочку с заявлением разгромленного конкурента, наотрез отказавшегося от работы за границей, и отправился к самой главной двери НИИ.

Бегунов что-то писал. Прошин молча подошел, сунул письмо ему под руку и сел напротив. Тот искоса посмотрел на Алексея, взял конверт, спокойно прочитал текст. Лицо его ни на секунду не потеряло равнодушного выражения. Затем письмо отправилось в ящик стола, ящик задвинулся, и Бегунов сухо сказал:

— Поедет Михайлов.

Прошин молчал.

— Поедет Михайлов, — повторил Бегунов, исправляя ошибку в рукописи.

— Поеду я, — отозвался Прошин. — Я поеду. — Он закинул ногу за ногу. — Через две недели защита. Защищусь и поеду.

Бегунов презрительно скривил рот.

— Вы поставлены мной командовать? — спросил он.

— Михайлов от поездки отказался, — невозмутимо прибавил Прошин. — Вот его заявление.

Прочтенное заявление смятым комком полетело в корзину.

— Ты плетешь интрижки! — Бегунов встал. — Ты плетешь интрижки, негодяй!

— Зачем же так грубо? Михайлов действительно не желает туда ехать, он не знает языка, был только в соцстранах. И потом, разве я похож на человека, который…

— Похож! — Бегунов встал. — Хорошо. Я найду порядочного молодого парня, знающего язык. Пусть хуже, чем ты, но вполне умеющего объясниться и понять слова, обращенные к нему. Но ты не поедешь! Твои бумажки… — он ткнул пальцем в корзину, — в них я между строк ощущаю всякие… фигли-мигли. Я не верю тебе. И за границу тебя посылать не собираюсь! Ты… нечестный человек. Ты… знаешь кто?

Прошин закрыл глаза, чувствуя, как его заполняет рассудительная, стылая злоба. Пора было нанести удар в незащищенное место. Он не хотел делать этого, но его вынуждали…

— Знаю кто, — медленно сказал он. — Я твой сын. Я человек, которого ты сделал несчастным; человек, которому ты причинил боль.

Я знаю, кто я, знаю! А знаешь ли ты, что было со мной, когда я узнал о твоем отцовстве? Знаешь? Ты изломал мне жизнь, не дав мне выбрать своего места в ней, лишив меня смысла! Ты много обещал в пору моей доверчивой, глупой юности… Все блага, лишь бы я плелся послушной собачонкой по указанной тобой дорожке! А теперь началась игра в принципы. Ты начинаешь вредить мне, это ты знаешь?! — уже кричал он, кричал, внутренне скучая. — Нет? Ну так знай! Папочка!

Бегунов сидел, закрыв лицо рукой.

— И еще, — тихо продолжил Прошин. — Если ты мне откажешь, я уйду отсюда. И больше ты меня не увидишь. Я прокляну тебя…

— Ты… — выдохнул Бегунов. — Езжай…

— Спасибо, — серьезно сказал Прошин. — Извини…

«Ну, вот и все», — с облегчением подумал он.

Первое сентября. Утро. Вереницы школьников: девочки с цветами, неестественно приглаженные мальчишки с унынием на лицах, — взволнованные папаши и мамаши… Около пешеходного перехода Прошин затормозил, пропуская эту по-праздничному оживленную толпу и чувствуя себя старым и мудрым как перед ребятишками, так и перед бедолагами-родителями, мающимися с ними. И — увидел Мухова.

Как всегда, в отутюженной тройке, начищеных башмаках, тот шагал среди остальных рядом с мальчиком — таким же чистеньким и опрятным, послушно державшимся за его руку.

Что-то в чертах мальчика показалось Прошину знакомым… Вдруг дошло: это же… сын! Его сын! Словно обмякнув, он отвалился на спинку сиденья. Нет, теперь уже Не его… И вырастет мальчик таким же, как отец, его воспитавший, — наверняка благоразумным, безропотным и, как это говорят, порядочным. Он будет женат, каждодневно посещать службу, радоваться получению отпуска летом, а не зимой, и вот так же водить детей за ручку в школу.

«Ну и отлично, — подумал Прошин. — Так и надо».

Сзади нетерпеливо загудели. Уже горел зеленый свет, но Прошин не двигался с места, провожая взглядом того, кто, может быть, единственно был дорог ему, и, чувствуя необратимую потерю чего-то неосознанного, но настолько важного, что размышлять о смысле этой утраты было невыносимо….

Он вспомнил: после развода, когда уходил из дома жены, сына только выкупали в маленькой пластмассовой ванночке, и последнее, что Прошин видел, была эта салатовая ванночка с пенистой от шампуня водой и игрушками — двумя шариками, красным и белым, вздрагивая, лежавшими на ее поверхности.

А затем он уехал к Глинскому. Пить. У Сергея тогда собралась компания. Тянули вино, танцевали… Он сидел там, с виду веселый и беззаботный, но душу его глодало странное чувство подавленности и стыда, будто он кого-то обокрал… Себя, что ли? И сейчас забытое это ощущение вернулось к нему вновь, и он вспомнил всех, кто был тогда у Сергея, вспомнил чужие, единожды виденные лица…

Опять перекресток, опять нога вжимает педаль тормоза, и опять школьники…

Прошин ехал в парикмахерскую. Вчера, роясь в записной книжке, он наткнулся на телефон Ани, некогда продиктованный ему Козловским, и, решив подстричься перед защитой, позвонил ей. Неизвестно почему та обрадовалась, посулила сделать из него киногероя и сказала, что ждет в любое время.

Несмотря на утренний час, народу в парикмахерской набилось много. Алексей прошел мимо длиннющей очереди, с трудом узнал Аню, колдовавшую над чьим-то обреченно полысевшим черепом, и, мигнув ей, присел рядом, поглядывая то в окно — на тронутую печальной желтизной листву тополей, то в женский зал, где дамы с яйцевидными сушильными колпаками на головах сидели в ряд, напоминая инопланетян перед пультом космического корабля. Через несколько минут, спешно расправившись с поточным клиентом, Аня усадила Прошина в кресло и, наклонив его голову над раковиной, намылила ее вытащенным откуда-то из глубин тумбочки импортным снадобьем. Тут, вероятно, были тоже и свои тайны, и «свои» люди, и люди с улицы и, возможно, даже интриги, игры и прочая ерунда…

Под вой мощного фена Прошину было поведано о новом замужестве, о супруге-артисте, уехавшем на гастроли, о скуке, одолевающей покинутую жену по вечерам…

«Сейчас — домой, — размышлял он, машинально остря с ней. — Перекушу, переоденусь… Галстук надеть в полоску — он к костюму подходит преотлично».

— Так я тебя жду? — Она выпустила липкую струю лака на вмиг окаменевшую прическу. Бедро ее вроде бы ненароком прижалось к руке Прошина.

«Приехать к ней? — спрашивал он себя, глядя в зеркало на ее миленькое, смазливое личико. — Торжество-то отмечать не с кем…»

— К семи часам. — Он интимно улыбнулся, твердо уже зная, что никуда конечно же не поедет…

— Три рубля положишь в тумбочку, — шепнула она.

«Вот сволочь! — беззлобно поразился Прошин. — Без десяти часов любовник — и такие расчеты…»

Впрочем, прическа была великолепна.

«Домой, быстрее домой», — подгонял он себя, прощаясь, благодаря и уточняя час свидания, которое не состоится.

Около машины он обернулся на окна парикмахерской, увидел в глубине зала расплывающийся силуэт Ани и подумал:

«Собственно, наша последняя встреча. А только что мило улыбались, болтали, на что-то надеялись. Забавная ты все же штуковина, жизнь…»

До защиты оставалось два с половиной часа.

И через два с половиной часа он вошел в лекционную аудиторию института, куда уже стекались знакомые и незнакомые люди, причастные к последнему кону игры; развязал тесемки, развернув листы ватмана с чертежами узлов, схем и орнаментом формул и встал, облокотившись на кафедру.

Он сжато и очень уверенно говорил, шурша рулонами бумаги, и осекся лишь раз, вспомнив нечаянную утреннюю встречу на перекрестке. И лишь на мгновение…

Было тихо и скучно. В скрещении солнечных лучей, с трудом пробивавшихся через мутные оконные стекла, клубилась пыль, поскрипывали шеренги кресел… Кто смотрел на часы, кто в пространство; Бегунов бесцельно водил ручкой по бумаге, вычерчивая геометрические фигуры, и изредка кивал Полякову, единственному, кто то и дело испрашивал у него дозволения задать диссертанту вопрос и задавал его — с ядовитейше-добродушной интонацией и, всякий раз получив сухой и четкий ответ, садился на место, смущенно разводя руками. Схватку злодея-оппонента и умницы-диссертанта они разыграли превосходно но вскоре поняли, что вполне могли бы обойтись и без нее, — своими придирками Поляков только всех раздражал.

Второй оппонент — сонный седобородый старичок с перламутровым носом и склеротическими прожилками на щеках, в пенсне и академической тюбетейке — регулярно и благосклонно наклонял голову, видимо, не очень-то и вникая в суть доносившегося извне; третий — Таланов — грозно помалкивал. И, как только Прошин закончил, встал и, попросив у Бегунова слова, сказал:

— Красиво. Очень красиво… И чувствуется многолетняя, кропотливая работа, проведенная диссертантом… Но, прошу прощения… Я слабо понимаю практическую ценность работы, прошу прощения…

— Моя работа имеет конкретное значение для интегральных схем, внедряющихся в радиофизическую аппаратуру, — «на дурака» отчеканил Прошин фразу из поляковского сценария.

Смысл сказанного им дальше никто из присутствующих до конца уяснить не мог. Он и сам туманно представлял себе этот смысл, твердя зазубренные слова, Пространно ссылаясь на авторитеты и помня напутствие Полякова: «Выучи и дуй. Знаток микроэлектроники на защите будет один. Я. Но если Таланов и дока, то пусть попробует опровергнуть… Я, например, не смогу. Чтобы опровергнуть, надо всему нашему НИИ проверять эту брехню экспериментально».

Выслушав ответ, Таланов замычал, якобы постигая идею, и сел.

Слова попросил Поляков.

— Мне хочется отметить, — с чувством сказал он, — оригинальность диссертации. Имея под собой, фигурально выражаясь, чисто радиотехнический фундамент, она тем не менее выходит в область интегральных схем… Я возлагаю ответственность в вопросах радиофизики на более компетентных коллег, присутствующих здесь, но, что касается непосредственно микроэлектроники, нахожу работу диссертанта чрезвычайно серьезной и, главное, актуальной. Очень, очень интересно!

Все разыгралось превосходно: Авдеев смастерил превосходную игрушку, а Поляков придал игрушке значимость — будто выдал детский грузовичок за настоящий, убедив, что грузовичок так смотрится с крыши высоченного дома…

Проснулся и дедушка в академической тюбетейке.

— Ну, я скажу без обиняков, — важно осматриваясь по сторонам, начал он. — Честно скажу. Вот… Честно. Ничего я в работе товарища Прошина не нашел. Вот… Никаких погрешностей, никаких помарок. И поскольку, можете поверить на слово, я в состоянии оценить практическую ценность труда, то без обиняков скажу: ценность есть!

Бегунов приподнялся, обвел внимательным взглядом Прошина и Полякова, будто что-то хотел сказать им…

— Как научный руководитель, я считаю работу законченной, и… — он усмехнулся, — ничего не остается делать, как присоединиться к предыдущим ораторам.

Все мило и как бы понимающе заулыбались.

После голосования Прошин разродился благодарственной речью к руководителю, к оппонентам, отпустил несколько слов о своей неизмеримой радости при мысли о применении своего труда на практике, о скромном вкладе в науку во имя прогресса и так далее.

Он любовался собой как бы со стороны: веселые голубые глаза, загорелое лицо, белозубая улыбка. Голливудский супермен. А что? Чем плохо быть симпатичным суперменом? И тут ошарашивающая догадка обожгла его. А ведь игра-то все, кончилась! Осталось утвердить диссертацию в ВАКе — а ее утвердят, потому как прицепиться не к чему, — затем передать лабораторию Глинскому и заказывать билет в Австралию. Он выиграл. Но… дальше-то что, дальше?

Он растерянно смотрел на поднимающуюся с кресел ученую массу, идущую поздравлять его, бессовестного проходимца, на доску в меловых разводах, и стало ему вдруг до горечи и боли одиноко и грустно. Он пожимал чьи-то руки — сухие, потные, сильные, трясущиеся; видел перед собой плавающие улыбки, очки, седины, раскланивался в ответ на похвалы. И думал: «Дальше-то что, дальше?!»

А потом все исчезли, он остался в пустой аудитории один, сел в кресло, закрыл глаза и увидел перед собой сына, державшегося не за его руку…

«Доктор наук Прошин А.В., — мысленно констатировал он. — А дальше что? Дальше-то… А?»

— Вот и лето кончилось, — грустно сказала в коридоре какая-то студентка, прищурившись глядевшая в окно.

Прошину показалось, что он уже встречал ее… Но где? Когда?

И только выйдя из института, понял, что это была Ирина.

В проходной, на ватманском листе, пришпиленном к доске объявлений, он увидел фотографию начальника гаража в траурной рамке. Зиновий смотрел на него пусто и напряженно, и первой мыслью, пришедшей к Прошину, была та, что фотографирование для этого человека — процедура наверняка торжественная и мучительная; вторая мысль — что человек этот умер…

Он постоял, с отчужденным любопытством изучая лицо того, с кем сталкивался изо дня в день и с кем больше не столкнется никогда; затем представил на том же ватманском листе свою фотографию и, вздохнув, отправился к себе, гадая о новом начальнике гаража и о том, как сделать нового начальника другом-приятелем. В кабинете, в потемках спотыкаясь о стулья, он отыскал на полу вилку настольной лампы и с трудом попал ею в кружок розетки. Сумрак размыло по углам; стало тепло и уютно. Лил дождь. Мутно мерцал свет в окнах лабораторного корпуса, где около свинцово блестевших приборов появлялись и исчезали фигуры в белых халатах. И смерть Зиновия показалась Прошину такой же серой, будничной и скучной, как этот мокрый сентябрьский вечер. Он, конечно, жалел старика. Жалел за жизнь его — однообразную, трудную, протекшую в труде, войне, госпиталях, больницах, семейных заботах и снова в труде. Но главная причина жалости — или подобного чувства, коснувшегося его, — была та, что Зиновий и все люди, да и сам он, умирают, не узнав и тысячной доли о той планете, на которой жили, не объяв ее, не увидев прошлого и будущего, не найдя смысла, а крутясь в каких-то делах, хлопотах, дрязгах… И ведь как страшно — они умирают, а ничего не меняется: мир, как равнодушное зеркало, отразит лица прошедших, забудет их, и для великого этого зеркала равны все; и даже тот сильный, что способен разбить его необъятную сферу, не вымолит милости запечатлеться в ней на века, не устрашит, не ублажит Время, что катит волны свои никому не понятным путем, сметая всех, вся и все на этой Земле и обновляя ее обреченными на смерть.

Да, он сожалел о старике… И даже захотел позвонить, узнать, от чего тот умер, но на смену этому желанию пришло другое — выпить пепси-колы.

Он открыл бутылку и прямо из горлышка потянул колкую, трескавшуюся во рту жидкость. Он пил, слушал вполуха бодрые песни на волнах «Маяка», бессвязно думал о бренности всего живого, затем переключился на размышления об Австралии, об отпуске, начинавшемся с завтрашнего дня, и позвонить так и забыл.

Позади осталась размытая дождями дорога, ведущая от деревни к полустанку, длинные часы вагонной духоты и тряски, вокзал, очередь к такси… Позади осталось еще одно лето.

Жена стряпала на кухне, готовя поздний обед, уставшие внуки хмуро посматривали в пустые тарелки, расставленные на столе, а Лукьянов обессиленно полулежал на стуле, ощущая ломоту в спине, воспаленную боль в ладонях, натруженных ручками тяжеленных саквояжей, и отдыхал.

Завтра предстояло выходить на работу, и перед ним мелькали лица Чукавина, Ворониной, Глинского и изредка, словно ненароком, — лицо Прошина.

Что-то задребезжало и стихло. Потом снова задребезжало.

«Телефон! — подумал он с изумлением. — Это же надо так отвыкнуть…»

Звонил Таланов.

— Федор Константинович, — начал он без предисловий, — меня просили передать вам, чтобы завтра вы зашли на кафедру. Пятого сентября у вас первая лекция: вечерники, третий курс… Вы давно из отпуска?

— Только что.

— Вот как?.. Тогда могу сообщить новость: на днях я, имел э… честь присутствовать на защите докторской диссертации вашего начальника.

— Прошина?!

Ну да. Вы разве не знали, что он писал, э…

— Нет… То есть предполагал… Он защитился?!

— Без сучка, без задоринки! Я был оппонентом.

— И… как вам диссертация?

— Как вам сказать… Впечатление двойственное. То есть прошу прощения, э… в плане радиофизики дело обстояло очень опрятно; свою кандидатскую он использовал. Но все подведено к интегральным схемам. Представляете? Я просто голову сломал. Он утверждает, что в этом — практическая ценность работы, но, прошу прощения, доказательства довольно абстрактные, и если бы…

— Да постойте! — Лукьянов помолчал. — Давайте по порядку. В чем смысл-то? Кандидатскую я его знаю. Что он дальше навертел?

— Формирующая э… гамма-оптика…

— Ясно. Анализатор.

— Какой анализатор?

— Я так, про себя. А идея-то в чем, идея?!

— Дак и я о том же! В микроэлектронику он уполз!

— Он в микроэлектронике — как в апельсинах свинья. А кто из оппонентов?

— Поляков.

— Леонид Мартынович?

— Совершенно верно. Он-то как раз и высказывался в пользу.

— Стойте! А научный руководитель?

— Бегунов. Он же председатель ученого совета. Видите ли, Бегунову я, конечно, верю. А вот про Полякова, прошу прощения, мнения ходят разные и диаметрально противоположные. Да, между прочим, вы не знаете подробностей, как та девочка погибла? У нас говорят — утонула, а вчера слышал — током ее…

— Какая еще девочка?

— Ну, на кафедру вы с ней приходили весной.

— Воронина?!

— Вот-вот… Ну, такая… э…

— Она умерла?

— Вы разве… Вам не сообщили?

— Да как мне могли сообщить?! Где это произошло? В Крыму?

— На юге где-то. И давно.

Лукьянов отыскал глазами ботинки, буркнул: «Прошу прощения» и, бросив трубку, спешно принялся одеваться; влез ногой в башмак, потом растерянно чертыхнулся, заметив, что стоит в трусах; сбросил башмак, наспех натянул на себя первый попавшийся костюм и, проронив удивленной жене: «Вернусь часа через два!» — выскочил из дома.

Он не знал, куда идти. То ли к Глинскому, то ли к Чукавину. Все спуталось в голове: и чудовищный факт гибели Наташи, и ловкая диссертация, и снятая тема.

Он уже не шел, а бежал. Бежал к Прошину, чтобы… Он сам не знал зачем, но бежал, — толстый, лысый, в неушитых, развевающихся как флаги брюках, мимо людей, магазинов, памятников, киосков, ничего не замечая вокруг, ни о чем не думая.

…А вот и дом Прошина.

Лукьянов остановился около пешеходного перехода, только сейчас заметив, что идет дождь и он весь промок. Машинально провел рукой по голове, прилепив влажные волосы к лысине, и быстро, чтобы не успел погаснуть зеленый свет светофора, ринулся через проспект.

Тут, как назло, зеленый свет предупреждающе замигал и вспыхнул желтый. Машины взревели, он прибавил шаг и, когда уже до разделительной полосы оставалось несколько метров, увидел сбоку, в левом ряду, не сбавляющую хода машину — водитель, вероятно, думал, что пешеходы прошли.

Лукьянов бросился вперед, ощущая приближение тупорылого передка «Жигулей», услышал вой цеплявшейся в асфальт резины, как бы уклоняющуюся в сторону облицовку радиатора, фару… и сильный, упругий удар поднял его в воздух…

«Все», — подумал он и в следующую секунду почувствовал, как бешено катится по мостовой.

…Он лежал, зажмурив глаза и с лихорадочной радостью сознавая, что жив; затем приподнялся на локте и медленно встал. Саднило щеку. Тупо ныла рука. Левую ногу будто заморозили. Он посмотрел на костюм, увидел разлетевшиеся в клочья брюки и постепенно густевшее кровавое пятно на колене, окруженное лоскутами сорванной кожи. Шагнул. Ногу пронзила боль, и, вскрикнув до рези в груди, он вновь упал на асфальт.

С перекрестка прибежал озабоченный милиционер. Лукьянова довели до тротуара, из кафе вынесли стул и усадили его на стул. Он сидел, прижав носовой платок к кровоточащей щеке и с сожалением осматривая разодранные брюки; потом, внезапно для себя, сказал милиционеру:

— Дай закурить!

Прикурил от поднесенной из толпы спички и, мрачно оглядывая зевак, увидел перед собой водителя сбивших его «Жигулей». Совершая потерянные пассы руками, тот настойчиво порывался узнать, что у Лукьянова с коленом.

Лукьянов задохнулся от горечи дешевой сигареты и почувствовал, как его наполняет раздражительная усталость…

— Послушай… — спокойно глядя в лицо перепуганного автолюбителя, сказал он, — иди ты… — И, поморщившись от уважительного хохота толпы, закрыл глаза.

Водитель, горестно пристанывая, ощупал вмятину на капоте и челноком заходил вдоль собравшихся, прислушиваясь к разговорам.

— Красный свет… — доносился обрывок фразы.

— Ну конечно, красный! — взволнованно подтверждал он. — Конечно, красный, товарищи!

— Зеленый… — говорил кто-то.

— Я и говорю: зеленый! — кричал он с рыданием в голосе. — Я же и ехал на зеленый!

«Представитель вида „джинсы-дубленка-Жигули“, — подумал Лукьянов, и вдруг ему стало истерически смешно. — Ну, поговорил с Лешей? Объяснился? Да и о чем говорить-то? Об анализаторе? Но ведь не он его снимал. Диссертация? А почему он не имел права писать ее на основе работ, проводимых подчиненными? Наташа? И тут он наверняка ни при чем».

— Вы сможете встать сами? — услышал он голос и увидел возле себя парня в белом халате. Чуть поодаль стоял, мигая фиолетовыми огнями, фургон «скорой помощи».

— Смогу, — сказал он и щелкнул сырым, в коричневых подтеках окурком под колеса «Жигулей». — Но только позвольте свою молодую, сильную руку, чтобы не сверзиться на асфальт. Там очень жестко, неудобно; и к тому же сегодня выпали обильные осадки… Вот так, спасибо.

И, взглянув на высокий кирпичный дом, пошел к машине.

Как провести отпуск, Прошин не знал. Тухнуть в Москве не хотелось, но иного способа времяпрепровождения на ум не приходило. Разве рвануть на море? Но он шарахался даже от этого слова… Ехать куда-нибудь в горы тоже не лежала душа: лыжный сезон прошел, а альпинизмом и скалолазанием он, будучи прагматиком и человеком, влюбленным в жизнь, не интересовался. И в самый разгар дум, вылившихся в двухдневное лежание на тахте, раскладывание пасьянса и созерцание потолка, ему позвонил Андрей. Он разыскивал Татьяну. Уже неделю та не появлялась дома; звонок на работу принес ошеломляющую информацию: с работы она уволилась! — и на вопрос, где она, никто ответа не давал.

— Стерва! — скрипел зубами Андрей. — А ты, Лешенька, тоже гусь! Просил же… поговори с ней!

— Я говорил, — печально воздыхал Прошин. — Но что ей докажешь? — И, обогнув этот неприятный пунктик, он перевел разговор на актуальную тему прожигания отпуска.

— А ты на дачку ко мне съезди! — предложил Андрей. — Места чудные! В нескольких километрах от Загорска. Рыбку половишь, в озере покупаешься, сходишь в Лавру. Святые края! Как?

«А почему нет?! — радостно подумал Прошин. — Поживу один, на свежем воздухе… Грибы, озеро…».

— Еду! — согласился он.

— Тогда за свет заплати, — нашелся Андрей. — Давно не плачено. Но там немного. Рублей девять. Или двенадцать, не помню. Квитанция в шкафу.

— Сплошное разорение с тобой, — сказал Прошин.

И следующим утром он был в Лавре. Бродил по чистым аллеям, всматриваясь в истертые надписи на мраморе надгробий, любуясь разноцветным орнаментом трапезной, синими маковками Успенского собора, темно-зелеными крышами крепостных башен и наслаждаясь ласковой, непуганой тишиной, жившей здесь, за древними монастырскими стенами, — тишиной и мягким теплом бабьего лета.

Блестела позолота куполов в голубизне неба; чертили птицы над ажурной звонницей, тихо звучали шаги по тесаным, выщербленным плитам, и странно было от мыслей, что так же ступала по ним нога Рублева и Грека, Грозного и Годунова, Меншикова и Петра. И грустное, торжественное чувство сопричастности к этой земле, и ощущение дыхания истории, хранимой в источенном временем камне храмов, памятников, палат, отрезвляло от суетного, очищая душу, как при встрече с высшей, всепонимающей мудростью.

В Троицком соборе шла служба. Пел невидимый хор; чистые протяжные голоса певчих уносились под своды, замирая плачущей нотой под куполом храма. Тревожно пахло ладаном. Тлели возле алтаря огоньки лампад; потрескивали фитильки тонких оранжевых свечек, и скорбные тени молящихся дрожали, вытягиваясь и расплываясь в их трепетном свете. Черные кофты из плюша, платки, пыльные юбки паломниц; притихшая толпа туристов с сумками и фотоаппаратами; истовые стоны кликуш, потаенные усмешки безбожников.

«А все-таки для каждого бог свой, разный, — думал Прошин, внимая музыке голосов. — А в принципе — что бог? Совесть, тормоз, удерживающий нас от дурного страхом расплаты. Какой расплаты? И будет ли она? Кто знает. Но лучше, наверное, полагать, что будет. И как ни верти, а это оптимальный подход к вере. Усредненный, конечно, да… Но ведь и безмерно сложный в своей усредненности, ибо крайность всегда проста, и рьяный атеист парадоксально близок религиозному фанатику тем, что и тот и другой утеряли даже подсознательное ощущение тайны, неизменно стоящей за любым явлением, чувством, предметом, словом…»

Он вышел из монастыря. Большая, мощенная булыжником площадка перед воротами была пуста. Слабый ветерок с жестяным стуком волочил вдоль нее пыльные газеты и обертки от мороженого. Неподалеку гудел город десятками машин, мотоциклов, людей…

Темные прямоугольники теней легли под стенами Лавры.

— Ну, вот и все… — сказал Прошин в пустоту. — Посмотрели, погуляли… Теперь куда? На дачу? Угу.

На дачу он приехал вечером. Небо наливалось стремительно густеющей чернотой, и багровая полоска заката над крышами поселка угасала, как отлетевший от костра уголек.

Он вылез из машины и после душного ее салона будто разом окунулся в ключевую воду — до того чист и холоден был воздух. Заброшенный сад слабо шелестел опадающей листвой.

Издалека, застывая в воздухе, наплывал колокольный гуд.

В одной из комнат он нашел гамак, повесил его во дворе, залез прямо в джинсах и свитере в спальник и застыл в сладком ознобе, глядя на звезды. Ветвь черноплодной рябины, склонившаяся над лицом, щекотала висок бархатистым пушком ягод.

Он дотянулся до них губами, откусил одну и стал высасывать ее вяжущий кисловатый сок.

На небе огненным помелом полыхнул метеор.

«Желание!» — встрепенулся Прошин, но пока терялся в мыслях, что бы такое загадать, метеор растворился в черной бездне над головой, и момент был упущен.

— Не везет… Всю жизнь не везет!

Кусочек от ягоды застрял между зубами, и как Прошин ни старался вытолкнуть его языком, это не удавалось. Чертыхаясь, он выбрался из мешка, полез в карман за спичками, но кусочек выскользнул сам собой.

— Черт знает что! — высказался он, плюнув в темень. — Дача!

Он еще посетовал на свою нерасторопность, но тут понял: а что загадывать, что желать. Ничего и не надо.

Или надо так много, что мечтать об этом — как мечтать о бессмертии или еще о какой приятной, но неисполнимой чепухе из жанра научной и ненаучной фантастики.

Проснулся он в полдень. Было тихо, светло и холодно. Солнечные зайцы гуляли по заваленному опавшей листвой саду. Два будто вырезанных из желтой бумаги кленовых листа, подрагивая от ветра, лежали у него на груди.

С полчаса он поворочался с боку на бок, наслаждаясь уходящей дремой, запахом трав, круговертью сентябрьского листопада; смутно вспомнил метеор, застрявшую в зубах кожицу от ягоды; потом встал, умыл лицо в ледяной воде пожарной бочки и, позавтракав на сырой веранде, вернулся в сад.

Он ходил среди колючих кустов крыжовника, проросших высокой ржавой крапивой, ел сливы с морозным налетом на темно-фиолетовых боках и сочинял какие-то красивые стихи. А затем понял, что не сможет остаться на этой пустой и унылой даче ни минуты и что прожить здесь две недели без дел, риска, спешки — без людей, наконец! — не под силу. Вон стоит стол для пинг-понга, напарника бы сюда…

Или вообще — проснуться в том же гамаке, таким же прекрасным золотым утром с Ирой, поцеловать ее в холодную, свежую щеку.

— И вот так всю жизнь, — констатировал он с неприязнью. — От квартирного одиночества тянет придурка в дачное, от дачного — в квартирное; в компании ему подавай, чтоб одному быть, когда один — подавай компанию! Шизик закомплексованный…

Он снял гамак, бросил на заднее сиденье «Волги» спальник и выехал на шоссе, размышляя о том, как вечером, оставшись наедине с собой во вселенной своей квартирки, заварит зеленый чай с жасмином и будет камнем сидеть в кресле, отрешенно глядя из одного конца комнаты в другой, где, словно вросший в стену, светится сочными электронными красками чудо-ТВ с экраном метр двадцать по диагонали.

«Интересно представить жизнь вроде графика, философствовал он. — Ну, хотя бы отрезочек ее… Итак, ехал я отдыхать: прямая из точки ноль под острым углом вверх. Затем так называемый отдых: Лавра и дача — прямая, параллельная оси икс… Штришок, вернее. И обратно вниз?.. Ха. И неужели неправильный четырехугольничек — отражение части моего бестолкового бытия? А почему бы и нет?

Все мы функции. Линейные, нелинейные, элементарные, сложные. Важно — какого аргумента. А может, аргумент один — истина? И может, ищем-то мы то, что в каждом из нас? Кто-то сознательно ищет, кто-то бессознательно. Как я».

«Заткнись, — сказал Второй. — И не усложняй убогую свою простоту. Ты уголовник, негодяй… и зачем претензии на высокие материи? Хе, истину он ищет бессознательно! Не истину ищешь, а с жиру бесишься. О, глянь — оса о стекло бьется. И упорно, в одну точку. А взлети чуть выше — там, где окно приоткрыто, — и на свободе! Так нет же, не взлетит, будет долбиться, пока не расшибется, тварь неразумная. Опусти стеклышко, пусть вылетит…»

Прошин чуть опустил стекло, но полосатая черно-желтая шишечка, извиваясь, переместилась ровно на столько же ниже, продолжая нещадно жалить коварную преграду.

«Так и ты, — усмехнулся Второй. — Похоже… Бьешься, а все без толку. А истина в виде открытого окошечка — рядом! И истину эту, то бишь смысл жизни своей, ты, хе, бессознательно уже откопал, мил друг. Просто дура ты и того не понимаешь, что разный у всех аргумент и смысл разный. И только в сути своей он един, потому как смысл — это вечное удовлетворение неудовлетворенного. И ты нашел его. Он — игра».

— Но ведь шулерская игра, — шепнул Прошин. — Шулерская!

«Ага, — сказал Второй, — а тебе, значит, другую надо. Чтоб все порядочно. Тяга у него, хе, к порядочности… Как там у Гете по этому поводу? Перевираю по памяти: Я — часть той силы, что стремится к благу и вечно совершает зло. Дура. Я же говорю: дура! Не шулерских игр нет, сударь. Все они шулерские, ибо один надувает другого и кто-то всегда недоволен. И потому слушай мудрость мою и занеси ее на скрижали ума твоего и сердца. Не быть тебе иным, а коли негодяй, то и будь им, и не мучь себя, и не смеши меня своими метаниями. Тебе вообще-то что надо? Насчет истин и прочего мною разъяснено. Дальше дело обстоит просто: докторская в кармане, загранпаспорт тоже скоро там будет, так что осталось жрать и пить сладко, с красивыми бабами развлекаться, играть понемногу… Ну и все. А как помирать черед подкатит — тоже никаких проблем, хотя тут уж предстоит тебе, Лешенька, игра так игра!..»

Второй кончил говорить и пропал, оставив после себя горький осадок безысходности.

Дорога бежала под колеса автомобиля. Желтые факелы лиственниц вспыхивали в окне и, проносясь мимо, угасали; вдали за спиной. Над вершинами хмурых елей мутнело небо, готовясь обрушить на землю дождь.

И этот дождь пошел — первый осенний дождь, и тяжелые капли его защелкали по лобовому стеклу, по шоссе…

Ногтем Прошин выбросил осу из машины и прибавил скорость.

Вспомнил, как год назад, в последний день отпуска, ехал по этому шоссе, возвращаясь с лесной прогулки; вспомнил весь этот год, показавшийся ему таким же серым, как ненастный день за окном; серым, несмотря на голубизну индийского неба, лыжные спуски, мозаику крымских пляжей, мокрые улицы старого Лондона, напряженные дни побед и поражений, смерть Наташи, достигнутые цели… игру! Серым, угрюмым и равнодушно отходящим в прошлое, казавшееся сгустком таких же лет: исполненных и неисполненных желаний, чьих-то лиц, встреч, губ и ожиданий Нового года…

Он сидел у себя в кабинете и читал «Литгазету». Что-то там о наукообразном жулике, которого били-били, а он все выходил непобитым, и вот, стало быть, решили угробить его теперь этой статьей окончательно.

Жулик никакого восхищения в Прошине не вызывал, и даже странно становилось Прошину, как можно было писать статью об этакой безмозглой и наглой дряни; ну, подумаешь — зарвавшийся, везучий до поры дурак, взлелеянный себе подобными; а забреди он в их НИИ в нем бы разобрались в течение максимум двух-трех недель.

«Нетипично», — созрел у Прошина приговор.

И тут вошел Лукьянов.

— Пришел попрощаться, — сообщил он, осматриваясь. — Специально приехал. Хоть и на бюллетене. Все-таки на год расстаемся.

— О!.. Очень рад! — заулыбался Прошин, охваченный каким-то неприятным, сродни страху, чувством. — Очень! Что с вами? — Он взглянул на забинтованную голову заместителя и палочку в руках. — А, да-а! Я слышал: авария. В самом деле?

— Да, в общем-то, и не авария. Закономерность. Все произошло благодаря одному интенсивному гаду.

— Ага, ага… — закивал Прошин. — Да вы садитесь. Хотите пепси-колы? Последняя бутылка осталась.

— Не надо. Что это у вас за увлечение жидким азотом? — Лукьянов покосился на «торпеду», прижатую к стене сосудами Дюара.

— Ничего криминального. — Прошин, сохраняя куражливую улыбочку, сжимал и разжимал пальцы, — Смею уверить, никакого интереса в плане уголовного кодекса не представляет.

— Ну-ну, — усмехнулся Лукьянов. — Ядовитый вы человек. Да, вас ведь можно поздравить! Доктор наук, как же. Некто Таланов на днях восторгался вашими трудами.

— О, — милее прежнего заулыбался Прошин. — Это восхищение близорукого дилетанта. Не принимайте всерьез.

— Дилетанта… — вдумчиво повторил Лукьянов. — Так. А кто же из оппонентов был человек знающий? Ваш друг Поляков?

Лицо Прошина закаменело.

— Ну, хорошо, — сказал Лукьянов. — Не будем трогать вас за больные места. Дело сделано. Энное количество лет учебы, работы, затем час позора, и теперь вы материально обеспечены на всю оставшуюся жизнь.

— У нас идет какой-то странный разговор, — заметил Прошин, не поднимая глаз.

— Не странный, а неприятный, — в тон ему отозвался Лукьянов. — И потом это еще не разговор, а всего лишь прелюдия к нему. Разговор впереди.

— Может, все-таки промочите горло перед беседой? — Прошин галантно приподнял бутылку.

— Не надо. Я вот что хочу сказать вам на прощанье, враг вы мой… — Лукьянов сжал трость. — Мы с Пашей Чукавиным остались одни из нашего старого и очень дорогого мне экипажа. Навашин, Мухов, Авдеев, Наташа… Все распалось, рассыпалось… И всему причиной ты. Даже к смерти Наташи ты, по-моему, причастен. Ладно, — брезгливо махнул он ладонью на негодующий жест Прошина. — Пока здесь не кабинет следователя, так что сиди и внимай. — Он помолчал. — Итак, ты выиграл. Ты обыграл всех в игре, где против тебя не играл никто. И вместе с тем против играли все, потому что каждый был всего лишь честен и только.

— Это не вяжется с моим представлением об игре, — сказал Прошин. — Какая-то софистика.

— Может быть, — кивнул Лукьянов. — Но не будем влезать в заумные категории. Хотя бы потому, что более никаких игр-поигрушек не предполагается. Я просто-напросто объявляю тебе поединок.

— О, — поднял брови Прошин.

— Да. Как бы громко ни звучало. Поединок. Но не игру, так как играть с тобой надо твоей же колодой, а они плохо ложится мне в руку. Крапленая она, понимаешь?! И не верю я, что правда может восторжествовать, если одна ложь победит другую. Поэтому готовься не к подкопам, а к драке. Я остаюсь. Я — не Авдеев, видимо, плюнувший на все и отчаявшийся. Кстати, пришло мне от него письмо. То есть и не письмо, а решение анализатора. Любопытнейшее решение. И работу эту я восстановлю. А ты отдыхай по австралиям, ты много потрудился за этот год. Правда, исключительно в личном плане, но все-таки. Погуляй. А потом встретимся. Но знай: я не успокоюсь до тех пор, пока ты вместе со своими приятелями не будешь свержен с пьедестала. После этого — хоть в гроб. Мы ищем оружие против рака, но не ищем оружия против вас. А для вас также нужен и изотоп и анализатор. Я ставлю эту тему на разработку. Темы остались. И я с ними справлюсь. Все впереди. И твоя победа — победа перед поражением. Убежден. Запомни, зло наказуемо. Всегда. И если не людьми, то высшими законами справедливости. А у зла процветающего есть одна смертная хворобушка — оно истлевает изнутри. Ну, а сегодняшний наш разговор, это… как бы сказать… Гонг перед вторым раундом.

— Вы думаете, я не смогу послать вас в нокаут? — Прошин задумчиво почесывал щеку. — Во втором раунде? А, отрицающий невозможность существования белого без черного?

— Думаю, можешь, — ответил Лукьянов. — Но у меня больше шансов для выполнения аналогичной задачи.

Прошин, иронично кивая, с откровенной ненавистью смотрел на него. И вдруг явственно, стереоскопически увидел каждую морщинку, каждую рьггвинку на лице Лукьянова. И в ту же секунду словно одеревенел от парализующего оцепенения, не дававшего двинуть и пальцем; а фигура Лукьянова стала уменьшаться, блекнуть; Прошин уже не слышал его слов, а только чувствовал; чувствовал органически, как вокруг него растет плотный колпак некоего поля, деловито и спешно сооружаемый тем защитником из ушедшего детства, что удивительно и страшно превратился из доброго великана с отцовскими руками в маленького, энергичного карлика, хитрую бестию. Колпак ширился, креп, и Прошин подумал, что если сейчас стоящий напротив человечек бросится на него, то наткнется на прозрачное, как воздух, стекло, подобное броне, и будет отчаянно стучать слабыми кулачками по этому невидимому сферическому монолиту. И вдруг — поле пропало!

Паника охватила его, он вскочил. В кабинете никого не было. Над двором НИИ висело розовое, предвещающее холода небо. Прозрачное перышко месяца плыло, просвечивая сквозь рваные фиолетовые облака.

Прошин еще постоял, глупо кивая головой и затравленно усмехаясь, потом с остервенением скомкал газету и, отрешенно отпустив хрустящий ком бумаги, вышел вон.

«Вот сволочь лысая, — твердил он про себя. — Вот сволочь какая, а? И надо же так испортить настроение! — И, остановившись, подумал: — А если не принимать всерьез? Махнуть рукой?»

«Ты гляди! — предупредил Второй. — Махать рукой надо осторожно. Когда махаешь, на нее не обращаешь внимания и, в итоге, остаешься инвалидом. В зубья механизма может ручка попасть… Гляди!»

Второй был прав. Как всегда.

«Сегодня же надо предупредить Серегу, — соображал Прошин, залезая в машину. — Один остается. И вообще — с сегодняшнего дня все надо строить по-иному. Тихо. Выверенно. С оглядочкой. Или же отказаться. Нет. Отказаться — значит, отказаться от жизни. А жизнь — это игра? Точнее, игры. С перерывами для отдыха. Австралия и есть перерывчик. Каникулы».

Он нащупал в связке ключ от зажигания, вдвинул его в замок и представил, как сейчас поведет автомобиль. По-иному, чем прежде.

Осмотрительно, следя за теми, кто сзади, и за теми, кто впереди; постоянно готовый перекинуть ногу с педали акселератора на педаль тормоза… Даже на «зеленой улице». Впрочем, как раз на «зеленой улице» главное — хорошая реакция и тормоза. У него есть всё это. Он не ошибется!

Прошин повернул ключ и, даже не успев удивиться, почему не загорелись лампочки и не крякнул двигатель и ощутил резкую, как визг пилы, боль в запястье. Сработала «клешня».

Ему повезло. Во-первых, не пострадала нога — капкан, по счастью, вцепился в высокий каблук ботинка; во-вторых, он надел часы на правую руку, повернувшую ключ. Два изогнутых стальных клыка прочно держали кисть. Один, разбив стекло и разворотив механизм часов, уткнулся в дно крышки, другой глубоко вогнал браслет в руку.

Не торопясь, чтобы не запачкать дорогую материю кровью, он отвернул рукав пиджака; нажал потайную кнопку, ослабив хватку клешни, и, достав платок, туго перевязал рану на запястье.

И — рассмеялся.

Он смеялся долго, самозабвенно, как не смеялся ни разу в жизни. Смех этот пугал его; он был неприятен ему, этот смех, но все-таки он смеялся.

Уехать, не попрощавшись с Бегуновым, он не мог, хотя встречаться с отцом после того безобразного спектакля, что учинил ради исполнения своих желаний, было стыдно и боязно. Он прекрасно представлял себе эту встречу и разговор, имитирующий раскаяние, признание ошибок, и туманные обещания некоего исправления — лживый, пустой монолог, преследующий целью всего лишь внешнее восстановление равновесия в их пошатнувшихся, если не рухнувших отношениях; его воротило при мысли об этом свидании, где снова придется врать, а он устал от вранья! — но все-таки увидеть отца было необходимо, потому что дальше, что бы ни произошло, он, Прошин, будет спокоен, ибо унизится, выклянчивая прощение, и унижением своим оправдает себя, бросив подачку неотвязной, как изголодавшийся нищий, совести.

И он поехал.

Бегунов, открывший дверь, был одет в легкую пижаму; заросшая седыми волосами грудь проглядывала из нее; старенькие очки в металлической оправе сидели на кончике носа; рука сжимала газету.

— Не ожидал, — сказал он, отступая в глубь коридора.

Прошин вошел… И тут же исподволь почувствовал присутствие еще одного человека; инстинктивно насторожился.

«Лукьянов!»— пронеслась сумасшедшая мысль.

— Ты не один? — нервно спросил он.

— Не один. Сашенька, иди сюда. Смотри, какой дядя пришел.

— Из комнаты выбежал мальчуган лет трех: светловолосый, со смышленым, озорным лицом, увидев гостя, смущенно остановился.

— Привет, — сказал Прошин, жалко улыбаясь. — Зовут тебя, значит, Саша. А… — Что говорить дальше, он не знал.

— Сашенька, — Бегунов присел на корточки и взял ребенка за руки, — пойдем пить чай. Ты хочешь чай?

— Я в тувалет.

— Леша… — Бегунов беспомощным жестом поправил очки. — Мы тут… сходим…

— Я… пожалуйста… — промямлил Прошин. — Безусловно…

Вскоре они втроем сидели на кухне.

— Я не понимаю… — сказал Прошин, косясь на мальчика.

Бегунов не слышал. Насвистывая какой-то грустный романс, он разливал чай в потрескавшиеся фаянсовые кружки.

Прошин, не дождавшись ответа, хмыкнул, поднял с пола мяч и протянул его малышу. Тот вмиг откликнулся на игру, и через минуту мяч прыгал по кухне, а Сашенька с восторженными воплями носился за ним, покуда, поскользнувшись, не упал, угодив головой в ножку газовой плиты.

Прошин обмер. И в ту же секунду схватил ребенка, прижал к груди. Какое-то чувство, горькое, щемящее, оплаканное, вперемешку с испугом за мальчика, поднялось в нем.

Ребенок протяжно заплакал, выворачивая нижнюю губу.

— Балбес! Четвертый десяток, а балбес! — выговаривал Бегунов. — Ну-ка, дай его сюда.

В дверь позвонили.

Держа ребенка на руках, Бегунов встал и пошел в прихожую. Послышался женский голос, восклицания, восхищенный визг Сашеньки.

На кухню Бегунов вернулся один.

— Кто это? — спросил Прошин.

— Соседей сын, — хмуро объяснил Бегунов. — Попросили, чтоб посидел немного.

— Ты?

— А что такого? Парнишка славный.

— Я хотел поговорить с тобой, — начал Прошин. — Поговорить. — Он промолчал. — Я поступил подло с этой поездкой, я наговорил кучу мерзостей, но я просто не знаю, что со мной тогда происходило. Какой-то психоз, понимаешь.

— Что у тебя с рукой?

— А? — Прошин посмотрел на бинт. — Да с машиной возился, ключ с болта сорвался. Слушай, прости меня, ради бога, а?

— Хорошо. Забудем об этом.

— Теперь о моей диссертации, — продолжал Прошин повинно. — Я знаю: тебе было не по себе. В первую очередь — перед самим собой. Но ведь это единственная моя возможность попасть на нужную мне работу, я повторяю…

— Именно этим слабо утешаюсь, — сухо сказал Бегунов. — А вот приятель твой Поляков… этот меня поразил. И твое содружество с ним.

— Да какое содружество! — возразил Прошин проникновенно. — Я могу рассказать, какое это содружество, только при условии: между нами. Обещаешь? Ты знаешь, почему тогда сняли тему? Оказывается, у Антонова был фельетонист!

— Я знаю.

— Так ты в курсе? А… ну да. Так вот. Это как раз дело Леонида Мартыновича. И поступал он из следующих соображений: раньше у меня работал один парень. Коля Авдеев. Да ты его знаешь. И этот Коля, представь, открыл забавную штуку. Оказывается, больная клетка, затронутая, так сказать, изотопом, излучает собственную частоту. Ну, а мы-то ориентировались на частоту излучения изотопа!

— Любопытно.

— Слушай дальше. Как только Леня об этом узнал, то решил так: подослать газетчика, благо предлог для снятия темы был, а затем, под шумок, пообещав Авдееву златые горы, переманить его к себе. В итоге — мы с тобой в дураках, а он пожинает лавры. Но — заколодило. У Коли, случилась какая-то личная драма, он уволился, уехал, и, таким образом, в дураках остались все скопом. Ну, это дело я выяснил. Прихожу к Полякову. Тот: «Извини, давай забудем…» Ну, думаю, чего связываться? Тем более, что к чему Авдеев изложил Лукьянову, тот, кстати, сейчас этим делом занят… А с диссертацией. Поляков — да, помог… вернее, что навязал помощь. Я понимаю, все это мерзко… — И, почувствовав, что начинает запутываться: — В общем, это — моя последняя ложь. Насчет диссертации. И еще. Помоги Лукьянову.

— Я рад слышать от тебя эти слова. — Бегунов задумчиво приложил пальцы к губам. — Но как тут поможешь? Раньше-то вы где были? Ладно, посмотрим. Главное, чтобы ты понял: есть ученые двух категорий: одни при виде упавшего яблока думают: «В силу какого закона оно упало?» Для других закон ясен, — он в том, что яблоко полагается во что бы то ни стало слопать. Слушай, — весело морщась, прибавил он. — И как ты умудряешься есть лимон без сахара, целиком?

— Во-первых, лимон — не яблоко, — улыбнулся Прошин, выжимая сок прямо в рот, — а во-вторых, помню, как во времена счастливого детства я ходил в парк и садился на скамейку против оркестра. И ел. Лимон. У трубачей текли слюни — и слышалась такая музыка — коровы шарахались! Дело кончилось тем, что один из них не выдержал и надрал мне уши. Отец меня потом ругал.

Они рассмеялись, хотя Прошину стало как-то неловко от последней фразы. И, чтобы замять не к месту выскочившее словечко, он спросил с иронией:

— А ты думал, фельетониста-то я, да?

— Думал. Пока не узнал о твоем визите к Антонову.

— О, это был интересный разговор! — Прошин, посмеиваясь, болтал ложечкой в кружке. — Еще бы чуть-чуть, и мне пришлось бы искать новую службу.

— Ну, она и без того тебя ждет, — сообщил Бегунов. — Благодаря все тому же Антонову.

— То есть? — насторожился Прошин.

— То есть Далин уходит на пенсию, и в министерстве полагают, то ты примешь его дела. По приезде, конечно.

Прошин ошалело посмотрел на отца.

— Я что же… — пробормотал он, ощущая сухость удачи в горле, — что же — твой заместитель?

— Ну, не обольщайся пока, — сказал тот, — время покажет. Репутация у тебя, прости, не из лучших, и многие против. Я в том числе. Пей чай, остыл уже, наверное.

Прошин пил чай, не воспринимая его вкуса, и думал. Вот она, перспектива новой игры. И если он выиграет ее, то кончатся все махинации, гешефты, прочая мелочная чушь. Что, денег ему не хватит, что ли? Хватит. В крайнем случае — на его месте будет сидеть Сережа. Он поделится. И вообще — мальчик выздоровел.

— Так вот. — Бегунов мыл посуду. — Ты мечтал о большой административной должности, и когда она появилась — точка приложения всех твоих организаторских талантов, прошу тебя об одном: будь всегда таким, каким ты был в кабинете Антонова. Я информирован о вашей беседе. Понял? Далее. Кого ты оставляешь вместо себя?

— Лукьянова, — сказал Прошин механически и поправляться не стал.

— Что еще? — задумчиво проговорил Бегунов. — Хотел бы я тебе дать совет.

— Я слушаю, — почтительно сказал Прошин.

— Видишь ли, Леша. Ты — один. Женщины у тебя, конечно, есть и будут; но, привыкая к их мельканию, ты потеряешь веру в женщину. И прокукуешь всю жизнь: для себя и в себе. Поначалу оно вроде и ничего, но когда становишься стариком, нужным или что-то достать, или что-то устроить, но не нужным никому как человек, как близкий человек, это ужасное существование. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Не учите меня существовать, — мило пошутил Прошин.

— А я не учу, — вздохнул Бегунов. — Этой науке ты сам кого хочешь обучишь. Другое хочу сказать. Ты — эгоист. И за эгоизм свой поплатишься.

— Какие-то странные пророчества, — сказал Прошин. — Я почему-то не замечал за собой такого прущего во все стороны себялюбия.

— И не заметишь. Потому что эгоист не способен посмотреть на себя со стороны.

— Ну, это из разряда абстрактных теорем, — сказал Прошин. — Но — ловко.

— Теорем, аксиом, ловко, неуклюже. — Бегунов отвернулся, но вдруг обернулся к Прошину вновь и, опустив глаза, сказал: — Ты знаешь. С детьми мне не повезло. Так, может, хоть внуки будут. — Усмехнулся. — Полюбил бы ты кого, что ли… Или заставил себя полюбить…

— Я запомню твои слова. — Это был наилучший способ окончательно и оптимистически завершить все излияния старика. — А ты запомни мои. — Прошин сглотнул слюну и тут почувствовал, как неизвестно откуда к нему подкатила волна вполне натуральной нежности. — Ты не один. Я очень люблю тебя, папа. — И неожиданно для себя он обнял отца и первый раз в жизни поцеловал его колючую, по-старчески дряблую щеку. — А теперь мне пора.

— Пиши. — Глаза у того повлажнели. — Обязательно пиши. Если что-нибудь надо или там.

Перепрыгивая через три ступеньки, Прошин сбежал к машине.

— Ерунда, — шептал он, чрезвычайно довольный. — Чушь. Одиночество — не кара. Одиночество — это наслаждение для сильного человека, то, что необходимо сильному!

А слабые пусть тешатся иллюзиями друзей и жен, привязанности и любви. Слабые… Мне же не нужен никто!

Я сам за себя! Обидно одно: всю жизнь я лгу. И не только дядям и тетям, но и себе! Я словно запрограммирован приносить зло. Почему? Или так надо кому-то? Но тогда пусть этот, кому так надо, даст мне свободу… от себя!

«А разве интересно быть роботом? — вмешался Второй. — А? То-то. Зачем, знаешь, помучиться иной раз просто-таки полезно. Духовно растешь! Да и грехи искупаются. Другое дело, если папаша прав и тебе разонравится Игра, тогда вот. Муки-то от нее…»

— И что же тогда? «Сам не знаю».

— Ты ведь меня всегда утешал… «А мне надоело».

— Ну так я могу сказать тебе, что будет тогда! Тогда ты заставишь меня и влюбиться, и жениться, и даже видеть смысл в детских соплях и штанишках. Вывернемся! Я не из породы стреляющих себе из пистолета в рот!

«Ну и ну, — сказал Второй, исчезая. — Глядите, какой оптимизм! Впрочем, что ж, одобряю».

Нет, он не верил, что Игра прискучит ему. Ведь игра — это жизнь, а значит, она тоже вечна как в сути своей, так и в своей новизне. И недаром говорят: жизненный горизонт. Или иначе — горизонт игры. Он есть. И пусть сейчас этот горизонт гладок и пуст, как иссохшая даль предвечерней степи, плевать! — один шаг, и цели вновь замаячат! на его убегающей в безызвестное кромке. Цели, недосягаемые для слабых! А он умеет идти к ним, и отрезки его путей — ломаная дарованной ему жизни.

Телефон стоял на чемодане. Символически.

Звонок.

— Леша, привет, — растерянно заговорил Глинский. — Я не понимаю юмора. Ты сказал, что начальником лаборатории буду я, а назначили Лукьянова.

— Прости, старик, в верхах сочли по-иному.

У Глинского слышалась музыка, женский смех, гомон гостей.

— Вот как? Ну, когда уезжаешь-то?

— Завтра утром.

Сергей молчал. Прошин тоже. Да и о чем им было говорить?

Прошин аккуратно положил трубку на кнопочки новенького телефона.

Звонок.

— Алло?

— Андрюха?! Здорово! А я только собирался…

— …тебе позвонить. Я так и поверил. Слушай, Леха, у меня неприятности… Эта дура развелась со мной и отчалила куда-то на Север!

— И правильно.

— Что правильно?

— Что развелась. И уехала работать в условия крайней северной романтики. А чего тебе волноваться? Она что, взяла деньги, вещи?

— Ты рехнулся! Какие вещи! Ты не понимаешь… Моя работа, карьера…

— Я завтра уезжаю.

— Знаю. Леха, может, вернуть ее как-то? Хотя — глупость! Я просто в отчаянии.

— Сочувствую.

— Дура она, дура! Ладно… Ты пиши… как там, чего.

— Непременно.

— Ну пока…

Звонок.

— Ты просто неуловим, старина! — раздался бодрый баритон Полякова. — То занято, то никто не подходит.

Еле дозвонился.

Прошин безмолвствовал.

— Я вот по какому делу, — начал Поляков, несколько конфузясь. — Ты достал то, что я просил?

— Не достал, — сухо ответил Прошин. — И достать не смогу. У меня ничего нет. И не было. То, подаренное мной, — жест, необходимый для твоей заинтересованности в моей диссертации. Блесна.

Не более того. А завтра я уезжаю в Австралию. На год. И отъезд, кстати сказать, готовился давно.

Он не испытывал жалости. И неудобства не испытывал. Разве любопытство — что тот ответит…

— Та-ак, — протянул Поляков. — Ясно. Облапошил. Ну, что же, спасибо за откровенность. Какая же ты сволочь… Впрочем, что это я? Все логично — вор у вора дубинку украл. Но мне тебя жаль, старик. Жаль. Знаешь, я бы помог тебе с диссертацией и так, потому как ты мне близок, что ли? Тебе, вероятно, не понять такого.

— Почему же. — Прошин вспомнил Глинского. — Я могу понять. И, если твои слова правда, тогда действительно прости и помилуй. Так уж вышло.

— А все-таки ты дурак, — вздохнул Поляков. — Решил в одиночку! Провалишься! Точно. Поэтому я не слишком на тебя и обижаюсь, хотя, когда продают свои, это нехороший симптом.

— Я на распутье, — тихо сказал Прошин. — Или — пойду один в толпе честных людей, что вряд ли. Или — мы встретимся. Я принесу повторные извинения, отдам долг. Посмотрим. А сейчас хочу просто отдохнуть годик. Ну, а история сегодняшним днем и годом не кончается.

Он говорил, но верил в свои слова лишь наполовину. Его постигало предчувствие иной жизни, которую невозможно предугадать и запланировать. Что-то — и не Второй! — твердило ему, что все будет иначе. Как? Он не старался изобретать варианты. Лень. Что будет, то будет.

— Ну, поживем — увидим, — сказал Поляков. — До встречи. Или же — до свидания. Да, скорее — до свидания, новоиспеченный доктор наук.

Звонок.

— Мне… Алексея…

— Вы с ним имеете честь говорить.

— Здравствуйте. Это… Ира. Ира… Вы меня помните?

— Ира… A-а, Ира! — протянул он вспомнив ту, право с кем идти под руку мечтал завоевать любым подвигом. — У вас же не было моего телефона?

— Да… Я искала вас… Я не думала, что найти человека так трудно…

— Вы вышли замуж? — спросил он утвердительно, хотя понял — нет.

— Нет. Вы имеете в виду Бориса?

— Бориса. Арамиса, не знаю.

— Бориса. Вы заступились за него… Тогда, у кинотеатра. Я видела… Я не успела за вами, вы исчезли в переулке, как привидение… Мы могли бы сегодня встретиться?

— Вы в меня что, влюбились?

— Да, я в тебя влюбилась.

— Поздно…

— Ты женат?

— Да не то чтобы женат…

— Невеста? Я остановлю часы.

— Какие часы?

— Ты так шутил.

— А ты не поняла юмора, как только что изволил выразиться приятель моей буйной молодости.

— Я поняла его сейчас.

— Вот что, Ирочка. Завтра я уезжаю. Далеко и на целый год. Позвони мне через год. И мы поговорим. А не позвонишь — значит, не стоило встречаться сего дня.

Звонок.

— Вадима Люциферовича, — интеллигентно сказал пьяный далекий голос.

Прошин ответил, что подобает, и положил трубку. Больше телефон не звонил.

Он шел из ванной, закутавшись в теплое махровое полотенце: разорвал зубами целлофановый пакет и вытащил из него купленную в Лондоне рубашку — предмет укоризненных восклицаний Кларка; надел ее — белую, невесомую, расшитую нежно-зелеными листочками, неизъяснимо приятно пахнущую свежим бельем, на разгоряченное тело — и, вытирая холодные, мокрые волосы, подошел к окну.

Падал первый октябрьский снег — сырой и вязкий, сменивший беспросветный дождь. Над сиреневыми улицами золотисто мерцали фонари. Было по-ночному тихо и спокойно. И тут он вспомнил, как год назад, приехав с работы, так же смотрел в окно на эту же сырую улицу, но только фонари горели тускло, жизнь казалась безрадостной, небо Индии осталось позади, а впереди виднелась беспросветная завеса будней. Теперь она сорвана, теперь она позади, а впереди небо Австралии — голубое и приветливое, и жизнь впереди такая же, как это небо, пусть никогда не виденное им! Все равно такая же!

Только Лукьянов… После разговора с ним что-то надломилось… Или пройдет?

— Постой-ка… — произнес он. — Двенадцатого октября я приехал из Индии, тринадцатого через Дели уезжаю в Австралию! Так ведь год прошел! Ровно год! Итак, сегодня праздник! Новый год! Он у меня не в декабре… У меня свой календарь. Ах, шампанского нет жаль!

В пустом холодильнике вместо шампанского нашлась бутылка ананасового ликера.

Он налил полный фужер, торжественно чокнулся своим отражением в зеркале и мысленно — с то ли радостно, то ли ехидно скалящим зубки карликом, а затем, сделал маленький глоточек, размазал ароматный тягучий напито по нёбу, блаженно закрыв глаза от мягкой щекотки спирт в горле.

На душе стало спокойно, и его охватило щемящее чувство высоты, как от взлета на чертовом колесе. А тело был чистым, мех кресла густым и теплым, одиночество безмятежным. И он невольно начал напевать что-то физкультурно-задорное.

По телевидению транслировали международный хоккейный матч.

На бело-голубой — как воображаемое австралийское небо — лед выезжали хоккеисты, на ходу застегивая шлемы, и пестрый стадион ликующим ревом встречал их предвкушении увлекательного поединка.

— Во у кого жизнь-то! — сказал Прошин громко. У хоккеистов! Во жизнь… Игра! О!

…Он сидел около телевизора, игрок, наблюдающий за игрой других, и видел завтрашний день, видел, как от сырой взлетной полосы отрывается, убегая от осени, тускло блестящая металлом акула самолета и, разрезая воздух плавниками-крыльями, ложится на курс в страну океанов, морей, солнца и эвкалиптов. Все будет отлично! Все! Такси подъедет в срок, самолет не завертится подбитой рыбой и не рухнет со смертным воем турбин и людей на бугристое дно Гималаев, а в Австралии не будет дождей…

Черный пятак шайбы колыхнул сетку ворот. Затанцевал на коньках наш нападающий; упавший вратарь сокрушенно смотрел на пораженную цель ворот.

Прошин задохнулся от непонятного ликования, стукнул рукой по колену и легонько вскрикнул от боли.

Слюдяная корочка засохшей крови на запястье отлетела, и на месте раны розовел сладко ноющий шрам. Он помял корочку пальцами, бросил ее в пепельницу, осторожно потрогал нежную кожицу, затянувшую пульсирующие извилинки вен, и подумал, что боль от заживающей раны тоже чертовски приятная штука.

Эпилог

Сон…

Какой замечательный сон! Когда-то давным-давно он видел его, и вот теперь — вновь… Тополиный пух, звон трамваев, бьющее в глаза предзакатное солнце, рука отца.

Пропал сон. Вой тормозов, скрежет металла, хруст стекла, и занавес сознания, на секунду приоткрывший расплывчатые пятна ошеломленного лица шофера, потолка, мелькнувших в окне то ли деревьев, то ли холмов, в тот же момент закрылся; визг, грохот и лязг пронизали его, потом пыхнуло болью в спине; в голове будто разорвалась граната и рассыпалась сотней огненных осколков, плавающих и гаснущих в наступившей ночи. А когда погас последний из них, он почувствовал, что ночь растворяет и его…

В первый же день, как только пришел в себя, он вызвал телеграммой Романа.

— Рома, — прошептал он, высвобождая из-под одеяла руку и улыбаясь. — Садись! Я так ждал тебя, так ждал! Черт подери, у меня самые крупные неприятности, которые только могут быть. А ты… как ты постарел, Рома… Ну да, ведь столько лет… Слушай меня. Слушай внимательно! Во-первых, сними перстень у меня с руки. Так. Передай его моему сыну. Найди его, Рома. И передай. Вместе с письмом… Оно на столике. Дальше. Езжай в Троице-Сергиеву лавру. Поставь там свечку. За меня. Я прошу… Рома… — Он яростно мотнул головой.

— Я только сейчас понимаю, как глупо промотал жизнь! Что я после себя оставил? Ничего! Кем был? Мерзавцем! Слушай, а ты… ты… надеешься сделать тобой задуманное?

— Вряд ли, — тихо сказал Роман. — Это трудно.

— Но у тебя есть время! — прохрипел он, — Время! Знаешь… а может, ТАМ — тоже жизнь? Ведь как доказать, что ТАМ — нет?..

— ТАМ может быть иное измерение…

— Ха-ха-ха… Там так или иначе иное измерение. Ладно, Рома, этот вопрос нам вроде не выяснить. Ну, а что мне делать ТАМ? ТАМ нет ИГРЫ. Вот это аксиома. ИГРЫ ТАМ НЕТ!

— Не в ней смысл.

— Ну, это кому как. Но какая обида! Какая обида! Не смог какой-то дурак сладить с телегой — и нате! Хотя… раньше ли, позже… что изменилось бы для меня в этой жизни? — Он неуклюже вытер слезы гипсом. — У меня к тебе просьба, Рома, главная! Поживи пока у меня дома… немного! Здесь работает один врач… Он провожал тебя ко мне… Так вот. На днях он привезет тебе длинный, похожий на ящик, гроб. Впрочем, это и есть гроб… Тьфу, мысли путаются… В ящике — металлическая торпеда. Холодильничек на жидком азоте. Автор конструкции — ваш покорный слуга. Десять лет вычислял… Две недели холодильничек проработает… Перевези эту штуковину в горы. Я знаю там одно… подходящее местечко…

— Я тебя понял…

— Я договорился с врачами. Меня не будут вскрыввать… Бр-р, слова-то какие… Деньги, все мои деньги твои. Их много. Пакет с инструкциями и всякими бумагами тебе привезут…

— Если все выйдет, — сказал Роман, глядя на Прошина в упор, — то все равно знай: ты будешь другой…

— Э-э, — грустно ответил Прошин, — а когда мы привычно просыпаемся каждое утро, те ли мы? Вчерашнее «я», реальное вчера, сегодня — абстракция… Но даже если буду другой… это же лучше. Не оказаться бы только в роли музейного мамонта, ха-ха. Прощай, Рома.

— Рома.

Роман обернулся, стоя в дверях…

— А поезд-то мой ушел, — сказал Прошин с горьким смешком. — Уше-ел!

Он жил еще два дня и две ночи.

В первую ночь в нем умер Второй, и он лежал какой-то спокойный, молчаливый и просветленный. Под конец второй ночи, когда мутный луч октябрьского рассвета скользнул по палате, легонько коснувшись его щеки, умер он сам.

Утро, холодное и солнечное, прервавшее беспросветье осенней непогодицы; утро, когда, будто взявшись за руки, зима и лето в согласии прошли по улицам города; утро, пронизанное светлой грустью и неясной надеждой, верою в жизнь и неизбежностью смерти, застыло над миром людей.

А потом начался день.

1975–1980

Перекресток для троих

Повесть «застойных» лет

Игорь Егоров

Проснулся я рано, хотя за последние полтора года мог спать до «каких влезет». Но я торопился жить. Те, кто был в армии или в тюрьме, поймут меня без труда.

Встал. Мягкая подушка, стеганое одеяло… Блаженство. Даже госпиталь ни в какое сравнение не идет, хотя больничная кровать после казарменной попервоначалу мне тоже показалась чем-то вроде райского ложа.

В госпиталь я угодил по собственной дурости: врач, инспектировавший нашу роту, спросил, щупая мой живот: «Жалоб нет?» Я сказал, ради хохмы, кажется, будто болит в левом боку. «Часто?» — «Часто». — «Та-ак!» Врач, как выяснилось позже, был окулист. И, видимо, сознавая свою некомпетентность в области внутренних дел человеческого организма, решил подстраховаться, благодаря чему через три дня в роту прилетела радиошифровка, и я в приказном порядке угодил в госпиталь. На обследование. С подозрением на хроническую дизентерию, которая, как мне разъяснили компетентные лица, зачастую протекает без видимых расстройств в интимных отправлениях.

Разъяснения подобного рода я воспринял критически, диагноз категорически опротестовывал, но мне приказали не рыпаться и упекли в инфекционное отделение. Месяц сидел под замком. Уколы. Лекарства. Тоска. Если бы не медсестра, вообще бы увял от скуки. Только медсестра верила, что я здоров. Потом сообщили, что вылечили, и отправили для дальнейшего прохождения службы. Но это — дела минувшие…

Я долго стоял у окна, созерцая с десятого этажа панораму родного микрорайона: однообразную пустыню серых коробок зданий и хилых саженцев, черными раскоряками торчавших на зимней, покойницкой белизне условных газонов. Затем перевел взгляд на стул: там висела новая темно-синяя рубаха, поверх нее — рыжие, в мелкий рубчик вельветовые штаны, поверх штанов — пушистые, сшитые концами носки — все только с прилавка.

Это постаралась маман. Маман моя — прелесть. Да и папаша нормальный мужик. Оба — переводчики. Мать — с английского и на английский, отец — то же самое, только по-испански.

Вспомнился вчерашний вечер, встреча, когда в шинели я ввалился в родимый дом: ахи, поцелуи, праздничный, пусть и наспех собранный стол: бутылка мадеры, салаты, огурчики, икра… Папашины наставления, недоверчивый взгляд его поверх очков: ты должен чего-то такое… короче, чтоб не пришлось краснеть, прочая ерунда… Он меня всю жизнь наставлял на путь истинный. И вроде наставил: окончил я вечернее отделение радиофака, стал инженером, отслужил вот и в армии, и анкета моя никакого злокачественного интереса у закаленных жизнью и подозрениями кадровиков вызывать не должна. С кадровиками же предстояло столкнуться в ближайшее время, поскольку главным вопросом для меня сейчас был вопрос трудоустройства. Идти на прежнее место не хотелось, необходима была перемена, вообще после армии влекло к новой жизни, но новая эта жизнь представлялась покуда расплывчато. Что касается прошлого места службы, то было оно в принципе ничего: трудился в конструкторском бюро, в лаборатории, проектирующей запоминающие устройства, то есть магнитофоны. Но, конечно, не для «Йес, сэр, я кэн бугги-вугги» и монологов комиков, а для записи цифровой информации. Начальник у нас был демократ, толковый малый; коллектив дружный — ни дураков, ни склочников, но угнетал фон — бесперспективности полнейшей… Насчет фона папаня мой жизнерадостный выдал как-то: пиши диссертацию. Ну да, совет слепого дальтонику. Во всем КБ, а это пятьсот человек, только десять кандидатов и два доктора — директор и первый зам. Нет, безусловно, можно поставить себе цель стать шишкой в науке или же где-либо, напялить шоры — и вперед, сквозь грозы и препоны к исполнению престижного желания. Но мне такое дело не по душе. Мне даже смешно наблюдать за этакими целеустремленными экземплярами — всю жизнь в шорах прут, потом становятся теми же директорами КБ и думают, что познали смысл жизни и стали пупами мироздания. А после — в гроб, и ничего — ни от них самих, ни от их исполненных вожделений. Нет, я не против целеустремленности и карьеры, просто все должно быть естественно. Как дыхание. Без фанатизма и потуг. Короче, в настоящий момент я хотел интересной работы. Но где ее искать, не знал. И пошел в ванную.

Долго стоял под теплым душем, балдея от сознания того, что это сито над головой — теперь банальное удобство. Канули в прошлое субботние банные дни и ржавая ледяная водичка из латунных краников казарменной умывалки, пропахшей табачным перегаром, дешевым мылом и потом.

Растерся. Взял бритву, воткнул штепсель в розетку. Дух, именуемый электричеством, мигом вселился в пластмассовую обтекаемую коробочку и зажужжал, затрещал маленькими ножничками, освобождая меня от суточной щетины. Затем попил чайку, вяло думая о работе. О деньгах, вернее. От армейских остался червонец, еще червонец — от щедрот родителей, лежал под носом, прижатый хлебницей. В комнате, в вазе, было еще сто рублей, но только на тот случай, если попадется приличный костюм, так что эти деньги широкой покупательной способностью не обладали. До армии у меня имелось рублей триста, но трудовые эти сбережения я умудрился прогулять за недельку до призыва в ряды — с отчаяния, так сказать. Собственно, и не жалею… Но, понятное дело, монеты сейчас бы не помешали. Итак, двадцать ре… Повисеть на шее папы-мамы несколько дней, конечно, не грех, но со службой тем не менее надо определяться в ударном порядке.

Покопавшись в шкафу, я отыскал шубейку, шапку; подумав, напялил на себя теплые шерстяные кальсоны, и это был грамотный поступок — зима прямо озверела: красный столбик в градуснике за окном примерз к отметке 30.

Пошел в гараж. Гараж — моя личная собственность. Наследство от деда. Теплый кирпичный бокс в ряду себе подобных. Дед мой был заядлый автомобилист. Страстишкой своей он заразил и меня. Раньше мы вместе жили: дед, папаша, мамаша и я. Родители к автомобилям относились индифферентно — так, как к средству перемещения в пространстве без давки, и не более того, а я и дед ковырялись с машиной неутомимо и вдумчиво, как бобры на плотине. На этой почве я и в автодорожный институт поступал. Но не попал. И вот, стало быть, окончил радиофак. Но отслужил как водитель. Дед покойный завещал мне и машину. Машина по нашим временам — реликтовое чудовище, вскоре должное перейти в категорию раритетов. Марка — «победа». Аппарат, безусловно, неказистый, но это — танк с высочайшей степенью надежности, к нему хоть колесо от телеги ставь — поедет!

Я перелез через железнодорожную насыпь — вдоль нее гуляла поземка — и, проваливаясь по щиколотку в сухой как порошок снег, спустился к воротам гаражного кооператива.

Снег возле моего бокса был расчищен. Это постарался папаня в ожидании приезда демобилизованного воина. Молодец.

Открыл замки. Реликтовый танк «победа» тускло уставился на своего мучителя двумя глазницами ветрового стекла, угловато разделенного перегородкой. Да, кар в стиле бесспорного «ретро».

Папаня клялся, что каждые две недели проворачивал, согласно моему завету, коленвал и ухаживал за аккумулятором — заряжал и так далее. Он вообще-то в технике ни бум-бум.

Я накачал баллоны и снял машину с козел. Антифриз был в норме, масло тоже. Аккумулятор не дышал. То есть абсолютно, я даже накоротко замыкал клеммы — ничего, ни искорки. И сухой, как стеклянная банка с чердака. Кранты аккумулятору. Дозаряжался, папаня!

Сел на стул. В гараже было тепло, сухо, пахло маслом и краской. «Победу» обволок изрядный слой пыли — будто машина только с луны. Встреча с прошлым. Странность узнавания привычной сути. Я вдруг остро и впервые до конца понял: вернулся!

Марина Осипова

Сварила кофе крепости убийственной — пить страшно. Пока этот яд остывает, смотрю в окно, вижу, как выходит из подъезда муж и, поднимая на ходу воротник, спешит к метро. Поторопиться ему не мешает: через полчаса начало утреннего спектакля, он в главной роли. Вечером, когда муж вернется и, вероятно, так же будет сидеть у окна за чашкой кофе, в театр побегу я. Думаю: два года в одном театре и ни единого спектакля, где бы играли вместе. Что это? Принципиальное решение режиссера разобщить актерскую семью в процессе производства во благо искусства? Если так, то, может статься, режиссер прав. Трудно представить, как бы я и мой муж Саша были в состоянии сыграть, скажем, влюбленную пару (по пьесе, кстати, так оно и есть) после сегодняшнего утреннего скандала. Ненавижу скандалы. Утренние — особенно, в них все от эмоций и ничего от логики. Заспанные, вялые, с критической оценкой жизни (утро, оно мудрое, гласит пословица), мы вмиг находим повод для склоки, например: раковина набита немытой посудой — это моя вина, или сломана розетка, холодильник потек, продукты испортились — это вина мужа, и начинаем каркать друг на друга непроснувшимися сорванными голосами, постепенно припоминая прошлые обиды и недочеты — каждый свои обиды и недочеты другого. Генеральная схема! Отбушевавший только что скандал основывался как раз на раковине.

Пью кофе, обретая ясность мышления и вместе с ним успокоительный вывод: ссориться, конечно, надо реже, но бесконфликтность, что ни говори, — утопия, люди для конфликтов и созданы. Да и жизнь — вечный конфликт всего сущего между собой. Что же касается искусства, достаточно того, что оно — отражение жизни. А, в сторону философию! Мужа я люблю, он меня, кажется, тоже, остальное приложится.

С завтраком кончено, начинается операция под кодовым названием «зеркало и женщина». Слава богу, пока процедура эта особенных косметических ухищрений не требует. Пока. А чему быть после? Вопрос, вгоняющий меня в уныние беспросветное. И обоснованное. Беда во внешности, в том козыре, что, став битой картой, сведет всю мою игру к проигрышу разгромному. Имею в виду игру в театре, кино, но подразумевается под ней жизнь. Моя жизнь. Вот, пожалуйста, конфликт. Красоты и течения времени, жизнь убивающего. Сегодня какое-то философское утро, в самом деле — мудрое. Сплошные каламбуры.

Смотрюсь в зеркало. Ну, ничего так — глазки, губки, овал лица… Редкостной красоты в себе не нахожу, хотя твердят, что красива я именно что редкостно. Всерьез об этой уникальной моей смазливости разговор зашел на киностудии, куда притащили меня прямо с дипломного спектакля. У них установка была: найти красавицу и чтобы обязательно редкостную. И вот, стало быть, нашли. Повезло. В первую очередь повезло, естественно, мне, поскольку играла не красоточку и даже не редкостную красоточку, а ту большую роль, о которой отвлеченно мечтают актрисы в час тоски, одновременно и обреченно сознавая, что в жизни так не везет. Итак, подфартило, был звездный миг славы: интервью, приглашение в театр, узнавание в глазах прохожих… Собственно, все это не в прошлом… Наоборот! Сейчас все видят во мне первую героиню. И иного усматривать не желают. Что значит — перестаралась. Теперь имеется ярлык — характерная актриса. Нет, предложений полно, но каких? Принцесса в фильме-сказке, устроит? Нет? Тогда — прелестная мадемуазель в эпизоде сериала о событиях века минувшего. Не нравится это — еще три сценария: два о проблемах сельского социалистического хозяйства и его кинодостижениях, один — что-то в стиле «любовь-кровь» из конверта с эмблемой очень периферийной киностудии. Вывод прост и неутешителен: серьезные режиссеры заниматься со мной не хотят. В театре наш главный мне напрямик сказал: «Не обижайся, Марина, но тебя я взял по принципу „авось сгодится“. Про запас. Одну роль дам, однако считай, в нее ты просто вписалась. Ты способная девочка, но с тобой трудно, у тебя изъян — слишком красива. Это называется: внешность актрисы. В прошлом веке тебе бы блистать, но сейчас иные критерии. Нужны живые люди. Реальные. И чаще рожи нужнее, чем лица. Пойми, ты можешь превосходить по внутренней своей глубине десяток этих рож, взятых вкупе, но режиссеру мороки с тобой все равно однозначно куда больше. Так что так: вот тебе роль, будь при деле, снимайся и жди перемен. А лучше — ищи их». Словом, дальше — твое личное горе. Что ж, спасибо главному и на том. Спасибо за роль, спасибо за правду. Ждать перемен — это, я давно поняла, бесполезно, если их ждать, они всегда к худшему, а вот насчет того, чтобы искать, — занятие перспективнее. Во всяком случае, напроситься на пробы в хороший фильм мне удалось. И, что примечательно, фильм комедийный. Если со своей физиономией прорвусь в комедию… держитесь, маловеры, за бока! Но это мечты. Конкуренты слишком сильны естественными, откровенно комедийными признаками своей наружности, и по сравнению шансы мои колеблются где-то возле нуля. Однако — посмотрим. На этом вопросе день сегодняшний должен поставить точку.

Смотрю на часы, и вдруг издалека доходит ошеломляющее воспоминание: радио! Вот-вот должно быть начало записи! Забыла! Ведь убьют же! Господи, как прав муж в претензиях относительно расхлябанности его дуры жены! Надеваю дубленку, сапоги, запихиваю в сумку ключи, кошелек… Ах да, еще паспорт!

Мелькает: Радио. Киностудия, там пообедаю… Магазины. Сетка где, черт?! Спектакль, примирение с мужем. А, посуду опять не успела… Поздно.

Мчусь.

Владимир Крохин

Проснулся, и на меня неудержимо навалилась явь: звон будильника, тупая безжалостная боль в висках, сонная одурь и сквозь ее зыбкую кисею, наполненную тенями ускользающего сна, — аксессуары окружающего меня мира, а именно — квартиры Сашки Козловского, писателя-сатирика-юмориста весьма средней руки; квартиры, вмещавшей стандартное барахло типа шкафа, стола, телевизора и им подобного. Кровати. На кровати, на сбившейся желтовато-серой простыне возлежал я, в осколки разбитый вчерашней пьянкой и ранним сегодняшним пробуждением. Состояние мое было близко к состоянию трупа. Я полагал, легче умереть, чем встать. Но вставать было надо.

Я сунул ноги в холодные сырые башмаки. Постепенно ко мне возвращались все пять присущих людям чувств и способность прогнозировать необходимые действия, хотя при мысли о физической сложности некоторых из них я испытывал затравленную тоску. Предметы приобретали четкие контуры, я уже различал пыль на мебели, всякие полутона, осязал запахи, и они были неприятны: в атмосфере квартиры стоял и цвел букет трех перегаров: винного, табачного и чесночного. Дух этот был тяжел и плотен до удивления.

Из соседней комнаты слышался храп и горестные постанывания Козловского. Он еще спал, счастливчик.

Холодильник пустовал, если не считать сырых бифштексов-полуфабрикатов в целлофановой упаковке и пакета молока. Больше — ничего, трудно живут сатирики. Я срезал тупым и сальным ножом уголок картонной пирамидки и осторожно глотнул… Тьфу, так и знал! Проклятье! То, что было молоком, превратилось в вонючую творожную кашу. Я выплюнул ее в раковину.

На кухонном столе обнаружились полбутылки водки, два апельсина и старый, тронутый белесой плесенью, словно прокаженный, хлеб. Я выжал из одного апельсина сок в кружку и таким образом покончил с завтраком. Затем оттянул рычажок замка, вышел и тихонечко притворил за собой дверь.

Ну и мороз! Как в ледниковый период. Картер замерз наглухо. Три минуты заводной ручкой вращал коленвал. После такого пробуждения — в состоянии общего воспаления всего организма, со штормом в мозгах — дело это изнуряющее, хотя и заменяет некоторым образом полезную для здоровья физзарядку.

Проклятый звон в голове и дрожь в ногах… И замерзшая печка тарахтит, как кофемолка. Что бы я сейчас хотел — ароматно дымящегося кофе. В чашке стиля рококо. Резину пора менять. Не дорога, каток. Выхлоп из машин, как пар из чайников. Поземка тоже как пар. В долине гейзеров. Из-под земли, земли дыханье… Стелющаяся дымка. Кофейку бы!

В 13.00, в понедельник, у нас в редакции планерка. Сегодня понедельник. До 13.00 я, завотделом фельетонов, а вообще-то сатиры и юмора, принимаю авторов. Газета наша молодежная, комсомольская, но графоманов ходит — страшное дело. Сначала с ними было забавно, сейчас — осточертели. Хорошо, ввели пропускную систему.

Первым делом направляюсь в буфет. И устраиваю себе пир горой. Ем осетрину — рыхлое, белое мясо с янтарными прожилками, пью сливовый вязкий сок, затем кофе с молоком. Становится легче. Шторм в мозгах утихает.

11.00. Кто-то дергает за ручку двери. Я открываю дверь.

Некто Персерберг. Литературный псевдоним «Перов-Серов». Старый афоризматик. Сед, лик лунообразен, нижняя челюсть бульдожья — слюняво выдается вперед. Личность по сути своей мне неясная. Человеку за шестьдесят. Что он сделал? Он пишет афоризмы в газеты. Только афоризмы. Всю жизнь. Мне жалко его. Жалко, вероятно, потому, что судьбу свою и профессию он воспринимает всерьез. Без убежденной веры на подобной стезе не удержишься. Этому человеку трудно сказать «нет». У него я беру все и уж потом оправдываюсь главным: дескать, тот зарубил, а я что, я ни при чем.

Мы раскланиваемся, улыбаемся, острим, и я сажусь читать его опусы.

«Если крокодил съел твоего врага, это не значит, что он стал твоим другом». Это — пойдет.

«За одного битого двум небитым дали срок». Это — туфта.

Последующие восемь штук тоже весьма посредственны.

— Неплохо, — сухо, но уважительно говорю я и кладу вирши в ящик стола.

Мы раскланиваемся, улыбаемся, острим, и он, почтительносогбенный, удаляется, раскрывая дверь спиной.

Я достаю листок и вычеркиваю девять перлов. Остается один, про крокодила. Для воскресной подборки «Подумал и рек» нужно минимум пять. В четверг я сдаю материалы главному. На просмотр. Время есть. А всяких сатириков — их извечно с избытком, не говоря о юмористах… Наберем веселых фразочек, успеется…

Почему-то ни одного телефонного звонка… Ах да! Втыкаю вилку телефонного шнура в розетку. Телефон звонит. Незамедлительно. И сразу сумятица мыслей: «Жена?! Для нее вот уже два дня как я нахожусь в командировке и по идее должен находиться еще один день… Ладно. Оправдаемся внезапным приездом».

— Старик, — сипит Козловский, — ты в норме?

— Уже, — говорю я, глядя, как входит девочка из отдела писем и кладет мне на стол пачку рукописей.

— Как мой рассказец? Прочел?

Вчера, когда мы уезжали веселиться, а уезжали мы прямо из редакции, он положил рассказ мне на стол. Да, рассказ здесь. А. Козловский «Правда жизни». Бумага желтая, низкого качества. Второй экземпляр. Первый путешествует наудачу по иным, более престижным редакциям.

— Предложим, — говорю я неопределенно.

— Планерки не будет, — воспользовавшись паузой, шепотом вступает девочка из писем. — У главного умерла мать.

Передо мной возникает образ главного почему-то со свирепой, багровой физиономией, и с полсекунды я постигаю обрушившееся на него несчастье. Образ покойной мамаши выходит у меня некоей старухой в черном, похожей на богомолку.

Я понимающе киваю, и девочка уходит.

Теперь звоню я. В комедийное объединение. У меня снимается фильм. Это большая удача, большие деньги, и все мне завидуют. К телефону никто не подходит. Я кладу трубку, достаю ножницы и начинаю подравнивать ногти. Пальцы у меня дрожат. Делать нечего. Может, позвонить жене? Приехал, мол, то-се… Но вспоминаю тещу и решаю свой отдых продлить. Расстраиваюсь. Какая чушь! Вру, изворачиваюсь, живу как подонок, боюсь телефона — и ради чего? Ради трех дней, проведенных вдали от семейного очага? Тогда к чему же… Стоп! Я замираю на краю пропасти дальнейших своих размышлений и отступаю от этого ее края. Потом. Из командировки я прибываю завтра, и завтрашним днем омрачать безмятежность дня сегодняшнего не стоит.

Игорь Егоров

Пахнуло морозом. Дверь гаража раскрылась, на пороге появился парень в ватнике, мохнатой кепке кавказского покроя и замасленных расклешенных брюках.

— Здорово, хозяин! — молвил он озабоченно. Протянул руку, представился: — Эдуард.

— Игорь, — ответил я на рукопожатие.

Эдуард расстегнул ватник. Вздохнул, разглядывая машину. Я рассматривал Эдуарда. Это был человек с прекрасно развитой грудной клеткой и, судя по всему, бицепсами, скуластым цыганистым лицом деревенского красавца, с наглыми, всезнающими глазами. Тут надо сказать, что я остро чувствую людей. И сразу понимаю, кто передо мной. Ошибаюсь редко. Сейчас передо мной стоял жулик. Мелкий, изрядно битый судьбой и жизнью, но неунывающий. Сидевший, точно.

— «Победа», значит, — произнес Эдуард, закуривая и опуская лапу на пыльный капот. — Крылья нужны?

— Аккумулятор, — сказал я рассеянно. — Можешь?

— Четвертной, — последовал незамедлительный ответ. — Новьё. От грузовика. Кру-утит… — И Эдуард всем лицом и туловищем изобразил восхищение по поводу того, как аккумулятор крутит.

Я показал десятирублевку.

— Чи-иво?! — Собеседник демонстративно застегнул ватник. Поправил кепку. — Издеваешься? Новьё аккумулятор…

— Ладно. — Я бросил купюру на капот. — И еще пятерка за мной.

Эдуард посмотрел на деньги, такие реальные. Скривился, сопя в размышлении. Сказал с тоской:

— Если б душа не горела…

Пока раскочегаривался движок, превращая гараж в газовую камеру, я стол у входа и, покуривая, наблюдал, как плечистая фигура Эдуарда, загребая снег отворотами штанин, удаляется в неизвестном направлении с моим червонцем. Этого кадра здесь раньше не было. Из новых, что ли?

Мимо проехала «Волга». Затем остановилась и, юзя облепленными снегом колесами, дала обратный ход. Я увидел Мишку. Мишка — старый приятель. Раньше работал шофером в нашем КБ.

— Привет! — В голосе его звучала задорная радость.

Я тоже расплылся. Парень он отличный — добряк, с юмором. Люблю таких. Поэтому с чистосердечной улыбкой я вглядывался в его конопатую, бледную физиономию (он рыжий, как бульдог) и тряс худую нешоферскую руку.

— Отслужил?

— Первый день, — доложился я. — Сейчас — в военкомат, отмечаться… — И кивнул на раскрытый бокс, где в клубах дыма рокотал мой танк.

— Глуши мотор, — посоветовал Мишка. — У меня два часа свободы, подвезу. Поговорим… Как с работой-то у тебя?

Мы уже приготовились зацепиться языками, но тут возле нас чертом возник Эдуард.

— Привез? — мрачно спросил он у Мишки.

Тот открыл багажник, вытащил новое крыло «москвича».

— Ну, мы в расчете? — уточнил Эдуард, неприязненно косясь на меня.

Мишка кивнул, и Эдуард, сунув крыло под мышку, вновь отбыл по странным своим делам. Страдая от вредных выхлопных газов, я запер гараж и уселся в «Волгу». Спросил, имея в виду Эдуарда:

— Кто такой?

Мишка крутился на пятачке между гаражами — разворачивался.

— Эдик? — Он дернул щекой в ухмылке. — Инвалид! С желудком у него чего-то такое… Сторож в кооперативе. Мастер на все руки. Прием любых заказов. Спереть, достать, продать; берется за любые работы: надо — машину покрасит, надо — движок переберет… Все умеет. И все чужими руками. Живет на комиссионные. Володьку Крохина знаешь? Из газеты? Через два бокса от тебя? Он хорошо сказал. Эд, сказал, бездельник, но человек деловой. С деньгами-то у тебя как?

— Приплыл пароход на мель.

— Во, — озадачился Мишка. — И у меня тоже. Я тут жениться задумал. Ну, сразу куча проблем. Во-первых, с жильем… — Мишка жил за городом, в деревне.

— С жильем у меня тоже, — вздохнул я.

— Слушай, ты… по-английски соображал ведь? — Михаил помедлил. — Я сейчас в «Интуристе», вожу всяких…

— Не тяни душу.

— В общем, так, — отважился он. — Прошлое лето наведался я к бабке. Под Архангельск. В деревню. Короче, пособирал на досуге иконки. Шастал по всей округе — по чердакам, избам заколоченным… Итог: имеется два мешка, а что с ними делать, хоть убей… Доски трухлявые, ни фига не разобрать — одна чернота. И…

— И дерзкий замысел родился в твоей бедовой голове, — закончил я. — Смотри… Бедовые головы, их, знаешь, наголо любят стричь.

— Дык ведь… такова се ля ви, как говорят французы, изучающие русский язык, — грустно отшутился Михаил. — Дом надо строить. А на машине что слева сшибешь, то уйдет — не заметишь. Слесарю дай, мойщице дай…

Возникла пауза, заполненная ровным гудом мотора.

— Ну и чего думаешь? — спросил я, проникаясь идеей.

— Я думаю! — сказал Михаил с тоской. — Толку! Доски расчищать надо, а это реставратор… где он? Потом язык — ни хрена же не соображаю, как глухонемой…

Я поразмыслил. Один художник, впрочем, может, и не художник, а как раз реставратор — в тонкости его специальности я не вникал, был мне известен. Олег. Школьный дружок. До армии мы с ним встречались в его мастерской: выпивали среди скульптур и живописи. Но возьмется ли он за иконы? Я почувствовал, что включаюсь в жизнь.

— С реставратором уладим, — сказал я. — Язык тоже… подвешен. А вот клиент — это уж…

— Клиент что? — Мишка рулил, напряженно смотря на дорогу. — Клиент будет. Как бы остальное утрясти… Знаешь, заезжай вечерком… Прямо сегодня. И решим. — Он остановил машину у военкомата. — Жду?

Я кинулся к дежурному: так и так, прибыл…

— С двух часов! — был краткий ответ.

— С двух часов, — сказал я Мишке. — Попали!

— Ну, это… я не… — Развел он руками. — Работа. А может, ты завтра? Необязательно же сегодня?

— Обязательно сегодня, — сказал я. — И никак иначе. — Мне в самом деле хотелось восстановиться в гражданском статусе именно сегодня и навсегда.

— Тогда… вечером, — сказал Михаил. — Часов в семь. Жду. Адрес, думаю, не забыл.

Синеватый дымок поплыл из выхлопной трубы, оранжево мигнул сигнал поворота, «Волга» круто развернулась и, юркнув в просвет между спешащими машинами, затерялась в их потоке.

А я остался. В одиночестве пустого ожидания. Подъехал троллейбус. Кто выйдет из дверей первым? Я загадал: если кто-то такой, ну… приятной, скажем, наружности — все будет нормально. Сам не знаю, кого я хотел увидеть и что именно подразумевал под этим «все будет нормально».

Двери, скрипя створками, распахнулись. С передней и задней площадок одновременно и, я бы сказал, синхронно — вышли два старика. Оба с палочками. Один хромал на левую ногу, другой — на правую. Столь же синхронно они поковыляли в разные стороны. Я на секунду прямо-таки обалдел. Непонятное знамение…

Марина Осипова

Вскочила в вагон метро, и тут же кто-то довольно настойчиво потянул меня за рукав. Обернулась. Мой первый муж. Вот встреча… Честное слово — обрадовалась. Да и он тоже. Ну а почему бы и нет действительно? Да, развелись, не сложилось, но не враги же и не чужие… А все-таки грустно. Говорили, улыбались, но как бы через прозрачную перегородку. Прошлое нас связывает, а настоящее разъединяет. У него семья, дочь… Странно, я ревную, идиотка… Две остановки, и вот он выходит, коснувшись моего локтя, теряется в толпе, а я все еще вижу перед собой его лицо, печально бодрящиеся в улыбке глаза… Встретимся ли вновь? Поезд уносится в черноту, в стекле вагона серые силовые кабели и отражения людей. Смутно как-то… Он любит меня. Я знаю — любит. Но это потеряно, кончено, это уже там — вдалеке пережитого. Возникает дурацкая мысль: что будет в душе одного из нас, когда он узнает о смерти другого? Какая дрянь лезет в голову! А все же? Нет, лучше об этом не думать. Забыть. Но не забудешь ведь. Человек жив прошлым своим. Спохватываюсь: не спросила, как его родители… И вспоминаю одновременно день нашего разрыва. Внешне прелестный денек. Солнышко. Гудят фонтаны. Мы идем по аллее посольства — оранжевый песочек, пальмы, кустарники в кровавых и сиреневых цветах, кактусы… Африка. Муж идет. Свекор. Свекровь. Противные слова, что-то в них огородно-неудобоваримое… Иду я. Муж здесь работает, а я и его родители здесь в гостях. Вчера прилетели.

— Марина, деточка, — говорит свекровь, — пойми меня как мать. Он, — это она про моего мужа, — не в силах так жить. Ты — там, он — здесь. Вам надо определиться, от этого зависит его карьера. А ты жена, и главное для тебя — интересы мужа, создание ему всех условий работы и быта, что составляет весь смысл нашей… женской судьбы, поверь! — Звучит с пафосом. Я ей не верю. — Твое актерство… — продолжает мама мужа горько и сладко одновременно. — Да, сейчас ты где-то там снимаешься, возможен успех, да… Но это несерьезно, это жалко, в конце концов! Затем богемное окружение, разврат… — Ее полное благонравное лицо под сенью панамы с декоративным цветком из блекло-голубой ленты идет брезгливыми складками. — Ужасно! Ты все же жена дипломата! — Последнее слово произносится с благоговением. Она также жена дипломата. Ныне пенсионера.

Пенсионер-свекор — округлого покроя бородка, пенсне, лакированные штиблеты с обрубленными носами — идет рядом, тяжко и задумчиво вздыхая.

— Это безответственно, Марина, — изрекает он, соглашаясь с супругой. Голос его солиден, цветист, в нем что-то определенно оперное. — Жить так… — Углы его губ опускаются, а плечи приподнимаются. — Потом, в самом деле — эта шатия-братия, сплошное… м-да.

Муж молчит. Он держит меня под руку. Он ведет себя дипломатично. Пальцы его напряжены… Он вмешается, когда нужен будет последний, добивающий меня удар. Я озлобляюсь. Но стараюсь говорить корректно.

— Актеры, — говорю я корректно, — маленькие, беззащитные, ранимые люди. Но это искренние люди, как правило.

— Это подонки, как правило, — говорит свекор жестко.

Говорить корректно я уже не в состоянии.

— Ваше определение более применимо к деятелям, вами, как правило, превозносимым, — говорю я.

Свекровь дергает головой, как испуганная лошадь.

— Прости, Мариночка, — шипит она с бархатным сарказмом, — но, к сожалению, твои родители не сумели внушить тебе ни такта, ни… правильного отношения к жизни.

— Не сумели. Зато ваши родители приложили все усилия, чтобы внушить вам, будто главное в женской судьбе — это карьера мужа, тряпки, машина… — Я перечисляю блага земные. — Большего, по-моему, вам внушать и не собирались.

— Я попрошу!.. — оглядываясь, нет ли поблизости свидетелей, говорит свекор. Пенсне его и борода прыгают от возмущения.

Свекровь, вдохновленная его единомыслием, закатывает глаза и изящным жестом прикладывает растопыренные, в кольцах, пальцы к груди. Актриса она никудышная, но муж мой, твердо и зло отстранив меня, спешит ей на помощь.

— Ты ничего не понимаешь, Марина, — произносит он с горечью. — И не хочешь понять!

Я вижу его озабоченное, расстроенное лицо, влажную сыпь пота на лбу; его глаза — в них холод и непонимание меня, понимание всех и непонимание меня; тогда я бросаюсь прочь и сознаю, уже убегая по аллее, что бежать некуда, и до того мгновения, когда сяду в самолет и вырвусь наконец из этой страны, где чужое все, даже самый близкий человек и тот чужой; до того мгновения еще придется вынести уговоры, упреки, десятки обид — своих и опять-таки чужих, придется бесконечно решать то, что уже в принципе решено…

Последнее, что я помню из того дня, — пальма на газоне. Подстриженный газон и пальма, чей серый суставчатый ствол словно составлен из множества отполированных чашечек. Мне неудержимо хочется уткнуться в этот ствол лицом и заплакать. Но этого делать нельзя. И я этого не делаю. Я степенно направляюсь домой, отвечая кивками на кивки каких-то незнакомых людей. Жалею я, что так все произошло? Сейчас, наверное, нет… Нет.

Владимир Крохин

В комедийное объединение дозваниваюсь, но режиссер отсутствует, и я говорю с его ассистентом. Только что, оказывается, завершены последние пробы. Мне называются имена актеров и актрис. Фамилия одной из актрис, Осипова, заставляет меня в правильности выбора режиссера усомниться. Очаровательная женщина, эмоции вызывает резко положительные, но как актриса заурядна, а в амплуа комедийного персонажа просто-таки неуместна. Но кто их там разберет с их кинематографическими воззрениями на действительность? И не все ли равно? Фильмишко так или иначе будет скверен и пошл — дешевый, развлекательный водевиль. Но это этап. Задел. Финансовый и в смысле имени. Связей, безусловно. Ну а дальше посмотрим. Надо — я чувствую! — надо серьезно писать, из меня может выйти поэт, и неплохой, но где взять время?! А так — все есть! И свой народ в приличных местах, и… А, что там говорить!

Кручу телефонный диск, пробиваясь сквозь непрерывное «занято» к своему приятелю Сержику Трюфину. Он редактор на радио.

— Сегодня вечером, старичок, — пыхтит Сержик, — твоя передачка будет в эфире. Как мои вирши?

Его вирши набраны, и я сообщаю, что его вирши набраны.

Мы страшно довольны друг другом.

Затем следуют визиты. В них принимает участие три автора и половина сотрудников редакции. Решаются сотни вопросов. Телефон бренчит не переставая. Попутно происходит какая-то неразбериха в моем организме. Головная боль, поначалу отступившая, возвращается, и я со страхом думаю, что вечером она доймет меня до воя звериного. Некоторое время я терплю и сильно страдаю, но когда беда осложняется еще и внезапной изжогой, иду в медпункт. Там мне оказывается неотложная помощь в виде таблетки пятерчатки для устранения мигрени и в виде сочувствий по поводу изжоги, ибо запас соды неделю как вышел.

Хватаясь за различные стационарные предметы, я приползаю в буфет, где не сходя с места выдуваю три бутылки лимонада. Становится еще хуже, поскольку общая мерзость моего состояния усугубляется от сладкого и холодного лимонада зубной болью. Болит дупло зуба, которое я собираюсь зашпаклевать едва ли не год.

Качаясь и лязгая, как лихорадочный, зубами, я возвращаюсь к себе, запираю дверь и, с надеждой ожидая благотворного действия пятерчатки, просматриваю корреспонденцию. Очень хочется спать. Нет, такой жизнью я себя быстро угробляю.

И патрон мой мне об этом заметил правильно. Патрон, он же художественный руководитель моих литературных потуг, — крупный поэт, возраста среднего, но мудр, как старец: живет в лесу, бегает, невзирая на погоду, по тропинкам, за стол садится с рассветом и творит до обеда, после обеда читает, гуляет, решает издательские вопросы и интеллектуально совершенствуется. Стихи его, правда, год от года скучнее и серее, но, говорят, главное — здоровье. Нет, патрона я уважаю, это подвиг — жить так. Я и захочу, не сумею. Дурак. Самоубийца. Вырожденец.

Игорь Егоров

К Михаилу я прибыл под вечер. На рейсовом автобусе, ибо у «победы» внезапно накрылся генератор.

Сошел. Шоссе, вдоль него — тонущая в сугробах деревня, свет, мерцающий в обледенелых оконцах, чистый, выстуженный ветром с заснеженных полей воздух.

Михаил только отужинал. Жирные после еды губы, расстегнутый ворот рубахи, меховая безрукавка… Сели пить чай. Я оглядывал кухню. Крашеный деревянный пол, холодильник, в углу, на столике, заботливо прикрытый чистой простынкой, — самогонный аппарат Мишкиного отца, в вопросах выпивки большого специалиста и любителя. Что, кстати, странно, — дурных наклонностей родителя своего Мишка не перенял: не пил, не курил и ни малейшей потребности в приятных отравлениях организма не испытывал.

— Во, — Мишка кивнул на мешок, втиснутый под стол с самогонной аппаратурой. — Дотащишь?

Я выволок мешок на середину кухни. Пуд, не меньше.

— Эва, — раздался из-за двери скрипучий старческий голос, — ироды. Со священными-то иконами как обходятся… Тьфу! Ироды и есть!

— Бабуля! — гавкнул Михаил, затворяя дверь, за которой я успел заметить сморщенное старушечье лицо с острыми, зловредными глазками. — Скройся!

— Не простится грех! — прошамкал голос в ответ.

— Вот… черт! — повысил тон Михаил. — Ворона старая!

— Не чертакайся, — рассудительно произнесла Мишкина религиозная бабка. — Ишь, дьявол рыжий!

Мишка захлопнул дверь, вернулся к столу. Хмурый. Да и мне что-то стало невесело, глядя на этот мешок… В чем-то мы ошибались сейчас, совестью понимал.

— Висели иконки когда-то в домах, — сказал я, кашлянув. — Свидетели, так сказать, бытия…

— Ну, хватит трепаться! — внезапно взорвался Мишка, будто думал о том же самом, и это его раздражало.

Я обследовал доски. Трухлявые, искривленные, сплошь изъеденные древоточцем, все — черные, как сажей обмазаны, ничего не разобрать…

— Познакомился сегодня с одним клиентом, — оглянувшись на дверь, поведал Михаил. — Оттуда. Кэмпбэлл зовут. По-русски соображает. Ну, везу его, значит. Разговор. Спрашиваю: как вы, мол, к русской старине? Положительно, говорит. А насчет иконок вообще конкретный интерес имеется. Ну, короче, без обиняков… Я, говорит, математик, сюда приехал на месяц, так что будут предложения — плиз, не стесняйся.

— С иностранцами, конечно… — выразил я сомнение.

— Ас кем еще?! С нашими, с отечественными?! — снова завелся Михаил. — Коллекционерами! Да они или рвань, или Рублева им подавай, не меньше. Да и надуют тебя наши-то, так надуют — шариком будешь! Один мне тут заломил цену: мешок — четвертной. Ха-ха! Да в этом мешке моих трудов… там уже стольник торчит! А мне дом нужен. До-ом! — Он выразительно потряс руками. — Телевизор. Холодильник. Элементарные вещи, понял? Что предлагаешь — вкалывать, копить, недоедать? Это, знаешь, скорбная жизнь. Или левачить пробовал?. Больше изнервничаешься. А потом, что тебе объяснять, у тебя то же самое.

— Пока не то же, — возразил я, — но…

— Но к этому мы неотвратимо приблизимся, — закончил Михаил. — Не все же с папой с мамой… Пиджачок-то, — он брезгливо пощупал мой пиджак за плечо, затем, откинувшись, оценил всего меня обличающим взглядом — тоже брезгливым. — Мамочка небось сыночка одевает?

— Плохой пиджачок?

— Хороший. Камзол. В стиле ренессанс. Откуда, из исторического музея? Вкусы предков, чего там…

— Ну почему, — забормотал я, вставая. — Вот маман штаны сообразила, вельветовые.

— Штаны сойдут, — подмигнул Михаил. — Узки только.

— Узки?! — Я, демонстрируя, присел. Что-то треснуло.

— Чего-то сзади, — констатировал товарищ. — Стрекочет, как у кузнечика. На такие дела идем — тебя же надо принарядить…

— Ну ладно, — оборвал я его, доедая кусок торта и вспоминая, что мать просила купить пирожных или конфет к чаю. — Иконы беру и пробую связаться с реставратором. Что за торт, кстати? Вкусный.

— Не знаю, — рассеянно произнес Михаил. — Будешь уходить, в прихожей крышка от коробки…

На этом разговор наш закончился. Я взвалил мешок на спину и, дубея от мороза, поплелся к остановке автобуса. По пути встретил Мишкиного папаню — судя по его походке, перебравшего лишку. Папаня служил механиком в колхозном гараже.

— Здрасьте, — процедил я.

— Кар-ртошка, — указуя на мешок, отозвался он бессмысленно. — Пр-ромерзнет… — И попер дальше.

Совершенно очумевший от холода, заиндевелый, как лось, я с мешком все-таки заглянул в булочную. Выбил чек. Встал в очередь. За конфетами.

— Будьте добры, двести грамм «Вечернего звона», — сказала девица, стоявшая передо мной. — Или нет… лучше «Вдохновение» за три рубля.

Я, внятно хмыкнув, посмотрел на нее. И — обмер. И сразу влюбился. Насмерть. До упора. И понял: без нее теперь не прожить, она — все. Она была красива, да, но не просто красива, она была прекрасна каждой своей черточкой, каждым движением. Холодный блеск серых глаз, высокий лоб, нежный, беззащитный подбородок… Такой бы только в кино королев играть. Я стоял не в силах пошевелиться. Наваждение какое-то. Аж колени подгибались.

Она взяла свое «Вдохновение» и, ни на кого не глядя, торопливо вышла. Продавщица выдернула чек из моей руки.

«Значит, живет где-то здесь, — соображал я. — Рядом…»

Мешок я чуть не оставил в магазине. Я был в трансе, в шоке и вообще не в себе.

Пришел домой. Что-то отвечал родителям, думая о ней… Где-то рядом, где-то рядышком ведь!..

Попил чайку. С конфетами. Потом уселись смотреть телевизор. Художественный фильм. Ну и — здрасьте! Легкая оплеуха насмешливой моей судьбы. Непродолжительный нокдаун. С экрана на меня смотрело ее лицо. Крупным планом. Так, значит, прекрасная незнакомка — актриса… Впрочем, чему удивляться? Но ведь только что, в захолустном магазине… Может, ошибка? Я хотел, чтобы была ошибка, но нет, с ошибкой не получалось.

— Вот… женщина, — кивнув на экран, сказал папаша.

Я встал и пошел в свою комнату. Унижен и неутешен. Я был жалким, маленьким человечком, ничего не добившимся, ничего не имевшим, кроме разве горбатой «победы» в кирпичном ящике стандартного гаража, обывателем, непонятно во имя чего и чем живущим, неудачником, и уж куда мне до нее…

Я презирал и жалел себя. Я был несчастен.

Владимир Крохин

Просыпаюсь в три часа дня. Сонная одурь, тяжелая башка, но это — мура. Душевной и физической бодрости не отмечается, но и мук также. Боль в голове усыплена таблеткой, изжога пропала. Иду в туалет, споласкиваю морду водичкой, справляю потребности, и мой организм начинает функционировать в режиме практически здорового состояния. Сон — лучшее лекарство, не врет пословица.

Перемещаюсь в столовку и приступаю к трапезе, способной быть охарактеризованной как седьмая вода на киселе: бульон с куриными костями, шашлык в холодном сале и томатном соусе, пресный, с разваренными вишенками компот. Кормят у нас неважнецки.

После обеда, утирая салфеткой рот, отправляюсь к Славе Вареному. Условный стук: один длинный, два коротких, один длинный.

Что значит — нет главного! Слава, фотограф, главный художник и еще какой-то хипповый, не входящий в редакционный штат тип — небритый, с холщовым мешком, перекинутым через плечо и жрущий воблу с энтузиазмом голодной крысы — все — назюзенные до упора.

Я присасываюсь к пластмассовой канистре, воздев глаза к потолку и облегчаю ее на свои два литра. Потом иду к себе. От горловины канистры во рту остается вкус пластмассы и воблы. Воблу я не ел. Я морщусь, собираю во рту горькую пивную слюну и плюю ее в урну. Слюна вязкая и, прежде чем она срывается с губы, я стою как идиот — нагнувшись и мотая башкой. Благо, коридор пуст.

Вспоминаю о зубе. Он не болит.

На улице валит снег. «Жигуль» мой стал белой пушистой горкой. Пустой день. И ехать некуда, и писать лень, и ничего толком не сделано за сегодня… Горячка визитов и звонков схлынула, в редакции — тишина.

Расправляюсь с графоманскими рукописями, пришедшими «самотеком», заполняю стандартные бланки отказов, отношу конверты в отдел писем и снова сажусь за стол.

Тоска.

После обеда, утирая на ходу рот салфеткой, отправляюсь обратно. Все дела переделаны, но ехать, в общем некуда. Впрочем, я люблю сидеть на работе. Даже в состоянии бездействия. Люблю свой уютный кабинет, обшитый древесно-стружечными плитами, с рекламными плакатиками на стенах, с двухтумбовым столом, на котором водружена табличка «Место занято» (ее я увел из ресторана), с мягким креслом на хромированной ножке, чистым паркетом, большим окном с алюминиевыми рамами…

Звонок.

— Товарищ Крохин? — спрашивает трубка утвердительно.

— Да? — говорю я мило.

— Мне б с вами потолковать… Свиридов я…

Наверняка графоман, но пропуск я заказываю. Делать все равно нечего.

Через пять минут является Свиридов. Дубленка, мохеровый шарф, ондатровая шапка… Красноморд, толст и дышит носорожьим здоровьем. Кровь с коньяком.

— Из металлоремонта я, — сообщается мне грубым басом.

Вспоминаю. О деятельности подчиненной этому типу мастерской был написан разгромный фельетон, но фельетон зарубил главный — то ли написано было небрежно, то ли не подошла тема… Короче, дела минувшие. Я механически достаю из ящика стола папку. Точно, фельетону каюк. Над заглавием «Сколько стоит ключ от квартиры?» — резолюция главного редактора в виде жирного минуса. А кропал сатирку друг Козловский.

Свиридов что-то лопочет. Доносится: меры, мол, приняты, виноват — расправлюсь, давайте не будем. О том, что визит его сверхабсолютно напрасен, он не догадывается.

С какой-то торжественностью, а может, всего лишь с затаенной опаской, он кладет на стол конверт. Это взятка. Хотя юридически я — лицо недолжностное, и данный термин ко мне не подходит. Интересно, сколько в конверте? Конверт большой и пухлый.

«И приступил к Нему искуситель… И говорит Ему: все это дам Тебе, если падши поклонишься мне».

Я смотрю куда-то мимо конверта. Я произношу речь. Идея речи проста: чтоб больше такого… На стене у меня зеркало, и в нем я наблюдаю Свиридова в профиль. Его распирают чувства облегчения, уверенности в себе, в своем умении обращаться с людьми… Сейчас он наверняка утверждается в пошлой мысли, что все продается и покупается. Он не прав. И как-нибудь на этой своей уверенности погорит. А может, и нет.

Я закончиваю речь, беру конверт за краешек и кидаю его на колени всепонимающего человека из металлоремонта.

— Положение ваше, — подвожу итог, — отяготилось во многом тем, что пришли вы сюда не с раскаянием в сердце, а со мздой в руке. Таким образом, целесообразность фельетона очевидна. Так что… ждите воскресного выпуска.

Секунду Свиридов сидит выпучив глаза. Соображает. Затем встает и уходит, правда, вместо прощальных слов цедит матерные и хлопает дверью так, что она открывается вновь. Мелкое его хамство я восприму равнодушно, думая о том, как убедить главного вернуться к материалу. Особой принципиальностью не отличаюсь, но слепо убежден, что граждан, подобных Свиридову, надо давить, как сытых клопов. Они — зло социальное, порождающее зло нравственное, что калечит бесчисленное множество людей слабых. Чума.

Дверь открывается, и на пороге возникает Козловский. Рыхлое лицо, рыжая бороденка, потертые джинсы, прожженная сигаретой синтетическая рубаха, пуловер в катышках свалявшейся шерсти…

— Салют из трех берданок! — Он садится на стол, прямо на свою рукопись. Ноги у него до отвращения тощие. — Какие планы?

— М-м-м… — не без растерянности отзываюсь я, думая, что этот прозаик-юморист сам по себе гораздо смешнее всех своих сочинений.

— В общем, так, — сообщает он. — Колька Внедршцев приглашает немедля к себе. Меня и тебя. Будут два каких-то эстрадника из Сибири. Нуждаются в сценарии концерта. Дело стоящее. С нас коньяк и сухое. Ты… при монетах? Я, понимаешь, поиздержался…

Колька Внедрищев — завотделом на телевидении. Это сила серьезного масштаба, и халтура у него всегда надежная, без осечек. Размышлять тут не приходится.

Я одеваюсь, гашу свет и запираю дверь на ключ. В этот момент звонит телефон. Мне представляется, что это — моя жена. Пока мы идем коридором и спускаемся в лифте, я думаю, как же ей тяжело со мной — лгущим, слабовольным и ненадежным. Впрочем, каков я есть, знаю лишь я, она — менее пристрастна, поскольку и менее осведомлена.

Мы чистим снег с машины, прогреваем движок и, покуривая, слушаем мою передачку.

— Радио — большой унитаз, — констатирует Сашка. — В этом его прелесть. Но платить там стали меньше, согласись, отец…

— Угу, — отзываюсь я, посасывая японскую таблетку, отбивающую алкогольный запашок. Я сознаю глупость такого желания, детально представляя, как вхожу, вру о командировке в область, цапаюсь за чаем с тещей, потом с женой — без этого ни дня не обходится, это закон, пробираюсь в потемках в комнату, где спит сын, целую его и ложусь спать. Все. Но почему-то хочу домой. Вероятно, угнетает безнравственность нынешнего положения.

— Сегодня я должен попасть домой, — говорю я.

— Ну и попадешь, — вздыхает Сашка, блаженно, как кот, жмурясь от летящего в салон резкого света фонарей. — Раз должен.

Снег идти перестал, и вечер синий-синий.

Мы едем в магазин. Мне отчего-то грустно. Даже пусто как-то. Приемник докладывает последние новости. Завтра ожидается усиление мороза. Ночью — до минус сорока двух! С ума сойти! Я думаю о возвращении домой, о лысых покрышках, о долге за гаражный кооператив и еще о разной житейской дребедени, настойчиво отвлекающей нас от главного.

Козловский застывшими глазами смотрит на дорогу. Говорить нам не о чем. Но все же на светофоре он высказывается:

— День прошел, — говорит он.

— Да ну и хрен с ним, — отвечаю я, и мне становится от своих же слов тяжело и неприятно. Я сказал это машинально. Так мы говорили в армии.

— Зеленый, — подсказывает Козловский.

Я жму на педаль акселератора.

Выхлоп из машин как пар из чайников. Это сравнение я вставлю в какой-нибудь свой стих. Обязательно. Не забыть бы только.

Марина Осипова

Прощай, ушедший день! Ты был счастливым. Ты даровал мне много удач — больших и малых. Снимаюсь! До сих пор не верю, но это явь, счастье, это жизнь! На радио отношение ко мне со стороны режиссерши установилось превосходное, и пусть мизерное это достижение, но все-таки расходы на колготки и парфюмерию оно мне обеспечивает. Далее — приятная встреча с главным в суете за кулисами. Парочка комплиментов — и неуверенный намек на мою занятость в новом спектакле. Похоже, полоса застоя кончается. Но обольщаться вредно. Наконец, удачи быта. Успела в магазины, и, более того, — повезло на две бараньи отбивные и мандарины.

Иду по улице, тащу сумки, перехватывая внимательные взгляды сограждан, а в них вопрос: «Неужели она?!» Зачастую во взглядах, на меня обращенных, сквозит недоумение. По поводу сумок, отстаивания в очередях… Да, дорогие товарищи, много у нас общих, простецких забот. И не очень-то это и хорошо, по-моему. Выше обычной смертной себя не считаю, однако те, кто едет со мной в метро или стоит в очереди, — это зрители, а для них, как в актере, так и в писателе, художнике, должна крыться некая тайна, и всегда нас обязан разделять барьер. А какая там тайна, какой барьер в трамвайной давке или в гастрономе. Справедливы ли мои рассуждения — не знаю; безусловно, репутация человека, пользующегося общественным транспортом или же посещающим магазин, страдает едва ли, но некоторая проблематичность в данном вопросе мною тем не менее усматривается.

Муж, встречающий меня на пороге, хмур. Мгновенно всплывает воспоминание об оставшейся в раковине посуде, вслед за тем различаю шум воды… Так. Ситуация ясна. Посуду муж помыл сам и потому сердит вдвойне. Но при взгляде на сумки суровость черт лица его смягчается.

— Сашок, — бормочу я умиленно, — извини, опаздывала… Спасибо тебе, лапусь.

— Спасибо, — ворчит он, доставая из сумки мандарин и тут же начиная очищать его от кожуры. — Одно и то же! Изо дня в день! Пойми, — начинается нотация, — у нас есть дом, и хозяйка дома — ты.

— А ты — хозяин, — ухожу я в туман софистики.

— Да. Но кухня — не мое дело.

— Некоторые мужья, кстати, готовят, не доверяя женам.

Это я зря. Он снова разозлился.

— Хорошенький довод! Я — готовь, я — мой посуду, стирай, все — я! А вы, сударыня? Актриса, да? Тонкая духовная организация? Я, между прочим, тоже актер. И хочу сказать: дом есть дом. Место отдыха. Место, где в первую очередь должна быть чистота. И все элементы обывательщины, включая шлепанцы, коврики, простынки, чайник там… Причем — в нормальном состоянии. Плинтус я приколочу, розетку починю, но кухня и белье — увольте!

— Саш, — перебиваю я, отгоняя начинающийся зуд съязвить что-нибудь не в его пользу, — меня берут в кинокомедию, представляешь?

— Поздравляю, — бросает он, скрываясь в комнате.

— Главный сказал, — стягивая сапог, продолжаю делиться радостями, — что в новом спектакле…

— Да знаю, знаю, — звучит раздраженно. — Мандарины гнилые, черт! Ты что, не смотрела, чего берешь, что ли?

Ну, друг милый, ты охамел. Просто… слезы берут от обиды. Усталая, отстояла такую очередину… Да и вообще плевать ему на меня! Я, стиснув зубы, принимаюсь за стряпню.

— Марин, — доносится из комнаты примиренно. — Иди. Фильм. Ты играешь…

Ну вот! Быстренько накрываю сковороду крышкой и бегу к телевизору. Смотрим фильм.

— Знаешь, — мечтательно произносит муж, уже совсем отмякший, — а у нас все же свое счастье — актерское. Так вот увидеть себя лет через двадцать… Молодыми. Не фото, не видеозапись дружеской пирушки, а… чего мог и как…

Я понимаю его. И вижу себя той, какой была шесть лет назад. Тут вот недотянула в интонации, а там — взгляд неверно выдержан… А вообще, откинув профессиональные категории, — грустно. Такая молоденькая, миленькая девочка… Идут годы.

Мы сидим в кресле, обнявшись.

— Ты… на ужин-то сегодня… что? — спохватывается муж.

Спохватываюсь и я. На кухне — будто после взрыва гранаты со слезоточивым газом. Обжигаясь, отбрасываю на плиту горячую крышку со сковородки. Чад, яростное шипение… От отбивных остались два сморщенных угля и две коричневые кости.

Оглядываюсь. Робко спрашиваю:

— Может… яичницу?

Муж напряженно прищуривается, подбирая словечко покультурней, но и поувесистей. Я инстинктивно, готовясь к обороне, озлобляюсь. Почти по-утреннему.

— Ты… — начинает он.

Игорь Егоров

На работу я устроился. По-моему, удачно, хотя специфику моей службы родители горячо не одобрили. Как же! — инженер, все такое, и вдруг — в Госстрахе! В общественной, так сказать, обслуге. Впрочем, в Госстрах я устроился инженером. Оценивать, насколько та или иная машина пострадала в аварии. Чем я руководствовался в своем выборе? Основной и единственный стимул был прост: деньги. То есть то, что дает человеку истинную свободу. Доходы мои высчитывались из соображений следующего порядка: зарплата, но это — муть — и все остальное, что приносило умелое обнаружение повреждений скрытого характера. Обнаружение обуславливалось субъективным фактором взаимопонимания между клиентом и мною, но так как взаимопонимание в силу своей взаимовыгоды существовало постоянно, возможность заработать еще несколько зарплат без особенных нервных и физических перегрузок у меня определенно была. Имелось и свободное время в количестве объемном. Однако то ли в силу снобизма, рожденного сознанием своей радиоинженерной квалификации, то ли благодаря критике родителей, на том же снобизме основанной, думалось мне, что весь этот Госстрах — шаг жалкий, но вынужденный, сродни временному отступлению и накоплению материального потенциала для дальнейшей атаки на нечто большее и главное, что впоследствии заполнит мою жизнь, чему я буду служить неотступно и убежденно. Суть этой расплывчатой перспективы я и в общем не представлял, но формулировал для себя так: впереди некая замечательная жизнь, а какая именно — увидим. То бишь, сознаваясь себе, новой своей профессией я был неудовлетворен. Виделась мне в ней ущербность и суетность, но тем не менее ничего иного делать не оставалось. Мне, как и Михаилу, желалось пошлого, мещанского, но остро необходимого: квартиры, машины и разного барахла. Мишка, кстати, по поводу моей работы выказал зависть. И даже спросил, не передумаю ли я насчет гешефтов с иконами. Эго был вопрос по существу. Я и сам путался в сомнениях. Делишки с досками представлялись мне криминалом вопиющим, ни в какое сравнение не лезущим с мелкими, хотя и регулярными взятками на новой должности. Но отказываться от этой авантюры не хотелось — денежно!

До упора набив чемодан трухлявыми произведениями живописи и, уложив между ними бутылочку, я отправился к Олегу. В мастерскую.

Дверь мне открыл бородатый мужик с помятой, тоскливой физиономией. Драная рубаха навыпуск, тренировочные штаны с лампасами, красная матерчатая повязка на лбу… Узнать в этом типе мальчика-брюнетика с полными розовыми щечками, кто несколько лет назад сидел со мной за партой, было затруднительно.

Расположились на металлических стульях с фанерными сиденьями и спинками — за столом, заляпанным высохшими кляксами краски. Я извлек бутылку. Потому, как оживились глаза давнего моего товарища, открылось, что на вопрос полечиться-отравиться ответ у него неизменно положительный. На столе тут же возникли банки с пивом, пук черемши, огромная сиреневая луковица, хлеб и плавленые сырки. Слепые глаза каких-то бюстов с классическими носами безучастно следили изо всех углов за нашими приготовлениями.

— Ну, доволен ли ты своим пребыванием… в мире? — вытягивая зубами нежную серединку из чесночного стебля, спросил Олег низким, простуженным голосом. На полном серьезе спросил.

— Устроился вот на работу, — поделился я. — В Госстрах. По автомобилям. Оценивать.

— Суета эти машины, — отозвался мой друг невпопад и крепче затянул узел странной своей повязки на затылке. Пояснил: — Насморк.

При чем тут насморк и эта тряпка на голове, я не понял, но промолчал.

Выпили. Затем приступили к осмотру досок.

— Иконы старые, — монотонно констатировал Олег. — Кажется, интересные. Но надо чистить. — Он вытащил из заднего кармана штанов очки, надел их, выжидающе уставившись на меня. Оба стекла в очках были треснуты.

— Старик, — задушевно начал я, — ты — моя единственная надежда!

— Питать надежды… — произнес он пусто, — суетно и опасно. — И снял очки.

Я насторожился, не узнавая своего дружка. Были в нем некие ощутимые отклонения. Чувствовалось это в манерах, в интонации, в неподвижном взгляде глаз с расширенными, бешено-спокойными зрачками…

— Ну так… вот, — продолжил я обтекаемо. — И сколько же тут будет… с меня?

Олег призадумался. Глубоко, аж лицо отвердело. В итоге сказал так:

— Работы много. Но мы друзья. Поставишь мне символическую бутылку…

— Символический ящик поставлю!

— Двойной ковчег, — взяв одну из икон, озадачился он. И умолк, всматриваясь в черноту доски. Потом заявил: — Религия слабых.

Во всяких церковных вопросах я разбираюсь не так чтобы очень, но ради под держания беседы и вообще в силу зарождающегося профессионального интереса полюбопытствовал: дескать, почему же слабых?

— А что Христос? — прозвучал горький ответ. — Прекрасная сказка для измученного человечества. Нет, вера в Мессию — вера изверившихся. Отчаявшихся. Лично мне ближе буддизм. Собственно, и тут есть, — он прищурился, кривя губу и закрыв глаз, — элемент непротивления, но секта дзен… Ну, давай… это… — указал на сосуд.

Мы вновь приложились и вновь закусили.

— Йога и дзен-буддизм! — провозгласил Олег. — Вот религия, вот философия, вот мудрость. Представь океан. Что наша жизнь, а? Волны, его постоянно меняющаяся поверхность. А над нами и под нами две бездны. Ты понимаешь? — Он встал, выпятив живот в расстегнутой рубахе без половины полагающихся на ней пуговиц, и зашагал вкруг меня, погруженный в раздумье. — Совершенно нет денег, — произнес неожиданно.

Это была знакомая тема.

— А… — Я указал на скульптуры и занавешенные мешковиной мольберты.

— Жизнь во имя искусства, — сразу понял невысказанный вопрос товарищ. — Авангард мой не ценится, а реализм у меня… Да и не хочу! У тебя там нет… никаких моментов? В смысле никому там…

— Разве покрасить машину, — развел я руками. — Но пульверизатором, как понимаю, ты не владеешь…

И мы стали думать, как заработать деньги. Но предварительно я сходил в магазин.

— А если эту машину застраховать и… в столб?! — мрачно вопросил приятель.

Я тут же объяснил, по какой причине подобное нерентабельно.

— А если посылку на тысячу застраховать, — не унимался он, — и… ну… с сухим льдом ее, например, отослать? Приходит к адресату ящик с вакуумом…

Эта идея показалась мне оригинальной, но, так как предполагала официальное расследование, достаточно скользкой.

Думали еще, разно и долго. В отступлениях мне было поведано кое-что о дзен-буддизме, об авангардизме, о спиритизме и парапсихологии. Рассказы приятеля о парапсихологии меня потрясли. При этом Олег клялся, что лично видел чувака, умеющего двигать стаканы усилием воли и наложением рук избавляющего расслабленных от насморков, астм, головных болей и даже рака. Тут-то ко мне пришла мыслишка… Заработать на этой самой психологии!

— Надо заработать на телепатии! — сказал я.

— На псевдо?.. — уточнил Олег.

— Бе-езу словно!

— Необходимо подумать, — сказал мой друг и прямо со стула сполз на пол, раскинув ноги в драных шлепанцах, из чьих прорех торчали пальцы с длинными коричневыми ногтями. — Гимнастика йогов, — пояснил, закрывая глаза. — Поза трупа. Представляешь птицей себя… орлом… парящим в небе. Ты сиди…

Я сидел, размышляя. Товарищ мой явно тронулся на своих авангардистских штучках и всяких японо-индийских богах и религиях. Но это, в общем, меня не смущало. Во мне он вызывал грустный, болезненный интерес, какой обычно и вызывают всякие чудики, но надо отдать должное, что помимо всех своих вывихнутостей кое в чем он мыслил ясно, здраво, с учетом многих жизненных тонкостей, и дело с ним можно было иметь вполне.

Минут через пятнадцать Олег, сморкаясь и с хрустом разгибая суставы, встал.

— Полет закончен? — спросил я, невольно заинтригованный.

— Вот что, — осоловело глядя в угол, сказал он. — Идея родилась. Ты приходишь… куда-нибудь. Ну, ресторан… компания… Заводишь разговор. Заводишь разговор. Парапсихология. Телепатия. Скептики, конечно. Ну, говоришь: есть знакомый, угадывает мысли на расстоянии. Не верят. Споришь. Сто рублей… Ну, вытаскиваешь колоду карт. Выбирайте. Тянут туза пик… к примеру. Идешь к телефону, набираешь номер. Даешь трубку. Тот спрашивает: «Олега Сергеевича». Я говорю: «Да». Он: «У нас тут с вашим товарищем спор. Вы телепат…» Понимаешь? Я ломаюсь. Мол, если бы серьезные вопросы, а тут… Тот, естественно, настаивает: какую, мол, карту я вытащил? Уговаривает… Отвечаю: «Туз пик». Ну, пополам…

— Ты чего, — не уяснил я, — в самом деле телепат?

— Я хочу достигнуть, — вдумчиво отозвался Олег. — Йога дает много…

— Что-что?

— Путь к совершенству долог, но когда он пройден, дух может стать свободным от тела…

— Это… когда помрешь, что ли? — спросил я, разбегаясь в мыслях.

— Да нет же, — расстроился Олег от моего непонимания. — Ты можешь покинуть свою оболочку ну… на час, потом вернуться… Свобода, ясно? Дух твой неограничен в перемещениях по вселенной! Звезды, луна… Космические корабли? Ха-ха… Как жалко и нелепо все! Есть два пути к познанию. Познание через моторы, бензин, лекарства, книги — и углубление в себя, раскрытие в себе вселенской силы, чья мощь… Ракеты… хе! Что тело? — Он погладил себя по загорелому волосатому животу. — Кокон! А дух — это прекрасная бабочка, и, покидая тело, она делает нас свободными истинно! Тут есть неувязки с буддизмом…

— Ну так… насчет… — осторожно перебил я.

— А, — вспомнил Олег. — Значит, так. Олег Сергеевич — туз пик. Алексей Иванович — дама крестей. Короче — кого подзовешь к телефону. Отчество — масть, имя — карта.

В величайшем восхищении я потянулся к стакану, намереваясь поднять тост за светлую голову своего приятеля.

Но водки уже не было. Кончилась.

Владимир Крохин

Черные стволы, паутина ветвей на серо-голубом фоне зари…

Гашу настольную лампу. Рассветные сумерки лилово ложатся на лист бумаги. Сижу, с озлоблением сочиняя «подводку» к радиопередачке, должной сегодня до полудня оказаться перед очами редактора. «Подводки» — это то, что слащавыми голосами повествуют ведущие в интервалах между рассказиками, байками и песенками, передачку составляющими. Если рассказик, к примеру, содержит идейку труда и лени, как тот, что я выбрал сейчас, то предварительно и вскользь следует намекнуть, что речь пойдет о труде и противлении труду и последнее — плохо. При этом желательно, чтобы в «подводке» присутствовала репризочка, пословица или же краткое соображение по данному поводу некоего писателя или философа, что ценится порой дороже легкомысленной репризы. В шпаргалке, именуемой сборником «Крылатые слова», ничего подходящего не обнаруживается. Тогда, страдая от жуткого недосыпа, пытаюсь вспомнить что-либо сам. Из памяти ничего, кроме «Без труда… рыбку из пруда», не выуживается. Выхода нет, приходится прибегнуть к запрещенному, хотя и часто используемому мной, приемчику. Досадуя на неначитанность свою, цитату из классика выдумываю сам. Пишу так: «Плоды труда ярки и вкусны, плоды безделья — пресны и бесцветны». Афоризм от края до края перенасыщен дидактикой, но — сойдет. Таким образом, ведущий произнесет следующее: «Как заметил древний философ..» — ну и далее — сентенцию. Остается надеяться, что принуждать редакцию конкретизировать авторство этого перла радиослушатели просто поленятся. Ну-с, и последнее: «До свидания, друзья! До новых встреч!» Вроде бы все, свобода.

Домашние мои, судя по голосам из кухни, сопению чайника и хлопанию дверцы холодильника, приступили к завтраку. Я достаю скрепку, защипываю рукопись и, удовлетворенно потягиваясь, встаю из-за стола, думая, как удивительны превращения написанного мною в радиоволны, затем в почтовый перевод и, наконец, в деньги — законодателя метаморфоз. Взгляд мой падает на журнальный столик, где вижу пухлую папку с моими стихотворными публикациями за все десять лет творческой активности. Каким образом папка оказалась на столике, а не в книжных полках, где ее место, непонятно, однако, раскрывая ее, уясняю суть моментально и пронзительно ясно. Жеваные, драные листы с наклеенными вырезками, сплошь покрытые той диковатой живописью, что по манере свойственна лишь абстракционистам и малолетним пакостникам. Гнев поднимает веки мои, я срываюсь с места и через секунду тащу за ухо к папке своего наследника Коленьку. И — пошло-поехало! Сработала сигнализация — рёв, вот уже сын ткнулся в колени заступницы-тещи, из кухни прискакала жена, явился, дожевывая бутерброд, тесть в пижамных брюках и в ветхой, дырявой майке… Все — негодующие. Детей бить нельзя, с детьми надо ласково, я не отец, а зверь, и далее — перечисление моих предшествующих грехов, с детским воспитанием связанных. Дитя, утерев сопли и уцепившись за надежный подол тещиного халата, смотрело, как мне читают нотацию, — торжествующе-мстительно, что меня доконало вконец. Я вспыхнул, и в ту же секунду жена была дурой, теща тоже кем-то около этого определения, и скандал забушевал с открытым переходом на личности. Когда, собрав запас сарказма, супруга заметила, что в действии ребенка существовал элемент истины, ибо вирши мои — бред, я быстренько оделся и вышел из дома. Черт возьми, дурацкое положение! Дурацкое, дурацкое… И все из-за квартиры! По закону площади хватает всем. Значит, на что-то отдельное рассчитывать не приходится. Правда, есть выход: кооператив. Но деньги? Кабала ведь — где бы я ни был, чтобы ни делал, пред Родиной вечно в долгу… Размен? Комнатенка в коммуналке? Чушь! Да и что, собственно, значат все эти варианты, перебираемые едва ли не каждодневно, если ни один из них не увлекает всерьез хотя бы потому, что жена мне в тягость, мы давно уже — узники Гименея, и я понимаю, что разрыв с ней неминуем, только вот оттягиваю разрыв всячески не то из-за слабоволия своего, не то из-за сына, не то… Да и порвать?.. Куда деваться? Идти к мачехе, ныне вдове, капризной бабе, вроде меня воспитавшей и так далее, но от которой я буквально сбежал в свое время в нынешнюю мою семейку? Искать другую супругу? Чтобы с квартирой, приятной наружности, без тещи и желательно с покладистым характером? A-а, черт!.. Сплошная неопределенность. Во всем. А ведь тридцать лет. И в главном неопределенность — в работе, творчестве. Все написанное, за исключением десятка стихов, — дрянь, однодневки, неправда…

Подхожу, руки в карманах, к «жигулю». Вот ради этой телеги и писал. А что можно создать, когда сверхзадача твоих произведений — штампованная металлическая коробка с примкнутыми к ней такими же штампованными частями из резины, стекла и пластмассы? И еще творил во имя гаража — тоже шаблонного, как и сотня других, в чей стройный безрадостный ряд он втиснут. Идея, ха-ха, куда в случае развода можно вселиться. В гараж!

Готовлюсь забраться в машину, но тут замечаю, что крышка багажника странным образом вздыблена… Тоскливо заползает в глубь живота предчувствие беды. Заглядываю назад Бампер расплющен и вдавлен в заднюю панель. Крыло съежилось гармошкой. Крышка багажника — горбом. Фонарь — вдребезги. Свежий снежок запорошил следы, однако понятно, что ночью здесь разворачивался лихой грузовичок. Вызываю ГАИ. Составляется протокол. Машина застрахована, но инспектор, соболезнуя, говорит, что случай туманный и рассчитывать на возмещение расходов по ремонту за счет Госстраха — вопрос и ответ. Жена, ребенок, теща и тесть, наспех накинув шубейки, выходят на улицу и читают мне нравоучения номер два. Относительно шикарного теплого гаража и моей лени ставить туда каждый раз машину. Они правы, хотя я и огрызаюсь. Сын Коленька, обожающий автомобили, а мой — более всех, смотрит на него и на меня с искренним сочувствием, за что в душе моей его художества наполовину прощаются. Инспектор застегивает планшет и удаляется, рекомендуя до ремонта на машине по городу не выступать, иначе — до свидания номера! Но ехать мне надо — сегодня масса дел и, уповая на трамвай, с ними не справиться. Я пускаю движок и некоторое время сижу пригорюнившись. В довершение всех бед не хватает одной — чтобы зарубили таких мук стоившую передачку.

Стук в стекло. Сосед по дому, он же сосед по гаражу — Игорек Егоров. В недавнем прошлом — демобилизованный воин. Отношения у нас самые приятельские. В школьные годы, если верить жене, Игорек за ней что-то такое, волочился, одним словом, собака. И вероятно, зря он не продолжил это дело всерьез — сейчас бы я мог быть счастлив, кто знает?

Даю комментарии по ситуации, воспринимаемые им довольно равнодушно. Поначалу уязвляюсь его черствостью, но затем сообщается, что ныне Игорь — служащий Госстраха, причем по профилю, непосредственно меня волнующему, — оценке аварий. Мне гарантируется полное возмещение убытков. После же осмотра так называемых скрытых повреждений первоначально намеченная сумма компенсации волшебно удваивается. Если настроение человеческое и мое, в частности, измерять приборами, то стрелки их, заклиненные в нуле, резво бы поднялись вверх.

— Теперь ремонт, — говорит Игорь, лузгая семечки. — Крыло правится, панель тянется, бампер покупается, крышка багажника меняется, краска белая имеется. Два дня работы, готовь три сотни.

Выходит, от аварии я не пострадал, а напротив. Благодетель сосед доставляется мною в свою страховую контору, а сам я, скрываясь от постовых в дружном потоке автотранспорта, следую на радио. Посередине проспекта торчит машина ГАИ, но инспекторы внимания на меня не обращают, занимаясь другими бедолагами, сокрушенно топчущимися возле столкнувшихся автомобилей. Одна машина, успеваю заметить, имеет номер серии МНИ — в нее врезались, другая — МНУ. Этот автодорожный казус выжимает из меня первую за день улыбочку.

На радио получаю пропуск в окошечке и поднимаюсь к Сержику Трюфину. Мы сразу идем в буфет, берем по чашечке кофе, обсуждаем, что придется, выкуриваем по паре сигарет на черной лестнице, где заодно происходит и читка моей передачки. Затем передачку просматривает шеф и выносит окончательный приговор: «Пойдет». Шеф также ставит мне в вину, что пишу я для них редко, а хотелось, чтобы почаще, я обещаю, что будем стараться, глупо улыбаюсь и сматываюсь, наконец. Сам же решаю: пока эта писанина не выела мозги и не испортила перо, надо кончать! Любая работа по жестко заданной программе для художника все равно, что низкооктановый, экономичный бензинчик для двигателя, рассчитанного на высокую степень сжатия. И хотя на дешевом горючем движок тоже тянет, все равно до срока запорется. Постоянно выгадывая на мелочах, всегда проиграешь в главном. Но движок-то ладно, железо; капремонт — и нет проблем, а вот если себя запорешь — хана, это, как говорится, восстановлению не подлежит.

Разворачиваюсь, пропуская мимо ушей свисток постового — не расслышал, дескать, и юлю переулками от возможного преследования в сторону института. Я — студент последнего курса заочного отделения. Образование ввиду преклонности лет мне давно бы пора завершить, но на это всю жизнь не хватает времени. Сегодня день сдачи «хвостов». У меня «хвост» по зарубежной литературе. За прошлый год. «Хвост» единственный, но если сегодня от него не освобожусь, деканат примет суровые меры. Сказали — вплоть до исключения.

В аудитории пусто, если не считать одного маленького, худенького человечка в черном костюмчике, с благородными залысинами, слезящимися глазками, почти прозрачными за толстенными стеклами очков в тонкой, возможно, золотой, оправе. Выясняется: это экзаменатор. Так! Беру билет и обреченно уясняю: влип. Знаний по предложенным мне вопросам не набирается и на балл. Я тихо грущу, представляя разговор с деканом. В этот момент появляется еще один экзаменатор: благообразная старушенция в строгом похоронном платье, со строгим лицом и вообще крайне строгая. Старушенция усаживается в другом конце аудитории, веером раскладывает на столе перед собой билеты и, выпятив подбородок, замирает как сфинкс. Дверь вновь открывается, но на сей раз входит не педагог, а такой же, как я, двоечник. По-моему, с младшего курса. На вид — лет двадцать пять. Затертый свитер, затрапезные брючки, опухшее малиновое лицо и — неудающееся стремление выглядеть трезвым.

— Античную литературу… — бросает он хрипло и с вызовом. — Сюда?

Человечек, возможно, в золотых очках, пугливо вздрагивает, а строгая старушенция призывно машет рукой и скрипит, что это, мол, к ней.

Нетвердо ступая, парень идет на зов, водит пятерней в воздухе и опускает ее на билеты, вытаскивая сразу три и столько же роняя на пол.

— Вам нужен один билет, — сообщает старушенция, и остальные бумажки ей возвращаются.

— Без-з подготовки! — произносит парень эффектно. — Плавт!

— Ну, — осторожно вступает старуха, — о чем же писал Плавт?

Вытаращив глаза, студент обводит потерянным взглядом углы аудитории, размышляя.

— Плавт, — выжимает он слово за словом, — писал… о туберкулезе.

Преподаватель моргает. Вернее, моргают оба преподавателя, причем так усиленно, будто переговариваются между собой некоей азбукой Морзе.

— Обоснуйте… — изумляется старуха.

— Зачем, — с тоской произносит допрашиваемый, — я стану рассказывать вам, такой… молодой, цветущей женщине, о туберкулезе? Давайте лучше лирику почитаю…

Оцениваю обстановку. Кажется, самое время идти отвечать. Я подсаживаюсь к золотым очкам и начинаю сбивчивую речь. Экзаменатор мой, как и следует ожидать, слушает не меня, а диалог из другого конца аудитории. Это интереснее, понимаю.

— Лирику? — в испуге непонимания бормочет античная бабушка. — Какую? Древнюю?

— Са… фо! — доносится мечтательное. — Или нет… может, Мандельштама, а?

— Второй вопрос, — нагло говорю я.

— Да, да… — рассеянно кивают очки.

— Назовите хотя бы одно произведение Плавта! — Бабушка, похоже, начинает приходить в себя и, более того, начинает сердиться. Развязка близка.

Я мелю откровенную чепуху, бросая взгляд на парня. Тот, двигая челюстью, думает…

— Ну а что писал Плавт? — слышится сзади настойчиво. — Стихи, прозу?

— Ну… и все, — быстренько произношу я и честно смотрю в очки.

— Послушайте, — хрипло говорит парень, тоже раздражаясь. — Вы меня спрашиваете так, будто я профессор!

Экзаменатор потерянным жестом раскрывает зачетку и пишет в ней «хор».

— Вы меня извините, — начинает старушенция мелодраматически, но я уже не слушаю и, мысленно благодаря коллегу по несчастью, покидаю аудиторию. В теории я должен быть счастлив. Впереди защита диплома и некоторые формальности. Затем — долгожданное верхнее образование, воплощенное в благоухающих типографией корочках. Вопрос только, что оно мне дало и дает? Я пишу стихи, а сочинять их можно и без диплома. Информация о литературе как о таковой мною в этих стенах получена, но особой ценности в ней не нахожу. Поэт все-таки образовывается самостоятельно, а не с помощью лекций. Диплом — как подспорье в продвижении по службе? Но карьера меня не занимает. Короче, кончаю институт на всякий случай и ради престижной бумажки.

Я застегиваю шубу и вижу, как по коридору идет спасший меня антик-великомученник. По лицу его бродит бессмысленная улыбка. Он лезет в карман, достает зачетку, раскрывает ее и, удостоверясь, что оценка «уд.» и подпись экзаменатора на месте и это не приснилось, мотает головой от удивления, усталости и восторга.

— Отстрелялся? — вопрошаю я холодно.

— Это было такое! — сообщается мне со страстью и с нецензурными словами. — Теперь — стакан!

Интересно, а ради чего высшее образование получает этот вот друг изящной словесности? Спросить не спросишь, но все-таки любопытно.

Я сажусь в разбитую машину-труженицу и смотрю сквозь запорошенное поземкой стекло в пространство. Впереди куча дел. Сейчас — на киностудию. Планируется что-то типа совещания, где я должен высказать свои пожелания актерам. Что им желать только? Чтобы вдохновенной игрой компенсировали ущербность пустенького сценария? Стоп, милый. А не проще ли, чем изощряться в самокритике, поступить так: не хочешь жить с женой — уходи. Не нужен диплом — не учись. Халтура опротивела — откажись от халтуры! Но что остается?

Я пускаю движок и держу курс на киностудию. Я думаю. О ремонте машины, о том, увижу ли сегодня кинозвезду Марину Осипову, думаю, что в принципе не так все и плохо складывается: диплом, считай, в кармане, а значит, есть вероятность перебраться в ответственные секретари, коли принять всерьез обещания главного… Пьяницу Славу Вареных на место ушедшей Грачевой назначат едва ли, а я — кандидатура вполне приемлемая… Стихи? Дойдет и до них. Раскручусь вот маленько с текучкой… Впереди ведь целая жизнь. Ну, ладно, половина ее. Все равно — поживем. Главное — без меланхолии. Утрясется. Заживет. Успеется. Жаль только, что жизнь у меня какая-то бессюжетная. У всех, кого ни возьми, — сюжетная, а у меня вот…

Марина Осипова

Ненависть, гадливость и разочарование — вот чувства, с какими я покидаю киностудию. Секрет моих удачных проб теперь не секрет: оказывается, дальновидный режиссер сумел разглядеть в актрисе Марине Осиповой перспективный образ своей новой любовницы. Подобные отношения как в искусстве, так и вне него неоригинальны, но мне от того не легче. Противно до холодной судороги. Хам! Мерзкая, по брови заросшая войлочной шерстью обезьяна с узким лобиком, одетая цивилизацией и связями в эффектные зарубежные тряпки, кое-что уяснившая в плане внешних приличий, кое в чем чудом поднаторевшая и после всего этого стремящаяся урвать банан пожирней, повкусней и чтоб не подавиться. Напрямик, естественно, сказано ничего не было, все на намеках, а в глубине маленьких, скользких глазок отчетливо мерцают жадность, масленая похоть, подлая, свирепая хитреца.

— Марина?

Передо мной автор сценария. Как его? Владимир. Этот куда симпатичнее. Внешне, по крайней мере. Мужчина, во всяком случае, а не просто мужского полу. Лицо грубоватое, резко очерченное, но красивое. Глаза прозрачно-злы, тоскливы, запойно-усталы, но, кажется, честные глаза.

— Вот эта растерзанная машина, — продолжает он низким, надрывным чуть голосом, — в состоянии доставить вас куда только потребуется. Кстати. Может, по чашечке кофе за знакомство? Есть тут поблизости ресторанчик…

Поскольку расположен ресторанчик на отшибе, а день пока лишь на переломе к вечеру, мы оказываемся среди пустыни белых скатертей. Официантка, приметив мое лицо, является немедленно, светясь доброжелательностью и готовностью всяческой. Официанты почему-то любят артистов. Очевидно, в наших профессиях много общего.

— Поесть, — говорит Володя, и тут же косой взгляд его срезает мои возражения. — Кофе. И… что у вас — портвейн-глинтвейн? Ясно. Бутылку шампанского.

Официантка, понимающе улыбаясь, скрывается.

— Но я не пью, сегодня спектакль! — уверяю я, но он просто и дружески накрывает мою руку своей, перебивая:

— Ты, кажется, подзадержалась у режиссера? И что же сказала тебе эта пантера?

— Н-ну…

— Уладим! — рубит он воздух ребром ладони.

Лукаво недоумевать? Глупо.

— Спасибо.

Мы пьем шампанское. Я мигом косею. И предлагаю тост:

— За фильм!

— За тебя! — смеется он тоскливыми глазами. — За фильм мне неудобно. Даже перед собой. Я ведь, — усмехается легонько, — поэт. Стихами не известный, возможно, никчемный, потому как кто поэт — копеечной сатиркой не грешит, но все-таки… имеющий определенные поползновения к творчеству, а не к халтуре, занимаюсь коей. За тебя! — Он поднимает бокал. В резной хрустальной грани дрожит фиолетовый зайчик.

— А чем творчество отличается от халтуры? — вопрошаю я. Люблю риторические вопросы. Порой на них получаешь парадоксальные ответы. Как правило, от умных. Но случается, и от дураков тоже.

— Творчество? — вздыхает Володя в раздумье. — Это самоутверждение через самопознание. И еще. Желание продлить жизнь. Ну… зацепиться в ней на подольше. А халтура — она без сверхзадачи. Нет?

— Да, — улыбаюсь я, не слишком, впрочем, и вдумываясь в его слова. Мне хмельно и приятно. Я отдыхаю. Редко встречаются мне люди, с кем отдыхаешь вот так — бездумно-весело.

Приятный парень. Не зануда. Дерганый только. Что-то его грызет Но такие, по-моему, слабы и ненадежны лишь перед судом себя самого. И у других уверенности не занимают. Зато с кем угодно уверенностью этой поделятся.

Мы сидим, болтая о пустяках, покуда не замечаю, что ресторан — битком, музыка серебряным дождем осыпается в зал с эстрады, в окне — синяя тушь и до спектакля полчаса.

— Спектакль! — ахаю я.

— Обсчитайте нас, пожалуйста, — мило шутит Володя с официанткой, и мы опрометью вылетаем к машине.

«Жигули» срываются с места так, что меня вдавливает в сиденье. Смотрю на спидометр: что-то около сотни… И это — в гололед! Несколько раз чудится, что авария неминуема. Мы ныряем в умопомрачительные по узости просветы между грузовиками, машину заносит на поворотах, и я подмечаю, как кое-кто из прохожих при взгляде на нас покручивает пальцем около виска. Однако не могу сказать ни слова, хотя и следовало бы. Когда до театра остается один квартал, а до начала спектакля пятнадцать минут, набираюсь духа, робко советуя:

— Время есть… Может, потише?

И тут же — милицейский свисток.

— Машина бита, водитель навеселе, нарушение явное. — Он поворачивает ко мне ковбойское, озорное лицо. — Так что проигнорируем. Тут есть проездик… Прямо к театру с тыла. Устроит?

Меня устроит все — лишь бы благополучно… Мы скрываемся в извилистом переулке, но сзади взвывает сирена, в спину упирается свет фар, и властный голос гремит из динамика:

— Водитель автомобиля номер ноль пять — тридцать два…

Я мертвею от страха. С детства боюсь милиции. Даже когда сталкиваюсь с ней по вопросам прописки, и то не по себе… А тут ощущаю себя пойманной рецидивисткой, не меньше.

— Уйдем, — говорит Вова беспечно — и стонет от досады: переулок пересечен канавой.

Свет фар сзади приближается, становясь нестерпимым.

— Ну, вот что, — гася фонари, решает он. — Сейчас у тебя будет разминка перед спектаклем. Мини-сценка. Мы — влюбленные. Понимаешь?

Он обнимает меня, я — машинально его, и мы целуемся. Расплывчато, в зеркальце, я вижу остановившуюся рядом машину, фигуру милиционера, пригнувшись, вглядывающегося в салон… Фигура стоит, смущенно переминаясь… Затем слышится шум мотора, и машина ГАИ отруливает назад, уезжая.

Мы целуемся. Теперь я уже понимаю, что мы целуемся, и, самое ужасное, сознаю, что поцелуй партнера по мини-сценке весьма далек от театрального…

Я вырываюсь, говорю какие-то слова и с диким кавардаком мыслей бегу к театру. Одна мысль, правда, достаточно отчетлива. И безумна. Он мне… нравится. И это, по-моему, совершенно ни к чему!

Игорь Егоров

С маман я договорился сердечно и четко: сто рублей в месяц на жратву и стирку я даю, остальное мое. Та, простодушно ориентируясь на мою зарплату, просила вдвое меньше, но я проявил благородство, так что родители остались довольны. И папаня, расчувствовавшись, что ли, сказал, что как ударник в состоянии купить списанную из такси «Волгу» и считает, что «победу» мне пора сменить на более приличный и современный аппарат. Я не протестовал. Единственное, родителей смущавшее, — мой новый гардероб, приобретенный через порочные связи Михаила. Гардероб включал себя джинсы «Ли», замшевый лапсердак «Гэп», три рубахи явно капиталистического производства и также представительский сундук типа «президент». Откуда, и что, и на какие средства, я отмалчивался, хотя честнейший папаша, опутанный подозрениями, порывался прочесть мне профилактическую нотацию. Но это ему не удалось: я пребывал в режиме крайней занятости и домой прикатывал где-то за полночь. В частности, я задался глупейшей, но неотвязной идейкой: во что бы то ни стало познакомиться с актрисой. Каким образом осуществить эту затею, было пока неясно. Встретить возле театра, сказать, что питаю чувства, и предложить руку и сердце — вариант идеалистический. В чем-то помочь? Но в чем? Заинтересовать своей личностью инженера из Госстраха? Но у нее не было машины. Это я знал. Знал ныне и всякое разное: адрес, что замужем, муж — артист, симпатичный малый, но жуткий позер и бездарь, по-моему — два фильма смотрел с его делами… тьфу! Ну и все, больше не знал ничего. Жила моя возлюбленная недалече — в пятнадцати минутах спортивной ходьбы, и ночью, на сон грядущий, в порядке оздоровительного моциона, я приходил под ее окна или слонялся в подъезде по заплеванным лестничным клеткам, замирая у той двери, за которой — она… Возвращался, погруженный в печаль, поздно, а однажды что-то нашло — полночи там прошатался, аж внутренности промерзли, как у мороженой курицы. Коньяком отогревал. В общем, ситуация была безрадостная. Горе сплошное. И, как понимаю, в этих блужданиях и тупых мыслях под ее окнами заключалась на данном этапе вся моя духовная жизнь. Что же касается материальных ценностей, создаваемых мною на пользу себе и без пользы обществу, дело шло! В конторе о потусторонних доходах тактично замалчивалось — только не попадайся; иконы Олег выправил, а систему «туз бубей — Иван Иваныч» мы разучили как таблицу умножения, хотя от теории к практике покуда не переходили. Мастерство Олега я оценил по достоинству после реставрации религиозной живописи. Из ничего, из черной, в пыль рассыпавшейся древесной трухи он воссоздал крепенькие, выгнутые дугой доски, сиявшие красками, лаком — будто только с конвейера. Подклеенные, подрисованные… Лепота!

Доски, перебинтованные туалетной бумагой, легко уместились в просторном чреве портфеля «президент».

Тайное свидание с иностранным представителем готовил Михаил. Встречу после некоторых колебаний решено было провести в гостинице, куда под шумок мы попали, примкнув к составу какой-то делегации.

Скажу по-честному: когда я отправлялся на это рандеву, то предварительно объелся валерьянки и от мыслей, что в любой момент нас могут застукать на этакой афере, потел интенсивнее, чем в парилке, хотя мороз выдался зверский, а делегацию мы караулили час.

В гостинице несколько успокоился. Посмотрел на себя в зеркало, пока гардеробщица бегала за номерком, — ничего так прибарахлился: замшевый пиджачок, «бабочка», очки с золотистыми стеклами…

— К лифту! — прошептал Мишка и стукнул меня «президентом» под зад. — Кр-расавчик! — Изысканностью манер он, стервец, не отличался никогда.

Коридор на восьмом этаже был узкий и темный. Тишина, ни единой души. Мишка хотел встать «на стреме» прямо тут, но, конечно, это было глупо и в его, дурака, стиле — ведь каждый смекнет, что он не из здешних, а так примут еще за жулика какого — поди, отопрись… Этого мы не рассчитали. Пришлось Михаилу до конца операции скрыться в туалете — по счастью, располагался тот рядом, и как пункт наблюдения за обстановкой извне нас с натяжкой, но устраивал.

Я стукнул в нужную дверь. Руки у меня были противно влажные. Хотелось домой, хотелось выпить на кухне чайку вприкуску с папашиной проповедью…

Дверь открылась. На меня уставился лысый очкастый тип лет сорока: маленький, верткий, в потертых джинсах с бахромой и в футболке. На босых ступнях тапочки типа турецких — с загнутыми мысками, бородища лопатой; вообще волос на его физиономии было значительно больше, чем на голове.

— Мистер Кэмпбэлл? — спросил я с английским акцентом.

— Да, да… — Он высунул нос в коридор, шваркнул глазом в обе стороны и, убедившись, что коридор пуст, пропустил меня в комнату. Номерок был вполне сносный. Тахта, торшер, коврик, ваза с какими-то корявыми, голыми сучьями — икебана, что ли? — и два кресла столь завлекательной формы, что меня сразу же потянуло усесться в одно из них.

— Я… от нашего знакомого, — сказал я и как-то невольно закряхтел.

— Да-да, я знай… — Глазки у него невинно опустились. Чувствовалось, нервничал он не меньше моего — все время дергал себя за пальцы, и они у него мерзко хрустели.

— Э… — Я покосился на портфель.

— Открыть, давай показать, — сказал он торопливо.

Я вытащил иконы, размотал бинты туалетной бумаги.

Минут пять он обнюхивал доски, ковырял их когтем и изучал по-всякому, единственное — на зуб не попробовал.

— Николя, — сказал он, ткнув в Николая-угодника волосатым кривым мизинцем.

— Точно, — подтвердил я задушевно. — Чудотворец. Семнадцатый сэнчери. Будем брать? Или как?

— Я хочу иметь большой разговор, — подумав, сказал он и спохватился: — А вы не воровай эту штука? Икскьюз ми, но… я честный человек и скандал… Вы понимайт, да?

— Ес, сэр, — сказал я. — Как не понять. Вам крышка, нам крышка. Все очень даже понятно.

— У меня есть каналь, — сказал Кэмпбэлл. — Я не везу. Другой человек… Но это есть секретный дело! — Он поднял палец. — И я иметь разговор…

— Ну, — перебил я, — разговор разговором, но сначала дело. За каждую доску — пятьсот долларов. Века, сами понимаете, семнадцатый, восемнадцатый — древние, так что по-божески…

— Это кошмар… — Кэмпбэлл сел и протер очки штаниной висевших на спинке кровати брюк. — Я даю тысяча для всё. Фор олл. Я не имей много. И разговор…

— Стоп, — сказал я. — Тут наш знакомый… В туалете. Миша. Надо посоветоваться.

— Оу, Мишя? — заулыбался Кэмпбэлл.

— Туалет, — сказал я. И пошел звать Мишку.

Но в туалете никого не было. Я просто остолбенел… Но тут послышался упорный шум воды, дверца кабинки распахнулась и, воровато озираясь, появился мой компаньон и сообщник.

— Толкнул? — выдохнул он. — Есть?

— Дает тыщу, — доложил я. — Пойдем… Ждет.

Когда мы ввалились в номер, иконы уже как ветром сдуло, а на месте их лежала пачка серо-зеленых бумажек. Мистер Кэмпбэлл опять ломал себе пальцы.

— Мы согласны, — сказал я, сгребая «капусту» и усаживаясь наконец в желанное кресло. — Все олл райт.

— Я имей разговор, — шепотом откликнулся Кэмпбэлл, пожал Мишке руку и полез в холодильник, вытащив оттуда бутыль виски, две банки с ананасовым соком, сыр и консервы. — У нас есть бизнес. Вы можешь зарабатывай, я можешь тоже. Я знай коллекционер в Англия и Америка, очень богатая люди… — Виски он разлил в казенные гостиничные рюмашки. — Я оставляй телефон свой дрюг… Вы — звонить и приезжай, он отдавать деньги. Он честный человек, вы не надо дрожать от страха…

— Только с политикой мы не связываемся, — строго сказал Мишка и насупился. — Вы нас не впутывайте!

— Какой политик! — воскликнул Кэмпбэлл. — Я математик! Я бедный человек! Я тоже нужно деньги…

— Ну, выпьем, — сказал Мишка мрачно. Он думал.

— Но доставать икона до восемнадцать век! — сказал Кэмпбэлл, записывая на клочке бумажки номер телефона. — Древний вещь. Плохой не надо мазня.

— Ясно. — Мишка, сопя, до краев наполнил рюмки. — Ежу понятно, сделаем. Все путем…

— Это есть опасность! — откликнулся Кэмпбэлл и ловко опрокинул рюмашку. Лысина его покраснела, очки сползли на нос. — Я тоже дрожать от страха. Если поймай, меня сюда не пускают потом. Я изучай топология. У вас колоссальный ученый. Но меня поймай и не приглашает никто. Вы не воровай икона! Я говорил с человек, и он знает: надо покупать у старуха и дедушка в деревня. За рубель. Или очень хорошо — водка. Мне в деревня нельзя. Виза. — Он помедлил. — Я бедный человек, — повторил заученно. — Моя мама в госпиталь и нет страховка. И я имей девушка, но нет дом.

— Такая же история… — подтвердил Мишка с грустью. — Жить негде. С родителями — сам понимаешь…

Кэмпбэлл его не слушал.

— У вас дешевый квартира, — говорил он, покачиваясь корпусом. — У нас дорогой дома. Моя девушка иметь родители… Это есть кошмар! Нет дом — нет ее. Надо пятьдесят тысяча долларз… — Он полез в бумажник, извлек фотографию какой-то особы и дал нам оценить ее лик. Затем вновь выпил, и в голубых глазах его появилась ангельская мечтательность и просветленность. — У меня есть долг! Сто двенадцать тысяча долларз! Это есть кошмар! Если не отдать — тюрьма. Но моя мама болеть. Я делаю еще долг…

Я соболезнующе кивал, уминая анчоусы. Под виски они идут паршиво — словно одеколон с селедкой.

— Если вас… — Мишка взял себя за шиворот, — то вы нас не знаете! А если нас… мы не знаем вас.

— Мы есть джентльмен! — выпятил впалую грудь Кэмпбэлл. — Очевидная поведение. — И, поразмыслив, добавил: — Большая опасность! Пойматься нельзя. Но это — жизнь!

— У-у-у, еще какая! — подтвердил Мишка. — Еще та!

— А вы, — Кэмпбэлл обернулся ко мне, — какая профессия? Художник?

Я помедлил, закуривая… Ответил так:

— Занимаюсь вопросами… парапсихологии, — заметив, как Мишка, информированный о моих телепатических фокусах, настороженно и даже, как показалось, неодобрительно прищурился.

Кэмпбэлл уставился на меня, как на придурка. Впрочем, благожелательно улыбаясь. Зубы у него были белые и ровные, как клавиши у рояля.

— Но это… фантазия! — заявил он таким тоном, будто бы убеждал меня, сам между тем сомневаясь.

— Хотите спор? — изящно стряхнув пепел, пошел я в атаку. — Ну вот телепатия, верите?

— На… дистанция? — уточнил он, помахав, как веером, растопыренными пальцами у лба. — Мысль?

— Да! — Я кружил глазами по комнате, словно отыскивая некий необходимый предмет. Затем, озарив лицо рождением идеи, полез в «президент» и вытащил колоду карт, которую с недавнего времени в ожидании подходящего случая постоянно таскал с собой.

Михаил взирал на мои манипуляции отчужденно.

Я втолковал математику суть: друг-телепат, вытаскивай карту, звони, получай ответ. На кон, после краткого торга, была выставлена сотня рублей — номинал, оговоренный с Олегом.

Кэмпбэлл с пристрастием изучил колоду. Вытащил карту: десятку треф. Одной рукой прикрыв телефонный диск, другой я набрал номер и передал трубку специалисту по точным наукам.

— Дмитрия Теодоровича, — подсказал я Кэмпбэллу, примечая, что лоб первой моей жертвы несколько взопрел от волнения.

С акцентом, но довольно четко он произнес имя-отчество-код. И — растерянно передал трубку мне. Сказал:

— Неправильно номер…

Олег, вероятно, не врубившись попервоначалу, ответил, что не туда, дескать, попали. Я перехватил трубку, повторил ласково:

— Дмитрий Теодорович?

Послышалось далекое сопение и вслед за ним — какое-то предсмертное бормотание. Я с трудом разобрал:

— Н-не туда же, г-говорю… — И дали отбой.

Судя по всему, изрядная часть гонорара за реставрацию иконок уже перешла через магазин в государственные финансовые фонды.

— Ну, чего там? — спросил Мишка недовольно, но с любопытством.

— На английском разговаривает, — опуская трубку, сказал я. — В дупель! — И тут же пояснил спасенной случаем жертве: — Забыл номер, извиняюсь…

— Фантазия, — откликнулся Кэмпбэлл. — Это модно. У нас тоже. — И уселся на батарею, задумавшись.

— Пошли мы, что ли? — предложил я, здорово сконфуженный своим провалом. Михаил закивал — пора.

— О, — Кэмпбэлл соскочил с батареи, вытер ладонь о зад и протянул ее мне. — Вы имей телефон… Надо много икона, крест медный…

— Все будет, — сказал Мишка. — В лучшем виде. — По-куриному дергая шеей, он заглатывал остатки сыра. Сыр был липкий, и несло от него какой-то тухлятиной — видимо, дорогой сорт.

— Я приезжай в Москву на конференция когда весна, — говорил Кэмпбэлл. — Но у меня долг… Это тюрьма! Вы звонить и приносить доска. Очень точный договор только. Я прошу…

— О’кей, — сказал я. — Не дрожать от страха.

…— Как ты… чуть на сотенку-то не накололся, — позлорадствовал Михаил на улице. — Нашел место тоже! Парапсихолог хренов! Ты одно дело с другим не путай, понял?

— Чего он… лысеет-то? — смущенно кашлянул я, сознавая правоту товарища. — Молодой вроде…

— От ума, старик. Ученый.

— От какого еще ума? Что, у него мысли так череп распирают, что аж волосья выскакивают?

— Это ты у него спроси, — отрезал Михаил, с интересом рассматривая доллары. — Ну как? Будем звонить тому хмырю? А? Надо же выручать человека из беды… Мамашка у него в больнице, жениться надумал, а тут еще тюряга светит… Или врет? Хотя, знаешь, чего ему врать? Он дохлый такой, на студента похож. Что оттуда — ни в жизнь не скажешь! А за нами не следят? — Он обернулся.

— Кому ты нужен, — сказал я. — Христопродавец…

Владимир Крохин

В субботу утром, закупив две бутылки проклятой и тайно похитив из тещиных припасов банку маринованных огурцов, отправляюсь в гараж. Наблюдать за ремонтом машины. Гараж — это благо, тем более кооперативный, поскольку уж если на данной территории кое-кто убедил кое-кого поставить в генплане города крест, то теперь снесен кооператив может быть только путем прямого ядерного попадания. Так что в смысле стабильности кооперативный гараж в нашем бушующем мире — одна из твердынь и истинных ценностей. Не знаю, что представляют собой иные товарищества, но наше автолюбительское сообщество являет собой довольно-таки специфический коллектив, обозначенный нашим участковым как банда. В местных властных структурах кооператив также характеризуется автопритоном с контингентом, олицетворяющим социальное зло во всех ипостасях и на всех поприщах. Народ разный: врачи, работники мясокомбината и культуры, из ГАИ, конечно, из торговли — обычной и внешней, один журналист — это я, агент Госстраха Игорек — двойной мой сосед — по дому и гаражу; еще всякие. Боевой коллектив. Все теснейше связаны между собой коммерческой взаимовыручкой по житейским вопросам и взаимонадувательством по проблемам, касающимся автомобилей: перепродажей друг другу запчастей, красок и, главное, по ремонту машин. По данному направлению в кооперативе действует целый клан, составляющий треть, подозреваю, пайщиков. После рабочего дня в ведомствах и учреждениях, а частенько и во время этого дня, многие трудятся в личных гаражиках согласно своей второй неофициальной специализации. Существуют у нас жестянщики с наборами всех существующих на свете молотков и выколоток; сварщики, чьи боксы ломятся от баллонов с кислородом и ацетиленом, маляры, мотористы; один сотрудник ведомства внешней торговли владеет стендом-компьютером, выверяя на нем сход-развал колес, и от соседней госорганизации в гараж его проведен телефон для оперативной связи с клиентами. Имеется у него, как, впрочем, и у многих, пристроечка типа «комнаты отдыха» с телевизором, сервантом и кушеткой, где, поговаривают, он принимает гостей — женского, в основном, пола. Свои машины половина пайщиков держат на улице, предназначая гараж как средство производства для автомобилей клиентов. Дай разрешение на частные автосервисы — и эта система рассыплется по всему городу, обеспечивая нужды граждан, но покуда закон того не позволяет, подпольное предпринимательство концентрируется под крышей и личиной дозволенного товарищества. Правда, неделю назад у нас побывала какая-то фискальная комиссия, и кое-кто, по-моему, крупно влип, ибо в кооперативе обнаружили несколько угнанных машин и кучу краденого имущества с объектов народного хозяйства. Три гаража по крайней мере опечатали. И где сервант и телефон — там тоже крик стоял. Короче, накрыли малину. Но да толку! Комиссия — явление редкое, а малина — это тенденция… Неукротимое движение общественного сознания. К дополнительным дензнакам. И хрен его какая комиссия остановит. В фельетонах, которые я по долгу службы редактирую, это обозначается рвачеством и мздоимством, стремлением жить, чтобы есть, а не наоборот, как того требуют высокие духовные принципы коммунизма, но я-то знаю, кто эти фельетоны пишет… Представители того же племени пожирателей. Отъявленные представители, я бы сказал. К ним, увы, отношусь и я, хотя пытаюсь трепыхаться, как попавший в силки воробушек. Игорь Егоров, к которому я сейчас направляюсь — также наш собрат, и деньги для него — свет и истина, хотя юмор, ум, еще не увядшая способность чистосердечно оказать помощь — привлекают. Но чем кончит он? Сейчас жизнь проста: сшибает левые рубли в Госстрахе по будням, а в выходные те же рублики нарабатывает в смотровой яме гаража благодаря побочной квалификации специалиста по ходовой части. А что дальше? Но чем, собственно, лучше я? Специфика халтуры поизящнее? А потом, ведь иду я сейчас к нему на поклон и конечно же возрадуюсь, когда закончит он ремонт моей колымаги; возрадуюсь как невероятной удаче…

Странная штука — автомобиль… Сродни наркотику. И культ его непоколебим, ибо привязанность тут едва ли не органическая… Что означает наша кооперативная суета для тех, кто в нее вовлечен? По сути — удовлетворение духовных, пусть и нелепо, потребностей… С одновременным извлечением материальной выгоды. Идеальный вариант! И я тоже — сознательно и обреченно — приношу себя в жертву идолу на колесах, ставшему неотъемлемой частью моего бытия, и отними его — образуется брешь, которую неизвестно чем и заполнить… Дожил! Теперь — о врачевании идола. Сосед мой вызвался устранить повреждения кузова на пару с неким Эдиком, личностью откровенно темной, даже наши ястребы-ремонтники якшаться с ним опасались и хныкали, что жулик, обдирала и сачок. Игорь, впрочем, малый резкий, отважный и в тандеме с этим гангстером от автомобиля главенствовал.

Подхожу к своему боксу. «Жигуль» мой мерзнет на улице, а в гараже стоит «Волга» старого образца. Под «Волгой» горит свет, звякают ключи.

Со стула поднимается Эдик, человек атлетического сложения. Лицо его светится радостью встречи, и мне протягивается грязная лапа с дешевым перстнем. Я с омерзением в душе и с ответной радостью на лице пожимаю лапу. Даже спрашиваю: как, мол, жизнь?

— Выпьешь, станет легче, — уклончиво отвечает Эдуард, и я, понимая намек, вытаскиваю из сумки проклятую и огурцы.

— Это я… уважаю! — говорит Эдик. — Это — начало! Тут вот халтурен подвернулся, — как бы извиняется он за «Волгу». — Дел еще на минуту. А дальше — я ваш слуга.

«А слуга всегда лукав с господином», — думаю я, но замалчиваю эту мысль.

Из ямы вылезает Игорь. Комбинезон, припорошенное мелкой крупой грязи лицо, на шее, на цепочке, — серебряный доллар. Вместо нательного креста, что ли?

— Лакать потом будешь, — говорит он напарнику. — «Волгу» выгоняй, «жигуль» ставь. Крышку багажника сменил? Резак наладил?

— Крышку багажника! — возмущается Эдик, с урчанием залезая в «Волгу». — Резак! Я же не могу работать, как в мультфильме! Я за шпаклевкой ходил! Воще… горбатюсь как ишак! Хотя чего ишак? Хозяина довез — и стой, домкраться.

«Волга» и мой «жигуль» меняются местами. Игорь моет руки в алюминиевой плошке с соляркой. Эдуард прилаживает к шлангам горелку. Я накрываю газеткой пыльную покрышку, прислоненную к стене, сажусь на нее и приступаю к роли наблюдателя-белоручки.

Начинается работа. Стук, звон и смятое крыло мало-помалу обретает надлежащую форму. Эдик прикручивает новую крышку багажника, косясь на бутылки. Наполненные, они его раздражают. Но командир суров. Я сижу скучая. Думаю о Марине. Последнее время я очень много о ней думаю. Вспоминаю, как отвез ее в театр, как целовал в машине, в сотый раз краснея за себя: ну наглец, ну дурак нетерпеливый! А… может, и ничего, что так вышло? Может, рассмотреть это дело юмористически? Что за напасть! Я, кажется, втрескался в нее. Глупость, естественно. У нее муж, насколько знаю — не первый, сексуальной озабоченности в ней не замечаю, и наверняка она из тех, кто понимает, что счастье женщины не в авантюрных увлечениях, а в семье, в заботе о ней и в ее упрочении. Интересно, развелся бы я с женой ради нее? Да. Конечно.

— Ну вот, крыло есть, — говорит Игорек. — Шпаклевочки, и все дела. Теперь — панель…

У ворот гаража Эдик ведет торг с хозяином «Волги».

— Полтинничек, мужик, полтинничек, — доносится его развязный бас. — Ты чего? Амортизатор заменили, так? Потом трапецию, так?

Позвонить ей? Допустим, имею право. Дальше? Куда-то пригласить? Куда? В театр? Как же, оригинальное приглашение… В кино? Еще чище! Погулять? Минус двадцать восемь. Ресторан? Пошло, да и денег нет. Домой? С семьей, мол, не желаешь познакомиться? С тещей там… К Козлу? Бред. В этом прокуренном и убогом логове я сам если и бываю, то после крупных огорчений или диких поддач, когда депрессия и на все наплевать.

— Ну, чего, может… полечимся, мужики? — осторожно предлагает Эдик, шпаклюя крыло.

— Только если с закуской, — соглашается Игорь. — А то развезет. Родители в санаторий укатили, жратвы уже два дня нет…

Эдик достает хлеб, лук, колбасу, вскрывает банку с огурцами, ставит рядом с бутылкой стакан и две фаянсовые кружки.

— Только не из кружки, — заявляю я и отбираю у Эдика стакан. — Не могу из чайной посуды.

— Аристократ, — уныло роняет Игорь.

Мы пьем ледяную, с мороза безвкусную, как дистиллят, водку.

— Я вот когда на Дальнем Востоке… — рыгая и морщась, говорит Эдик, — мы там спирт из плафонов киряли — посуды не было. Матовые такие плафоны… Ну, лампочки где. Чего кружки, плафон! Ого! Литр. Не, два с полтиной. Тара. Да… Спирт теплый — реакция с водой… Песчинки на дне, фуфель какой-то… С души воротит! — И его передернуло от воспоминаний.

Нас с Игорьком тоже как током хватило. В это время в гараж вошел хозяин «Волги» — улыбчивый толстячок пенсионного возраста с удивленным выражением лица.

— Рекламация, — смачно плюнув, сказал Эдуард. — Ну, чего не нравится?

— Вы знаете, — поведал толстячок, смущаясь, — что-то у меня стуки какие-то, забыл вам сказать… Внизу.

— Понятно — не наверху, — сказал Эдик лениво. — Не под облаками. Отдельная работа…

— Конечно. Я заплачу!

Эдуард мигом исчез. Толстячок присоединился к нам, рассказав страшно тупой анекдот. Юмор мы с Игорем восприняли холодно, но он смеялся за всех — долго и всхлипывая.

Вернулся Эдуард, обозрел компанию бесшабашными своими глазами.

— Смеяться, право, не грешно, — выразился он в сторону толстячка, — но тут уместнее минута скорбного молчания… — И захохотал от собственного остроумия. Продолжил: — Крестовины у тебя накрылись, кореш.

— Но их месяц назад… меняли! — изумился клиент.

— Значит, так меняли, — степенно заметил Эдуард. — Такие мастера. Знать надо, кому доверяешься. Нет, чтобы подъехать к Эдику и горя не ведать, нет — шатаешься по ханыгам и имеешь не кардан, а туфту! — И он хлопнул обескураженного собеседника по животу, издавшему звук спелого арбуза. — Гони тачку через бокс, на яму. К нему, — он вытянул подбородок, указывая на Игоря. — И готовь четвертной.

Когда серьезно озабоченный толстячок удалился, он, возбужденно блестя зрачками, зашептал Игорю:

— Крестовины у него — колоссален-великолепен. Шлицы бьют. Пяток гвоздиков вгоню между ними, и все дела. Походит!

Тот пожал плечами, возвращаясь к ремонту моего автомобиля.

Мне стал остро неприятен Эдуард. Вообще захотелось вырваться отсюда. И то ли под влиянием алкоголя стало жизненно необходимо встретиться с Мариной. Сегодня же.

— Эй, мастер, — сказал я Игорю. — Дай ключ от квартиры. Надо — позарез. Ты ведь тут целый день возиться будешь?

— Чего ж ты раньше-то? — с пониманием отозвался он. — Бери. Ничего девочка?

— Лучше не бывает.

— Любовь как рыбалка, — изрек он, передавая мне брелок с ключом. — Клюнуло — тяни рыбку. Не клюнуло — сматывай удочки.

Вскоре, как вор шмыгнув в подъезд, я поднялся на свой этаж и, оглядываясь на дверь родной квартиры, отпер дверь квартиры соседа. Набрал номер ее телефона, оглядывая интерьер; портреты родителей Игоря на стене пришла мысль временно убрать…

Падший я тип… Но с претензиями, сволочь.

Ее голос.

— Марина?

Весь подбираюсь. Нервы — перетянутые струны. Аж звон под темечком. Сжимаю трубку, как рукоятку ножа перед дракой, в горле — одышка, а голос спокойный, ровный, насмешливый, не мой голос: нахожусь, мол, дома, в скуке беспечного выходного дня, болею — давление, мечтаю увидеться, но удобно ли выступить с приглашением посетить такого ординарного, почти безвестного, этакую знаменитую, осиянную славы лучами, признанную широкими массами трудящихся и бездельников… Не верю барабанным перепонкам своим: придет через час! Ну… дела!

Лицо горит. Противно лихорадит. И давление наверняка подскочило — тут, выходит, я не соврал. Иду на кухню. Так, чай есть, конфеты… Уже кое-что. Вспоминаю Эдика. Провожу некоторые параллели между собой и этим мазуриком. Чем в принципе я лучше его? Тем, что он равнодушно последователен в своей лжи, а я кувыркаюсь в сомнениях? Рождается определение: «Я — личность Сомневающаяся, а значит — прогрессивная». Отчетливо представляю, как эта фраза ляжет на бумагу: «сомневающаяся» — с большой буквы, «прогрессивная» — с малой… Усмехаюсь, но тут же цепенею лицом — на лестничной площадке подозрительно знакомые голоса… Приникаю к дверному «глазку». В мутной, сплющенной сфере вижу жену и тещу в шубах и с сумками — видимо, собрались в магазин. Жена смотрит в мою сторону, и я, невольно приседая, ныряю прочь от «глазка». Котяра пакостный. Аферист.

От кого-то слышал, что душа художника или светла, или порочна. Среднего не дано. Моя душа… подловата. Ну да я и не художник. Молодой циничный журналист, в часы досуга упражняющийся в рифмах. А что от такого ждать?

Плохо живу! Плохо.

Марина Осипова

Безлюдье промерзшей в ночи улицы. Грязные сугробы, вспучившиеся над тротуарами, неровные пятна асфальтовых прогалин… Мертвый проспект, погасшие скворечники светофоров. На далеком, заслоненном неясными очертаниями зданий горизонте — фотографические вспышки зарниц. Пустыня города, забывшаяся в чутком, коротком сне.

Сижу на темной кухне, смотрю в окно. Пустота. Во всем. Ни мыслей, ни чувств. Память — зрение, обращенное в прошлое, — выхватывает фрагменты безумной, постыдной хроники: стандартная квартирка, темно-зеленые обои с рисунком в стиле ампир — вазоны и гербовые лилии; горка с сервизом — поставленные на попа тарелочки с изображениями пасторальных пейзажей и полнотелых дам в туниках; укрытая классическим клетчатым пледом тахта, стол, чайник на лиловой кафельной подставке; серый сморщенный зефир в обколотой обеденной тарелке; его глаза — хищные, притягивающие блеском желания; рука — сухая, крепкая; чистый голубой манжет рубашки, твердо выскользнувший из-под свитера; губы, роняющие пустоту никчемных слов…

Дура, дура и еще раз дура! Зачем пошла к нему? Что, думала — попьем чайку, побеседуем чинно на темы искусства, быта и, обменявшись мнениями и впечатлениями о жизни как таковой, расстанемся? Впрочем, довольно просто сказать: «Ну и дура же я!», но трудно заставить себя поверить в то, что это действительно так. И все же — дура! Понимала ведь, что совершается глупость, и тупость свершилась! Наваждение какое-то. Позор. Шлюха! И чего только надо тебе, чего не хватает? Муж плох? В обиде на него? Нет. Тяга к острым ощущениям? Не страдаю. Внезапная страсть к автору сценария? Белиберда. Симпатичный парень, ну и что? Хотя сейчас мне этот симпатичный остро отвратителен, но пенять на него — все равно как пьянице на водку. А может, просто оступилась? Шла и оступилась. И теперь забыть. Не было. Ну а если и было, то оплошность, ошибка, пусть серьезная, однако больше не повторю ее.

Утешилась, да? Оправдалась? Все мы ищем оправдания своих падений, отсюда, наверное, столько заумных теорий о добре-зле и цинизма. Ну а что делать? Раскаяться перед мужем? Раскаялась, положим. Кому стало легче? Мне? Ему?

Итак, согрешила. Боже, прости меня — такую-рассякую. Нет, на Бога уповать нечего. Дано чем молить его? Чтобы в самом деле простил? Но надо верить в него, Бога. Вспоминать мы его вспоминаем, когда затруднительно или совестно, а относимся к его существованию, как к существованию воздуха, которым дышим, — бездумно, как к непреложной данности, а не как к высочайшему дару, которым с лихвой наделен каждый.

Значит, все ясно. Живи в ладу со своей ложью, руководствуясь выверенной истиной «никто не без греха», и надейся на время — это лучший сеятель былья и идеальный адвокат между тобой и совестью, все сглаживающий, утрясающий и со всем примиряющий. А если и вспомнится ненароком грязь дня сегодняшнего, то отсеки, как острым лезвием, эти воспоминания — мыслишкой: дескать, измен на свете больше, чем было людей, — это раз; а затем муж, он тоже ведь… кто знает? Это два.

Пустота. Во всем. Пора спать. Утро вечера… И представляю утро, пробуждение свое. Представляю то первое, о чем подумаю со стыдом, с тоской, с ненавистью… нет, не к себе. К подлому соблазнителю Вове, к судьбе злодейке — конечно, она виновата!..

Завтра утреннего скандала с мужем не будет, точно. Напакостившие и сознающие, что напакостили, угнетены этой своей сознательностью.

Различаю в темноте белое пятно раковины с крючком склоненного над ней крана. Посуда, кстати, вымыта. Вся. Полностью.

Игорь Егоров

Сижу в полуподвале конторы, курю, рассеянно поглядывая на своего нового инспектора Ирочку, склонившуюся над кипами справок и отчетов. Прелестная девочка: двадцати годков от роду, блондиночка с милой, еще по-детски свежей мордашкой, глазки такие томно-карие, но смышленые, а сложена — конец света! Так и подмывает чмокнуть ее в губки да и совратить при случае, но, к сожалению, не до того. Дел — миллион. Нескончаемые авторемонты, клиенты-взяточники, вороха страховых бумаг… Далее — воспитание моего вечно пьяного буддиста — в карауле стоять над ним приходится, чтобы только делом занимался, а результат — всего три отреставрированных иконы за месяц! Затем квартирный вопрос. Пробиваю через председателя, разбившего свой тарантас, кооператив в доме МИД. Во имя таких вот Ирочек и независимой жизни в целом. Машину свою председатель-дипломат калечит регулярно, так что вопрос теоретически решен. Дело за деньгами. А с ними туго. Все, что успел заработать, — четыре тысячи, но если принять во внимание, что час назад звонил папаня, сообщив, что завтра предстоит выкупать «Волгу», я — нищий человек. Звонил также Эдик, отныне — моя правая рука в делах ремонтных, сказал радостное: директор универмага, входящий в правление нашего гаражного кооператива, въехал спьяну на своем «кадиллаке» в асфальтовый каток, и аванс за восстановление машины в размере трех тысяч нам уплачен. Это хорошо. Несколько не ко времени, правда. Сейчас основное — продать «победу». Иначе — прощай «Волга».

Смотрю на часы. Вот-вот в контору должны прибыть оперативно отозванные от дел Эдик с Михаилом, после чего мы отправляемся на авторынок. Этих тигров я призвал на арену своих действий как защиту от возможных агрессий со стороны покупателя. На авторынке как в зоопарке. Каждая машина — клетка, а в клетке — хищники.

Итак, пора к шефу. Отпрашиваться. Мну сигарету в пепельнице, подмигиваю Ирочке — дружелюбно так, без тени пошлого намека, и следую к начальству — Никите Спиридоновичу. По пути заглядываю в овал зеркала, укрепленного на боковой стенке конторского шкафа с папками. Ничего малый. И одет, и причесан, и черты лица правильные, только щеки запали от забот и глаза вот у меня некрасивые: злые, острые, неприятные, будто чужие; вчера Ирочка ни с того ни с сего брякнула, что волчьи. Ей виднее. Я на нее действительно волком смотрю. Впрочем, с Ирочкой — несерьезно. Куца больше занимает меня Марина Осипова. И мысли моих редких свободных минут — о ней. Редких… Но, думаю, любые бы дела отложил — и важные, и срочные, и на что бы только готов не был, если б увидеться… Но каким образом?

Кабинет Спиридоновича. Помещение, где наглядно проявляются достоинства начальства и недостатки подчиненных. Табачный чад, фиолетовое сияние трубок дневного света на потолке, зеленые пыльные шторы, метраж — три метра на три, и если учесть, что крейсерский вес Спиридоновича — полтора центнера, а стол у него по площади — двуспальная кровать, а не стол, то мне остается маленький пятачок возле двери и стойка «смирно».

Спиридонович поднимает на меня чуткие носорожьи глазки. На сплющенном носу его чудом держатся маленькие, кажущиеся игрушечными очки.

— Ну чего, жулик? — хрипит он, багровея лысиной и ворочая из угла в угол щербатого рта потухший окурок.

Я Спиридоновича от души уважаю. Бывший десантник, боевой комбат, шесть ранений, орденов — как у маршала. В общем, мужик.

Объясняю. Я с ним откровенно и безо всяких затемненностей. Про недостаток средств, про «победу» и «Волгу».

— «Волга»! — рычит Спиридонович. — Хорошо жить хотите, молодой человек! Весной холодильник мне на дачу отвезешь, понял?

— Если холодильник, да еще вас — рессоры не выдержат, — шучу я, и, получив от начальства «о’кей», спешу к «победе».

Возле машины бродят Эдик и Мишка, от скуки колотя ногами по баллонам.

Времени в обрез. За руль по случаю гололеда и лысого протектора садится Михаил: как-никак гонщик, мастер спорта по ралли. Эдик располагается на заднем сиденье, зябко кутается в шубу из искусственного меха и, сглатывая холодную слюну, ворчит, что за помощь такого рода надо брать сотенную, а тут еще мороз, он в тонких носках, к тому же страдает бронхитом и язвой желудка, а идет, между прочим, на риск: и «кинуть» могут, и «куклу» всучить, вообще ОБХСС…

— Глохни, падла, — говорю я с блатным акцентом. — Дороги не будет! — С Эдиком я управляюсь запросто: грубо, развязно, а чуть что, сжав губы и набычившись, иду на него с гаечным ключом, и тогда он визжит, что я псих, дурмашина, и подчиняется. Я породу эдиков знаю. В их мире, где царит сила, голова в почете, если сидит она на крепкой шее. И потому интеллигенствовать не приходится.

Эдик на меня в обиде. Как первая жертва парапсихологии. Ни в какое чудо он, естественно, не поверил, головенка его привыкла мыслить категориями реально-кондовыми, но проспоренной сотни ему жаль, и он упорно гадает, каким это образом его провели. Пусть.

«Победа», пробуксовав на месте, вылетает на проспект. Пищат шины: ай-яй-яй! Мишка ездит лихо: то по газам, то по тормозам.

— Щас кокнемся, — ноет Эдик. — Гонщики чертовы. Не продадим шарабан. На такой тачке надо по-стариковски, по-импотенски… Хоть выпить поставишь?

— Поставлю, — говорю я раздраженно.

Мишка рвет передачи как ошпаренный бес, и мне жалко машину. Хотя все равно отдавать в солдаты… Но ведь сколько она, родная, прослужила! Дедок на ней ездил… Каждый раз, как сажусь в нее, вспоминаю деда, детство, семейные наши поездки по грибы, к морю… Любил меня старик. И я всегда тянулся к нему. Это был добрый, мудрый гений моего детства. Старый, больной, но таким я понимаю его сейчас, а тогда, птенцом, я млел под надежным его крылом — хранимый, утешаемый, и думал, что это навечно, а оказалось, что ничего вечного и в помине нет, такие дела. А тут, в этой машине, осталась его часть — живая, настоящая. Труд его рук, касавшихся каждого винтика, запах его — родной, далекий… А та зола в урне, стоящей в нише стены крематория, — это уже не дед, так, немудреный символ памяти об умершем. И страшненький такой символ нашего времени, когда все надо компактно и экономно, потому что ничего, ни на что и никому не хватает. В том числе и места. Ни мертвым, ни живым. Пакостно на душе, слезно, тоска. И поделиться хочется, но с кем? Смотрю в зеркальце. На заднем сиденье полулежит Эд, с головой утопая в шубе. Скрипит зубами. Мишка, ровно отвердев сосредоточенным лицом, гонит машину в крайнем левом ряду по набережной. И — приехали. Свисток.

Сую товарищу техпаспорт, отыскиваем доверенность, и Михаил, поджав загривок, трусит к грозному постовому, украшенному белыми ремнями, белой кобурой и белыми крагами. Эдик философски ухмыляется, наблюдая за жестикуляцией оправдывающегося компаньона. Тот возвращается покрасневший и взъерошенный. Хныкает:

— Дыру в талоне пробили!

— Не грусти, кореш, — сипло, с усмешечкой высказывается Эдуард. — Это большое удобство. Теперь будешь талон на вешалку вместе со шляпой вешать, ха-ха-ха…

Жалости в этом человеке нет.

К рынку подъезжаем осторожно. Шоферю теперь я. С трудом встраиваюсь на свободное место, но тут «победу» заносит на гололеде, и эта тюкает бампером в дверь соседа «москвича». Из машины тут же вылетает какой-то хрен в ондатровой шапке, свитере, кожаном пиджаке, начинает разоряться и махать руками. Рот у него полон жевательной резинки и золотых зубов.

Осматриваем повреждение. Еле заметная царапинка.

— Царапинка, — говорю я.

— Да тут… за каждую царапинку тыщу сбавляют! — блестит оскал из ценного металла. — Гони четвертной или — давай ГАИ! Снятие двери, шпаклевка, покраска, установка…

Сходимся на десяти рублях. Я уплачиваю и сажусь за руль. Молчим. Курим. Мерзнем. Гудит печка. Рынок забит машинами, как улей пчелами. Сухая, колкая поземка осыпает ветровое стекло. Мнутся на ветру серые фигуры приценивающихся. Мимо проходит узбек в унтах, в ватных штанах, в бушлате и в тюбетейке. Долго смотрит на «победу», хлопая белыми от инея ресницами. Лицо у него коричнево-багровое от загара и от мороза. Отходит. А зря. Думаю: на этих нескольких гектарах земли, запруженных машинами, главенствуют всего лишь два нехитрых идеала: подороже продать и подешевле приобрести. Третьего не дано.

Наконец стук в боковое оконце. Опускаю матовое от изморози стекло, и передо мною возникает обрюзгшее пожилое лицо со слезящимися от мороза поросячьими глазками.

— Клиент, — воздыхает Эдуард, пуская клуб табачного дыма.

Клиент одет в затасканную, с прорехами доху до пят и новенькую каракулевую шапку с огненно-рыжим кожаным верхом.

Производится осмотр машины, делается пробный круг, и начинается торг. Я прошу три тысячи, на что звучит непреклонный отзыв только о двух с полтиной. Эдик кричит, что это грабеж, и обзывает клиента по-всякому. Мишка тоже изображает возмущение. Между тем угасает пасмурный зимний день. Надо торопиться.

Клиент готовится покинуть нашу компанию, но, когда рука его нащупывает ручку двери, я соглашаюсь.

— Но на бутылку, мужик, это обязан, — быстро и находчиво говорит Эдик. — Святое дело!

Начинается лихорадка со снятием номеров, переговорами с ГАИ, с оценщиком из комиссионного… Мишка забирает разницу между государственной оценкой машины и ее коммерческой стоимостью, и вместе с Эдиком отбывает в гараж.

Часом позже, прилепив солидолом к лобовому стеклу табличку «транзит», новый хозяин «победы» доставляет в гараж и меня, рассказывая по пути, что выращивает в степях арбузы и без неприхотливой машины ему погибель. На толстых коротких как обрубки пальцах его я замечаю три золотых перстня очень топорной ювелирной работы. Но главное, увесистых и внушающих, так сказать. У ворот кооператива мы расстаемся. Смотрю на «победу» до тех пор, пока она не скрывается за поворотом. Прощай, дед!

Вваливаюсь в душное, вонючее тепло гаража. Весь бокс занимает «кадиллак» — огромный, изрядно покореженный, но все равно ослепительно-шикарный своей массивностью, агрессивными формами, светло-зелеными стеклами, тяжелой хромированной решеткой в позолоте и широкой шипованной резиной. Лошадей в движке этой тачки больше, чем во всех стойлах Московской области. На верстаке — коньяк, колбаса, сыр и прочее. Тут же общество: Эд, Мишка и гость — Вовик Крохин.

Мне возвращается разница, Эдик отдает пачку денег за грядущий ремонт «кадиллака», и сотню из них тут же забирает обратно — в счет расходов на краску и шпаклевку. Он — главный снабженец. Исходя из того, что расходы у нас равные, делаю вывод, что за материалы Эдик содрал с меня лишку, о чем ненастойчиво ему намекаю. Однако сразу звучит вопль, что все «оттуда», то есть импортное, Эдик друзей не обманывает, а его по-черному не уважают, и потом — давай проверь! Врет, пес, но делать нечего.

Пьем во имя проданной «Победы», за восстановление «кадиллака» и за все хорошее уже без тостов. Когда Эдик и Вова выходят по нужде, Мишка, одной рукой вытирая рот, другой достает из кармана пиджака конверт и бросает его на верстак. Доллары. За последнюю партию икон. Впрочем, последней у попа жена была. За очередную партию. Теперь Мишка занимается этим делом сам — ездит к здешнему резиденту мистера Кэмпбэлла. Ох, попухнем! Что касается моей доли — одна надежда: на относительную порядочность Михаила. Он, слава богу, не Эдик. Но тоже, по-моему…

На душе безотрадно. Вот оно, мое окружение. Жулики, спекулянты, валютчики. И сам я не лучше. Единственный приличный человек из тех, кто сейчас тут, — Володька. Хотя и он… Лукав, и халтура у него тоже пусть законная — журналы, радио, статьи там… но халтура ведь, сам мне плакался, что засосала…

Интересно мне встретить в этом мире честного человека. Чтобы во всем. Святого, да! Я поначалу на Олега косился — может, он? Нет… Йога всякая, жизнь во имя искусства, а сам — шустрая скотобаза, черт!

Ну ладно. Заканчиваем гаражное торжество и бредем с Володей домой.

— Слушай, — говорит он. — Чего ты… с Эдиком этим? Нашел друга! Да и жизнь у тебя… Баба-то, прости, хоть есть? Или любовь там, не знаю…

— Есть, — говорю. — Любовь. Безутешная, безответная. А жизнь? Для нее средства нужны. И часть жизни уходит на их планомерное заколачивание, никуда не денешься.

Идем по вечерней улице. Подмерзший снег хрустит под ногами, как битое стекло. Днем прошел мелкий невесомый дождик, а к сумеркам ударил морозец, отлакировав сугробы обливной лазурью. Тихо, редкие тяжелые пушинки, снежная тина на корявых ветвях… Хорошо. Невольно смотрю на дом, где она, Марина. И вдруг взахлеб хочется рассказать все Володьке. Посоветоваться… Но он перебивает этот порыв:

— Старик, ты, кажется, на хлебном месте, все сферы в гости к вам, ха. Достань для жены дубленку, замучила. Теща к тому же выделяет монеты…

Я киваю, будет дубленка. У меня теперь насчет дубленок без проблем. Оброс связями. Сижу в них, как паук в паутине. Дернул за одну из паутинок — дубленка, дернул за другую — квартира… Сказка, ставшая былью. У меня иные проблемы. А про актрису мне рассказывать уже не хочется.

— Да, — спохватился Володя. — А что, ты говоришь, у тебя с любовью-то?

— Появилась любовь, — отвечаю невозмутимо. — А на следующий день появились родители и уплотнили в смысле жилплощади. Так что тебе повезло больше.

— Это уж точно, — смеется он. — Это… за мной — коньяк!

Ну и прощаемся с поэтом. Домой мне попасть не жаждется. Слишком много эмоций и хорошая погода. Я иду знакомым маршрутом к дому, где она — Марина-Мариночка. Размякший, томно-грустный и счастливо-несчастный. Слоняюсь по переулкам, прилегающим к месту ее постоянной прописки, дышу в нос коньяком и шепотом каких-то красивых стихов. Слова почти все забыл, но прекрасная музыка их звучит в моей душе.

Наверное, я большой чудак.

Владимир Крохин

После окончания «летучки» главный повелевает мне остаться. Главный — мужчина серьезный. Либерализма в нем — ни-ни. Взираю на него — непоколебимо-властного, в огромном, со спинкой выше головы, кресле. Черный костюм, белая сорочка, галстук… Лак на прическе, физиономия отскоблена так, что лоснится, челюсть волевая, килограмма на два…

С главным отношения у нас ровные, но стоит мне эта ровность дороже зарплаты. Общение с ним все равно, что ремонт необесточенной электросети: чуть ошибся — получай! Своенравный, и попробуй возрази или не сделай чего — угнетет.

— Я подписал приказ, — говорит главный сухо, но звучно. — О вашем назначении на должность ответственного секретаря. — И замолкает в ожидании от меня определенных слов.

— Спасибо за доверие, — отвечаю серьезно, но и юморку в интонацию подпускаю, так что нормально выходит: и не придурок, и не блюдолиз.

— Да, но ваше место теперь свободно, — продолжает главный и вновь создает паузу.

— Козловский, — говорю я. — Вы знаете его. Наш старый автор.

Козел срочно ищет службу со сверхзадачей «не бей лежащего», и хотя более безответственной натуры я не встречал, все-таки рекомендацию даю. Как бы ни было, а он мне нравится. Непосредственностью своей, честностью, вообще разнесчастный весь, беззащитный… А в случае проявления разгильдяйства я ему тут, на месте, мозг вправлю и вообще действия его подкорректирую. Справится! Покраснеть за него, конечно, придется, не без того…

— Подумаю, — наклоняет главный идеальную прическу.

Разговор, кажется, окончен, но чувствую, у начальства имеется еще кое-что на предмет сообщений.

— Теперь сугубо личный вопрос, — говорит главный. — Я слышал, что у вас есть контакты с автосервисом… хорошие мастера, приличные люди…

У главного — «Волга».

— Сделаем, — механически отвечаю я, вспоминая Игоря.

— Капитальный ремонт передней подвески, замена рессор, амортизаторов, карданного вала, — жестко уточняет главный. — Только если обещаешь — наверняка. Трепачей не люблю.

Я составляю из указательного и большого пальцев «нолик», фиксирую его в жесте «считайте — исполнено», и мы расстаемся.

Машины, машины… Всю жизнь — около вас. Сначала уютом нас привораживаете, а после начинаете обкрадывать — по всем статьям. И диктовать, как людям с людьми отношения строить. И не в плохо налаженном сервисе дело, в ином — укладе жизни, принципах ее…

Звоню Игорю — человеку в данном смысле вообще обобранному подчистую и пропащему вконец. И получаю решительный отказ:

— Нет. «Кадиллак» надо красить, потом со своим новым тарантасом разбираться, никак! Но Эдика тебе выделю. Кстати, давай с ним на пару, чего? Окунись в среду, правильно выражаюсь? Будет материал. Да еще и заработаешь на своем командире.

Вот так да. А я надеялся… Но отказать шефу теперь невозможно, неправильно поймет. Или Козла послать отрабатывать с этим Эдиком свою новую должность? Нет, Козел не механик, он — теоретик… Эх! Как же опасны твердые обещания! Влип. А, отовремся! Умер мастер. Хотите — идите, воскрешайте. Точка. Займемся делами. Дела — это передачка. И опять туго с афоризмами. Сочиняю: любое добро наносит урон Злу. Нет, фраза для бумаги, а не для эфира. А ведь ничего так залепил… В смысле идеи. Жаль.

Раздражаюсь. Обрыдло! Передачки, передачки… А может, написать стихотворение? Прямо сейчас. Пересилить себя, заставить и написать. А, телефон! Привычно выдергиваю вилку из розетки.

Ну-с, стихотворение. О чем? Сижу, глядя в окно на «жигуль». А здорово ведь ребята покрасили, в ноль… Сумятица образов, воспоминаний и, наконец, ощущение находки… Легкое, как прикосновение крыльев — беззвучных, мягким дуновением скользнувших возле виска и тут же пропавших, растаявших… Завороженно смотрю в детство: июльский теплый лес, пыльная дорога, бирюзовое поле овса; раздвигая хлесткие ветки елок, выхожу на луг; стрекотание жизни в травах, лиловые грозди колокольчиков, парной запах хвои, цветов; рыжая россыпь лисичек в ветхой прошлогодней листве; пирамиды муравейников; я упоен этой подлинной зеленой жизнью и вдруг — внезапный, отрезвляющий диссонанс: туша мертвой коровы, разлагающаяся на пожелтелом от зловония пятаке травы…

Ничего сюжетик. Так. Э… «Шел я…» Фу-ты… «…лесом, видел беса, бес картошечку варил. Котелок на член повесил, а из зада дым валил»… Э… так. «Лес, Влаги, жизни исполненный…» Не то, не то! Стоп. Не описывать же дохлую корову? Ну гадость, что дальше? А потом — корова. Ладно бы лось какой. А может, убитый герой? Занесло, идиота! «Все живое прекрасно, и все мертвое чуждо живому…» Так-так, дружище… «Лес. И луг, И небес синева…» Понятно, синева, не серобуромалиновость. На фиг! Займемся передачкой. Корова… Деятель!

А что, если прозу? Не сию минуту, ясное дело, но иметь в виду? Пусть сатирическую. Но не фельетонную, а истинную, большую. Чтобы была жизнь, но не карикатурная, не условная, а такая, как есть, — с живыми, дышащими, страдающими людьми, без потуг на гротеск, а уж если и гротеск, то с амплитудой безмерной, уродливо и фантасмагорически расплывающейся… А могу я действительно написать что-либо стоящее? Вот о своей жизни разве что? Без прикрас. Телеграфным стилем.

Задумываюсь. Идея поначалу кажется ослепительной: о, это был бы роман века! — но потом как-то меркнет… Сама собой.

Я беру перо и вывожу очередную строчку передачки. Внезапно, чуть ли не до слез расстраиваюсь. Все не так! Хочу в небеса, а ползаю червяком. Не выйдет из меня ни поэта, ни прозаика. И должность ответственного секретаря, по-моему, замечательная должность! А в нашей редакции, где завотделами — люди серьезные и каждое слово вымеривают сто раз, то и читать разучишься, все равно до пенсии с этим недостатком досидишь и не допрет никто, а в случае чего и главный надо мной, и замы… Институт вот закончу…

В унылом кружении этих мыслей прибываю домой. Сын в детском саду, тесть на работе, жена тоже — она у меня хирург, режет сейчас небось вовсю… Теща, по случаю пенсионного возраста, слоняется из угла в угол и беспрерывно пользуется благом телефона. Делюсь с ней успехом продвижения по службе. Сдержанно поздравляет.

Сажусь за стол. И тут же вскакиваю. Везде столы! Дома, в редакции… Эх, не сидится на месте, не радуется… А причина — любовь. Теперь точно знаю, что любовь, и не менее точно, что блажь это, а не любовь. У нее — свое, у меня — свое, а то, что было на квартире у Игоря, — дурной сон. Все как-то внезапно, грязно, будто оба делали гнусность, знали, что делаем именно ее, и торопились сделать поскорее, чтобы поскорее расстаться. Да разве это любовь? Собачья свадьба. Или повинны жесткие обстоятельства быта? Нет… Любить мы не умеем, наверное. Либо не научились, либо разучились, либо просто времени на такую роскошь не хватает…

Звонить ей я не в состоянии. Да и что сказать? Воспоминания у нее от этого рандеву тоже не лучшие, но если я скорблю за обоих, то меня ее воображение рисует в однозначном варианте: хитрой, развратной скотиной. И правильно рисует!

Не обедал. Хочу сказать теще, что не обедал, но теща улеглась на кровать и млеет как мумия, с головой укутавшись в плед, — то ли дремлет, то ли усекла, что меня надо накормить, и притворяется, что дремлет. Она готовить не любит, и это дело предоставляет жене, то бишь дочери. У тещи, между прочим, существует любимая поговорочка: мол, настоящая женщина должна уметь сделать из ничего винегрет, шляпку и скандал. Шляпку она действительно в состоянии, она на них помешана — все шьет и шьет, как в ателье, и барахла у нее — два шкафа доверху; насчет скандалов вообще без проблем, как дышать, а вот винегрет от нее не дождешься.

Холодильник набит полуфабрикатами, но так, чтобы разогреть и поесть, — ничего. Начинаю готовить суп. На семью. Благое намерение. И имеется к тому же все. Куриная крупная нога, морковь, бородавчатая картошка. Когда варево закипает, вспоминаю о соли. Соли нет. Вечно какая-нибудь сволочная мелочишка испакостит все большое благородное дело.

Отправляюсь за солью в магазин. В универсам. Неологизм, ха-ха.

Покупаю брикет соли, иду сквозь толпу к кассе и вдруг — ее глаза. Прямо передо мной. Заслоняют все. Обмираю, как на краю бездны. Затем выдавливаю из себя улыбочку: что, дескать, делаешь тут, в универсаме? Жратву, дескать, покупаю, такие заботы. Ну, вроде и разбежались. Тем паче вижу: неприятна для нее эта встреча, вижу надменную отчужденность в серых больших глазах ее, оттененных от матовой бледности лица синяками усталости, бессонницы… слез? Последнее пугливо увязываю со своей персоной. Или враки, чего там расстраиваться? Значит, разбежались? Нет. Не могу. Хожу за ней дураком со своей солью, смотрю, как она берет сок, сыр, молоко, помогаю укладывать все это в сумку; после секундного замешательства принять помощь она соглашается, но не сказать, чтобы с охотой… Народ реагирует. Обращает внимание. На меня, конечно, никакого, все — на нее, но мне приятно. Такая женщина… Может, думают, муж… Счастливчик, думают, — такую бабу отхватил! Да, муж у нее счастливчик, везет некоторым. А вдруг и воет от нее, кто знает? Вот бы потолковать по душам.

У входа я сумку забираю. Она пытается спорить и даже «выкает», но тут поскальзывается на ступеньках, я подхватываю ее за талию и целую. Прямо на улице. Что будет? Стылое, убийственное презрение. Но я не смущен, и взгляд мой строг. Я кладу ее руку себе под локоть, в тот же момент чувствуя, как сопротивление в ней уступает безразличной покорности, будто лопнула перетянутая струна и там, где она тянулась, — пустота. Провожаю ее домой. Идем молча. Рука ее мертва, лицо отрешенно…

Меня пробирает дрожь, я возбужден до ломоты в зубах. Я люблю эту женщину, люблю, и, видимо, свела нас судьба не понарошку, а категорически всерьез, и чем-то это кончится. И может, плачевно кончится, но отчаянный восторг охватывает меня, и как глоток штормового ветра, хлестнувшего в лицо, я пронзительно-сладко ощущаю: это жизнь!

Вхожу с ней в подъезд. Она противится, но я вхожу. И, обняв, целую вновь. С мороза щека ее пахнет дымом костра.

— Послушайте, — говорит она низким, срывающимся от бессилия голосом. — Вы… негодяй! Да не мучьте же вы меня! — вырывается у нее каким-то иступленным плачем, она с силой выхватывает у меня сумку и бежит по лестнице вверх.

Направляюсь домой. Мне хорошо, очень хорошо. Я все понял. Я обязан заставить ее стать моей женой. И я добьюсь ее, потому что она — то, что искал и чего не доставало всю жизнь.

Дверь открывается, и сразу — три лица. Возбужденное, беспечное — сына; в глубине комнаты — мрачное, с отяжелевшими скулами — тещи, и прямо передо мной — жены. Лицо нормальное, но глаза — два нацеленных в меня штыка.

— Ну, милый муженек, — воркует супруга райским голосочком, — где был?

— За солью… — Тут я сознаю, что соль осталась в сумке…

Хлоп! С удивлением доходит, что это пощечина, шапка валяется у меня под ногами, я поднимаю ее, отмечая, как с жены на меня и обратно путешествует изумленный взор сына Коленьки.

— Нацеловался с актрисочкой своей?! — звучит голос супруги уже с дьявольским торжеством. — А распинался… я тебе не изменяю, я то, я сё, ты для меня…

— Успокойся, Аллочка, милая, — утешает теща, уводя рыдающую супругу и крича мне, что всегда знала: я мерзавец, бабник и так далее.

Я снимаю пальто и скрываюсь в своей комнате. Сажусь за стол. Ну, ничего. Сцена. Бывает. Потом — застукали, так уж было с кем-то. Меня и уважать можно.

Нет, конечно, сидеть так — китайская пытка. Я срываюсь с места и оказываюсь перед тещей и стонущей во всхлипах женой.

— Я же в знак приветствия! — говорю я. — Подумаешь!

— Ты знаешь… гвоздей в гитару не забивай! Ты с ней из магазина выходил, в знак приветствия! — доносится злобно сквозь злые слезы, а теща начинает орать так, что я невольно ретируюсь в свои апартаменты. К Козлу, что ли, податься? Ну, это вообще будет конец света… Терпи, брат. Замри, как клоп, и терпи. А может, и пусть он будет, этот конец света? Нет… А почему нет? Тьфу, не мужик я, а… Чего бояться? Почему в своей жизни я не совершил ни одного поступка как такового? Почему всегда по течению, почему?!

Ладонью уперевшись в лоб, вспоминаю самое отрадное из всего прожитого: я, холостой, убываю с делегацией журналистов в Берлин, где прохлаждаюсь две недельки, приятно развлекаюсь, познавая мир и радуясь пестроте бытия человеческого. Были же деньки! Что бы только не отдал за подобное в настоящий момент! Вот стану, может, знаменитым поэтом, тогда и поезжу… У знаменитых на сей счет без проблем. И с женами, и с квартирами меньше затруднений. Меняют их, как носки. А жизнь — вечный праздник.

— Пап…

Вижу перед собой сына Коленьку. Уже вечер. Жена поехала плакаться к подруге, тем более еще вчера к ней собиралась. Тесть болтается на работе, он обычно до полуночи там торчит — то ли в работу влюбленный, то ли теща заела, жена то есть…

— Пап, — говорит Коленька с сочувствием. — Достань книжку. Где сказки. Она высоко, я не умею…

Книжка в полках, а полки в комнате, где теща.

— Там… бабушка, — говорю я.

— Она спит, уже храпит, я слышал, — уверенно отвечает он.

Меня захлестывает нежность. Я прижимаю мальчика к груди, дышу запахом его волос — прекрасным, детским, пшеничным, родным, и мы сидим так долго-долго. И чем дольше, тем более я не понимаю, как найду в себе решимость расстаться с ним, да и с этой семьей, домом… А что, если все остальное — неправда, вздор? Что, если вина во мне, и надо что-то изжить в существе своем, и тогда мир станет другим и все, что плохо сейчас, что мучает, будет…

Ложь. Ничего не будет. Просто я слабак. И часто из-за того, что слабак, — трус и подлец. Тряпка, в общем. Есть такая форма существования материи.

Марина Осипова

Четыре часа утра. За окнами — промозглое ненастье мартовской ночи, бухает ветер в затекшие льдом стекла, а в запотевшей черноте их зеркал, искрящейся городскими огнями, — блеклое отражение квартиры и суеты наших сборов: муж на два месяца уезжает на съемки за границу. Повезло.

Зов сигнала такси, затягиваем ремнями пузо чемодана, обмениваемся рассеянными поцелуями, и вот уже хлопает внизу дверь лифта, стихает вдали гуд мотора… Одна. Брожу по комнатам. Потом сажусь в кресло и засыпаю до первого телефонного звонка. Снимаю трубку. Сначала там чихают, а затем сдавленным голосом просят меня.

— Я, — говорю я.

Оказывается, корреспондент. Хочет взять интервью. Газета та, где работает Володя. Интервью эти бывали уже неоднократно, глупейшее занятие для обеих сторон, но не уважить журналиста не могу: очень уж распинается, да и почему бы не потратить часть свободного времени на собственную рекламу? Соглашаюсь.

Дома жуткий развал, и ликвидировать его ради корреспондента как-то не жаждется. Договариваемся о встрече возле метро за полтора часа до начала спектакля. Полчаса — чтобы дойти до театра, и час — для неторопливой беседы за кулисами. Кажется, вполне достаточно.

Опускаю трубу, и тут же — второй звонок. Володя. Вся поджимаюсь. И такая тоска наваливается… Столько в этом человеке силы и напора, что возникает унизительное ощущение, будто ты — марионетка. Говорит, надо встретиться, и, не успеваю я собраться с мыслями для тактичного отказа, заявляет: жду после спектакля у служебного входа-выхода. Отбой.

Озноб пробирает — слишком далеко все зашло, и, если по слабости моей зайдет еще дальше, — погибну. Нутром чувствую: намерения у него серьезные до опасного, но поддаться его воле — дать столкнуть себя в пропасть. Два бракосочетания были, достаточно. А появление любовника у жены мой муж категорически не заслуживает. А поэтому… с Володей увидеться надо, и надо сказать, чтобы впредь на мой счет не обольщался. Вот так. И пора обзаводиться детьми — подобные ситуации исчерпаются немедленно. Где только взять время на детей? Да, времени на них нет. Но потом время уйдет… Смотри!

Вновь гуляю по квартире, слушаю магнитофон, кручусь у зеркала — благо, сегодня нет репетиции. День таким образом проходит. Вхолостую. Ну, ничего. Как оправдание дневного безделья — плотная программа вечера. Два свидания и спектакль.

Вылезаю из душной норы метрополитена, и тотчас ко мне подходит интервьюер. Ну и глаза… Сталь, бритвы точеные. И сухощавое, жесткое лицо кажется потому раздраженным, напряженно-злым, но говорит мягко, приветливо:

— И где же будет происходить интервью?

— Посидим часок за кулисами, — отвечаю, — затем вы пойдете в зал, а я на сцену. Плюс — дорога к театру.

— Насчет дороги — это машина есть, — говорит он, и мы следуем к машине — огромному, сногсшибательному «кадиллаку» цвета бронзы.

Присматриваюсь к корреспонденту. Странное преуспевание на этакой скромной должности. Одет, как преуспевающий европейский бизнесмен, а машина — уверена, ни один главный редактор на такой не ездит. Но какая-то нарочитость в этом, фальшь — словно слуга в барской шубе.

Забираемся, нет — входим внутрь дворца на колесах. Сиденья как троны. Кожа, элегантные подлокотники… Одно неудобство: крепко, до рези в горле воняет свежей краской и прогорклым перегаром табака. Корреспондент, как бы перехватывая мои мысли, краснеет, опуская стекло.

Вопросов его я не дожидаюсь, какой-то он вареный, этот газетчик, и начинаю все рассказывать сама. От первой до последней роли вкратце, о генеральных взглядах на современный театр и кино — моих и посторонних, о режиссерах, драматургах и о разном. Упоминаю о Володе, как о сослуживце корреспондента. Тот почему-то мрачнеет, подтверждая: да, дескать, Вова — его приятель.

— И как вам… он? — задаю глупый вопрос.

Мычит, что, мол, нормально.

— Кстати, — сообщаю, — после спектакля мы с ним должны встретиться. Он — автор сценария «Оригиналов», вы знаете, конечно… — И смотрю на часы: пора трогаться.

Нос лимузина выползает из-за стоящей впереди громады рефрижератора, стремительно торкается вперед, но тут слышится лязг, машину встряхивает — мы наверняка смяли крыло. Я ахаю сочувственно, однако водитель великолепно равнодушен: бывает, мол, главное, рефрижератор цел.

— Такая машина! — сокрушаюсь я.

— Не машины нас наживают, а мы их, — цедит он.

Ну, если это не поза, то рядом либо миллионер, либо крупный философ. Однако крупные философы на лимузинах не разъезжают, а миллионеры в корреспондентах не служат.

Идти на спектакль эта непонятная личность отказывается, мы прощаемся, но когда выглядываю из окна гримерной на улицу, то вижу его сарай на колесах в карауле у служебного входа. Странный тип. И весьма.

Настраиваюсь на роль. Интонация первых слов, пластика первого жеста… Это — как упор для бегуна на старте. Дальше — бег. И всякий раз в неизвестность. Театр — тоже производство, но если на конвейере все определяет технология, качество и цифры, то здесь свобода импровизации — правда, в рамках предписанного драматургом и режиссером. Но рамки эти как бы сбоку, так что вверх и вниз можно взлетать и падать в зависимости от желания и таланта.

В холле, за кулисами, праздничная суета спектакля, и на миг, глядя на лица актеров — отдыхающих, бренькающих на гитарах, что-то обсуждающих, — выныриваю из отрешенной своей углубленности.

Люблю свой театр. Мой второй дом, маленькое отечество. И этот холл с его диванами, фикусами, облезлым роялем, и шумные гримерные с зеркальными стенами и пыльными ковровыми покрытиями, и канава рампы… Мы часто приходим сюда, когда и не заняты в спектакле. Поболтать, посоветоваться, посмотреть друг на друга из зала. Здесь как на корабле. Есть кубрик и вахта, боцман, капитан и друзья. И мы — матросы этого корабля, и вокруг нас — океан зрителей. Сильно, конечно, об океане, но когда после спектакля стоишь на высветленном прожекторами дощатом настиле сцены, видишь и в самом деле океан чувств, эмоций, многоглазую, пеструю, рукоплещущую толпу, и ты — над ней. Хоть пошлое сравнение — как чайка, ей-богу. Есть в этом что-то от полета, парения, волшебства, вечности…

А сейчас зал темен. Черное, дышащее внимательным ожиданием пространство. И я перед ним, в косо наклоненной колонне света. И бросаю в черноту тонущие в ней слова, и волнуюсь так, как впервые, и постигаю торжество сцены.

Потом — гримерная, увядающий шум за ее дверью — конец спектакля, конец праздника; сдаю платье, одеваюсь, наспех пудрюсь, натягиваю сапоги и — бегом к выходу.

Шикарного автомобиля уже нет, но открывается дверца белых «жигулей», и в сумерках различаю лицо Володи. В беспечности, еще захваченная порывом сцены, сажусь в машину, дверца мягко захлопывается, и тут же перехватывает дух от плотной, тягостной атмосферы чего-то невысказанного, сложного и вместе с тем — до унылого будничного.

По дороге непринужденно рассказываю о корреспонденте. Кивает: знаю. Хмур. Наверняка грядет серьезный разговор, и болтовней я пытаюсь оттянуть его начало. Трушу.

— Ну вот… приехали, — говорю с вымученным кокетством, должным сгладить острые углы недоговоренности. — Спасибо.

— Что же ты… не пригласишь? На чашку чая? — глухо, не глядя на меня, отзывается он. — А?

Начинается!

— Прости, но сейчас там не та обстановка.

— Беспорядок после отъезда мужа? — поднимает он на меня глаза. — Я был на киностудии, так что информирован.

— До свидания, — как бы не слышу я и открываю дверцу.

— Постой, — удерживает он меня за руку. — Давай без… Оба оказались в одной и той же истории, и продолжить ее придется.

— Историю надо кончать, и как можно скорее, — вырывается у меня нервно.

— По логике — так, — соглашается он, — А сердечко-то на перебоях, нет? И разбираться, почему и что, — боязно, стабильности хочется. Семья в этом мире — ценность истинная, и если переоценивать ее, то не дай бог ошибиться? Что, аналогичные сомнения?

— И ты предлагаешь подняться ко мне, лечь в постель и разбираться в перебоях, переоценивать ценности и сомневаться в правильности сомнений?

— Не обижаюсь, — отвечает. — Это не ты, это твоя тяга к стабильности на меня ощетинилась. Кстати, стабильность — явление чудное. Но — относительно тебя и меня. Только. Такой уж я эгоист.

— Володя… — Слова тяжелые, вязкие, как тесто. Я, ужасаясь, сознаю, что говорю не то, да и… я ли говорю сейчас? — Уезжай! Сегодня это грязно, подло, ты сам потом будешь презирать меня…

Он уезжает. Я знаю: уезжает с надеждой, без разочарования, досады, и вдруг желаю, чтобы вернулся, остался, и, глядя на скрывающуюся за покатым горбом переулка машину, на его силуэт в морозно осеребренном светом встречных фар стекле, думаю, что запуталась в этой жизни и во всех понятиях о ней на день сегодняшний — окончательно.

И жутко от этого, и смутно до слез и сладкой тревоги, и умереть хочется. И жить, конечно.

Игорь Егоров

Первоначальный замысел заключался в знакомстве с актрисой под личиной репортера. Иного подступа для какого-либо перспективного контакта я не нашел. Далее намечалось связаться с Володькой, заставить его накропать интервью и тиснуть в газетке. Я полагал, что в честь моих бесчисленных услуг отказа с его стороны не последует. План рассыпался, как пирамида бильярдных шаров в начале игры. Все было не так, и все было плохо. Выслушал ее монолог, построенный в пределах конкретной задачи, — будто телевизор посмотрел, не более того; изуродовал крыло «кэдди» — всю ночь потом с ним колупался, и в довершении всего открыл ее знакомство с Крохиным. Его, слава богу, перехватил у театра, нагородив в свое оправдание хрен знает что: дескать, одному из друзей была необходима некая информация, и получить информацию можно было лишь этаким, более чем странным образом. Володька хоть и пялил на меня глаза в недоумении, но принял известие просто и выпытывать ничего не стал. Относительно интервью даже одобрил и посоветовал мне попытать удачи на поприще журналистики самому. Ерунда, конечно. Каждый кулик в свое болото зовет. Обещал также свести с Мариной поближе — собраться компанией, посидеть… Я повеселел. А то — что интервью? Ну, поговорили. А воз, как выразился баснописец, все там же. Конечно, при встрече здороваться будем или билетик в театр попросить смогу, хотя тут у меня такие возможности — ей самой впору ко мне обратиться. Да и что в театре смотреть? Изображают на арене какую-то жизнь, но не жизнь это, и правды в ней — ни-ни. Хотя, может быть, такое мое мнение оттого, что я здорово очерствел и стал остро критического склада реалистом. Да и вообще погряз в вульгарном материализме. Раньше хоть книги читал, а сейчас разве фильмец у приятелей по видео поглазеешь, и все. Про какого-нибудь «грязного» Гарри с пиф-паф. Мечтаю, кстати, о собственной видеосистемке. А она, Марина, дуреха, думала ведь, будто я к ней как к человеку высокого искусства, как к знаменитости! Очень надо! Подумаешь, лирическая героиня! — вагон их. Люблю я ее, вот в чем дело. Я сильный, уверен, человек. А в искусстве — будь то литература, кино, театр, мы в первую очередь ищем между строк и слов самих себя, оправдания и подтверждения собственных слабостей, чем искусство и привлекает. Может, кто-то и подтверждения силы своей ищет. Но мне и то и другое ненадобно, я себя понимаю без комментариев. А встреча наша все же была событием… Все помню. Ее слова, голос, помню прощание, когда держал узкую ладонь, затянутую тонкой перчаткой, вглядываясь в ее глаза — холодные, прекрасные, серые… Теперь без нее я не мог, но сосредоточиться на данном вопросе препятствовали заботы. В частности — приобретенная в комиссионке «Волга», представлявшая готовый к переплавке лом: гниль, ржа, одно название — машина. Когда с папаней ехали из магазина, я на всех парах проскочил через здоровую лужу, и папаню окатило грязью с ног до головы — в полу, подло прикрытая картонкой, обнаружилась обширная дырища. В общем, сплошное разочарование. Купил драндулет, и нашел себе горе. Реставрировать этот хлам просто руки не поднимались. Но тут возникла мыслишка. Жил в нашем доме научный работник, владелец свеженькой «Волги», и находилась тележка в одном из гаражей под железнодорожной насыпью. Работник этот, поговаривали, уехал в долгосрочную командировку за границу, а его родственники насчет этой «Волги» не чесались: по крайней мере гараж каждую зиму был завален снегом, а замки обросли ржавчиной. Подумалось так: угнать, вварить панель с моим номером кузова, движок тоже пока собственный воткнуть, а все оставшееся от моего инвалида сплавить налево через Эдика — я тут обронил ему о видах якобы на новый кузов, и он в момент сыскал купца на старый. Купец давал две тысячи. Вариант. Поднять в одиночку дело с угоном было не просто и по соображениям техническим, и в плане отсутствия моральной поддержки. В сообщники вырисовывался Михаил, тем более на днях я обнаружил концы, как устроить товарищу квартиру в новостройке неподалеку от деревни. Я — квартиру, он — угон. Кстати, свои доллары и часть моих он вложил в партию японской аппаратуры, выгодно продал ее и теперь мог обставиться как большой человек.

Был я в гараже, сидел в яме, разбираясь в болезнях своей гнилухи, когда подкатил Михаил в новорожденной, только-только с завода, интуристовской «Волге» — клыкастой, чистенькой, асфальтового цвета; я перекосился, сравнив эту конфетку со своим аппаратом. Из машины вышла девица в невзрачном пальтишке, розовой вязаной шапочке, очочках, с золотушным, испещренным родинками лицом.

— Моя невеста, — представил Михаил. — Нина. — И я пожал ее костлявую, птичью лапку.

Была она серьезна, деловита, причем настолько, что сразу представилось: служит, наверное, в бухгалтерии какого-нибудь бумагоуничтожающего ведомства, работу свою воспринимает всерьез и всем в этом мире довольна. Тоскливое, короче, впечатление. Мымра. Вот парадокс, кстати! Мишка — неглупый, жизнерадостный малый, и выбрал такое горе от ума. Пойми душу человеческую и тайну любви. Да, еще. Когда ручку ее пожимал, вдруг понял, что так же, как она не нравится мне, я не нравлюсь ей. Вообще-то закон: если неприятен тебе человек, значит, он от тебя тоже не в восторге.

Нина эта, вжав головенку в воротничок кошачий, как цуцик торчала в «Волге» и читала книженцию, а мы с Михаилом производили в гараже осмотр моего тарантаса.

— Чтобы сию автомобилю в люди вывести, — заключил Михаил, — год отдай. Считай, документы купил. Хотя, конечно… Машина в отличие от скрипки Страдивари со временем ценности не приобретает…

Он был в новенькой дубленке с белым, как цыплячий пух, воротником, при галстуке, джемпере и в черных диагоналевых брюках. Рожа его цвела от счастья, любви, надежд, преуспевания, и вихры златые курчавились из-под бобровой шапки.

Я — в грязной спецовке, с руками как у негра, присел на верстак. Закурил. И выдал неторопливо идейку. Мишка слушал, тускнея взором.

— Обалдел? — спросил он с презрением. — Знаешь, как это называется?

— Закон оскорбим, да? — усмехнулся я. — Тайное хищение! Ужас какой! А знаешь, как называются операции с иконками и с денежками, где старичок в буклях? Там, в кодексе, за такое на всю катушку предусмотрено. Конечно, с иконками — не марко, тут мы благородные жулики, а там — грабители, шпана, но суть-то одна. — Я говорил, а сам диву давался, познавая с каждым словом, что мы всамделишные, натуральные преступники. И, с позиции государственности, — опаснейшие, вероятно, элементы, учитывая наш криминальный потенциал. А раньше не доходило почему-то. — Затем так, — вещал я. — Устраиваю тебе квартирку. За дело подобного рода надо отстегивать. И будь здоров сколько. Но это — мой вопрос. Так что помощь твоя финансово компенсируема.

Это был аргумент. Физиономия Михаила обмякла. Настроение я ему, конечно, подпортил.

— Ну, подумаем, — сказал он, переминаясь в новых, как из пластмассы отлитых, башмаках. — Но если накроет ГАИ, я ни при чем, учти.

— Мы есть джентльмен! — вспомнил я Кэмпбэлла, а вслед за тем зону, которую видел однажды из окна поезда: серый деревянный забор, рогатки сигнализации в шишечках изоляторов, нити колючей проволоки, ряды беленых бараков… И жуть взяла. На миг осекся. Может, на фиг? «Волги» эти, блатные квартиры, модные видео и аудио системы… Нет, что-то зудело, талдычило: ты везучий, прорвешься. И я покорно отдался водовороту судьбы — куда выкинет, там и будем… Смутно, конечно, понимал, что люди за этим забором и проволочными ограждениями думали то же самое, но… я же везучий! И потом — каждому всегда кажется, что он не каждый…

Гаражик, в смысле дверь, мы уговорили в момент: лом — и проблема с замками разрешилась в течение секунд.

Вошли. Пыльная, настоявшаяся духота. Расплывчатый кружок света от фонаря маленькой луной проплыл по зачехленной «Волге», метнулся по стенам: стеллажи, на них — покрышки, канистры, банки с автокосметикой…

Мишка прикрыл дверь и погасил фонарь. Миг темноты. Меня от макушки до пяток как током пробрала дрожь. Это было настоящее преступление — откровенное и дерзкое. Как безумие или сон.

Замок у машины оказался хитрым: пришлось курочить окантовку, вскрывать ветровичок и уж после, изнутри нащупав ручку, открыть дверь. Работали мы, как полагается, в перчатках. Я был мокрый насквозь от тихого ужаса и напряжения.

— Открой капот, — просипел Михаил из темноты. Он то и дело гасил фонарь со страху.

Я нащупал скобу привода, нажал на нее, как на гашетку, и тут раздался страшенный грохот, будто упал комод. Обезумев, я вывалился из салона, став на карачки. Замер, ощущая, как по лбу прохладными червяками ползут струйки пота.

Секунду стояла какая-то библиотечная тишина.

— В яму… сука, — донесся сдавленный болью голос товарища.

Мишка, поднимая капот, сверзился в смотровую яму.

— Ты… в порядке? — пролепетал я.

— Фонарь… — Он искал фонарь.

Вскоре внизу замерцал свет. Михаил, кряхтя, выпростался из-под брюха машины. Сел на корточки, спиной упершись в боковину бампера. Отдышался. Тихо, истерически хохотнул, качнув головой.

— Ничего, старик, — сказал я, справляясь с испугом. — Сядешь как-нибудь после душа, кафеля и полотенец напротив шикарного цветного телека в новой квартире, нальешь в высокий бокал мартини, обнимешь жену-красавицу…. И вспомнятся страдания, и решится, что было за что.

Мишка безмолвствовал. Я понимал: сейчас перед нами обоими стоял один и тот же вопрос: может, уйти? — но понимал и то, что вопроса этого никто не задаст вслух — поздно уходить.

— Если еще руль на замке, тогда… — сделал я попытку к отступлению.

Михаил навел фонарь на руль. Замок зажигания нас поразил: хозяин, вероятно, был полный кретин: поставить на двери черт знает что, превратив ее буквально в сейф, а к зажиганию подвести хлипкий, разболтанный замочек от горбатого «газика» времен моего отрочества.

— Замок-то! — озаряясь улыбкой, возликовал Михаил. — Гвоздем включим, копейкой, ядрена вошь! Аккумулятор ставь! Живо!

Я вытащил старый усопший аккумулятор, подернутый паутиной, вставил наш. Затянул клеммы. Подкачал бензин. Тосол был в норме, масло — по уровню. Шепнул Мишке, склонившись над двигателем:

— Давай! Пуск!

Тот торжественно вздохнул.

Я приготовился к глухому стрекоту стартера, первой вспышке в цилиндрах, тупо уставившись на неподвижный пока винт вентилятора.

Послышался лязг и одновременно с ним — такой звук, будто пырнули ножом мешок с крупой.

— Чего… там? — осторожно спросил я, светя фонарем на лобовое стекло.

Мишка вращал влажно блестевшими, изумленными глазами и страдальчески сопел. Рука его была словно приклеена к замку. Я заглянул в салон и чуть не потерял сознание… Бледную, конопатую Мишкину руку держали, сомкнувшись на ней, огромные, хищно отливающие голубым металлом щипцы. Кровь черными тяжеленными каплями медленно выступала из-под проткнувшей запястье стали и извилисто текла по белым, как гипсовым, пальцам, мертво державшим новенькую, девственно блистающую копейку.

— Нога, — сказал Михаил ошарашено.

Я посветил фонарем на педали. Та же картина. Щипцы, ухватившие лодыжку и насквозь прокомпостировавшие ее. Вот тебе и замочек с ноготочек! Коварная приманка!

— «Секретка», — посоветовал Мишка голосом, полным терпения и страдания. — Ищи!

«Секретку», размыкающую мертвую хватку щипцов, мы не нашли, система была продумана изуверски-хитроумно. Я вытащил из сумки с нашим преступным инструментом ножовку. Страха не было. Была стерильная опустошенность мыслей. С гудевшей головой, перемазавшись в крови, я пилил проклятый капкан, чей демонтаж без специального съемника исключался. Полотно было отменное, японское, но одно я сломал, а затем сломал и запасное. Опять начались поиски «секретки». Фонарик светил уже как догорающая спичка. Мишка сопел, закрыв глаза от боли. Голова его моталась, как у дохлой курицы. Наконец под сиденьем нащупался бугорок кнопки. Щелк! Мишка взвизгнул. Щипцы разжались и теперь напоминали клешни обороняющегося краба. Крови на их лазурной синеве не было. Я поднял на себе куртку, влез липкой, в коросте засыхающей крови рукой под рубаху и отодрал клок от майки, выдернув его из-под полы. Затем приступил к перевязке.

В фонаре красненько тлела спиралька лампочки. Мы не сказали друг другу ни слова. Сунули воровские атрибуты в сумку, потоптались: не забыли ли что? — и вышли. Я хотел промямлить — не судьба, мол, или чего-то в этом духе, но промолчал. Лучше было промолчать.

Повесили сломанные замки.

— Аккумулятор! — вспомнил Мишка.

В эту минуту по стене гаража резанул свет, и нас пригвоздили к месту приближающиеся, как удавьи зенки, круги фар. Не сговариваясь, мы прыгнули в узкую щель между гаражей, повалившись в снег и в грязь. Мимо, ныряя носом на ухабах, проехала машина. Я с ужасом постиг: милицейский патруль! Желтый фургон! Машина развернулась, вновь проехала мимо и скрылась.

— Аккумулятор! — простонал Михаил. — Там же инвентарный номер! Я его у себя с базы спер!

Я вернулся в гараж. С трудом вытащил тяжеленную коробку. Глянул в салон: смятые коврики и лужа кровищи. Затем на полках увидел в последнем озарении догорающей спички четыре новеньких шипованных баллона. На ощупь снял их со стеллажа. Сумку с аккумулятором повесил себе на плечо, один баллон, как спасательный круг, надел на шею, подхватил три остальных…

— Ну, чего ты? — рявкнул из-за двери Михаил свирепым шепотом.

Я вышел из гаража, как статуя Командора в своеобразном жабо.

Сказал:

— Чтоб не пустыми.

— Чтоб тебе пусто было! — уточнил Михаил, скрежетнув зубами, но баллоны взял, помог.

Когда мы пробирались к моей «Волге», повалил тяжелый мокрый снег, таявший на нас, грязных, распаренных, едва к нам прикоснувшись.

Я завел машину. Включил габариты. Сказал:

— В больницу нельзя.

— У Володьки Крохина жена… — поморщился Мишка от боли, — врачиха, по-моему…

Я посмотрел на часы. Половина первого ночи.

Володька, хорошо, не спал. Творил. Боролся со словом. К позднему визиту и моему диковатому видку отнесся спокойно. Я объяснил ситуацию: Мишка поранился, нужен свой врач — чтобы без протокола, и будь добр, если имеются вопросы, оставь их при себе.

— Ладно, — он лениво потянулся к пальто, — Алла как раз дежурит, так что вовремя подгадали. Едем.

Ни ахов, ни расспросов, будто я трешник пришел занять. Надежный мужик. Вот с кем дела делать! Но другие интересы у человека.

Ахи и расспросы начались в больнице, в ночной, залитой светом приемной. Алка вообще баба любопытная, я ее давно знаю, в одном классе учились, и любовь у нас была — в смысле целовались в подъезде и в кино ходили, но женщина она хоть и ничего так — блондиночка, все при ней, но въедливая, черт, обидчивая и любопытная беспредельно.

— На что-то похоже, — сказала она, обильно поливая раны перекисью водорода. — Собачьи покусы, по-моему, честное слово…

— Это похоже на собачьи покусы, как… — Мишка приоткрыл мутные глаза. Помедлил, глядя на розовощекого и пухлого доктора, на минутку заглянувшего в кабинет. — Как этот вот… — кивнул, — на тень отца Гамлета… Покусы! Хрена себе!

— Ну все же… — настаивала Алка.

Вовик рыкнул: вопросы завтра, сейчас действуй! Надулась, покачала права, но травмы зашила, обработала, перебинтовала и, вкатив Мишке укол, сказала, чтобы через день приходил вновь. Вскоре я, вышибая, как в ознобе, чечетку на педали акселератора, рассекал ночные туманы на шоссе, доставляя Михаила к его пенатам. Вовик — сама невозмутимость, сидел рядом со мной, глядя на пожираемый светом фар асфальт.

Когда Мишка, матюкаясь, вылез и отправился через сугробы к родной избе, я почувствовал, что устал бесконечно, до такой глухоты всей нервной системы, что не хотелось ничего, даже спать не хотелось. Полная прострация.

Посидели, молча выкурили по сигарете. Дым драл глаза и глотку невыносимо, по-ночному. Затем погнали обратно.

— Стой, — сказал Володька, едва мы повернули с магистрали на нашу улицу. Открыл дверцу, задрав голову, посмотрел на мертвую стену спящего дома. Я тоже. Издалека докатилось — дом Марины. И — два светящихся окна ее квартиры. И вдруг отрезвленно и больно постиг, что окна эти Володька приметил еще издалека, и свет их ему — ох как небезразличен!

— Двушка есть? — спросил он, скрывая волнение.

Я дал двушку. Он вылез. Сказал в приоткрытую дверь:

— Я тут… сам. Пешком. Да, знаешь, в случае чего подтверди Алке: сломалась машина, и я с вами до утра ковырялся. А то и так ходит немым укором…

— Хорошо.

Как я относился к нему в этот момент? Да никак. Обида была. Жгучая и морозная обида. Ни на что, ни на кого, а на весь мир в целом. Я, только я — пасынок фортуны — был достоин этой женщины! Да и еще многого, что никак не шло в руки: жизни, где каждый день — событие, большого дела, славы… Неужели все это для кого-то, а не для меня?

Сырая улица. Провисшие от снега провода. Дробящиеся огни фонарей в забрызганном грязью лобовом стекле. Одиночество. Зачем живу?

Владимир Крохин

После загадочных историй с раненым другом и интервью — его мне пришлось написать, возникла надежда, что с ремонтом машины нашего главного Игорь все-таки подсобит, но нет — он куда-то исчез. Пришлось идти на поклон к Эдику. Эдик заломил цену: триста рублей — ровно вдвое больше суммы, подсчитанной Игорем и уже шефу названной! Я заметался, как попугай в клетке, увидевший кота. Попробовал сунуться на станции техобслуживания: или очередь на месяцы, или нехватка запчастей, а в конечной итоге — те же три сотни, а то и покруче. Ожесточившись, договорился с Эдиком так: двести рублей. Работаем сообща. Пятьдесят рублей — краденные из таксопарка детали, остальное пополам. Таким образом, оставшись человеком слова, я зарабатывал четвертной билет, ха-ха.

В гараже у меня барахлило отопление, у Эдика гаража не имелось вовсе, и потому с помощью бутылки «Пшеничной» было достигнуто соглашение с неким Левой на предмет ремонта в его боксе. Лева входил в клан мастеров частного направления, занимаясь ремонтом покрышек: заваривал продранные по корду, покупая их где только можно по рублю за штуку и продавая после восстановления конечно же не за рубль. Имелся у Левы хитрый самодельный аппарат с термометрами и манометрами, а гараж был забит покрышками от автомобилей всех марок. Была у Левы и «комната отдыха», чью обстановку составлял продавленный диван с облезлой обивкой «букле», столик, телевизор с рогаткой антенны и зубоврачебное старое кресло. Судя по слухам, ранее специальностью Левы была стоматология, но в последнее время он не практиковал, ибо занятие покрышками считал много доходнее.

Лева валялся на диване, потягивая «Пшеничную», разбавленную лимонным соком, и изредка выходил посмотреть на свой аппарат, где жарился, пуская ядовитый чадок, очередной реконструируемый баллон.

Мы с Эдиком бродили под ржавым днищем машины, прикидывая объем работ. С днища стекала грязь, капая мне на замасленную тулью пограничной фуражки, выданной Эдиком в качестве спецодежды.

— Ну, в общем, рессоры ему менять не будем, — говорил тот, трогая пальцем мокрые, грязные листы железа, разъехавшиеся в разные стороны. — Подогнем, подложим усиление, в черную красочку — хрен отличит! На ключ, вращай гайки. Открутишь — зови.

Открутишь! Гайки сидели намертво, как влитые. Ключ постоянно срывался, и я обдирал руки о железо. Кровь нехотя выступала из-под черного мазута, коркой облепившего кожу. Внутри меня все выло от досады. Когда я выполз из ямы и прошел в пристройку, там были трое: Лева, Эдик и еще какой-то тип с лицом питекантропа, одетый в брезентовую робу. На лице питекантропа различались две детали: мутные голубенькие глаза и узенький, в палец шириной, лобик. Все остальное скрывала рыжая щетина. Невольно вспомнился фильм «Планета обезьян». Впрочем, тамошние, киношные приматы были куда как благообразнее и одухотвореннее.

Компания наслаждалась портвейном и слушала стереомагнитофон «Хитачи».

— Мой кореш, — представил Эдик питекантропа. — Сейчас рессоры гнуть будет. Сила!

— Ну-ка выйди, — нервно сказал я.

Вышли. В человеческих взаимоотношениях Эдик был огромным психологом: мою раздраженность он уразумел мгновенно и, не дожидаясь скандала, взял первое слово, интимно зашептав:

— Мужик из реммастерской… У него пресс, ща все заделает. Рессоры я сниму, а ты покеда домой валяй, бутербродиков там сообрази, чайку… Отдохнешь, понял?

Я мрачно согласился. Вернулись в комнату, где по нечистым стаканам разливался портвейн и очищалась селедка.

— Когда будет готово? — деловито спросил я у питекантропа.

— Когда воробьи на юг полетят, — недружественно ответил он.

Я сжал зубы, но психолог Эдик, обняв меня за плечи, уверил, что все будет путем через два часа.

Бензином я смывал грязь и масло со сбитых пальцев. Ссадины жгло неимоверно. Три ногтя были сломаны. Вот занесла нелегкая! Видели бы меня друзья-товарищи, жена и любимая…

Из дома я прихватил бутерброды, банку с остатками растворимого кофе и пару грейпфрутов — все, что нашлось. Затем, изнывая от безысходности ситуации, отправился в гараж вновь.

Здешняя картина несколько переменилась. Лева, вдрызг пьяный, помучнев лицом, навзничь возлежал на диване. Спал. Глаза и рот его были открыты. Он прямо ассоциировался с трупом. Питекантроп камнем сидел на стуле, остекленело наблюдая пространство, как лама на молитве. Башмаки и рукавицы были напялены у него на разные руки-ноги. Роба одета, но вывернутой наизнанку. В гараже плавала дымная пелена: видимо, по пьяному делу спалили ремонтный баллон. Из ямы ужом выполз Эдик — на удивление трезвый.

— Рессоры поставил, амортизаторы сменил, втулки воткнул, — доложил он.

Я глянул вниз — в самом деле. Вспомнил свои страдания. На такую работу у меня бы ушел месяц, не меньше.

— Приверни правый амортизатор, — сказал Эдик. — А я пойду пока чайник согрею.

Я с воодушевлением взялся за ключ. Гайки закручивал до упора, как бы мстя им. А с последней до упора не вышло — прокручивалась.

— Эдик, — позвал я, вылезая. — Что-то с резьбой… не могу.

Эдик автогеном подогревал чайник. Питекантроп, бессмысленно ворочая челюстью, сидел у Левы в ногах.

— Что-то с резьбой! — сказал Эдик злобно, пробуя гайку ключом. — Сорвал ее, «что-то»! Теперь всю площадку надо менять, это чирик еще, давай кувалду! Всю площадку менять! — повторил он, принимая инструмент. — Всю! — И, расставив ноги для сохранения устойчивого равновесия, жуткими ударами принялся дубасить по новенькой гайке, сплющивая ее вместе с болтом в единое целое. Из-под воротника его телогрейки торчали лохмотья оборванной петли вешалки. — Всю площадку! — талдычил он, как заклинание. — Всю!

Вот пройда! Видел бы такую работу главный!

— Бог не фраер, он простит, — сказал Эдик, откликаясь на мои мысли. Затем собрал заскорузлой ладонью влажную грязь с днища, залепив ею искалеченное железо. — Во… так. Рессоры заделаны, вечером еду бомбить. Еще бы кардан… Где бы взять?

— Бомбить… что?

— Что? Пассажиров, — последовал хмурый ответ. — Недельку воспользуемся. Если только с твоих башлей жить, считай, задаром ломался.

Я промолчал. Здесь были свои законы и нормы. Но, допустим, Эдик, руля без документов, влипнет в историю, что скажу главному?

Питекантроп сделал попытку встать, и она ему удалась.

— Кофейку чичас попьем, — сказал Эдик корешу с подобострастием. — И пойдешь, родимый.

Сели за стол. В здешней обстановке ни есть, ни пить я не мог и потому просто сидел, уставившись на покойницкий оскал Левы. Питекантроп полоскал импортным кофе свои гнилые зубы. Это было отвратительное зрелище. Эдик рассматривал грейпфруты.

— Чего такое? — спросил он с подозрением. — Лимон или апельсин?

— Помесь, — кратко ответил я.

— А от них запоры бывают? — Он увлеченно дожевывал бутерброд. — А то желудок у меня…

— Мы все тут надрываемся, — вдруг произнес питекантроп, — а они… — И смолк. Затем вперился в меня пьяным неподвижным взглядом. Погрозил пальцем зловеще. Растягивая губы, веско, как заклинание, произнес: — Я тебя вижу наскрозь и навылет!

— Солидол нам принес, — объяснил мне Эдик. — Человек! Как раз для передней подвески… О, — ногой он пододвинул к себе жестяную банку, мизинцем влез в нее, ковырнув фиолетовую, жирно блеснувшую смазку. — Свежак! — сказал со вкусом.

Питекантроп гордо кивнул. Нижняя челюсть после этого долго не хотела у него подняться поближе к верхней.

Я сидел, угнетенный этим «бомбить». Потом явилась идея.

— Слушай, — сказал я Эдику. — Мне предлагали кардан на автобазе. Новый. Двадцать рублей. Может, слетаю? Машина на ходу…

— Ну, давай! — обрадовался тот. — Торгуйся на пятнашку. А то бомбить, встану еще враскоряку где-нибудь… За час успеешь?

Я выехал из гаража и полетел, сам не зная куда по проспектам и переулкам. Скорее из этого логова! От Эдика отоврусь: остановили гаишники, доверенности не было, машину задержали. Затем в присутствии рефери — Игоря, расплачусь с ним за работу. А переднюю подвеску и кардан пусть главный ремонтирует в автосервисе. С меня хватит. Солидол, гайки, мат, портвейн, жулье…

«А может, все наши проблемы, дела, да и вообще все-все, заключается в сущности белкового организма? — философствовал я, наслаждаясь свободой и оценивая вторым планом, хорошо ли пружинят рессоры на колдобинах. — Ну а пусть бы мы были из кремния, предположим. Все равно были бы и средства передвижения, и подобие алкоголя, и какая-то борьба за материальные блага — на ином уровне, с иным мироощущением, но такие понятия, как жадность, корысть, ложь — не исчезли бы, а просто приобрели другие формы, по сути своей ничем не отличимые от теперешних, актуальных».

Вечером мне позвонил Эдик.

— Чего ж ты уехал, — злобно прогнусавил он. — Там… зонтик мой остался…

— Где?

— На заднем сиденье! И штаны… Я так в спецовке до дома и топал. Да, и рулевая тяга от «шевроле».

— Ничего не видел.

— Как… увели, что ли? Ничего себе… — огорчился он. — На базе?

Я поведал об аресте машины органами ГАИ.

Эдик помолчал, соображая… Сказал, взвешивая слова:

— Значит, так. Тяга — пятнашка, зонтик — тридцатник, штаны — пятерка и — полтинник за работу. Три дня сроку. Иначе лучше не появляйся. — И брякнул трубку.

Так закончился этот ремонт.

Марина Осипова

Со съемок вернулась, исходя досадой. Ничего не выходит. Фильм разонравился, роль тоже, партнеры — кретины, режиссер орет по любому поводу, а отношения у нас с ним — не приведи господь. Только переоделась — звонок в дверь. Володя? С трепетом неприятия этой встречи поворачиваю вертушку замка… Вот номер! Корреспондент… Как его? Игорь.

— Надо поговорить. — Стоит на пороге, не раздеваясь.

Понимаю, что пришел он сюда неспроста, но больше не понимаю ничего. Улыбаюсь, говорю, что вчера прочитала интервью, все прекрасно, довольна… Он как-то отмякает, и в поведении его начинает проскальзывать непринужденность…

Ставлю чай, и в ожидании чая сидим, рассуждая о всякой всячине. Но вот пауза, лицо его суровеет… Сейчас цель посещения разъяснится.

— Марина, — начинает он, отводя взгляд. — У меня, видишь ли, неприятности. Беда даже… Я люблю тебя.

Я, обомлев, слушаю. О том, при каких обстоятельствах он увидел меня впервые, кто таков, на чем основано его приятельство с Володей…

— Короче, с ума схожу, — говорит он, болезненно морщась. — Вплоть до того, что каждый вечер обход вокруг известного тебе дома. Свихнулся. Ну а что ты мне можешь ответить, знаю. Ничего. Абсолютно ничего. Но не сказать тебе об этом…

— Понимаю, — отзываюсь я задумчиво, тут же сознаваясь себе, что хотя и впрямь понимаю его, но сейчас механически начинаю играть не то в сочувствие, не то в нечто сочувствию подобное, с задачей — чтобы и не обидеть, и отшить тем не менее. Тягостная роль.

— Ну, — говорит он неестественно бодро, — пониманием мы прониклись, и теперь ухожу. Извини за причиненное неудобство. Да, знаешь… смешно прозвучит… однако если бы свершилось чудо и стала бы ты моей женой, я был бы для тебя идеальным мужем, наверное. И вообще спасся бы. Володьке, прошу, ничего не надо… ладно? Не хочу выглядеть в его глазах смехотворным персонажем.

— Игорь, — вырывается у меня. — Пошлость, но… давай будем друзьями? — Что руководит мной, когда я произношу это? Жалость? Нет, ни жалости, ни сострадания я не испытываю и, может, презираю его даже… Ах, вон оно что! Я просто слабовольно играю в некий отвлеченный гуманизм. Мальчишка… Наивный, глупый, пустой. Я поняла бы скорее самый невероятный поступок, даже насилие над собой, нежели эти его жалкие слова…

— Пока, — мямлит, и дверь захлопывается.

Все-таки жаль его… Хотя, что жалеть? Блажь нашла! Поклонничек — одно слово. Но поклонение это — наверняка не к личности, а к известности. Обыватели, а он из них, повально любвеобильны к знаменитостям только за то, что они знаменитости. Все, неприятен мне этот Игорь, и точка, и новый абзац. Одно беспокойство. Дурак какой-то. Нет, вот тип, а?! Корреспондент! Да и Володька тоже… Прилипалы! Кстати. Ну а кто такой этот Вова? Начинающий поэт. Сколько их? А сколько начинающих актеров? Мота бы я поставить хоть на одного? Нет, дорогая, слишком рискованная игра. Этими мальчиками можно несерьезно развлечься лет в пятьдесят. А тебе еще рано. Ладно, было — забудем.

Я открываю окно, скоренько убираю со стола пустые чашки, останки недоеденного кекса и выстуживаю комнату. Обожаю спать в холодной комнате под теплым одеялом.

Игорь Егоров

Неделю в безумном, запойном веселье отгулял на свадьбе Михаила. Прихватил туда Ирочку, принятую всеми за мою невесту. Я против такой версии не возражал, тем более ей она была явно по душе. Бедная девочка… влюбилась в меня, обормота. Как я ее понимал! И как неловко было видеть перед собой ее глаза — любящие взахлеб, без оглядки… Однако — у каждого свое персональное горе. С Мариной я объяснился, ничего это, естественно, не дало — обоим было неуютно и принужденно, но в целом мне полегчало. Я тупо и честно признался в любви. Теперь можно было и забыть ее. Нет, забыть не получалось. Вдруг… Увидим, короче.

Но что несомненно, пусть интуитивно уяснил — фальшивый блеск ценностей, ею признаваемых. Она тянулась к искусству, но тоже, как и я, не понимала его. И говорила о нем штампами, и мыслила как арифмометр. Не будь у нее ослепительной внешности — продавщица, портниха, на большее точно бы не сподобилась. Не из-за уязвленного самолюбия думается эдак, а из-за любви к ней, из-за понимания ее. Ей же желаю того не понять. Желаю ей счастливого самоневедения. Хотя обольщаться насчет себя — это всегда до поры… А продавщицей, кстати, она бы меня устроила. Но — сейчас, не через десять лет. Через десять лет, уверен, выстрадав титул «заслуженной», осознанно смирившись с бездарностью личной, начнет она умело и изящно давить конкурирующие младые таланты, вот что совсем уж неважно… Манеры, хватка и логика есть, опыт прибавится… А спасло бы ее сейчас нормальное женское счастье и надежный человек рядом. Тот, что сейчас с ней, — так, временщик, попутчик, она для него — внешний атрибут сегодняшней конъюнктуры. А когда подгадается иной, более перспективный момент, да и обстановочка соответственно моменту организуется, вильнет в сторону.

С такими мыслями и пребывал я на свадьбе — искренней, загульной, деревенской.

Мишка в приливе праздничного настроения и в боязни моего отказа устроить ему квартиру после неудачи со щипцами, предложил иной вариант: угнать его новенькую служебную «Волгу» во время обеденного перерыва. В случае чего — ответственность исключительно на мне, а таскания по следователям и разные «объяснительные» квартиры стоят — таковы были его, видимо, рассуждения. Настроениям этим я подыгрывал, хотя квартиру устроил бы в качестве свадебного подарка. Но, кажется, в наше время так не полагается. Как сказал Володька Крохин — не помню в честь чего, — каково время, таковы и герои его. Ну и вообще взаимоотношения между людьми.

Традиционно Мишка обедал в кафе на Садовом кольце с товарищами по службе, и, как только компания зашла в предприятие общепита, я влез в телегу. Предварительно для решимости я выпил бутылку вина, одновременно рассудив: если зацапают, то, ориентируясь на алкоголь, подведут статью «без цели хищения», то бишь решил прокатиться, по-дурному разыграв товарища. А не поймают — мое счастье.

Сел, завелся и рванул так, что аж резина взвизгнула. Укорил себя рассеянно: потише, машина-то, между прочим, уже не казенная… В запасе, учитывая процедуру обеда, панику, налаживание связи по милицейским постам, имелось около часа.

Впопыхах, из горлышка выпитый мною «литр смелости», начислял градусов восемнадцать, ерунду, но от дикой нервной перегрузки я захмелел так, что с ужасом постигал: еле держу дорогу! К перекрестку подлетел на всех парах, едва не воткнувшись в грузовик впереди, дал по тормозам от души, инерция кинула меня на руль, нога соскочила с педали сцепления, и машина, дернувшись в судороге, заглохла.

Трясущейся рукой нащупал ключ, с силой повел его в замке и тут же ощутил пустоту под пальцами… В обратную сторону, дурак! Обломал! Сзади сигналили, потом начали объезжать. От светофора ко мне двинулся постовой.

«Пьяный… Угон…» — прошелестели мысли ломкой осенней листвой, по асфальту гонимой.

В дубленке, в отутюженных брюках я полез под машину. Рукой вцепился в лонжерон. На лицо мне стекала грязь. Я видел мокрый, бугристый асфальт, мчащиеся в венчиках водяной пыли колеса автомобилей и рядом, крупным планом, сапоги гаишника.

— Ну что у тебя там? — эхом донесся вопрос.

Я перевел дыхание, чувствуя на зубах песок и отдающую запахом масла глину. С трудом, сквозь страх, оцепенение, пьяный дурман, выдавил:

— Заглохла.

Сапоги потоптались…

— Перегораживаешь движение, — услышал грозное, но и неуверенное чуточку. — Давай к обочине и там копайся, понял?

— Щ-щас, — прошипел я, заставив раздвинуться губы.

Сапоги зашагали прочь. Ободрав лицо о порог, я вылез из-под машины. Ногтями схватил заусенец обломка, торчавший из паза, повернул… «Тух-тух-тух» — подхватил движок, и я врезал по акселератору так, что стекла в домах дрогнули. Постовой погрозил мне палкой — полосатой, как тюремная одежка особо опасных. Дружелюбно, впрочем.

А в гаражах было тихо. Никого. Закрытые двери. Я загнал машину в бокс. Я был трезв. Только ощущал себя выпотрошенным каким-то. Огляделся, стирая хрустким, обледеневшим снежком грязищу с дубленки. Солнышко, Капель бомбит лужи. По-весеннему сонный мир. Покой. А ведь сейчас облава, снуют по городу машины ГАИ, хрипят рации, Мишка долбает себя кулаком в грудь, кореша подтверждают, сыщики изучают след острого старта, десятки людей ищут меня — преступника, отщепенца. Я содрогнулся. По коже с порывом свежего, пахнущего почками и талостью ветерка, побежали, отвердевая, мурашки. И до воя захотелось все повернуть назад! Ведь не будет от этой ворованной «Волги» радости, только вечная боязнь разоблачения… С повинной, что ли? Или бросить на обочине? Нет, на попятную… поздно. А когда «поздно» началось, где был тот момент, после которого стало «поздно» и почему он был?! Кто я? Ворюга. И на работе ворюга, и не на работе. Много мне это дало? Раньше-то, когда в КБ трудился и с «Победой» маялся, куда радостнее жилось. Не те денежки и удобства, верно, но какая компания, какие ребята… Испытания на полигонах, чувство локтя, да и творчество — серьезные ведь машины делали… Пал я, да? Ну, пал. Обратно не возвратишься. Терпеть. Не я один, многие канули в такое существование.

Задумался над собой, над Мишкой, над всякими новыми приятелями и знакомцами, объединенными понятием «связи». Почему мы такие? И ведь сколько нас! Но есть же парни — осваивают просторы, на полюс пехом экспериментируют, корабли поднимают, цивилизации ищут… У них что, все иначе? А что иначе?

Вечером я прибыл к Мишке. Товарищ являл тучу грозовую. Мать его хлопотала по хозяйству с невесткой, свадебное торжество еще витало в доме, но так, умирая в обыденности бытия.

— Затаскали, — сказал Михаил. — Бумаг написал — рука отваливается. И орут все, будто я виноват! В механиках пока что… А завтра — к следопыту…

— Зря мы… — сорвалось у меня.

— Знаешь, — отозвался он, — я завязываю. И с иконами, и… — Вздохнул. — Сначала оно вроде увлекательно, потом засасывает, зараза, а после не знаешь, чего ради этих денег кровь себе портишь: завтра или косая придет, или с обыском… Не мое призвание, Игорек. И еще скажу тебе — обхохочешься: я же, понимаешь ли, на всяких там пионерских гимнах был воспитан. И вот отзвуки этих гимнов — для дурачков, видимо, придуманных, остались. Туманно я, да? В общем, от делишек отхожу, работу меняю. Мне тут ребята шепнули: интересуются, говорят, тобой дяди в штатском. В смысле — общаюсь ли я с иностранцами в нерабочее время? Понял, чем пахнет? Тут колхоз неподалеку, у меня среднее техническое, а там есть вакансия завгара, может, возьмут, не знаю… Но на грани фола — все, хватит.

Я промолчал. В самом деле — хватит.

— Нинке я про иконы… ну, там… сказал… — стеснительно продолжил Мишка. — Такое было! Или развод, или прекращай! Еле успокоил. И на тебя она… это. Остатки долларов сменяю, батя на «жигуль» в очереди на работе стоит, куплю тачку — и шабаш!

Насчет «сказал Нинке» я попытался разозлиться, но не смог. Сил не нашлось — усталость и безразличие.

— Ужинать садитесь, безбожники, — проскрипела за дверью Мишкина бабка, и мы прошли в комнату. Нинка взирала на меня как на змею.

Вернулся Мишкин отец. Под этим делом. С халтуры. Сообщил, что меняли всем трудовым коллективом гаража какому-то профессору полуось. Папаня был веселый, но в скучной домашней обстановке тоже постепенно сник и озлобился. Долго смотрел в тарелку с картошкой, посыпанной зеленью петрушки и лука, выслушивая нарекания жены по хозяйству — то не сделано, это… Затем треснул прямо в тарелку кулаком, заорал, разевая пасть:

— С кем живу, а?! О чем с тобой говорить?! Ты ведь… не знаешь, что такое интегральное и дифференциальное исчисление даже!

— От профессора научился, — холодно констатировал Мишка.

Я встал. Надо было уходить.

Дома, на кухне, папан и маман садились за ужин. Играл приемник, было уютно, тепло… Неожиданно накатило рассказать папане кое-что из своих криминалов, но как бы во втором лице, что и сделал. Дескать, был друг, пай-мальчик, но вдруг прорезался в нем неслыханный авантюризм, и понесла парня нелегкая по ухабам стези неправедной… Представляешь, папа, как оно в жизни-то бывает, а?

Папаню честнейшего буквально затрясло. Возмущению не было конца, края и предела. Сурово блестели стекла очков, звучало: «Сажать! Бандит! Ты обязан сообщить!..» Мать даже успокаивать его начала и на меня зыркать: к чему, мол, такие страсти рассказываешь?

И я испугался. Как маленький, как в детстве, когда набедокуришь и ждешь, что накажут. И так хотелось быть маленьким! Но с этим кончено, все. А когда кончено — и не заметил.

Владимир Крохин

За ночь написал пять стихотворений. Подряд. Накатило. Утром перечел и восторженно осознал: получилось! Значит, могу!

Светлые чувства омрачила теща: сижу, видите ли, над своими писаниями, грызу ручку всю ночь, потом дрыхну до полудня, а ей вставать, отводить ребенка в садик — было бы из-за чего! Тесть тоже вмешался, сказал, что не уважаю их старость. Я ответил аналогично про свою молодость. Ну, скандал. Поехал, а вернее, сбежал из дома в редакцию, хотя сегодня мог бы в ней и не появляться. Но не доехал: что-то случилось с машиной. Катастрофический расход топлива. Пришлось завернуть в гараж в надежде застать кого-нибудь из специалистов. Застал Игоря.

— Что-то с зажиганием, — пожаловался я, опуская стекло. — Бензин жрет, как волчица.

Ни слова не говоря, однако, с видимой неохотой и неприязнью даже, он показал коротким взмахом руки — открывай капот. У нас с ним в последнее время, по-моему, подпортились отношения — думается, я измучил его всякими «достань-устрой-почини» при нулевой практически отдаче со своей стороны.

Подошла и остальная публика: кто с советом, кто полюбопытствовать. Постепенно вокруг машины сгрудились человек шесть в попытке поставить диагноз.

— Течь, — изрек Игорь, осмотрев движок. — Она! — И оказался прав, хотя поначалу такая гипотеза подверглась резкой, нецензурной критике.

Треснул бензопровод. Новую трубку Игорь мне подарил, но так как сам он куда-то торопился, а никто из праздношатающихся советчиков сменить ее не пожелал (копеечная работа), я, человек в технике несведущий, впал в стремительную меланхолию.

— Трагедия? — поинтересовался Игорь, и опять в голосе его я ощутил странную недоброжелательность.

Поведал: редакция далеко, дом близко, но там филиал ада, и куда деться — не представляю.

— Могу прихватить с собой, — предложил он. — В гости к приятелю моему. Художник, реставратор, йог, очень похож на тебя то есть, как устроен телевизор или машина — ни бе ни ме, каменный век, но знает, в чем смысл жизни и вообще то, до чего наука пока не добралась. Подруга моя туда подъедет, кстати, посидим…

Это был расчудесный вариант.

Поехали на его «Волге». Когда он успел отремонтировать ее — загадка. Мне бы жизни на такое не хватило. Все же, как ни кичись духовностью и интеллектом, а специалист — это… Стоп. А есть ли во мне духовность, вот вопрос! И если независимый ответ на него отрицателен, тогда я вообще банкрот. Вводящий того же рукастого Игоря в заблуждение своим общественным статусом и стихотворными публикациями. Тогда я — ничтожество… Вот так.

Дверь нам долго не открывали. Наконец послышались шаги… всхлипы… и на пороге возник плачущий, с сумасшедшими глазами парень. Мелко икая, он вытирал скрюченной, как у прокаженного, кистью руки распухший нос. И било его всего, будто испуганную лошадь.

— Про-одал! — прогнусавил он с горькой торжественностью. — Себя!

Тут я заметил, что одет он в купальный халат, и только в купальный халат. Борода у него была неестественно клочковатая, словно вначале ее решительно начали стричь, а затем раздумали, да так и оставили.

— Про-одал! — мотая головой, канючил парень, готовый брякнуться нам в ноги. — Все-о!

— Что продал-то? — равнодушно осведомился Игорь и представил мне человека: — Олег.

— Вот! — Тот протянул ему мятый паспорт. В паспорте стояла устрашающая печать: «Захоронению не подлежит».

— Наглядным пособием для студентов, значит, пойдешь, — сказал Игорь, разоблачаясь. — Перед вами труп закоренелого, значит. Видны явные изменения печени… Ну а чего? Сам же говорил: тело — кокон, оболочка, главное — дух… Дух-то не продан пока?

Олег, зажмурив глаза, треснул себя кулаком по лбу в отчаянии.

— Ну ладно, — сказал Игорь, обнимая его за плечи. — Тебе же не завтра концы отдавать? Выкупим кокон. Пойди, умойся; борода… чего такое? Стриг?

— А выкупить? — оживился тот. — Можно разве?

— Устроим, — пообещал Игорек. — Все можно в нашем мире, где правят дензнаки. Как в другом, загробном, это у тебя спрашивать надо, ты в курсе вроде, а тут, в предбаннике, придумаем.

— Уже два дня… ни-ни! Хотя бы каплю! — бормотал Олег, позволяя увести себя в ванную. — Ни грамма! И знаешь, авангард — не то, не мое. Я понял… — Шум воды скрыл, чего он понял.

Я взвесил обстановку. Вывел для себя уныло: остаюсь… Особенное желание продолжить знакомство с художником, правда, отсутствовало. Неудачник и деградант. Видели. И, увы, не раз.

После ванны тот вернулся в джинсах, свежей рубашке, без бороды, причесанный, помолодевший и явно успокоившийся от недавних переживаний. Игорь накрывал стол, доставая из сумки снедь.

— Прошу прощения… — сказал мне художник подавленно. — Срыв. Очевидно, я показался вам не в лучшем свете…

— О чем вы? — пришлось возразить мягко. — Я сразу догадался по вашему лицу, что вы эстет и у вас большое личное горе.

— Х-хэ! — отреагировал на такой диалог Игорь.

Затем пришла подруга моего приятеля — Ира. Нежная, добрая, красивая девочка, все в меру — умница, но не заумная, скромная, но не ханжа, — в общем, таких мы ищем, но не находим. И если для него она просто подруга, то имею дело с человеком недалеким. Я бы женился на такой столь же поспешно, сколь солдат поднимается по команде «в ружье!».

Реставратор при появлении дамы преобразился: стал обходителен, слащав даже, ручку ей поцеловал, и по всему чувствовалось — стремился произвести наиблагоприятное впечатление. Собеседником он оказался неожиданно интересным и умным, я себя прямо-таки дикарем ощущал, слушая его суждения, где ничего не было вскользь, упрощенно и категорично. Искусство он понимал, опираясь на знания и уж после на самостоятельно выстраданное в отличие от меня — уяснившего десяток несложных категорий и уповавшего в оценке художественной истины на вкус слепых ощущений. И я, и Игорь были самоуверенными пустышками перед ним — беззащитным, спившимся, но куда более цельным и вообще мыслящим.

Разговор, впрочем, развивался по схеме банальной: от искусства к философии, от философии к мистике, от мистики к религиям и структурам, их воплощающим. Последняя тема почему-то пробудила красноречие у Игоря, до сей поры подававшего лишь реплики.

— Вот церковь. Любая там. Буддизм, христианство, — разглагольствовал он, отправляя в рот здоровенный кусок ветчины. — Ну для чего в принципе? Первостепенная задача — удержать людей от низости и подлости, так? Проповеди, «не убий» всякие… Но как учреждение она отталкивает! Это же разное… Учреждение — значит, начальство, шестерки-карьеристы, а вера — души человеческие. И как подумаешь, что этот благочестивый поп — жулик, так сразу и… отпадает все.

— Опять-таки, — сказал Олег. — Ты говоришь о пути раскола, а он приводит к секте — той же организации. Те же квакеры — наглядный пример. Это Темучин говорил в Бухаре: молиться, дескать, можно везде, необязательно в храме… Но вряд ли он, первый фашист, исходил из идеи, что бог — в каждом из человеков…

— И мы уходим в метель и снег на поиски Бога, который в нас, — ляпнул я неизвестно каким образом пришедшую на ум идею с поэтическим запевом в оформлении, заметив про себя: надо бы запомнить, может, и пригодится когда… Хотя, кажется, вторично…

На меня странно покосились, и возникла пауза.

— Он поэт, — объяснил Игорь, что в переводе как бы означало: «У него, мол, бывает…»

— Олег, — сказала Ирина, чувствуя тупиковую ветвь беседы, — вы бы показали свои картины…

— Да у меня всего одна, — отмахнулся он дурашливо, — остальные — так… Школа. Поиск. — И, притушив свет, принялся зажигать свечи.

— Ну хотя бы одну, — под держал я.

Олег на время исчез. Вернулся, волоча по полу треножник мольберта. Сказал, усмешечкой маскируя волнение:

— Полотно, предупреждаю, не из запасников Эрмитажа… — И повернул холст к трепетному свету оранжевых маковок огня.

Сырая древесина стены деревенского дома, как бы косо навалившаяся на край выкошенного луга, на тягостно-пасмурный горизонт летнего ненастного дня, и — глубь ржавой дождевой бочки, в чьей воде светился брошенный туда, рассыпанный букет из васильков и ромашек.

Открылось словно таинственное окно в иное время, иной мир.

— Ну! — одобрительно подытожил Игорь. — Это — понимаю! Натюрморт! А то окурок затоптанный нарисовал в масштабе один к пятидесяти… Символ, говорит! Умник!

Меня передернуло. Но Олег был наивно-доброжелателен.

— Да, от авангардизма я отказался, — начал он, — но в силу узкого понимания мною сути его… Я пошел вне направления, интуитивно…

— Ап! — перебил Игорь, поднимаясь. — Пора закругляться. Ишь, — пихнул Олега в бок, — разобрало: нашел свободные уши!

Меня снова передернуло. И от сытого его тона, и от уверенности моего сотоварища в своей пошлой уверенности, что, кстати, была и во мне, только я постоянно старался уйти от нее, быть тоньше, добрее, а он… Хамло, чего там…

Отвезли домой Ирину и покатили в гараж.

— Слушай, — не вытерпел я, — ты с ним… нехорошо, с Олегом. Тон… Не надо так, старый. Тем паче в теории все должно быть наоборот.

— Ка-ак? — не понял он. — Чего? — спросил с презрением.

Я предпочел отмолчаться, дабы не обострять…

Он остановил «Волгу» напротив ворот гаража, посмотрел на меня в упор, сощурив глаза. Взгляд врага.

— Знаешь, — сказал, — и ничего ты парень, но скользкий. Перед собой, во всяком случае, так понимаю. И жалеть кого-то хочешь, а сам — не, не жалеешь, и честным казаться, но тоже не выходит… А в жизни везет тебе просто: все задарма в руки плывет, потому колеблешься маятником — ни то ни сё… Помрешь — ив рай не возьмут, и в ад не потащат, в чистилище разве провиснешь…

— Колеблюсь? — переспросил я. Затем, припомнив, сказал: — Я — личность Сомневающаяся. — Задетый, потерянный от его отповеди, но с улыбочкой — насильственной, правда.

— Да все мы сомневающиеся, — усмехнулся он, разом сникнув. — Извини. За резкость. Нашло что-то.

— А до Олега нам все же далече, — продолжил я, заглаживая конфликт. — И мне, и тебе, и… в равной степени.

— Тоже, между прочим… — Игорь запирал замки гаража, с подозрением глядя в беззвездную темень неба. — Типаж! Без почвы, и не опора он, нет…

— Ну, опираться — это на самого себя надо, — рассудил я. — Или на Бога.

— На себя не обопрешься, поскольку сомневающиеся, — ответил он, отирая руки снегом, — а насчет высших сил тоже существуют сомнения…

— Зря богохульствуешь, как бы не вышло чего…

— А он меня простит, он знает: я хороший парень. Ну, — обернулся, — чего делать будем? И вообще — какого такого живем? Не знаешь? Сомнения чтобы изживать! Ради того и существуем. Во, гляди-ка… смысл жизни нашли… философы гаражные!

Марина Осипова

Вечером — звонок. Торопливые слова моего первого супруга: «Важный вопрос, срочно поговорить, я возле твоего дома…» Не отказываю, и через несколько минут он сидит напротив меня в кресле. Постаревший, посеревший лицом от забот, но ухоженный: костюм сидит как на манекене, все — из-под щетки и утюга, парижские одеколонные запахи.

— Видишь ли, — начинает он, расстегивая пиджак и красиво закуривая. — Идет время… И подводит оно нас к тому рубежу, когда многое необходимо оценить вновь.

Мне почему-то приходит на ум комиссионный магазин. Заковыристая преамбула. Что за ее заслоном?

— Скажу прямо, — чеканит он. — Раньше я заблуждался в тебе. Не верил. Думал, ты на ложном пути. Был эгоистом. Слушал… глас родительской мудрости.

Мне все становится до скуки ясно.

— У тебя испортились отношения с женой?

Уколотый иронией, он подбирается.

— Как раз нет. Просто… я понял: она — чужой человек.

— Значит, — комментирую, — она не в курсе того, что сидишь ты сейчас с первой женой, намереваясь предложить ей третий брак?

Молчит.

— Описываю, что произойдет часом-двумя позднее, — продолжаю устало. — Получив здесь категорическое «нет», ты направишься к своему чужому человеку, думая обо мне что-нибудь вроде «да задавись!», и будешь с этим чужим человеком ласков, мил, будешь убеждать себя в том, будто она — самая родная и прекрасная, а сегодняшнее свидание со мной — сумасбродство и миллион унижений.

Я нравлюсь себе. И откуда столько логики, холода, воли? Вот каковой быть надлежит, вот мой стиль и характер, а может… еще и основа будущих моих героинь? По-моему, перспективно… Следует поразмыслить. Неужели глупый случай подтолкнул к открытию?

Человек напротив подавлен. Ему хочется уйти. Но просто встать и уйти мешает уязвленное самолюбие, необходимо найти какие-то слова, и он ищет их.

— Звонят… там, — хмуро указывает мне на дверь.

Открываю. Володя. Вмиг теряюсь. Голова пуста, лицо — будто пламя лизнуло, а с языка невольно слетает:

— Входи…

Знакомлю мужчин. Все мы в неловкости величайшей, но расхлебывать ее предстоит мне одной. Так. Пытаюсь изобразить беспечность мотылька.

— Посидите, — говорю, — а я — чай…

Заливаю чайник до упора, ставлю на плиту. Ох, как все надоело, как опротивело, за что же такое, а?!

На кухню является Владимир. Прикрывает дверь. Лицо решительное, как у провинциального актера в роли Отелло.

— Марина, — начинает он с шепчущим придыханием, — прости за вторжение, но я не мог… Хочу сказать… Нам надо быть вместе. Всегда.

— Замуж зовешь? — лукаво вскидываю я глаза, и вдруг так весело становится, что и жутковато от этакой своей внезапной смешливости. А Вова в растерянности… И отчего-то жалок он… Кончились его чары, и соскочили путы. Дутые чары, ветхие путы. — Пошли! — хватаю его за безвольную руку и тащу в комнату, где тоскует мой первый супруг — чужой человек. Усаживаю их рядышком. — Ну-с, — лучусь доброжелательностью, — аудитория страждущих не полна, многих, полагаю, не хватает, однако начнем. Монолог. Итак, прибыли вы сюда, господа, с намерениями одинаково серьезными. — Они коротко переглядываются, тут же опуская безразлично глаза долу. — Вопрос: почему именно сюда? Ответ: симпатичная баба, раз. Известная актриса, что престижно для вас, обывателей, — два. Третье и главное: а вдруг она — буксир? Вдруг вытянет из ничтожества вашего бытия? Однако не учтено: буксир будет тянуть балласт. Теперь. Вывод из разъясненного. Просьба. Более не докучать, не ставить себя в нелепое положение и не искать встреч со мной посредством билетов в пункты культурного времяпрепровождения. Возможно, сейчас я говорю более чем резко, но что поделаешь — подобных вам много, и тут работает лишь доктрина, исключающая сантименты. Наконец, если вы не против, то из вежливости, на прощание, могу попотчевать вас чаем. С пряниками.

— Самомнение — страшная сила! — говорит Вова, поднимаясь со стула.

Поднимается и мой бывший муж, равнодушно глядя сквозь меня.

Хлопнула дверь. Засвистел на плите чайник.

Ну вот… все. Нехорошо… я. Брось, Мариночка! Честно, справедливо и единственно верно. И пусть это будет привычной позицией. А сегодня… состоялась как бы генеральная репетиция. Успешно прошедшая. На бис. И новая эта роль немало меня обогатила. На всю жизнь обогатила, полагаю… Те, что сейчас ушли, были прохожими в моей судьбе. Партнерами, которых я переиграла. Они навсегда остались на своих вторых ролях, а мне надо идти дальше. Прощайте. Когда-то вы были весьма милы. И необходимы, наверное.

Не дай мне бог возвратиться к вам!

Игорь Егоров

Приглашен был в ресторан, на празднование юбилея директора нашего районного универсама, с кем подружился около месяца назад. Думал, иду в чужую компанию, но оказалось — половина собравшихся давно и сердечно со мною знакома. Вначале удивился, потом, уяснив закономерность явления, разочаровался. Так, в разочаровании, и пировал в своем сплоченном кругу, где каждый друг другу брат, товарищ, каждый друг другом вычислен и на определенную полочку положен подобно инструменту. Тоска. Не доел, не допил, сослался на головную боль и пошел восвояси. А болела душа. Определить свое состояние я, впрочем, не пытался, да и невозможно было его определить, потому как ныне я запутался в себе настолько, что хоть помирай или вставляй новые мозги, где только осознание своего эго и правила приличий. Но если, в общем, и поверхностно, то в данный момент мною владело достаточно банальное, слепое презрение к роду человеческому, и вообще я был в непримиримом конфликте с обществом, чью не лучшую частицу представлял сам.

Я шел по пустой, ночной набережной Москвы-реки, вода ее была антрацитово-черна, зловеща, и в холоде этой масленой, влажной темноты, зажатой бетонными берегами, виделось нечто грозно сопричастное к смерти, самоубийству, могиле… Я перебирал в памяти всех, всех, всех…

Отец, мать? Добрые, жалкие обыватели, живущие по канонам, не ими выдуманным, чуточку сомневающиеся, но чуточку! — милое племя безропотной полуинтеллигенции. Деньги? Их они любили, да. Не чрезмерно, но…

Олег? Трепло и слабак. Дензнаки? Перед ними он не благоговел, однако на пропой и свободное философствование они ему были нужны до зарезу. Отсюда — все последствия.

Мишка, Эдик? Здесь просто. Жулье, ворье, лихой, злобный народец, и бабки для них — высший смысл бытия. Мишка, кстати, перепуганный инсинуациями органов, покочевряжился, поиграл в идейность, а как суета вокруг его персоны приутихла, снова взялся за фарцовку. Как говорится, сколько человека не воспитывай, а ему все равно хочется жить хорошо.

Володька Крохин? А что он? Ловкий язык, душеспасительные речи, рассуждения в глобале, за душой — пятьдесят копеек, да и те медной россыпью, однако строптив и обидчив. Натура же рабская: предложи ему конкретную сумму, и плюнет Вова и на глобал, и на душеспасение, и на себя самого.

Моя безответная любовь Марина? Тут дело сложнее, но есть деталь: когда она из «кадиллака» возле театра выходила, то аж все перья распустила, на публику работая: мол, вот мы какие небожители… К внешнему ее здорово тянет, это я нутром ощутил. И в первую очередь нужна ей карьера в искусстве, а само искусство — оно как бы приложение к прочему. А муженек ее вообще насквозь фальшивый. Ничего нет, одна пустота, а делает вид, будто у него всего полно. И не один он такой — стремящийся выглядеть как лорд и думать как меняла…

Вот тебе и люди искусства. А вчера в журнальчике я портрет Стрепетовой увидел. Ну и понял… всю разницу. И не только в женских образах. Эх, Олег Сергеевич, друг дорогой, подумалось, сподобиться бы тебе нарисовать такое лицо, такие глаза… Или нет подобной натуры, нет таких глаз уже, что ли, на земле этой?..

Ну-с, дальше… Ирочка? На день сегодняшний — одинокое светлое пятно. Оно, пятно это, вероятно, здорово потемнеет со временем, может, и в кляксу превратится, но пока я вижу в ней то, что не встречал никогда: доброту истинную, без оглядок, умничания и позерства. И чистоту родниковую. А к тому, чтобы в «кадиллаках» разъезжать — так это она совершенно не стремилась. Ей подобные атрибуты безразличны вообще. Ну, отдельный вопрос, короче.

И вот, бредя под фонарями, я размышлял:

«Чтобы познать людей, и научиться прощать, и быть выше суеты, надо познать деньги. В неограниченном их количестве. Деньги — самая серьезная школа анализа людей и мира. И, встречая лишь грязь на путях такого познания, можно в итоге уяснить светлое и великое, даже не встретив его ни разу. И главное, поверить как в него, так и в высший его смысл».

Я как-то успокоился от этого открытия. Но только миг. Опять вспомнилась покинутая компания, и вновь я озлобился. Нет, люди были противны мне. В их лицах я видел ложь, в их пальцах — жадность, в их взглядах — фальшь. Конечно, и я мало чем отличался от остальных, но… я сумел поскорбеть о себе через других, и это обнадеживало, в общем.

Набережная тянулась в бесконечность. Ночной апрельский морозец зверел, и я приходил к мысли, что променад пора завершать — нос и щеки становились посторонними и не ощущались даже колким воротником пальто. Оглянулся. Такси.

Тормоза схватили колеса, и машина, с хрустом проскользив по мерзлому снегу обочины, остановилась.

— Сокольники, — сказал я, сообразив, что шагал в обратном направлении.

— Ты чего, друг? — начал водила. — Я только…

— Только оттуда, — подтвердил я. — А скоро в парк. Но давай развернемся. Затруднения будут оплачены. — И уселся рядом с ним, размякая от тепла печки и трескотни приемника.

Такси, то есть автомобиль, дышало на ладан. Коробка урчала, лампа давления масла угрожающим красным квадратом тлела на покореженном приборном щитке, амортизаторы безвольно проваливались на ухабах, гремела подвеска…

— Отходила, — сказал я, не удержавшись.

— Ну, — согласился наездник, трогая пальцем флюс на упитанной физиономии. — Готовим со сменщиком сотню-другую. Как приготовим и отнесем шефу — будет новый аппарат.

— Ай-яй-яй, — сказал я, прикидываясь «шляпой». — Это же грабеж! Дача взятки, нетрудовые доходы…

— Всем есть охота, — ответил водила, причмокивая. — Начальнику колонны — отстегни, он — другому… Всем. Они как? — Началось изложение наболевшего. — Они думают, я на дороге украду. А ты укради! Ну, вот Сокольники. Так? Ведь попадется — извини, конечно, не про тебя, — козел; ну сейчас… за полночь уже… тачки… ну сядь к «леваку»: червонец, да? Объявит, все. Деньги на «торпеду» — и полетели. Во… А государственное такси? Даст он тебе руль сверху, а мне только мойка руль, я тебе сам его подарю, руль, х-ха!

Я закрыл глаза. Нехитрая дипломатия эта прослеживалась в своей сути достаточно откровенно: мне надо было готовить трояк сверху, чтоб без обид. Шеф распалялся под мое соглашательское молчание:

— Ну, если ты человек, ты отстегни! — проповедовал он с энтузиазмом. — А то сядет, через весь город тащишь его, да еще побыстрей попросит, а это — на гаишника нарвался, пятерочка! А приезжаешь — он те двадцать копеек… х-ха!

— Слушай, — спросил я. — Ты любишь деньги?

Водила аж захлебнулся множеством ответов, пришедших на ум одновременно. Но ответил хорошо:

— Человек любит деньги, как металл — масло, — сказал он. — Спрашиваешь! Ради них и живем!

Я тихонечко задремал, переваривая его афоризм и подсчитывая, сколько у меня сейчас монет по карманам. Мишкины, потом Эдик за последний ремонт… Косаря два. А ведь еще зарплата, но это так…

— …руль туда, руль сюда, — жужжал водила. — А в конечном счете — сам понимаешь.

Я приоткрыл глаза. Пустой, залитый светом проспект, стремительно растущая перспектива его коридора, «зеленая улица», шелест шин. Вспомнил: когда-то я любил ездить по ночной Москве. Просто так. В пустоте улиц. Забываясь в каком-то полете…

— Ну, где… тут? — спросил водила.

Я увидел свой дом. На счетчике было два рубля сорок копеек.

Я отсчитал точь-в-точь данную сумму. Я экспериментировал.

Скулы водилы отяжелели от ненависти. Флюс нервно дернулся.

— Вот, — сказал я. — И тридцать копеечек сверху. Нормально?

— Из-за трояка… я тебя… волок… — Голос его постепенно возвышался.

— Шеф, — сказал я ласково, доставая десятку. — На, и не волновайся. Бери. Но с замечанием: ты некрасиво работаешь. У тебя идет постоянный наезд на психику клиента. И мне тоже пришлось наехать. Бери. А то ведь кондратий хватит — довез по счетчику, весь смысл жизни поломан…

Я распахнул дверцу, но выйти не смог — он ухватил меня за полу пальто.

— Ты постой-постой! — скороговорочкой, очумело сглотнув слюну, молвил он. — Ну… стой! — В голосе его по-прежнему была злоба, но не та, что прежде, — какая-то уязвленная. — Вот, — сказал он, веером вынимая две трешки и рубль. — Семь. Так, счас еще… — Он угрюмо отводил ногтем с кожаного пятачка кошелька-лягушки мелочь.

— Ладно, оскорбленная добродетель! — сказал я. — Бери, что дают, и пока!

Я хотел прибавить внезапно пришедшее на ум: мол, не смотри на жизнь через рубль, а то ведь ослепнешь в итоге, но это было бы, конечно, пошлым нравоученьицем. В данной ситуации, по крайней мере.

Он взял свой червонец; на меня не глядел, как-то хмуро, с сомнением взял… Вообще он призадумался, по-моему. На ближайшие полчаса.

А я вылез.

Дома никого не было.

Владимир Крохин

За безобразный внешний вид и стертый протектор с «жигуля» сняли номер. Пришлось взывать к Игорю, ехать вместе с ним в ГАИ и, дав там своему человеку бутылочку коньяка и честное слово, что отныне машина будет сверкать лаком и обуваться в новые покрышки, выручать номер обратно, дабы узаконить свое пребывание в транспортном потоке.

Когда, возвращаясь из ГАИ, проезжали мимо киностудии, я попросил остановиться. Механически попросил. Вылез, из проходной позвонил ассистенту режиссера — как, мол, дела и чем занимаемся? Услышал то, что и хотел услышать: в павильоне вот-вот заканчивается съемка, Марина здесь. Так.

Повесил трубку. В раздумье через стеклянную стену проходной обозрел улицу. Солнечный ветреный день мая. Младенчески сморщенная листва на тополях и липах. Голые кустики, облепленные тугими кочанчиками почек. Скоро лето.

Ну-с, попросить, чтобы заказали мне пропуск? Зачем? Недостаточно одной оплеухи? Оскорбительной, хлесткой и ясно давшей понять, что не нужен я этой женщине, более того — опасен ее спокойствию и будущему, а мгновения прошлой слабости она устыдилась и твердо его преодолела. Но все-таки я стоял в проходной, смотрел на снующих людей и ждал ее: пусть обменяемся кивками в равнодушном приветствии, или попросту сделаем вид, что не заметили друг друга, или же поздороваемся как ни в чем не бывало, предложу подвезти…

С улицы донесся укоризненный гудок. Заждался Игорь… Я обернулся в сторону машины, и в следующую секунду передо мной мелькнула она, Марина; замешкалась, как бы споткнулась…

— Я… так ждал тебя! — вырвалось у меня и страстно, и с горечью, и с заискиванием.

Улыбнулась. Принужденно и беззащитно. И вдруг, как в лихорадке, почудилось, что ничего не кончено, а только начинается, и счастье вот, рядом, ну же…

— Марина. — Я коснулся тонких пальцев ее. — Изгнать — твое право, но…

— А что остается делать? — Улыбка превратилась в стылую усмешку. Она высвободила руку. — Начать все… сначала? Для этого надо любить. А что было у нас? Приключеньице, основанное на минутных симпатиях. Я про себя, но и того достаточно… в смысле невозможности полного счастья.

Меня одолевают раздраженность и скука.

— Тебе куда ехать? — перебиваю. — Если домой — подвезу.

Влезаем в машину. Тут доходит, что Игорь…

— А, вы же знакомы! — заявляю с натужной иронией. — Кстати, — развязно хлопаю Игоря по плечу, туго обтянутому нейлоновой курточкой, — всемогущий человек. Пользуйся моментом, Марина, и если надо — проси чего пожелаешь. Решение всех проблем. Житейских имею в виду.

Тот заметно мрачнеет. Чего-то я такое… Переборщил, кажется. Но продолжаю с той же фамильярной сатирой в голосе:

— Давай-ка, Игоречек, жми на педали. Отвезем кинозвезду, куда ей заблагорассу…

Он неторопливо оборачивается. Глаза его округлены внимательным созерцанием моего лица и напряженно пусты.

— Слушайте, — роняет он сквозь стиснутые зубы, — поэты и актеры… Я хоть убог в сравнении с сиятельностью и широтой ваших интеллектов, но я не вещь. Не продаюсь и навроде гаечного ключа не используюсь. Так что… Пожалуйста, освободите салон. Вы, — брови его сдвигаются в сторону Марины, — не забудьте сумочку. Ты же, друг Вова, номерочек.

— На прощание, Игорь, — отзывается Марина, — хочу заметить: вы излишне прямолинейны. Это ваше самое сильное качество и самая слабая сторона. Она вызывает… ироническое уважение.

После она забирает сумку, я — номерочек, и в подавленном состоянии мы освобождаем салон. Я что-то цежу, морща лоб, типа: псих он, Игорь, дурак, обидчивый, вообще — пустяки, не бери в голову, но ответом мне служит утомленный вздох и презрение в суженных глазах, выискивающих в потоке машин такси. Вот и такси, но составить компанию мне не удается: она с треском захлопывает дверь, кратко бросая вылупившемуся на ее лицо шоферу:

— Вперед!

Стою, тупо изучая цифры и буквы на своем номерном знаке. Краска на буквах и цифрах облупилась и вспучилась от ржавчины. Надо обжечь, зачистить, обезжирить и покрасить вновь — так Игорь поучал час назад…

Еще такси. Сесть в него опять-таки не удается: из-за спины выпрыгивает проворный гражданин в темных очках, в европейской кепке с блинчиком пуговки на макушке и вмиг оккупирует машину. Я вижу его щеку, сведенную в злорадной ухмылке, и неожиданно узнаю в нем режиссера.

Снова такси, но тут вспоминается, что бумажник забыт дома, я располагаю какими-то копейками, и потому ничего не остается, как тащиться на остановку автобуса. Игорь — сволочь. Маринка — стерва. Я — идиот.

Марина Осипова

Вернулся муж с огромным чемоданом.

Радость встречи, изучение заграничного содержимого чемодана, восторг перед обновками, во взаимоотношениях — согласие и уступчивость, ночь — как брачная, короче — разлуки имеют большое и полезное значение, они — спасательный круг в штилях и штормах топящего нас семейного быта.

Неделю жили как молодожены. Затем — началось!

Пришел со спектакля. Побродил по квартире, поиграл желваками, высказался относительно пыли на серванте и на телевизоре.

— Яблочки вот, — угодничала я, стараясь не нарываться. — Весь день по магазинам…

Брезгливо взял яблоко. Надкусил, перекосился и хамски бросил на скатерть:

— Тьфу, деревянные какие-то…

Заставляю себя оставаться терпимой и благожелательной. Дергаю плечом, беру яблоко за хвостик, несу в кухню.

— Ужинать будешь? — вопрошаю бесстрастно. — Что приготовить?

— То же, что и своим любовникам… Володе этому…

— Что-что? — присаживаюсь в кресло, морща лоб в недоуменной сосредоточенности.

— Ты передо мной не играй… в невинность помыслов и восприятий! — подскакивает он. — Такие доказательства, что…

Страх. Панический. Но мысли отстраненно-ясны… Откуда? Режиссер…

— Постой, — говорю хладнокровно. — Откуда информация, знаю. Знай и ты. Режиссер этот лип ко мне, как оса к арбузу. И чтобы избежать этого лиха, пришлось…

— Пришлось! — подтверждается саркастически.

— Да надоели они все… — произношу с непринужденной досадой. — У одного не выгорело, решил выместить неудачу, приписав все другому. А другой тоже хорош. Измучил. Преследование какое-то. Еле отшила. Ну неужели ты не знаешь эту публику? — продолжаю с обреченной укоризной. — Злобные, завистливые пауки с патологической страстью к интригам и сплетням. И неужели думаешь, что я настолько не уважаю себя и тебя… Я же женщина! — уже кричу со слезами. — Ты усвистел в свою заграницу, а мне — крутись! Отбивайся. А потом выслушивай от тебя… Конечно, попробуй тут поверить! Наставила рога и ломает оскорбленную добродетель! — Меня трясет от обиды.

Давно заметила, что лучший способ разубедить кого-либо в сомнениях относительно себя, если нет реальных аргументов, — высказать эти сомнения самой.

— Значит, ничего не было? — презрительно говорит он. — А как же…

— Да послушай ты! — отмахиваюсь яростно и рассказываю, как избегала ухаживаний режиссера, строя глазки дурачку сценаристу, возомнившему, в свою очередь, черт знает что и тоже в итоге схлопотавшему плюху.

Муж впадает в безысходное, молчаливое неверие, но истинное неверие сломано. Спать ложимся, теснясь к разным краям кровати, разобиженные, но в душе примиренные.

А разве я лгала ему? Ну… если самую малость. Ведь то, что было, — бредовый сон, я сама осудила себя и… неужели этого мало? Неужели нет прощения?

Ладно. Утро вечера… Утром останется лишь тень обиды. Поверит! Я поверила, и он поверит. Интересно, кстати, как он там… гастролировал.

— Интересно, кстати, как ты там… — говорю сердито. — Еще неизвестно, к кому надо предъявлять претензии в плане супружеской верности!

— Да уж! — доносится сонно и сдавленно.

А в самом деле… Он-то как? Ну да если и было у него что, тогда квиты. Но не было, наверное… Спать!

Игорь Егоров

Проснулся среди ночи, задыхаясь, в поту, изнемогая от кошмарного сна, отступив оставившего ошеломленность чувств и вязко застрявший в глотке комок ужаса, хрипом рвущийся наружу. Сел, отдышался, растер грудь, унимая испуганно колотившее в ребра сердце.

В новой моей квартире стояла гулкая, необжитая тишина, пахло свежими обоями и олифой. Поправив одеяло, сползшее с плеча Ирины, натянул на голое тело свитер, прошел на кухню. Уселся в полумраке серенького рассвета, блекло высветлившего такой же серенький пластик новенького, вчера приобретенного кухонного гарнитура. Сидел, тяжело соображая нудно звеневшей головой: как быть? Как избавиться от вгрызшейся в меня клещом мании преследования, когда за каждым звонком в дверь чудится милиция, обыск и сразу всплывает в памяти «Волга» с фальшивым номером кузова, увесистый пакет с долларами и рублями, бестолково перекладываемый из гаража в подкладку старой шубы, из подкладки — в угол под ванной… Родители, анализируя мое процветание, все настойчивее пророчествовали об обязательном возмездии закона, Ирина тоже подозревала нечистое и, хотя помалкивала, безропотная душа, про себя огорчалась ежеминутно. А я был захвачен инерцией. Но сейчас, сгорбленно сидя на кухне, думал, что пора кончать с нервным образом жизни, источившим все мои силы. А ведь как я мечтал и об этих деньгах, и о престижной машине, и о всякого рода барахле… Да, с мечтами надо поосторожнее, иногда они сбываются. Составился план: переход в КБ, регистрация с Ирочкой и разговор с Михаилом — дескать, завязываем напрочь.

Утром на работу не пошел: все равно увольняться. Разогрел оставленный женушкой завтрак, затем отыскал в барахле медную коробку, переложил в нее финансы, оставив сто долларов на «Березку» и тысячу рубликов на проблемы текущего бытия, запаял крышку тщательнейшим образом и покатил за город, в лес.

Пронеслись в оконце новостройки окраины, зона отдыха с мутным озерцом и деревянными, крашенными под мухоморы грибками, зарябило мелколесье, проплыли увязающие в придорожной топи замшелые болотные сосенки, пригорок с картофельным полем, далекая деревенька, забытый Богом трактор — один из тех, что нередко встречаются на обочинах российско-советских дорог…

Притормозил. Места были знакомые, до армии не раз приезжал сюда развеяться — на лоне, так сказать. Вышел на лужок, узрев привычный ориентир прошлых пикников — здоровенный дуплистый дуб с узловато струящимися к земле жилами вековой коры. Постоял, глубоко, как и любой горожанин, дыша воздухом, настоянным на хвое, травах и мхах. Сентябрь. Редкие листики на оголенных осинах, трепещущие в прощально-теплой синеве неба, обреченная тишина осеннего леса. Надо же, скоро зима. А как лето прошмыгнуло, и не заметил в подвале конторы и в яме гаража. А может… уехать куда-нибудь и жить в глуши, в лесу? Без затей, без сутолоки… Нет. Я дитя большого города. И во мне вирусы этого города. Выделяют вирусы токсины, отравляют меня, привыкшего к такому хроническому отравлению, и стоит ли излечиваться от своей болезни, когда столько антител накопилось? Это те, кто из леса в город попадает, бегут обратно больные, оглушенные, подавленные, не приемлющие нашей привычной хвори, а мы без нее не можем, как курильщики без табака.

Я расчехлил пехотную лопатку, подцепил пласт дерна, сунул под него коробку. Потоптался, затрамбовывая почву и пугливо оглядываясь… Ну-с, часть грехов захоронили. Может, и «Волгу» на четвертой передаче в болото спровадить? Жалко…

Теперь куца? К Михаилу рано. Прикинул, какая на мне одежка — сойду за иностранца? — и покатил в «Березку».

Вошел в чистенький, сверкающим всем иностранным магазинчик, побродил меж стеллажей, заставленных блоками с сигаретами, взял три разных; прихватил пузырек бренди… Дуриком, на смеси ломаного родного языка и относительно чистыми вставками языка не родного, объяснился с кассиршей, сунул в карман шестьдесят долларов сдачи и, довольный, что не прицепились всякого рода особисты, надзирающие за содержимым кошельков советских людей, вышел.

На улице возле меня возник парень — плечистый, сноровистый, с загорелым лицом, в яркой спортивной куртке. Складной зонтик висел у него на боку, как пистолет, изогнутой своей ручкой просунутый в петлю для ремня.

— Рашн иконами… интересуемся? — с конспиративной хрипотцой зашептал он.

Так. Коллега.

— Сожалею, корешок, нет, — усмехнулся я, глядя на растерянное его лицо и узнавая это лицо… Тот, в свою очередь, признавал меня… Старый клиент. То ли крыло я ему красил, то ли дверь… Владелец «запорожца» древней модели. Осторожно живет, правильно.

— Чего тут пасешься-то? — спросил я недружелюбно.

— «Капуста» нужна, — ответил он, явно теряя ко мне интерес.

— «Грины»… Две тысячи возьмешь? — спросил я с иронией.

— Конечно! — неожиданно согласился он. — Один к четырем. Только тогда так. Денег подзайму и сегодня же здесь, у метро. Выход к стадиону. В семь часов. Я на своем клопе подъеду — увидишь. Откатимся в сторону и махнем… Чтоб не замели у валютки-то…

Я обрадовался. Действительно, обменять часть опасных деньжат, чтобы на пару лет рублей хватило и — завершить эпопею. Вернее, затихнуть на эти самые пару лет. Михаила попрошу подстраховать процедуру обмена. В последний раз, скажу… В лес, правда, придется тащиться, покой клада тревожить, но ничего.

На минутку решил заглянуть к Олегу. Дать деньги на выкуп бренных останков. Вообще я тут его зауважал: пить он бросил, кропал свои картинки, готовился к выставке…

— Кто? — спросили за дверью бдительно.

— Я, — дал я конкретный ответ.

Дверь опасливо, на малюсенькую щелочку приоткрылась, и в ней показалось чье-то лицо без щек.

— Олег… — сказал я, как начало пароля.

Щелочка мало-помалу расширилась. Передо мной стояла девчонка лет пятнадцати: худенькая, остроносенькая, веснушчатая и чем-то испуганная.

— Я сестра, — торопливо, словно оправдываясь, пояснила она писклявым голосом. — У нас несчастье. Вы… друг Олега? А… он йогой занимался. Поза трупа. Ну, расслабление мышц, нирвана…

— Птичка в небе? — севшим голосом спросил я, припомнив.

— Да. И он не мог сесть… Летал… и не мог, разбился.

— К-как разбился?

— Ну… психологически. Утром увезли. В больницу.

Доигрался, дурак! Дальнейшие пояснения я не слушал. Известие произвело на меня впечатление ошеломляющее, и выбитый из колеи, расстроенный вконец, я покатил на работу к Михаилу. Там сообщили, что сегодня тот в отгуле — покупает машину. Ох, не вовремя… Поехал к нему домой. По пути, на шоссе, тоскуя в компании самого себя, решил несколько отвлечься, подсадив «голосовавшую» на обочине девицу.

— Ноу меня только рубль! — веско предупредила она Однако, услышав, что денег не требуется, приятно изумилась и впорхнула в салон.

На ней была самодельная макси-юбка из грубого псевдоджинсового материала с тремя разноречивыми иностранными нашлепками и жутко розовая кофта с бисером белых пуговиц.

Травленные до лимонной желтизны волосы, мышиного цвета пробор, напудренное личико и белые десны, обнажавшиеся при улыбке.

— «Волга» все-таки машина спокойная, — рассуждала девица умудренно. — У меня у дяди «Волга». Зеленая. Нет, как… цвет морской волны, во. А «жигули», знаете, ужас, такие шустрики и вечно бьются! Я сегодня, когда в город за продуктами ехала, так один прямо на глазах… Смотрите — вот!

Я скосил глаза, узрев матовую россыпь битого стекла на шоссе.

— Утром! Прямо на глазах! — кудахтала она возбужденно. — Кошмар просто. В такой грузовик с бетонными плитами…

— Ладно, — оборвал я ее, неотвязно размышляя об Олеге. — Сейчас и мы в грузовик…

Поначалу она вроде как и обиделась, удивленная моей резкостью, поскольку, вероятно, полагала, что неотразима как внешне, так и суждениями своими, свидетельствовавшими о недюжинном интеллекте, однако, вспомнив, что едет с филантропом, переключилась на тему погоды.

Дверь Мишкиной новой квартиры открыла крыса его благоверная. В махровом халате, с полотенцем на голове, вся зареванная, пунцово вспухшая лицом… видимо, был скандал. Вперилась в меня безумным взглядом заплывших глаз с животной какой-то ненавистью.

— Можно? — осведомился я галантным тоном.

Она открыла рот, тяжело дыша сквозь стиснутые зубы. Потом провела рукой у горла, и глаза ее, расширившись, сверкнули так, что мне стало не по себе.

— Входи, — сказала сиплым, нехорошим басом.

— Где Миша?

Улыбнулась, застыв лицом. Качнула игриво бедрами. И, раздирая рот, закричала, вцепившись в меня:

— Там, где и тебе желаю, гад поганый! На том свете! Говорила, не будет вам ничего… Деньги, иконы… Вот и кокнулся! — Она подбежала к буфету, выдернула ящик, грохнув его на ковер, выхватила оттуда розово-белый, карамельный ворох червонцев и, бросив себе под ноги, начала топтать их, дергаясь и всхлипывая в истерике. Халат ее расстегнулся, открыв нескладное, тощее тело… Дальше пошли какие-то кликушеские вопли о грехах и воздаянии за них, санкционированном свыше.

Я отправился восвояси. Влезая в машину, увидел Мишкиного отца, сидевшего на лавочке во дворике и сосредоточенно жующего папиросу…

На обратном пути, возле островка осколков, затормозил. Шоссе было пустым, и долго, сидя на корточках, я рассматривал щербатый от вкраплений бесчисленных камушков асфальт, заляпанный пятнами гудрона, масла и… крови.

Гудящая пустота квартиры обрушилась на меня, повалив на пол. Я подтянулся, опершись локтем на скользко блестевший паркет, вонявший мастикой; увидел перед собой иконы, прислоненные к стене: искрошенные, задернутые пыльно-черной вуалью времени, другие — залитые свежим лаком недавней реставрации, лубочно-пестрые… Я шептал в каком-то психозе, длившемся, казалось, бесконечно:

— Господи… Господи… — Больше слов не находилось.

Потом встал, отрезвленно припомнив назначенную на семь часов вечера встречу. Встречу надо было переиграть на более благополучный день.

Голубой «запорожец» стоял на обозначенном месте возле метро. Знакомая спортивная куртка, призывный взмах руки…

— С собой? — сразу спросил парень.

— Да… То есть… да, — рассеянно промямлил я, нащупывая в кармане имеющиеся шестьдесят долларов, и уже приготовился сесть в машину, чтобы дать пояснения, но сделать этого не сумел: сзади меня стиснули чьи-то уверенные руки, я инстинктивно рванулся, но навстречу мне шагнули из толпы люди в плащах, а возле «запорожца» возникла неизвестно откуда выкатившая «Волга» со штырьком характерной антенны на крыше.

Я был омертвело спокоен. Как в этот день, так и потом, на допросах.

— Где вы взяли валюту?

Валить на Михаила? Но тогда наверняка всплывало дело с угоном «Волги».

Оправдывался мистером Кэмпбэллом, потерявшим бумажник с деньгами и документами, который был найден и возвращен мною благодаря имевшейся в бумажнике карточке с адресом отеля. Насчет двух тысяч зеленых — это шуточки, начальник.

— Оказал услугу, — талдычил я, уставившись в сетчатый кружок микрофона, фиксирующего мои показания. — А он мне дал доллары…

— А мы вам за эту услугу дадим срок, — сказал следователь, очень правильный такой человек. Майор.

Дружки-приятели, как ожидалось, вмиг от меня отвернулись. С испугом и не раздумывая.

— Буду ждать, — просто сказала Ирина на последнем свидании.

Владимир Крохин

Тесть с тещей, прихватив ребенка, направились наслаждаться красотами осенней природы на дачном участке, жена собиралась на дежурство, а я пребывал в ожидании той чарующей минуты, когда квартира опустеет окончательно. Жалко, всего лишь сутки свободы…

— Ну, я пошла, — сказала жена, нанося последние косметические штрихи перед зеркалом в прихожей.

— Очень долго уходишь, — съязвил я благожелательно.

— Не терпится поскорее остаться одному? — Она захлопнула пудреницу.

— Не скрываю, — заявил я юмористическим тоном.

— Тогда и я не буду скрывать. Не хотела сегодня… — Она оглянулась на зеркало, будто испрашивая у отражения согласия на дальнейшее слово. — Есть новость, Володя. Я… встретила человека… Врач, вместе работаем… Нам с тобой придется расстаться. Ты должен быть рад, поскольку давно об этом мечтал, семья для тебя — обуза…

Я всматривался в ее лицо, заново открывая его, как чужое, незнакомое, неузнаваемое даже…

Она нервно усмехнулась, блеснув глазами и тут же опустив их, словно стыдясь и сожалея о своем признании, и было непонятно, чего она ждет от меня — примирения, уговоров, прощения, упреков или же согласия? Да и сам я не знал, что ответить. В сумбуре мыслей остро, как лезвие сквозь вязкую толщу, прорезалась одна, обнажившая корни происходящего: в жене я видел что-то неизменно и безропотно принадлежащее мне, исключительно мне, и вдруг это «что-то», сознаваемое отстраненно, бездумно, нашло в себе самостоятельную силу, взбунтовалось и покарало меня — самодовольного эгоиста.

Я чувствовал, что все еще можно исправить, я пока лишь на рубеже выбора и надо либо перешагнуть черту, либо остаться за ней. Желалось оставить все по-прежнему, простить, обвинив в случившемся только себя, но сделать это мешала обида — горчайшая, слезная, какой не знал никогда, потому как никогда и никто меня всерьез, в общем-то, не обижал…

— Тогда… закончена мазурка, — сказал я тихо и ровно. — Собираю манатки. Счастья тебе, дорогая.

Ничего не ответив, ушла. Некоторое время я смотрел на нее — пересекавшую двор, потом стал одеваться. Задерживаться здесь не имело более смысла.

Шагнул из подъезда в осенний дождичек. Куда податься? К мачехе? Но что меня встретит там, кроме недовольства? Своя жизнь, возможно, ухажеры — бабе еще пятьдесят… И тут я — горемыка сирый. К Козлу? Пожалуй, единственный вариант. И если по логике, то, как ни удивительно, а лучший мой друг — он. И посочувствует сердобольно, и утешит, и пригреет на неопределенный срок без каких-либо условий…

А если — Марина? Если позвонить и грязно соврать, что ради нее порвал, бросил все и ничего не прошу, только знай это, как знай и то, что поступил так, ибо не в силах никому лгать, да и с кем я буду счастлив, кроме нее, и кто будет счастлив со мной?

Идея омерзительна по сути, но заманчива дьявольски, и будоражит настолько, что, задыхаясь от нетерпения, просто-таки вламываюсь в лунно-мерцающий полумрак красно-белой будки и лихорадочно накручиваю диск.

Гудки, и пока они звучат — зовуще и длинно, глупость становится осознанной, до вялой тоски очевидной, и мысли только о том, как пойду в гараж, каким путем добираться к Козлу, стоит ли покупать бутылку… Вот дурак! Неужели раньше нельзя было найти какую-нибудь пассию? Хоть скрылся бы временно — с уютом, завтраками и стираным бельем. Нет, задел пуст, одни физиологические контакты по пьянке… А может, прямо сейчас к жене, уговорить…

— Алло?

Марина Осипова

— …хочу сообщить, что скоро ты будешь отцом семейства.

Сказала — как вызов бросила и замерла в ожидании угнетенной досады ответа.

Обрадовался. И до того искренне, буйно, что я, дура, успевшая уже оскорбиться заранее и вообще бог весть к какому отпору готовая, разревелась от счастья, уткнувшись в него — сильного, доброго, родного, убаюканная его лаской, великодушием, поцелуями, чувствуя себя и женщиной, и ребенком одновременно.

Отвлекает сухой треск телефона.

— Марина?

Голос узнаю сразу и, узнав, стыну в тяжелой как ртуть ненависти.

В трубке — глубокий, объемный фон, а значит, муж снял трубку второго телефона и, наверняка заинтересованный началом диалога, имеет желание выслушать его до конца.

— Володя? — Злость беснуется во мне, как пламя в паровозной топке, но интонация безупречно ровна и учтива. — Послушайте, милый… — Я перехожу в октаву конфиденциальную, почти физически ощущая растущую от этого перепада тембра настороженность в соседней комнате, но понимаю, что должна говорить именно так, и что еще необходимо — это притворить дверь, дав ей тихохонько, воровски скрипнуть.

Скрип удается: вкрадчивый, боязливый… Будто вижу, как прищурились в надменной иронии глаза мужа…

— Не знаю, в чем цель вашего звонка, — полушепчу я, — но, по-моему, вам было указано, что ни в общении с вами, ни в ваших ухаживаниях я не нуждаюсь, поскольку вы глубоко мне антипатичны — это раз; а далее — у меня есть муж, унижать которого я не желаю даже телефонными разговорами с поклонниками, вам подобными.

Речь мою пресекают короткие гудки. Кладу трубку. Подступает обморочная тошнота, будто кофе перепила. И вместе с ней изнеможение какое-то. На душе гадко. Но и спокойно. Все позади, кажется. Кончилось приключение. И, надеюсь, благополучно. Господи, прости меня, грешную.

Входит муж. Зевая и выгибаясь в истоме спиной: дескать, вот я — безмятежен и прост.

— Кто звонил? — спрашивает безразлично.

— Да один дурак… — говорю в сердцах как бы.

Он целует меня в висок, нежно водит по лицу кончиками пальцев — мозолистых от гитарных струн. Я прижимаюсь к нему… Счастлива я? И это ли счастье? Да, вероятно. Имеются, конечно, всякие занозистые нюансы, препятствующие его идеальному восприятию, но это все равно счастье, чью истинность мы сознаем только в утрате, в невозможности обращения к нему вновь. Его надо хранить. Бережно и рачительно. Счастье — хрупкий предмет.

Игорь Егоров

На службе я характеризовался положительно, просто — блаженный, шеф мой Спиридонович пришел на суд в орденах и сказал, что действия мои — страшная ошибка молодости, адвокат тоже разливался майским соловьем, но срок мне влепили. Дали с учетом того, что я хороший, по минимуму и в тот же день услали работать туда, где рельсы кончаются, дабы продолжать их в дальнейшие просторы.

С возрастом мы ощущаем время по-разному. Словно из окна набирающего скорость поезда, где проплывает все быстрее и быстрее один день за другим, постепенно сливаясь в однообразие расплывчатого, ускользающего пейзажа. И, казалось бы, набрал уже мой поезд ход, да вдруг затормозил и потянулся еле-еле, превратив срок отбывания в вечность, в эпоху тоски, отмеченную каждодневным пробуждением за час до гонга, когда выныриваешь из сна в вонючее тепло барака и, вцепившись зубами в подушку в беззвучном вое, плачешь в бессилии своем по себе самому.

По субботам привозили фильмы, и хотя все бастовало: не ходи, не смотри, не пей глазами этот яд юли, похмелье будет тяжким, все-таки шел. И Володькину комедию видел, где Марина… Смотрел, одурев, сцепив пальцы, и был как бы наедине с ней… А потом конус света от аппарата исчез, вобрав в себя крутившиеся в нем пылинки и табачный дым, и я, в толпе потных черных спецовок и стриженых затылков — одинокий, как первый человек в аду, вывалился из клуба на вечернюю поверку. Сочиняя ей письмо. Я ей тысячу писем сочинил. Но ни одного не написал. Наверное, я ее слишком любил, чтобы беспокоить как-то. И еще. Часто выступал в памяти тот день, когда сидел я с ней и с Володь кой в машине, и думалось: вот бы интересно, кабы сложить из нас троих одного человека, все лучшее в нас отобрав, каким бы он получился? Странная мыслишка, но есть в ней, по-моему, что-то, хотя что — сам не пойму. Но верю: неслучайно свела нас тогда судьба в той машине — ворованной.

Ну и был миг, когда сошел я на перрон знакомого вокзала и остановился: куда? К родителям, в вымученное тепло их приема со сквознячком недоверия? Нет. Прежних родителей уже не существовало, а к этим я возвращаться не жаждал.

С вокзала поехал за город, эксгумировать сбережения. И приехал! Ни луга, ни дуба, а на месте заветного клада — котлован. И щит с надписью: «Строительство пансионата». Постоял, утопая в глинистой жиже у штабеля свеженького кирпича, глядя на бетонные сваи фундамента, зубьями скалившиеся со дна ямищи, выяснил, что отвал неделю как увезли, сбросив в реку, и двинул восвояси в город. Досада, естественно, была, но так чтобы очень об этой утрате я не жалел. Богу так, значит, угодно.

Ирине сказал:

— Больше таких разлук не бойся. — И верю в свои слова.

А сейчас ночь, сижу на кухне, пью горький свежезаваренный чаек и думаю сквозь блаженную сонную одурь: куда? Кем? Зачем?

Впереди еще много всякого, я вновь на перепутье, и все зависит от следующего шага. Сделать этот шаг надлежит осторожно, не оплошав в выборе пути, чтобы не оказаться в тупике. Вообще с жизнью шутки плохи, и быть с нею надо неизменно бдительным, точным во всем и ничего сверх положенного не предпринимающим. Жизнь карает безрассудных, неукрепившихся, идущих под парусами, поворачивающимися на любой ветер, и любит целеустремленных и благоразумных. Я это твердо уяснил: мир жесток.

Иду в комнату, на ощупь ориентируясь в темноте, целую спящую жену, ложусь рядом — чист, сыт, в благости свободы и сознания, что жить еще долго, наверное.

В общем, душе моей хорошо ровно настолько, насколько она еще умеет радоваться этой жизни.

Владимир Крохин

Завтра домой. Круиз закончен, и через день мир снова обретет привычные формы и обличил: знакомых стен квартиры, накатанных городских маршрутов, редакционных кабинетов… Но это — завтра. Завтра мир сузится, а сейчас он огромен непостижимо и чудовищно. Сейчас. Когда стою на выщербленной площадке стены Красного форта Агры и вижу измученными солнцем глазами бурую пустыню, глинистые, иссеченные трещинами берега желтой, окаменело застывшей в мареве реки и вдали — царящий в зное беломраморный купол Тадж-Махала, оцепленный караулом словно из кости точенных башенок. Сейчас, изнывая от жары, в мечтах о прохладе отеля и глотке ледяной воды, я суетно пытаюсь постичь необъятность мира и неисчислимость живущих в нем. Какие только просторы ни открывались мне за этот месяц круиза, но мой путь в них как путь острия иглы по гигантской карте; какие только людские водовороты не были вокруг меня, да и есть: ведь за спиной, внизу — кишащий миллионной толкотней город, но что знает он обо мне, о судьбе моей, о болях моих, о мною сделанном? О том, что видится мне сутью едва ли не вселенской… Но здесь, сейчас, понимаю: мир непостижим для моей малости огромностью своей и раздробленностью человеческих судеб. Вечным одиночеством каждого. В нем, что ли, и смысл этого мира? Или смысл — в нас самих? Так, наверное. И, может, потому он, заложенный во мне — хочу я того или нет, неуклонно приведет меня в знакомый мирок моего личного жития-бытия, где буду о чем-то заботиться, чему-то огорчаться, на что-то уповать и пытаться снова и снова открыть и понять этот смысл.

О чем-то, чему-то, на что-то…

Да, так сложилось.

Марина Осипова

Моя кровать у окна. Я скашиваю глаза, жмуря их от льющего в палату солнца, вижу обрезанный забеленным низом стекла куст сирени, жухлые, как оборванные виноградные гроздья, пирамидки облетевших соцветий и, утирая сонные, невольные слезы, вспоминаю голос врача из звенящего далека:

— Девочка. Ну, мама, любуйся…

И вслед за тем — зовущий крик ребенка, вернувший оглохшие, задавленные болью чувства, и сморщенное, нелепое личико — отталкивающе чужое, но тут же, в последующий миг озарения, — родное до блаженной немоты, узнаваемое чертами себя и отца…

Я лежу, истерзанная прошлой, ушедшей мукой, упоенно счастливая и совсем-совсем другая, будто сама заново родилась, и жизнь — впереди. И сейчас первые ее минуты…

Мир прекрасен!

Примечания

1

Мы проездом… (англ.).

2

Я еду к вам (англ.).

3

Это совершенно невозможно, — сказал он. — Обмен состоится осенью следующего года, не раньше.

4

Ладно, пусть будет так (англ.).

5

Не знаю, каковы вина в Австралии, однако полагаю, что этот напиток может успешно соперничать с лучшими французскими сортами «Изабелла». Домашнее грузинское вино (исп.)

6

Проходите, пожалуйста (англ.).

7

Мы весьма польщены приглашением и надеемся, что ознакомление С технологией вашего производства будет способствовать нашим дальнейшим исследованиям (англ.).

8

Злачные места (англ.).

9

«Бегство» (англ.).

Content

Андрей Молчанов
Новый год в октябре
Перекресток для троих

Новый год в октябре

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Эпилог

Перекресток для троих

Игорь Егоров

Марина Осипова

Владимир Крохин

Игорь Егоров

Марина Осипова

Владимир Крохин

Игорь Егоров

Владимир Крохин

Марина Осипова

Игорь Егоров

Владимир Крохин

Марина Осипова

Игорь Егоров

Владимир Крохин

Марина Осипова

Игорь Егоров

Владимир Крохин

Марина Осипова

Игорь Егоров

Владимир Крохин

Марина Осипова

Игорь Егоров

Владимир Крохин

Марина Осипова

Игорь Егоров

Владимир Крохин

Марина Осипова

Игорь Егоров

Владимир Крохин

Марина Осипова

Игорь Егоров

Владимир Крохин

Марина Осипова

Примечания