Валерий Большаков

ПИРАТ

ТАК-ТУН ХИШ САК-ТУН — это время копий, время ягуаров.

Дрезденский кодекс майя

Глава первая,

в которой Олегу Сухову снится вещий сон

Палицы-макуавитли скрестились, глухо клацнув.

— Умри!

— После тебя, пожиратель помёта! — выдохнул Ташкаль Тёмное Облако.

Он изнемогал, его стёганые доспехи из ватных накидок были липкими от пота и крови.

А вокруг словно морок сгущался, душной мглою, мутным маревом затягивая мир, пригашивая полуденное сияние, выстуживая души зябким, зловонным веянием Шибальбы, безрадостной преисподней.

Скоро они ступят за край и познают «исчезающее»…[1]

Иного не дано — воины Кетцалькоатля наступали неотвратимо.

Смуглые тела тольтеков, исполосованные белыми, синими, чёрными, жёлтыми и алыми чертами боевой раскраски, казались заговорёнными от стрел и копий.

Ничто их не брало, а вот силы майя таяли, защитников священного города Чичен-Ица становилось всё меньше и меньше.

Ещё немного — и мокрая спина Ташкаля коснётся изукрашенных резьбою камней основания пирамиды Ицамны — последнего оплота осаждённых.

Подступила тоска, его сердце словно сжала холодная рука Сипакны, демона подземного царства.

Прежний мир сделался зыбким, уходя в область преданий.

Всё истлевало и обращалось в прах — размеренная жизнь, чеканный ход дней, любовь и смерть, славное прошлое и туманное будущее.

Смердела разжиженная кровью земля, чадили догоравшие хижины, людской вой мешался с криками всполошившихся птиц.

— Прими свою смерть, жалкий майя! — зарычал противник Тёмного Облака.

Судьба распорядилась так, что против Ташкаля выступил сам полководец завоевателей, коренастый и плотный тольтек.

В доспехах из кожи крокодила, в юбке-фартуке, в яркой накидке, могучий полководец-након метался, то отшагивая и уклоняясь, то нанося удары.

При каждом выпаде колыхались перья белой цапли на его тяжёлом шлеме из головы ягуара, звякали яшмовые ожерелья и кривилось горбоносое лицо.

— Умри! — взревел након, замахиваясь.

Тёмное Облако отшагнул, ставя ногу на первую ступень пирамиды Ицамны, высокую и очень узкую.

Он ступал боком, отбиваясь от наскоков врага.

Чем выше поднимался воин, тем шире распахивалась Чичен-Ица.

Гордые храмы и дворцы, ступенчатые пирамиды, рвавшиеся вверх, и жертвенные колодцы-сеноты, опадавшие вниз, многоэтажные башни и галереи…

И, куда ни глянь — тольтеки, тольтеки, тольтеки…

Вражьи перья трепетали по всему городу, не знавшему стен. Гулкая дробь барабанов и вой длинных труб сливались с грозным рёвом захватчиков.

О, Тескатлипока,

— пели они,—

свирепый покровитель войны!

Бог земли раскрыл свою пасть.

Он голоден.

Он с жадностью проглотит кровь многих,

Которые умрут…

— Бей их! — вскричал Ицкуат, молодой воин, восходивший на пирамиду по левую руку от Ташкаля.

Прогудели увесистые копья, поражая бойцов Кетцалькоатля, упорно лезущих следом за майя.

Их тела покатились вниз, но ряды тольтеков сомкнулись снова, заполняя бреши.

Сердце Ташкаля колотилось о рёбра, само будто стремясь наружу, дабы оросить горячей кровью жертвенный алтарь.

«Уже скоро…» — мрачно усмехнулся воин.

А город распахивался всё дальше и дальше, вот и маисовые поля завиднелись, и светлые ленточки дорог, стягивавшихся к Чичен-Ице…

Ташкаль взобрался на самый верх белокаменной пирамиды, к храму Ицамны.

В глазах у него темнело от слабости и чудилось — то открывался ему сам ад, из мрака которого тянуло промозглой сыростью, а в черноте разгорались красным очи Хун-Ахава, владыки мира мёртвых…

Последним усилием в жизни Тёмное Облако стряхнул с глаз пелену и узрел самого халач виника, Верховного правителя, застывшего у входа в храм.

— О человечнейший и милостивейший господин наш, — прохрипел воин, склоняясь перед владыкой, — любимейший и достойный большего поклонения, чем все драгоценные камни, чем все богатые перья! Мы не смогли…

Услыхать ответ Ташкалю было не дано — страшный удар палицей настиг его…

…Сухов вздрогнул и проснулся.

Натура, познавшая чужие времена, не сразу совладала с реальностью — несколько суматошных мгновений Олег мучительно соображал, где он, а главное, в какой эпохе.

Потом разглядел «плазму» с диктором «CNN», беззвучно шевелившим губами, — и расслабил напрягшиеся мышцы.

Он у себя в номере.

Отель «Атлантис», Багамы. Год 2012-й.

— Приснится же такое… — заворчал Сухов, протирая глаза.

Зря он залёг после обеда, днём вечно сны мутные…

Потянувшись всласть, Олег выдохнул. Тихо как…

Несмолкаемый гул океана доносился, как привычный фон, вроде шелеста листвы или тиканья часов.

Ещё не до конца перейдя из сна в явь, Сухов вылёживался, сонно помаргивая на телеэкран, ощущая биение сердца и сладость «потягушечек».

Он длинно вздохнул.

2012-й… Господи… Месяца не прошло, как он воротился из 1629-го! Это надо же, а?

— Да уж… — глубокомысленно произнёс Олег, слушая свой голос.

Не подобает смертному слоняться из минувшего в грядущее, путая «вчера» с «послезавтра», да что же делать?

Таков его удел.

Удел… Сухов поморщился: чего притворяться-то? Ему выпал редчайший, уникальнейший шанс побывать в прошлом, а он тут усталого странника разыгрывает, притомившегося шастать по минувшим векам.

Совсем как тот журналюга, что томно воздыхал: «Однажды судьба газетчика забросила меня в Париж…»

Не повезло, мол. Нет чтобы спокойно живописать трудодни работников полей — шлют в какую-то Францию.

Сиди там и нюхай, чем пахнет загнивающий империализм…

Олег задумчиво почесал нос.

А, с другой-то стороны, чего скромничать? Его ж взаправду закидывало, как того «попаданца».

Варяжский рубака Халег Полутролль. Сиятельный Олегарий, имперский магистр.

Нажился. Нанюхался. Навоевался.

Такова его жизнь.

Хм. Опять как-то не так звучит…

Словно он рисуется перед самим собой. Дескать, каков я, а? Забросит меня черт-те куда — и черт-те когда! — безгласной пешкой, плюхнет в навоз по колено, и что? Всё одно, в ферзи выйду!

Ну так, если правда, что ж теперь? Ежели полжизни провёл в Тёмных Веках, частенько кляня хронофизиков, посягнувших на устои мироздания, лелея мечты о спокойном грядущем…

И быстренько впадал в уныние, когда они сбывались.

Он — воин, и что ему делать в благополучном мире XXI века, где на мечах дерутся лишь в кино, а понятие чести выветрилось и считается смешным пережитком? В контрактники записаться? Так не по чину, вроде как, в рядовых ходить, а генеральские погоны ему не светят. Да даже не в этом дело. Просто в эпоху массовых армий само понятие «воин» поменяло знак и как бы «троит» — генералы в штабах карты мусолят, рядовые приказы исполняют, а офицеры между стратегией и тактикой мечутся.

В Византии он до кесаря дослужился, а это, считай, не генерал даже, а генералиссимус. Однако войско своё Олегарий сам в бой водил, а не в ставках отсиживался. Сейчас не так…

И его снова тянет обратно, в сумеречное прошлое — сражаться за его величество, за добычу, за справедливость.

Такова его судьба…

Хотя это словечко, ставшее расхожим, не самое удачное.

Судьба есть фатум, скучная предопределённость, рок, от которого не уйти, как ни пробуй.

Шаг влево, шаг вправо — прыгаешь, словно заяц, пытаясь обдурить Провидение, а всё равно выходит как суждено.

Стоит только принять идею судьбы, и бытие теряет всякий смысл.

Что проку метаться, истязать себя в борьбе, достигать и оборонять достигнутое, коли жизнь расчислена по часам, и в канцелярии Всеведущего составлена на тебя справка с полным жизнеописанием, от первого дня рождения до даты смерти?

Коли не дано тебе хоть что-то изменить в житии своём.

Тянешься к высокому, мечтаешь о подвигах, грезишь о Великой Любви, а равнодушное течение несёт тебя мимо да мимо, пока не выбросит на илистый бережок, к обывательскому затону.

И вертись по извечному кругу: дом — работа — магазин — дом, дом — работа — магазин — дом…

Вечером — телевизор, в субботу — попойка, а с понедельника — в прежнюю колею. Дом — работа — магазин — дом…

Вполне возможно, что, не случись того воистину рокового эксперимента, переместившего его в год 858-й от Рождества Христова, и он бы каждый божий день крутился в дурацком беличьем колесе, припахивая «манагером» в офисе.

А Олег, ставший в одночасье рабом-трэлем, взял в руки меч…

Он сам выбрал для себя путь воителя, самый трудный и опасный «социальный лифт», но именно он поднял его с низов к таким верхам, что и не снились пассивному большинству.

Что интересно, для этого самого большинства феодализм — самая подходящая общественная формация, ибо она наиболее соответствует человеческой натуре. Ведь натура эта, нутро нашенское, скрывает в себе волосатую обезьяну, ленивое и трусливое млекопитающее, не умеющее хорошо мыслить, живущее под девизом: «Бездельничать, пищеварить, совокупляться и ни о чём не думать!»

Многие особи рода человеческого и не таят свою суть обезьянью, она у них занимает всю телесную оболочку. Так посмотришь — вроде человек как человек, а приглядишься — вылитый павиан. Модно одетый, с двумя высшими образованиями, пахнущий дорогими духами примат. Офисный планктон. Креативное быдло.

Опустишь такой экземпляр на скотный двор или приставишь к смердящим чанам кожемяк — ныть будет, свободы требовать, «правов» и прочих интеллигентских вытребенек.

А дашь ему баронский титул, замок захудалый да «право первой ночи» — и особь рада-радёшенька. Ещё и по головам настучит тем, кто за демократию ратовать станет.

Олег вздохнул.

Каких только регалий он не цеплял на себя в «светлом прошлом», разве что корону не примеривал. Есть что вспомнить…

…Покряхтев, позевав, Сухов встал, пальцами ног нащупывая родимые разношенные тапки, плохо вписывавшиеся в дизайн «королевского люкса».

Выключив телик, он прошаркал в гостиную, мимоходом подцепив кусочек манго «за счёт заведения».

В ресторан спуститься, что ли? А?.. Или ограничиться «сухпаем»?

Олег хмыкнул довольно — Алёнка наверняка бы зачитала ему суровую проповедь о вреде «холостяцких блюд», затевая готовить нечто изысканное, а главное — полезное для здоровья.

Правду говоря, соскучился он уже по дому, надоели ему все эти пятизвёздочные постоялые дворы, где «всё включено».

Но не станешь же звать в Москву жёнушку с дочечкой, коли им всё тут так интересно?

Вечером — перистые листья непричёсанных пальм на фоне роскошного заката, днём — лазурное море и белый песок… Классика!

А ему сей тропический парадиз наскучил до оскомины.

Он местными красотами чуть ли не два года любовался — с палубы пиратского галеона. Сколько ж можно?

На дачку бы сейчас, в Алябьево, чтоб сосенки, ёлочки, птички… шашлычок…

Ладно, вздохнул Олег, потерпим. Немного осталось…

Надоест же и его родственничкам когда-нибудь тропик Рака?

Выйдя на террасу, он перегнулся через перила и сразу обнаружил свою драгоценную «семеечку»: Алёнка загорала в шезлонге, расположившись на краю бассейна, а Наташка плескалась, облапив надувного дельфина, — радостный визг таял в лучезарном воздухе.

«Семейная идиллия», — усмехнулся Сухов.

Елена Мелиссина, некогда зоста-патрикия[2] при дворе императора Византии, быстро обжилась в XXI веке.

Олег испытывал искреннюю благодарность к нынешним кутюрье, подозревая, что именно модные тренды избавили его суженую от футуршока, примирив Алёнку с иным временем.

Мелиссина, заметив мужа, послала ему воздушный поцелуй, а Наташка, прелестный найдёныш, заверещала:

— Папа! Папочка! Смотли, как я плаваю!

Папа смотрел и улыбался. Ему было хорошо.

Помнится, когда они прорвались в будущее из семнадцатого столетия, Сухов полагал, что все быстренько соберутся и дунут домой, но большинство проголосовало против — вся его милая родня, все друзья, товарищи и братья затеяли круиз «по местам боевой и трудовой славы» на яхте Сергея свет Михалыча, Быкова-старшего, и Олег свет Романыч смирился.

Да и какая, в сущности, разница, где жить? Главное, с кем…

Сухову требовалось совсем немножко дней и ночей, чтобы отойти от былого и памятного, обнулить свои переживания, привести в равновесие «зыбкого сердца весы», вернуться в родное время окончательно — не только грешным организмом, но и душою.

На первых порах он просто наслаждался маленьким счастьем бытия.

Кто спорит, изведать женскую ласку или порадовать вкусовые пупырышки ресторанными изысками можно и в Средние века, но где ж там понежишься в комфорте дорогих гостиниц?

Господи, да просто ощутить покой восхитительно безопасного мира образца 2012 года, ложиться и вставать в тишине, не зная тревог, не ведая опаски, — это такое удовольствие!

Правда, по-настоящему его может ощутить лишь тот, кто убивал чужих и хоронил своих.

Олег подходил под эти параметры — характер у него нордический, твёрдый. Истинный ариец…

Сухов усмехнулся.

Мелодичный призыв сотового изменил течение мыслей.

Звонил Пончик.

Выцепив телефон, Олег включил «Ответ».

— Алло?

— Пр-рывет! — донёсся жизнерадостный голос Александра. — Ты не забыл, что мы в три отчаливаем?

— Куда опять?

— Здрасте! — возмутился Шурик. — Главное, куда! В Доминикану, капитан, к «Скале веков»! Мы ж только вчера договаривались!

— А-а… Ну, к скале, так к скале. Это самое… Не наплавался ещё?

— Вот сходим, — твёрдо пообещал Пончик, — заберём учёных — и сразу в Пунта-Кану. Михалыч уже и билеты заказал! Обратные. Угу…

— Ясно. А Яр где?

— Рыбу ловит. Марлина поймать хочет!

— Зачем ему марлин?

— А ты спроси! Ну ладно, собирайтесь там, а я Геллочке звякну. Пока!

— Пока.

Сунув мобильник в карман, Сухов вздохнул. Неужто домой?

В Москву! В Москву. В Москву…

Статусный «Верту» опять требовательно закурлыкал.

— Алло?

— Не узнал?

— Котёнок, уж тебя-то я ни с кем не спутаю. Тем более тут ярко высвечивается: «Алёнка»!

— Хи-итрый ты… Слушай, Ингигерда говорит, на той стороне острова пляжи замечательные и народу почти нет. Давай съездим?

— Не накупалась ещё?

— Не-а!

— Ну давай съездим…

Над Багамами дрожало марево, в горячем воздухе витали запахи соли, гниющих водорослей и чего-то ещё, бананово-лимонного.

Искупавшись на дальнем пляже, где туристы не изображали лежбище тюленей, Олег возвращался в Нассау на такси, стареньком, подразбитом «фордике».

Таксист, негр с седой щетиной, в кричаще, оруще-яркой тропической рубашке «Томми Багама», тоже был стар, зато вёл машину аккуратно, объезжая каждую ямку и морщась, когда таратайку встряхивало-таки на выбоине в асфальте.

С аллеи Джей Эф Кеннеди такси свернуло на Уэст-Бэй-стрит.

Там, вдоль всей Кейбл-Бич, выстроились старомодные гостиницы и пансионаты, застя вид на бирюзовые воды.

Крошечные микроавтобусы, подвозившие отдыхающих в город, постоянно обгоняли такси. На крышах «микриков» торчали акустические системы, разносившие на мили вокруг ритмы самбы и прочих регги.

— Не получается освежиться, — пожаловалась Елена, — слишком тёплая вода! В такой зимой греться впору. Да, Наташка?

— Да! — высказалась девочка, приникшая к окну.

— Зря только ездили, — улыбнулся Сухов, — надо было в бассейне скупнуться.

Минут через десять показалась окраина Нассау — отели в псевдоколониальном стиле, домики со стенами пастельных тонов, ограды с колючей проволокой.

Осыпавшаяся штукатурка заборов была заклеена рекламой пива «Калик», разрисована граффити и лозунгами «На Багамах лучше!».

Вся Бэй-стрит была застроена лавками сувениров, офисами, банками, крошечными магазинчиками, которые, если верить вывескам, являлись супермаркетами.

Мимо памятника королеве Виктории, мимо рынка «форд» покатил к пристани Армстронг, где покачивались катера для туристов, рыбацкие посудины, баржи, гружённые бутилированной водой из Майами, и красавица-яхта «Мисхор».

— Что-то не заметно особых приготовлений к отплытию! — улыбнулась Мелиссина.

— Вывод, — сказал Олег, — отчалим не в три, а в четыре.

От Армстронг-стрит такси вырвалось на мост к острову Парадайс, застроенному корпусами отеля «Атлантис».

— Мы в бассейн! — известила Елена супруга.

— Мы в бассейн, папочка! — прощебетала Наташка.

— Топайте-топайте… — улыбнулся Сухов. — А я пойду, мореплавателей наших поищу…

Отплыть ни в три, ни в четыре не получилось — то Гелле нечего было надеть, то Ингигерда застряла на распродаже, то Акимов с Гли-Гли зависли в интернет-кафе.

Отчалили в пять ровно.

Красавица-яхта «Мисхор», старенькая, но по-прежнему изящная, вышла из гавани Нассау мимо пляжа Монтегю, расправила паруса и пошла загибать дугу вокруг Багамских островов — к «Скале веков».

Шла яхта не спеша, подгоняемая слабым, но попутным ветром. Вечерами все собирались на берегу первого попавшегося необитаемого острова, у костра, вспоминали прошлое, гадали о будущем.

Лопали свежайшую уху из макрели и засыпали под шелест пальм.

А у скалы их уже ждали — персонал обсерватории «Интермондиум» в полном составе разбил тут лагерь.

Палатки, надутые у подножия утёса, перемежались со сборными домиками и простыми навесами.

Торчала решётчатая тарелка антенны, поднятая на мачту и укреплённая растяжками.

У огромной естественной арки, сквозившей в скале, покачивался самодельный плот, собранный из пустых бочек.

С резиновым настилом, надёжно заякоренный, он соединялся с берегом дощатыми мостками.

На этой плавучей платформе стояла пара хроностабилизаторов и ещё куча всяких приборов — учёные изучали арку-грот, скрывавшую в себе межвременной портал.

Разумеется, для чиновников-доминиканцев Вован, Антоха, Колян, Ахмет и прочие члены спецгруппы «Тау» являлись не хронофизиками, а геологами-экологами.

Учёные малость разленились — в одних плавках, загорелые до темноты молочного шоколада, они поддавались разлагающему действию тропиков, где еда растёт сама по себе, шубы не требуются, а на все вопросы существует один ленивый ответ: «Маньяна…»[3]

«Опыт ставим?» — «Маньяна…»

«Кто дежурный по кухне?» — «Маньяна…»

«Так мы будем сегодня обедать или как?» — «Да маньяна же…»

Встречать яхту вышли все.

«Мисхор» плавно вошёл в тихую воду прибрежной лагуны, окружавшей скалу, и приткнулся к скрипучим мосткам.

Сухопарый Вован в леопардовых плавках, больше похожий на местного мулата, ловко накрутил швартов на трубу, вколоченную в песок.

— С прибытием, шеф! — осклабился он.

Торжественно пожав руку Акимову, начальнику обсерватории, он прогнулся перед спонсором — Сергеем Михайловичем Быковым.

Особого подобострастия, впрочем, не испытывая.

— Щас получишь, Вован, — высказался Ярослав.

— А чего ещё научному пролетарию ожидать от угнетателя? — вздохнул физик, задирая брови скорбным «домиком».

— Поговори мне ещё…

— Чего нарыли, угнетённые? — поинтересовался Акимов, спускаясь по трапу.

— Интересные данные, шеф, — бодро сказал коренастый Антоха, щеголявший в коротких белых штанах. — Получается, что портал действует по двум векторам сразу!

— Из прошлого в будущее, — перевёл его слова Пончик, — и из будущего — в прошлое?

— Истинно так, человече. Причём, что самое интересное, приборы регистрируют множественные Т-резонансы. Десятками!

— Шикарно… — Виктор даже растерялся. — Но тогда получается, что…

— …Что этим порталом пользовались регулярно, лет триста, как минимум!

— Антон со мною не согласен, — вступил в разговор чернявый Ахмет Бехоев, — но регистрограммы чётко фиксируют вектора из XXIII, XXIV, XXV веков. Я понимаю, ребятам сложно смириться с тем, что наше время лишь для нас является настоящим, а для других будущее давно наступило. Так ведь факты — упрямая штука…

— Факты можно интерпретировать по-разному, — тут же парировал Колян, длинный как жердь, мосластый и костлявый.

— Да тут интерпретируй не интерпретируй…

— Стало быть, — поставил вопрос Яр, — мы можем попасть не только в прошлое, но и в будущее?

— Теоретически — да, — дал ответ Бехоев, — но практически…

— Это некорректно! — резко сказал мэнээс Сеня Воронин. — Сама принципиальная возможность линейного футуросдвига никак пока не обоснована и даже не исследована. Только на квантовом уровне!

— Брек! — скомандовал Сухов, утихомиривая исследователей. — Вы лучше обоснуйте принципиальную возможность обеда и переведите это полезное дело в плоскость практической реализации. У нас гости.

Учёные гостям обрадовались и тут же их припахали — погнали за дровами, за водой, решая поставить кулинарный опыт.

Опыт удался.

Стояло то время, когда всё в тропиках сумерничало, — из недалёкой рощи доносились стрёкот и кваканье, заглушавшие шелест прибоя; пылал закат, полнеба расцвечивая в алые, багровые, лимонные тона.

В самом лагере горел большой костёр, тускло калились светильники, прибитые к столбам навесов, лампы внутри палаток отбрасывали тени: учёные горбились за ноутбуками, курили, развалясь в кресле, рубились в шахматы.

Палуба тихо покачивавшейся у причала яхты тоже была освещена — сбоку надстройки расположился матрос Димка, он же Димитрий, он же Димон, тихо наигрывая на гитаре любимых своих «Капитанов»:

А вы, королевские псы, флибустьеры,

Хранившие золото в тёмном порту,

Скитальцы арабы, искатели веры

И первые люди на первом плоту!

Над причалом и мостками, ведущими на плавучую платформу, вкривь и вкось торчали шесты, удерживавшие гирлянды фонариков, но ярче всего был освещён сам плот, залитый сиянием трёх маленьких прожекторов.

В их свете лоснились спины Вована и Антохи, ковырявшихся в панелях приборов, тыкавших пальцами в сенсоры на пультах, — те мигали огоньками индикаторов да вили зелёные синусоиды на круглых экранчиках.

С борта «Мисхора» очень ясно наплывал звон гитары, вплетавшийся в ритмичный прибойный шорох, еле слышно доносился невнятный говор учёных на платформе-плоту, а в лагере звучала музыка, смеялись женщины…

Сухов с удовольствием прислушивался и принюхивался — пахло йодом и солью, прелыми водорослями и орхидеями. Или что там растёт в ближнем лесу?

Олег успел переодеться по местной моде, дефилируя в коротких штанах, белых, словно выгоревших на солнце, и в просторной рубахе-гуайябере того же цвета.

Голову его покрывала шляпа из рафии «Шейди-Брейди», обвисая широкими полями, а на ногах были сандалии, плетённые из кожаных ремешков. Опростился.

Антон с Владимиром заговорили громче и оживлённей, затопали по гулким доскам.

— Дядя Антон! — прорезался высокий Наташин голосок. — Дядя Антон! Вас мама зовёт!

— Не могут совсем без дяди Антона… — проворчал учёный, впрочем, довольно-таки добродушно. — Что у них там опять?

— Мама штопор не может найти!

— Найдём! — с воодушевлением сказал Антоха, ускоряя шаг.

Наташа, напевая незамысловатое «Ля-ля-ля!», протопала на плот. Учёные не гоняли дочку Самого, и не только из почтения — девочка была очень аккуратным ребёнком и в меру легкомысленным.

Без спросу нажимать разные кнопочки не станет.

Кряхтя, передвигаясь на корточках, Наташа начертила на плоту решётку мелом и стала играть в классики на самом светлом месте во всём лагере.

«Не напрыгалась ещё», — улыбнулся Олег, втягивая тёплый воздух. Неожиданно по спине у него сквозанул холодок — Сухов учуял запах озона.

Чуток после он разглядел слабое сиреневое мерцание над плотом, пригашенное светом прожекторов.

«Наташка!» Не дай бог…

Олег взял с места. У причала топтались Ярик и Шурка. Похохатывая, они обсуждали нечто животрепещущее, но Сухову было не до них.

Оттолкнув с дороги Быкова, он пронёсся мимо, в два прыжка одолел мостки и очутился на плоту в тот самый момент, когда сиреневым полыхнуло в полную силу, затмевая жалкие прожектора.

От кончиков пальцев до шеи закололи незримые иголочки, из воздуха, из полутьмы соткался странный голубой туман.

Наташка стояла, сжавшись в испуге, и глядела, как расходятся перед нею сиреневые сполохи, открывая колеблющуюся гиперплоскость портала.

Страшно было до оцепенения — перед Суховым распахивалась самая настоящая вечность. Попробуй только сделай неверный шаг — и зашвырнёт тебя в бездну веков.

Очутишься ты в пещере охотников на мамонтов или вовсе в мезозое, в роще гинкго, где разлёгся тираннозавр, решив подремать в тенёчке. Или выбросит тебя под копыта коней Аттилы…

Вот только некогда было бояться и думать о безднах.

Одним слитным движением Олег схватил девочку в охапку, развернулся и отбросил её к мосткам.

— Беги! — крикнул он.

Но девочка уже вряд ли слышала его.

Упав, она поднялась с коленок, оборачиваясь к Сухову, вытягивая руку:

— Папочка!

А «папочка» уже исчезал из этого мира.

Ему показалось, что он совершил отчаянный рывок обратно, к своим, но пала тьма…

— Папочка! — завизжала Наташа. — Папочка! Не-ет!

Ярослав живо сообразил, что это за «цветомузыка» разыгралась на плоту, и бросился на помощь.

За ним ринулся Пончев.

Замешкавшись на мостках, пока с рук на руки передавали девчонку, они увидели страшное — Олег будто уплощился, превратился в силуэт, пошёл волнами и пропал.

— Врёшь — не возьмёшь! — прорычал Яр, кидаясь к развёрстому порталу, но сиреневая круговерть пугливо утухла, а гиперплоскость протаяла, возвращая миру обычную арку-грот.

И только острый запах озона, словно после сильной грозы, держался целую минуту, пока его не развеял ветерок.

— Это совершенно невозможно! — бушевал Антон, надсаживаясь и бурея от злости. — Хроностабилизаторы были выключены!

— Да хоть бы и включены, что толку?! — заорал Владимир. — Активатора на плоту не было и нет! А сориентировать канал как? А удержать?

— Тихо! — гаркнул Быков-старший, хлопая ладонью по столу.

Все как по команде замолчали, и стало слышно, как всхлипывает Наташа, как ей вторит Гелла.

Алёна сидела будто пришибленная. Приложив пальцы к губам, она смотрела куда-то в пространство.

И уж какие ужасы она себе рисовала, Бог весть…

— Виктор, — резко сказал Сергей Михайлович, — тебе слово.

Акимов кивнул, не отрываясь от бука.

— Мы, конечно же, не могли отправить Олега в прошлое… — начал он.

— А я что говорил? — воскликнул Антоха.

— Помолчи! — цыкнул на него Ярослав и обернулся к Виктору: — Ну?

Тот задумчиво посмотрел на него.

— Поля хроностабилизаторов, конечно же, — проговорил он, — усиливают телегенность портала, который, по сути своей, аномалия временного потока. Её можно представить себе как воронку, как вихрь. Но! Никаких ЧП произойти не могло, ни в коем случае. Мало сориентировать и стабилизировать темпоральный канал, надо ещё и приложить энергию…

— А её не было! — сорвался Вован.

— Была!

— Что?! Да откуда ей взяться?

— Из будущего, конечно же. В ту самую секунду, когда здесь вдруг открылся портал, кто-то из будущего перемещался в прошлое! Понимаете? Ну совпало так!

— И Олега утянуло, подхватило, как лист ветром, и унесло… — медленно проговорила Елена.

Тут прибежал Ахмет и рухнул на жалобно скрипнувший стул.

— Всё точно! — выдохнул он. — Очень чёткая хронотрасса! Если верить расчётам — из двадцать третьего века. Уф-ф!

Акимов кивнул.

— Шикарно… — медленно проговорил он. Встретясь с умоляющим взглядом Гли-Гли, глазами показывавшей на Елену, Виктор ободряюще улыбнулся. — Алёна, мы обязательно вернём Олега. Слышишь? О-бя-за-тель-но! Тут всё для этого есть. Он нас столько раз спасал, поэтому… Господи, что за чушь я несу! Мы можем спасти его, мы должны это сделать, конечно же, и мы обязательно это сделаем!

Алёна улыбнулась.

— Я ещё не отчаялась, Витя, — молвила она. — Просто… Всё произошло так неожиданно… Вдруг, ни с того ни с сего…

Виктор вздохнул, поугрюмел. Легко бодриться, утешая женщин, а вот реально вытащить Олега из-за тридевяти времён — ох как трудно…

Глянув на бук, он оживился.

— Шикарно… Расчёты близятся к концу! Та-ак…

— И куда его забросило на этот раз? — нервно спросил Пончик, засипев под конец, — Гелла, обнимая мужа за шею, слишком крепко свела руки.

— Да всё туда же… Семнадцатый век.

— Портал легче всего открывается в определённый отрезок времени, — сказал Ахмет. — А мы как бы «набили тропу»…

— Шикарно! Одна тысяча шестьсот шестьдесят восьмой год! Весна, конечно же. Скорей всего, март. Плюс-минус полмесяца. Ну тут нужны расчёты поточнее…

— Считайте, ребята, — сказал Сергей Михайлович с проникновенностью, — думайте что есть сил! Мы своих не бросаем.

Заплаканная Наташа тихо подошла к Елене и прижалась к ней, подняла лицо.

— А папочка вернётся? — проговорила она стеклянным голосом.

— Обязательно, маленькая, — ласково сказала Сухова.

Глава вторая

в которой Олег приступает к водным процедурам

Тьма рассеялась, и Олег ощутил себя телом, погружённым в жидкость, — вокруг качалась, шумела, плескалась вода.

Пуская пузыри, он рванулся вверх, где просвечивало, вихляясь и расслаиваясь, солнце. Дневное светило — ночью?!

Вынырнув, Сухов первым делом вдохнул, протёр ладонями глаза и осмотрелся, щурясь на ярком свету.

Он находился на том же месте, что и секунды назад, только плота не было под ногами.

А скала — вот она. В тени арки бирюзовые волны приобретают насыщенную синеву сапфира, и причудливая сетка отражений пляшет на ноздреватых стенах грота.

Берег был пуст — нехоженый белый песок.

Глянув в сторону моря, Олег глухо выругался — там бросил якорь двухмачтовый галиот,[4] от которого к берегу подгребала шлюпка.

Недолго музыка играла…

Опять это прошлое! Такое чувство, будто в отпуске побывал. Только недогулял…

Чувствуя прилив раздражения, Сухов снова обернулся, высматривая, кого там качает волна.

— К дьяволу таких встречающих, — пробурчал он.

Мокрый и злой, Олег выбрался на берег.

Поминая чёрта и таясь в тени скалы, шустро дотопал до зарослей.

Тут-то его и взяли.

Двое изрядно пованивавших громил насели со спины, сопя и выкручивая руки, а третий звероподобный лоб, рыжий и конопатый, вознамерился попинать Олега спереди.

Вот только Сухов был с ним не согласен.

Врезав ногою по тестикулам рыжему полуголому верзиле с татушками на груди, он тут же пал на колени, вынуждая своих скорохватов терять равновесие.

Тот, что держал его справа, кривоносый, с серьгой в ухе, отпустил руку, дабы не выстелиться, и заработал локтём под дыхало. Обратным движением кулака Олег врезал парнише, пыхтевшему слева, полному и краснолицему.

Апперкот вышел сокрушительным.

Освободившись, Сухов хотел было надавать «контрольных пинков» всей троице, но грозный окрик заставил его передумать.

— Стоять, свинья испанская! — заорали из кустов.

Орали на староанглийском, и Олег даже повеселел — язык чопорных островитян был ему знаком.

— Если я и свинья, то русская! — крикнул он в ответ, разводя руки — мол, без оружия, прошу учесть.

Из кустов показался молодчик весьма живописной наружности — в полосатых штанах, заправленных в ношеные ботфорты, в безрукавке на голое тело.

Его круглую голову с жидкими волосёнками венчала фетровая шляпа с роскошным плюмажем.

Брыластые щёки круглоголового покрывала трёхдневная щетина, а в руках он сжимал пару пистолетов.

— Какая-какая ты свинья? — переспросил он, глумливо ухмыляясь.

— Заткнись, — вежливо посоветовал ему Сухов. — Я — русский, из Московии.[5] Зовут Олег… Олег Драй.

Он был зол — на всех, на себя, а потому не стал, как обычно, представляться Олегаром. Да и чего ради?

А dry по-английски будет — «сухой».

Как ещё перевести свою фамилию? Ну можно по-французски — sec. Фигня какая-то. Почти что «гомосек»… Или «зэк».

А по-испански как? Вроде frio. Ага! Олего Фрио.

Олигофрен?.. Нет уж, спасибочки… Пусть лучше Драй.

— Олего? — переспросил молодчик, малость на испанский манер.

— Можно и так, — пожал плечами Сухов, прикидывая, идти ему на прорыв или не стоит. Выходило, что лучше обождать.

Тут кривоносый поднялся на карачки и резво вскочил, имея намерение нанести Сухову телесные повреждения.

Олег не стал дожидаться нанесения травм — в очередной раз вышибив дух из громилы, развернул его к себе спиной и укрылся за этим полуживым, вяло трепыхавшимся щитом.

— Опусти пистолеты, слышишь?

Круглоголовый задумчиво почесал дулом щёку и сунул один из пистолей за кушак. Другой он опустил.

— Тебя-то самого как величать, стрелок? — осведомился Сухов, отталкивая сомлевшего верзилу с серьгой (не забыв присвоить его нож). Верзила коротко хрюкнул, валясь Олегу под ноги, а «стрелок» восхищённо покрутил головой.

— Ну и нагле-ец… — протянул он. — И откуда ты такой взялся?

— Из Московии, я уже сказал. Это только и помню, да ещё имя своё — так дали по башке, что всю память отшибло. Год какой сейчас?

— Шестьдесят восьмой, — ответил круглоголовый, поглядывая на Олега с подозрением: не дурит ли его этот странный тип?

— Тысяча шестьсот?..

— Ну а какой ещё?

— Ты так и не представился, стрелок.

— Чак Нормандец, — отрекомендовался владелец пистолетов с важностью, достойной, как минимум, герцогского титула. — Морской Пёс!

Тут причалила шлюпка, и человек восемь моряков с мушкетонами рысцой приблизились, поглядывая то на Чака, то на Олега.

Нормандец, получив подкрепление, взбодрился — сунул за кушак и второй пистолет.

— Вяжите его, ребятки, — сказал он, кивая на Сухова.

— Брось, Чак, — поморщился Олег, — я и так дойду.

— Закрой пасть! — рявкнул злодейского облика матрос, заросший курчавым волосом по самые брови.

— Свою захлопни, лохматый, а то воняет.

«Лохматый» взбеленился и резко ударил Сухова толстым стволом мушкетона. Не попал.

Олег увернулся, перехватился, вырвал оружие из цепких лап волосатого и заехал ему прикладом в живот.

Крутанул мушкетон, наводя на Чака, вот только не учёл, что рыжий отморозок, валявшийся у него в тылу, оклемался.

Удар. Боль. Тьма…

Пришёл он в себя в закутке, пропахшем прелой парусиной.

Было темно, но солнце прорезало щель над низкой дверцей.

Сухов шевельнулся и еле сдержал стон — отходили его как следует, все бока болят. Но рёбра вроде целы. И руки не связаны.

Чем не позитив?

— Вот же ж… — начал и не договорил Олег.

Откинувшись на ворох парусины, он постарался расслабиться. Удовольствия, правда, не получил.

Былая злость прошла, оставив по себе усталость и глухое раздражение.

Сухов поморщился. Гадство какое…

Даже то, что он спас дочку, утешало мало.

Спору нет, оказавшись в семнадцатом столетии, на пустынном берегу, ребёнок был бы обречён.

Но чего ж ты сам такой неповоротливый, такой медлительный! Может, стоило Наташку не отбрасывать, а, схватив в охапку, вдвоём стартовать к лагерю?

Ага, и очутиться здесь!

Чтобы какой-нибудь тутошний чадолюб, замочив папашу, сюсюкал, пуская слюни: «А кто это у нас такой ма-аленький? А кто это у нас такой пу-ухленький?» Брр…

Олег полапал себя по карманам. Ножа не было. Реквизировали.

Сухов вздохнул. Какой-то он неправильный попаданец — ни ноутбука, ни «калаша»…

Босяк. Зато весь в белом…

Состояние было очень странным, будто он попал то ли в свой собственный, то ли в чужой сон.

Нет, Олег верил, что на дворе — одна тыща шестьсот шестьдесят восьмой, и всё вокруг «по правде», но и некая инерция жила в нём, не выветривались понятия двадцать первого столетия.

Будущее плохо таяло в минувшем, как кусковой сахар в остывшем чае.

Благо руки-ноги жили будто бы отдельно от рассудка, подчиняясь голым рефлексам. Оттого и жив до сих пор…

Хм… Качает, однако, не слабо. И солнце уже не засвечивает контур двери. Потемнело, словно ночною порой.

Зато как ветер гудит в снастях… Не иначе буря надвигается.

Олег пошатал дверь, пробуя её на прочность, и в этот самый момент она распахнулась настежь.

Нагнувшийся под притолокой Чак резко отшатнулся. Загудело дерево.

— А, дьявол! — прошипел Нормандец. — Что, на волю решил податься?

Страха в нём заметно не было.

— Полезно бывать на свежем воздухе, — сдержанно ответил Сухов.

Посопев, Чак спросил деловито:

— К кораблю привычен ли?

— Есть немного.

— Поработаешь с парусами. Шторм идёт!

— Вижу, — сказал Олег, оглядывая посмурневшее море и бешено несущиеся тучи.

— Тогда чего стоишь? Марш!

Сухов не стал спорить — волны уже захлёстывали, с грохотом колотя в борта, словно в там-там.

Когда море спокойно, то яхта или галиот кажутся прочными и основательными, почти как твердь земная.

Но стоит только подняться буре, и бешеные порывы ветра живо выдувают обманчивые впечатления — даже большой корабль представляется жалкой скорлупкой среди кипени волн, чудом удерживающейся на плаву.

Олег не стал признаваться «морскому псу», что когда-то ходил в капитанах. Во-первых, было это сорок лет тому назад, а, во-вторых, он так и остался недоучкой. Его знали, как Капитана Эша, ценили за удачливость, оказывали респект, но кто управлялся с квадрантом, прокладывая курс? Кто ставил паруса, гоняя матросов?

Мулат Диего или Жирон Моллар…

Сощурившись, Олег осмотрелся и хмыкнул: всё как тогда.

Матросы носились по палубе, шатаясь и оскальзываясь.

Все паруса были убраны, кроме грот-марселя, надутого так, что канаты, удерживавшие парус за углы, звенели внатяг.

— Чего не убираете? — проорал Олег, завидя знакомого — рыжего и конопатого. — Мачту же сломит!

Тот осклабился.

— А, московит! — закричал он. — Как отдыхалось?

— Я спрашиваю, что с парусом?

— Заело! — тонким голосом провопил ещё один знакомец — кривоносый. — Резать надо!

— И чего ждать тогда?

— Тебя ждали, московит!

Рыжий торжественно вручил ему нож.

— Чтоб вы сдохли! — искренне пожелал Сухов и полез на мачту.

Удержаться на вантах было нелегко, мачта качалась с пугающим размахом — то тебя всего прижимает к выбленкам-перекладинам, то ты повисаешь на одних руках, а внизу шипит и ярится море.

Ухватившись за ванты одной левой, Олег полоснул ножом по натянутому парусу. Грот-марсель хлопнул с пушечным громом, разрываясь надвое.

Разделавшись со снастями, Сухов проводил в полёт рваный парус, уносимый ветром и похожий на растрёпанную птицу.

А буря всё набавляла и набавляла обороты, раскручивала и раскручивала непогоду.

Ветер уже не свистел — он ревел, устраивая толчею из волн, срывая с них пенные гребни и разнося над морем водяную пыль.

Бедный галиот взбирался с вала на вал, содрогаясь всем своим корабельным существом.

Влажная, грохочущая мгла затянула простор.

Метилось — ещё одно мгновение, и «Ундина» рассыплется, оборачиваясь ворохом щепок, ибо не по силам паруснику этакое буйство.

Но нет, галиот держался. Первыми сдались люди.

Олег, цепляясь за всё, что можно, добрался до своего закутка. Дверь запирать не пришлось, её давно сорвало и унесло.

Ну хоть расщепериться, закогтиться, чтоб не смыло…

Обнимая грот-мачту, что-то кричал Нормандец.

И тут же бешеный поток воды прокатился по палубе, покрывая капитана с головой, отрывая, кружа, увлекая в пучину…

Был — и нету.

Порыв ветра донёс до Сухова панический вопль:

— Тонем! Мы тонем!

По палубе проволокло опрокинутую шлюпку, двое матросов уцепились за неё, к ним бросились ещё трое.

Впятером они перевернули лодку, а в следующий момент волна «спустила» её за борт.

«Кажется, и вправду тонем…» — мелькнуло у Олега.

Вода гуляла по всей палубе вровень с бортами, уже не скатываясь — кружась вокруг мачт и захлёстывая невысокую надстройку, где хватались за штурвал сразу трое рулевых.

Но вот и их проняло — одного накрыло волной и унесло, а двое других ринулись следом, хватаясь за бочонки пущей плавучести ради.

— Спасайся кто может!

— Идиоты! — заорал Сухов, выбираясь на палубу.

Ветер отбросил его и припечатал к мачте.

С бранью Олег отстранился, хватаясь за леера, и поспешил к шканцам.[6]

И ежу было ясно, что стоит только галиоту развернуться бортом к волне, как его опрокинет, и тогда уж точно потопит.

Пару раз Сухова едва не смыло за борт, однажды даже протащило по палубе в клочьях пены, но он добрался-таки до штурвала. Ощерился мрачно, отплёвываясь от брызг и клочьев пены.

Ну что, недоучка? Берись, доказывай теперь, что не зря два года палубу топтал!

Что-то же всё равно должен был упомнить из мастер-классов Мулата Диего…

Олег закрутил штурвал, отворачивая «Ундину», уводя корабль с курса, ведшего к гибели.

Раньше галиот шёл Наветренным проливом на юг — посередине между Эспаньолой и Кубой, следуя на Ямайку, — а теперь его бушприт качался, выписывая восьмёрки, словно указкой тычась в сторону севера.

Стоять на мокрой палубе, цепляясь за штурвал, долгими часами выдерживая курс, — та ещё работёнка.

К тому времени, когда буря стала угасать, смещаясь к берегам Новой Гранады,[7] Олег вымотался совершенно.

Унеслись тучи, робко проглянуло солнце, тут же начиная жарить и печь.

Шатаясь, Сухов подошёл к ступенькам и рухнул на верхнюю.

Сил не было — кончились.

Ветер тоже стих. В шторм хорошо парусил сам корпус галиота, мачты даже, а теперь, без ветрил, «Ундина» медленно дрейфовала.

Выругавшись, Олег встал, со стоном разгибаясь.

Где эта чёртова матросня? Куда попряталась? Что ему, одному за всех отдуваться?

Первым делом Сухов спустился в каюты. Ни души.

На нижней палубе тоже никого не замечалось — только вода, набравшаяся в трюм, издавала жалобный плеск, словно упрашивая: «Выпустите меня отсюда!»

Прошлёпав в носовой кубрик, Олег обнаружил там единственного члена экипажа, не покинувшего корабль, — это был рыжий детина, похрапывавший в гамаке.

Его национальную принадлежность определить было трудно. Предположительно, креол — плод любви какого-нибудь заезжего испанца и туземки-индианки. Негритянская кровь тоже чувствовалась — этот широкий нос и толстые губы явно указывали на Африку.

— Подъём! — сказал Сухов, небрежно пиная спящего.

Тот проснулся сразу и долго моргал, серьёзно и сосредоточенно наблюдая за Олегом.

— А, м-московит… — затянул он и зевнул с хряском, оскаливая великолепные зубы. — Ч-чего надо?

— На вахту пора.

— К-кому?

— Тебе.

Креол погрозил Сухову пальцем и сказал назидательно:

— Вот п-придёт капитан, вот он и с-скажет, кому п-пора, а к-кому можно и поспа-ать…

Олег одним движением перевернул гамак, швыряя матроса на палубу.

— Я тут капитан. А ты — моя команда. Не нравится если, можешь сигать за борт. Перебьюсь.

Матрос воздвигся, потирая ушибленный бок. Он явно струхнул, но, как и прежде, ничегошеньки не понимал.

— А… г-где все? — промямлил он.

— Купаются, — буркнул Сухов. — Устроили командный заплыв. Пошли.

Креол выбрался на палубу.

— Т-так это ч-что, — сказал он, перетаптываясь, — вообще ник-кого нет, ч-что ли?

— Я есть. Ну и ты тоже. Как звать?

— Б-бастианом.

— А я — Олег. Можно Олегаром звать.

— Олег-гар?

— Вроде того. Ладно, Бастиан, приступим. Кливер ставить!

— Есть кливер с-ставить, — растерянно ответил креол и потопал к носу.

Вскоре косой кливер, растягиваясь между фок-мачтой и бушпритом, перестал полоскать, надулся, ловя ветер, дувший с юго-запада, и легонько потащил галиот.

На востоке давно уж прочертилась синяя полоска между морем и небом, обозначая берег Эспаньолы.

Берег Сен-Доменг, на который король Франции Людовик XIV уже наложил лапу, но чьи притязания испанская корона пока что не признавала.

Французы, впрочем, не слишком считались с мнением Марианны Австрийской, испанской королевы и регентши при Карле II, несчастном короле-инвалиде, жертве династического инцеста. Выходцы из Нормандии и Бретани селились по всему Сен-Доменгу, теснясь в Кап-Франсуа и в Пор-Марго, «сочиняя» себе хижины и разбивая плантации сахарного тростника.

Вскорости Европа, охочая до сладкого, стала щедро платить плантаторам, и те переезжали в новые особняки, раз от разу всё более роскошные.

Торговцы живым товаром успешно сбывали на Берегу Сен-Доменг чёрных невольников из африканских саванн, плантации ширились, а сахар обращался в злато-серебро.

Впрочем, Олегу была абсолютно безразлична тамошняя «сладкая» жизнь. Ему бы свою сохранить да хотя бы выспаться по-человечески.

— К берегу, Бастиан! К берегу!

Кое-как закрепив штурвал, Сухов помог креолу — всей своей «команде» — поставить фок.

Галиот живо прибавил ходу, и к вечеру Олег заприметил знакомые очертания острова Гонав.

За минувшие сорок лет этот клочок суши не утратил своей прелести, оставаясь всё таким же безлюдным.

— Отдать якорь!

— Есть отдать якорь! Моско… э-э… К-капитан! А как мы его п-поднимать будем? Вдвоём-то?

— Как-нибудь, Бастиан. С Божьей помощью… Так, я уже вахты три отстоял, корабль спас, подвиг совершил, хватит с меня. Теперь твоя очередь.

Не чуя ног, Сухов пробрался в капитанскую каюту, запер дверь и отворил окно, чтобы выветрился крепкий дух выпитого и пролитого рома.

Упал на топчан и отрубился.

Глава третья,

в которой Сухов заводит полезные знакомства

Французское королевство, Версаль.

Людовик XIV де Бурбон, он же Король-Солнце, он же Людовик Великий, с детства страдал комплексом неполноценности.

Мать его, Анна Австрийская, дорвавшаяся до власти после смерти короля, звавшего своего отпрыска Луи Богоданным, быстренько расставила повсюду своих людей.

Ришелье, с его непревзойдённым умом, свели в могилу многочисленные хвори, и в Пале-Рояле прописался новый первый министр — кардинал Мазарини.

Королева Анна быстро «спелась» с кардиналом. В общем-то своим высоким постом Мазарини был обязан именно Анне, регентше при малолетнем Людовике.

Великие мошенничества творились при наследнике трона, великие победы одерживались — над той же Фрондой хотя бы.

Но сам Луи Богоданный мог лишь наблюдать со стороны, как вершились дела в его государстве.

Когда молодому королю стукнуло двадцать три, Мазарини умер.

Настал звёздный час Людовика XIV — он властно объявил, что больше не станет назначать первых министров, поскольку намерен править сам, единолично, как самодержец. И точка.

На золотых луидорах его чеканный профиль украшался венком римского императора, но сам «Король-Солнце» не обладал особыми цезарскими талантами.

Не будучи выдающимся стратегом и государственным мужем, Людовик, тем не менее, оказался далеко не худшим монархом. Разгадка таилась в его умении разбираться в людях и правильно «расставлять фигуры» — назначать на высокие должности не просто преданных ему, а действительно способных людей.

Того же канцлера Летелье, суперинтенданта Кольбера, военного министра Лувуа и так далее.

Эти люди и создавали славу Франции, крепили её мощь и умножали богатство.

Но в центре, в самой серёдке, всегда и при любых обстоятельствах пребывал Людовик Великий. И его это вполне устраивало…

…Золочёную карету его величества уносила из Парижа шестёрка белых лошадей.

Людовик усмехнулся, поглядывая в окошко. Глуп тот правитель, который не доверяет никому и возлагает всё на себя, ибо не существует среди смертных человек, одинаково хорошо сведущий во всех делах.

Место короля — у руля, он кормчий, он — капитан. И как капитан он обязан окружить себя опытными офицерами, могущими вышколить команду настолько, что никакой шторм не собьёт с курса корабль под именем «Франция».

Недавняя «буря», поднявшаяся было на северных границах королевства, потихоньку стихала. Людовик сморщился: вероятно, он погорячился, объявив своими земли Испанских Нидерландов.

Нет, по закону всё выходило недурно: жена его, Мария Терезия, дочь Филиппа IV, почившего короля Испании, имела так называемое деволюционное право на Фландрию и Брабант. Вот только испанцы доказывали обратное.

В итоге разгорелась Деволюционная война…

Война! «Самое приятное, самое достойное из занятий, существующих для государя».

Поначалу всё было неплохо, тем более что главные противники — Англия с Голландией — как раз выясняли между собой отношения. Но они быстренько замирились, перетянув на свою сторону Швецию и состряпав Тройственный союз. И пошло, и поехало…

Маршалы Тюренн, д’Омон и де Креки вторглись в пределы южных Нидерландов, одерживая победу за победой, но к весне все как-то выдохлись, что ли.

Людовик негодующе фыркнул — война заканчивалась, мир был близок, но победа выскальзывала из его рук.

Да, кое-что оттяпать от Испанских Нидерландов удалось, но далеко не той величины, о коей мечталось. Неделю-две спустя он заключит с Испанией мирный договор, а чувствует себя крестьянином, которого обжулили на рынке!

— Тысяча чертей! — пробурчал король. — Мир вам? Посмотрим…

Тут карету основательно тряхнуло, и его величество прикусил язык.

— Мм… — промычал он, досадуя на дорожные невзгоды, но вскоре утешился — открывался вид на Версаль, деревушку среди полей и болот.

Людовика всегда радовало это место, успокаивало и настраивало на благодушный лад.

Некогда в окрестных лесах стоял охотничий замок его отца. Сын его расширил, достроив в форме буквы «П».

Этот скромный дворец из камня и кирпича, крытый черепицей, остряки прозывали «карточным домиком».

А вот Луи Богоданному он полюбился. Хм… Полюбился…

Да он-то и наведывался сюда с одной-единственной целью: побыть наедине с Луизой де Лавальер…

Людовик давно склонялся к тому, чтобы покинуть Лувр — там стало небезопасно, беспорядки во время Фронды доказали это со всей очевидностью.

Наверное, идея возведения новой королевской резиденции в Версале была «подсказана» его величеству сюринтендантом Николя Фуке, посмевшим возвести роскошный дворец Во-ле-Виконт из наворованных средств.

Там были и пышные апартаменты, и великолепный парк с сотней фонтанов — ночью их подсвечивали фейерверки…

Фуке, самонадеянный и азартный, избалованный Фортуной, зазвал к себе короля, как рядового гостя, одного из трёх тысяч приглашённых на торжественный приём!

Показать властелину, насколько его подданный богаче…

Можно ли было снести подобное унижение? Разумеется, нет!

Ну место Фуке занял Кольбер, а вот Версальский дворец…

Тут ещё работать и работать.

Архитектор Лево обещает втрое увеличить площадь отцовского замка, пристроив к нему крылья. Придворный садовод Ленотр, сын главного садовника Тюильри, разбивает парк вокруг дворца, а Жирардон и Леонгр ваяют первые статуи…

О, его величество прославит убожество Версаля! Иностранных послов будут приглашать в это новое обиталище короля Франции, как некогда диких варваров водили по величественным палатам римских владык!

Людовик самодовольно улыбнулся, снова приходя в хорошее настроение. Всё будет хорошо. Всё будет так, как хочет он.

Покинув карету и не обращая внимания на свиту, на гвардейцев и слуг, на всю церемониальную суету, ими разводимую, король прошествовал в свои покои.

Самодур, бессердечный разоритель казны, Луи отличался скромностью в одежде.

Вот и сейчас на нём был простой атласный камзол неяркого коричневого цвета. Драгоценностями были украшены только пряжки башмаков, подвязки да шляпа с испанскими кружевами и белым пером.

Часы показывали час дня — время обеда. Слуги внесли накрытый стол — король предпочитал трапезничать в одиночестве.

Безразлично наблюдая за лакеями, Людовик подумал, что двести человек прислуги — это многовато даже для короля.

Огромная толпа топчется в его комнатах, распределив ничтожные обязанности: один держит пальто и трость, другой повязывает его величеству галстук, третий подаёт полотенце, после того как король примет ванну, четвёртый хранит мячи для игры, пятый… десятый… сотый…

Порой всё это холопство ужасно раздражает, вызывая стойкое желание избавиться от них, но нельзя — все эти бездельники, порой хорошего рода, создают тот самый ореол божественности и неземного величия, который и должен сиять вокруг фигуры короля.

«Монарх, рождённый для господства и распоряжения всем, никогда не должен стыдиться стать рабом славы. Это — благо, которого надо желать постоянно и страстно».

Король вздохнул, косясь на строй из слуг, и мановением руки отослал их. Те низко поклонились и вышли гуськом.

Остался один обер-камергер, Эммануэль-Теодоз де ла Тур, герцог д’Альбре.

Он неслышно порхал по паркету, изнывая от желания угодить.

Людовик со смачным хрустом отломил ножку утки с трюфелями, дивного творения поваров, и спросил невнятно:

— Де Лион здесь?

— Да, ваше величество! — прошелестел обер-камергер.

— Проси.

Исполнив повеление короля, Эммануэль-Теодоз посторонился, впуская министра иностранных дел Юга де Лиона.

Юг почтительно склонился и, получив милостивое разрешение занять стул, присел на краешек — осторожно, словно изделие краснодеревщиков было стеклянным.

— Что новенького, господин министр? — поинтересовался Людовик, вдумчиво жуя.

Де Лион вздохнул.

— Испанский посол снова жалуется, ваше величество… Сетует, что мир в Старом Свете, возможно, и близок, но французские корсары в Вест-Индии продолжают бесчинствовать.

— Да-а, это так, — с удовольствием подтвердил король. — И что вы ему ответили?

— Дал понять, что ваше величество не имеет никакого отношения к пиратам, что это даже оскорбительно — связывать ваше имя с людьми, ставшими на стезю морского разбоя…

Людовик покивал.

— «Испания — вот враг!» — процитировал он Ришелье. — Да, старый кардинал был прав… А что там наш губернатор? Д’Ожерон?

— Корабль с Тортуги на днях отшвартовался в порту Гавра. Груз серебра и золота…

— Испанского серебра! — перебил министра король. — Испанского золота!

— Да, ваше величество… Груз поступил в казну.

— Ну и отлично, — заключил Людовик.

Одного взгляда на герцога д’Альбре было достаточно, чтобы тот поспешил наполнить бокал короля.

— Ну, — промычал монарх, посматривая, как солнце играет в рубиновом вине, — за плавающих и путешествующих! И грабящих во славу Франции!

Карибское море, вблизи острова Эспаньола.

Когда Сухов проснулся в первый раз, всё уже пропиталось ночною чернотой — и каюта, и море за кормой, и небо.

Только на берегу завивался огонь костра, выделяя несколько фигур. Олег даже насторожиться не успел, расслышав голос Бастиана, оживлённо балаболившего о чём-то.

Наверное, местные присоседились к огоньку, пастухи или охотники. Или беглые рабы с плантаций.

Сухову было всё равно — зевнув как следует, он снова залёг и дрых до самого утра.

Второе его пробуждение совпало с рассветом — из-за далёких гор на Эспаньоле, видимых как зубчатая линия, расходилось розовое сияние, набиравшее силу, — мрак отступал, густая темнота делалась прозрачной акварелью.

Зачинался новый день.

Олег приблизился к оконцу в частом переплёте, выходившему на корму, и набрал полную грудь свежего воздуха.

Скоро начнётся жарень и духотень…

Сухов вздохнул. Не то чтобы его особенно печалили климатические особенности Карибского бассейна, просто исполнилось давнее и тайное желание — остаться одному.

Нет, он сильно любит Алёнку, и к Наташке привязан не слабее. Просто человеку хоть иногда необходимо побыть один на один с миром, не отягощать себя заботами о друзьях, связывавших, мешавших, хотя иногда и спасавших Олегову шкуру.

Сколько раз он ни попадал в прошлые века, всегда был с кем-то, вдвоём, втроём, а то и вовсе вчетвером.

Что и говорить, великое благо для попаданца — иметь рядом с собою современника, единственного, кто способен понять тебя, разделить с тобой удивление, ужас или восторг от дел давно минувших дней. Однако если ты — воин, а спутники твои лишь мнят себя бойцами, то даже самый лёгкий и прямой путь становится тернист.

И вот он остался один. Совсем один.

Как тот татарин причитал в несмешной кинокомедии: «Адын! Сапсем адын!»

Что ж, тем проще — не надо будет всякий раз оглядываться, поспевает ли за ним Понч, не грозит ли неприятель Яру?

А одиночество…

Ну что тут скажешь? Когда-то давно Олег вывел для себя одно простенькое уравнение: полная свобода возможна лишь при условии полного одиночества.

— «Свободен! — пробормотал он, повторяя за Лютером Кингом. — Наконец-то я свободен!»

Приблизившись к небольшому зеркалу, висевшему на переборке, новый капитан галиота внимательно разглядел своё лицо. Однако…

Снова «молодильный эффект»! Шрамы, попортившие его драгоценную шкуру, никуда не делись, зато сама кожа сделалась глаже и плотней. Годков с десяток сброшено.

Сухов усмехнулся. Путешественнику во времени поневоле приходится счислять свой возраст, выводя локальное число лет, как тем звездолётчикам, что когда-нибудь станут «бороздить просторы Вселенной» на субсветовых скоростях.

Полтинник он уже разменял, ныне ему пятьдесят три. А на вид и сорока не дашь…

Олег хмыкнул невесело. Нашёл о чём думать! Проблема нумер один совсем иного порядка: как ему вернуться в родимое время?

Как одолеть века? Вот в чём вопрос…

Выйдя на палубу, капитан застал там креола в компании троих молодых мужчин, чьи длинные волосы и бороды требовали цирюльника, а кожаные одежды — срочной химчистки.

Все трое спокойно сидели, сложив ноги по-турецки и доброжелательно глядя на Сухова.

У каждого под рукою лежало по мушкету.

— Он? — спросил негромко один из компании, полноватый и румяный.

— Он, — кивнул его сосед, смуглый и тёмноглазый, безбородый и безусый, но с длинными волосами, обвисавшими немытыми сосульками.

— А вот и наш к-капитан! — бодренько пропел Бастиан, зябко потирая руки, словно будучи не до конца уверен в своём праве пускать чужаков на борт.

Олег оглядел невозмутимую троицу и задал вопрос:

— Буканьеры? «Вольные стрелки»?

— Мы и есть, — подтвердил румяный. Переглянувшись с товарищами, он дождался их кивков, означавших согласие, и добавил: — Нас ещё мателотами называют, вроде как матросами. Так мы хотим у тебя матросить, на «Ундине». Ты как?

— Да я-то за, — пожал плечами Сухов. — У меня команды… это самое… недобор. Я — капитан Драй. А вы кто будете?

— Толстяк Люка, — представился «в меру упитанный». — Из Пикардии. Давно.

— Айюр, — отрекомендовался безбородый. — Меня пацаном подобрали на Варварском берегу.[8] Я, получается, мавр. Или… этот… бербер.

— А я буду Голова, — сказал третий, снимая шляпу.

Череп у него и впрямь отличался размером — видимо, сказывались последствия рахита, перенесённого в детстве.

Посаженная на узкие, худые плечи, голова у буканьера представлялась ещё большей, чем была.

— Как вы насчёт мяска? — осведомился Люка. — Ну чтобы позавтракать?

— Положительно! — ухмыльнулся Сухов.

«Мяско» было просто объедение. Говядинка, скорее томлёная, чем жареная или печёная, она просто таяла во рту безо всякого на то преувеличения.

К сожалению, того же нельзя было сказать о кукурузных лепёшках, но это уже придирки.

Умолов изрядную порцию угощения (буканьеры как бы «проставлялись»!), Олег спросил Толстяка:

— Не в курсе, кто нынче верховодит на Тортуге? А то давненько я тут не был…

«Давненько… Хм… И сорока лет не прошло!»

Люка вытер губы засаленным рукавом и ответил:

— Д’Ожерон вроде. Хитрован ещё тот, но корсарчиков привечает.

— Ат-тлично!

Бертран д’Ожерон, сьер де ла Буэр, прославился как королевский губернатор Тортуги и Берега Сен-Доменг.

Человек смелый и находчивый, д’Ожерон быстренько взял в оборот пиратов, избравших гавани Тортуги своим прибежищем. Выходец из Анжу, бывший капитан королевского флота, Бертран потерпел однажды кораблекрушение у берегов Эспаньолы и поневоле разделил участь буканьеров.

Раз за разом терпя неудачи как делец, упрямый анжуец не сдавался. Получив от короля Людовика жалованную грамоту, назначавшую его губернатором Тортуги и Сен-Доменга, д’Ожерон развернулся вовсю.

Поначалу приходилось туго, всё было крайне запущено.

Новый губернатор хотел даже власть применить, но быстро понял, что плетью обуха не перешибёшь — не заставишь флибустьеров,[9] привычных к безвластию, исполнять королевские указы.

И д’Ожерон выбрал путь уступок с поблажками.

Скажем, капёрские грамоты, позволявшие безнаказанно грабить испанские корабли, он выдавал безвозмездно, то есть даром, хотя его коллега с Ямайки, Томас Модифорд, брал за эти «лицензии на убийство» по двадцать фунтов за штуку.

В том же Порт-Ройале английские пираты вынуждены были с добычи своей выплачивать королевскую десятину, да ещё одну пятнадцатую отдавать в пользу лорд-адмирала, а вот губернатор Тортуги обходился всего десятью процентами, шедшими в казну его величества.

— Спасибо за угощение, — сказал Сухов, благодушествуя. — За работу. Воду вычерпываем, снасти чиним, паруса латаем — и на Тортугу!

Море и небо словно извинялись перед галиотом за допущенный шторм, подлащивались, насылая попутный ветер и приглаживая волны.

«Ундина» бодро одолевала морские мили, продвигаясь на север.

Управляться с кораблём впятером было непросто, но уж куда лучше, нежели на пару с Бастианом.

Олег, стоя за штурвалом, хмыкнул. Опять то же самое!

Опять ему по головам лезть, выбиваясь в какие-нибудь «генералы пиратов».[10]

А как иначе? В «низах» ловить нечего…

Хотя, если честно, не надо представлять пиратов Карибского моря уголовниками, по коим виселица плачет или плаха. Всё не так просто.

Да пожелай короли Англии и Франции искоренить пиратство, в Вест-Индии наступила бы тишь и благодать!

Всё дело как раз в том, что в Лондоне и Париже хотят иного — дабы флибустьеры плодились и размножались, ибо «джентльмены удачи» являлись грозной силой.

Им щедро раздавали капёрские грамоты, позволяя безнаказанно грабить и топить суда «вероятного противника», чаще всего Испании, и целый флот корсаров с энтузиазмом грабил потомков конкистадоров, ведя «странную войну» на море.

Тем более что в данное время между Испанией и Францией опять шла война — Деволюционная, за Нидерланды.

Как говорится, грех не воспользоваться случаем да не ущипнуть Испанскую империю, эту не в меру раздобревшую дуэнью, за её жирный зад — в районе Вест-Индии.

Тому же королю Людовику это было вдвойне, даже втройне выгодно: пираты ослабляли испанское господство, нанося хитроумным идальго неслабый урон, и при этом его величество не тратил на боевые действия ни единого су.

Более того, десятая доля от добытого флибустьерами причиталась ему, и гешефт выходил изрядным. Кто ж, находясь в здравом уме, запретит пиратство?

А начнут в Алькасаре[11] ныть и жаловаться на французских корсаров, из Лувра им доходчиво объяснят, что король Франции не имеет к этим беспредельщикам никакого отношения…

Так что криминал тут ни при чём. Ну почти ни при чём.

Тут, в основном, политика. По сути, корсары были неофициальными военно-морскими силами, и не стоит удивляться, что многие из них занимали важные посты в колониях или в метрополии.

Обычного преступника вряд ли назначат адмиралом королевского флота или губернатором, а вот с корсарами подобное случалось не раз. Олег хмыкнул: а он чем хуже?..

…Земля показалась на следующее утро. Тортуга!

Остров был пересыщен махровой экзотикой — склоны в нагромождениях пышной глянцевой зелени спускались к селению Бастер, испанцами зовомому Пуэрто-дель-Рей, иначе — Королевской гаванью.

Над этой самой гаванью вздымался могучий утёс, прозванный просто Ла-Монтанью, то бишь Горой.

На Горе крепко сидел форт Ла-Рош, своими пушками оберегая мир и покой Тортуги.

Белые домики с красными черепичными крышами, под трепетной сенью гривастых пальм, выходили к пристани или к пляжу, на котором так и тянуло расположиться.

Десяток кораблей — флейтов, бригантин и фрегатов,[12] не считая барок и туземных каноэ, отражались в голубом зерцале бухты.

У самого берега, там, где бирюзовые воды светлели, переходя в цвета прозрачного берилла, скользили лёгкие судёнышки буканьеров — баллагу. Картинка!

«Ундина» вошла в бухту проливом Гран-Пас, и городишко приблизился, открывая потаённые места.

С полсотни домов, рубленных из брёвен или сложенных из саманного кирпича, таверн, складов, сараев, борделей выстраивались у порта, поднимались от Бастера к подножию Ла-Монтани, тянули кривые улочки к западу на добрую милю, теряясь в укромных долинках и невысоких холмах с делянами сахарного тростника, индиго и табака.

Чуть дальше тех возвышенностей, в четверти часа неспешной ходьбы, располагался посёлок Кайон, где селились самые богатые поселенцы.

Ещё западнее лежал район Мильплантаж, а за ним, опять же в сторону заходящего солнца, размещался Ле-Гринго.

Особого простора не чувствовалось. Та самая Гора высилась и над Бастером, и над Кайоном.

Символично, что резиденция губернатора находилась именно у Ла-Монтани, неподалёку от часовни, коей заведовал отец Ламар, капуцин из Анжу.

Вдоль набережной, кучкуясь на пристани или забредая в таверны, совершали моцион сотни человек.

В основном это были молодые или средних лет мужчины, одетые чаще всего безвкусно, но богато, в бархат и шелка, и обязательно при оружии.

Громко разговаривая, весело гогоча или бранясь самыми чёрными словами, они обхаживали девиц известного толка, задирали друг друга, слушали чужие небылицы или вдохновенно врали сами.

Это и была знаменитая пиратская вольница, то есть такое состояние умов, когда свобода понимается как вседозволенность. Вкупе с безнаказанностью здешняя воля нередко порождала явных моральных уродов, которым убить было что под ноги сплюнуть.

Олег усмехнулся, наблюдая местную ярмарку тщеславия.

Он презирал всех этих «морских псов».

Ради Бога, пускай мнят себя крутыми и наикрутейшими, цена им копеечная. Измельчало пиратство, что там ни говори.

Уж кому-кому, а ему-то ведомо сие.

Ходивший в походы и набеги с варягами, ни в чём не уступавшими прославленным викингам, Сухов видывал истинных флибустьеров.

Недаром вся Европа дрожала от страха перед норманнами, истово крестясь на иконы, дабы отвёл Господь страшных душегубов с Севера.

Да что там трусливые бюргеры! Ему бы сюда, на «Ундину», с десяток варягов, и тогда они быстренько бы очистили палубу любого из здешних фрегатов, сколько бы народу её не занимало.

Это раньше жили-были «тигры морей», а нонче перевелись они, одна шушера осталась, сявки дальнего плавания…

Олег придирчиво оглядел себя: пошарив по каютам, по ларям, он подобрал одежонку «на выход» — чёрные короткие штаны, заправленные в ботфорты, белую рубаху, на диво чистую, с пышными кружевами, и жилетку-безрукавку.

А уж шляп у Нормандца нашлась целая коллекция — и серые, и белые, и чёрные, с плюмажами из страусиных перьев всех расцветок.

Сухов расчесал свои длинные волосы, склонные слегка виться, и примерил головной убор цвета «тропической ночи» с пышным белым султаном.

Получилось и представительно, и неброско.

Буканьеров он тоже заставил переодеться, ибо по одёжке встречают. А провожают тоже по одёжке.

И оружия на брошенном галиоте хватало.

Затянув пояс кушаком, Олег сунул за него пистолет, такой же «Флинтлок», что был с ним в «прошлой» жизни, и нацепил перевязь с морским палашом.

Готов к труду и обороне.

— Вон местечко освободилось у причала! — крикнул он Бастиану, стоявшему у штурвала. — Правь туда!

— Да, с-сэр! — бойко ответил креол.

Вместе с буканьерами Сухов убрал паруса и приготовился к швартовке.

Большие парусники, вроде фрегатов, близко к берегу подойти не могли, а «Ундине» было в самый раз.

Галиот медленно вписался между фрегатом «Американа» и шлюпом «Ле Серф», правым бортом разворачиваясь к причалу.

Два полуголых негра в рваных штанах ловко приняли выброски с носа и кормы «Ундины». Поданные швартовы чёрнокожие тут же накрутили на сваи, отполированные канатами.

Галиот медленно привалился к пристани, заскрипели сминаемые кранцы — кучки обрывков парусов и канатов, запиханных в верёвочные сетки.

Добро пожаловать на Тортугу!

Олег покусал губу, соображая. Пушки заряжены на всякий случай, и буканьеры всегда при оружии, но маловато личного составу…

Могут быть проблемы.

Пожав плечами, Сухов спустился по сходням на гулкий причал.

«Проблема» возникла тут же, в образе длинного хлыща, разодетого в пух и прах — в камзольчик и панталоны из шёлка, изукрашенного позументами и бантиками. Через плечо, на перевязи, шитой золотом, висела шпага, больше похожая на ювелирное изделие.

Загорелое, обветренное лицо хлыща, с пухлыми губами и маленькими, зоркими глазками, выражало притворную радость.

Мощным, взрёвывающим голосом, на хорошем французском, он вопросил на весь порт:

— А где же мой друг Чак?

— Твой друг Чак утоп, — сообщил ему Олег печальную весть.

Хлыщ, правда, расстроился не особо.

— Ай-ай-ай! — запричитал он, глумливо ухмыляясь. — Какая жалость!

Пираты, толпившиеся у него за спиной, с интересом ждали продолжения.

— Тебе чего, модник? — спокойно поинтересовался Сухов.

«Модник» задумался на секунду, решая, признавать ли данное обращение оскорбительным, упёр руки в боки и огласил свой вердикт:

— Мне — того! Я — Жан Гасконец, капитан флейта «Ла Галлардена». Чак мне свою посудину должен! Отведёшь «Ундину» поближе к моему кораблю, а я, так и быть, заплачу тебе за хлопоты!

— Обойдёшься, — по-прежнему спокойно ответил Олег.

— Чего-о?! — трубно взревел Гасконец, хватаясь за рукоять шпаги.

И замер — остриё суховского палаша взблескивало перед самым его носом, чуть-чуть вздрагивая. Никто из пиратов даже не заметил, когда «новенький» успел выхватить клинок.

— Право, мне бы не хотелось начинать наше знакомство с кровопускания, — мягко проговорил Сухов. — Меня зовут капитан Драй, и я никому не собираюсь отдавать свой галиот. Это самое… Он мне самому пригодится.

Владелец «Ла Галлардены» сглотнул всухую, но терять лицо не захотел — отшагнув, он схватился за шпагу.

— Я — лучший фехтовальщик в Бастере! — сообщил он, кривя губы.

— Так мы и напишем на твоей могильной плите, — насмешливо пообещал Олег, тут же отбивая яростный выпад.

Сейчас он самому себе напоминал тореадора, управлявшегося со злобным быком, — Гасконец неплохо владел шпагой, хоть она и не была в ходу у корсаров, предпочитавших палаши, вот только хладнокровия Жану явно недоставало.

— Спокойней, спокойней, — журил его Сухов, парируя бешеные наскоки, — а то ещё в воду свалишься… Финт был недурён, но полегче надо, полегче — шпага не топор, а я не полено…

Гасконцу приходилось туго: как он не старался, сталь натыкалась на сталь, а вот противник его как будто издевался над ним — не пуская крови, новый капитан «Ундины» смахивал своим палашом бантики и ленточки с шёлковой «парадки».

Видя такое дело, несколько друзей Жана вышли из толпы, с явным намерением уделать наглеца Драя.

— Стоять! — тут же рявкнул Толстяк, вскидывая мушкет.

— Пять шагов назад, господа, — промурлыкал Голова, качнув дулом.

Айюр молча ухмыльнулся, направляя на «болельщиков» третий ствол.

Бастиан поозирался — и тоже потащил из-за пояса пистолет, решив быть со всеми за компанию.

Молниеносным движением Олег выбил шпагу из руки Гасконца и небрежно отсалютовал ему.

Запалённо дыша, Жан еле выговорил:

— Хочешь, стало быть, познакомиться с пушками «Ла Галлардены»? Так я тебе устрою встречу! Тёплую! Горячую даже!

Толпа пиратов угрожающе качнулась, напирая на Сухова.

— Никаких встреч! — послышался вдруг резкий голос, выговаривавший французские словеса с явным английским акцентом.

Корсары расступились, освобождая дорогу невысокому, плотному мужчине с рыжей шевелюрой и аккуратно подбритыми усиками. Он не носил при себе никакого оружия, даже ножа, но за спиной у англичанина возвышался огромный человечище, похожий на слегка побритую гориллу, одетую в безразмерные холщовые штаны и рубаху.

Пара пистолетов, торчавших у него за поясом, впечатляла куда меньше здоровенных кулаков «волосатика», размерами своими и весом мало отличавшихся от пушечных ядер.

— Это не твоё дело, Рыжий! — прорычал порядком взбешённый Гасконец. — Сам разберусь!

— Ты уже разобрался! — отмахнулся его визави. — И лишился шпаги. Что характерно. Твоё счастье, что Драй уважает наши порядки, воспрещающие дуэли до смерти, иначе бы твоя голова отпала вслед за клинком. Тебе мало этого? Хочешь пострелять из пушек? Валяй. Но помни об орудиях моей «Лилли»! Как только ты откроешь огонь по «Ундине», мои канониры потопят «Ла Галлардену». — Он обвёл взглядом флибустьерскую тусовку и добавил лязгающим голосом: — Я никому не позволю нарушать наши законы и обычаи! Пока они исполняются, мы — сила. Если же мы начнём поступать, руководствуясь капризами и обидами, всё развалится! Когда каждый будет сам за себя, испанцы перетопят нас поодиночке, неужели это непонятно?

«Джентльмены удачи» не спорили с англичанином, признавая его правоту, один лишь Гасконец не слишком прислушивался к мудрым словам.

Подобрав свою шпагу, он удалился, процедив Олегу на прощание:

— Ещё встретимся!

— В любое время, — любезно ответил Сухов.

Пираты разбрелись, похохатывая и делясь мнениями, а Рыжий со своим телохранителем задержался. Дружелюбно улыбнувшись Олегу, он протянул ему руку:

— Меня зовут Морган. Генри Морган.

— Я так и понял, — наметил улыбку Сухов, отвечая на приветствие, — когда услышал название твоего фрегата.

— Капитан Драй? Я не ослышался?

— Слух тебя не подвёл.

Морган кивнул и хлопнул по плечу своего звероподобного спутника:

— А это — Горилла Том, — сказал он благодушно. — Вернее не найти человека в королевском флоте! Что характерно.

Олег улыбнулся и пожал лопатообразную пятерню Тома. Горилла осклабился и бережно сдавил протянутую руку.

— Я, признаться, не часто бываю на Тортуге, — продолжал разговор Генри, — а в чужие дела вмешиваюсь ещё реже, однако ты меня удивил! Среди местного народца хватает смельчаков да наглецов всех мастей, но ты другой. Ты будто играл с Гасконцем, а прочую толпу в упор не видел! Что характерно. Хотя там хватало друзей Жана, и они могли наброситься.

— Могли, — согласился Сухов, — за что тебе спасибо — сбил им настрой. Это самое… Впятером мы бы не совладали с такой-то оравой.

Морган внимательно оглядел «Ундину».

— А Чак куда девался?

— Утоп, наверное, — пожал плечами «московит». — Его смыло волной — на той неделе был неслабый шторм. На галиот я попал не по своей воле, но сигать за борт, как все, не стал.

— И правильно сделал! — энергично сказал Генри. — Пошли, заглянем в таверну. Я угощаю!

— Тогда ладно. — Оставив Бастиана за себя, Олег неторопливо пошагал, удаляясь от пристани и сознаваясь: — Я бы сейчас съел чего-нибудь. Слона, например.

— Ха-ха-ха! Насчёт слонов не знаю, но телятина у старого Клода выходит на диво!

Болтая в том же духе, Сухов с Морганом прошествовали к таверне «Шпага и вертел».

Олег с интересом разглядывал корсара, шагавшего с ним рядом. Видеть воочию «историческую личность» Сухову было не привыкать, и не таких видали, но Генри вызывал у него интерес. Более того, он находил в нём родственную душу.

Бывает так с людьми, хоть и редко, — встречаются двое, вступают в разговор и вдруг в какой-то момент понимают, что между ними есть нечто общее, сближающее куда крепче случайного родства.

В самом деле, братья далеко не всегда становятся друзьями, а сёстры — подругами. Так называемые родственные отношения суть вторичные узы.

Была ли между отцом и матерью любовь, заключался ли брак по нужде или по расчёту, всё равно родители осознанно находили своего избранника или избранницу. Но вот дети их выбора лишены.

Дурак ли ваш дядя или умный человек, пропойца ли брат или ратует за здоровый образ жизни, неважно — вам не дано изменить связи внутри семьи.

Они — данность, с которой можно только смириться.

Порой тяготясь делами житейскими либо, напротив, находя среди родни поддержку и утешение — это уж как карты лягут.

Дружба иная, хотя и не всем везёт на друзей.

Друг придёт к вам на помощь не по зову крови, не по долгу родства, отдавать который всегда мало желающих, а просто потому, что вы попали в беду.

Потому, что друзья ощущают потребность оказаться с вами рядом в трудную минуту. Им не всё равно, что с вами может произойти, ибо друг — это не случайный прохожий, а верный попутчик.

Само собой, Олег далеко не был уверен, что Морган поспешит к нему на подмогу, угоди он в передрягу, но всё же расположился к Генри, испытывая то, что связывает друзей, — родство душ.

Этот англичанин, вернее валлиец, походил на него отношением к жизни и к смерти. Сходство замечалось даже внешне — не лицом, не ростом, не фигурой, а тем, что можно было назвать привычкой к естественности образа.

Сухов терпеть не мог нынешней моды, полагавшей, что мужской костюм требует украшений — всяких бантиков, кружавчиков, ленточек и прочих финтифлюшек.

Морган, как и он сам, носил простой, хотя и изысканный камзольчик без излишеств. Даже модный в данные времена парик не напяливал на голову, предпочитая собственную шевелюру, пусть даже и слегка растрёпанную.

Проявлялась ли в этом мужская составляющая характера, или Генри просто лень было следить за гардеробом и модой?

Всё узнается во благовремении…

— Прошу! — сделал Морган широкий жест, распахивая дверь таверны, и ввёл Олега под её своды.

«Шпага и вертел» особой чистотой не блистала, но и грязь здесь не разводили.

Длинные и тяжёлые монастырские столы стояли в ряд, пол был усыпан резаной соломой, витал дух вина, смолы и жареного мяса. Под потолком стелилась пелена чада и табачного дыма.

Посетителей в таверне хватало, и они поднимали изрядный шум, гогоча, споря на повышенных тонах, дружно клацая огромными кружками с элем или с чем покрепче.

Моргана узнавали, он то и дело раскланивался с местными выпивохами или небрежно кивал, словно расставляя всех по личному ранжиру.

Горилла Том отстал, присаживаясь поближе к дверям, чтобы видеть всех.

Заняв столик в углу, Генри подозвал кабатчика, толстого, румяного человека, и тот мигом расстарался, притащив и мяса, и фруктов, и хлеба, и вина.

Угощение выглядело столь аппетитно, что само напрашивалось на обложку «Книги о вкусной и здоровой пище».

— Уважаю Клода, — проговорил Генри, щедро разливая вино по чаркам, — этот хитрован никогда не разбавляет бургундское водой, в отличие от местных рестораторов. Хотя, надо сказать, у тех в ходу куда более крепкие напитки, хе-хе…

Олег отпил и поднял бровь. Хм, недурно, вовсе недурно…

Морган, внимательно следивший за ним, довольно ухмыльнулся.

— Я же говорил! Только ты закусывай, закусывай, а то здешнее винцо коварно — голова ясная, а ноги не идут!

— Это мы со всем нашим удовольствием!

Бобы с телятиной Сухов умял в охотку.

— На Тортугу я, можно сказать, затем и зашёл, чтобы посетить заведение Клода Латюфа, — проговорил Генри с набитым ртом. — Умеет готовить, каналья! Наверное, у всех лягушатников это в крови: умение крутиться в спальне и на кухне! Ха-ха-ха!

Ну, между первой и второй промежуток небольшой…

— Что думаешь делать? — спросил Морган.

Лицо его раскраснелось, глаза заблестели — вино разносило по жилам отобранную у солнца теплоту и силу земли, впитанную лозой.

— Не знаю, — честно признался Олег и улыбнулся уголком рта: — Можно, конечно, заняться борьбой с пиратством, но это скучно.

— Ещё как! — воскликнул Генри.

— Капёрское свидетельство получить недолго, — рассуждал Сухов, — но выходить в море впятером… — Он пожал плечами.

— Мой тебе совет, Драй, — энергично сказал Морган, — сходи, поклонись губернатору. Он мужик с понятием и ссудит тебе энную сумму. А будут деньги, и команду соберёшь. Тут куча народу прохлаждается, готовая резать хоть испанцев, хоть голландцев, да хоть чертей в аду! Что характерно. Только свистни, только помани.

— А долги с добытого вернуть?

— Точно!

— Хм. Есть смысл…

Ну, Бог троицу любит…

После четвёртой порции бургундского Генри изрядно захмелел. Олег держался, ибо пил умеренно. Разговор их не прекращался. Сухову было интересно, и он лишь изредка вставлял нужное слово, уводя Моргана к темам реально важным, расспрашивая «генерала пиратов» о нынешнем мире.

О Порт-Ройале, об испанцах, о кораблях, о местных знаменитостях вроде Франсуа Но, по кличке Олонец,[13] или об Эдварте Мансфелте, прежнем «генерале пиратов Ямайки».

— Сгинул старый Эдварт, — мрачно проговорил Генри, нетвёрдой рукою подливая вина. — Сгинул, ни за что ни про что. Он ещё в прошлом году пропал, а потом до меня вести дошли, что Мансфелт всё это время в тюрьме у испанцев просидел. И похоронили его там же, на тюремном кладбище, совсем недавно. Что характерно. А ведь говорил я ему! — возвысил голос Морган, припечатав столешницу кулаком. — Говорил — прислушайся! А он всё отмахивался. Вот и отмахался…

Поглядев на Олега неожиданно твёрдым взглядом, Генри сказал негромко:

— Предупреждали его, чтобы не ходил в последний свой поход. Всё как есть расписали. Я узнавал потом: сбылось предсказание! До мелочей!

— Предсказание? — подивился Сухов.

Морган, будто в растерянности, потёр подбородок, но решился-таки, не стал таиться.

— За неделю или за две до отплытия, — начал он, — Мансфелту принесли письмо. Писала ему женщина, скорее даже девушка… Никто не знает имени той девицы, а кто сподобился видеть или врут, что видели, зовут её Прекрасной Испанкой. Говорят, она изредка шлёт письма избранным, открывая уготованную им судьбу. Те, кто прислушиваются к её словам, избегают несчастий и самой смерти. Эдварт показал мне письмо от неё, я сам читал его! Она точно, в подробностях описала всё, что с Мансфелтом должно было произойти, называя места и даты. И всё это сбылось! Всё-всё-всё! Вот только Эдварт, старый упрямец, не поверил Прекрасной Испанке! И погиб…

Генри задышал неровно, зрачки его то расширялись, то сужались, а кровь отхлынула от лица. Сжав кулаки, он вымолвил:

— Больше всего на свете я желаю найти эту женщину! Никому я об этом не говорил, но и в себе такое держать — обуза страшная, тяготит…

— Я не болтун, — спокойно сказал Олег. — Ты хочешь узнать свою судьбу?

— Да! — выдохнул Морган. — Да! Увидеть Прекрасную Испанку — вот так, как тебя сейчас, и спросить у неё, что мне сулит будущее. Больше всего на свете я хочу этого! Всё своё золото я бы отдал ей, но никто, никто в целом мире не знает, где искать Прекрасную Испанку! Я рассылал шпионов по всему Испанскому Мэйну, спрашивал знающих людей, но не продвинулся ни на пядь…

Сухов внимательно наблюдал за своим собеседником и собутыльником. Генри действительно был взволнован, и не потому, что захмелел.

Вот тебе и пират закоренелый, узколобый уркаган…

Широким жестом Морган подхватил бутылку, глянул на просвет, ничего не разглядел сквозь тёмное стекло и встряхнул сосуд. Раздался плеск.

Генри удовлетворённо хмыкнул и вылил остатки в чарку. Опорожнив её, утёрся и стал подниматься из-за стола, не поддаваясь действию вина.

— П-пошли? — выдавил он.

— Пошли, — согласился Олег.

Покинув таверну, «тёплая компашка» направилась в порт.

Нетвёрдо ступавшего Моргана страховал могучий Том.

— Ну, обращайся, если что, — сказал Генри на прощание.

— Обязательно, — улыбнулся Сухов. — До встречи.

— Будешь в Порт-Ройале, заходи!

— Не премину.

Потоптавшись на улочке, извивами уходившей на запад, к Кайону, Олег расспросил дорогу к губернаторской резиденции и потопал переулком вверх, к Ла-Монтань.

Вспоминая свой разговор с Морганом, он похмыкал, качая головой. Действительно, в Карибском море можно пиратствовать, а можно и бороться с пиратством.

По чести говоря, ходить на абордаж и грабить купцов — занятие прибыльное, но не слишком почётное.

Нетрудно убедить себя в том, что флибустьеры суть неофициальный флот и ведут необъявленную войну с той же Испанией.

Кстати, в Старом Свете у Парижа с Мадридом идут очередные боевые действия, так что всё честно: там война по сухопутью, тут — война на море.

Всё равно…

Олег вздохнул. А что ты хочешь, собственно? Топить пиратов? Наводить порядок в Карибском море?

Прямо как тот бандит с Дикого Запада, который получает звезду шерифа и «чистит» город.

Что, на службу испанцам напрашиваться? Ещё чего не хватало…

Сухов усмехнулся — это его строптивая натура бунтует, не желает, видите ли, идти проторенной дорожкой.

Тут же всё подталкивает к одному-единственному решению, не оставляя достойного выбора, — набирай команду, капитан Драй, и выходи в море, как на большую дорогу. Грабь награбленное…

Скоро его вниманием завладели трое бледнолицых, обступивших четвёртого — краснокожего.

Белые были в чиненых ботфортах, драных панталонах и просторных рубахах, некогда белых, а нынче пропотевших настолько, что приняли тот оттенок жёлтого, который художники называют «изабелла».

Индеец был худ и грязен, а весь его гардероб составляли кожаные штаны. Смуглое лицо краснокожего словно вырезал кто из тёмного дерева. Слева, от уха до виска, тянулся шрам, розоватой полосой оголяя череп.

Сжимая в руке нож, индеец успевал не только оборону держать, но и переходить в наступление — одного из бледнолицых едва не пырнул в бок, тот еле увернулся, с бранью отскакивая. И выхватывая пистолет.

— Не трогать! — гаркнул Олег.

Нападавший развернулся к Сухову, вскидывая оружие, и в тот же момент индейский нож вошёл ему между рёбер. Незадачливый стрелок содрогнулся и рухнул на колени, роняя пистолет.

Двое его сотоварищей-собутыльников попытались с ходу наброситься на Сухова, но Драй был куда быстрей.

Заработав парочку порезов от олеговского палаша, разбойники с проклятиями удалились, причём весьма поспешно.

— Не ранен? — спросил Олег краснокожего.

Индеец понял его вопрос и гордо ответил на ломаном французском:

— Моя трудно ранить. — Подумав, он неуверенно добавил: — Спасибо.

— Не стоит благодарности, — усмехнулся Сухов, и представился: — Меня зовут Олег. Олег Драй. А ты кто?

Индеец ударил себя кулаком в грудь и отрекомендовался:

— Ташкаль!

«Что-то знакомое…» — подумал Олег, а вслух сказал:

— Я видел, как ты дрался. Не хочешь пойти ко мне в команду? Воины мне нужны.

— А что моя будет делать? — осторожно спросил индеец.

— Грабить испанцев.

— Ташкаль согласен!

— Тогда пошли.

— Куда?

— Наведаемся к губернатору. Хочу у него деньжат занять.

— Моя идти.

Сухов кивнул и направил стопы вверх по извилистой улочке.

Район у Ла-Монтани не слишком удивлял архитектурными изысками, хотя на глаза и попадались каменные дома, считавшиеся здесь «богатыми». Однако лишь резиденцию губернатора покрывала новенькая черепица, остальные здания обходились соломенными кровлями.

Обиталище д’Ожерона — большой белый дом с зелёными ставнями, утопавший в саду, — было окружено каменной оградой, а на воротах стояли двое солдат, ленивых и потных, один — из старых вояк, другой — новобранец.

— Не велено, — протянул «салабон», загораживая вход стволом мушкета.

— Мне нужно увидеть его превосходительство, — сдержанно сказал Олег.

— Не велено, — меланхолично повторил солдат.

Неизвестно, чем бы закончилась их дискуссия, но в это время на балконе второго этажа появился этакий живчик, мужчина в годах, невысокого роста и не то чтобы упитанный, а скорее плотный, налитой здоровьем.

Он был в модных штанах-панталонах, подвязанных ленточками, в ослепительно-белых чулках и в рубахе с пышным жабо.

— В чём дело, Жозеф? — крикнул живчик.

Второй солдат, потолще и постарше, поспешно вынырнул из тени, отбрасываемой «индийской смоковницей», и вытянулся во фрунт.

— Ваше превосходительство! — обратился он. — Тут… этот… посетитель, а вы как бы не велели…

— Пропусти, — сделал губернатор разморенный жест.

Молодой убрал мушкет, освобождая Сухову путь, и тут же опустил импровизированный шлагбаум перед Ташкалем.

— Жди меня здесь, — обернулся к нему Олег.

Индеец молча кивнул, присел в тенёчке, а Сухов двинулся по дорожке ко входу в дом, чья дверь пряталась под каменной аркой. Оглядывая глянцевитые заросли сада, он подумал, что губернатор неплохо устроился.

Перешагнув порог резиденции, Олег окунулся в благодатную прохладу. Сумрак холла был приятен для глаз — слепящее тропическое солнце «выедало» зрачок, и даже широкие поля шляпы спасали плохо, а тут сплошная тень.

Повинуясь жесту чернокожего лакея, Сухов поднялся на второй этаж, явственно слыша шелест юбок за тяжёлыми шторами.

Губернатор встретил его уже одетый в камзол — положение обязывало.

Сняв шляпу, Олег изысканно поклонился, приветствуя сьера де ла Буэра в лучших традициях учтивости.

Сьер был приятно удивлён, не ожидая куртуазности от флибустьера — а кем ещё мог быть этот посетитель?

Вон морда какая, шрамами посечённая! А этот взгляд, холодный и бестрепетный, с рождения никому не даётся, он вырабатывается годами, и явно не в поле, не в лавке, не в келье.

— Рад видеть вас, э-э… — затруднился д’Ожерон.

— Капитан Драй, ваше превосходительство, — слегка поклонился Сухов. — Этого достаточно. В принципе, меня можно отнести к дворянам, но на этих берегах знатность рода не имеет значения, а засим предпочитаю не вспоминать о титулах.

Губернатор с любопытством оглядел собеседника.

— Мне незнакомо ваше лицо, шевалье, — протянул он, — хотя местный народец уже примелькался.

— Это неудивительно, — наметил улыбку Олег, — я первый день на Тортуге. — Вкратце посвятив д’Ожерона в события, с ним произошедшие, он сказал деловито: — Мой галиот — крепкая посудина и содержалась в порядке, однако в подчинении у меня всего пять человек, а надо бы двадцать пять, как минимум. Да и припасы не помешают. Это самое… Не растекаясь мыслию по древу, буду откровенным. Ваше превосходительство, зная вас как человека честного и благородного, я хотел бы просить о небольшом займе… Скажем, в две тысячи ливров, под залог моего корабля. А как только мы выйдем в море, то постараемся найти испанцев. Думаю, эти кабальерос войдут в моё положение и поделятся неправедно нажитым добром, а уж я постараюсь быть убедительным.

Губернатор весело расхохотался.

— Друг мой! — воскликнул он. — Я человек бережливый, скупой даже, но вам я займу! И пусть местные ростовщики сочтут меня наивным растяпой, но вы и меня убедили, как тех испанцев! Жерар!

Возникший в проёме дверей секретарь выжидающе посмотрел на д’Ожерона.

— Ну что, мой любезный… Подготовьте для шевалье две тысячи ливров и обычный договор. Да, и выпишите капёрскую грамоту!

Поклонившись, секретарь исчез, а губернатор увлёк Сухова в кабинет, где угостил ромом.

— Такого вы нигде не попробуете, — вещал он, разливая густую тёмную жидкость. — Папаша Тибо творит это чудо в поместье Ле-Мажор, это к востоку отсюда. Ну как?

— Весьма, — оценил Олег.

— Истинно так! И вот что я вам скажу, шевалье… Примите мои слова как бесплатный совет. На Тортуге полно всякой швали, неудачников и бездельников, полагающих, что уже одно их присутствие на палубе корабля способно обеспечить их долей из добычи. Впрочем, вы не похожи на простака. А начинать лучше сообща, прибившись к сильной команде. Франсуа Олонец, наша местная знаменитость, как раз собирает охочих людей. Попытайте удачи с ним, мой друг!

— Я воспользуюсь вашим советом, — улыбнулся Сухов и поднял стакан. — За успех!

Когда Олег покинул резиденцию губернатора, отягощённый увесистым мешочком серебра, на улице его поджидал Ташкаль, а с ним ещё четверо индейцев, молча взиравших на Сухова.

— Это друзья, — сказал Ташкаль. — Это воины. Они тоже хотеть плыть на твой большой пирога.

Теперь уже Олег оглядел краснокожих.

— Какого племени? — спросил он.

— Мы — чоконены,[14] — ответил за всех молодой, горбоносый, с длинными волосами, завязанными на затылке в пучок.

— Я возьму вас в команду при одном условии: вы должны чётко, без разговоров и промедления исполнять мои приказы. На корабле я — ваш вождь.

— Мы согласны, — наклонил голову апач, старший изо всей пятёрки.

— Меня зовут капитан Драй. А вы кто?

— Ицкуат, — назвался молодой.

— Тлачтли, — выговорил старший.

— Чамал, — пробасил могутный индеец с грубым шрамом на лбу.

— Муйаль, — отчеканил четвёртый, худой, но жилистый.

— Что ж, пошли тогда.

И они пошли.

Закупить порох и свинец вместе с пулелейками было самым простым делом.

С набором команды выходило куда сложней.

Иногда человек подходил Сухову по всем параметрам — и боец, и не трус, — но вот вольностью своей, которую Олег понимал как разнузданность, поступаться не желал.

А капитан Драй требовал железной дисциплины, редкого товара на Тортуге или в Порт-Ройале.

Обычно корсары решали всей командой, нападать ли им или не стоит, брать штурмом городишко или оставить в покое. Подчинение капитану было весьма относительным — командира ценили за везучесть и крутизну, но могли и переизбрать, сочтя данную кандидатуру неподходящей.

Сухову же были нужны от команды две вещи — умение и подчинение.

Умение обращаться с парусами, с холодным и огнестрельным оружием и беспрекословное послушание.

Скажет капитан: «Падай!» — и чтоб все упали. А зря говорить он не станет.

Но вот как раз послушание на Тортуге было в большом дефиците.

И всё же, побродив по кабачкам, заглядывая в бордели, Олегу удалось выловить четверых — Анри де Морэ из Мана, Жана де ла Пьера из Перигора, Жана Больянгера из Ла-Рошели и Пьера дю Трильо из Нанта.[15]

Ну хоть что-то. Как дед Олегов говаривал: «И то хлеб…»

Стемнело, когда Сухов в сопровождении Ташкаля возвращался в порт.

Набегавшись за день, Олег шагал неторопливо, предвкушая скромный ужин (хлеб, сыр, вино) — и мягкий топчан в капитанской каюте. Алкогольное амбре должно уже было выветриться…

Темноту, сгустившуюся над Бастером, разбавляли редкие огоньки свечей в домах, факелов и костров, масляных фонарей — в руках прохожих и на кораблях, бросивших якорь на рейде.

Взошла яркая луна, её голубовато-серебристый свет выделил из мрака высокий каменный забор, тянувшийся сбоку справа, и озарил ряд домишек, выстроившихся по левую руку от Драя с Ташкалем.

Из тёмного переулка показалась загулявшая компания.

То ли горе залив, то ли радость спрыснув, они мирно, весело гоготали, затягивая песню и тут же обрывая напев, лишь факелами потрясая в такт.

Неожиданно над улицей разнёсся жуткий вой, тоскливый и злобный, продирающий нутро, сбивающий мысли.

Гуляки смолкли тут же, застыв, как скульптурная композиция, и в тишине послышались частые, негромкие шаги.

Сухов на всю жизнь запомнил то кошмарное явление — громадная чёрная фигура возникла перед ним, таясь на грани густой тени и бледного сияния.

Сгорбившись, ступая на задних конечностях, а передние лапы держа перед собою, существо скакнуло к Олегу, одолевая футов двадцать одним прыжком, и капитан ясно увидел массивную голову с остренькими кошачьими ушами. Два глаза свирепо горели красным.

Истошный девичий визг словно пружину спустил — Сухов выхватил пистолет и выстрелил.

Вспышка выхватила из черноты оскаленную пасть ягуара, и взмах когтистой лапы.

«Неведома зверушка» мгновенно изогнулась, но от пули не убереглась. Взревев, ночное страшилище метнулось к забору и перескочило его.

Злобный истошный вой снова окатил предместье Бастера, пуская мурашки по телу.

— Это был балам! — выдохнул Ташкаль. — Ягуар-оборотень!

— Оборотень, говоришь? — процедил Олег и громко потребовал: — Эй! Посветите сюда!

От весельчаков, секунду назад протрезвевших, отделился малый с фонарём. Приблизившись, он присел и опустил фонарь, бросая тусклый свет на пыльные камни.

Яркие капли багрового отлива различались вполне явственно.

— Ладно, — буркнул Олег, поднимаясь. — Я ещё разберусь с этим шутником.

— Может, это демон был? — свистящим шёпотом предположил гуляка.

— Демоны не проливают крови, — сухо парировал капитан. — По крайней мере своей.

Внимательно оглядевшись по сторонам, Сухов проговорил задумчиво и глухо:

— «Чем дальше, тем страньше и страньше…»

Глава четвертая,

в которой Олег получает письмо

На другой день о схватке с «демоном» судачил весь Бастер.

Гуляки-свидетели охотно рассказывали и пересказывали страшную историю, случившуюся прямо у них на глазах, проявляя недюжинную фантазию.

Повествуя о явлении человека-ягуара, оборотня, они добавляли красочных подробностей к повествованию, словно пресную кашу сдабривая специями.

Балам у них рос в размерах, то и дело меняя статус, дотягивая до демона, а то и до самого Сатаны. Слушатели были в восторге.

Надо ли говорить, как резко подпрыгнул рейтинг капитана Драя?

Уж если строптивый «наследник» Чака Нормандца сразился с нечистой силой и посрамил самого дьявола, то капитан он хоть куда!

И Олег за полдня набрал ещё дюжину людей — матросов, канониров, рубак, мушкетёров…

Одним словом, пиратов Карибского моря.

А посему, решив нанести визит Франсуа Олонэ, Сухов не особо беспокоился о «пиаре» — слава бежала впереди него.

Надо сказать, к Олонцу капитан Драй относился весьма сдержанно — необузданная жестокость и кровожадность Франсуа отталкивали его.

Олег и сам был далеко не ангел, но собственная его беспощадность была чертой воина, суровой, вынужденной необходимостью.

Казнить предателя? Да.

Перебить пленных? Да, чёрт возьми!

Но убивать просто так, ради развлечения, напоказ… Мерзость.

С другой стороны, пиратов, отличающихся высокими морально-этическими качествами, не слишком много.

Один всего. Зовут — капитан Драй.

Сухов фыркнул — смерть от излишней скромности ему точно не грозит…

Флагман Франсуа Олонэ — «Сен-Жан», двадцатишестипушечный испанский флейт, захваченный в Маракайбо, — стоял на якоре в западной части бухты.

Рядом едва заметно покачивались, натягивая канаты, «Пудриер» и «Какаойер».

Эти три корабля составляли главную ударную силу Олонца, а ещё в его флотилию входили две бригантины, капитанами которых были выбраны Пьер Пикардиец и Моисей Воклен.

Ну, как бы ни оценивать нравственность Франсуа Но, следует признать, что храбрость и находчивость были ему свойственны.

Немногим более трёх лет назад Олонец потерял свой корабль у берегов Юкатана, хотя людей своих уберечь сумел.

Но ненадолго — испанцы перебили чуть ли не всю его команду.

Перемазавшись чужой кровью, капитан притворился мёртвым. Когда стемнело, он переоделся испанцем и наведался в город Кампече, где сговорился с чернокожими рабами и совершил вместе с ними побег на каноэ, достигнув Тортуги.

Годом позже Олонэ наведался к берегам Кубы — к городишке Ла-Вилья-де-лос-Кайос, — решив на паре каноэ, с двумя десятками человек, пограбить местное население.

Кубинского губернатора, дона Франсиско Давилу Орехона, прогневала подобная наглость, и он наслал на флибустьеров с Тортуги девяносто солдат, снарядив для этого десятипушечный флибот.[16]

Мало того, дон Франсиско отправил с испанскими карателями ещё и негра-палача, приказав ему обезглавить всех пиратов, кроме самого Олонэ, — с вожаком губернатор хотел позабавиться лично.

Вот только флибустьеры переиграли испанцев, сами устроив на них засаду в устье реки Эстеры.

Бой был краток и страшен: ударив из пушек по каноэ, мушкетёры из Гаваны сами подверглись яростной атаке пиратов, захвативших флибот и обезглавивших всех, кроме негра.

Чернокожего палача отослали к губернатору с письмом, в котором Олонэ поклялся уничтожать всех испанцев. И сей обет он исполнял со рвением.

Вернувшись на Тортугу, Франсуа, как говорится, поставил всех на уши, призывая сплотиться и захватить Маракайбо, один из оплотов испанцев, город, настолько же богатый, насколько укреплённый.

И Олонцу удалось уговорить флибустьеров!

Ну, подбить этих безбашенных на лихое дело было не так уж и трудно, но ведь и сам д’Ожерон поверил капитану отбитого флибота!

Губернатор, правда, несколько подстраховался — дал Олонэ для пригляду своего коменданта — Мишеля Баска, сьера д’Артиньи, сведущего в захватах крепостей.

Вскоре Олонец убыл во главе целой флотилии — сразу пять кораблей повёл он к славе и богатству. По дороге флотилия напала на испанский флейт, шедший из Сан-Хосе-де-Пуэрто-Рико в Новую Испанию.

Флейт защищали шестнадцать пушек и полсотни солдат, но пираты одолели испанцев часика за два, а корабль переименовали в «Какаойер» (что-то вроде «Склада какао»).

Олонец отправил его разгружаться на Тортугу, а недельки через две «Какаойер» вернулся с пополнением, ведомый племянником д’Ожерона, Жаком Непве де Пуансэ, сыном сестры губернатора, Жанны.

Ну, пока в Бастере разгружали какао, молодцы Олонэ захватили ещё один приз, причём без единого выстрела — это был испанский флейт, направлявшийся из Куманы, что в Новой Гранаде.

Вёз он оружие, порох и жалованье для гарнизона Санто-Доминго, и Олонец, юморист-сатирик, перекрестил его в «Пудриер» («Пороховой погреб»). Капитаном «Пудриера» избрали Антуана де Пюи.[17]

Флибот Франсуа передал Моисею Воклену, а своею капитаной, как испанцы называют флагманские корабли, он сделал «Какаойер».

Набрав свежей воды на острове Оруба, флотилия тихонько проследовала к озеру Маракайбо, на рассвете атаковав крепость Эль-Фуэрте-де-ла-Барра.

Город опустел, испанцы бежали в лес, прихватив с собою самое ценное, но пираты, наголодавшись, были рады даже вину, мясу и хлебу в брошенных домах.

Бесчинствуя в течение двух месяцев, «олонезцы» увлечённо грабили Маракайбо и лежавший неподалёку Сан-Антонио-де-Гибралтар, резали испанцев или отбивались от них, собирали выкуп с уцелевших горожан.

Оставив после себя пожарища, Олонэ покинул испанские владения. На острове Ла-Вака, иначе — Ваш, пираты поделили добычу, а была она колоссальной — двести шестьдесят тысяч песо!

Разумеется, почти вся эта груда серебра была флибустьерами пропита и прогуляна, и к настоящему времени Олонец прикидывал, куда бы ему ещё нагрянуть, куда «прогуляться», где бы стрясти с испанцев серебришка с золотишком…

…У пристани покачивалась небольшая лодчонка, в которой растянулся добрый молодец. Подложив руки за голову, он задумчиво глядел в небеса.

— Привет, — сказал ему Олег. — До «Сен-Жана» не подкинешь?

Добрый молодец скосил на него глаза, подумал и ответил лениво:

— А чего ж… Можно. Учти только: Олонец нонче не в настроении.

— Плевать, — обронил Сухов.

Гребец, кряхтя, сдвинулся, освобождая место пассажиру, поплевал на мозолистые ладони и взялся за рукояти вёсел.

Олег, так же молча, размотал швартовый конец и бросил его в лодку. Затем спустился сам.

— И чего ты забыл на «Сен-Жане»? — полюбопытствовал добрый молодец, загребая.

— Деньжата на исходе, — усмехнулся Сухов, — а ежели держаться кучно, их добыть проще.

— Эт-точно…

Тут бабахнула пушка, следом за нею другая — это был салют.

Им встречали корабль, медленно входивший в бухту — крупный флейт под французским флагом.

— Ух ты! — оживился гребец. — Прибыли никак!

— Кто? — недопонял Олег.

— Девки! — хохотнул добрый молодец. — Самый что ни на есть ценный груз! Хо-хо! Губернатор обещался завезти сотню-полторы красоток и, гляди-ка, слово сдержал.

— Шлюхи небось?

— И воровки! Так и мы не ангелы! Ха-ха-ха!

Флейт, прибывавший из Анжу, убирал паруса, замедляя ход, и десятки лодчонок, каноэ, баллагу, вельботов бросились к нему, устраивая торжественную встречу.

Мужики, сидевшие на вёслах, орали и махали руками, а «ценный груз» корабля жеманничал на палубе, выстроившись вдоль бортов.

Шлюпки с солдатами, посланные губернатором, оттесняли самых рьяных «женихов», но те особо и не обижались.

Между тем лодка подплыла к самому борту флейта «Сен-Жан», с недавних пор ставшего для Франсуа Но флагманом — «Какаойер» был выкуплен губернатором Тортуги за хорошие деньги.

— Эй! — крикнул добрый молодец, задирая голову. — На палубе! К вам гости!

— Кого там ещё чёрт принёс? — прогудел грубый, сипловатый голос.

— Меня, — коротко ответил Сухов.

Через фальшборт перевесился дюжий детина в смешной плетёной шляпе, больше всего напоминавшей соломенный брыль.

Поморгав на нежданного гостя, он сбросил верёвочный трап.

— Заходи.

Олег ловко взобрался по плетёной «лесенке» и отряхнул руки.

— Могу я увидеть капитана Олонэ? — спросил он с холодноватой вежливостью, обозревая пустынную, не шибко чистую палубу.

— Можешь, — кивнул детина, от чего его брыль обвис, скрывая лицо. Поправив свой головной убор, он добавил: — И увидеть, и услышать. Капитан почти трезв, отчего слегка не в духе. По коридору до упора и налево.

Потеряв всякий интерес к посетителю, вахтенный отвернулся, облокачиваясь на планшир.

Прошествовав к кормовой надстройке, Сухов перешагнул высокий порог, попадая в темноватый проход, по обе стороны которого шли каюты. Из-за одних дверей доносился мощный храп, за другими было тихо.

В конце коридора, с левой стороны, находился вход в каюту капитана. Дверь была распахнута настежь, открывая взгляду некий слегка упорядоченный хаос.

Капитанское обиталище было заставлено дорогой мебелью, пол его покрывали три или четыре турецких ковра, чьи узоры оказывались плохо различимы под грудами сваленных вещей — разбросанных сапог, скомканных рубах, пустых бутылок, пары золотых кубков, палаша в ножнах и даже Библии в богатом кожаном переплёте.

Сам хозяин сидел с краю кровати, босой, расхристанный, взлохмаченный, мрачный.

Безвольно свесив левую руку, правой он упирался в колено, кулаком поддерживая вялый подбородок.

Слегка побритое лицо Олонца не впечатляло — обычная физиономия пропойцы, маявшегося с похмелья.

Припухшие, покрасневшие глаза, сеточка ранних морщин, складки в уголках распущенного рта, тонкие усики под широковатым носом, страдальчески приподнятые брови.

А вот необузданность и кровожадность натуры не проявлялась никак.

Не поднимая глаз, Франсуа вопросил невнятно:

— Чего надо?

— Поговорить, — лаконично ответствовал Олег.

— О чём?

— О видах на урожай! — резковато сказал Сухов. Брезгливо откатив сапогом початую бутылку рома, добавил: — Развёл тут срач…

Непринуждённо усевшись в кожаное кресло, он насмешливо наблюдал за взбешённым Олонэ, будто пружиной подброшенным.

Выпрямившись, пират сжимал и разжимал кулаки, сверля Олега яростным взглядом.

— Во-от, — удоволенно протянул Сухов, — вот теперь мне видно капитана корабля.

Франсуа оглядел странного гостя, теряя запал.

— Говори, чего хочешь, — пробурчал он, — или выметайся.

— Ты весьма любезен, — фыркнул Олег.

Достав кончиками пальцев сосуд с ромом, Сухов откупорил его и щедро плеснул в поднятый с полу кубок.

— Поправь здоровье, — сказал он миролюбиво. Олонэ хмуро посмотрел на него, но отказываться не стал — жадно выглотал до дна и выдохнул. Глазки у него заблестели, и Олег кивнул: клиент готов.

— Меня зовут капитан Драй, — проговорил он. — Это самое… Со мной галиот и небольшая команда. Сила не так чтобы очень, но за себя постоим — и по лбу настучим кому надо. А ты, я слыхал, в новый поход собираешься? Кстати, можешь сесть.

— Был такой слух, — проворчал Олонец, плюхаясь обратно на кровать. Хмыкнул, покачал головой: — А ты наглец ещё тот! Знать, не зря о тебе судачат.

— Стараюсь соответствовать.

— Я так понял, ты хочешь со мной на испанцев идти?

— В точку.

Франсуа посопел, размышляя, не налить ли ему ещё, но переборол-таки себя.

— Ладно, — согласился он, — присоединяйся, коли желание есть. Собираюсь на озеро Никарагуа наведаться, пошерстить тамошние селения. Поднимусь по реке Десагуадеро и… Делёжка, как обычно, у меня всё строго. Одного требую, чтоб не трусил никто, иначе сам порубаю дрисливых… Ну ты-то больше на кота похож, чем на мышь, хотя… В бою я тебя не видал пока.

— Увидишь, — заверил командование Олег.

Два дня ушло на закупку пороха и прочих припасов.

Команда драила «Ундину» с ожесточением, и та блестела как новенькая.

А на третий день произошло великое событие — открылся аукцион, на котором местные половозрелые особи мужеска полу торговались за доставленных на Тортугу дам.

Куча народу собралась на рыночной площади Бастера, где обычно шла продажа чернокожих невольников.

Бертран д’Ожерон, приветив «ценный груз», дал девицам два дня отдыху, поселив их на окраине, и пообещал, что на третий день им предложат кров и супругов. И вот этот день настал.

Шум на площади не смолкал. Девицы хихикали и строили глазки, хотя иные и роптали, а уж мужчины пыжились, разодетые кто во что.

Вперёд вышел сам губернатор, приветливый и ласковый, как добрый папочка.

— Друзья мои, — зажурчал он, — эти грациозные дамы большого мужества и чарующей кротости, отличающими их пол от нашего, прослышав о вашей тяжелой и одинокой судьбе, преисполнились сострадания и преодолели много миль, чтобы разделить и скрасить ваше одиночество. Как видите, их здесь сто пятьдесят. Каждая согласна выбрать среди вас мужа, которому она будет повиноваться и которого будет уважать. Желательно, чтобы выбор сделала не она, а вы — ради нее. Но поскольку вас здесь больше, чем их, мы условимся, что те из вас, кто хочет, бросит меж собой жребий на право и преимущество выбора. Я уверен — и это будет утешением для тех, кто обманется в своих ожиданиях, — что пример этих смелых дам не останется незамеченным во Франции и через несколько месяцев за ними последуют другие.[18]

Женихи тут же оживились. Комендант крепости, сьер д’Артиньи, подал руку первой из девиц, довольно миловидной брюнетке, о которой сопровождавшие «ценный груз» монахини были единого мнения: «Развращённая молодая девица!»

Держа брюнетку за руку, комендант вывел её в центр площади и громогласно объявил:

— Мадмуазель Луиза Роше!

— Двести песо! — заорали из толпы, голося и перебивая друг друга. — Пятьсот! Тысячу даю! А я — полторы!

Луиза досталась Жану де Сувимбалю, бравому флибустьеру.

Гордый своею покупкой, Жан принёс торжественную клятву «перед лицом своих товарищей»:

— Я беру тебя, не зная и не желая знать, кто ты! Я не хочу требовать от тебя отчета о твоем поведении в прошлом, когда ты была вольна жить дурно или хорошо в соответствии со своими желаниями, дабы не иметь оснований стыдиться чего бы то ни было, в чем ты провинилась, когда не принадлежала мне. Дай мне лишь клятву впредь быть верной. Я оправдываю твое прошлое!

Шлёпнув ладонью по мушкету, пират вскинул оружие над собою:

— Он отомстит тебе в случае измены! Если ты окажешься неверной, его прицел, несомненно, будет верным!

Правду сказать, Луиза не испугалась ни вот на столечко. Важничая, она взяла своего суженого под руку, и оба молодожёна прошествовали к местному кюре.

Олег, наблюдая ажиотаж и суету, царившие на площади, сперва ухмыльнулся, а после загрустил.

Два года он не видел своих, скитаясь по чужим векам.

Короткая «побывка» — и он снова в прошлом…

Всё, когда он вернётся, то будет держаться подальше от всех этих машин времени! Алёнку с Натахой в охапку — и подальше от друзей, от «эмвэшек», от всего!

Куда-нибудь в Новую Зеландию, да хоть в Антарктиду!

Вот только когда же он вернётся? И вернётся ли вообще?

Кыш-кыш, негатив, но в самом-то деле — разве вариант «невозвращенец» так ли уж трудно представить?

В прошлый-то раз с ними был Акимов, светило хронодинамики. Витькина «заслуга» была в том, что они попали в 1627-й, но именно благодаря ему они выкарабкались из пропасти времён, и тут уж кавычки неуместны.

Вот только «капитан Драй» не способен на научные подвиги.

На абордаж — пожалуйста! Это — его.

И на кого тогда надеяться?

На друзей, оставшихся в «домашнем времени»?

Больше не на кого, а по силам ли им вытащить «попаданца»? Четыреста лет — это вам не сотни миль, пешком не одолеешь…

Испытав прилив раздражения, Сухов отвернулся от взбудораженной толпы мужиков, стоявших в очереди за женщинами.

— «Дефицит завезли…» — пробурчал он про себя.

Но смешно не стало, скорей уж тошно…

— Капитан! — разобрал Олег голос Ташкаля.

Индеец приближался, шагая рядом с Томасом Кларком, контрабандистом с Ямайки.

Его прыткое судёнышко с игривым названием «Бетти» постоянно шмыгало вдоль берегов Испанского Мэйна, предлагая оптом и в розницу ширпотреб из Англии или Голландии.

Местные-то колонисты права не имели покупать товар, произведённый не в Севилье или Кадисе.

Обречённые отовариваться исключительно у испанских купцов, они роптали, ибо у «отечественного производителя» всё было дорого и скверного качества.

А тут им Кларк с импортными тряпками!

Вроде и работёнка была у Тома не такая нервная, как у флибустьеров, но это только казалось: догонят испанцы легкокрылую «Бетти» — живо вздёрнут капитана.

А ты не нарушай монополию!

Завидя Олега, Томас заулыбался и отступил в сторону, пропуская третьего из компании — чернявого мужчину, уже в годах, и явного кабальеро.

— Вот, это сеньор Педро, — сказал он, глотая окончания. — Сам ко мне напросился, когда я в Пуэрто-дель-Принсипе заходил. Вернее, в Санта-Марию, есть там такая укромная, хе-хе, бухточка.[19] Он капитана Драя ищет! Это ж ты?

— Ну я, — нахмурился Сухов. — Правда, я на Тортуге совсем недавно…

Тут сам Педро вступил в разговор.

— Меня просили передать письмо, — торопливо проговорил он на корявом французском, — Олего Драю, московиту и капитану галиота «Ундина».

— Тогда вы по адресу, — согласился Олег.

— И описали мне вас похоже, — оживлённо болтал сеньор Педро, шаря в дорожном мешке. — Вот!

Он протянул Сухову большой конверт из плотной вощёной бумаги.

— Ну всё, — раскланялся посыльный. — Прощайте, господа! Рад был знакомству!

Испанец удалился вместе с Кларком, и Олегу не осталось ничего, кроме как вскрыть конверт и достать письмо.

И вздрогнуть, зачитав строки, выведенные красивым почерком на хорошем французском:

Здравствуйте, капитан Драй!

Пишет Вам та, кто не знакома с Вами, но которая знает о Вас. Меня зовут донна Флора, но, вероятно, Вы слыхали моё нескромное прозвище — Прекрасная Испанка.

Если так, то Вам должно быть известно о моих способностях видеть то, что скрыто. Иногда, зная судьбу того или иного человека, я шлю ему письмо, хотя это и дурно, ибо не позволено смертной уберегать ближних от Божественного Провидения.

Вы же — первый человек, прошлое и будущее которого скрыты от меня, словно Вы не из этого мира Именно поэтому мне хочется помочь Вам (о прочем — умолчу).

Думаю, Вам уже дали подсказку — присоединиться к Франсуа Олонэ.

Что ж, в Вашем положении это наилучший выход. Однако хочу Вас предостеречь — удача отвернётся от Олонца.

В апреле сего года флейты Олонэ, Моисея Воклена и Пьера Пикардийца, флибот Филиппа Бекеля и Ваш галиот покинут рейд Бастера. Запасшись мясом в Байяхе, что на Эспаньоле, флотилия возьмёт курс на залив Батабано, дабы захватить там каноэ у охотников за черепахами, а оттуда — к мысу Грасиас-а-Дьос.

Однако начнётся штиль, и корабли отнесёт течением в залив Гондурас. Измученные голодом и безветрием, пираты изменят свои планы, решив ограбить все селения на берегах залива, начав с Пуэрто-Кавальос.

После захвата этого городка Олонэ поведёт своих людей за леса, к селению Сан-Педро, и тоже его разграбит. Вернувшись на берег, пираты разделятся — Пьер Пикардиец и Моисей Воклен решат, что с них довольно. Этот момент будет лучшим и для вашего ухода, сеньор капитан, ибо дальше будет только хуже — корабль Олонэ разобьёт о рифы у Маисовых островов, и его команде придётся несколько месяцев жить рядом с индейцами-людоедами, мастерить из обломков «Сен-Жана» большую барку — баркалону, растить овощи на огороде и охотиться на обезьян, чтобы не умереть с голоду.

А когда баркалона всё же будет спущена на воду, пиратам снова не повезёт — испанский гарнизон из форта Сан-Карлос-де-Аустрия под командованием капитана Хуана Медины де Сото перебьёт их из засады с помощью индейцев Москитового берега.

Самому Олонэ с остатками команды удастся бежать, но в заливе Дарьен он окончит свои дни — краснокожие съедят его этой осенью.[20]

Sapienti sat.

Ваша Флора.

Олег медленно сложил письмо.

— «Всё чудесатее и чудесатее…» — медленно проговорил он. — Ч-чёрт… Что же я про адрес отправителя не спросил у этого дона Педро!

Память тут же выдала «дополнение»: «…из страны, где много-много диких обезьян!»

— Вот же ж придурок… — вздохнул Сухов, ругая себя. — И где теперь искать эту донну Флору?

— Может она быть из Эль-Пуэрто-дель-Принсипе? — предположил Ташкаль.

— Всё может статься… Вот что, краснокожий брат мой, беги бегом и найди этого дона Педро! Спроси у него, где живёт донна Флора! Пусть скажет хотя бы, где ему передали письмо!

— Моя понимать! — кивнул апач, и почесал на поиски.

Увы, часовая беготня ничего не дала — быстроходная «Бетти» уже успела покинуть бухту Кайон, чтобы пропасть за горизонтом, унося с собою посыльного донны Флоры и её тайну.

Ташкаль аж с лица спал, так забегался, и выражал сущее огорчение.

— Пустяки, — утешил его Олег, — дело житейское. Пошли лучше побродим.

И они пошли. Надо полагать, на Тортуге появиться удастся не скоро, а все местные достопримечательности ещё не рассмотрены. Да и думается хорошо, когда шагаешь, а подумать Сухову было над чем.

После письма его тоже стала волновать Прекрасная Испанка. Волновать по-настоящему, хоть это и не было нормальной, здоровой реакцией на красивую женщину (разумеется, красивую! А как же иначе?).

Тут иное — Олег почувствовал, почуял, как потянуло надеждой. Надеждой на возвращение.

В мыслях пока сумбур царил, но кое-какие идеи уже выблёскивали.

К примеру, такая странность: он на Тортуге, да и вообще в этом мире находится вторую неделю. Спрашивается: откуда донна Флора могла узнать о нём? Даже если она проживает в том самом Эль-Пуэрто-дель-Принсипе, то весть о нём могла достигнуть ушек донны лишь на корабле. Пока туда, пока сюда…

Нет, никак не получается! Потребовалось бы ещё недели две времени на то, чтобы Прекрасная Испанка узнала о нём и послала письмо. А оно — вот! Уже у получателя.

Что же это выходит? Донна Флора — экстрасенс?

Сухов усмехнулся. Он всегда ехидничал насчёт всяких Кашпировских с Чумаками, называя их «экстраскунсами».

Да и не в этом дело. Если бы даже Прекрасная Испанка реально обладала экстрасенсорными способностями, что с того?

В любом случае, она просто не успела бы узнать, написать, договориться с доном Педро, с Томом Кларком, доставить письмо по назначению.

Это нереально, ей бы просто не хватило времени на всю эту суету сует.

Вот если бы послание нашло его в следующем месяце, тогда версия о необыкновенных способностях сеньориты Флоры имела бы полное право на существование. Но не сейчас!

Выходит, что Прекрасная Испанка — обычная женщина, только она…

Как бы это выразить покрасивее… «Гостья из будущего».

Слово было сказано. Олег кивнул своим мыслям.

Да, кое-какие странности, им замеченные, получают своё объяснение, если признать: донна Флора — такая же «попаданка», как и он сам.

Только из ещё более отдалённого будущего, чем год 2012-й. Лишь этим можно объяснить «послезнание» Прекрасной Испанки — она не прозревает будущее, она его просто знает, потому что учила по учебникам истории! Вот и «предсказала судьбу» Мансфелта, да Олонэ.

А с Олегом Романовичем Суховым всё ещё проще — папка с его делом вполне может храниться в каком-нибудь Институте Времени, или в Институте Экспериментальной Истории, или как там ещё обзовут потомки подобное учреждение.

Уж он-то в истории точно не засветился, и в учебники не попал!

Замечательно. Во всём этом крылось одно весьма важное обстоятельство: Флора могла знать «дорогу обратно», могла помочь ему вернуться к своим, в свой век…

Хоть это и сомнительно. Почему тогда она сама здесь?

Или у неё тут задание, как у Алисы Селезнёвой?

Скажем, донна Флора — сотрудник Института Времени в двадцать-каком-то веке… Но это уже фантазии, впрочем.

Однако можно и нужно вычленить главное: эта женщина — реальная зацепка, реальный шанс на обратную дорогу.

Смогут ли ему помочь друзья из будущего, неизвестно, да и не в его правилах сидеть и ждать помощи. Надеяться нужно только на себя!

Сухов аккуратно свернул письмо Прекрасной Испанки, постучал в задумчивости по губам скатанным посланием.

А ведь вопросиков в «повестке дня» куда больше…

Не исчерпываются все странности письмом Прекрасной Испанки. В принципе, самое поразительное в случившемся — совпадение.

Всего несколько дней, как он узнал о послании Мансфелту, и вот уже сам получает нечто подобное. Правда, в письме донны Флоры описывалось не его печальное будущее… Но — sapienti sat. «Умному достаточно».

А этот странный «балам», ни с того ни с сего накинувшийся на него? Он-то здесь с какого боку?

Или вот, тоже интересное наблюденьеце: когда буканьеры устраивались к нему матросами, они как-то странно переговаривались.

Один спросил: «Он?» — другой подтвердил: «Он».

Так им что, рекомендовали идти к нему?

Ещё и особые приметы описали, получается! Кто?

И как это всё связано с донной Флорой?

Или у вороха загадок разные кончики, и надо тянуть за них по очереди, чтобы распутать весь этот клубок? Бог весть…

…Минуя усадебку «Брюне», что занимала место к востоку от Бастера, среди живописных холмов, засаженных сахарным тростником, Олег с Ташкалем выбрались в местечко Пуант-а-Масон.

Неподалёку, на мысе Кокильяж, был устроен «Домашний форт» — небольшая крепостца с бойницами понизу да с немногими пушками наверху, дабы грозить ворогу.

А дальше было море.

Пронзительно верещали чайки, качаясь на воздушном течении, монотонно громыхал прибой, накатывая пенные волны, шелестели перистые листья пальм. Хорошо…

И тут же раздался продолжительный злобный вой.

Сухов выругался.

— Опять балам? — раздражённо спросил он у Ташкаля, изрядно струхнувшего.

И тут «оборотень» явился во всей своей красе — выпрыгнул из кустов, загораживая Олегу путь.

Огромный, хоть и сгорбленный, с ощеренной пастью, с могучими лапами.

Снова завыв, балам бросился на Сухова, рассекая воздух когтями.

«Тоже мне, Фредди Крюгер нашёлся!» — подумал Олег, мгновенно обнажая палаш. Человек-ягуар перемещался очень быстро и резко, с нечеловеческой силой и скоростью — то к земле приникнет, то подскочит, метнётся в сторону, замрёт на мгновение и тут же буквально взорвётся движениями.

Больше всего он напоминал Сухову берсерка — эти великолепные бойцы, опившись зелья, входили в транс — и будто в самом деле оборачивались медведями, превращаясь в чудовища войны. Похоже…

А тут медведи не водятся, зато хватает ягуаров. Тоже неплохой тотем…

Молниеносно придвинувшись, балам взмахнул лапой, растопыривая когти. Олег увернулся в последний момент — родимый эпителий он уберёг, а вот просторную рубаху человек-ягуар располосовал с краю на ленточки.

Достав чудо-юдо в выпаде, Сухов ранил балама, пустил ему кровь — и разъярил ещё пуще.

Отскакивая, «оборотень» испустил вой, подпрыгнул на высоту человеческого роста и обрушился на Олега сверху. Неудачно.

Сухов уклонился, падая и перекатываясь.

Балам навис над ним, вздыбливаясь, вскидывая лапы…

Палаш вонзился ему в нутро.

С утробным рычанием человек-ягуар отшвырнул одною лапой Олега, а другой выдернул клинок, отбрасывая его в кусты.

Кровь хлынула ручьём, но балам не чуял ни боли, ни слабости.

Он бросился на Сухова, вытягивая когтистые конечности, и тут прогремел выстрел.

Увесистая круглая пуля, угодив человеку-ягуару в грудь, остановила наскок.

Олег воспользовался мгновением, чтобы вскочить и выхватить собственный «Флинтлок», краем глаза замечая Ташкаля, стоявшего на коленях и обеими руками державшего дымящийся пистолет.

Но контрольный выстрел не потребовался — балам глухо заурчал, покачиваясь в неустойчивом равновесии, а затем опрокинулся навзничь, раскидывая лапы.

— Х-ха! — исторгли остаток воздуха необъятные лёгкие.

Что-то звякнуло о камешки на дороге, и Сухов поднял «когти» — четыре обсидиановых лезвия, насаженных на золотой наруч. Натягиваешь такой на пятерню и распарываешь противнику утробу. Ежели дотянешься.

— Спасибо, Ташкаль, — сказал Олег и перебросил индейцу «улику». — Погляди!

Краснокожий, кивнув в ответ на выражение благодарности, медленно поднял «когти».

Рассмотрел их, словно не доверяя собственным глазам.

Сухов же, попинав балама, дабы убедиться, что тот сдох, наклонился и хоть и с трудом, но стащил-таки с головы «оборотня» увесистый шлем, искусно сработанный из головы настоящего ягуара. Ох и матёрый зверь был…

— Вот и весь фокус… — пробурчал Олег, выпрямляясь.

Лицо «берсерка» было типично индейским, разве что кожа выглядела непривычно бледной, да волосы на голове были сведены наголо.

Смазанные узоры боевой раскраски покрывали щёки «балама», лоб его и темя.

— Эт-то человек… — с запинкой проговорил Ташкаль, поднимаясь на ноги.

— Ты разочарован? — усмехнулся Сухов.

— Как? А-а… Нет, моя не… это… не ра-зо-ча-рова-на. Моя терпеть оскорбление.

Подойдя ближе, индеец внимательно осмотрел лицо незадачливого оборотня.

— Его расписывал майясский колдун, — выговорил он. — Я вижу знаки Тескатлипоки, а вот этот зигзаг означает «Балам-Акаб», Ягуара-Ночь…

— Вот и не фиг было днём на людей прыгать, — назидательно сказал Олег. — Балам недоделанный… Нагулялся, Ташкаль?

— Моя нагулялась, — бледно улыбнулся индеец, не зная, когда этот странный бледнолицый шутит, а когда говорит серьёзно.

А бледнолицый не шутил.

События, происходившие вокруг него и поневоле втягивавшие «капитана Драя» в свою круговерть, очертились чётче, хоть и были по-прежнему туманны.

Однако Сухов уже вполне мог сделать вывод, и он его таки сделал.

В этом пространстве и времени живут и здравствуют двое — его неизвестный враг и столь же таинственный покровитель.

Вчерашние «показательные выступления» балама можно было бы списать на загадочный случай, но второе нападение само по себе красноречиво: «Драя» пытались убить.

Винить в этом Гасконца было бы смешно, капитан «Ла-Галлардены», безусловно, мечтает о встрече в тёмном переулке, дабы отомстить, но изощряться особо он не стал бы.

Науськал бы парочку наёмных убийц, и всего делов.

Но искать индейца, устраивать колдовские обряды, изображать человека-ягуара…

Нет, это не пиратский стиль. А чей? Знать бы…

Причём совершенно непонятно, кому он тут перебежал дорогу? Да и когда бы «капитан Драй» успел стать досадной помехой, находясь здесь и сейчас без году неделю? Туман полнейший.

Если подумать, то и с «покровителем» никакой ясности. Кстати, и никакой уверенности в том, что ему вообще кто-то помогает, тайно или явно. Кроме, разве что, донны Флоры…

Правда, имеется одна зацепочка — буканьеры.

Есть у него кой-какие подозрения. Хорошие, правда, но тем не менее…

Вернувшись на «Ундину», Олег не стал с ходу заводить разговор, а дождался, пока Толстяк заступит на вахту.

А тут и Айюр появился. Бербер с Люка завели разговор.

Сухов неслышно приблизился и сказал:

— Привет, вольные добытчики. Как настроение?

— Да ничего так… — немного растерянно ответил Толстяк. — А чего?

Олег осмотрелся и присел на ствол бронзовой пушки, чьё дуло грозно выглядывало из порта.

— Скажите мне, только честно, — задушевным тоном начал он, — а каким таким образом вы очутились на «Ундине»? Только не говорите, что охотились неподалёку, а тут — галиот. И вы все дружно решили переквалифицироваться в пираты. Нет, я бы поверил, что так оно и было, но меня ещё тогда смутили ваши переглядывания. Люка, ты, помнится, спросил: «Он?» — а Бербер тебе ответил в том смысле, что так и есть. Объясните мне это дело. Только по-простому, без этих, знаете, штучек, что было вам видение, и Господь указал на меня перстом.

— Да не-е… — смущённо затянул Айюр. — Это староста наш, ну, того букана… деревни, где мы жили, это он всё. Гаспар его зовут, Гаспар Мясник. Не потому, что кровь пускать любит, — Гаспар уж очень ловко туши разделывает. Вжик-вжик и готово! Где-то за неделю до того, как «Ундина» причалила к Гонаву, он нас нашёл, собрал всех троих и говорит: вы-де на Тортугу собирались? Так скоро на Гонав пожалует один капитан, кличут — Драй. Людей у него нехватка, а тут вы! Человек он, говорит, хороший — и удачливый. Держитесь его и не пропадёте. А заодно и убережёте капитана! К нему, говорят, лихих людишек подослать могут…

— Всё так и было, — подтвердил Толстяк. — А мы подумали, переговорили, да и решили подаваться к Гонаву. А чего?

— Чего! — хмыкнул Олег. — А того. Откуда этот ваш Гаспар мог знать, что я к Гонаву пристану? За неделю до нашей встречи я не подозревал даже, что существует такой галиот «Ундина»! Пророк он, что ли?

Люка растерянно почесал в затылке.

— Чудеса…

— А я, кажется, знаю, — медленно проговорил Айюр. — Это ещё раньше было. Вы с Головой на охоте пропадали, а я в букане отсыпался. И видел, как к старосте один испанец заходил…

— Его, случайно, не доном ли Педро звали? — встрепенулся Сухов.

— Н-не знаю, — затруднился бербер.

— Пожилой такой, чернявый?

— Не-ет, тот высокий был, здоровый, плечи — во! Лет тридцать ему.

— И что этот испанец?

— Ну они там со старостой потолковали, и этот высокий уехал. А вечером все с охоты вернулись, тут-то Мясник и выложил нам про тебя да про Гонав.

— Испанец, значит… — задумался Сухов. — «Чем дальше, тем чудесатее и чудесатее…»

— Я и говорю, — поддакнул Толстяк. — Чудеса!

Глава пятая

в которой пираты совершают «подвиги», а Олег поступает по-своему

Утром пятницы три флейта, флибот и галиот подняли якоря, покидая Бастер.

Впереди шёл «Сен-Жан» Франсуа Олонца.

Отставая на полкорпуса, флагмана догоняли «Медуза» Моисея Воклена и «Сен-Пьер» Пьера Пикардийца.

За кормой последнего пенил воды «Кариб» Филиппа Бекеля, а галиот «Ундина» распускал паруса левее, чтобы не перехватывать ветер.

Сходить на северный берег Эспаньолы, в Байяху, делом было недолгим. Гаванью Байяха была неплохой, но — увы — она пала жертвой чиновничьей дурости.

В целях борьбы с контрабандистами все порты на севере Эспаньолы губернатор велел закрыть, а жителей их отселить в глубь острова. И берег сделался пустынным, как до Колумба…

В Байяхе простояли пару дней — затарились мясом, а человек двадцать буканьеров соблазнились возможностью разбогатеть, да и поднялись на борт корсарских кораблей.

Капитаны их брали без разговоров, «вольные охотники» с Эспаньолы ребятами были не робкими, да, ко всему прочему, и стрелки Божьей милостью.

Ветер не менялся, продолжал поддувать с северо-востока, и флотилия в полном составе снялась с якорей, держа курс на Кубу, а если точней — к заливу Батабано, где Олонэ вознамерился малость ограбить охотников за черепахами, отобрав их каноэ.

Сухов усмехнулся — всё происходило в точности как писала донна Флора.

Флагман по-прежнему надеялся прибыть к реке Десагуадеро, кою в будущем назовут Сан-Хуан, подняться по ней до озера Никарагуа, да и пошалить по тамошним селениям.

Олег и сам уже проделывал сей нелёгкий путь и знал, что иначе чем на каноэ по Десагуадеро не подняться. Особенно когда пороги начнутся.

Олонец, правда, не знал пока, что обстоятельства окажутся сильнее и ему придётся передумать. Но это всё будет впереди…

Залив Батабано расположился в укромном и глухом месте — на западной оконечности Кубы, отделяя от неё остров Пинос.

Россыпь мелких коралловых аттольчиков усеивала его мелкие воды. Галиот, двигаясь по глади залива, поднимал то муть чёрную, как тушь, то белую, словно молоко.

Берега залива были топкими и густо поросли мангровыми деревьями, осокой и кустарником-марабу.

Во глубине болот и потаённых лагун что-то вечно квакало, попискивало, хлопало, булькало… Царство птиц и крокодилов.

— Моя видеть, — сказал Ташкаль, протягивая руку в направлении песчаной косы, намытой вровень с волнами так, что лишь беловатый цвет отличал её от синих вод залива.

По всей косе стояли бедные хижины, поднятые на сваях и крытые пальмовыми листьями. На открытых «террасах» из жердей сохли каноэ, перевёрнутые вверх дном, тут же покоились черепашьи панцири, вложенные один в другой.

Здесь-то и были прописаны охотники за черепахами.

Звучит похоже на «охотников за черепами», но местное население свирепостью не отличалось — это были забитые потомки индейцев тайно, которым некогда принадлежала вся Куба, а ныне они были оттеснены в забытые Богом неудобья.

Завидев «большие пироги» бледнолицых, шедшие под парусами, охотники предпочли убраться подальше, с глаз долой — и деревенька опустела.

— Забираем каноэ и валим отсюда! — раздался зычный голос Олонэ. — Ночевать лучше на Пиносе, чем в этих топях!

Пиратские корабли даже якорей не бросали — легли в дрейф и спустили шлюпки.

Бравые флибустьеры погребли к селению, надеясь не только пироги увести, но и мясца черепашьего отведать — солонина им, мягко говоря, поднадоела.

— Ну и зачем? — покривился Сухов. — Можно ж было по-хорошему. Совсем тяму нет…

— Думаешь, — прищурился Толстяк, — местные и отпор дать могут?

— А чего ж? Даже заяц на волка кидается, если тот в угол косого загонит. Это самое… Айюр! Правь к берегу, тут глубоко. Вон туда, где протока.

Буканьер-бербер, что стоял у руля, крутанул штурвал, направляя галиот куда сказано.

«Ундина» едва вписалась в узенький проливчик, соединявший Батабано с уединённым озером, вернее сказать, лагуной.

Прибоя здесь не чувствовалось вовсе, водная гладь казалась сине-зелёным зеркалом в «раме» из двух чащ по окоёму — истинной зелени и её отражения.

К югу озеро мелело, там бродили фламинго, сгибая и разгибая ноги-ходули, а к северу, у самой перемычки, что разделяла лагуну и залив, Олег разглядел три или четыре каноэ, в каждом из которых сидело по трое, по четверо, считая и женщин с детьми.

— Ташкаль, — быстро проговорил Сухов, — крикни им, что мы меняться пришли.

Краснокожий прокричал что-то, индейское наречие мешая с испанским.

Как ни странно, но его поняли — гребцы на каноэ, только-только взявшиеся энергично грести, дабы уйти подальше, замешкались. Посовещались довольно бурно и опасливо повернули к галиоту. Правда, к самому борту не подплывали, держались подальше.

— Ага, — сказал Олег «с глубоким удовлетворением». — Передай им, что корабли в бухте пришли их грабить, а вот мы — белые и пушистые… Это самое… Честные, то есть. Скажи, что нам нужно мясо. Мы его сменяем… На что? Ну что им нужно? Порох? Ножи? Крючки? У нас этого добра — навалом…

Ташкаль, помогая себе руками, донёс до охотников сияющие перспективы, и гребцы оживились, стали спорить между собой, а тут и женская половина подключилась.

В конце концов старый метис в одних драных штанах и с налобной повязкой сообщил о желании «махнуться», предлагая запеченное черепашье и крокодилье мясо в обмен на бочонок пороха… и один стальной нож.

Глянув на солидные куски мяса, завёрнутые в банановые листья, Сухов кивнул — и Жан Бальянгер, плотный, коренастый ларошелец с красным лицом и выгоревшими на солнце бровями, осторожно опустил на верёвке бочоночек с порохом. Нож входил в комплект.

Охотники за черепахами ловко приняли тару, откупорили, убедились, что бледнолицые их не надули, и быстренько привязали к верёвке четыре ёмких корзины с мясом.

Голова с Бастианом, кряхтя, подняли корзины на борт.

— Свеженина-а! — плотоядно заурчал Толстяк Люка.

Расставшись друзьями, галиот и каноэ разошлись.

— Они говорить, — передал Ташкаль, — что сказать воинам о нас. В друзей они не стрелять…

— Не п-понял, — озадачился Бастиан.

— Скоро поймёшь, — ухмыльнулся Голова.

Едва лишь «Ундина» показалась из пролива, выходя на простор Батабано, как начали происходить события.

Пираты, высадившись в деревне, увели с десяток каноэ, но мяса не нашли, а потому решили побезобразничать — запалили хижины и поплыли к кораблям, горланя разухабистые и непристойные песни.

Они гребли невдалеке от берега, уверенные в собственном превосходстве, когда из мангровых зарослей полетели в их сторону меткие стрелы.

Трое умерли сразу. Четвёртый, схлопотав «подарок» из джунглей, вскочил, взмахивая руками, выгнулся — и выпал за борт.

Спасать его не стали, ибо в этот момент снова сработали индейские луки.

Пираты заорали, и на палубе «Сен-Жана», ближе всего подошедшего к берегу, лишь теперь заметили опасность.

Залп из мушкетов породил ответный огонь — два или три экономных выстрела из мангровых зарослей не дали промашки.

Шлюпки подгребли к бортам «своих» кораблей, и тогда рявкнули пушки, посылая пяток ядер.

Чугунные шары пронизали мангры, снося ветки, и канули в озеро, а охотники за черепахами сделали ещё пару выстрелов, провожая непрошеных гостей.

Галиот находился ближе всего к берегу, но ни одна пуля, ни одна стрела не задели его. Дружба народов.

— Мясо — это хорошо, — высказался Голова, — а как же мы без каноэ?

— А они нам не понадобятся, — усмехнулся Олег, не раскрывая свой «осведомлённый источник».

Пиратская флотилия простояла на рейде одной из укромных бухточек острова Пинос, прикрытая с моря скалами, а с берега — соснами.

Правда, сами «вольные добытчики» таились не особо, режим тишины и светомаскировку не соблюдали — костры горели ярко, вино лилось обильно, а песни горланились во всю мочь.

Рано утром корабли отчалили, держа курс к мысу Грасиас-а-Дьос, но тут капитанскому счастью Олонца пришёл конец.

Наступил штиль.

Полнейшее безветрие — Олег никогда ещё не видал такого гладкого моря. Даже самой меленькой зыби заметно не было — глубокие воды невинно голубели, отливая под солнцем блескучим зеркалом.

Навалилась духота. Зной отуплял и выматывал — человек терял силы, ничего, по сути, не делая.

Воды хватало, хотя пить эту тепловатую жидкость было невмоготу.

Кваску бы! Холодненького, шипучего, имбирного! Бокал!

И чтоб капли сочились по его стылым, скользким бокам…

«Что может быть лучше бокала остуженного кваску в такую-то жарень? — разморенно подумал Сухов. — Только ведро…»

— Капита-ан… — окликнул его Пьер дю Трильо. — А мы таки движемся…

— Кто — мы? Корабль, ты имеешь в виду?

— Угу… Нас течением несёт…

— Да? И куда?

— Севернее мыса Грасиас-а-Дьос. Похоже, к заливу Гондурас.

— Ясненько…

Олег покачал головой — события, изложенные в письме донны Флоры, происходили с точностью, как по расписанию.

— Это не самое страшное… — вздохнул он. — Водой-то мы запаслись, а вот, что мы жрать будем, неясно…

— Ну мясо пока не попахивает, — успокоил капитана Пьер, — и бобов полно. Эти… как их… лимоны-апельсины, опять-таки. У нас этого добра — целая бочка.

— Здорово, — кивнул Сухов. — Вот что… Бастиан! Ты, кажется, хвалился, что отъявленный рыбак?

— Ну-у навроде т-того, — приосанился креол.

— Тогда хватай таких же рыболовов, спускайте шлюпки — и за дело! Сегодня же четверг? Вот и устроим «рыбный день»!

Двойного смысла в словах капитана никто не уловил, но главный посыл уразуметь было несложно — вскоре любители рыбалки, похохатывая да покрикивая, погребли в море, забросили удочки, насаживая на крючки шматики мяса, которое «пока не попахивало».

Сощурившись, Олег осмотрелся.

Вдалеке, словно приклеенные к ровной поверхности моря, стояли корабли. На некоторых из них паруса были убраны, на «Сен-Жане» подняты, но эти различия не имели никакого значения — воздух был недвижим.

И какая разница, голые у твоего корабля мачты или грот с фоком висят сморщенными тряпками? Всё равно ходу нет…

…К вечеру, уморившись, рыбаки перебросили на палубу галиота свой улов — макрелей, корифен, султанок.

Кок, обязанности которого взялся исполнять Голова, тут же принялся варить и жарить.

На других кораблях «эскадры» положение было куда хуже.

Олонэ, который и сам-то не отличался дисциплинированностью, распустил своих, а те и рады.

Лениться — это в любом человеке заложено, просто одним «мешает» бездельничать чувство долга или ответственность, а у большинства таких помех нет.

Сухов был не зверь, но лапа у него железная — на галиоте задержались лишь те, кто сумел сжиться или хотя бы смириться с условиями беспрекословного подчинения капитану.

А Олег не требовал большего, чем полагалось «для порядку».

Палуба чиста? Мушкеты с пушками готовы к бою? Всё что надо припасено? Можете гулять, если не на вахту.

У Моисея Воклена дисциплина более-менее соблюдалась, а вот у Пикардийца или Олонца…

Потрудиться, дабы запастись провизией, они не захотели или упустили из виду, а то, чем успели разжиться, проели или вовсе выбросили в море — тухлятина, как известно, смердит.

Нет чтобы подкоптить, посолить, повялить…

Олег только головой покачал, расслышав далёкий выстрел.

Палили из мушкета.

Вероятно, последнюю лепёшку не поделили или крыша поехала с голодухи.

— Земля! — радостно заорал Ицкуат с марсовой площадки.

Все оживились, но ещё очень не скоро тёмная полоска берега стала видна и с палубы.

Поднялся лёгкий ветерок, наполняя паруса, но они продолжали лениво полоскаться — слабы были дуновения.

И всё же корабли прибавили ходу.

Было видно, что на палубы поднялись все, лишь бы ощутить перемену погоды, поверить, что кончилось их великое стояние, и скоро они доберутся до земли, где жратвы и воды — хоть объешься да обпейся.

На «Ундине» подняли все паруса, но галиот двигался столь неспешно, что у Сухова раз за разом возникало непреодолимое желание вывешивать полотенца, лишь бы прибавить ходу.

Долго ли, коротко ли, но синяя полоса на горизонте набрала зелени, приобрела неровность прибрежного леса.

Показался узкий пляж, отороченный белёсой полосой слабого прибоя.

— Ташкаль! — крикнул Олег. — Узнаёшь места?

Индеец долго всматривался в открывавшуюся ему картину.

— Моя думать, — медленно проговорил он, — это река Хагуа. Вон устье, где серые камни.

— Ага! — повеселел Сухов.

Тут ветер посвежел, и корабли ринулись к берегу, словно наперегонки.

Вперёд вырвался «Сен-Жан», и головорезы Олонца первыми высадились на сушу со шлюпок и каноэ.

Здешнее побережье называлось Москитовым берегом, но не потому, что кровососы донимали, хотя и этой нечисти хватало, а по другой причине — тут было местожительство индейского племени мескито.

Видимо, испанцам, овладевшим тутошними землями, краснокожие здорово напоминали москитов — такие же были приставучие да враждебные.

Большого вреда они принести не могли, но и свободно гулять хитроумным идальго не позволяли — особо хитрых отстреливали.

Зато были расположены к тем же французам, соблюдая формулу «враг моего врага — мой друг».

Они были готовы помочь пиратам, служа проводниками, да Олег и сам пользовался поддержкой местных краснокожих, правда, сорок лет назад.

Сухов усмехнулся. Истина на уровне бреда…

Он реально посещал эти места, и мескито были его союзниками, но происходило сие в 1629-м.

А сорок лет… Ну что — сорок лет?

Он миновал их, не прожив, переместившись в 1668-й транзитом через 2012-й…

С ума сойдёшь с этой хронодинамикой! Хренодинамика…

Хотя, по правде говоря, всякие темпоральные поля ныне мало волновали Олега. Личности таинственного недоброжелателя и покровителя занимали его куда больше.

Он никогда в жизни не попадал в такое положение, раздражающее своей дурацкой мистикой.

Некто «X» упорно желает его смерти, а некий «Y» заботливо оберегает «капитана Драя».

«Ангел-хранитель» сцепился с «бесом-погубителем», спасая душу Олега Романыча Сухова, и ни один лица не кажет!

Кто был тот здоровенный испанец, что встречался с Гаспаром Мясником? Какое отношение к нему имеет донна Флора? При чём тут балам? Что, вообще, творится?

Вопросы, вопросы…

И хоть бы один ответ!

…«Ундина» бросила якорь в устье Хагуа, где глубина была порядочной, но до берега всё же пришлось добираться на шлюпках.

— Бастиан и ты, Голова, — распорядился Олег, спускаясь в небольшой юркий вельбот, — остаётесь за меня. Бдите!

Врио капитана вытянулись во фрунт, а Сухов отбыл.

Хагуа растекалась в ширину футов на двести, стеснённая с обеих сторон джунглями. От воды цвета красного дерева несло тиной.

Индейская деревня располагалась чуть выше по течению реки, именно туда устремились пираты — голодные, а оттого злые, как медведь с больным зубом.

Крики и отдельные выстрелы, заполошное кудахтанье и ругань уже огласили лес-сельву.

— «Матка — курка, млеко, яйки! Шнелле, шнелле! — пробормотал, кривясь, Олег. — Партизанен — пуф-пуф!»

— Чего твоя говорить? — не понял Тлачтли.

— Моя говорить, что наши бравые ребятишки нажили себе врага.

А ребятишки, очень довольные «продразвёрсткой», уже вовсю гребли обратно.

Их каноэ и шлюпки были полны корзинами с овощами и маисом, худыми свинками и растрёпанными курами.

Индейские хижины горели, а зачистка продолжалась. Головорезы из команды Олонца гоняли скво с вислыми грудями, выкрашенными в красный цвет, резали индейцев-мужчин или пытали их, дознаваясь, где тут поблизости испанские селения, которые можно пограбить.

Краснокожие далеко не всегда понимали, чего от них хотят, и это воспринималось их мучителями как явное запирательство. Наказывалось оно одинаково — смертью.

Вот, прямо на глазах у визжащей жены, Франсуа Олонэ зарубил мужа — и слизал с сабли ещё тёплую кровь.

То ли опьяняло его убийство, то ли он так рисовался перед своими, но выглядело это гнусно, по-вампирски.

Сухов поморщился брезгливо.

Когда в его времени снимали саги о добреньких упырях и вурдалаках, о любви обычной девушки к вампиру, Олег всегда сомневался в нормальности героини.

Представьте себе тихий домашний вечер.

Жена сидит в кресле, смотрит очередной сериал по «ящику». Возвращается муж, облизывая губы.

«Приветик, любимый! — радостно говорит жена. — Ужинать будешь?» «Спасибо, — отвечает муж, — я тут, в подъезде, кошку поймал, крови выпил со стаканчик — перебил себе аппетит».

«Ну хоть салатиком заешь!» — ласково воркует жена.

«Эт-можно, — соглашается супруг, — а то изо рта кошатиной воняет…»

Тьфу!

Вампир — он и есть вампир. Нечистая сила, мертвец, регулярно оживающий, дабы испить крови смертных.

Франсуа Олонэ, по всей видимости, ушёл недалеко от упырей и вурдалаков.

Неторопливо пройдясь по деревушке, которую методично уничтожали «олонезовцы», Сухов приблизился к главарю и с усмешечкой поинтересовался:

— И как? Вкусно?

Олонец осклабился.

— А ты попробуй!

— Спасибо за угощение, но как-нибудь в другой раз.

Франсуа расхохотался и лихо бросил палаш в ножны.

— Пошли, Драй! Соберём совет и подумаем, что делать дальше!

Олег кивнул, даже речи не заводя об учинённом Олонэ беспределе. Толку-то?

Пираты на берегу уже вовсю палили костры, по-быстрому готовя еду — не сказать, что вкусную, но питательную.

Главное, чтоб побольше!

Утолив голод, флибустьеры подобрели. Во всяком случае, вернулись к свойству рассуждать.

— Жратвы мало, — заявил сиплым, испитым голосом капитан Бекель. — День продержимся. От силы два.

— Будем искать! — воскликнул Моисей Воклен.

Пираты одобрительно хохотнули.

— А мы сюда не за жратвой прибыли, — напомнил всем Олонэ, — а за добычей!

— Вер-рна-а! — поднялся крик.

Тут встал Пьер Пикардиец.

— К северу отсюда стоит Пуэрто-Кавальос, — сказал он тихо. — Городишко так себе, но туда, случай от случая, заходят корабли. И стоят склады с товаром. Вот туда и наведаемся!

— Вер-рна-а!

— Только не морем, — воспротивился Олонэ. — Двинем берегом, заодно и еду добудем — деревень по пути много!

На том и порешили.

Под вечер оголодавшие пираты объелись и утихли.

Разбрелись, валясь на песок, или кучковались у костров, взрывами хохота сопровождая немудреные побасенки.

Корабли, стоявшие на рейде, эффектно выделялись на фоне моря и неба.

Скромно поужинав (в меню были печёный попугай и тушёная маниока), Сухов неспешно прогуливался по берегу, размышляя о тщете всего сущего и прочих занимательных вещах.

Смысла в том, чтобы находиться при Олонэ, оставалось всё меньше — разнузданная толпа беспредельщиков, собранная воедино «генералом пиратов», не годилась для завоеваний.

Это было стадо опасных животных, готовых, если что пойдёт не так, растерзать и самого вожака.

Конечно, среди подобного сброда встречались настоящие воины, грабившие с верой в свою правоту — «что с бою взято, то свято!» — но большинство представляли собой обычных головорезов, у которых давно были вытравлены такие понятия, как честь и совесть.

И что в их «сплочённых рядах» делать капитану Драю?

А куда ещё капитану Драю деваться? Как отдавать долги губернатору Тортуги? Самому выходить на поиски «богатеньких буратинок» с Испанского Мэйна?

Так ведь силёнок не хватит, чтоб галиоту на галеон бросаться! Придётся потерпеть неприятное соседство…

Да это ненадолго, скоро эскадра Олонца сама станет трещать и разваливаться, кое-кто из капитанов уйдёт в «автономное плавание», вот тогда настанет и их черёд…

— Эй! — окликнул Олега высокий, тощий пират. В своей широкополой шляпе он походил на гриб-поганку. — А я тебя не видел в бою!

— И я тебя тоже, — парировал Сухов.

— Чего-о? Да я первый ворвался в деревню краснокожих!

— А-а… — затянул Олег. — Вот что ты зовёшь боем… Героическое сражение с немощными стариками и безоружными женщинами… Да, славная была битва! А помнишь, как ты храбро дрался с той старухой? Ну у которой воровал кур?

Длинный остолбенел. Его лицо налилось нездоровым багрецом, дыхание стало прерывистым, грязные пальцы сжимались и разжимались.

— Т-ты… — еле выдавил он. — Конец тебе!

Олег невесело рассмеялся, и длинный пират схватился за палаш. Яростно (а как же ещё?) набросившись на Сухова, он не добился желаемого — обидчик, не переставая посмеиваться, отшагивал, уходил от ударов, отводил клинком выпады.

Отступив до кромки прибоя, Олег остановился и дал бой. Ну как — бой? Лёгкий финт и молниеносный удар. И всё.

Длинный как-то сразу посерел, его свободная рука елозила по груди, словно ища, куда же воткнулась сабля противника, но так и не успела найти.

Молодчик рухнул на колени и повалился. Готов.

Сухов тщательно вытер лезвие палаша о порядком засаленные одежды длинного, после чего вернул оружие в ножны.

Пираты, сидевшие вокруг ближайшего костра, внимательно следили за ним. Потом один из них, коренастый, широкоплечий, с квадратным лицом, облизал жирные пальцы, вытер их о рубаху и встал.

— Ты убил моего брата, — сообщил он неожиданно тонким и писклявым голосом.

— Соболезную, — хладнокровно сказал Олег.

Коренастый кивнул.

— Меня зовут Джеронимо Перон, — проговорил он с непонятной гордостью, — и я отомщу тебе за родню.

— Тоже убьёшь меня? — с интересом спросил Сухов. — Как он?

Джеронимо с усмешечкой покачал головою.

— Э, нет… Карло был глуп, а я буду умнее. Я подожду.

— А-а… Ну жди-жди.

Повернувшись к сидевшим у костра спиной, Олег пошагал к своим — буканьеры держали мушкеты в руках, готовые прикрыть своего капитана.

— Переночуем на галиоте, — сказал Сухов, — а с утра в путь! Ташкаль, ты и твои краснокожие братья пойдёте со мной. Голова, вашей троицы это тоже касается! Остальные поведут корабль, отсюда — и на север. Встретимся в Пуэрто-Кавальос!

Глава шестая

в которой Олег испытывает все радости прогулок по сельве

Вице-королевство Перу, аудиенсия Панама.

Городишко с названием Панама выстроили на берегу Южного моря, в семидесяти милях от Номбре-де-Диос, что у моря Северного, каковое всякие еретики-лютеране прозывали Карибским.

Панама была заложена так, что улицы её тянулись с востока на запад, а посему солнце устраивало жителям пекло, не утешая благодатной тенью.

С городом граничила мелкая полулагуна-полутопь, насылающая испарения, и протекала река. В общем, место было нездоровое.

Испанцы, те, что побогаче, старались не показываться в Панаме, проводя свои дни в имениях-эстансиях и усадьбах-грантариях, где они разводили скот и растили плоды земли.

И городом, и всеми землями на перешейке между морями мудро и толково правил президент королевской аудиенсии Панама дон Августин де Бракамонте.

По крайней мере сам он был в этом совершенно уверен.

В Панаме не было ни ткачей, ни кузнецов, город не мог похвалиться своими мастерами или художниками, и всё же богатство и достаток тут были на каждом шагу.

Конкистадоры-основатели давным-давно померли, в Панаме хозяйничали купцы да торговцы, но в чём же они находили источник своего преуспеяния и благоденствия?

А место было такое — не только погибельное для здоровья, но и золотое! В обоих смыслах.

Именно сюда, к причалам панамским, приставали корабли из Кальяо, тяжело гружённые перуанским золотом и серебром. Несколько раз в год этот ценный груз навьючивали на мулов, и длиннущий, самый охраняемый караван в мире отправлялся в путь по Эль-Камино-Реаль — Королевской дороге.

Через сельву, скалы и топи дорога доводила до Пуэрто-Бельо, «Дивной гавани», такого же невзрачного городишки, как и сама Панама, укрытого в глубине бухты на Карибском побережье.

Пуэрто-Бельо был очень хорошо защищён — три крепости грозили пушками кораблям противника, а на крайний случай можно было и цепью громадной перекрыть вход с моря, натянув её между фортами.

В этой-то дивной гавани и бросали якоря галеоны «Серебряного» и «Золотого» флотов, нагружаясь драгметаллами, отобранными у инков.

Так что, где-где, а здесь было что грабить!

…Дон Августин исправно соблюдал обычаи далёкой родины, устраивая с полудня сиесту, — закрывал окна и дремал в тенёчке, пока толстые стены дома хранили следы ночной прохлады.

К вечеру им овладела жажда деятельности.

Де Бракамонте неторопливо облачился, и направил стопы к зданию аудиенсии.

Законы сиесты властвовали и здесь — никого на рабочем месте, кроме пары гренадёров-лансерос у входа, распаренных и вялых, ищущих свежести в тени колонн.

А вот посетитель обнаружился! Высокий, стройный кабальеро в камзоле из коричневой тафты сравнялся темнотой своего загара с цветом костюма.

Обмахиваясь шляпой с пышным пером, кабальеро сидел, развалясь, на деревянном диванчике и явно скучал.

Дон Августин обратил внимание на серьгу в ухе посетителя: украшавшая её розовая жемчужина стоила не меньше трёх тысяч песо.

— С кем имею честь? — церемонно спросил президент аудиенсии.

Посетитель спокойно взглянул на него, улыбнулся и встал, кланяясь непринуждённо — и небрежно.

— Дон Карлос де Бельфлор, — ответил он. — К вашим услугам. Хотя… Мне кажется, сеньор, что в данный момент услугу оказываю я.

— Мне? — вздёрнул голову де Бракамонте.

— Панаме, сеньор, — серьёзно ответил дон Карлос. — И королю Испании.

— Вот как?

Дон Августин почувствовал раздражение — этот хлыщ выводил его из себя. Ни капли почтения, зато гонору…

— Объяснитесь, сударь.

Де Бельфлор кивнул.

— Я представляю здесь не себя самого, — заговорил он, — а одного большого, очень большого человека, имени которого раскрывать не стану. Скажу только, что область его влияния распространяется на всю Новую Испанию и Перу[21] вместе взятых.

— Допустим. И что же?

— Шпионы есть у всех великих мира сего, — тонко улыбнулся дон Карлос. — Ммм… Не вдаваясь в ненужные подробности, изложу главное. Нам стало известно, что пират Генри Морган нападёт на Пуэрто-Бельо этим летом, в июле. Он приведёт сюда целую эскадру и полтыщи молодцев с Ямайки и Тортуги.

Де Бракамонте довольно рассмеялся.

— Я не сомневаюсь в ваших словах, дон Карлос, — сказал он, ухмыляясь, — но поверьте: никаким морганам не взять Пуэрто-Бельо! Руки коротки. Пусть эти пираты безумствуют, сколько хотят, удачи на панамских берегах им не видать!

Де Бельфлор усмехнулся неласково.

— Тем не менее, — мягко проговорил он, — Моргану удастся его безумство. Впрочем, я в точности исполнил своё задание, предупредив вас о грозящей опасности, а засим умываю руки. Прощайте, сеньор!

Изящно поклонившись, дон Карлос покинул аудиенсию, покрывая голову шляпой, а левой рукой придерживая шпагу.

Президент проводил его взглядом и покачал головой.

— Придумают же такое… — проворчал он. — Морган нападёт! Пф-ф! Да хоть два Моргана! У Пуэрто-Бельо земли достаточно, похороним всех желающих!

Чувствуя, как у него поднимается настроение, дон Августин решил, что на сегодня долг исполнен и можно, наконец, заняться делом. Ужинать пора.

Генерал-капитанство Гватемала, берег залива Гондурас.

Под утро пролился дождь, и лес запарил ещё пуще, словно кто в бане на каменку плеснул, — дышать стало нечем.

При этом вдыхать следовало носом, ибо раскрытые рты взмокших пиратов тотчас же забивались москитами.

Кровососов было — тучи, и Сухов быстро склонился к тому, что Москитовый берег назван именно в их честь.

Москиты были везде — они запутывались в волосах, заползали в нос и уши.

Шлепки разносились по сельве, сопровождаемые бранью. Шлёпнешь себя по шее — десяток кровавых трупиков на ладони.

А проклятые чёрные мушки буквальным образом грызли потные тела людей, тихо сатаневших от «близости к природе».

Если кто из пиратов и лелеял мысль о ходьбе, о прогулке по лесу, то он жестоко ошибся — нужно было пробиваться сквозь кусты папоротника, лианы и прочие ботанические прелести.

Сухов, как и все, ритмично работал абордажной саблей, как мачете, прорубаясь сквозь живой занавес из ветвей лиан и воздушных корней. Каждый удар распугивал мохнатых пауков, древесных лягушек и змей.

Прошло время, и стихла брань, даже шлепков по телесам было не слыхать — люди Олонэ тупо торили себе дорогу сквозь «зелёный ад».

За день таким манером удалось пройти не более четырёх миль. К вечеру все, в том числе самые сильные, чувствовали полное изнеможение. Не хотелось даже есть. Иные до того уработались, что держали истомлённые руки на коленях, не отмахиваясь от насекомых, лишь мотали по-коровьи головами.

Тут сидевший напротив Сухова Ташкаль оживился, показывая на дерево, росшее неподалёку:

— Это лукава, испанцы говорить — бамия. Моё племя мажется её соком от укусов мух. Я сейчас…

Индеец подхватил свой тесак и направился к бамии.

Высокий подлесок скрыл его ото всех, и только Драю видно было, как Ташкаль надрубил кору дерева и содрал полоску — засочился красноватый сок.

— Капитан!

Олег со вздохом поднялся и перетащил себя к такой далёкой бамии и неугомонному индейцу.

— Твоя мазаться!

Сухов набрал на пальцы клейкий сок и втёр в шею.

Липко, не слишком приятно, зато укусы взаправду перестали болеть. Даже желание зверски, до крови расчёсывать их пропало.

— Неплохо!

Намазав зельем руки и щиколотки, искусанное лицо, Олег ощутил маленькое облегчение.

— Очень даже неплохо! Спасибо тебе, Ташкаль. Спас!

Апач довольно осклабился и тут же построжел.

— Моя видеть плохих индейцев, — сказал он серьёзным тоном, — они крутиться рядом.

— Неуловимые мстители, — усмехнулся Сухов. Краснокожий покачал головой, поняв капитана по-своему.

— Моя видеть не мескито, — молвил он. — В лесу ходить майя. Мескито — охотники, майя — воины. Ташкаль знать: моя быть пленником у майя и бежать. Майя иметь… отсюда дальше на запад свой последний царство Ковох, оно вокруг озера Петен-Ица.[22]

— Усилим бдительность, — кивнул Олег, — упрочим обороноспособность.

Краснокожий помялся.

— Моя думать… — проговорил он неуверенно.

— Говори, Ташкаль.

— Моя думать, майя объявить войну всем испанцам и… тебе, капитан.

— Мне? — удивился Сухов. — А при чём тут я?

— Моя не знать, капитан, только тот балам, которого ты убить на Тортуге, был из майя. Моя видеть его раньше.

— Вот оно что… Хм. И что плохого я сделал майя?

— Моя не знать…

Олег обшарил глазами чащу, задумчиво потирая небритую щёку.

— Что, — послышался писклявый голос, — воркуете?

Джеронимо Перон стоял в пяти шагах от Сухова и довольно ухмылялся.

— Удивляюсь я тебе, Драй, — хмыкнул он. — Не мог уже для своих утех бледнолицего выбрать? Вон хотя бы Мейсонье! Смазливый вьюнош. А ты — с туземцем!

Олег сделал знак Ташкалю: не вмешивайся.

— Ты что, квадратная задница, ревнуешь? — тонко улыбнулся Сухов.

Перон побагровел, а Олег отвлёкся — и слегка насторожился.

Нет, флибустьер его пугал не особо, но что-то странное происходило в самом лесу. Майя? Да нет…

Мимо, шарясь по траве, пробежали кошмарные сколопендры, за ними торопливо ковыляли пауки и ещё какая-то многоногая нечисть.

Пожар, что ли? Да какой мог быть пожар в лесу, сочившемся от влаги?

А вот и пекари прошмыгнул, и мохнатый кинкажу. Вывод мог быть только один.

Олег встретился взглядом с индейцем, и тот, собранный, хоть и побледневший, утвердительно кивнул. Видимо, пришёл к той же мысли.

— Пахнуть, — вымолвил краснокожий.

Сухов втянул в себя воздух — тот наполнился диковинным ароматом мускуса. Это был резкий запах испарений муравьиной кислоты.

Вскоре в затихшей сельве послышался тишайший, но отвратительный шум — словно ветер перебирал сухие листья.

Только Перон ничего не замечал — нетерпеливо поглаживая рукоять палаша, он наслаждался испугом убийцы брата.

Первым желанием Олега было бежать отсюда, отступить как можно скорее, но было и другое хотение — отомстить наглецу Джеронимо, наказать так, чтоб неповадно было даже смотреть в его сторону.

— Они близко! — выдохнул Ташкаль.

— Знаю, — процедил Сухов.

— Ну? — рявкнул Джеронимо и с презрением сплюнул в траву жёлтую струю табачной жвачки. — Струсил?

— Да как тебе сказать… — медленно заговорил Олег, шаря глазами по кустам гибискуса и бегонии. Вот они!

Красно-бурые муравьи-кочевники полезли из зарослей плотным шевелящимся ковром, живым потоком футов в семьдесят поперечником.

Вооружённые кривыми жвалами-мандибулами, они шли, наступали, валили со скоростью человека, бегущего трусцой. Бесстрастно и бесстрашно, гоня перед собой любых хищников, орда насекомых текла слепо и неотвратимо, как вулканическая лава.

Перон, обуреваемый злобным торжеством, чуток промедлил, не упредил угрозу — и тысячи Муравьёв с ходу набросились на него.

Не испытывая ничего, даже ярости, насекомые деловито уничтожали врага, кусая, жаля, поедая поедом, проникая под одежду, во все щёлочки.

Джеронимо заорал, завертелся на месте, стряхивая с себя мурашей, размахивая зачем-то бесполезным палашом, но мелкие бестии брали числом, живой, кусучей волной поглощая пирата.

Мгновение — и того накрыло с головой, погребая вонючее тело под толстым слоем копошащихся насекомых.

Перон сделал пару шагов, подгибая колени, взмахивая руками, и упал. Крики его смолкли, сменившись противным шорохом миллионов хитиновых лапок, и на Олега повеяло удушающими парами муравьиной кислоты, да так, что слёзы брызнули, а горло драло, будто наждаком.

— Бегом отсюда! — заорал Сухов.

Ташкаля уговаривать не пришлось, он и так стоял в позе «На старт… Внимание…»

Вдвоём они одолели поляну и ворвались в становище с криками:

— Спасайтесь! Муравьи идут!

Люди опытные тут же подпрыгнули как ужаленные, похватали оружие да прочие причиндалы морского разбойника и дунули прочь.

Те, кто смутно представлял себе опасность, ворчали, но стоило добраться до них первым муравьям-солдатам, как их движения сразу обрели быстроту.

— Не к морю! — надрывался Олег. — Муравьи идут туда же и нагонят нас! На север! На север!

Обходя по дуге муравьиный прилив, пираты устремились прочь от ползучего ужаса сельвы.

Как бы не час они ожесточённо врубались в заросли, пытаясь уйти как можно дальше, и их усилия оправдались.

А ещё час спустя передовой отряд выбрался на узкую, но хоженую тропу. С обеих сторон над путниками нависала густая листва красного имбиря и генекена, подлеска, каким-то образом выживавшего под мощными кронами капоковых деревьев.

Непередаваемое счастье — просто идти, переступая через корни, накалывая палашом очередную змею и отбрасывая её в сторону.

И никакой рубки!

Бивак разбили на возвышенности, в редкой роще хлопковых деревьев, где ветер с близкого моря сдувал москитов. Избавиться от кровопийц вовсе не удалось, зато они уже не брали, как прежде, неисчислимым количеством.

Когда стемнело, колья были вбиты и гамаки натянуты, навесы в виде шалашей без стен выставлены, а костры разожжены.

Правда, пировать особо не выходило — зажарили пекари, смахивавшую на маленькую мохнатую свинку, и пару обезьян. Закусили подгнившими фруктами. Скудная трапеза, но хоть такая…

— А что с Пероном? — поинтересовался невозмутимый Олонэ, развалившись меж двух сильно выступавших корней, как в кресле.

Сухов пожал плечами, глодая кость.

— А что бывает с человеком, которого кусают сто тысяч здоровенных муравьёв? — ответил он вопросом, по сути, риторическим. — Или триста тыщ…

— По мне, так хватило бы и полсотни, — проворчал Франсуа, потирая места укусов.

Пламя костров разогнало мрак на вершине пологого холма, где пираты стали лагерем, и тьма над сельвой сгустилась ещё больше. Кроме витающих светлячков да первых звёзд — ни огонька.

Но если глазам не удавалось ничего увидеть, то слуху работёнка нашлась — тишины в джунглях отродясь не знали, тем более ночью.

Кричали обезьяны, вспугнутые змеями, трещали ветки, слышался топот. Гулкие удары, производимые золотогрудым дятлом, завершились пронзительным воплем большехвостого гракла — полное впечатление, что кого-то мутузили-мутузили, да и добили наконец.

А потом из леса донёсся гулкий, рокочущий звук, словно там кашлял человек, только громче и гортаннее.

— А это ещё кто? — прислушался Голова.

— Ягуар, — спокойно объяснил Ицкуат и добавил: — Голодный.

— Ну тогда я гулять не пойду, — решил буканьер и завалился в гамак. — Спать буду!

Вскоре, выставив охранение, заснул весь лагерь, три сотни лбов, грязных, потных, жадных до золота и не жалевших чужой крови.

Сухов усмехнулся и закрыл глаза. Голодный ягуар, бродивший вокруг, милый котик по сравнению с ними…

…Разбудила Олега тишина. Храп и стоны, кашель и бранливый шёпот не в счёт.

Утихли «позывные» ягуара, смолкли птицы.

Хорошо, если пернатые притомились и решили отдохнуть, а вдруг спугнул кто?

Полив на ладонь из фляги, Сухов омыл лицо и малость взбодрился. Покинув гамак, к которому так и не привык, он приблизился к костру и пихнул в плечо шатавшегося в полудрёме пирата:

— Ступай в мой гамак, я за тебя посижу.

Обрадованный флибустьер даже спасибо не сказал, сил не было, и живо занял Олегово место.

Не глядя на потрескивавший костёр, Олег внимательно осмотрелся. Часовых было немного, да и половина из них бессовестно дрыхла.

Сухов покачал головой — никакой дисциплины. Подходи и режь.

Не-ет, с таким стратегом, как Олонэ, благосостояние трудящихся вырастет не скоро. Бросать надо это дело.

И не дожидаться, пока кто-то покинет отряд, а сделать это первым. Такое поведение не понравится Олонцу? Его проблемы!

Олега отвлекла какая-то возня.

Мигом откатившись от костра в тень, он разглядел несколько смутных фигур. Послышался сдавленный стон, тихо звякнула сталь.

Сухов ухватил охапку более-менее сухого хвороста и швырнул её в огонь.

Света сразу прибавилось, позволяя разглядеть согбенные силуэты индейцев с перьями в волосах.

Не раздумывая, Олег выхватил «Флинтлок» и нажал на спуск.

Грохот выстрела произвёл волшебное действие — туземцы исчезли. Упав наземь, они быстро, как ящерицы, уползли в ночь, канув в лес.

Толстяк Люка, привстав на колено, выстрелил им вдогонку из мушкета, но завалил ли кого, вопрос.

А вот пираты не затеяли ровно никакой суматохи. Они не вскакивали, не метались в панике, но и грамотной погони тоже организовывать не спешили.

Просыпались, ругались, пряча среди брани вопрос: кто стрелял?

Некоторые даже садились, свешивая ноги с гамаков, а Франсуа Олонэ воздвигся во весь рост, громогласно вопрошая:

— Какого чёрта стреляли?

— Отбили атаку индейцев, капитан, — насмешливо ответил Сухов.

Тут к нему приблизился Ташкаль, вздохнул с облегчением и поманил за собой.

Олег, подхватив факел, двинулся, куда звали.

Индеец подвёл Сухова к его же спальному месту, куда давеча завалился дежурный. Он и сейчас занимал его место, только в гамаке покачивалось мёртвое тело — сразу пять шпаг вонзились в тело несчастного, решившего вздремнуть.

Три измазанных клинка валялись на земле, куда сквозь плетёный гамак сочилась кровь, а два изделия толедских оружейников так и покачивались, торча из ран.

«Вовремя я, — подумал Олег, — а то бы сейчас с меня капало…»

Сопя, Олонец наклонил руку Сухова, державшую факел, и рассмотрел лицо жертвы, искажённое болью и страхом.

— Ксавье? — хмыкнул «генерал пиратов». — Эк тебя угораздило… Ладно, с утра похороним!

На пятый день пути флибустьеры вышли к Пуэрто-Кавальос, зачуханному городишке, приткнувшемуся к пристани между сельвой и морем.

Зато у хлипких причалов покачивалось трое мелких судёнышек, вроде торговых навиетто, и один флейт побольше, нёсший на борту две дюжины железных и бронзовых пушек.

Пираты будто обезумели. Мигом захватив корабли, они принялись грабить и жечь немногие постройки. Сожгли и склад с кожами аллигаторов — видимо, страсть к разрушению пересилила даже обычную алчность.

Нахватав пленников, их стали пытать, вызнавая, как пройти к городу Сан-Педро.

Франсуа Олонэ и сам приложил руку к истязаниям, пока не утолил жажду крови.

Оставив командовать подошедшими кораблями Моисея Воклена, «генерал пиратов» повёл флибустьеров на штурм Сан-Педро.

А Сухов подумал, что с него довольно. Спору нет, долг губернатору Тортуги вернуть надобно, это вопрос чести, но бестолково таскаться по лесам, рассчитывая, что где-то среди дебрей их ждут испанцы с сундуками, полными золота?

Извините, капитан Олонэ, это не наш путь.

— Бастиан! — крикнул Олег, поднимаясь на борт «Ундины». — Что нам досталось из добычи?

— М-мешки с индиго, к-капитан! Немного в-ванили, к-какао… А, я ещё десяток т-тюков крокодильих кож с-спас! Не то б с-сгорели. А я мыслю, ч-чего зазря т-товар жечь? В хозяйстве п-пригодится…

— Правильно мыслишь. Эй, люди! Поднимаем якоря!

— Мы уходим, капитан? — спросил с надеждою Айюр.

— Уходим! У Олонэ ни ума, ни удачи. Это самое… Сам сгинет, ладно, а ежели нас за собою потащит… Нам это надо?

— Не-ет! — заревела команда, изрядно оживляясь — таскание по лесам с живодёрами Олонца обрыдло всем.

— Отдать швартовы!

Наблюдая со шканцев за беготнёй матросов, Олег чувствовал две радости сразу — облегчения, освобождения от неприятных, тяготящих обязанностей и предвкушения пути.

Во всяком случае, приоритеты сменились.

Нынче ему не столько злато-серебро требуется, сколько адресок одной сеньоры…

И тут они с Морганом сходятся. Так почему бы и не объединить усилия?..

На палубу «Медузы» вышел Моисей Воклен. Заметив, что галиот отплывает, он прокричал:

— Куда вы, капитан Драй?

— За удачей, Воклен, в Порт-Ройал!

Моисей задумчиво поскрёб в бороде, переглянулся с Пикардийцем. Тот, поболтав керамическую бутылку с ромом, допил её содержимое, утёр рот рукавом и молча кивнул. Пора, мол, и нам сваливать.

И никто из капитанов не приметил индейской пироги, мелкосидящей посудины, что покинула неприметную лагунку и скользила с волны на волну, догоняя галиот…

Глава седьмая,

в которой Олег идёт в гости

Олег с наслаждением вдыхал «подсоленный», йодистый ветер с моря, будто отгонявший недавние воспоминания о парилке сельвы, о комарье и прочих удовольствиях тропиков.

А простор-то какой! Никакие стволы не застят горизонта, никакие кроны, где наперебой орут обезьяны с попугаями, не скрывают небо. Лепота!

Конечно, теперь, когда впереди не маячит спина Олонэ, надо обо всём самому кумекать, ну да ему не впервой. Знамо дело, на том стоим.

Скудная добыча позволит продержаться недолго, не даст с голоду помереть, а там, глядишь, и подвернётся чего. Вся надёжа на Генри Моргана…

Эта восходящая звезда пиратства женился недавно, взяв в жёны дальнюю родственницу по имени Элизабет, дом выстроил в Порт-Ройале, нынче поместье высматривает в долинах Ямайки.

Растёт человек. Чего бы не последовать достойному примеру?

О недостойных средствах достижения цели умолчим…

Вечерело, когда Сухов сдал вахту, но уходить к себе в каюту не спешил. Особая сонливость не донимала, можно было просто постоять на палубе, попринимать воздушные ванны, поразмышлять…

Думать было о чём. Покоя не давали странности, которые копились-копились, множились-множились, а подсказки никакой.

С чего, с какой стати пристали к нему эти майя?

Судя по обрывкам разговоров, Ташкаль с друзьями бежал из плена, захватив пирогу.

Помотало их по морю изрядно, пока на кубинские берега не выбросило. Там индейцев едва рабами не сделали, да те, зная испанскую натуру, решили снова доверить свои жизни морю.

Так и добрались до Тортуги.

С этим-то как раз всё понятно, вопросов нет.

Но майя-то тут при чём? С какого перепугу в Бастере появился «человек-ягуар»? Что он там забыл и кто его до Тортуги подбросил?

Как ни крути, как ни верти, а выходит, что балам оказался не просто индейским берсерком, но и киллером. Кто-то «заказал» капитана Драя… Кто?

Полон этих жизнеутверждающих дум, Олег прогулялся по палубе, почти пустынной в этот час.

У штурвала, как памятник рулевым, стоял Бастиан, у дверей носового кубрика расселся кто-то из буканьеров, то ли Айюр, то ли Голова — в неверном сумеречном свете было не разобрать, а у борта копошился Муйаль — Сухов узнал его по рваной красной накидке, вылинявшей до светло-бурого цвета.

Олег осмотрел пустынное море и усмехнулся своим мыслям.

Как же отличны понятия Старого и Нового Света!

Взять того же Моргана. Чего он, собственно, добился?

Семью завёл? Дом выстроил? Два трёхмачтовика имеет? И что? Это считается великим достижением? Да любой купец средней руки владеет в Европе тем же самым!

Стоило ли так надрываться, жизнью рисковать для подобного итога?

Находись Олег сейчас при дворе Людовика XIV, он бы живо выдвинулся! Дайте ему место при дворе, да пару-тройку лет, он и титулом обзаведётся не хилым, и в замке пропишется! А здесь…

Чего можно добиться в глухомани? См. выше: «Великие достижения Г. Моргана»…

Муйаль сидел в тени фальшборта, сильно сутулясь и сплетая обрывки канатов. Неожиданно он отбросил их и мягко вскочил, делая плавное, почти неуловимое движение рукой.

Но Сухов углядел, как с тёмной ладони срывается в броске острый нож, и развернулся в манере тореро, пропуская клиночек мимо себя.

В этот момент он не думал, не испытывал никаких эмоций: ни изумления, ни гнева — ничего. Рассудок будто отключился, позволяя рефлексам править телом.

Выхватив увесистый матросский нож, Олег отбил удар дубинкой, усеянной блестящими осколками обсидиана. Дубинка улетела в море, а лезвие ножа распороло Муйалю руку…

Да какому Муйалю! Не он это был! Опять майя?!

— Ну вы меня достали! — обронил Сухов.

Не замахиваясь, он врезал Лжемуйалю кулаком, сжимавшим рукоять ножа, да так, что того отбросило на борт, вышибая дух. Заработав удар между ног, напавший тихонько заскулил, убеждая Олега в своей половой принадлежности, а потом налетели Ташкаль, Ицкуат, Тлачтли и задали «гостю» изрядную трёпку.

— Только не до смерти! — прикрикнул Сухов, отходя в сторонку.

— Это Тотенеу! — злобно крикнул Чамал. — Он убил Муйаля!

Понаблюдав за процессом членовредительства, Олег спокойно сказал:

— Хватит его месить, ребята, а то он говорить будет неразборчиво.

«Ребята» без охоты разжали кулаки и отошли. Избитый майя не подавал признаков жизни.

— Голова, — негромко позвал Олег, — ведро воды. Он по-нашему понимает? По-испански хотя бы?

— Он по-английски говорит! — сказал Ицкуат.

Скоро буканьер притащил тяжёлое деревянное ведро и окатил наёмного убийцу. Тот затрепыхался, приходя в себя, отполз к фальшборту и откинулся на него спиной.

Ни единого стона не сорвалось с расквашенных губ, майя выглядел бесстрастным, как и подобает воину.

Сухов присел на корточки, сложил руки на коленях и сказал:

— Ну, здравствуй, Тотенеу.

Тот лишь открыл глаза, не издав ни звука.

— Я знаю, что у твоего народа бытует манера давать два имени, — терпеливо заговорил капитан. — Вон Ицкуат — Бьющая Птица… Даже у меня такое имеется. Правда, я не проходил обрядов, но ирокезы прозвали меня Длинный Нож.

Тотенеу едва заметно вздрогнул.

— Ты лжёшь, бледнолицый, — хрипло проговорил он. — Длинным Ножом звали капитана Эша много лет назад. А ты — капитан Драй.

— Эш — кличка, Тотенеу, — усмехнулся Олег, — а Драй — так, по правде, зовут мой род.

— Эш мёртв! — повысил голос майя.

— Я жив, — парировал Сухов.

Желая устроиться поудобней, он сел по-турецки.

— Продолжим наш разговор. Твоё второе имя, Тотенеу?

Майя, уверенность которого оказалась сильно поколебленной, оглядел строй враждебных ему бойцов, поугрюмел и ответил с кривой усмешечкой:

— Дымящееся Зеркало.

— Враньё! — зашумели апачи. — Это имя бога Тескатлипоки!

— Да и чёрт с ним, — махнул рукой Олег. — Не хочет говорить, ну и не надо. Кто тебя послал?

— Тот, кто отдаёт приказы.

— А имя у этого… приказчика имеется?

Молчание.

— И зачем я ему занадобился?

— Ты должен умереть.

— С этого места поподробней, пожалуйста. Кому это я должен? Зачем меня убивать? Я этого вашего приказчика-заказчика знать не знаю и знать не хочу. Лично мне от него ничего не надо, а ему что неймётся?

Помолчав, майя ответил:

— Мне это неизвестно. Больше я ничего не скажу.

— Ладно, герой, — серьёзно сказал Сухов, вставая. — Ты как попал-то на борт?

— У него каноэ привязано за кормой, — ответил Ицкуат.

— Понятненько. Пытать его, как я понимаю, бесполезно, всё равно ничего не скажет. Верно?

— Верно, — насупился Ташкаль. — Тотенеу подл, но он — воин.

— Тогда убей его, — спокойно сказал Олег.

Небо раскрасилось во все закатные краски, когда индейцы завершили похоронный ритуал. Их враг и их друг одинаково канули в бездну моря, хороня незаданные вопросы и невысказанные ответы.

Попутный ветер на восток не дул, приходилось лавировать, но долго ли, коротко ли, а Ямайка показалась-таки на горизонте.

Чуть больше десяти лет минуло с тех пор, как бойцы лорда Кромвеля отняли остров у испанцев, а нынче Ямайка служила этаким украшением английской короны.

Самым же ценным в этой «ювелирке» был Порт-Ройал, отстроенный на песчаной косе Палисадос и вытянувшийся полумесяцем у гавани.

Если не считать рифов в бухте, Порт-Ройал был идеальным местом для швартовки — даже у причальных стенок глубина достигала тридцати футов.[23]

Хоть на мелкосидящем галиоте подваливай, хоть на многопушечном фрегате.

На юго-западной оконечности косы был выстроен Форт-Чарлз, охранявший вход в гавань. За ним отстраивался Форт-Уокер. Виднелись ещё три стройплощадки на местах будущих крепостей.

С моря город не впечатлял, хотя его деревянные, саманные и каменные дома поднимались кое-где в три-четыре этажа.

Не подавлявший пышной растительности, Порт-Ройал выигрышно смотрелся на фоне зелёных и синих холмов.

Тем не менее в столице Ямайки было построено восемьсот домов — на триста зданий больше, чем в Нью-Йорке. И каких зданий!

Здешние пираты, купцы и плантаторы словно соревновались друг с другом, пытаясь выставить свой дом как можно пышнее.

А деньжата для этого водились, Порт-Ройал жил за счёт грабежей и поборов, за счёт пиратства.

Одни брали испанские корабли на абордаж, другие скупали добычу, третьи обслуживали «джентльменов удачи», предлагая всё — оружие, припасы, вино, покладистых женщин — оптом и в розницу, с предоплатой и в рассрочку.

Рынки соседствовали с церквями и сефардской синагогой, военные плацы — с лавками и тавернами, склады — с мостами. Даже зверинец тут был! А с виду не скажешь…

— Отдать швартовы!

«Ундина» плавно толкнулась в причал, наваливаясь бортом на плетёные кранцы.

— Бдите, ребята, — сказал Олег. — В одиночку по берегу не шарахайтесь, местных не задирайте. Ежели сами пристанут, дайте сдачи. А я пошёл в гости!

Ещё на подходе к гавани он углядел моргановскую «Лилли», стоявшую у причала. Стало быть, хозяин дома.

Сухов выглядел настоящим пиратом, как их изображают в Голливуде: чёрные кожаные штаны заправлены в ботфорты и подвязаны алым кушаком, за который заткнут «Флинтлок». Поперёк белой рубахи с кружевами на вороте и манжетах — перевязь с палашом в ножнах, а на голове — чёрная шляпа с распушенными перьями.

«Первый парень на деревне, — усмехнулся Олег, — а в деревне один дом!»

Набережная была лишь наполовину вымощена каменными плитами, покрывавшими песчаную косу.

Сюда, к пристани, выходили фасадами конторы купцов, приземистые склады и масса таверн, дабы морячкам не надо было далеко ходить в поисках выпивки.

Толпа этих самых морячков в разной степени алкогольного опьянения как раз и бродила вдоль пристани, пропивая последние пенни и реалы, задираясь, шатаясь, повисая друг на друге, цепляясь за стены или хватая вертлявых шлюх.

Попадались среди них персонажи, весьма экзотичные даже для Порт-Ройала.

Вон как тот здоровенный негр в тюрбане, красных шароварах и безрукавке на голое тело, расшитой блёстками.

Или как этот пьяный монах в рясе, вонючей от пота. Чмокая слюнявыми губами, он то и дело прикладывался к огромной кружке — если и с молоком, то «от бешеной коровки».

К Сухову пока никто не приставал — рассеянный взгляд его холодных глаз внушал почтение местным забиякам, и те решали, что лучше не связываться.

— Эй, любезный! — окликнул Олег скучающего забулдыгу. — Это самое… Как пройти к дому капитана Моргана?

Забулдыга сделал вид, что не видит и не слышит Сухова.

Однако стоило в воздухе сверкнуть брошенному пенсу, как он махом оживился и очень ловко поймал монетку.

И тут же повёл «дорогого гостя», показывая дорогу к Куин-стрит — в надежде на достойную награду.

Расставшись ещё с одним пенсом, Олег остановился возле ограды, разглядывая дом Генри Моргана — двухэтажный, сложенный из дорогущего кирпича.

Кровля, правда, была дощатой, вроде как тесовой, а в окнах отсутствовали стёкла, одни лишь плашки жалюзи, но для местного климата подобное несущественно.

Несколько чёрных невольников усердно трудились в небольшом садике, пышная негритянка бегала с огромной медной сковородкой, переваливаясь утицей, а единственный белый слуга выстаивал у дверей, важный, как придворный церемониймейстер.

— Капитан Морган дома? — поинтересовался Сухов.

Привратник осмотрел его. Решив, видимо, что дресс-код позволяет, он освободил проход и слегка поклонился:

— Извольте пройти.

Олег изволил. Комнат в доме хватало, но все они вышли очень маленькими и тесными.

Морган обнаружился в кабинете.

В длиннополом алом камзоле, расшитом серебряным позументом, в белых атласных штанах до колен и белых чулках, в башмаках с огромными пряжками, Генри смахивал на лакея английского короля. Сходство усиливалось светлым париком, входившим в моду. Семейная жизнь меняет привычки…

— Кого я вижу! — воскликнул Морган. — Капитан Драй!

— Да вот решил заглянуть в ваше захолустье, — ухмыльнулся Сухов. — Дай, думаю, проведаю.

Генри расхохотался.

— Лиззи! — крикнул он. — Пошли Калибана за вином!

Из-за двери выглянула женщина — бледное лицо в обрамлении кудряшек — и улыбнулась.

— Да, дорогой.

— Винных погребов не держим, — весело сказал хозяин, — но кое-что припасено! Что характерно.

Вскоре запыхавшийся негр приволок пузатую бутылку и быстренько раскупорил её.

— Свободен! — отослал его Морган и сам разлил нежно-розовое вино по бокалам. — Ну, за встречу!

Напиток был терпким и холодным, по жаре — в самый раз.

Тут Генри, для пущей приватности, снял парик, обнажая короткостриженые рыжие волосы.

— Неплохое винцо, — оценил Сухов, отставляя бокал.

Хозяин дома кивнул.

— На Кубе прихватили. Я недавно оттуда, наведался в Эль-Пуэрто-дель-Принсипе, пощипал испанцев! Добыл бы и больше, но между нами затесался один недобитый идальго: подслушав, куда мы направляемся, он спрыгнул с корабля и поплыл к берегу, а там предупредил своих. Те забегали, даже конницу собрали, да только и мы не лыком шиты! Высадились мы в гавани Санта-Мария, а оттуда до Пуэрто-дель-Принсипе миль тридцать посуху, по саванне. Ничего, одолели… Побили испанцев знатно, а всех жителей загнали в две церкви, чтоб не мешали, ну и прошлись по домам… Пятьдесят тысяч песо «выручили»…

Тут на лицо Моргана набежала тень.

— А ты искал Прекрасную Испанку… — негромко проговорил Олег.

Генри кивнул.

— В пустой след, — коротко обронил он.

Сухов кивнул.

— Могу открыть её имя, Генри, — спокойно проговорил он. — Эту женщину зовут донна Флора.

Морган побледнел, а Олег жестом фокусника достал письмо и передал его Генри.

— Я получил это на Тортуге.

Хозяин впился глазами в текст, жадно вбирая взглядом знакомый почерк.

— Её рука… — хрипло сказал он.

Дочитав, он недолго оставался молчалив.

— Ты был с Олонэ?

Сухов кивнул.

— И… что?

— Всё происходило именно так, как здесь написано.

Морган зажмурился и медленно выдохнул.

Не раскрывая глаз, он сказал негромким голосом, приглушённым от волнения:

— Порой мне худо бывало. Хотелось всё бросить, забыть, не верить… Да мало ли что написали старику Мансфелту! Может, и не было ничего, и я себе на беду фантом сотворил! Но вот я снова вижу строки, написанные Прекрасной Испанкой, — и всё внутри переворачивается. Не подумай чего дурного, Элизабет жена мне перед Богом и людьми. Что характерно. Тут другое…

— Наваждение.

— Именно, друг мой! И я не могу и не хочу покончить с ним. Первейшее моё желание — найти… донну Флору. Ну вот, — губы Моргана искривила улыбка, — моя мечта обрела имя…

— Слушай, Генри. Мне кажется, я знаю, как сыскать эту женщину. Тем более что у меня самого есть к ней пара вопросов. Важных для меня вопросов. Это самое… Письмо от Флоры мне передал некий дон Педро, а его на Тортугу доставил небезызвестный тебе Том Кларк. Может, хоть он знает, откуда этот Педро? Какая-никакая, а ниточка!

— Ага… — протянул Морган. — Это след!

Стремительно покинув кабинет, он вышел вон, и скоро зычный голос донёсся со двора — хозяин рассылал своих рабов на поиски контрабандиста.

Время ожидания не затянулось — миссис Морган пригласила всех за стол.

Обед подавали без изысков, по-домашнему, но Олег мигом оценил преимущества семейной жизни — после грубых корабельных трапез даже обычный суп покажется амброзией.

Удалившись в кабинет, Генри раскурил трубку, а Сухов, присев в уголке, сонно посматривал то на хозяина, то на львиную шкуру, вывешенную на стену. Подарок, наверное… Или добыча.

Заслышав шум во дворе, Морган проворчал, попыхивая трубкой:

— Ага… Явились, кажется.

Вскоре Томас Кларк застыл в дверях, проворно снимая шляпу — на Ямайке Моргана уважали.

— Здрасте! — сказал он. — Звали? О, капитан Драй!

— Он самый, — нетерпеливо оборвал его Генри. — Помнишь, ты однажды подбрасывал до Тортуги некоего дона Педро?

Том напряг память, морща лоб.

— Дон Педро мне ещё письмо передавал, — подсказал ему Олег.

— А-а, этот! — просветлел Кларк. — Ну как же, помню, был такой.

— Откуда он? Где ты его подобрал?

— Подобрал-то я его на Кубе, — заговорил Том обстоятельно, — но сам он не оттуда. Дон Педро… Ну он не так уж чтобы дон… Не из дворян, короче. Сеньор Педро Нуньес, так его зовут. Он… это…

Сухов поспешил вмешаться в сложный мыслительный процесс.

— Сеньор Нуньес прибыл на Кубу из Новой Гранады? — снова дал он подсказку.

— Ну да! — обрадовался Кларк. — На галеоне «Сан-Франциско». Эта посудина всегда по кругу ходит: из Маракайбо — в Пуэрто-Бельо, оттуда в Эль-Пуэрто-дель-Принсипе и обратно в Маракайбо. Вот этот Нуньес как раз из Маракайбо. Ага…

— Вот, значит, как… — медленно проговорил Генри. Глаза его вспыхнули. — Спасибо, Том, выручил. Ты вот что… Побудь пока в порту, тут у нас поход намечается…

— Хоть сейчас! — горячо заверил его Томас.

Выпроводив контрабандиста, Морган потёр руки.

— Круг сузился! — радостно воскликнул он. — Пуэрто-дель-Принсипе отпадает, мои молодцы проверили, пересчитали и даже прощупали всех тамошних женщин. Те или стары, или слишком юны, а молодые… Ну не верю я, что дебелая торговка рыбой и есть Прекрасная Испанка!

— Стало быть, Пуэрто-Бельо… — проговорил Сухов. — Или Маракайбо.

— Да! — энергично кивнул Генри. — Начнём с Пуэрто-Бельо! Заявимся в это испанское логовище и хорошенько всё там перетрясём! Ты со мной, капитан Драй?

— А у тебя были сомнения? — ухмыльнулся Олег.

Покинув — на время! — «генерала пиратов», Сухов решил «прошвырнуться» по городу, осмотреть достопримечательности Порт-Ройала, «чтобы было весело и ни о чём не думать».

Будущая Ямайка явно проигрывала семнадцатому столетию — даже на окраинах за Хай-стрит было довольно чисто и опрятно.

И никаких пьяных негров, ленивых и нищих, — все местные «афроамериканцы» резво бегали, исполняя мелкие поручения белых хозяёв, или припахивали на плантациях за городом.

Это потом, триста лет тому вперёд, потомкам чернокожих невольников предоставят «самостийность та незалежность», и они употребят дарёную свободу по «целевому назначению» — лодырничать будут да упражняться в песнях-плясках.

Пройдясь по узкой Лайми-стрит, Олег вышел к рынку, где в садках держали огромных черепах, отловленных на Каймановых островах, — их мясо в Порт-Ройале считалось деликатесом.

Садки были обширные — десять шагов на двадцать. Настоящие бассейны, ограждённые деревянными столбиками.

По торговым рядам сновали негритянки-поварихи, торговавшиеся визгливыми голосами. Мужички же увивались, в основном, вокруг лотков, заставленных бутылками луковичной формы — в такие разливали ром.

Неспешно прогуливаясь, Сухов углубился в жилой район, занятый купечеством, — на Йорк-стрит. Дома здесь стояли основательные, добротные — расскажи тут кому, что и тридцати лет не пройдёт, как все они уйдут на дно, разваленные землетрясением, не поверят же…

Поколебавшись чуток, Олег свернул в проулок, выходя к церкви Св. Павла, почитаемой флибустьерами.

Мужчина, шагавший впереди, оглянулся — и споткнулся будто, побледнел, растерялся, но лицо его тут же осветилось робкой, неуверенной, ребяческой улыбкой.

«Надо же, — подумал Сухов, будто вчуже, — совсем не изменился…»

Волосы прохожего щедро посеребрили годы, и морщины прорезали некогда юное лицо.

У Олега мурашки пошли. Это нелегко — увидеть, что творит с человеком время.

Когда они расстались? Для Сухова и двух месяцев не прошло, а для Кэриба Уорнера сорок лет минуло. Господи, да бывший юнга уже шестой десяток разменял…

— Нет, Кэриб, — проговорил Олег вслух, — ты не обознался. Это я…

— Капитан Эш! — воскликнул Уорнер, рванувшись навстречу. — Не может быть!

— Может, Кэриб, — вздохнул Сухов, — ещё как может… Это для тебя вся жизнь позади, а я будто вчера только вас покинул. И опять я здесь! Случайно совершенно, не хотел обратно, да вот… Вышло так.

— Капитан Эш… — пробормотал Кэриб. — И верю, и не верю… Нет, нет, — спохватился он, — я верю, конечно! Просто… всё так необычно, так странно…

— Всё гораздо страньше, Кэриб, нежели ты себе представить можешь, — усмехнулся Олег. — Я и то плохо себе представляю, как все эти чудеса происходят. А они всё чудесатее и чудесатее… Да что мы стоим-то? Пошли, посидим, как белые люди! Айда, мистер Уорнер!

Тот покачал головой.

— Для капитана Эша я всегда Кэриб, — серьёзно и даже несколько торжественно выразился Уорнер и тут же добавил: — Айда!

Таверну в Порт-Ройале найти недолго. Вскоре капитан с юнгой уединились в кабачке «Три бочки» и глотнули рома за встречу.

— Когда «Синяя чайка» пропала в той радуге, — негромко повествовал Уорнер, — я поверил во всё окончательно. И как? Нашли вы своих?

— А то! — хмыкнул Сухов, плеснув в кружки немного хмельного напитка. — Сразу, они нас ждали — с Той Стороны. А Альберт провалился в допотопные времена, когда не то что людей, мух не существовало. Однако рыба плавала, так что с голоду фон Горн не помрёт. Это самое… Чокнется быстрей — это не всякий выдержит, чтоб одному в целом мире обитать!

— Сие за гранью моего скудного разумения, — витиевато сказал Кэриб.

— Моего — тоже. Просто таков мир, в котором мы живём. Ты мне лучше расскажи, что с вами дальше сталось! Как барон? Как Шанго? Как все?

— Да по-всякому было… Сперва-то все вместе держались. На Кюрасао напали, общипали голландский флейт. Голландцы на нас обиделись… Мы в Кампече нагрянули, много дерева ценного вывезли. Ну и так, по мелочи… На Рио-де-ла-Ачу наведались, разжились жемчугом. А потом высадились на Гонаве, долго судили да рядили и порешили разойтись, чтобы не спорить зря. А то одни зовут в Картахену, другие на Эспаньолу, третьи и вовсе к бразильским берегам предлагают идти. «Эль-Тигре» было самым удачливым — капитан ихний рисковать зря не любил, всё рассчитывал наперёд. Года через три убыл в Роттердам с весьма увесистым сундучком! Да-а… А «Симургу» не повезло — за ним как-то пара галеонов испанских увязалась. Наши уходить — и на рифы напоролись! Это где-то рядом с Грасиас-а-Дьос произошло. Многие тогда погибли. И Мулат Диего, и барон де Сен-Клер… Из мушкетёров только Жак Террид уцелел. Испанцы-то ежели и спасали кого, то лишь для того, чтобы повесить. Так-то… А Шанго наш сговорился с Шекер-агой! Помните такого?

— Ещё бы!

— Во-от… Они вдвоём решили обратно в Европу податься. Ага наш разоделся в пух и прах, как богач какой, а Шанго при нём как слуга чёрный был. Так и уплыли на испанском нао! А уж, что дальше с ними приключилось, не ведаю. Знаю только, что ассанте наш хотел к себе на родину вернуться. А уж вернулся ли, бог весть…

— Ну а ты-то как?

— Да что я… — отмахнулся Кэриб. — Через год к отцу вернулся. Он-то сам в Англию переселился, домик там себе купил, а я его плантацией занялся.

— А Эдвард?

— Убили Эдварда. Не поделили чего-то по пьянке, ну и — саданули ножом под сердце… А я с тех пор так и жил плантатором. Не скажу что жалею, нет. И жена у меня была, и дети взрослые уже. Роберт сейчас за меня на плантациях, а Сэлли замуж вышла, самого губернатора Барбадоса захомутала. Уже и внуков двое… — Кэриб вздохнул. — Вот вроде и есть всё для радости, а чего-то не хватает. Вспоминается постоянно, как мы на абордаж ходили, как в Мехико наведывались, как изумруды искали в заброшенном индейском городе… И такая тоска одолевает порой! Бывало, сижу ночью в развороченной постели, да себя ругаю. Ночь за окном, свеча еле теплится, а я знай себя костерю по-всякому! Чего, мол, тебе не хватает? Какого рожна? А сам же прекрасно всё понимаю, чего, да какого… Вот только самому пуститься во все тяжкие страшно, а капитана, подобного вам, нету. Ой, как сложно это — отказаться от тихой, спокойной жизни, от дома и семьи! Да и для чего? Опять нужду терпеть да по краешку ходить, не зная, доживёшь ли до завтра? Говоришь себе это, говоришь, вдалбливаешь в свою дурную голову, а всё равно — так тошно бывает…

— Кэриб, — усмехнулся Сухов, — это беда любого вояки. В бою он мечтает о тихом семейном счастье, а когда его, наконец, обретает, у него сразу иное желание появляется — ещё опасности изведать! Походить по тому самому краешку! Это неистребимо, и не о чем тут печалиться. Уверяю тебя: останься ты пиратом, тосковал бы по мирной домашней жизни! Уж таковы мы, люди.

— Ой, что это я всё о себе! — спохватился Уорнер. — А вы-то как же?

Олег усмехнулся.

— А всё по-старому, — сказал он, смакуя чёрную пахучую жидкость, обжигавшую пищевод. — Зовусь ныне капитаном Драем, и это моё настоящее имя. Вот ты — Уорнер, а я — Сухов.

— Су-кофф?

— Приблизительно. На моём родном языке это означает «dry». Приблизительно… У меня галиот, скоро мы с Генри Морганом затеем одно дельце кровавое, но золотом обильное.

Уорнер заволновался.

— Капитан… Драй, — глухо выговорил он, ёрзая. — А…

— Можно, Кэриб, — мягко договорил Олег. — Возьму тебя матросом, пусть команда увидит тебя в деле. А после и в квартирмейстеры возведу. Галиот мой окрещён «Ундиной», он стоит возле Северных доков, там, где строится Форт-Джеймс. Приходи с утра.

— Большое вам спасибо, капитан Эш! — выпалил Уорнер.

— Большое вам пожалуйста, юнга.

Глава восьмая,

в которой Олег испытывает гамму чувств

Генри развернул бурную деятельность, причём сразу, не мешкая и не дожидаясь утра, — солнце садилось, а его негры разбегались по всему Порт-Ройалу, зазывая знакомых Моргану капитанов на совет.

Поздно вечером «толковище» собралось на палубе фрегата «Лилли».

Явился весь цвет карибского пиратства — капитаны Джон Анселл, Роберт Курт и Жан Дюгла (эти, как и сам Драй, были с Тортуги), Джон Моррис-старший и Джон Моррис-младший, Эдвард Коллир и Томас Кларк, Томас Солтер и Рок Бразилец.

Военный совет длился до самой полуночи, и чем позже становилось, тем пуще разгорались азарт и алчность.

И не зря — город Пуэрто-Бельо слыл чуть ли не богатейшим на Испанском Мэйне.

Местность вокруг этого городишки была болотистой — нездоровые испарения и тучи комаров многих валили с ног, а то и уносили в могилу, но люди всё равно цеплялись за «Дивную гавань».

Проживало там четыре сотни душ, и большую часть времени эти души слонялись по пыльным улочкам или отлёживались дома в жаркие часы сиесты.

Две церкви, склады да большие конюшни — вот и все достопримечательности Пуэрто-Бельо.

Однако дважды, а то и трижды в год «Дивный порт» выходил из спячки, встречая караван с Тихоокеанского побережья, — погонщики нахлёстывали сотни мулов, навьюченных сокровищами из Перу. Народу, охочего до этого добра, хватало, а посему караван охраняла многочисленная конница и рота мушкетёров.

И тогда в городишке начиналась Золотая ярмарка — две недели Пуэрто-Бельо бурлил, торгуя и выменивая на злато-серебро колониальные товары, доставленные из Испании, загружая галеоны награбленными богатствами, раздавая взятки, присваивая, торгуя телом и душой.

Презренный драгметалл тут вываливали прямо на землю, пудами, в слитках, самородках, обломках раскуроченных индейских божков, и всё это роскошество манило к себе, завораживало тусклым маслянистым блеском, обещало любые услады — только овладей! Обмани, надуй, выиграй, укради, убей — и возьми себе…

Ничтожные алькальды богатели сказочно, севильские купчины и вовсе бесились с жиру, и каждый, от губернатора до проститутки, горел одним желанием — озолотиться.

Так можно ли было осуждать за то же самое флибустьеров Ямайки и Тортуги, эту сборную команду «полковника Моргана»?

«Золотая лихорадка» заразна…

Правда, голландец Курт, выходец из Флиссингена, усомнился было в мощи пиратской эскадры и осторожно спросил:

— Э-э… Полковник Морган, а хватит ли у нас сил, чтобы захватить Пуэрто-Бельо?

Генри резко ответил:

— Чем нас меньше, тем больше достанется на каждого!

И кто с таким-то аргументом спорить станет? Никто.

В первом часу ночи пираты сговорились обо всём.

Моргана выбрали адмиралом, вице-адмиралом стал Томас Солтер.

А команда галиота «Ундина» пополнилась ещё одним матросом, Кэрибом Уорнером по кличке Беке — так в Вест-Индии прозывали белых плантаторов.

На следующий день с раннего утра начались сборы.

Запасались всем — солониной, сухарями, мочёными яблоками, порохом и ядрами, свежей водой и далее по списку.

Прихватили и каноэ — каждая пирога была рассчитана на двадцать пять гребцов, хотя могла вместить и все тридцать.

Сухов заметил, что флибустьеры не следовали примеру «капитана Эша», любившего большие, многопушечные корабли, и были правы — галеон или фрегат далеко не везде мог подойти к берегу, опасаясь рифов или мелководья, да и команда, чтобы управиться с массой огромных парусов, должна была поражать ненужным числом.

А потому в ходу были пинки и флиботы, шлюпы и баркалоны. Или галиоты, как у Олега.

И вот жарким июльским днём эскадра покинула Порт-Ройал.

Солнце палило нещадно, раскалённым добела ядром зависнув в полинявших небесах. Слава богу, ветер сдувал духоту, и та не копилась, выматывая и силы, и нервы.

Корабли держали на запад, их надутые паруса походили на взбитые подушки. Длинные вымпелы трепетали на ветру разлохмаченными концами.

Сухов стоял на шканцах, обозревая море и то, как плавно покачивались корабли флотилии «адмирала» Моргана, как задиралась высокая корма «Лилли», как клонились мачты.

На ум сами собой пришли строчки из гумилёвских «Капитанов»:

…Ватаге буйной и воинственной,

Так много сложено историй,

Но всех страшней и всех таинственней

Для смелых пенителей моря —

О том, что в мире есть окраина —

Туда, за тропик Козерога! —

Где капитана с ликом Каина

Легла ужасная дорога…

Захват Пуэрто-Бельо обещал сказочное обогащение, но легче было сказать, чем сделать.

Этот городишко, в котором время от времени случался «золотой прилив», и сокровища, награбленные испанцами, затмевали блеском нищету и убожество, очень хорошо охранялся. Причём не только людьми в форме и с оружием, но и Господом Богом — или Природой — это уж как кому нравится.

Пуэрто-Бельо располагался в глубине удобной бухты, защищённой от бурь, приблизительно в четырнадцати милях от Дарьенского залива и в восьми от плоскогорья Нобре-де-Диос. Оборону же от пиратов и прочих незваных гостей обеспечивали три крепости на её берегах.

По левую руку от входа в заливчик испанцы выстроили форт Сан-Фелипе. Гарнизон из сотни солдат и с дюжиной пушек готов был оказать самый нелюбезный приём супостату.

На маленьком островочке, что узенькой косою смыкался с окраиной Пуэрто-Бельо, стояла недоделанная крепостца Сан-Херонимо, а самая мощная фортеция располагалась на подступах к городу и звалась пышно: Сантьяго-де-ла-Глория.

Тридцать две её пушки держали под обстрелом гавань и прикрывали дорогу, ведущую в город.

Мыслимо ли это — имея меньше чем полтысячи бойцов, взять все эти крепости штурмом и ворваться в город?

Но судьба благоприятствовала Моргану: разленился народ, службу исполнял без особого рвения — ночью в крепостях оставались лишь немногие дежурные, офицеры ночевали в городе, да и рядовые убредали туда же.

Тем не менее форты оставались фортами.

Флотилию свою Морган вывел умело. Оказавшись у костариканских берегов, пираты разделились: малая часть осталась при кораблях, а «десантно-штурмовой батальон» в четыре с лишним сотни головорезов пересел на каноэ.

Своих бойцов Олег вместил в одну пирогу — искусно выдолбленная из громадного ствола, она спокойно вмещала тридцать человек. С «капитаном Драем» шли два десятка.

Во главе одного Сухов поставил Жана Больянгера, смелого и предприимчивого ларошельца, другим командовал Голова — прозвище своё буканьер получил не только за размер шляпы, но и за расчётливость, за сметку.

Каноэ сидели в воде низко, и заметить их с берега было трудновато, а в сумерках и вовсе невозможно.

Двадцать три пироги проследовали вдоль берега к востоку, прошмыгнули мимо устья реки Чагрес, где испанцы возвели крепость Сан-Лоренсо, а на четвёртый день пути причалили к острову, обжитому рыбаками. Тут же находился и сторожевой пост испанцев…

…Ночь выдалась звёздная и ясная, зоркий человек не испытывал нужды в луне — и так всё видно.

Запаливать костры или закуривать трубки было строжайше запрещено — рассмотреть огонёк в темноте не смог бы только спящий дозорный.

Но можно ли было полагаться на лень хитроумных идальго? Отсюда до Пуэрто-Бельо оставалось порядка трёх миль — слишком близко, чтобы зазря вызывать тревогу испанцев.

Морган был возбуждён, в нём текла кровь тех людей, у кого близкая опасность будила азарт.

Приблизившись к Олегу, Генри негромко сказал:

— Нам нужен кто-нибудь из часовых.

— «Язык»? — ляпнул Сухов.

Морган понял его по-своему и тихо рассмеялся.

— В точку! — выдохнул он. — Надеюсь, он выболтает всё, что нам нужно знать!

— Жди, адмирал. Мы скоро.

С собой Олег взял Ташкаля и Айюра — за «языком» толпой не ходят. Отправились сразу, да и чего было выжидать?

По границе между тенью, отбрасываемой мангровыми зарослями, и белым песком, здорово отсвечивавшим под звёздами, Сухов двинулся вдоль берега.

Шорох волн слева и невнятные писки справа быстро стали привычным фоном, и Олег напряжённо вслушивался в ночные шумы, пытаясь вычленить из них необычные звуки.

По рассказам Моргана, неплохо знавшего здешние места, рыбацкая деревушка находилась неподалёку, в двух шагах. Там же помещался и сторожевой пост.

— Моя видеть, — шепнул Ташкаль. — Над деревьями.

— Вышка, что ли? — пригляделся Олег.

— Похоже, — тихонько сказал бербер.

— Замерли!

Скрытый в тени мангров, Сухов застыл неподвижно, всматриваясь в темноту.

Над верхушками деревьев торчала дозорная вышка, сколоченная из дерева. Стоял ли кто на её площадке, увидеть было трудно… Ага!

Олег хищно улыбнулся: с вышки блеснула сталь.

То ли стволом мушкета повёл дозорный, то ли на гребне шлема преломился рассеянный свет.

— Ташкаль, за мной! Айюр, когда выдвинемся к вышке, сторожишь внизу. Если что, свисти. Только тихо!

— Что я, маленький, что ли? — пробурчал бербер.

Индеец двинулся первым, бесшумно скользя между деревьями. Прикрытые сверху развесистыми кронами, «диверсанты» были незаметны.

Близость вышки выдал запах аммиака.

Поморщившись, Сухов скользнул к кривоватой приставной лестнице. Ташкаль заморачиваться не стал — полез прямо по перекладинам, разлаписто цепляясь за них руками и ногами.

На верхнюю площадку оба прибыли в одно время.

Испанец наличествовал в единственном числе — присев к опоре, поддерживавшей навес из пальмовых листьев, он дремал, сонно роняя голову в тяжёлом шлеме-морионе.

Олег показал на пальцах, как распределяются роли в простеньком спектакле, и краснокожий кивнул.

Сделав неслышный шаг, Сухов присел перед испанцем.

Ташкаль согнулся за опорой, одним движением обвивая рукою горло дозорного и приставляя к его шее нож.

— Если ты обещаешь помалкивать и не делать резких движений, — проговорил Олег добродушно и раздельно (его испанский был плоховат), — то останешься жив-здоров. Я понятно выражаюсь?

Дозорный, тараща глаза поверх ладони индейца, зажимавшего ему рот, истово закивал.

— Спускаемся, — коротко обронил Сухов.

Он двинулся первым, за ним слезал «язык», а Ташкаль «страховал» его, накинув испанцу петлю на шею.

Тут даже объяснять ничего не надо было: вякнешь лишнее, и верёвочка затянется…

На земле эта верёвка спутала дозорному руки.

Легонько пихнув «языка» в спину, Олег доверил вести его берберу с индейцем, а сам прикрывал отход.

Однако всё было тихо — сослуживцы испанца дрыхли в хижинах неподалёку.

Ближе к берегу, где рыбацкие сети мерцали налипшей чешуёй, почивали сами los pescaderos. И тишина…

В лагере пиратов «языка» разговорили быстро, не пришлось даже, прибегать к уловкам, свойственным инквизиторам, — дозорный «пел», выкладывая всё, что знал.

— Хорошие новости, — сказал оживлённо Морган, потирая руки, — испанцам не хватает солдат! Что характерно. В Сантьяго-де-ла-Глории вместо двухсот защитничков всего семьдесят, а в Сан-Херонимо и десятка не наберётся!

— Когда выступаем, адмирал? — бодро спросил Сухов, наблюдая, как дюжий Том сжимает горло дозорному, — раздался мокрый хруст.

— Немедленно! — выдохнул Генри.

Ближе к полуночи бравые флибустьеры высадились в местечке Эстера-Лонга-Лемос. Дальше отряд повёл Горилла Том, некогда пленённый испанцами и проведший в окрестностях Пуэрто-Бельо незабываемое лето.

«Язык» перед смертью поведал Моргану, что, дескать, форт Сантьяго-де-ла-Глория давно превратился в развалюху, и это приободрило Генри.

Но «генерал пиратов» не был бы таковым, если бы доверял каждому слову врага.

Поступил он мудро — занял господствующую высоту и устроил на ней метких стрелков с буканьерскими фузеями.

И лишь потом, когда над морем зарделся рассвет, двинул пиратов на штурм города.

«Штурмовиков» заметили, с бастиона Сантьяго-де-ла-Глория грохнула пушка. Ядро просвистело над «джентльменами удачи», подняв фонтан на темневшем просторе бухты, и на этом обстрел закончился, вроде бы подтверждая последние слова дозорного.

Выстрел ранним утром переполошил город, а тут и в обеих церквях забили в набат.

Пираты поняли, что этак все разбегутся, оставив их без добычи. Взревев, «сборная команда» ворвалась на окраину Пуэрто-Бельо, паля из мушкетов и вопя непристойности.

Началась та самая кутерьма, которую война, большая или маленькая, привносит в обычную жизнь, налаженную и устроенную, пресную и даже скучную.

То, что творилось в городе, Сухову было знакомо до оскомины — всякое человеческое селение, захваченное неприятелем, тут же уподоблялось разворошенному муравейнику — полуодетые жители суетились, хватая самое нужное и лишнее, бросая и подхватывая снова.

Они носились с ревущими детьми, как мураши с личинками, пытались уберечь ценности и золото, набивая ими сундучки или зажимая в руке последний песо.

Иные мешкали, не зная, на что им решиться, и быстро становились добычей пиратов, изголодавшихся по добыче и женщинам, метавшимся по улицам в одних ночнушках.

Стрельба, вопли, брань, хохот, звон колоколов, топот — всё мешалось в обвальный шум, озвучивая крушение чьих-то надежд, разорение, лишение чести, а то и самой жизни.

Олег, впрочем, рефлексировал не слишком, преследуя две цели: поиск прекрасной донны Флоры и грабёж местного населения — отдавать-то долги надо, это даже не финансовый вопрос, он затрагивает честь и репутацию.

Впрочем, главным было иное — обогащение.

Только богатство позволит капитану не нуждаться в оружии или содержать корабль в образцовом порядке. Только капитанская удача привлечёт к нему лучших бойцов, метких канониров и храбрых абордажников, а не всякое отребье, готовое ради лишнего пенса зарезать друга.

Значит, что? Значит, грабь награбленное, капитан Драй!

Взбивая пыль ботфортами, команда Сухова выбежала на маленькую площадь, куда выходил двуглавый костёл, белённый извёсткой.

Его уже осаждали ребята Морриса-старшего и Рока Бразильца.

Делить с ними драгоценные оклады икон и прочую церковную утварь Олег не стал, указав своим молодцам на богатый особняк напротив. Судя по всему, там было чем поживиться!

Распугивая собак, кур и редких слуг, пираты ворвались в дом, разбегаясь полутёмными коридорами.

Топот и крики заполнили комнаты, гуляя многочисленными эхо.

Ага, а вот и первые трофеи — из дверей вышел раскрасневшийся Кэриб. «Беке» тащил увесистый ларец, а следом, вцепившись в него, волочилась пожилая мулатка, вопившая от злости.

Уорнер отмахивался от неё, но та не унималась. Пришлось наподдать ей хорошенько, так что «тётя-шоколадка» улетела в следующую дверь.

Затрещала лестница, уводящая на второй этаж, и через перила кувыркнулся Толстяк, очень удивлённый оказанным ему приёмом.

Мигом вскочив, потерев мимоходом ушибленные рёбра, он бегом поднялся обратно наверх.

После непродолжительной потасовки вниз полетел уже обидчик буканьера — плотный мужик с пушистыми бакенбардами.

В тесном внутреннем дворике пираты затаривали добытое тяжким трудом — скидывали «ювелирку», приятно звякавшие кожаные кошельки, серебряные блюда и кувшинчики, рулоны дорогих тканей и даже здоровенный слоновий бивень с резьбой.

Флибустьеры переговаривались:

— Живут же люди…

— Жили! Хо-хо!

— Да сбежали они, в леса подались…

— Небось, чего подороже, с собой прихватили!

— Да уж, будь спокоен, голышом не почесали!

— Глядите, какую я бандуру сыскал.

— А чего это?

— Я знаю?

— Да какая вам разница? Из серебра? В кучу!

— Там лакеи в подвале…

— Может, ныкают чего?

— Да ничего там нет!

— Ага, будут они хозяйское добро прятать!

— Жан, подсоби! А то дырка, всё вываливается…

Вернувшись в прохладную «прихожку», Олег ненароком спас жизнь Голове — к тому подкрадывался мужичонка с огромным тесаком.

— Хола! — воскликнул Сухов.

Буканьер развернулся, мужичонка дёрнулся, резво крутанувшись, отмахиваясь своею железякой, — и напоролся на суховский клинок.

Остриё палаша распороло горло защитнику дома. Финита.

— Спасибо… — пробормотал Голова.

— Не за что, — усмехнулся Олег. — Это самое… Эй, корсарчики-флибустьерчики! Заканчиваем! Городишко невелик, но это не единственный дом!

К разгару утра «корсарчики-флибустьерчики» основательно «зачистили» Пуэрто-Бельо.

Никто и не ожидал, что добыча может быть настолько велика! Даже в невзрачном с виду домишке-развалюхе, где царила неприкрытая бедность, «джентльмены удачи» находили серебряные и даже золотые монеты.

Что уж говорить о домах знатных сеньоров! Да и в городской казне по сусекам поскребли, и церковными сокровищами не погнушались.

А вот поиски донны Флоры не дали ничего.

Женщин хватало, но как среди них обнаружить ту самую Прекрасную Испанку? Конкурс красоты устраивать?

Или соревнования экстрасенсов?

Около полудня Сухов притомился и шагнул в тень торговых рядов. Не успел он пот со лба утереть, как услыхал раздражённый голос Моргана:

— Драй! Вот ты где…

Шагнув под навес, Генри быстро оглядел главную улицу, по которой носились пираты, гоняясь за теми из жителей, кто не успел сбежать поутру.

— Её тут нет! — яростно воскликнул он. — Всё впустую!

— Откуда ты знаешь? — остудил его пыл Олег.

— А чего тут знать? — раздосадованно буркнул Морган. — В этом испанском гадючнике народу наберётся сотни четыре, от силы. Мои молодцы получили чёткое задание: всех хорошеньких женщин показывать моему квартирмейстеру. Он вызнаёт у соседей имена и прочее, те с перепугу выкладывают всё, что от них хотят. Так вот, капитан, в Пуэрто-Бельо нет ни одной девицы, замужней или вдовы с именем Флора! Может, думаю, Флора — имя вымышленное? Раньше-то Прекрасная Испанка не подписывалась, а тут вдруг подпись поставила… Так ведь и просто красавиц среди здешних представительниц интересующего нас пола тоже маловато. Что характерно. Попадаются, конечно, миленькие личики, но… Это всё не то, капитан…

И тут — новая напасть! Загрохотали пушки форта Сантьяго-де-ла-Глория, они били прямо по городу. Здоровенные ядра проламывали крыши домов, рикошетом отлетали от каменных плит, вымостивших площадь.

— Что ещё не слава богу? — заорал Олег, пригибаясь и выглядывая.

Толстяк, весьма шустро поспешавший ему навстречу, провопил:

— Солдаты! Не все испанцы бежали в лес, кое-кто проник в крепость. Стрелки здорово их проредили, но чуть ли не полусотне удалось укрыться за стенами. Их губернатор местный, Кастельон, завёл! А ещё пара десятков заняла Сан-Херонимо!

Морган хищно оскалился:

— Понимаешь?

Сухов кивнул.

— Они не дадут нам спокойно уйти…

— Именно!

— Значит, надо их оттуда выбить, да поскорей, пока губернатор Панамы не прочухал, что мы здесь.

— Золотые слова! — преувеличенно восхитился Морган и добавил деловито: — Действуй!

— Слушаюсь, адмирал!

Начал Олег с Сан-Херонимо. Этот испанский «долгострой» обещал штурмующим меньше проблем — каменные стены форта выложены были лишь наполовину, да и защитников тут было — кот наплакал.

Хотя с берега фортеция выглядела твердыней. Песчаная коса, выгибаясь дугою, соединяла Сан-Херонимо с сушей, но сейчас, скрытая приливом, не была видна.

— И как её брать? — проворчал Бастиан, залёгший в траву рядом с Олегом.

— Ещё не знаю… — сказал Сухов, соображая.

Тут его думы были нарушены Кэрибом, окликнувшим Олега со стороны маленькой рощицы веерных пальм:

— Капитан! Тут наши, из пленных! Они путь знают!

— Веди их сюда! — откликнулся Сухов. — Только осторожно, тут постреливают!

— Сейчас мы…

Скоро пред очи капитана выполз человек в лохмотьях, измождённый, со впалыми щеками, но настроенный весьма воинственно.

— Я сам из Бристоля, — прошамкал он беззубым ртом, — Джон меня кличут, Джон Мейси. Испанские собаки поймали нас с ребятами и заставили строить этот их треклятый форт. Капитан! Вы не смотрите, что он как бы на море, — тут мелко, где по пояс, а где и вовсе по колено!

— Ага! — повеселел Олег. — Спасибо, Джон! Эй, Люка! Ташкаль! Хватайте своих! Наступаем отсюда! Жан, твоя задача — прикрывать нас с берега. Чуть кто высунет свою дурную голову, делайте в ней дырку!

— Понято, капитан!

Пираты вслед за Олегом устремились к стенам форта, разгребая мутную илистую воду. Захлопали выстрелы с берега, пару раз пальнули из-за редких зубцов крепости.

— Не стрелять! — скомандовал Сухов своим. — Огонь открывать за стенами! Вперёд!

Взобравшись на бережок в хлюпавших ботфортах, Олег пробежал под покатой стеной форта, вскоре находя искомое — провал в стене. В этом месте камни не обвалились с течением времени и не были разрушены ядрами — каменщики просто не поспели с кладкой.

— На штурм!

С победным рёвом пираты полезли в незаделанную брешь, подстреливая немногих оборонцев.

Во дворе крепости четверо испанских пушкарей наскоро заряжали шестифунтовое орудие. Уже и ядро закатили, вот только выстрелить им не дали — прямые попадания из мушкетов оборвали жизни канониров-торопыг.

— Разворачивай!

Пираты навалились и развернули пушку.

— Огонь!

Орудие рявкнуло, откатываясь, а ядро пробороздило хлипкую баррикаду, сооружённую испанцами, да и располовинило одного из защитников.

Вид разорванного тела мигом отрезвил пылких идальго, и те поспешили сдаться.

— Поднять флаг!

И минуты не прошло, а красно-жёлтый стяг Испанской империи полетел в море.

Над единственной башней форта Сан-Херонимо затрепетал красно-белый английский флаг.

— Победа! — заорали пираты.

Было слышно, что на берегу их поддержали товарищи.

— Мы сделали это! — возбуждённо вопил Уорнер. — Сделали!

Сухов пренебрежительно отмахнулся:

— Да тут и делать-то нечего было! Вон главная-то зараза! — Он указал на Сантьяго-де-ла-Глорию.

— Сделаем и её! — убеждённо воскликнул Кэриб.

Морган развёл бурную деятельность, проявляя недурные способности стратега.

Послав подкрепление мушкетёрам, засевшим на высотке, он распределил стрелков по домам близ церкви и пообещал тому, кто первым проникнет за стены крепости Сантьяго, двадцать фунтов сверх обычной доли в добыче. А кто штурмовую лестницу приставит к её стенам, получит десять фунтов!

Надо ли говорить, что эти надбавки воспламенили сердца куда лучше громких слов и пафосных речений?

Героически бросаться на штурм «генерал пиратов» не стал. Заготовив длинные лестницы, он согнал в одну толпу городских алькальдов, монахов и монахинь из близлежащих обителей и послал их вперёд.

Бледные и потные, монахи потрусили к стенам форта, волоча за собой тяжёлые лестницы, плача, причитая, молясь, крича осаждённым, чтобы те не стреляли по божьим людям.

— Иисусе, не оставь нас своим милосердием!

— О, Пресвятая Дева Мария!

— Господи, спаси и сохрани!

— Вперёд! — орал Морган, укрываясь со своими людьми за широкими спинами испанских попов.

Ему ли, верному лютеранину, щадить папистов?

Из крепости выпалили разок, ядро убило монаха и насмерть зашибло флибустьера по кличке Длинный Джо.

Как раз в это время подоспел Олег со своими.

— Идут зольдатики… — пробормотал он, раскладывая трофейную подзорную трубу.

Бедное духовенство колыхало телесами или гнуло тощие выи, вздымало руки в мольбе или перехватывалось поудобнее, тягая увесистые лестницы.

Над стенами Сантьяго-де-ла-Глории мелькали шлемы, как чёрные поплавки. Порой вспухали белые клубеньки дыма, и ветер доносил сухой треск выстрела.

— Драй! — крикнул Морган, ощеривая зубы. — Пойдём на приступ с двух сторон! Мои молодцы лезут на стены, а твоим надо прорваться в ворота!

— Не вопрос!

Сухов разослал команду на поиски топоров да ломов, а канониры состряпали ему настоящие ручные гранаты.

Попросту говоря, набили порохом глиняные горшки да вставили фитили.

— Готовы? Вперёд!

Под прикрытием молящихся да причитающих монахов экипаж с «Ундины» подобрался к самым воротам.

Кто порукастее, стал запаливать фитили от факелов да забрасывать «гостинцы» в крепость.

Глухие взрывы, крики и стоны засвидетельствовали попадания.

— Ну-ка, поиграем в дровосеков!

Сунув пистолет за кушак, Олег поплевал на руки, да и схватился за топор.

Ворота фортеции сделаны были на совесть, из красного дерева, окованного позеленевшими бронзовыми полосами, но человеческая сила и острая сталь делали своё дело — щепки так и летели, створки гудели и вздрагивали от ударов.

Вот Толстяк подсунул лом да нажал посильнее — бронза заскрипела, выгнулась, потащив длиннущий гвоздь, и лопнула.

— Бей! Руби!

— Эй! Вдарь!

— Насквозь!

— Мушкет суй! Приветим! Ха-ха-ха!

С той стороны, где моргановские ребята штурмовали стену, донёсся радостный рёв.

— Эй, живее, живее давай!

— Поджигай!

— Уже!

Пересохшее дерево ворот занялось сразу. Огонь, потрескивая, охватывал расщепленные доски, набирал силу, закручивался огненными барашками.

— Поддевай!

— Всё!

Пара ломов просадила истончённое дерево, да и поддела брус-засов, вдетый в кованые ушки. Приподняла — и уронила.

Подцепив топорами увесистые створки, пираты напряглись.

— Мушкетёры, готовсь! Отворяй!

Хекнув, «дровосеки» потянули створки, распахивая их. Стрелки вскинули ружья и дали залп.

Испанцы, метавшиеся по двору, падали, обливаясь кровью, но и отстреливались.

— Бей их!

«Корсарчики-флибустьерчики» повалили в крепость. А тут и на стенах разгорелся бой — парни Моргана, обоих Моррисов, Коллира и Солтера схватились с испанцами врукопашную, будто на абордаж брали крепость.

И крепость пала.

Чуть ли не полста человек порубали и постреляли пираты.

Жертв было бы куда меньше, если бы не ослиное упрямство губернатора Пуэрто-Бельо.

Флибустьеры предложили ему сдаться, но он, прижатый к стене цейхгауза, пылко воскликнул: «Никогда! Лучше умереть, как храбрый солдат, нежели быть повешенным, как трус!»

Морган остановился перед ним и ухмыльнулся.

— А мы таких не вешаем, — сказал он. — Что характерно. Пристрелите его!

Но взятие Сантьяго-де-ла-Глории ещё не было концом баталии — оставался форт Сан-Фелипе.

Он, как пробкой, закупоривал вход в бухту, не пропуская пиратскую эскадру, барражировавшую в открытом море.

Припасов в крепости не было, и с пушкарями существовали проблемы, но молодой комендант форта Алехандро Мануэль Пау-и-Рокаберти решил не сдаваться.

Он надеялся, что пятьдесят солдат гарнизона удержат крепость.

Алехандро Мануэль просто не знал, каковы пираты в бою…

Разгорячённые, изведавшие побед, флибустьеры не бросились брать приступом Сан-Фелипе. Зачем?

Пускай понервничают оборонцы, попереживают.

А пираты, с аппетитом поужинав, устроились почивать, запалив множество костров и выставив часовых.

С утра они погрузились на каноэ — две сотни дюжих и ражих — и высадились у самого форта. Остальные прикрывали их плотным огнём, не жалея пороха.

На приступ пошли проверенным способом: пока одни курочили ворота, другие деловито приставляли лестницы.

А чтобы сверху им не мешали всякие испанцы, бросали за стену горшки с порохом. Грохоту было…

Сухов был даже чуточку разочарован, когда струхнувший комендант пригласил пиратских капитанов в форт, дабы обсудить условия почётной сдачи.

К вечеру договорились обо всём, и солдатам было позволено покинуть форт, оставив при себе сабли и шпаги.

Комендант оставался как бы заложником у Моргана, но в ту же ночь, не перенеся позора, выпил яду.

С утра пираты занялись любимым делом — грабили и насиловали. Всех пленников затолкали в пару церквей и как следует расспросили.

Горожане, дабы избежать мучений, ничего не скрывали и указывали на богатеньких соседей.

Флибустьеры брали выданных народом под белы рученьки и ласково увещевали, чтобы те поделились с ними нажитым добром. Или хотя бы раскрыли тайну, где зарыли дублоны и песо.

А вот Морган мелочиться не стал.

«Адмирал» накатал и отправил с нарочным письмо президенту аудиенсии Панамы дону Августину де Бракамонте, чтобы тот заплатил выкуп за город в триста пятьдесят тысяч песо, иначе Пуэрто-Бельо будет сожжён, крепости развалены, а пленники перебиты.

Дон, правда, не согласился со столь наглым требованием.

Скликал ополчение, не добрав до тысячи человек, и вышел в поход — отмстить неразумным пиратам.

Де Бракамонте упорно не верил, что шайке разбойников удалось взять с налёту столь укреплённый город, как Пуэрто-Бельо.

Однако ему пришлось убедиться, что флибустьеры — это не голытьба с окраин, не мелкая шпана, а грозная сила.

Ополченцев встретили на подходе к городу, когда те были в теснине. Под командованием капитана Морриса находилось всего сто пиратов, но он умело расставил бойцов и сразился с испанцами, перебив многих из них.

Морган к тому времени уже успел погрузить на корабли всю добычу, даже для трофейных пушек местечко нашлось, а тут и президент аудиенсии начал «приходить в себя», то бишь понимать, с кем он связался.

Поторговавшись, де Бракамонте откупился-таки от «проклятых негодяев» серебряными слитками, посудой, монетами — всего на сто тысяч песо, — пыхтя от возмущения и стеная: «Jesus son demonios estos!»[24]

…Говорят, де Бракамонте послал к Моргану парламентёра, упрашивая приоткрыть секрет: как ему удалось победить?

«Генерал пиратов» принял посланника весьма любезно, а вместо ответа отправил президенту «французское ружье длиной в четыре с половиной фута, стреляющее пулями весом шестнадцать штук на фунт, а также патронташ с тридцатью зарядами». Вручив подарки, Морган передал через этого гонца президенту, что дарит ему ружье и что через год или два сам придет в Панаму. Президент в ответ послал Генри подарок: золотое кольцо со смарагдом; он поблагодарил «адмирала» и передал, что с Панамой у него не выйдет то же самое, что с Пуэрто-Бельо, даже если Моргану удастся подойти к городу…

Олег покидал Пуэрто-Бельо с противоречивыми чувствами.

Как пират, он был очень доволен, ведь даже простой матрос на его корабле, которому полагалась одна доля из добычи, выручил восемьдесят фунтов — бешеные деньги!

На них в Англии можно было легко купить стадо коров, ещё бы и осталось.

Но, как попаданец, Сухов расстроился. Он слишком понадеялся, что застанет-таки донну Флору, — и вот такое невезение!

Будь она здесь, то, вполне вероятно, его дурацкие приключения подошли бы к концу, а так…

Ну что тут скажешь? Живи по умному правилу: «Не очаровывайся, дабы не потерпеть разочарования». Хоть майя на него не охотились, и то хлеб…

…На островах Хардинес-де-ла-Рейна, что у южных берегов Кубы, пираты поделили добычу. Хватило всем — двести пятьдесят тысяч песо!

И это не считая военных трофеев, вроде клинков, бочек с порохом, железных и бронзовых орудий, а также шелков, сарсапарильи, серой амбры, кошенили и прочего ходкого товару.

Перед отплытием на Ямайку Олег повстречал Моргана.

«Генерал пиратов» был мрачен, его одолевали те же мысли, что и Сухова, разве что с иным подтекстом.

Генри стоял на бережку, будто бы наблюдая за командой, разжигавшей костры, — пора было подкрепиться.

Олег остановился рядом.

— Переживаешь? — спросил он.

Помолчав, Морган кивнул.

— Когда я понял, что её нет в городе, — глухо проговорил он, — меня такая ярость обуяла, что едва сдержался. Ещё чуть-чуть, и пошёл бы я стрелять, вешать и резать всех этих трясущихся горожан. Что характерно.

Сухов понимающе кивнул.

— Ничего, — сказал он, — сейчас будет легче. Нападём на Маракайбо, и всё станет ясно, как летний день!

— Ну его к чёрту, этот Маракайбо, — пробурчал Генри. — Ни на кого я уже не собираюсь нападать. Довольно с меня!

— Нападём! — с силой сказал Олег. — Начатое дело надо завершить. Мы обязательно вызнаем, где живёт Прекрасная Испанка! Не найдём её и там — сыщем тогда «почтальона», этого дона Педро, с него спросим! А как же?

Морган посопел сердито, а после буркнул:

— Может, выпьем?

— Пошли, — согласился Сухов.

И они пошли.

Глава девятая,

в которой Олег встречает привидение

Испания, Мадрид, королевский дворец Алькасар.

Дон Хусто де Альварадо по прозвищу Индиано впервые посетил столицу Испанской империи, но особо впечатлён не был.

Прошагав помпезной Калье-Майор — Большой улицей, он вышел к Реаль-Алькасар-де-Мадрид, гнездовью Габсбургов.

Правду говорил вождь — загнивало государство конкистадоров и инквизиторов.

И никакое золото инков, пусть даже многие сотни пудов проклятого металла, не могли остановить разложение, ибо губительная хворь шла изнутри, из гнойника под звонким названием Алькасар.

Дон Хусто оглядел королевский дворец, больше похожий на укреплённый замок. В сущности, так оно и было — резиденция Габсбургов помещалась в старинной арабской крепости.

Многочисленная охрана в блестящих воронёных кирасах и гребнистых шлемах-морионах с большим подозрением оглядела смуглого Индиано, предки которого украшали себя перьями, но грамоты, им предъявленные, послужили бы пропуском любому подданному короля Испании.

В стенах Алькасара было на удивление свежо — умели строить магометане! Уж они-то знали толк в сбережении прохлады среди пыли и зноя.

Дон Хусто окинул взглядом каменные кружева сводов, поддержанные массой тонких колонн, журчащие фонтаны во внутреннем дворике-патио, блестящие плиты пола, что озвучивали шаги чётким, рассыпчатым стаккато.

— Сеньор Альварадо? — раздался высокий мужской голос.

Индиано обернулся, примечая мажордома, и молча поклонился. Мажордом прогнулся ещё ниже и повёл рукою:

— Извольте следовать за мной, кабальеро. Его католическое величество примет вас в Салоне Зеркал.

Он величественно двинулся вперёд, отмахивая жезлом.

Дон Хусто пристроился сзади. Так и дошагали до салона, которым испанские монархи любили пользоваться для аудиенций.

Мажордом торжественно распахнул высокие створки, пропуская де Альварадо вперёд, и аккуратно прикрыл их.

Зал, в котором очутился дон Хусто, полностью отвечал своему названию.

Везде — на стенах, между окон, даже на потолке — блестели зеркала, квадратные, круглые и фигурные, большие и маленькие, зрительно увеличивая окружающее пространство и создавая удивительную иллюзию множащихся покоев, уходящих в бесконечность, истаивающих в безднах Зазеркалья.

В хаосе бликов и светотеней кабальеро не сразу обнаружил хозяина, занявшего кресло возле тлевшего камина, а как только разглядел, поспешил исправить свою оплошность — сняв шляпу, он учтиво раскланялся, поводя пером по тёмному паркету.

— Примите мои уверения в совершеннейшем к вам почтении, ваше величество, — проговорил дон Хусто.

Король равнодушно кивнул.

Это был щуплый мальчик лет восьми, с длинной шейкой и вытянутым лицом. Бирюзовые глаза и нежный румянец не застили фамильной приметы Габсбургов — «австрийской» нижней губы.

Острый и как бы загнутый кверху подбородок придавали юному монарху вид печальный и немного недоумённый.

Светлые волосы, длинные, но редкие только подчёркивали худобу слабосильного тела и неприятную взгляду вогнутость королевской физиономии.

Неразвитый и нерешительный, Карл II ничем не интересовался, ничего не умел, да и не желал.

Тяжёлые шаги обозначили приход матушки его католического величества.

Марианна Австрийская женщиной была грузной, с безобразной фигурой торговки, но с манерами воистину королевскими, хищными и безжалостными. Вот только ума регентше недоставало.

Дон Хусто снова отвесил поклон и удостоился снисходительного ответа королевы-матери:

— Мы вас приветствуем, кабальеро. Нам доложили, что вы, любезный сеньор Альварадо, имеете сообщить нечто важное…

— Да, ваше величество.

— Надеюсь, новый вице-король Перу не зря послал вас, любезный дон Хусто.

Кабальеро усмехнулся.

— Всё не так просто, ваше величество… — молвил он.

— То есть? — нахмурилась Марианна.

— Меня послал не его светлость, а человек, куда более значимый, нежели вице-король…

Регентша озадаченно уставилась на него, перевела взгляд на сына, но тот сидел, тупо уставясь перед собой, и не замечал ничего, кроме закопченного жерла камина.

Тут её лицо осветилось догадкой. Вероятно, Марианне Австрийской пришло в голову, что это сам папа избрал такой вот кружной путь, дабы через мирянина Хусто передать некое тайное известие.

— Мы слушаем вас, любезный сеньор Альварадо, — церемонно сказала она, усаживаясь в кресло рядом с сыном.

В который раз поклонившись, дон Хусто заговорил доверительным тоном:

— Не секрет, что королевская казна терпит немалые убытки от бесчинств пиратов, коих науськивают короли английский и французский. Впрочем, голландцы также доставляют неприятности испанской короне… И не только на море — пиратские орды нападают на цветущие города Новой Испании и Новой Гранады, дабы разграбить их подчистую. Не знаю, докладывали ли вашим величествам о недавнем печальном событии…

— Говорите! — приказала регентша.

— Печально знаменитый пират Морган, прославившийся разбоем, захватил и обчистил Пуэрто-Бельо.

— Это невозможно! — вырвалось у Марианны. — Вы лжёте!

— Я не лгу, ваше величество, — прохладным тоном произнёс дон Хусто. — Морган взял приступом все крепости, оборонявшие Пуэрто-Бельо, и вывез ценностей на двести пятьдесят тысяч песо.

— Двести пятьдесят тысяч… — повторила за ним регентша, словно визгливое эхо.

— Да, ваше величество. А теперь этот враг Испании затеял ещё более наглое вторжение на земли испанской короны — весной будущего года Морган намерен обобрать Маракайбо и Гибралтар.

Карл II продолжал безучастно пялиться в камин, а вот мать его дёрнулась:

— Что вы хотите, сеньор Альварадо? Награды за худые вести?

— Ах, что вы, ваше величество! Я добивался аудиенции не ради корысти. Судьба Испании волнует меня куда больше. Об одном прошу ваше величество: пошлите в воды, омывающие Западные Индии, сильную эскадру, дабы военные корабли его католического величества короля Испании — да хранит его Бог! — выступили бы на защиту Маракайбо!

— И тогда проклятый Морган останется ни с чем, — проговорила Марианна, словно продолжая мысль странного посланца.

— Более того, ваше величество, — подхватил де Альварадо, — его повесят на рее, как то и полагается делать с морскими разбойниками, и вообще с этими еретиками-лутеранос!

— А верны ли вести, вами принесённые, любезный дон Хусто?

— Ваше величество может положиться: мне известен и день, и час, когда эскадра Моргана выйдет к берегам Новой Гранады. Мы знаем точно, сколько он возьмёт с собою народу и число его кораблей. Нам ведомо, где его встретить — и потопить!

— Хорошо! — твёрдо сказала регентша, уяснив для себя, что ничего не теряет, и сделала движение рукой.

Словно по волшебству, возник согбенный седой старик, будто окостеневший в вечном поклоне.

Он явился с пачкой пергаментов, серебряной чернильницей и сразу пристроился за бюро.

Громко продиктовав адрес и все полагавшиеся любезности от высшего к низшим, Марианна перешла к сути дела:

— …Повелеваем дону Алонсо де Кампо-и-Эспиносе, нашему адмиралу, взять под своё командование армаду Барловенто в составе трёх боевых кораблей и отправиться в воды Западных Индий с целью очистить их от пиратов. Сей приказ будет передан вам из рук дона Хусто де Альварадо, посланного нашими величествами в помощь, дабы передать устные наставления…

Надиктовав ещё десяток строк, регентша — по сути, правительница Испанской империи — размашисто расписалась.

С поклоном поднеся грамоту королю, она добилась того, что вялая рука Карла подмахнула документ, а затем приложила к нему большую печать.

— Ступайте с Богом, любезный дон Хусто, — с чувством сказала Марианна, — и не позвольте пиратам вершить их чёрные дела!

Де Альварадо с поклоном удалился, пообещав непременно исполнить волю их величеств.

Ямайка, Порт-Ройал.

В Порт-Ройале «генерала пиратов» и всю его братию встречали как триумфаторов. Весь город вышел на причалы, радуясь не понарошку, — торговцы и проститутки предвкушали, сколько им перепадёт золотой и серебряной монеты, и даже губернатор Модифорд крякал довольно.

И не потому лишь, что был в доле. Уж кто-кто, а сэр Томас прекрасно знал, как обрадуются в Лондоне золотому ручейку с Ямайки!

Он наполнит карман и герцога Альбемарля, давно уж прикрывавшего Модифорда, и лорд-адмирала Англии, герцога Йоркского, и его величества Карла II.

И пока ручеёк сей не иссякает, губернатору Ямайки не о чем беспокоиться — всё схвачено…

…Стоял август. Порт-Ройал гулял с утра до ночи, флибустьеры устраивали грандиозные попойки, шлюхи ударно трудились, купцы потирали руки, радуясь своим складам, до потолков забитым награбленным товаром.

На вторую неделю после прибытия Олег построил свою команду, оглядел запойные лица и мягко проговорил:

— Вам сколько лет, мужики?

Мужики очень удивились.

— Т-так по-разному, к-капитан, — растерянно сказал Бастиан. — Мне т-тридцать пять, Жану вон д-двадцать восемь…

— Двад-цать две… девять, — поправил его Больянгер. — Уже.

— И что? — насмешливо спросил Сухов. — Вы так и собираетесь всю жизнь лапать чужих баб и отбирать чужое добро?

— Ты это к чему, капитан? — миролюбиво спросил Голова.

— А к тому, что пора кончать эти пьянки-гулянки! Вы для того жизнями рисковали, чтоб раздарить своё золото потаскушкам да кабатчикам? Через десять-двадцать лет, если доживёте, вы состаритесь — и не будете уже нужны никаким капитанам. А кому будете? У вас же ни дома, ни жены, ни детей! Короче. Вон в той стороне, — Олег махнул в сторону юга, — лежит Испанский Мэйн. Оттуда исходит злато-серебро, которое мы вправе отнять и присвоить. Только я не собираюсь махать саблей, пока не найдётся кто помоложе и пошустрей меня, чтоб зарубить капитана Драя. Я вернусь к семье. Мой дом, моя жена и моя дочь так далеко отсюда, что я не знаю ещё, как до них добраться. Но узнаю обязательно! А вы… Мужики, я не собираюсь читать вам проповеди, но всё же: одумайтесь. Не сорите деньгами, как последние простофили. Копите на дом, на безбедную жизнь, чтоб вернулись вы на родину завидными женихами! Сегодня — ладно, ступайте. Гульните, коли невмочь. А завтра жду вас на борту. Сходим на Тортугу и вернёмся. Мне надо отдать должок, а вам — протрезветь и сообразить, как жить дальше. Разойдись!

Удивительно, но на следующее утро не явился лишь Жакоб Гуляка, чьи жизненные устремления точно передавало прозвище.

Галиот «Ундина» покинул гавань Порт-Ройала и взял курс на Тортугу.

В пути никаких происшествий не случилось, плавание прошло тихо и спокойно, даже ветер задувал умеренно.

В Бастере тоже всё было по-прежнему, без перемен. В этом сказывалось великое преимущество семнадцатого столетия.

Человек будущего свыкся с чудовищным прессингом, что давит на него с рождения до смерти, — нет в мире XXI века ничего устоявшегося, неизменного. Нет, всё бешено развивается, каждый божий день рождается нечто новое, подписывающее приговор старому, отживающему настолько быстро, что оно не успевает отложиться в памяти.

Никому даже в голову не придёт оставлять в наследство свой компьютер, ибо каждые полгода, а то и быстрей в магазины завозят всё новые и новые модели.

Люди смиряются с обилием информации, привыкают к вечной изменчивости мира, к его эфемерности и временности.

Уже никто не строит на века — новые здания в облицовке из металла и пластика красиво блестят, но не простоят и полвека, будучи брошенными.

Да и зачем, верно? Снесём и что-нибудь другое построим…

Книги пишутся на месяц — прочитаешь и ждёшь продолжения.

Еда становится фабричной продукцией, где слово «натуральный» встречается только на упаковке, а что внутри, лучше не думать. Отношения между людьми завязываются на бегу и распадаются очень быстро, как всё окружающее, — пересеклись, переспали, перестали встречаться…

Цены скачут, как ненормальные, идеи мельчают и старятся быстрее человека, цивилизация несётся куда-то галопом, всё набирая и набирая ускорение, и никто из людей не ведает, не догадывается даже, куда их заведёт выбранный путь.

Человечество походит на безумного машиниста, что всё подбрасывает да подбрасывает уголька в топку, а паровоз мчится в тумане, и ни одна живая душа не скажет, где кончаются рельсы, и проложены ли они вообще…

Никто не спрашивает себя, что нужно человеку для счастья, и не ищет ответ на этот вопрос. Люди сходят с ума, кончают с собой, травятся наркотиками и спиртом, лишь бы остановиться, замереть, сойти с круга, с трассы бесконечной жизненной гонки, ищут покоя, бросаясь из религии в религию, из секты в секту, и только опустошают себя…

…А в семнадцатом веке тишь да гладь!

Сейчас, на излёте Средних веков, никто никуда не спешит.

Не торопится жить.

Строят основательно, чтобы и прапраправнукам жить-поживать да добра наживать. А как же ещё?

Олега умиляли здешние цены — всё это вялотекущее столетие они практически не менялись, да и с чего бы им расти?

Хитрозадые банкиры, придумавшие финансовые пузыри с пирамидами по формуле «деньги — деньги — деньги», ещё не завелись.

Крестьяне по-прежнему, как и сто лет назад, пахали землю, засевали её, собирали урожай. Гончары лепили горшки, кузнецы ковали, рыцари обнажали мечи. Лепота!

Рассыпаясь в благодарностях, Сухов вернул д’Ожерону долг. Хозяин, чего и стоило ожидать, так вот, запросто, не стал отпускать гостя, а сперва пригласил на обед, где с помощью хорошего вина губернатор и капитан «пролонгировали договор о дружбе и сотрудничестве».

Резиденцию Олег покинул в приподнятом настроении, и хмель немало тому способствовал.

Направляясь в порт прямым путём, он немного заплутал, свернув наугад, попадая вместо знакомого проулка в тупик.

Глубокомысленно оглядев загородивший проезд двухэтажный дом с тенистыми галереями, куда вели наружные лестницы, Сухов развернулся, не чувствуя особой крепости в ногах, и замер.

Перед ним стояла прехорошенькая девушка, индианка или метиска, с золотистой кожей, как у загорелой европейки, с прямыми иссиня-чёрными волосами и огромными тёмными глазами.

Скво носила уипиль, белое платье-чехол, которое не слишком скрывало великолепную фигуру.

Не колеблясь, барышня приблизилась к Олегу и сказала отрывисто, на чистом французском:

— Ты мне нравишься. Я хочу быть твоей. Не бойся. Я ещё не была с мужчиной. Совсем и никогда.

У Сухова во рту пересохло, но обычная настороженность, хоть и разбавленная вином, удерживала его от совершения глупостей. Словно почувствовав его колебания, девушка прижалась к Олегу всем телом, и это было как контрольный выстрел по рассудительности.

Он облапил нечаянную подружку, а та, извиваясь в его руках, потёрлась щекой о щёку и опалила шёпотом ухо мужчины:

— Пошли!

Девушка взяла Сухова за руку и быстро повела за собою.

Они взобрались по скрипучей лестнице наверх, прошагали по галерее и юркнули в узкую дверь.

За нею открывались две комнатки, полупустые и чистые.

Только широкий топчан в углу, застеленный десятком одеял, да низенький столик под окном. На столике находился увесистый с виду божок, выточенный из полупрозрачного нефрита.

Перед ним, в бронзовой курильнице, тлели какие-то травы, распространяя ароматный, дурманящий дымок.

Лязгнув засовом, девица мгновенно стянула свой уипиль, и Олег вовсе потерял способность соображать что-либо.

Индианка не просто была хороша, с неё можно было лепить статую Лилит, древнейшей соблазнительницы.

Казалось невозможным, что подобное тело принадлежит живой девушке, а не нарисовано для эротического мультика озабоченным художником.

Скво подняла руки, складывая их над головой, встала на цыпочки, изогнулась дразняще…

Кровь ударила Сухову в голову. Он так долго не знал женщины, а тут…

Отбросив все свои сомнения вместе с одеждой и оружием, Олег подхватил на руки девушку и уложил её в постель…

Минул час или два. Изнемогший, но удоволенный, Сухов лежал и ни о чём не думал. Ему было слишком хорошо, чтобы ещё и ум напрягать.

Странно, просочилась сквозь пелену истомы ленивая мысль, такая теплынь, а кожа у него сухая… Обычно от «блаженного труда любви» в тропиках потеешь, как в бане… И красавица его чиста и свежа…

Олег перекатил голову — напрягаться совсем не тянуло — и посмотрел на девушку. Она лежала рядом, закрыв глаза и дремотно улыбаясь. Только груди её вздымались от бурного дыхания, топорща соски.

— Как зовут тебя? — проговорил Сухов.

Девичьи губы дрогнули.

— Штабай,[25] — слетело с них.

«Как много девушек хороших, — припомнил Олег строки из старой песни, — как много ласковых имён…»

Ну не сказать, что «Штабай» звучит ласково… Но экзотично.

Индианка томно потянулась, извернулась с кошачьей гибкостью и села по-индейски, на пятки, прогибая спину.

— Надо закончить обряд, — деловито сказала она.

Выпрямившись, она ступила на пол, прошла ломающимся шагом к окну и подбросила в курильницу каких-то веточек, кусочков коры, травок. Раздула веером огонёк и вернулась на топчан, усаживаясь на Сухова верхом.

Штабай весила поболе пушинки, но Олегу была приятна её тяжесть.

Приятно вжималась девичья попа, приятно сходились сильные ноги.

Сухов снова залюбовался нежданной любовницей — она была гладкой, как статуя, нигде ни волоска, кроме пышной шевелюры, спадавшей на плечи.

— Сейчас я сниму с тебя усталость, — проворковала девушка, начиная гладить его по груди, по бокам, дотягиваясь до шеи, уминая ладонями живот и как-то по-особенному пощипывая пальцами, покалывая ноготками, вдавливая костяшки. — Отгоню дурные мысли… Очищу твои души[26] от порчи — как огонь осаждает копоть, так и зло, чужое или твоё, грязнит тебя изнутри… Тебе станет легко, придёт покой… Сила покинет твои руки, тревоги улетучатся, как роса на солнце…

Олег нежился. Голова и вправду очистилась от беспокойств, утомление, копившееся днями и ночами, оставляло его.

Даже возбуждение, ещё минуту назад горячившее его, опадало.

Желая его вернуть, Сухов поднял руки — сейчас он положит ладони на груди Штабай, вомнёт пальцы в их туготу…

Ан нет. Не поднимались руки, отнялись словно.

Ноги? То же самое… И во рту будто вяжет чем-то терпким, словно после наркоза…

— Это… трава? — еле выговорил Олег.

— Трава, — улыбнулась девушка неласково. — И «Касания Сипакны». Эти… воскурения только на мужчин действуют. Касания — тоже…

Потянувшись, она закинула ногу, слезая с Сухова, и уселась рядом.

— Кто ты? — прохрипел он.

— Зачем тебе знать? — пожала индианка дивными плечами.

— Ты из майя?

— Угадал!

Не сгибая колен, девушка нагнулась за оброненным уипилем, словно нарочно, чтобы Олег как следует рассмотрел её стройные ноги, и не только.

Неторопливо натянув платье и расправив его, Штабай присела на корточки возле топчана.

— Мне, признаться, было невмоготу соблазнять какого-то бледнолицего, — сказала она задумчиво, — но таков был приказ. И я не могла ослушаться. Теперь же в моём теле живёт радость, мне было с тобой хорошо…

— Правда… — просипел Сухов, напрягаясь. — Скажи мне правду…

— Пра-авду… — протянула девушка. — Зачем она тебе нужна? Но изволь. Скоро сюда прибудет жрец-чилан и четверо его помощников-чаков. Чаки вынесут тебя и удалятся подальше в горы — там есть подходящая глыба. Она большая и плоская. Помощники жреца вымажут тебя синей краской, уложат на жертвенный камень, чилан одним могучим ударом вскроет твою грудь и вырвет живое ещё, трепещущее сердце… Ты хотел услыхать правду? Ты услышал её. Прощай!

Упруго поднявшись, Штабай удалилась. У неё была красивая походка.

Олег сжал зубы и зажмурил глаза. Он напрягся так, что пот выступил на лбу, но все его усилия привели к тому, что чуть-чуть шевельнулся мизинец на левой ноге. Вот и все успехи.

«Ну я попал…»

В это время заскрипел пол под тяжёлыми шагами, и в комнате стало тесно.

Вошли пятеро — смуглые, черноволосые, с едва заметной раскосинкой обсидиановых глаз. Все они одеты были одинаково, как местные невольники или бедняки — в просторные белые штаны и рубахи, на ногах — толстые плетёные сандалии.

Тот, что был постарше, скомандовал четверым помоложе — должно быть, чакам.

Чаки проворно закутали Сухова в одеяла, обвязали сверху верёвкой, подняли и потащили.

Вниз по лестнице… На улицу… Уложили — куда?

Ага, в повозку — зацокали копыта, заскрипели колёса…

А у Олега даже сердце чаще не забилось. То ли надышался «мужской травы», то ли так подействовал «массаж».

Как там Штабай говорила? «Касания Сипакны»? Чтоб он сдох, этот Сипакна…

Сколько длился его «последний путь», капитан Драй не запомнил — тошно было.

Муть, переполнившая голову, постепенно вымывалась, но тело по-прежнему оставалось недвижным, будто чужим. Только пальцы начинали подёргиваться.

И вот «жертву» сгрузили. Когда размотали одеяла, Сухов заморгал от яркого солнца и не сразу рассмотрел жреца с помощниками.

Чилан и чаки уже сорвали с себя одежды бледнолицых, затянув чресла набедренными повязками.

Достав сосуд с синей краской, жрец принял значительный вид и стал мазать Олега кистью из перьев.

Краситель, увлажнивший лицо Сухова, поначалу был даже приятен, а после стянул кожу.

В эти-то минуты помутнённое сознание очистилось.

Сухов сразу вобрал в себя и запахи, и звуки, мозг раскалывался мыслями, вихрь чувств разрывал грудь.

«Ничего, — трепеща от бессильной ярости, подумал Олег, — сейчас тебе помогут, сделают вскрытие!»

Рванувшись изо всех сил, он добился того, что вяло шевельнулся.

Жрец заметил это, очень удивился, нахмурился и крикнул чакам нечто повелительное.

Помощники живо подхватили Сухова и разложили его на жертвенном камне.

«Господи, до чего ж глупо…» — мелькнуло у Олега.

Чилан достал церемониальный нож и торжественно возговорил по-майясски, гортанно и будто заикаясь:

— Чунхи махо к’аниуу-аан умам мош укуч ка-аан унич… Чунхи лак’инил чакиуу-аан ума-наб ток-тун хиш сак-тун к’антун у-куч… Чунхи чик’инил екиуу-аан у-мам умцек у-куч иекамил тун…[27]

Крепко ухватившись за рукоятку ножа обеими руками, жрец утвердился на земле понадёжней и медленно замахнулся — солнце сверкнуло в обсидиановом лезвии.

В следующую секунду тощую грудь чилана проткнул другой нож — обычный стальной клиночек, вонзившийся по рукоять.

Коленопреклонённые чаки, уткнувшиеся лбами в землю, не видели этого святотатства.

Один из них — со своего места Олег замечал лишь его худую задницу — вздрогнул и застонал, «словив» второй швырковый нож. Рядом сник другой.

Лишь когда рухнул убитый жрец, двое чаков, остававшиеся в живых, растерянно осмотрелись, словно не веря происходящему.

Третий умер мгновенно — лезвие пробило его шею, размалёванную полосками, словно оставленными когтями пумы или ягуара.

Четвёртый вскочил, метнулся к собрату, вырывая у того из груди завязший клинок, — и содрогнулся. Брошенный кинжал вошёл ему в печень.

Освещённая солнцем, возникла Штабай.

Осмотрев поле боя, она подошла к последней из своих жертв и деловито провернула нож в ране — чак захлебнулся криком и кровью. Готов.

— Зачем ты вернулась? — довольно ясно выговорил Олег — уже ничто не вязало язык.

Девушка подумала.

— Такая смерть недостойна воина, — серьёзно сказала она.

Сняв платье, Штабай совершенно непринуждённо отошла, наклонилась — Сухов расслышал плеск воды — и вернулась.

Мокрым уипилем девушка протёрла ему лицо и грудь, смывая краску. Ещё и ещё раз, пока кожа Олега не вернула обычный цвет, а уипиль не превратился в грязную синеватую тряпку.

Наклонившись над Суховым, индианка принялась колдовать, растирая грудь его и шею, щипками и тычками возвращая телу чувствительность, будто снимая наложенное заклятие.

Когда Олег напряг мышцы и сел, свесив ноги с камня, едва не ставшего жертвенным, Штабай не отпрянула, не бросилась бежать. Она стояла рядом, вытянувшись стрункой, и покорно ждала своей участи.

— Только побыстрей, ладно? — устало проговорила она.

— Побыстрей что?

— Убей меня.

— Ага, щас…

Сухов притянул к себе девушку и принялся целовать её грудь. Штабай глухо вскрикнула, обняла неумело его за шею…

Кто кого из них повалил на землю, осталось неизвестным.

Прямо на жёсткой траве, сплетая ноги и руки, мужчина и женщина самозабвенно занимались любовью.

Они любили друг друга исступлённо, заходясь от криков и чувств.

Над ними невинно голубело небо, вдаль расстилался простор моря, неподалёку земля впитывала лужицы крови, а они предавались тому, ради чего были созданы.

Ближе к вечеру Олег спустился в Бастер и вышел к знакомому тупичку.

На нём были одни лишь белые штаны, позаимствованные у одного из чаков. Тупичок хранил тишину, лишь кое-где за бамбуковыми шторками звякали тарелки и бубнили голоса.

Поднявшись в «странную квартиру», Сухов довольно хмыкнул — все его вещи и оружие остались не тронуты.

Быстро переодевшись, обувшись и вооружившись, капитан Драй пошагал к гавани.

На борту «Ундины» его встретил встревоженный Ташкаль.

— Мы тебя потерять, — сказал он с облегчением. Рассмотрев на шее Олега засосы, индеец понимающе кивнул: — Твоя встречаться с женщина?

Сухов усмехнулся.

— Мне повстречалась штабай, — ответил он.

Ташкаль побледнел.

— Не волнуйся, краснокожий брат мой, — хлопнул его по плечу капитан, — это было порядочное привидение. «Дикое, но симпатичное!» Ложись почивать, с утра отплываем…

Глава десятая,

в которой Олег попадает в безвыходное положение

Лето закончилось скоро, хотя приход осени остался незаметен — та же глянцевая зелень вокруг, та же теплынь и море, похожее на гигантскую ванну, — освежиться не получится.

В течение сентября Олег поднабрал команды — теперь был полный комплект.

Капитан Драй хоть за славой и не гонялся и «пропиариться» не спешил, однако молва о его подвигах разошлась. А когда Ричард Норман, помощник мастера моргановского фрегата «Лилли», поведал как-то в тёплой компании, что Олег с Генри — друзья, авторитет Сухова сразу окреп.

Болтуны же добавили слухов, утверждая, что капитан Драй не просто везучий — у него, мол, чуйка развита, дай Бог. Вот, дескать, отправился он в поход с Олонцем, а потом понял, что дело не выгорит, и бросил всё.

И где теперь гордость Тортуги, «генерал пиратов» Франсуа Но? Неведомо! А капитан Драй жив-здоров и при деньгах!

А тут заезжие контрабандисты принесли страшную новость: у Олонэ, оказывается, всё прахом пошло — сначала испанцы, потом индейцы повыбили его людей. «Сен-Жан» отплыл несолоно хлебавши да наскочил на рифы у Маисовых островов.

Всё лето пираты, отбиваясь от местных туземцев-людоедов, строили баркалону из обломков фрегата. Отбились, построили. Решили нагрянуть на Рио-де-ла-Ачу, да в шторм попали и промахнулись. Оказались на Дарьене. Там-то и нашёл свой конец Олонец — в желудках индейцев, не побрезговавших окороками бледнолицего…

Тут уж все мигом уверились, что капитан Драй очень даже непрост. Наверняка предчувствовал, что последний поход Олонэ закончится провалом и ужасной смертью Франсуа.

Даже жёсткие порядки, установленные на «Ундине» Суховым, не останавливали желающих попытать счастья с таким-то вожаком.

В текучке, в мелких заботах проходила унылая пора, которая, как известно, очей очарованье, и тут Морган бросил клич — шёпотом, конечно, только для своих, — идём на Маракайбо!

Учтя опыт Пуэрто-Бельо, Генри решил подготовиться получше и пригласить к участию в походе английских, французских и голландских пиратов, ибо одна нация не могла выставить достаточно сильную эскадру.

В канун нового 1669 года Морган, имея под своим командованием десять кораблей и восемь сотен бравых молодцев на их палубах, отплыл к острову Ла-Вака, что у южных берегов Эспаньолы.

У Ла-Ваки, или, как его переиначили европейцы, острова Ваш, Генри назначил рандеву — оттуда объединённая эскадра возьмёт курс на Маракайбо.

Драй тоже получил приглашение от Моргана. Галиот был готов: команда, боеприпасы, провизия, вода — всё имелось в наличии. Отчаливать решили с утра, а вечером, когда всё стихло, и только вахтенные переговаривались с девицами известного толка, прогуливавшимися по пристани, Олег получил письмо.

Как потом выяснилось, доставил его какой-то негр-оборванец, из тех, что всегда готовы на любые услуги.

Сухов ощутил волнение, когда взял в руки плотно заклеенный пакет. Ножом взрезав вощёную бумагу, он выпустил наружу нежный запах духов. Донна Флора подавала о себе весть!

Здравствуйте, капитан Драй!

До меня дошли вести, что Вы покинули Олонца, и это доставило мне радость — Вы оказались именно таким, каким я Вас и представляла.

Мне известно, что Вы сдружились с Генри Морганом. Что Вам сказать? Как женщина, как человек мыслящий я не одобряю пиратское ремесло. Тем не менее понимаю, что в наших краях у людей отсутствует выбор. Вернее, нет достойной альтернативы.

В Вест-Индии, чтобы добиться успеха необходимо либо пиратствовать, либо иметь связи.

Знакомствами в высших сферах Вы не обременены, а посему Ваше место — на мостике пиратского корабля. Такова жизнь.

В принципе, Морган — личность куда более здоровая, чем Олонэ.

Ловлю себя на мысли, что мне хочется просто поболтать с Вами о том о сём, выговориться, ибо у меня нет подруг, а заводить друзей среди мужчин в моём положении равнозначно потере репутации.

Но к делу. Это моё послание должно Вас предостеречь от опасности. Очень надеюсь на то, что Вам успели его передать до того, как «Ундина» отправится к острову Ла-Вака. Попробую объяснить.

Скоро туда прибудут два корсарских фрегата Первый из них — «Серф Волан», приписанный к Ла-Рошели, под командованием капитана Ла Вивона, с капёрским свидетельством от герцога де Бофора. У Ла Вивона всего сорок пять человек, но двадцать четыре пушки и дюжина кулеврин.

Полагаю, что капитан «Серф Волана» не склонен принимать участие в походе на Маракайбо, он лишь доставит французских добровольцев Моргану.

Второй корабль — это 22-пушечный королевский фрегат «Оксфорд», прибывший на Ямайку из Англии, присланный его величеством «для защиты острова, подавления приватиров, развития торговли и коммерции».

Прискорбно, но его капитан Хакит заколол шкипера, а сам сбежал, и губернатор Модифорд тут же передал фрегат под командование Эдварда Коллира, верного сотоварища Моргана, велев ему идти к острову Ла-Вака.

Коллир добавил кораблю двенадцать орудий и отправился на встречу с Морганом. И не просто так: Модифорд поручил Коллиру оклеветать Ла Вивона, «повесив» на него ограбление английского кеча «Комонвэлс» из Виргинии, хотя известно, что это дело рук корсара Ла-Роша из Тулона.

Короче говоря, Ла Вивона арестуют, «Серф Волан» у него отберут — и передадут Моргану, который мигом переименует фрегат в «Сэтисфекшен» (Генри давно мечтал о большом и сильном корабле, его «Лилли» уже мала для «адмирала»).

Вечером 2 января Морган соберёт военный совет на борту «Оксфорда», куда прибудут все капитаны эскадры. Как водится, все выпьют за здоровье королей, начнётся стрельба от полноты чувств, и какой-то пират выстрелит прямо в крюйт-камеру, которая на английских кораблях находится в носу. «Оксфорд» взорвётся десятки человек погибнут, в том числе капитан Айлетт (командир «Лилли»), а также капитаны Бигфорд, Моррис, Торнбери. Морган отделается растяжением ноги.

Я очень надеюсь, капитан Драй, что Вы будете осторожны. Вам лучше не присутствовать на совете, а если всё-таки решитесь, то не поднимайтесь из каюты капитана на палубу. Берегите себя.

Ваша Флора

P. S. Если не поспеете к Ла-Ваке, следуйте к острову Саона — там Морган соберёт всех желающих идти с ним в поход — точно так же, как в своё время Олонэ.[28]

Олег, дочитав письмо, ощутил не только удовлетворение, но и некое вдохновение. Женщина, известная ему лишь из писем, становилась всё более реальной и близкой.

Ещё бы адресок свой оставила, совсем бы хорошо было…

Хотя… Да-с.

От некоторых «друзей» мужеска полу может пострадать не только репутация…

Ранним утром галиот «Ундина» вышел в море. Курс — на остров Саона.

Корсары под водительством Моргана, а их набралось уже чуть ли не тысяча, времени не теряли. Пока ожидали прибытия кораблей Джона Анселла, Рока Бразильца, Ялласа и прочих охотников до чужого добра, пираты решили малость поразвлечься, совершив рейд на Эспаньолу, пошарить по асьендам в районе Санто-Доминго в поисках провизии.

«Продотряд» в полторы сотни морских разбойников вскоре вернулся, потеряв два десятка убитыми в стычках с испанцами, — те, наученные горьким опытом, были бдительны и дали отпор.

В отместку Морган сжёг несколько домов на берегу.

«Ундина» поспела вовремя — с «Лилли» ударила пушка, приветствуя капитана Драя, и Олег, решив не откладывать визит, приказал спустить шлюпку.

Саона впечатляла — неудивительно, что именно на этих берегах млела рекламная красавица, уверяя любителей сладкого, будто «Баунти» — это райское наслаждение.

На борту флагманского фрегата его встречал Ричард Норман, ставший капитаном после смерти Айлетта, и сам «адмирал», слегка прихрамывавший.

— Вы много упустили, капитан Драй! — воскликнул Морган. — Видели бы вы, какой мои молодчики устроили фейерверк у Ла-Ваки!

— А я в курсе, Генри, — улыбнулся Сухов и показал письмо.

Ухмылка тут же покинула лицо «адмирала».

— От неё? — спросил он с хрипотцой в голосе.

— Да.

Мигом проводив гостя в свою каюту, Морган буквально вцепился в послание донны Флоры.

Наверное, он его раза три перечитал, пока не выдохнул:

— Всё точно так и было! Да она будто парила над Вашем, всё примечая и записывая!

Бережно сложив письмо, Генри вернул его Олегу.

— Похоже, Прекрасная Испанка вам благоволит. Что характерно, — проворчал он добродушно, и вздохнул: — Никогда у меня не было такого, чтобы то вперёд рваться, то падать духом и слать всё к чёрту. А вот с этой донной именно так и происходит. Помнится, в Пуэрто-Бельо я едва не бросил эту затею. Спасибо тебе, подбодрил. И вот снова донна Флора поманила пальчиком, как будто дразнит, чертовка! Одно плохо: палубу «Сэтисфекшена» топчет пока Эдвард, а не ваш покорный слуга. И его не будет с нами. Коллира я решил отправить в Кампече, пусть попытает счастья там, негоже все яйца класть в одну корзину. А мы никого уже ждать не будем. Отплываем завтра, двинем к Кюрасао!

Пиратская армада, как хищная стая, пересекла Карибское море с севера на юг, ища чем бы поживиться, да только не видать было добычи на её пути — Бог благоволил к странствующим и путешествующим, отведя от них бесчинствующих.

Миновав Кюрасао, Морган вывел корабли к острову Оруба[29] — ничем не примечательному клочку суши, за который закогтились голландцы.

Это была как бы последняя остановка перед Маракайбо. Франсуа Олонэ, когда отправлялся в свой поход, тоже здесь задерживался.

Бросив якоря в лагуне, что разливалась неподалёку от деревушки Саванета, пираты почти не безобразничали — они запасались провизией. Команды фуражиров забирались к местным горам, весьма невысоким, где устраивали бартер с индейцами-карибами — всякую мелочовку меняли на барашков и коз.

Фруктами-овощами затарились, чистой водой и всем прочим, способствующим нормальной жизнедеятельности организма.

Два дня простояли пираты у берегов Орубы, а затем, как и полагается разбойникам, глухой ночной порою тихонько снялись с якорей.

Олег, которому выпало стоять вахту, усмехнулся: вчера было 8 Марта, Женский день…

Алёнка очень полюбила этот праздник, с его забавными обычаями и ритуалами.

И где это всё? В каких мирах?

Рассвело. Красное солнце забелело, поднимаясь в небо, и в ярый полдень корабли вошли в бухту Маракайбо.

У входа в бухту вытягивались два островка. Тот, что лежал восточнее, звался Исла-де-ла-Вихилия, то бишь остров Стражи — на его берегу стояли дозорные башни испанцев, и Морган не стал рисковать. Да и зачем выдавать себя раньше времени?

Схоронившись в укромном месте до вечера, эскадра тронулась с наступлением сумерек, пока не вышла ко второму из островков, окрещённому Исла-де-Паломас, где крепко сидела испанская крепость Эль-Фуэрте-де-ла-Барра.

Как пробка затыкает бутылочное горлышко, так и форт Ла-Барра запирал пролив к озеру — и городу — Маракайбо, пролив настолько узкий, что его простреливала восьмифунтовая пушка.

Форт был окружён бревенчатыми турами, засыпанными землёй, они прикрывали батарею из шестнадцати орудий.

Миновать сию испанскую твердыню было невозможно, это значило бы тупо подставиться, дабы канониры Ла-Барры прицельно расстреляли корабли. И корсары двинулись на приступ.

Отмель не позволяла подойти близко к берегу, поэтому штурмующие высадились на остров со шлюпок и каноэ. Испанские пушки заговорили тотчас — ядра пенили воду, вздымая фонтаны, порой мутные от ила и песка.

Олег загребал на носу каноэ, поспешая к белому пляжу.

— Греби, греби давай! — прокричал он. — На берегу нас не достать!

— Гребём! — выдыхали «корсарчики-флибустьерчики», воистину в едином порыве, ибо жить хотелось каждому, даже отчаянному храбрецу.

Когда пирога со скрипом и шуршанием въехала на песок, Сухов первым соскочил на землю Исла-де-Паломас.

— Вперёд!

Одолеть линию укреплений получилось подозрительно легко. Лишь потом Олег узнал, что форт защищали всего восемь солдат!

Но и этого числа хватило, чтобы едва не отправить к предкам идущих на штурм, — когда Сухов ворвался в крепость, у него волосы на голове зашевелились.

Оказалось, что испанцы бежали, просыпав зажигательные дорожки к артиллерийским погребам, — весёлые огонёчки уже подбегали к большой куче пороха…

Олег и Кэриб среагировали моментально, расшвыряв и затоптав горящий порох. Поглядели ошалело друг на друга и лишь после этого заметили, что дышат часто и бурно.

— С ума сойти… — еле выговорил Пьер Пикардиец, нервно потирая рукой приклад мушкета. — Ещё бы чуть-чуть…

— Чуть-чуть не считается! — буркнул Сухов, унимая дрожь.

— Так, слушай мою команду! — прокричал Морган. — Орудия заклепать и сбросить со стен. Лафеты сжечь!

Пираты разбежались, исполняя приказ. Вскоре тяжёлые двадцатичетырёхфунтовые орудия пустили дрожь по земле, ухая вниз. Далеко разнёсся звон молотов, заклёпывавших запальные отверстия.

Увесистые лафеты из бруса стаскивались в кучу и поджигались.

— Капитан! — закричал Уорнер. — Тут ещё мушкеты! Штук шестьдесят, как минимум!

— Тащи на борт, Беке, в хозяйстве пригодится!

Когда Морган вошёл в полуразрушенную крепость, он довольно огляделся и выдал ЦУ:

— Вон ту и эту стены подорвать ко всем чертям!

Пираты только обрадовались, что не весь трофейный порох надо будет тащить на корабли, — подкопали туры, заложили бочонки с порохом, да и взорвали.

Взятие города Маракайбо отложили на завтрашнее утро.

Едва рассвело, как сотни корсаров расселись по каноэ, ялам и вельботам, и вся эта малотоннажная флотилия двинулась к Маракайбо.

Озеро, вернее, лагуна с этим названием, раскинулось на шестьдесят миль в длину и миль на тридцать в ширину. На его западном берегу и стоял город Маракайбо с прекрасной гаванью. Жило тут тысячи три или четыре народу — пасли коров да возделывали садики-огородики.

От отмели Ла-Барра до города Маракайбо было миль шесть пути. Пираты одолели их быстро, ожидая отпора местных вояк, а их тут было не меньше, чем людей Моргана, но не дождались — и мирное население, и военные сбежали.

Пешком, на лошадях или на осликах жители Маракайбо спасались от нового набега.

Кто в леса подался, кто к родичам в Гибралтар — цветущее селение милях в тридцати к югу.

Выморочный город…

Никого не осталось в Маракайбо — прошлое нашествие Олонэ так напугало жителей, что они бросали свои дома, приметив новую беду.

Сухов неторопливо прогулялся по улицам, вытянувшимся вдоль пролива.

Первыми тут отметились немцы, ещё во времена Кортеса основав Ной-Нюрнберг, но вскоре забросили его.

Потом пришли испанцы, появилась Нуэва-Самора. А уж как её перекрестили в Маракайбо, история умалчивает…

Улицы были пусты и усеяны приметами поспешного бегства — лоскутья, бумаги, обрывки наглядно свидетельствовали о недавних страхе и суете, обуявших целый город.

Скрипели на ветру распахнутые ставни, кое-где подымливали непогашенные печи. Рыже-белой тенью прошмыгнул кот. Взлаяла собака, заскулила, почуяв человеческий дух.

По выжженной солнцем площади гуляли вихорьки пыли, и даже хилые пальмы, окружавшие её, словно понурились — опускали листья, не выдерживая зноя и духоты.

Большая часть дверей была заперта в наивной уверенности, что замки удержат грабителей, но кое-где створки стояли открытыми настежь, молчаливо свидетельствуя: красть нечего! Или отводя глаза…

Морган сделал широкий жест и сказал не без напыщенности:

— Отдаю вам град сей на поток и разграбление!

«Джентльменам удачи» только скажи…

С довольным рёвом «джентльмены» разбежались, врываясь в брошенные дома, разоряя чьи-то маленькие мирки.

Не гнушались они и церковным добром, да и монахов потрясли основательно, благо городишко мог похвастаться аж четырьмя обителями, а в храме Нуэстра-Сеньора-дель-Кармен пираты устроили кордегардию, куда сгоняли захваченных в плен (читай — в рабство). Сотня молодчиков, понимая, что самое ценное жители унесли с собой, отправилась в леса и поля, надеясь вернуть хозяев силой да разговорить их.

Прошёл день, минула ночь — корсары, занявшие лучшие дома города, недурно провели время, отъедаясь за счёт хозяйских припасов и опустошая винные погреба.

На следующий день молодчики, отправившиеся за «языками», вернулись, ведя в поводу полсотни мулов, навьюченных всякой кладью.

Перед собою они гнали человек тридцать измученных пленников и пленниц. А те и не ведали, что мучения их только начинаются…

Разве пиратов удовлетворят жалкие пожитки?

Им злато-серебро подавай, каменья да жемчуга.

Пленные подняли скулёж — дескать, бедные мы и вообще не местные, но корсары только посмеивались.

И взялись за «бедных и не местных» всерьёз: избивали, вставляли фитили между пальцев ног и поджигали, закручивали вокруг шеи верёвку с узлами, да так, что глаза от удушья вылезали, не умещаясь за веками.

Подвешивали к деревьям за руки или за ноги, прижигали животы раскалёнными кочергами — и несчастные говорили взахлёб, выдавая и своих, и чужих.

Их вой и вопли то и дело прерывались рыданиями да обещаниями всё рассказать как есть.

Олега, впрочем, такое отношение к пленным не впечатляло — такое творилось и раньше, и ныне. Любая армия, захватывая чужие города, точно так же обращалась с «мирным населением» — до всяких Женевских конвенций ещё надо было дожить не одному поколению.

Сухов первым обошёл всех захваченных и по-хорошему расспросил их, как найти некоего Педро Нуньеса, выдающего себя за дона.

Никто не знал такого или забыл с перепугу, но к вечеру Олега разыскал сам Морган, улыбавшийся, как именинник.

— Нашёл! — воскликнул он.

— Донна Флора здесь?!

На лицо Генри набежала тучка.

— Не её, — вздохнул он, — а этого… дона Педро. Почтальона!

— Отлично! А то я его искал-искал, да всё без толку. Где он?

— Ведут! Пошли.

«Адмирал» привёл Олега в своё временное обиталище на главной площади Маракайбо — богатый дом, принадлежащий вице-губернатору.

Педро Нуньес уже находился на месте — малость потрёпанный, с наливающимися синяками, но целый и почти невредимый. Щуплый, он терялся на фоне Гориллы Тома.

— Капитан Драй! — вскричал он, радуясь знакомому лицу. — Скажите им, что я ни в чём не виноват! Я бедный купец, торгую кожами, и с меня нечего взять!

Сухов сделал ему знак помолчать и сказал:

— Я прослежу за тем, чтобы никто тебя не тронул, но ты здесь не за тем. Скажи нам, где живёт донна Флора?

Нуньес, преданно вытаращившийся на него, не понял вопроса.

— Э-э… Простите, капитан, а вы о ком?

— Помнишь, ты передал мне письмо на Тортуге? — терпеливо проговорил Олег, жестом успокаивая Моргана.

— Помню, как же!

— Где тебе его передали?

— В Пуэрто-Бельо!

— Донна Флора там не живёт! — не выдержал Генри.

— Донна Флора? — пролепетал «дон Педро».

— То письмо было от неё. Кто передал его тебе в Пуэрто-Бельо, помнишь?

— Конечно! — с готовностью сказал Нуньес и смешался: — То есть… Я не видел её лица… Я…

— Её?! — воскликнул Морган.

— Рассказывай, Педро, — решительно заявил Олег, — всё, что знаешь, в подробностях.

— Да, да, конечно! В Пуэрто-Бельо я закупил партию крокодильих кож и уже возвращался было на борт, как вдруг ко мне подошёл здоровенный такой метис в ливрее и сказал с поклоном, что меня дожидается его госпожа. Она, мол, хочет передать со мною письмо. Ну я, конечно, не стал отказывать сеньоре, и тот метис подвёл меня к запылённой карете. Четвёрка лошадей, запряжённых в неё, выглядела усталой, а окошки в дверцах были задёрнуты занавесочками. Я стою, и тут приятный женский голос спрашивает меня из кареты, интересуясь, я ли тот самый Педро Нуньес из Маракайбо? В самом деле, говорю, вы не ошиблись, сеньора. А она мне: по пути в Эль-Пуэрто-дель-Принсипе найдёте некоего Тома Кларка, контрабандиста, его корабль «Бетти» будет стоять в бухте Санта-Мария. С ним вы отправитесь на Тортугу, где и передадите моё письмо капитану Драю. Я, правда, запротестовал, ибо в моих планах не было опасного путешествия в Бастер, но тут занавеска раздвинулась, и нежная женская ручка протянула мне увесистый, вышитый узором кошель. Это, дескать, на дорожные расходы. А потом дала мне письмо. Всё, сеньоры, больше я вам ничего сказать не могу, ибо не знаю!

— Тысяча чертей! — прошипел Морган, ярясь.

— Спокойнее, Генри, спокойнее… — затянул Сухов. — А скажи-ка, любезный, — обратился он к Нуньесу, — карета была сильно запылённой?

— О, изрядно, сеньор капитан!

— А лошади выглядели уставшими?

— Ещё как! Потные они были, и словно корочкой грязи покрытые — от той же пылюки.

Драй покивал довольно, хлопнул Моргана по плечу и вывел его из комнаты, подальше от чужих ушей.

— Генри, — сказал Олег, не выдавая своего волнения, — мы дураки. Оба! Разумеется, донна Флора не из Пуэрто-Бельо. А теперь подумай сам: откуда ещё можно долго ехать на карете в тех Богом забытых полудиких местах?

Морган поморгал, и тут до него дошло.

— Панама! — выдохнул он. — Дьявол! Как же я раньше-то не догадался? Разумеется, она из Панамы! Ах, дьявол… А мы здесь!

Сухов рассмеялся.

— Ах, Генри! И здесь найдётся для нас дело. А Панама… Ты же грозил уже президенту аудиенсии заявиться в Панаму? Вот и сдержишь данное слово… Позже. А пока — докончим начатое!

Добрых полмесяца пираты выявляли богатеев — и «раскулачивали» оных. Каждый день «корсарчики-флибустьерчики» отправлялись за город и никогда не возвращались без добычи.

Да и куда от них спрячется законопослушный мещанин, верноподданный короля и святой матери Церкви?

Разграбив всё, что можно, Морган отдал приказ поднимать якоря и двигаться к Сан-Антонио-де-Гибралтару (своим названием этот город, скорее даже посёлок, обязан основателю, конкистадору Гонсало Пинье Лидуэнье, родом из «настоящего» испанского Гибралтара).

Наступал второй акт затянувшейся пьесы.

Корабли приблизились к берегу на подступах к городишке, окружённому плантациями какао и сахарного тростника. За ними начиналась сельва и непроходимые болота, а дальше вставали горы.

Испанцы, заметившие неприятельские корабли, тотчас же открыли по ним огонь из пушек крупного калибра.

Морган, наблюдая, как шлёпаются в воду тяжёлые ядра, вскричал:

— Замечательно! Там, где крепко защищаются, наверняка много добычи! Ну а сахар всегда подсластит и кислую кашу! Что характерно. Высаживаемся!

Пираты решили наступать на Гибралтар двумя разными путями: по обычной дороге, на которой их обязательно будут ждать, и по окольной, через лес, — так можно было напасть на город с тыла, да ещё и с возвышенности.

— «Нормальные герои всегда идут в обход!» — припомнил Олег и повёл своих недобрых молодцев лесной дорогой.

Ну, если честно, то все предосторожности Моргана были напрасны — испанцы не строили никаких козней.

Они вообще не приняли боя, предпочтя покинуть Гибралтар, как ранее оставили Маракайбо. Крепостные орудия испанцы заклепали, как водится, а порох увезли.

Разведка пиратов доложила, что отход гибралтарцев по единственной дороге, что вела в Мериду, защищали несколько засад — англичан и французов обстреляли из мушкетов, после чего отступили.

И снова «вольные добытчики» вошли в покинутый город. Лишь один юродивый скакал на площади, вопя, что знает, где зарыты несметные сокровища.

Невежественные пираты, лишённые к тому же чувства юмора, восприняли его слова всерьёз, стали убогого пытать, а тот верещит только…

Короче, зарезали «придурковатого испанца».

И опять всё сначала — грабежи, поиски сбежавших, допросы…

Эта пиратская текучка была Олегу скучна, а особой жалости к испанцам он не испытывал.

Местные его раздражали своей трусостью, бездействием и бестолковостью.

Что, нельзя было оказать сопротивление наглым захватчикам? Можно! И нужно. А эти и мысли не допустили про оборону — сбежали.

Их даже побеждёнными не назовёшь — не бился с пиратами никто. Ну и что вы хотите теперь? Vae victis…[30]

Сухова больше интересовали парни из его команды.

Многие из них встали на стезю пиратства не от хорошей жизни — нищие ремесленники или безземельные крестьяне, они мыкались в Европах, терпя нужду, голод и холод.

И вот «дорвались до бесплатного».

Забавно было наблюдать, как менялось их отношение к понятию «богатство».

Поначалу они прибирали к рукам любое чужое имущество, не гнушаясь даже старыми простынями.

Но время шло, состояние подрастало, и теперь уже не всякое серебро влечёт их — золотишко ищут да камушки.

И вроде как вняли они его словам, задумались над вопросом: «Как жить дальше?»

Иные уже сундучки разгрузили, снесли свои кровные купчинам из Вест-Индской компании, а те им векселя выдали.

Теперь, ежели выживут, то вернутся в Старый Свет, может, и не состоятельными людьми, но зажиточными, как минимум.

И совесть их будет совершенно спокойна — уж они-то в курсе, как добываются богатства всяких герцогов да маркизов с графьями. Всё тем же грабежом. А они чем хуже?

— Капитан Драй! — раздался гулкий голос, отвлекая Сухова от размышлизмов.

Олег обернулся, узнавая капитана Морриса. Кряжистый, среднего роста, он обладал архиерейским басом, низким и взрыкивающим в момент гнева.

— Да, Джон?

— Там мы одного негра словили, — пророкотал Моррис, — он вроде как согласен провести нас к этим, что в лесу прячутся…

— Вот так запросто и согласился? — улыбнулся Сухов.

Джон осклабился.

— Да мы ему наобещали всего — и деньги, и платье испанское, и что на Ямайку заберём…

— Хочешь дать мне этого чёрного в проводники?

— Ну да! А то у меня никого уже не осталось, все по этим пампасам дурацким разбрелись!

— Добро. Давай сюда своего негра…

Чернокожего невольника, решившегося сдать бывших хозяев, звали как будто в насмешку — Бланко, хотя тот и был темнее сажи.

Худой, оборванный, полусогнутый из привычки к подобострастию, Бланко вызвал у Олега лёгкую брезгливость.

Без налёта расизма и прочих штучек — Сухов прекрасно помнил гиганта Шанго, который ставил честь и достоинство выше всего, даже выше самой жизни. А ведь тоже белым не назовёшь!

Чистокровный ассанте, родом из Западной Африки, Шанго был прирождённым бойцом, которому присуще благородство.

Такого не зазорно уважать — не потворствуя дурацкой политкорректности, а из чисто человеческих побуждений. А этот…

— Ну что, Бланко, — усмехнулся Сухов. — Веди! Только учти: заведёшь не туда — утоплю в болоте.

Бланко вытаращил глаза — это смотрелось пугающе: белые буркала на чёрном фоне.

— А если т-там сухо? — ухмыльнулся Бастиан.

— Ну тогда к дереву привяжу и мёдом обмажу. Пущай им букашки-таракашки, жучки-паучки закусят.

Негр рухнул на худые колени и заголосил на ломаном английском, что не подведёт, что всё сделает как надо… Олег остановил его нетерпеливым жестом.

— Верю. Топай вперёд.

Взяв с собою два десятка человек, Сухов двинулся следом за чёрным Вергилием.

Поля и плантации одолели быстро, потом миновали обширное пастбище и ступили под покров леса.

Духота, запахи прели, пронзительные крики птиц и обезьян мигом окружили маленький отряд. Бланко двигался трусцой, по каким-то ему одному ведомым приметам находя тропки и еле различимые стёжки-дорожки.

На стоянку вышли неожиданно: раздвинулись лианы, открывая укромную полянку, и — вуаля.

Два неумело выстроенных шалаша, кострище — и семейка в интерьере. Мать, отец, дед, двое сыновей, младенец, прижатый к плоской груди худосочной дамочки.

— У них есть золото! — завопил Бланко, тыча пальцем в сторону семейки. — Я знаю! Я видел!

Седовласый дед презрительно скривился, обронив что-то насчёт дерьма, которое не тонет.

Отец семейства, униженный и оскорблённый своей беспомощностью перед целой бандой, только кулаки сжимал.

— Пошли отсюда, — ровным голосом проговорил Сухов.

— Может, потрясём этих? — с надеждой молвил О’Хара, разорившийся землепашец из Ирландии.

— Шон, — холодно сказал Олег, — «эти» — такие же, как и ты. Погляди на их руки — сплошные мозоли! Как и ты, они вкалывали с утра до вечера, а много ли золота скопят работяги? Ответ тебе известен. Пошли.

Испанцы с растерянностью наблюдали за странными пиратами, обходившими их и пропадавшими в сельве.

— Бланко, — сухо сказал капитан Драй, — мне нужны богатенькие, те, у кого реально водятся денежки, а не те, кто когда-то тебя обидел. Я ясно выражаюсь?

— Д-да, капитан, — пискнул негр, вжимая голову в плечи.

После долгого бродилова пираты вышли на возвышенность, где стояло несколько бревёнчатых строений.

Стены их покосились, крыши сгнили, но кое-какой приют они дать могли.

И давали: привязанные к старой коновязи, фыркали лошади и мулы числом пять, несколько слуг суетились у большого котла, подвешенного на цепях над костром, а в сторонке морщился под ветром настоящий шатёр.

У порога шатра топорщил усы древний старикан в шлеме-морионе и с кирасой на худой груди. Двумя руками он удерживал копьё.

Из-за полога доносились сварливые голоса, мужской и женский. Она выговаривала ему за отчаянные неудобства походной жизни, а он раздражённо оправдывался.

— Сказала бы спасибо, что не попала в руки этих ужасных пиратов! — изрёк невидимый мужчина.

Отдёрнув полог, он выбрался наружу, пыхтя от злости, выпрямился — и застыл с отвисшей челюстью.

Следом протиснулась дама весьма капитальной наружности. Обхватив обеими руками все свои юбки, фижмы, рюши и прочие бантики, она явила себя — смешарика Нюшу в кружевах.

И замерла рядом с мужем, длинным как жердь, кадыкастым и угловатым Дон Кихотом средних лет.

Старец уронил копьё. Слуги и вовсе испарились.

Немая сцена.

Сухов снял шляпу и отвесил изысканный поклон.

— Желаю здравствовать всей приятной компании, — сказал он, светски улыбаясь. — Позвольте поприветствовать вас от имени «этих ужасных пиратов».

Среди суховской команды послышались смешки.

Длинный побледнел сначала, потом побагровел и выразился, прикрывая страх надменностью:

— Кто вы такой, сударь?

— В Западных Индиях меня нарекли капитаном Драем, в Старом именовали шевалье де Монтиньи… — непринуждённо повёл разговор Олег. — О, у меня много имён, и титулов хватает. А кого я имею удовольствие лицезреть?

— Я — генерал дон Бартоломе де Утургойен-и-Вальдес! — величественно выговорил Олегов визави. — Моя супруга, Менсия де Сарате. Мой дядя, дон Эстебан де Портильо-и-Гангара.

Сухов отвесил ещё один шутовской поклон и сказал:

— Почту за честь ограбить вас! Бастиан! Кэриб! Обыскать!

Пираты деловито взялись за дело.

Сеньора де Сарате завизжала, как свинья, которую пырнули, да не туда. Престарелый дон Эстебан пал на карачки в попытках схватиться за свою пику, а генерал гневно вскричал:

— Вы не посмеете! Я вхож к самому вице-королю Перу!

Олег ухмыльнулся.

— Почему бы благородному дону не быть вхожим и выхожим? Ребята, стой! Испытывая глубочайшее почтение, дон Бартоломе, мы не станем лишать вас драгоценностей и золота — вы сами отдадите их.

Сорвав с верёвки сохнувший плащ, он расстелил его на траве.

— Складывайте все побрякушки сюда! И не дай вам Бог утаить хоть единое песо! Голыми привяжем к деревьям и мёдом прикажу обмазать — пусть вас насекомые объедят. Вон Бланко знает…

Негр усиленно закивал головой.

Первой отказалась от золота в пользу пиратов толстая сеньора — она проворно снимала с себя цепи и ожерелья, колье и браслеты, перстни и серьги.

Генерал нервно бросил в приятно звякавшую кучку два кошеля. Кривясь и топорща усы, стянул с пальцев кольца, потом нырнул в шатёр и вынес оттуда увесистый мешочек.

Поймав красноречивый взгляд жены, заколебался, но осторожность возобладала в нём — сунувшись в палатку ещё разок, дон Бартоломе вернулся с ларцом.

Сеньора понурилась. А тут и дядя Эстебан решил принять участие в представлении — проковыляв к развалинам, он порылся в трухлявых досках и гордо потащил ещё один кожаный тючок.

Генерал аж затрясся от подобной инициативы, Менсию заколотило с ним в унисон, а старпёр уронил на плащ свой скромный вклад.

— Чудненько, — резюмировал Сухов. — Ребятки, навьючьте эти жалкие пожитки на лошадей. Не в руках же таскать.

Было видно, что дон Бартоломе резко против реквизиции, но уж лучше безлошадным жить, чем принять смерть за коня своего.

— Счастливо оставаться! — вежливо попрощался Олег и удалился, ведя коня в поводу.

Флибустьеры топали за ним, то и дело оборачиваясь, ухмыляясь глумливо да подхихикивая.

Что — жизнь? Отобрать её нетрудно, сгинул человек — и нет его. А вот лишить богача его сокровищ — это куда приятней. Мучиться ж будет, каждый грош оплакивать, скорбеть и сохнуть! Вот и пусть поскорбит не святое семейство…

…С неделю водил Бланко пиратов по окрестным чащам, выискивая схроны, выдавая белых господ.

Когда пиратский отряд описал извилистую петлю вокруг Гибралтара, всё укрупняя и укрупняя «обоз», чёрный иудушка выдохся, и Олег приказал его повесить — он терпеть не мог предателей.

Осины в этих жарких краях не росли, поэтому верёвку перекинули через сук кампешевого дерева.

В Гибралтар Сухов вошёл, как потом оказалось, налегке, приведя с собою вереницу лошадей и мулов, нагруженных отобранным добром. А вот другие отряды ещё и самих владельцев пригнали, то ли в плен, то ли в залог.

Этих несчастных набралось чуть ли не три сотни — мужчин, женщин, детей, рабов. Правда, была и польза — один из невольников выложил ценные сведения.

Дескать, знает он, где стоят большой торговый нао и четыре барки, нагруженные товарами из Маракайбо. Неделю спустя пираты привели эти суда, гружённые полотном, шёлком, кошенилью и прочими «колониальными товарами».

Морган, убедившись, что местность очищена, вернее, обобрана, решил возвращаться. Пленников — тех, кто уцелел после избиений и пыток, — он приказал освободить за скромное вознаграждение, оставив при себе лишь четверых знатных заложников.

Погрузив всю добычу на корабли, корсары двинулись к Маракайбо, ведомые Пьером Пикардийцем, — этот смышлёный и наблюдательный капитан уже бывал здесь с Олонэ.

Вряд ли он мог замещать местных лоцманов, но кое-какие глубины и мели помнил. Так что «корсарчики-флибустьерчики» вернулись без потерь… не зная, что их поджидает новая беда.

Когда «генерал пиратов» сошёл на берег в Маракайбо, к нему живо подковылял один из пиратов, оставленный в лазарете на излечении. Шустро работая костылём, он приблизился и выпалил:

— Испанцы в проливе! Три больших корабля прибыли из Ла-Гуайры! И им не войти, и нам не выйти!

Глава одиннадцатая,

в которой Олег балуется со спичками

Имея за кормой полуразрушенный форт Ла-Барра, затычками в горловине торчали три боевых корабля — это была армада де Барловенто, сторожевая эскадра морского флота Испании, а командовал ею дон Алонсо дель Кампо-и-Эспиноса, адмирал, посланный королём избавить Западные Индии от пиратов.

Тридцатишестипушечный флагман «Ла-Магдалена» стоял на якоре посередине, недвижный и несокрушимый, как крепость.

Ближе к западному берегу, справа от «Магдалены», находился двадцатипушечный фрегат «Сан-Луис», а по левую руку — четырнадцатипушечный шлюп «Нуэстра-Сеньора-де-ла-Соледад».

Форт Ла-Барра испанцы ещё не успели восстановить полностью, но пушки уже заняли свои позиции, прикрывая армаде тыл.

Пополудни, словно по небесному графику, пошёл дождь, струи небесного душа сеялись, превращая ясную картину маслом в расплывчатую акварель, смазывая яркие краски, — лазурная поверхность лагуны стала серой, как хмурое небо над головой.

Морган обозревал открывшиеся ему виды с гневом и раздражением: только всё собрали, уложили, делить пора — и на тебе!

— Драй! — окликнул он Сухова. — Гонцом потрудиться не прочь?

— А чего бы и нет? — пожал плечами Олег. — Передать адмиралу на словах, чтобы убирался, или ты сочинишь писульку?

Генри расхохотался.

— Сочиню, Драй! А ты верно скумекал — я не в настроении умолять и канючить! Что характерно.

— Тогда я приоденусь, с вашего позволения. Адмирал всё-таки, не абы кто…

Впрочем, Сухов особо не напрягался, просто накинул сверху камзол из чёрной тафты с серебряным позументом, с отделанными золотом петлями, да надел шляпу с перьями.

— Взгляни, — сказал Морган, протягивая Олегу своё послание.

Капитан Драй быстро прочитал короткий текст, выделив главное:

Если город Маракайбо не выплатит выкуп в размере двадцати тысяч песо, я сожгу его. Вы не сможете помешать мне в этом. Если затем вы не дадите мне пройти, я перебью всех именитых заложников. В этом вы тоже не сумеете мне помешать…

— Всё верно, адмирал, — кивнул Сухов. — Это именно тот стиль, который взбесит напыщенного гранда с «Магдалены». Пусть ему будет приятно! Ну я пошёл.

— С Богом! — торжественно напутствовал его Морган.

Олегу подали целую барку. Под лёгким ветерком она двинулась к армаде, полоща белым флагом.

Чем ближе становилась «Ла Магдалена», тем явственней делались все изыски судостроителей — резные балконы на корме, испещрённой настоящими барельефами из дерева и статуями. Корабль отливал красной краской и золотом.

С борта флагмана подали трап, и Сухов легко поднялся на палубу. Его обступили десятки офицеров, надменных, затянутых в чёрное и несвежее.

Распознав среди действующих лиц того, кто исполнял главную роль, Олег слегка поклонился и спросил:

— Я имею честь видеть перед собою генерала дона Алонсо дель Кампо-и-Эспиносу?

Рыхлый человек, отягощенный изрядным брюшком, с усами, как у киношного кота Базилио, процедил:

— Да, это я.

— Адмирал пиратов Генри Морган шлёт вам письмо.

Небрежно, с показной брезгливостью развернув послание, дон Алонсо прочёл его, наливаясь нездоровым багрянцем.

— Каков… э-э… наглец! — пробормотал он и обратился к смуглому офицеру, которому парик заменяли длинные, прямые волосы: — Вы были правы, дон Хусто, эти разбойники не ведают меры в своей строптивости и неукротимости!

Повернувшись всем телом к Сухову, он произнёс с надменностью высшего существа:

— Будьте любезны обождать, пока я отпишу ответ вашему… э-э… адмиралу.

Поскучав с четверть часа, понаблюдав за испанцами, взглядывавшими на него с опаской и враждебностью, Олег получил письмо командующего армадой.

Напутствуя гонца, Кампо-и-Эспиноса сухо сказал на французском, слегка перевирая слова:

— У вас два дня сроку. Передайте… э-э… адмиралу Моргану на словах, что выкуп ему заплатят пушечными ядрами, и в скором времени я самолично расплачусь с ним этой монетой!

— Получите сдачи, сеньор! — холодно улыбнулся Олег и откланялся.

Прибыв в Маракайбо, набережную которого запрудили пираты, Сухов передал ответ адмирала Моргану лично в руки.

Вот что отписал уязвлённый дон Алонсо:

Моргану, адмиралу пиратов.

От своих друзей и соседей я получил сообщения, что вы осмелились предпринять враждебные действия против страны и города, находящихся под властью Его Католического Величества, короля Испании, моего господина. Поэтому моим долгом было прийти сюда и занять крепость, которую вы захватили у горсти трусов, установить в ней пушки и тем самым укрепить выход из гавани — словом, сделать всё, как велит долг. Тем не менее, если вы смиренно вернете всё, что вами награблено, и освободите рабов и пленников, я из-за мягкосердия и жалости к вам отпущу вас, чтобы вы смогли добраться до вашей родины. Но если, несмотря на мои добросердечные предложения, вы станете упрямиться, я приведу из Каракаса более легкие суда и прикажу моим войскам в Маракайбо уничтожить вас без всякой пощады. Вот моё последнее слово: отдавшись в мои руки, вы будете вознаграждены, в ином случае я прикажу моим храбрецам отомстить вам за все те обиды, которые вы нанесли испанскому народу в Америке.

Дано на корабле Его Католического Величества «Магдалена», коим я командую, стоящем у входа в лагуну Маракайбо, 24 апреля 1669 года.

Подписал:

дон Алонсо дель Кампо-и-Эспиноса.

— Хм… — задумался Морган. — Так это я наглец или этот испанский хлыщ? — Затем, вскочив на бочку, он поднял руку, призывая пиратов ко вниманию, и толкнул речь зычным голосом: — Испанцы предлагают нам сдаться! Что характерно. Если мы отдадим им всё, что взято нами в Маракайбо и Гибралтаре, они обещают не трогать наши корабли и отпустить нас всех домой! Откажемся ли мы от добычи?

— Не-ет! — взревела толпа. — Ни за что!

Генри оскалился.

— Значит, будем биться?

— Да-а-а! — загуляло по набережной.

— Тогда — к бою!

И пиратская вольница загудела, заулюлюкала, загоготала, поднимая шум бесшабашный и грозный.

Они были опасны, эти люди, выбравшие путь «вольных добытчиков», отринувшие постную мораль, тронутую гнильцой.

И они были полны решимости сразиться — и одержать победу.

Пускай их помыслы были и не слишком благородны — всего лишь уберечь неправедно добытое, — но врагу их не позавидуешь…

…Олег попал на военный совет, собранный Морганом, не сразу, но ничего, однако, не потерял. Только-только затихли вопли и крики капитанов да их лейтенантов, ничего, по сути, не предлагавших, а лишь выплёскивавших свои эмоции, ярость, гнев и страх. Испуганное эхо гуляло по просторному патио губернаторского дворца, окружённому аркадами.

Джон Моррис, Ричард Норман, Пьер Пикардиец, Эдвард Демпстер, Джеффри Пеннант, Адам Бруэр — все были тут и орали, орали, орали…

Когда они утомились, «адмирал» проворчал:

— Мы допустили большую ошибку, бросив форт Ла-Барра. Оттуда простреливается фарватер пролива, и наши «друзья» уже выкатили на позиции шесть дальнобойных пушек. Что характерно…

— …И высадили сорок аркебузиров, — спокойно дополнил Том Харрис, капитан фрегата «Мэри». — И ожидают под сотню ополченцев.

Морган хмуро кивнул.

— Мы, как те грызуны в мышеловке, — продолжил он, — вот только пусть испанцы не воображают себя котами! — Обведя глазами лица капитанов, Генри вопросил, криво усмехаясь: — Ну что, мышки? Какие будут предложения?

— Адмирал, — по-прежнему спокойно сказал Харрис, — я берусь с дюжиной своих товарищей подорвать самый большой испанский корабль.

Капитаны онемели сперва, а затем подняли шум, в котором то и дело проскальзывали нотки облегчения:

— Как?!

— Из пушек? Там нет дорог, чтобы выкатить орудия на берег, а с моря и думать не смей — канониры с «Магдалены» пальнут дальше!

— Всем наброситься на одного? Погоди, ты же говорил, что с двенадцатью…

— Сделаем брандер! — возвысил голос Харрис. — Благо у нас есть «лишние» испанские лоханки!

Гомон перешёл в галдёж, но не дух отрицания сквозил в повышенных тонах, а очнувшаяся сметливость и находчивость, взбодрённая радостью — выход есть!

После долгого обсуждения все разошлись, бурля энтузиазмом. Охваченные азартом пираты взялись за дело, не откладывая его ни на минуту, — два дня сроку, отпущенные вице-адмиралом, истекут быстро, не заметишь.

Надобно всё успеть за сутки с небольшим!

Брандер решили сварганить из испанского нао «Милагроса», захваченного на неделе. При этом сущность корабля не должна была бросаться в глаза испанцам до самого последнего момента.

А посему «Милагросе» оставили все мачты и паруса, починили снасти, и даже изобразили орудия, просунув в пушечные порты полые обрезки брёвен, кои прозывали «негритянскими барабанами».

Добрая сотня человек готовила «команду» в виде ростовых чучел — набивали мешки тряпьём, плели из соломы, обряжали в одежды, расставляли по палубе обречённого судна, привязывая поближе к «пушкам». Известное дело, при абордаже одни пушкари на палубе, остальные хоронятся в трюме или жмутся к фальшбортам.

Правда, Морган, как истинный флотоводец, решил не идти ва-банк, а ещё разок попытать счастья, для чего послал к Кампо-и-Эспиносе миролюбивое предложение: мы-де готовы покинуть Маракайбо, не предав его огню, и даже от выкупа откажемся и заложников отпустим за так, только пропустите нас в открытое море!

Но испанский адмирал на уговоры не поддался, повторив свой прежний ультиматум: или вы, господа пираты, сдаётесь и лишаетесь добычи, или два дня спустя мы вас всех уничтожим.

— Умывай руки, Генри, — хмыкнул Олег, — этот испанец до того уверился в собственной виктории, что даже баталия его не пугает.

— А зря… — зловеще оскалился Морган.

И тут же послал ещё сотню человек на сборы всего, что горит. Те и рады были стараться…

Том Харрис, как застрельщик, подговорил идти с ним в «огненный рейс» ещё двоих капитанов — Пикардийца и Драя.

— А то одному скучно! — смеялся командир «Мэри».

Работали всю ночь, набивая трюмы нао пальмовыми листьями, ветками, смолой, воском, дёгтем и серой. Эту горючую смесь застелили холщовыми чехлами, которыми накрывали пушки, а под «негритянские барабаны» заложили горшки с порохом — шесть сосудов под каждое «орудие». Ещё и бимсы, палубу поддерживавшие, подпилили, чтоб рвануло так рвануло, лишние люки в настиле проделали, а лишние переборки сломали.

И вот настал решительный день — выстрел из испанской пушки оповестил об этом. Кончилось, дескать, ожидание, господа пираты. Пожалуйте на экзекуцию!

Пираты не заставили себя ждать — отчалили с отливом, сносившим корабли в нужном направлении.

Первым причал Маракайбо покинула «Милагроса», корабль, приносимый в жертву победе.

Над ним вился адмиральский флаг, а на шкафуте стояли три капитана — Пьер Пикар, Томас Харрис и Олег Драй.

С собой Сухов взял Ташкаля, Бастиана и Кэриба. Том с Пьером привели ещё нескольких верных людей, обстрелянных и стойких.

— Будем драться до последней капли крови! — ревел на пристани Джон Моррис.

— Будем! — ревели пираты, повторяя клятву.

— А ежели дела пойдут хуже некуда, не дадим пощады проклятым испанцам!

— Не дадим!

— Будем биться до последнего человека!

— Будем! Вперёд! В бой! Смерть испанцам!

— Поднять паруса, — хладнокровно скомандовал Харрис.

Полуголые матросы забегали, исполняя приказ. Их лица были замкнуты, бесстрастны или выражали весёлую злость.

Олег помогал управляться с парусами на фок-мачте, Пикардиец занимался гротом.

Подняв все ветрила, брандер двинулся к устью лагуны. Следом за ним шёл пиратский флагман «Лилли» и небольшой испанский навиетто, гружённый мебелью, дровами, снятыми с косяков створками и прочим легковоспламеняющимся хламом — на всякий случай, лишь бы было что «подбросить в огонь».

Добычу и пленников погрузили в пиратские барки и баркалоны, флиботы и паташи — вся эта флотилия должна была держаться подальше от «зоны боевых действий», имея простую задачу: выскользнуть из ловушки, сберегая золото и женщин.

Чёртова дюжина пиратских судов добралась до выхода в море к вечеру. Остановившись в виду испанской эскадры, будучи от неё чуть дальше пушечного выстрела, отдали якоря и зажгли отличительные огни.

Близились сумерки, а начинать сражение в темноте не желал никто — сие было чревато. Кроме того, стоило учитывать погоду в сезон дождей: с утра, как правило, было ясно, а вот к полудню небо затягивало тучами, и начинался дождь. Стоило ли оказывать испанцам услугу в тушении пожаров? Ясное дело, нет.

Всю ночь на палубах испанских кораблей мельтешил свет факелов — дозорные бдели, опасаясь скрытного подхода пиратских каноэ. В темноте далеко разносились звоны судовых колоколов и хрипловатые напевы горнов. Потом эти «флотские» звуки приглушил очередной дождь.

Ночь перед боем прошла тревожно, в гаданиях «кто-кого», в сомнениях, да в распале бойцовского духа, но Олег сумел хорошо выспаться. Старая добрая привычка — на битву следует идти отдохнувшим и полным сил.

И вот восток над пильчатой линией далёкого кряжа озарился сиянием наступающего дня.

Всё ожило. Две противоборствующие армады, ещё недавно сонные и притихшие, медленно приходили в движение.

Испанские фрегаты подняли якоря и двинулись навстречу пиратам, хотя и не могли войти в озеро Маракайбо — это были тяжёлые корабли с большой осадкой.

Корсары тоже пошли на сближение, благословляя ветер с востока — задул хороший бакштаг.[31]

«Милагроса» шла в полветра или галфинд, избрав себе цель — могучую «Ла Магдалену».

— Давай, давай… — цедил Олег, глядя, как медленно вырастает корпус вражеского фрегата.

На «Магдалене» не догадывались о предназначении «Милагросы», а потому не слишком торопились с её потоплением.

Адмирал дель Кампо-и-Эспиноса здраво рассудил, что в трюмах адмиральского корабля наверняка полно золота.

Как же можно отправлять на дно сундуки с сокровищами? Не разумно-с.

Были, правда, и рассуждения благородного толка — дон Алонсо подпускал вражеское судно поближе, дабы сравнять шансы своих дальнобойных орудий с пиратскими пушчонками.

Чуть позже, так и не дождавшись залпа, адмирал сильно удивился, поняв, что безумцы решили идти на абордаж. Что ж, скривился Кампо-и-Эспиноса, мои молодцы не посрамят гордое знамя Кастилии! И приказал открыть огонь по дальним кораблям пиратов, чтобы отогнать их и не создавать помех для образцово-показательной стычки. Пусть те издали полюбуются, как испанцы ловко и умело станут изничтожать жалкую абордажную команду!

— Приготовиться! — заорал Харрис.

Ташкаль первым раздул угли в медной жаровне и запалил факел. Передав его Беке, зажёг второй и третий. Матросы хватали их, как спортсмены-олимпийцы на эстафете, и разносили огонь по кораблю.

— Запаливай фитили! Оба!

Ко всем бочонкам с порохом накрутили по два фитиля — надёжности ради. Мало ли, вдруг какой потухнет! Зашипело…

Испанцы, не слишком понимая, что происходит, заряжали мушкеты, всё ещё дожидаясь абордажа. Изредка постреливая, они дождались…

— Крючья! — рявкнул Том.

Пикардиец, Драй, Жан, Поль, Тристан Железная Рука и Крис Халлоран раскрутили абордажные кошки и зашвырнули их на борт «Магдалены» — та будто наплывала, опрокидываясь своею громадой.

Два корабля столкнулись с гулом и треском, сойдясь бортами, спутывая реи и снасти.

Загрохотавшие, залязгавшие крючья вцепились в дерево, притягивая «Милагросу» к флагманскому кораблю.

Пули так и свистели, впиваясь в палубу брандера, дырявя его паруса.

— Зажигай — и ходу!

Факелы полетели в отверстые люки, а вся команда «поджигателей» попрыгала в море. И только тут до испанских моряков дошло, какого дурака они сваляли.

Адмирал надсадно орал, требуя, чтобы матросы спрыгивали на «Милагросу» и рубили той мачты — пусть-де опасную соседку относит в море. Но было уже слишком поздно.

Пламя с рёвом вырвалось из трюма, вскрывая доски палубы. Огненными клубами и брызгами окатило оно борт «Ла Магдалены», взвиваясь до верхушек мачт. Загрохотали взрывы, «подкидывая» на палубу флагмана всё новые и новые порции зажигательной смеси. Просмолённое полотно, взлетая странными зловещими птицами, облепливало паруса и снасти фрегата.

Пожар расходился, как в иссушенном лесу, охватывая мачты, стекая на нижние палубы. Олег не успел ещё доплыть до галиота, а «Ла Магдалена» уже полыхала — вся.

Рёв пламени был так силён, что глушил голоса, полупрозрачные полотнища рукотворных протуберанцев вздымались в небеса, закручиваясь и почти не давая дыма.

Когда Сухов вылез на палубу, по проливу раскатился гром взрыва — это огонь добрался до крюйт-камеры…

Облако порохового дыма только на миг скрыло гибнущую «Магдалену» — могучая тяга унесла белёсую пелену.

— Пипец котёнку, — пробормотал Олег, стягивая с себя мокрую одежду.

Ташкаль, сам мокрый, уже был тут как тут, с ворохом сухих рубах и прочего.

Пока Сухов одевался, испанский фрегат «Сан-Луис» решил удрать, но далеко не ушёл — напоролся на мель. Видимо, испанцы хотели отойти под прикрытие орудий форта Ла-Барра, но внезапная гибель флагмана настолько деморализовала и парализовала их, что все лоции вылетели у капитана фрегата (кстати, вице-адмирала Матео Алонсо де Уидобро) из головы.

«Сан-Луис» вздумал тонуть и лёг на дно, оставляя над водою задранную корму. Пираты, воодушевлённые мгновенным разгромом испанцев, двинулись в атаку — моргановская «Лилли» и «Долфин» Джона Морриса обстреляли третий испанский корабль «Нуэстра-Сеньора-де-ла-Соледад».

Зажав его с обоих бортов, сломив несильное сопротивление, корсары устремились на абордаж, с лёгкостью захватывая «приз».

Понахватав испанского добра, они умножили им свою добычу, а шлюп подожгли. Горящий корабль понесло течением к берегу.

Никто из его команды не прыгал за борт, спасаясь от смерти, — некому было спасаться, пираты перебили всех.

Флота бискайцев, обычно именуемого армадой Барловенто, не существовало более.

Потеряв семерых, флибустьеры с Тортуги и Ямайки вернулись в Маракайбо.

Морган снова послал своего человека к адмиралу Кампо-и-Эспиносе, требуя выкуп за Маракайбо в тридцать тысяч песо и пятьсот голов скота.

Само собой, дон Алонсо и слышать не хотел таких пораженческих разговоров, но нашлись люди поразумней «безлошадного» адмирала. Поторговавшись, испанцы пригнали пиратам стадо коров и бычков и выплатили двадцать тысяч песо.

На вопросы, когда же им вернут заложников, Морган отвечал, что останется верен данному слову, но, только когда окажется на расстоянии пушечного выстрела от форта Ла-Барра.

И была у «адмирала пиратов» ещё одна радость — пленный штурман с «Ла Магдалены» согласился остаться с пиратами и рассказал о том, что на флагмане, оказывается, хранилась казна в тридцать тысяч песо.

Опытные и не очень ныряльщики тут же начали подъём ценного груза, благо фрегат затонул неглубоко. Им удалось поднять половину казны и целые охапки дорогого оружия, отделанного серебром и золотом.

Градус настроения у Моргана поднялся высоко, а вот Сухов не разделял пиратских радостей — они по-прежнему находились в «бутылочном горлышке», не ведая, как же покинуть ловушку.

Увы, «бутылка» лагуны, в которую они попали, была закупорена аж двумя пробками. Одной из них — эскадры адмирала де Кампо-и-Эспиносы — не стало, зато другая — форт Ла-Барра — сидела крепко.

Шесть здоровенных 42-фунтовых пушек грозили пиратским кораблям с бастионов, и противопоставить им Моргану было нечего. Кроме смётки…

В тот же день капитаны, разгорячённые успехами на море, решили добиться поражения противника и на суше.

Со шлюпок и каноэ более сотни человек высадилось на берег острова Исла-де-Паломас. Пираты были вооружены всего лишь мушкетами, а вот надежд на корабельную артиллерию не было никаких — слишком слаба она была, чтобы рушить крепостные валы и стены.

Испанцы открыли яростный огонь изо всех стволов, а французы с англичанами ринулись на штурм. Они добрались до редутов, но были отброшены. Гранаты в виде горшков, набитых порохом, закинуть за стены укреплений было проблематично, зато защитники крепости забрасывали ими тех, кто шёл на приступ.

В итоге пираты потеряли тридцать человек убитыми и вынуждены были отступить.

— Какого чёрта вообще было бросаться на пушки? — раздражённо бурчал Олег.

— А как ещё брать крепости? — гудел в ответ Моррис. — Голыми руками?

— Голой головой! — огрызнулся Сухов. — Думать надо, а не сабельками махать! Ду-умать!

— Точно, — кивнул Том Харрис.

— Вот сами и думайте! — рассердился Джон.

— Да уж придётся!

И Харрис придумал. Пока пираты делили добычу и чинили суда, он переговорил с Драем, Морганом и Пьером Пикардийцем, сведущим в местной топографии.

И вот, накануне ночи, выбранной для выхода из ловушки, каковой стала лагуна Маракайбо, пираты взялись исполнять план «Б».

Они спустили каноэ, расселись за вёсла и погребли к берегу, покрытому густыми зарослями. Народу в пирогах было полно, а вот, когда утлые плавсредства двинулись обратно, в каждом каноэ сидело всего по три-четыре человека.

И новая высадка — опять переполненные пироги пошли к берегу, возвращаясь почти пустыми.

Испанцы забеспокоились. Им стало ясно, что пираты затеяли штурм, желая ударить с берега всеми силами и взять Эль-Фуэрте-де-ла-Барра.

В форте скопилось более двух сотен бойцов, ополченцев, аркебузиров и спасшихся моряков, но никому из них и в голову не пришло, что снующие взад-вперёд каноэ — это всего лишь представление, спектакль, разыгранный режиссёрами Харрисом и Морганом.

Секрет был проще простого — когда пироги возвращались к кораблям, то большая часть гребцов ложилась на дно, и с валов Ла-Барры видели именно то, что испанцам показывали, вынуждая сделать логичный вывод: высадка началась!

И командиры испанцев тут же развернули бурную деятельность. Работёнка для осаждённых была адова — надо было поворотить тяжеленные орудия в сторону суши, дабы отбить штурм. Уж каково было испанцам ворочать крепостные пушки, каждая из которых весила сотни пудов, представить можно — кости у них трещали, в глазах темнело, дыхалка кончалась.

И всё же к вечеру все 42-фунтовые орудия «стали к лесу передом», а к проливу задом. Что и требовалось доказать.[32]

Когда стемнело и начался отлив, корабли корсаров снялись с якорей. Их команды буквально на цыпочках, шёпотом отдавая команды, поставили паруса.

Подхваченную течением — начинался отлив — пиратскую эскадру выносило в море. Минуя крепость, корабли сменили галс, развернув паруса.

Тут-то испанцы их и заметили. Но что они могли поделать?

Опять-таки, можно себе только представить, какие чудовищные проклятия оглашали ночь над островом, какая чернейшая брань извергалась из уст командиров и рядовых!

Пару тяжёлых орудий всё же удалось развернуть в сторону пролива, но даже ядра в 42 фунта уже никак не меняли расстановку сил — пираты благополучно уходили.

Правда, одно из выпущенных испанцами ядер чуть было не задело корму «Лилли», но ничего, кроме солёного душа, пиратам вытерпеть не пришлось.

Ночь прошла, и с утра, уже чувствуя себя вырвавшимся из клетки, Морган отправил к Исла-де-Паломас барку с заложниками, дабы обменять их на пленных пиратов. Надо ли говорить, что обмен состоялся?

При расставании Генри приказал выстрелить из пушек правого борта «Лилли». Семь орудий выпалило по форту Ла-Барра, однако ответной пальбы не случилось — присмирели испанцы, переживая свой позор.

Запереть пиратов и, вместо того чтобы спокойно, как в тире, расстрелять разбойников, имея эскадру и форт, потерпеть сокрушительное поражение… Срам-то какой!

Ясное дело, что история эта поднимет настроение в Лондоне и Париже, а Мадриду-то каково?

Интересно, что, покинув Маракайбо, пираты повстречали в море французскую эскадру вице-адмирала графа д’Эстре из шести кораблей.

Граф имел предписание короля отменить все капёрские грамоты, выданные на Тортуге. Правда, рандеву с корсарами прошло тихо и мирно.

Более того, пообщавшись с капитанами пиратов на борту своего линейного корабля «Сен-Луи», вице-адмирал счёл «деятельность» флибустьеров весьма полезной для Франции, о чём и написал его величеству, расхваливая недавние подвиги «адмирала пиратов» и его капитанов — Драя с «Ундины», Пикардийца с «Сен-Пьера» и Дюмангля с «Ле-Дьябль-Волана».

В мае эскадра Генри Моргана прибыла в Порт-Ройал, где пиратов вновь встречали как героев и триумфаторов.

Двести пятьдесят тысяч песо — это вам не баран начхал!

Губернатор Модифорд, как водится, отчитал Моргана и его капитанов «за превышение полномочий и несанкционированные нападения на города», однако наказывать никого — ну разумеется! — не стал.

А вот участь дона Алонсо дель Кампо-и-Эспиносы, а также его вице-адмирала Матео Алонсо де Уидобро складывалась куда печальней.

Обоих арестовали по приказу вице-короля Новой Испании и отправили в Севилью, под трибунал. Правда, военный совет снял с незадачливых флотоводцев обвинения в трусости, но сраму-то, сраму…

Глава двенадцатая,

в которой Олег увлекается археологией

Франция, Версаль.

Людовик XIV с самого утра пребывал в прекрасном настроении, он даже напевал что-то не слишком музыкальное, но довольно бравурное. И письмо графа д’Эстре, как о том беспокоился сам адмирал, нисколько не расстроило короля.

По правде говоря, его величество и сам придерживался схожих взглядов на пиратство. Однако почему подобные мысли, крамольные или хотя бы отдающие дурным тоном, должны исходить от него? Сие, знаете ли, кладёт тень на всё королевство, тем более что монарх уже изрёк однажды своё знаменитое: «Франция — это я!»

Так стоило ли наполнять столь гордый лозунг сомнительным содержанием? Пусть уж тогда инициатива восходит снизу, а королевское дело — поддержать её…

Король отпустил слуг и медленно подошёл к окну, разглядывая своё едва уловимое отражение — щёголяя со своим огромным париком. Кто ты такой, Людовик? Дьявол или Господь послал тебя Франции?

Упрямый самодур, властолюбец и работяга, кровожадный деспот и самовлюблённый тип. Отъявленный эгоист, он не любил никого, кроме себя, однако был уравновешен и любезен — король кланялся даже горничным.

Весьма далёкий от строгостей христианской морали, Король-Солнце не пропускал ни единой мессы и редко нарушал посты, особенно Рождественский и Великий. Исповедовался пять раз в году, каялся — и опять грешил, ибо «пылкие страсти» толкали его от женщины к женщине, а ещё к завоеваниям, которые Людовик считал «развлечением королей».

Склонный не только к гордыне, но также к «чудовищной и неискоренимой роскоши», король купил однажды бриллиантов на два миллиона ливров — примерно столько стоил королевский дворец в Фонтенбло.

— Кто ты? — прошептал Людовик, ловя смутное отражение. Франция…

Вездесущий герцог д’Альбре торжественно распахнул двери — король трапезничать изволил. Подавали говядину.

Анфиладой комнат шагала целая процессия, её возглавляли два гвардейца. За ними шли придворные, они несли блюдо с мясом. Замыкали шествие ещё два гвардейца.

Подобных ритуалов, церемоний, сложнейшей иерархии среди неисчислимого количества слуг не существовало при его отце, скромном Людовике Справедливом. Только вот зря считают людишки, будто король, превращая жизнь в спектакль, хочет превознести себя, придать богоподобие своей личности.

Нет, он — смертный человек, со средними способностями. Однако народ должен видеть короля с большой буквы, вознесённого над своими подданными не дьявольским попущением, а господней волей.

Наблюдая с кроткой улыбкой за взволнованными лицами придворных, сопровождавших его полдник, Людовик подумал: «Грубо ошибаются те, которые воображают, что это простая церемония. Народы, над которыми мы царствуем, не умея проникнуть в суть дела, судят обыкновенно по внешности, и большей частью соразмеряют свои уважение и послушание с местом и рангом… Нельзя, не нанося вреда государственному телу, лишить его главу мельчайших признаков превосходства, отличающего его от других членов…»

— Оставьте меня, — велел король и сделал знак библиотекарю Ашилу Тафанелю остаться. Тот просиял.

Отведав, как следует, говядинки, монарх подозвал к себе Тафанеля и показал ему на бюро красного дерева — искусный человек, библиотекарь владел даже почерком короля.

— Не хочу терять времени, — проговорил Людовик, облизывая губы. — Я буду диктовать послание графу д’Эстре, а вы — записывать за мной.

— Слушаюсь, ваше величество! — выдохнул королевский библиотекарь.

Самодержец кивнул, задумался, тщательно пережёвывая пищу, и начал, опуская обычные любезности:

— Я не осуждаю то, что вы защищаете французских корсаров, которые вооружаются по приказу сьера д’Ожерона, губернатора Тортуги, для продолжения своих корсарских походов… Мм… Но было бы хорошо, если бы вы обсудили с господином д’Ожероном этот пункт и вместе решили, стоит ли продолжать выдавать эти капёрские грамоты или лучше полностью их отменить… Записали?

— Да, ваше величество…

Король кивнул и продолжил:

— Вам следует обратить внимание на то, что, поскольку испанцы не выполняют пунктуально статью мирного договора, которая даёт моим подданным полную свободу вести торговлю во всех странах, им подвластных, включая и те, что находятся за пределами Европы, и не позволяют никому из моих подданных причаливать в какие бы то ни было из их портов, я, со своей стороны, также не буду считать себя обязанным поддерживать мир, установленный указанным договором, в отношении названных стран. Так что вам надлежит лишь выяснить, будет ли полезным для моей службы и к выгоде моих подданных, которые там обитают, позволить буканьерам и флибустьерам воевать, в отношении чего я хочу, чтобы вы мне написали ваши соображения и мнение д’Ожерона. Мм, пожалуй, хватит. Как вы полагаете?

— Как вам будет благоугодно, ваше величество, — прогнулся Тафанель.

Людовик милостиво кивнул и сделал ручкой: свободен.

Откинувшись на спинку кресла, он задумался. Нет, государственные заботы оставили его — король соображал, кого же ему навестить, какую из любовниц?

Луизу де Лавальер или Франсуазу де Монтеспан? Монарх усмехнулся. Обеих он поселил в замке Сен-Жермен-ан-Ле, и вход туда был один — соперницы поневоле вынуждены были встречаться.

Бывало, что, возвращаясь с охоты, король проходил в апартаменты мадам де Лавальер, переодевался и, едва бросив ей несколько слов, отправлялся к Монтеспан, где и оставался весь вечер.

Возможно, это было жестоко по отношению к скромной Луизе, но эта «хромоножка из Тура»[33] начала его раздражать — именно своей скромностью, наивностью, искренней любовью к нему, Людовику.

Луиза — прекрасная мать и жена, но именно семейных, обычных человеческих уз король и сторонился, памятуя, что женатый человек не способен к великим свершениям.

«Да, — подумал он, — время, которое мы отдаём нашей любви, никогда не должно наносить вреда нашим делам. Как только вы дадите свободу женщине говорить с вами о важных вещах, она заставит вас совершать ошибки».

Франсуаза — полная голубоглазая блондинка — не отличалась аристократичностью манер, хотя и происходила из знатного рода Рошешуар. Капризная, но умная, «языкастая», она бывала по-детски простодушной, забавляя короля.

Ему нравилось тратить миллионы на эту содержанку, оплачивать из казны её вздорные прихоти — то живых медведей в саду, то свои личные корабли в водах Средиземного моря…

Отряд именитых дворян охранял фаворитку от ревнивого мужа. Даже Мольер увещевал маркиза де Монтеспан, что «делить супругу с Юпитером не позорно», но тот не внимал.

Рассудив, Людовик решил: «Франсуаза!»

Ямайка, Порт-Ройал.

Недолгий остаток мая и начало лета Олег провёл в безделье, как, впрочем, и большинство капитанов — губернатор Модифорд получил указания из Лондона временно отменить все капёрские поручения против Испании.

Пираты заскучали, проедая и пропивая награбленное, а Морган долго ярился, ругая на чём свет стоит и короля, и лордов.

Он-то собирался сразу, не медля, идти на Панаму, тем более что теперь, после успешного похода в Маракайбо, к нему присоединятся многие. Но не судьба.

В расстроенных чувствах Генри с женой отъехал в своё имение Терра-де-Данке (вскоре перекрещённое в Морганс-Вэлли), что в Кларендоне.

Буду изображать плантатора, с горечью говорил он перед отъездом, и постигать убогие радости деревенской жизни…

Прочие капитаны или предавались разгулу, или охотились на быков, высаживаясь на Кубу, или промышляли торговлей кампешевым деревом и черепаховыми панцирями, шкурами да всякой сарсапарильей, кошенилью и прочим товаром.

Сухов и сам уже подумывал, а не заняться ли ему куплей-продажей, вот только не тянул его бизнес к себе, не видел он себя в роли купца.

Выбор за него сделала судьба, явившаяся однажды на борт «Ундины» в образе худощавого человека лет сорока, одетого опрятно, хотя и небогато.

Чёрные с просинью волосы выдавали в нём изрядную примесь индейской крови. Метис представился доном Хусто де Альварадо, и Олег молча вытянул руку, указывая путь в каюту капитана.

Убедившись, что дверь закрыта, дон Хусто открыл саквояж, принесённый с собою, и вынул оттуда статуэтку индейского божка, клыкастого, с выпученными глазами и скрюченными конечностями.

Статуэтка даже на вид казалась увесистой, а здоровенные изумруды, сверкавшие в глазницах божества, сами по себе тянули на тысячи песо.

— Что это? — спокойно спросил Сухов.

Де Альварадо криво усмехнулся.

— И для вас, капитан, и для меня, — сказал он, — это языческий идол, мерзкий кумир. Моим отцом был краснокожий воин, а матерью — монахиня из Андалузии. Я — католик, и к вере моих предков отношусь с равнодушием. Эта фигурка — из кованого золота, и таких осталось ещё немало…

— Ах, вон оно что… — протянул Олег. — Вы кладоискатель! Или, вернее говоря, грабитель могил. Я прав?

— Вы правы, — безразлично пожал плечами дон Хусто. — Единственное отличие от обычных копальщиков заключается в том, что я точно знаю, где искать сокровища. На побережье Юкатана есть приметное местечко, вот от того местечка следует двигать строго на запад. Миль двадцать надо прошагать, а там будут и храмы, и пирамиды… И золото. Много золота!

— А почему тогда вы пришли ко мне? Коль уж вам точно известно, куда ткнуть лопатой.

Де Альварадо покачал головой.

— Я не нуждаюсь в золоте, капитан, — проговорил он снисходительно, — поскольку живу в достатке, и того, что я имею, мне вполне хватает. У меня иные интересы. К вам я обратился лишь потому, что наслышан был о вашей приверженности таким понятиям, как честь и достоинство. А я сам… Надеюсь, вы не донесёте на меня в инквизицию?

— С чего бы вдруг?

— С того, капитан, что я — чернокнижник. Знаю-знаю, что вы хотите мне сказать! Как же так, мол, католик — и колдовство?! Никакого колдовства, капитан. Чёрная магия, ворожба и прочие занятия подобного рода — удел невежественных людей, обуянных гордыней или испытывающих страх. Я, скорее, учёный, который, скажем так, добивается высоких целей низкими средствами. К примеру, я стащил из одного монастыря в Италии подлинники некоторых арабских рукописей, римских свитков и даже египетских папирусов. А Юкатан… — Дон Хусто снова полез в саквояж и осторожно выудил оттуда объёмистый пакет. Развернув его, он достал стопку листов… э, нет — то был один длинный лист, сложенный гармошкой, ярко раскрашенный и испещрённый заковыристыми иероглифами. — Это хуун, кодекс майя. Он сделан из аматля — бумаги из коры фикуса.

— Вам знакомо письмо майя?

— Безусловно, капитан. Это и есть моя доля, если позволите так выразиться. Я отведу вас и ваших людей к пирамиде — и можете забрать с собою всё золото и драгоценности. А мне оставьте хууны — индейцы хранили их в глиняных горшках. Конечно, при прочих равных условиях, я бы и один справился, вот только на Юкатане неспокойно, и одиночка легко становится добычей сильного, будь то испанцы или туземцы. Поневоле приходится искать союзников, капитан! Ну как? Согласны ли вы?

Сухов задумался. Нет, для себя он всё решил сразу, ибо судьба не оставляла ему достойного выбора — либо сиди на Ямайке, скучай и жди у моря погоды, либо прогуляйся на Юкатан и вволю расхищай сокровища. Какой воин, какой авантюрист, тем более пират, будет долго раздумывать над вопросом: что делать? Но положение обязывало.

— Айюр! — громко крикнул он. — Бастиан! Кэриб!

Все трое по очереди протиснулись в каюту.

— Звали, капитан? — отозвался Уорнер — и расширил глаза, увидав на столике золотую статуэтку.

— Тут нас приглашают на прогулку, — небрежно сказал Сухов. — Сходить к Юкатану, покопаться в древнем индейском храме и нарыть вот таких побрякушек. Как вы?

— Хоть щас! — выпалил Кэриб.

— Согласен, — кивнул буканьер.

— А я к-как все! — ухмыльнулся креол.

— Тогда готовимся и отчаливаем. Хватит тут сидеть! Беке, покажи дону Хусто его каюту…

Ветер свежел, порывами посвистывая в снастях, но к вечеру пошёл на спад, так и не разыгравшись в полноценный шторм.

Галиот следовал обычным курсом, какой выбирали испанские галеоны, двигаясь из Картахены в Веракрус — между Кубой и Юкатаном.

Здесь их обычно поджидали любители поживиться — пираты всех мастей, затаившись в укромных бухточках острова Пинос, выходили вслед караванам «Золотого флота», надеясь, что от «стада» отобьётся какой-нибудь галеончик. Полная аналогия с хищниками, охотящимися на травоядных.

Сухов благодушествовал, поневоле сравнивая быт на мегаяхте из будущего с экзотикой «натурального» галиота. Натура безнадёжно проигрывала.

Во-первых, хоть и поддувал иногда ветерок, с «эр-кондишеном» ему не сравниться. Когда дует шквал, не до расслабухи, а когда дуновения стихают, парилка возвращается снова.

Во-вторых, донимала сырость. Влага была везде — глубоко в трюме плескалась вонючая жидкость, хорошо сбитое дерево бортов пропускало море внутрь по капелькам, а уж когда рядом бухали ядра, швы расходились, и вода сочилась живее.

Ветер срывал гребешки волн, рассеивая их мокрой пыльцой, словно моросью накрывая паруса. Да что там паруса — и простыни, и одеяла — всё не отличалось сухостью.

Команда, правда, не обращала на такие мелочи внимания — пустяки, мол, дело житейское.

Земля показалась из-за горизонта неожиданно — пополудни запад очертился неровной синей линией. Юкатан!

Наблюдая берег по левому борту, «Ундина» потянула к северу, отыскивая приметные места. Дон Хусто почти не уходил с палубы, высматривая одному ему известные знаки.

Однажды он встрепенулся и крикнул:

— Туда! То самое место! Глубины здесь приличные, если держать вон на ту скалу!

— Лево руля!

Мелко сидевший галиот с осторожностью подобрался к берегу — чистому, молочно-белому пляжу, чья не слишком широкая кайма прерывалась серовато-белёсым утёсом в пятнах зелёного мха. У самой воды скала меняла цвет на желтовато-бурый.

По пляжу были раскиданы кучки красных водорослей, пару стволов поваленных деревьев до половины занесло песком.

А за пляжем сразу вырастала зелёная стена — веерные пальмы жались к блестящим красным стволам огромных сейб, высоким саподильям, бальсовым деревьям, смахивавшим на финиковые пальмы. Все случайные прогалы забивал буйный подлесок.

— Вот тропа! — объявил де Альварадо.

Олег, вторым после дона Хусто ступивший на песок, осмотрелся. Ничего пляжик, так и тянет полежать…

— А это что за деревьями? — поинтересовался он, вглядываясь. — На скалу непохоже…

— Это маленький храм майя, — объяснил де Альварадо, — что-то вроде часовни. Пойдёмте!

Сухов, а за ним Ташкаль и Бастиан, Айюр с Толстяком двинулись по едва заметной тропинке, расчищенной совсем недавно, — срубленные листья гигантского папоротника едва подвяли.

Мини-храм был сложен из аккуратно подогнанных каменных блоков, испещрённых резьбой, внутри его покрывала розовая штукатурка, большей частью отваливавшаяся, зато фрески сверкали яркими красками, словно стены были расписаны на днях, а не века назад.

Это случилось, когда Олег, следуя дорожке, свернул за щербатый угол майясского строения. Он почувствовал укол в шею, рука его метнулась, нащупывая тоненькую стрелку, — и мир растаял в потёмках…

Было погано… Было паршиво…

Сухов изредка выныривал из мутного кошмара, вязкого и липкого, и видел расплывчато, как сквозь слёзы, кроны деревьев и напряжённые лица индейцев.

Потом приходило ощущение качки — его несли. Куда, зачем и почему — такие вопросы не приходили в голову, уж слишком муторно было.

Очнулся Олег как-то сразу, будто лампочка, которую включили.

Оп! — и бысть свет. Правда, особенно светло не стало — вокруг Сухова царила тьма кромешная.

Он медленно приходил в себя, погружаясь в мир заново. Ощутил, что сидит на твёрдом, спиной привалясь к стене. Тоже не мягкой, но тело не холодившей.

Пахло прелью, стало быть, все эти твёрдые поверхности находятся где-то в лесу. Олег пошевелился, и на шорох тут же среагировали — донёсся голос Кэриба:

— Привет, капитан! С возвращением с того света!

Сухов невольно потрогал ранку на шее — припухлость и побаливает.

— Привет, Беке. Много нас?

— Моя тоже тут, — отозвался Ташкаль. — Ицкуат пока не вернуться из страны снов…

— Айюр?

— Туточки я. Только-только сел…

— Бастиан?

— Дрыхнет креол, — ответил за него Толстяк.

— И н-ничего не д-дрыхну!

— Уже легче, — вздохнул Олег.

— Яд в стрелах быть не про смерть… не смертельный, — проговорил Ташкаль. — Они хотеть взять нас живьём и взяли. Я опять пленник…

— Все мы… такие, — прокряхтел Сухов, вставая. — Майя небось?

— Они…

Олег осторожно обошёл их узилище.

— Мы заперты?

— Ночь, капитан. Небо над головой, только звёзд не видать. Тучи, наверное.

— Понятно…

— Чего ты хотеть? — спросил индеец.

— Воли, — ответил Сухов. — Ни черта не видать… Ладно, утро вечера мудренее.

Кое-как устроившись под стенкой, Олег задремал. Видимо, зелье, которым его попотчевали «внутривенно», ещё кружило по жилочкам — он заснул и проспал до утра.

Рассвет всё расставил по своим местам. Протерев глаза, Сухов осмотрелся. Пленники находились в кубическом помещении, сложенном из обтёсанных глыб. Пол был выстлан каменными плитами, а вот потолка не было — квадрат неба невинно голубел над головою.

К Олегу впервые вернулась способность чувствовать, и первой испытанной им эмоцией была холодная ярость. И не менее холодная решимость высвободиться — и наказать тех, кто заточил их в этот каменный мешок.

В ту же минуту, словно восприняв его мысли, вверху нарисовалась голова дона Хусто.

Ухмыльнувшись, он пожелал капитану доброго утра.

— Как спалось?

Сухов, прищурясь, смотрел на Альварадо снизу вверх.

— Спасибо, вашими молитвами, — сдержанно ответил он.

— Спускайся сюда! — крикнул Уорнер. — Мы тебя уложим баиньки!

Дон Хусто покачал головой, нарочито не воспринимая никого, кроме Драя.

— Вы хорошо держитесь, капитан, — серьёзно сказал он, — но я чувствую ваши желания. Хотите моей смерти? А зря! Вы здесь по приказу великого касика Кан Балам Икналя, владыки государства Ковох, последнего оплота вольных майя. Первым и единственным желанием касика было убить тебя, капитан, и вас всех в придачу, но я попытался изменить ход его мыслей. Поэтому вы здесь — и живы до сих пор.

— Я сейчас заплачу, — выцедил Олег, — настолько меня потрясли ваше благородство и человеколюбие.

Де Альварадо пожал плечами.

— Вряд ли ваша жизнь продлится особенно долго, — проговорил он, будто в раздумье, — зато у вас есть шанс окончить свои дни не от руки палача.

— Тронут, — сказал Сухов с оттенком нетерпения. — Не твой ли касик насылал на меня человека-ягуара? Не его ли жрец пытался принести меня в жертву?

— Великий Кан Балам Икналь не мой, — улыбнулся дон Хусто, — хотя меня и прозывают Индиано… но те попытки извести тебя, о коих ты упомянул, были хотениями касика.

— Ладно, — усмехнулся Олег и покрутил головой — устал он её задирать кверху. — Это самое… Знаешь, что больше всего выводит из себя? То, что ты так ловко обвёл меня вокруг пальца, наплёл небылиц, а я и поверил, лошара!

— Не знаю, кто такой «лошара», но я не лгал тебе, капитан. Почти. Вы действительно будете грабить древние пирамиды, вот только золото, добытое вами, попадёт в руки касика.

Сухов изобразил комическое изумление:

— Этот ваш великий и ужасный позволит бледнолицым нарушать покой его достославных предков?

— А что делать? — вздохнул дон Хусто. — Воинам нужны мушкеты, порох и пули. Свобода стоит того, чтобы потревожить тех, кто погребён. Кан Балам Икналь затеял не одну, а много войн. Далеко на юге вице-королевства Перу, в землях, зовомых Чили, племя мапуче ведёт победоносную Арауканскую войну. Племя пуэбло восстало в провинции Санта-Фе-де-Нуэво-Мехико. Племя кечуа воюет с испанцами в Андах. И все эти битвы ведутся по велению правителя Ковоха, на его деньги и руками его командиров!

— Ну и дурак ваш касик. Лучше бы майя поднял на восстание и вернул бы отобранные испанцами земли своему собственному народу. На кой чёрт ему победа в далёких Андах, когда здесь его зажали со всех сторон?

Лицо дона Хусто окаменело.

— Не тебе обсуждать деяния и веления Кан Балам Икналя, — резко ответил он.

— А кому? — не унимался Олег. — Если даже ты, человек вроде бы неглупый, восхищаешься этим придурком! Я смотрю, ваш касик настолько раздулся от гордости, что уже в штанах не умещается. Или что он там на себя напяливает? Эш?

— Прекрати!

— Ладно, — поднял руки Сухов. — Последний вопрос: чего этот… э-э… умник-разумник так на меня взъелся?

— Время вопросов истекло! — резко оборвал его де Альварадо. — Пора бы вам размяться!

Отдав гортанную команду, он добился того, что на краю кубической «ямы» возникли индейцы с мушкетами. Вниз полетели две верёвочные лестницы.

— Наверх по одному! — велел дон Хусто.

Олег выбрался первым, и двое краснокожих тут же отвели его в сторону, держа под прицелом. Ну как под прицелом…

Уткнули дуло мушкета в живот и радостно улыбаются, словно уговаривая: дёрнись в сторону, белый! Ну дёрнись!

Сухов не стал делать резких движений — время не пришло.

Индейских воинов набралось немало. Та часть, что держала на изготовку мушкеты, гуляла в латах из кожи крокодила и в масках-шлемах с длинными перьями белой цапли. Другие, рангом пониже, вооружённые дротиками и копьеметалками атлатль, были облачены в стёганые доспехи из ватных накидок и прикрывались квадратными щитами, плетёнными из лозы.

Бледнолицых построили и повели под конвоем.

Понять, куда их ведут и где они вообще оказались, было трудновато — вокруг цвела и пахла сельва, точно такая же, что стремилась к свету в шаге от моря.

Возможно, пленников увели всего на милю от берега. Или индейцы-носильщики отволокли их миль за тридцать. Кто знает? И куды бечь?

Олег недовольно поморщился. Бечь…

Рано ещё бегом заниматься.

Неожиданно заросли кончились — будто зелёный занавес раздвинули. Бледнолицые оказались на краю обширной травянистой пустоши, которую попирали гигантские пирамиды из грязно-белого камня. Крутые лестницы вели со ступени на ступень, достигая небольших храмов, здорово напоминая ленинский Мавзолей. С балюстрад скалились гигантские головы змиев или ягуаров.

Дальше, в стороне, высились строения несколько иной архитектуры — галереи из колоннад со сводчатой кровлей, узкие мощёные улицы, храм со стрельчатым «кровельным гребнем» в задней части и ступенчатым сводом.

Наружу открывался портик из толстых квадратных колонн, разделявших пять трапециевидных входов. Фасад храма покрывала богатая каменная резьба, от дождей её прикрывал далеко выступавший козырёк, а перед святилищем распахивалась большая прямоугольная площадь.

— Ничего себе! — впечатлился Уорнер. — Да тут целый город!

— И это всё майя построили? — с недоверием спросил Айюр.

— А вот представьте себе, молодой человек! — послышался голос де Альварадо. — Метис показался в проёме второго этажа здания непонятного назначения. — Да, всё это было выстроено моими предками, — сказал он с небрежностью, — а затем брошено. И вот уже лет семьсот как тут никто не живёт. Проходите в храм, да поживее! Не вам одним «повезло» угодить в плен, вместо того чтобы умереть сразу…

За входом в культовое здание Сухов увидел ряды и ряды колонн из базальта, кое-где поддерживавших остатки перекрытий, — древесные балки прогнили и держались на честном слове.

Между колоннад слонялись человек десять или больше — рыжих ирландцев и англичан, чернявых французиков, даже пара мулатов попалась. А на «полянке», круглой площадке, вокруг которой колонны попадали, парочка громил британского происхождения лениво избивала группку испанцев.

Гордые идальго едва держались на ногах, сдачи они не давали, только головы вжимали в плечи да прикрывались руками.

Олег решил навести порядок — чтобы «держать зону», надо было заявить о себе.

Быстро приблизившись к рыжему здоровяку, как раз замахнувшемся, чтобы врезать, как следует, испанскому заморышу, он перехватил волосатую лапу, крутанул верзилу и влепил ха-ароший дзуки в пивной животик.

— Х-ха! — выдохнул рыжий, сгибаясь в три погибели.

Сухов ударил его в лицо коленом снизу, добавляя для верности кулаком по бычьей шее. Попав между молотом и наковальней, британец свалился в нокауте.

Его сотоварищ попытался было восстановить статус-кво, и поначалу ему даже сопутствовала удача — заработав пару раз по корпусу, Олег едва не растянулся, благо колонна удержала.

Но, отступив, Сухов перешёл в контратаку, завершившуюся викторией, — его противник нарвался на жестокий приём, ребром ладони в горло, и рухнул на колени, сипя и заливаясь слезами.

Все замерли, чувствуя, что новенькие намерены установить новые порядки, играть по своим правилам.

Оглядев растерянных испанцев, Олег резко спросил по-английски:

— Моряки? Лансерос? Гачупины?[34]

— М-моряки, — прошепелявил худущий «кабальеро» в лохмотьях. — Мы все со шлюпа «Сан-Игнасио». Индейцы подкрались к нам на пирогах и захватили корабль. Шлюп сожгли, а нас — сюда…

— Всё с вами ясно… — промолвил Сухов и пнул рыжего: — Вставай давай! Чего разлёгся?

Британец заворчал, как большая злая собака, опёрся на четыре конечности — и очень быстро воздвигся, готовясь наказать чужака. Но Олег бдел и легко уклонился от удара. А вот рыжий схлопотал прямой в челюсть.

У британца и без того был расквашен нос, так теперь ещё и с губ закапало.

— Угомонись, — посоветовал ему Сухов, — а то кровью истечёшь.

Не упуская из виду рыжего, он обернулся к его сотоварищам:

— Что стоите? Помогите приятелю!

Те сразу задвигались — кто-то оторвал рукав рубашки, висевший на ниточке, чтобы утереть кровь пострадавшему, кто-то дал воды из фляги — её роль исполняла сушеная тыква-горлянка.

— Ты кто такой? — промычал рыжий, сморкаясь. — Должен же я знать, кого зарежу!

— Геро-ой… — презрительно затянул Олег и сплюнул. — Ты бы лучше не над испанцами изгалялся, а пошёл бы, да и перебил краснокожих надсмотрщиков! Что, боишься? Конечно, куда легче своих мордовать!

— Какие они мне свои? — гаркнул англичанин, вызверясь. — Они — испанцы и паписты!

— А ты англичанин и дурак! Мы все тут, как в одной лодке, и враг у нас один — это майя! И они снаружи храма, а не внутри! Гляди, сколько тут с тобой народу собралось — десять, нет, одиннадцать… двенадцать… Двенадцать человек! Отряд? Хрен там! Ты не можешь их повести за собой, тут все поврозь! Испанцы кучкуются отдельно, и мулаты вон в сторонке жмутся… Ирландцы — вы же ирландцы? — вот! Они тоже сами по себе. Нет отряда, есть сброд!

— А мне отряд не нужен! — заорал рыжий.

— А мне нужен! — отрезал Сухов. — Я не собираюсь, как ты, лизать задницы краснокожим да угождать им по-всякому, лишь бы не прибили! Лично мне здесь делать нечего. А вам? — повысил он голос.

Народ смущённо затоптался, запереглядывался.

— Индейцев много… — проговорил кадыкастый француз, чья лысая голова была обмотана шарфом.

— Вздор! — отмахнулся Олег. — Побеждает не тот, за кем сила, а тот, за кем правда! Надо только верить в себя да в товарища. Ну и желательно не трусить.

Оглядев всех, Сухов сказал обычным голосом:

— Меня звать капитан Драй. Местный касик, благодаря которому мы все здесь, мечтает меня кокнуть. Лично я хочу этого вождя недоделанного опередить — и свалить отсюда! Кто со мной? Да не надо глазки тупить, вы не юные монашки, узревшие голого настоятеля! Я же не зову вас построиться — и атаковать майя. Всему своё время. Вы просто подумайте, есть ли в вас силы, готовы ли вы добиваться воли — и необязательно сообщать мне об этом. Со мной — вон! — друзья, и я в них уверен. Мы можем и сами уйти, но, если все вместе, так же сподручнее!

— И сказал Христос, — торжественно провозгласил полнолицый, румяный англичанин, заросший курчавым волосом, — «Кто имеет мешок, тот возьми его, также и суму; а у кого нет, продай одежду свою и купи меч». Меня Илайджа звать, — представился он, — и сил у меня хватает.

— Нашёлся, умник-разумник! — продолжал бурчать рыжий, косясь на новенького. — Думаешь, первый такой? Были тут говоруны и до тебя, тоже болтали красиво да складно! Так их всех давно местные стервятники склевали. Когда у болтуна из груди сердчишко евойное достают, остальную требуху выбрасывают на помойку! Скоро они и тебя разделают!

— Пробовали уже, — ухмыльнулся Олег, — но им очень не повезло в жизни. Ладно, как звать?

Британец посопел разбитым носом и буркнул:

— Джимми Кид.[35]

— Имя — так себе, — прокомментировал Сухов, — а вот кликуха тебе подходит. Ладно, Малыш, хватит на сегодня резких движений. Чую, скоро погонят нас…

— Твоё чутьё не обмануло тебя, — послышался голос де Альварадо. — Берём орудия труда — и вперёд! Наведаемся в усыпальницу древнего халач-виника, вождя вождей!

Колонну пленных, вооружённых лопатами, ломами, кирками и прочим шанцевым инструментом, привели к подножию громадной пирамиды, чьи ступени возвышались над травянистой площадью никак не меньше чем футов на полтораста.

Величественное сооружение больше напоминало скалу, чем нечто рукотворное, но крутые, высокие ступени, изузоренные иероглифами, убеждали в обратном.

Когда бледнолицые поднялись на самый верх пирамиды, запыхались все.

Дон Хусто показался с краю плоской крыши храма, и не было заметно, что метиса мучила одышка.

— Майя не интересовались золотом, — заговорил он, — им больше нравились прозрачные камни, вроде нефрита. Но тут, в этой пирамиде, захоронен вождь тольтеков, для которых золото имело ценность. К усыпальнице ведёт лестница. Она, правда, присыпана землёй, чтобы такие, как вы, не добрались до места вечного упокоения халач-виника. А лопаты для чего? Копайте, копайте… Доберётесь до пола, вскроете центральную плиту — и вниз. Мм? Ну что стоим? Начали! И давайте без шуточек, ладно? Особо непонятливых воины спустят с этой лестницы кувырком, а то, что долетит до земли, достанется трупоедам сельвы. Начали, начали!

Сухов глянул на дона Хусто с прищуром и забрал у худосочного испанца заступ.

— Имя? — спросил он, привыкая к варварскому наречию из смеси английского, французского и испанского с индейским.

— Мигель, — ответил худосочный.

— Бери своих, хватай мешки — будете землю вытаскивать.

Измождённые «гранды» охотно подчинились, а Олег вошёл в тень храма, да и вогнал заступ в утрамбованный грунт. Пыль веков…

Покопать в охотку не выходило, пришлось подолбить ломом да киркой. За час работы удалось углубиться… ну где-то по колено. А потом заступ звякнул, дойдя до каменного пола.

Ширкая по плитам, лопаты в натруженных руках живо очистили всё помещение храма. Центральная плита выделялась величиной, к тому же по краям у неё имелись особые отверстия, словно для того, чтобы будущим грабителям могил было проще подсовывать ломы.

— Взялись!

Зазвякал шанцевый инструмент, навалились Малыш и Толстяк…

— Пошла! Пошла!

— Ты не ори, Беке, а подцепляй! Вон киркою!

— Всё! Готово!

— Перехватываемся!

В итоге слаженных усилий плита встала торчком и с гулом рухнула, раскалываясь надвое. Под нею открылся неширокий лаз и всего одна ступенька очень крутой лестницы, всё остальное было забито землёй и глиной, круто замешанной на гравии.

Копать такую «затычку» было настоящим мучением, но, ежели не вкалывать, майя не станут кормить пленников — на первый раз. А второго раза не будет, их просто перебьют и заменят другими белыми, более покладистыми. Об этих мелочах жизни Олегу поведал Мигель.

Вот и врубался Сухов в неподатливую землю. Изнемогши, взбирался на карачках вверх, подышать — и снова вниз, на смену «проходчику» из своих или англичан.

Ниже пятой ступени земля была хоть и утоптанной, но без камней.

День ушёл, чтобы заглубиться на один пролёт. Вторник, среда, четверг…

Испанцы уже еле таскались, выгребая мешок за мешком, да и дышать становилось всё труднее.

Олег хапал воздух ртом, сердце, бедное, колотилось о рёбра, требуя кислорода, но духота подземелья не позволяла наполнить лёгкие живительным о-два.

И вот самое дно. Сухов сидел на ступеньке, хрипло дыша ртом, раз за разом облизывая пересохшие губы.

В тусклом свете факела вырисовывался проход, заложенный сырцовым кирпичом. Но сил ломать перегородку у Олега просто не было. Кончились.

И тут долетела радостная весть: «Отбой!»

Встав, Сухов пошатнулся. Нынче его свободолюбивые мысли подразвеяло, угасли все желания, кроме одного-единственного. Упасть — и лежать. Долго-долго. Умереть, уснуть и видеть сны, быть может… Ага, щас!

Деятельная натура взбодрилась и поволокла истомлённое тело наверх, к солнцу, к воздуху, к хлебу насущному.

Наверху между тем уже отпылал закат. Пленники на трясущихся ногах едва спустились с пирамиды и поплелись в лагерь, разбитый у храма, на площади.

Здесь горели яркие костры и тянуло будоражащими аппетит запахами. Белых отвели в просторное помещение с высокими стенами, на которые опирались каменные плиты свода, стопой сходясь к потолку.

Красные отсветы с площади проникали внутрь через маленькие треугольные оконца. Комфортными условия содержания пленных назвать было нельзя — тонкая циновка на земляном полу — вот тебе и весь комфорт.

Но вот кормили тут неплохо, грех жаловаться — каждому досталась глиняная миска тушённого мяса с бобами. Ложек, естественно, не было, «пипл хавал» с помощью маисовых лепёшек.

Тоже ничего. Едва утолив голод, Олег завалился спать, и сны ему не снились.

А с утра «раскопки» продолжились. Толстяк и Малыш, махая кирками, обрушили перегородку из засохшего кирпича, открывая длинный туннель. Факелы горели ярко, видимо, откуда-то прибывал свежий воздух, и в их неверном свете оживали росписи на стенах, за века ничуть не потускневшие.

Вот некто горбоносый и в перьях орудует копьём, побивая своих врагов. А вот и жрецы постарались — вырезали трепещущее сердце и торжественно кажут его солнцу. Вот землепашцы рыхлят землю, бросают семена, собирают урожай…

Сухов усмехнулся. Изображённые на фресках, как и сам живописец, давно уж истлели, а их фигуры радуют глаз столетия спустя. Поневоле научишься скромности!

После третьей перегородки открылось кубическое помещение и своеобразная дверь — огромная каменная плита с неглубоким барельефом.

— Ломать! — приказал де Альварадо. — И смотрите, чтобы не пострадали хууны!

Люка, бормоча ругательства, первым ударил по плите, породив глухое, затухающее эхо. Общими усилиями и с помощью такой-то матери «дверь» удалось открыть.

За нею находился обширный погребальный зал. Золотые статуэтки, хоронившиеся в нишах, какие-то занятные фигурки из драгметалла и кувшины с хуунами дон Хусто уволок сразу, велев снять крышку саркофага.

Это монументальное сооружение занимало всю середину усыпальницы. Крышка, его прикрывавшая, была массивной плитой известняка, покрытой резьбой, и весила десятки пудов. Но делать нечего.

— Взялись!

С гулким скрипом плита сдвинулась, толкаемая ломами и голыми руками, зашаталась на ребре и ухнула.

— А-а-а! — Дикий крик Толстяка взвился и стих.

Крышка саркофага придавила буканьера, раздробив ногу и руку, смяв рёбра с левого боку. Удивительно, что Люка всё ещё был жив и даже не потерял сознания.

Только по лицу его катился пот, да частое дыхание выдавало боль в проколотых лёгких.

— Наверх! — рявкнул Джимми.

Со всеми предосторожностями Толстяка подняли на вершину пирамиды.

— Что случилось? — нахмурился де Альварадо.

Сделав знак пленным отойти, он приблизился и осмотрел буканьера. Тот глядел в небеса, шевеля губами, — то ли сказать чего пытался, то ли молил Господа о прощении.

Дон Хусто выпрямился и сделал знак одному из индейцев:

— Добей.

Краснокожий, не меняя выражения лица, ткнул Толстяка копьём, обрывая раненому жизнь.

Уорнер рванулся, но Сухов удержал его.

— Не лечить же его, — пожал плечами Альварадо. — Что встали? Время ужина ещё не пришло! За работу, дармоеды!

«Дармоеды», сжимая кулаки, спустились один за другим в недра проклятой пирамиды.

— Придёт и наш черёд, Беке, — хмуро сказал Олег. — Спускайся, я за тобой…

Прошла вторая неделя. Минул месяц, другой, третий… И ещё, и ещё…

Туземная каторга выматывала точно так же, как и у продвинутых европейцев. Разница заключалась в том, что индейцы-вертухаи никогда не давали слабины.

В любой тюрьме самое слабое место — это тюремщики. Их можно подкупить, а если они зазеваются, то и кокнуть. С майя этот номер не проходил — краснокожие бдели днём и ночью, не спали на посту и ненавидели «зэков».

Нет, они не позволяли себе рукоприкладства или издевательств, но больного или раненого индейцы с удовольствием добивали. А Джона Молочника, набросившегося на дона Хусто, они привязали к столбу и пытали в течение часа — дикие, нечеловеческие вопли истязаемого разносились далеко, подавляя у слабых духом всякую волю к сопротивлению. Но только не у Олега.

Ему почти ничего не пришлось делать, чтобы сплотить вокруг себя самых сильных, верных и стойких. Они сами к нему притягивались.

Сухов «разруливал» конфликты, вступал в переговоры с Альварадо. Короче, «держал зону».

Шёл к концу первый год плена…

Глава тринадцатая,

в которой Олег играет в баскетбол

Вице-королевство Перу, Лима.

Осень 1670 года.

Педро Антонио Фернандес де Кастро Андраде-и-Португал, 10-й граф Лемос, 7-й маркиз де Сарриа, герцог Таурисано, второй год подряд занимал весьма хлопотный пост вице-короля Перу.

Когда Педро с супругой прибыл в Кальяо, ему мерещились златые горы и необъятные просторы Нового Света, коими он будет править от лица его католического величества, но реальность оказалась куда грубее.

В Перу царили раздор и шатания — два братца Сальседо из провинции Пуно, Хосе и Гаспар, внуки и правнуки конкистадоров, отобравших земли у инков, заделались в один прекрасный день владельцами залежей серебра в Лайкакоте и стали самыми богатыми в Западных Индиях.

Богатство затмило им разум, и братья выступили против короля Испании, решив, что лучше уж они сами станут править в Перу.

Чиновники из королевской аудиенсии поспешили объявить Сальседо врагами престола, обвиняя их в мятеже, но братья сумели собрать (серебра-то ну просто завались!) целую армию и разбили королевские войска, закрепившись в Пуно, что на плато Коайо в Андах, на берегу озера Титикака.

Грозная опасность нависла над Перу, вот-вот богатейшее вице-королевство, источник серебра и золота для Мадрида, могло отпасть, отделиться от Испании.

И Педро Антонио ничего не оставалось, кроме как выйти самому на усмирение мятежников. Собрав солдат, верных короне, вице-король повёл своё войско в местечко Паукарколья, ставшее для Сальседо цитаделью.

Восстание было подавлено, силы бунтовщиков расточены, а главари схвачены и приговорены к смерти. Хосе Сальседо и сорок его приспешников были казнены, а брата главаря, Гаспара, бросили в тюрьму.

На этом вице-король не остановился. Надо было выжечь заразу, и вот десять тысяч народу из безымянного города, что вырос рядом с серебряными шахтами Сальседо, насильно переселили в новый город, Сан-Хуан-Батисто-де-Пуно, основанный де Кастро, а «столицу» восставших сожгли.

Пока Педро Антонио воевал, вице-королевством правила его верная жена Анна Франсиска де Борха-и-Дориа, графиня Лемос, получив на это чин «губернадоры».

К лету 1669-го враги короны были разбиты, и вице-король, человек весьма набожный, взялся за дело, которым давно уж хотел заняться, — возвести в Лиме церковь Лос-Десампарадос. И дело пошло.

Дон Карлос де Бельфлор въехал на улицы Лимы по дороге, ведущей от порта Кальяо. Раскланиваясь с горожанками и крестясь на многочисленные храмы, он не погонял своего конька, памятуя, что времени у него предостаточно.

Усмехнувшись, дон Карлос подумал, а что бы сказали здешние спесивые алькальды, коррехидоры да президенты, если бы узнали, что он послан великим касиком Кан Балам Икналем, мятежником в понимании колониальных властей, дабы изложить вице-королю пророчество? Но мы об этом умолчим…

Вице-короля посланец обнаружил на площади, где строилась церковь Лос-Десампарадос. Уже был виден фундамент и основания стен. Люди, как мураши, возились в клубах пыли, замешивая раствор, обтёсывая камни, подвозя брёвна, доски и прочий стройматериал.

Педро Антонио Фернандес работал вместе со всеми, разгружая телеги и перетаскивая брусья, пахнущие свежим деревом.

— Ваша светлость! — крикнул дон Карлос, привлекая внимание вице-короля.

Де Кастро обернулся, разглядел подъехавшего кабальеро и передал свой груз рабочему. Отряхивая костюм, он приблизился к де Бельфлору, поторопившемуся спешиться и поклониться.

Вице-король не отличался высоким ростом, а его полноватое лицо вполне могло принадлежать купцу средней руки.

— Я слушаю вас, кабальеро, — произнёс он с достоинством.

— Светлейший сеньор, — с чувством сказал дон Карлос, — я послан сообщить вам нехорошие вещи, существо коих, впрочем, можно исправить. Дело в том, что моему господину, имя которого я, по известным причинам, скрою, стало известно о новом преступном замысле пирата Генри Моргана, того самого, что ограбил Пуэрто-Бельо и Маракайбо.

— Ах, вот как… — насторожился де Кастро. — Проклятому разбойнику неймётся! И куда же теперь направлен его алчный взор?

— На Панаму, ваша светлость.

— Ах, вот как… — повторил вице-король. — Знаете ли, э-э…

— Дон Карлос, ваша светлость.

— Знаете ли, дон Карлос, овладеть Панамой не так-то просто…

— Ваша светлость, Морган соберёт в поход двадцать восемь английских и восемь французских кораблей, — раздельно проговорил де Бельфлор, — он поведёт за собою чуть ли не две тысячи человек при двухстах сорока орудиях.

Взгляд де Кастро стал острым.

— Откуда у вас такие точные сведения? — поинтересовался он.

Криво усмехнувшись, дон Карлос ответил:

— Я не могу вам сказать этого, однако упомяну один случай. В своё время меня посылали к президенту аудиенсии Панамы, дабы предотвратить нападение Моргана на Пуэрто-Бельо. Я предупредил об этом сеньора де Бракамонте, причём заранее, чуть ли не за два месяца до того, как пираты напали на «Дивную гавань», но моему предупреждению не вняли. Смиренно молю Бога, светлейший сеньор, чтобы вы оказались прозорливей.

Вице-король задумался.

— И когда же Морган отважится напасть?

— Он выйдет в поход девятнадцатого декабря.

— Ах, вот как… Ну что же… Я прикажу послать к берегам Панамы восемнадцать кораблей и три тысячи солдат. Надеюсь, они укротят аппетиты зарвавшегося пирата.

Де Бельфлору осталось лишь поклониться. Миссия была исполнена.

Гватемала, земли государства Ковох.

Минула осень, прошла зима, а за нею и весна. И лето. Хотя времена года в сельве замечались совсем по-другому, нежели на севере, — сухая и жаркая пора сменялась сезоном дождей.

Истёк год с момента пленения. Начался отсчёт второго.

Опять близилась зима, а Олегу всё никак не представлялся удобный случай. Нет, затеять побег можно было в любой момент, вот только уцелеть при этом смог бы разве что он сам, да ещё парочка самых изворотливых, вроде Джима или Ташкаля. А остальные как?

А остальные бы полегли — майя никогда не оставляли пленников своим «попечением», стерегли их пуще глаза, всегда были начеку, да в таком количестве, что ежели и вырвешься, то половина «каторжан» ляжет мёртвыми сразу, а вторую половину доконает погоня.

Работёнка перепадала именно что каторжная, но и кормёжка была под стать — мясо, дичь, бобы или маис, черепашьи яйца. Так что на теле у Сухова не осталось ни жиринки, зато мышцы взбугрились знатные. У Шварценеггера, может, и покруче, зато эти, «заработанные», не «сдуются» после соревнований по бодибилдингу.

Даже худущие испанцы, Мигель, Лопе да Винченцо с Фернандо, и те поправились.

Помаленьку разживались оружием — кто топорик у индейца стащит, кто ломаный старый меч подберёт. Олег добыл в одной из усыпальниц обсидиановый нож-ицтли. Лезвие его, толстоватое и полупрозрачное, было чрезвычайно острым, вделанное в рукоятку, набранную из нефритовых колец, — это был настоящий шедевр древнего мастера. Пригодится, подумал Сухов…

Примерно раз в месяц или немного чаще пленников переводили от одного выморочного города к другому. Направление выдерживалось одно и то же — на юго-запад, в сторону Та-Ицы, стольного града Ковоха, который испанцы звали Тайясалем.

Однажды, когда бледнолицые разбирали вход в какое-то святилище, заложенный хорошо обработанными камнями, к ним снова явился де Альварадо.

Любил метис «общаться» с пленниками, правда, всегда стараясь держаться повыше. Он рассказывал о древних вождях, о Пернатом Змее и ужасном боге Уицилопочтли, о мрачном майясском варианте ада под названием Шибальба, о чудовищах, что бродят вокруг брошенных городов, вроде кошмарной жабьеголовой Сипактли или нетопыре Чималькане.

Вот и на этот раз дон Хусто вышел покрасоваться, остановившись на самом краю каменной «перекладины», покрывавшей дверной проём. Покачиваясь с пяток на носки, уперев руки в боки, Альварадо с усмешкой наблюдал за белыми.

Наверное, Индиано был склонен к эсктриму, его завораживала опасность. Недаром стоять он любил у самого края, словно играл в «упаду — не упаду». Короче, щекотал себе нервы.

Сухов по привычке оглянулся, стараясь делать это незаметно. Нет, индейцев поблизости не наблюдалось. Да и зачем? Храм окружала высокая стена — не убежишь.

— Работаете? — задал дон Хусто риторический вопрос. — Молодцы! Хочу вас обрадовать — скоро придёт конец вашим трудам. Кан Балам Икналь остался доволен отрытыми сокровищами и велел доставить вас в Та-Ицу, где вас ждёт развлечение, а нас — зрелище.

— Ты, — палец Альварадо указал на Олега, — будешь капитаном команды из десяти или более человек. Столько же игроков выступят против вас…

— Игроков? — Сухов задрал бровь.

— Именно! — ухмыльнулся дон Хусто. — Сыграете в пок-та-пок! Правила просты — надо как можно дольше удерживать мяч. Уронил — снимается очко, не попал в кольцо — ещё очко долой. Попал мячом в стену соперника — плюс одно очко, угодил прямо в кольцо — всё, команда выиграла! — Тут метис склонился в неустойчивом равновесии и проговорил доверительно: — А капитану проигравшей команды отрубают голову!

Решение у Олега созрело мгновенно. Заведя руку за спину, он пальцами потащил из потайных ножен свой ицтли.

Бросок был так быстр, что движение осталось незамеченным Альварадо. А в следующее мгновение обсидиановый клинок впился Индиано в ногу, войдя в плоть по самую рукоятку.

Дон Хусто вскрикнул, дёрнулся, взмахнул руками — и полетел, как курица с насеста.

— Лови! — рявкнул Сухов.

Крепкие руки «каторжан» не дали Альварадо разбиться, но приложился метис знатно. Прийти в себя Олег ему не позволил.

Выдернув ицтли из раны, он уткнул острейший конец в щёку дону Хусто.

— Ты пробил мне ногу… — выдавил тот заплетавшимся от ужаса языком.

— Не лечить же тебя! — неласково усмехнулся Сухов. — Ответь мне на один вопрос. Почему ваш долбаный касик хочет моей смерти?

Альварадо судорожно вздохнул, и Олег легонько нажал на рукоять — кровь из-под острия стекла вязкой струйкой.

— Ну?!

— Касику было пророчество, — просипел дон Хусто. — Красавица Шочитль, которую он хотел сделать своей наложницей, являлась колдуньей, она ведала будущее и рассказала Икналю, что через тридцать лет Ковох падёт, а его самого забудут, память останется только о преемнике касика, Кан Эке III…

— Шочитль?

— По-нашему это значит — «цветок».

«Флора!» — окатило Сухова.

— Дальше!

Альварадо судорожно сглотнул, от чего красная струйка веселее побежала по бледной коже.

— Шочитль была молода и не умела сдерживать чувств. В запале она объявила касику, что его убьёт пират с далёкого Севера, а имя ему — Сукофф…

— Всё верно, — скупо улыбнулся Олег. — Это моё имя. В переводе на английский — Драй. Дальше!

— Касик запер её и приказал напоить зельем. В бреду Шочитль выложила всё, что знала, — когда ты явишься на остров Гонав, когда попадёшь на Тортугу, когда уйдёшь с Олонэ, а потом с Морганом. Шочитль бежала, убив жреца, а касик открыл на тебя охоту. Он слал доверенных людей к вице-королю Перу и даже ко двору короля Испании, лишь бы испанцы победили Моргана и повесили его на одной рее с тобою.

— Хрен вы угадали… Где Шочитль теперь?

— Никто не знает, она же ведьма… Касик натравил на неё инквизиторов и пустил по следу своих убийц, но тщетно… Ты не убьёшь меня? Ты обещал оставить меня в живых!

— Я передумал, — сухо сказал Олег, втыкая нож в шею Альварадо и проворачивая лезвие.

Тут же вытащив ицтли, он протянул его Ташкалю:

— Держи!

Сам же Сухов снял с агонизировавшего дона Хусто его замечательный кинжал в расшитых ножнах. Пригодится…

Пленники стояли вокруг, как громом поражённые.

— Что стоите? — буркнул Олег, вставая с четверенек, и указал на глыбу, с которой сверзился Альварадо. — Надо её уронить!

Было бы сказано… Вскоре громадная «притолока» покачнулась и рухнула вниз, придавливая труп дона Хусто.

— Несчастный случай, — хладнокровно прокомментировал Сухов, — травма на производстве.

— Мы… бежим?! — выдохнул Малыш.

— Сначала сыграем со сборной Ковоха, — криво усмехнулся Олег. — Ташкаль! Ты как-то рассказывал, что играл в пок-та-пок.

Индеец покачал головой:

— Моя плохо играть, Тлачтли играть хорошо. Он уметь забивать мяч в кольцо!

— Это правда, Тлачтли?

Тот гордо кивнул:

— Да, капитан. Пок-та-пок ацтеки называли тлачтли. Это моё имя. Раньше я был Чако.

— Тогда так… Будем послушны и запуганны. А когда нас выведут на стадион… План такой. Играть в мяч, швырять его, зарабатывая очки или проигрывая их, неважно, лишь бы публика неистовствовала. Главное — охранять Тлачтли и, когда выйдет срок, передать ему мяч! Пусть покажет мастер-класс! Откажется касик поступать по правилам — будем играть по своим! Или мы все уйдём из Та-Ицы, или поляжем как один. А теперь орите!

Бледнолицые и краснокожие, не слишком понимая зачем, подняли крик. Вскоре прибежали охранники, и Сухов, цокая языком от огорчения, показал им неосторожного дона Хусто, придавленного плитой.

— Доигрался, — вздохнул он.

Краснокожие вертухаи не слишком расстроились, смерть де Альварадо оставила их совершенно равнодушными, чего, впрочем, покойный и стоил.

Главное им было сказано, и все указания розданы — для майя Индиано был всего лишь рупором, передававшим веления касика. А уж тому они были преданы, как никто. И, коли уж их солнцеподобный вождь пожелал видеть бледнолицых в Та-Ице, значит, так тому и быть. Приказ великого касика не обсуждается.

И вот спозаранку всех бледнолицых подняли и повели.

Вели долго, сначала по еле заметным тропам, потом вышли на широкую белую сакбе — древнюю майясскую дорогу, приподнятую над окружающими её топкими местами.

Сакбе делались просто — в два ряда выкладывались здоровенные каменные блоки, пространство между ними засыпалось глыбами, а верхний слой представлял собою известковый раствор-сакб со щебёнкой, который укатывали гигантским каменным цилиндром-катком. И выходила ровная белая дорога, хоть шагай по ней, хоть на телеге катись.

Правда, у майя не было телег. Они, поговаривают, вовсе колеса не знали. Возможно, что и так, хотя игрушки на колёсиках у них были, да и горшки свои они лепили не абы как, неужто без гончарного круга?

Просто те, кто обвиняет майя с ацтеками в отсталости, по причине всё того же незнания ими колеса, как-то забывают о сущей мелочи. Соорудить повозку майя с ацтеками, безусловно, могли, вот только кого же им было запрягать в неё? Ведь лошади в Новом Свете не водились. Бизонов, что ли, отлавливать?

Погружённый в сии высокоучёные мысли, Сухов неплохо отвлекался, не допуская негатива в «поток сознания», да и время коротая.

А негативу хватало. К примеру, он не был уверен, что его решение — идти в столицу Ковоха — верно. Неужто легче будет вырваться из майясского города, чем отсюда, из глухой и безлюдной сельвы? Однако долго думать над этим не приходилось, простейшая логика раз за разом выдавала всё тот же расчёт последствий: если он хочет сохранить жизнь большинству своих товарищей, то побег этому способствовать не сможет. В живых останется он и ещё двое-трое. В принципе, и его способна нагнать шальная пуля или стрела. Тут уж кому как повезет.

А вот в Та-Ице… Была у него одна мыслишка…

Шли конвоируемые весь день, а на ночь остановились во глубине травянистой впадины, на высоком краю которой расположились индейцы.

Кругом разведя костры, майя стали готовить пищу, не забывая и о своих подопечных. Вырваться из этой ямы было бы развлечением для самоубийц, поэтому все сохраняли мир и покой.

— Тихо как… — вздохнул Илайджа. — Угу.

Олег вздрогнул, тотчас припомнив Пончика. Шурка…

Господи, как давно это было… И было ли? Ну-ну, не увлекайся рефлексиями! Было. Ещё как было. И Понч, и Яр, и Витька Акимов.

И Алёнка… Сухов вздохнул.

Как же он далеко от своей милой родни, от друзей и товарищей! Или применительно к путешественнику во времени следует говорить: «Как давно он от них»? Глупости лезут в голову.

Олегу до того захотелось вернуться, что он будто в реале увидал двери квартиры, протянул руку к клавише звонка, нажал…

Вот-вот послышатся торопливые шаги, щёлкнет замок, и…

Капитан Драй встряхнулся, отёр потное лицо, угрюмо уставился в темнеющее небо. До Алёнки десять тысяч вёрст — и четыреста лет. Вёрсты одолеть можно, а вот годы…

Ладно, хватит!

Смиренно испросив позволения развести костёр, Сухов запалил огонь, подбросил кусков коры, веток и негромко сказал Тлачтли:

— Рисуй площадку и объясняй, что это за игра такая, пок-та-пок.

Индеец кивнул, вынул из костерка палочку и стал чертить на красной глине вытянутый прямоугольник. Все сгрудились вокруг костра.

— Вот тут и тут, с длинных сторон, стоят стены, — объяснял индеец. — Одна стена будет наша, другая — наших соперников. Между нами черта, её переступать нельзя. Мы кидаем мяч, отбивая его коленями, или локтями, или битой, иначе нельзя. Руками браться за мяч можно только затем, чтобы поднять его с земли. Если мяч упал — это проигрыш, за это с команды снимают очко. А вот если мы так сильно бросим мяч, что отобьём его от стены наших противников, это добавит нам очко.

— Так в чём смысл всей этой кутерьмы? — проворчал Джимми.

— Смысл в том, чтобы не уронить мяч, он всегда должен быть или в полёте, или отбиваться нашими игроками. И нам надо так его послать, передавая соперникам, чтобы тем трудно было отбить.

— А мяч тяжёлый?

— Ну-у, тяжеловатый. Он из каучука. Весит как восьмифунтовое ядро, а размером… ну примерно с голову. Если его сильно метнуть и угодить в голову, можно и убить.

— Да уж…

— Если мяч вылетит за пределы поля — снимается очко. Если его бросят в кольцо, но не попадут — минус ещё одно очко.

— Кольцо?

— Да! Это самое главное в пок-та-пок. Соперники могут набрать кучу очков, а мы ту же кучу потеряем, но, если нам удастся попасть мячом в кольцо — это полная победа!

— И всего-то? — с разочарованием протянул Малыш.

— Всего-то! — фыркнул Ташкаль. — Кольцо висеть очень высоко, в два, а то и в три наших роста, и… мм… дырка…

— Отверстие, — подсказал Олег.

— Да, отверстие чуть шире самого мяча. Попадать очень трудно! И бить по мячу надо локтём или коленом, не иначе.

— В общем, так, — резюмировал Сухов, — вся надёжа на Тлачтли. Поэтому ты, Джим, и ты, Кэриб, будете всегда рядом с Тлачтли — ему никто не должен помешать, никто не должен задеть! Понятно? Первые полчаса игры будете его просто охранять — надо «разогреть» публику, пусть их, сволочей, азарт одолеет. А уже потом начнём игру — будем передавать Тлачтли мячи, а он станет их закидывать в кольцо. Пусть с четвёртого раза, но это должно у нас получиться. Если мы выиграем, ребята… Знаете, не верю я, что касик останется честным, возьмёт нас, да и отпустит…

— Ага, — буркнул Айюр, — ещё и расцелует на прощание!

— Вот именно. Поэтому будем держать в уме план «Б». Когда стражники превратятся в болельщиков, они утратят бдительность. Уж ежели азарт овладевает людьми, неизбежна суматоха. Этим мы и воспользуемся…

Понизив голос, Сухов изложил свой немудрёный план и распределил роли.

Близость населённых мест узнавалась сразу — от сакбе так и вились набитые тропки. Кое-где завиднелись овальные хижины, крытые пальмовыми листьями. Показались первые селения — всё те же халупки в разброс, а над кровлями цвета опавшей листвы возвышался небольшой храм, иногда в виде ступенчатой башни, иногда круглый.

Минуя брошенный Тикаль, конвоиры вышли к берегу озера Петен-Ица, не слишком большого, но глубокого. Вода его словно разбавлена была кобальтовой синью.

По берегам озера стояли десятки индейских поселений, а на острове посреди синих вод белели пирамиды, дворцы и храмы Та-Ицы.

Узкой дамбой, затем по связкам бальсовых плотов-понтонов пленники вышли к городу, окружённому невысоким валом — города майя вообще не знали крепостных стен, стояли открыто, но тут уж, как говорится, прижало.

Стало людно. Олег, отвыкший от толп народу, чувствовал себя неуютно. Впрочем, многолюдье способно было не столько помешать его плану, сколько способствовать. В толпе инстинкт превыше всего…

Бледнолицых сразу завели на обширный стадион и оставили там под охраной. Сощурившись, Сухов осмотрелся.

Стадион занимал площадку примерно полста на пятнадцать, если мерить большими шагами, и был вытянут с юга на север. С коротких сторон поднимались глухие стены, а с длинных они были пониже, в полтора человеческих роста, густо расписанные на тему игры в мяч и приношения в жертву побеждённого.

Точно посерёдке длинных стен, на краю, висело по массивному каменному кольцу, изображавшему змея, вцепившегося в свой хвост. А дальше, за краем, шли пологие скаты, уставленные подобиями деревянных скамей. Над ними поднимались высокие шесты, поддерживавшие навес из пальмовых листьев, дабы зрителям голову не напекло.

Олег усмехнулся. Стадион напомнил ему амфитеатр, на арене которого умирали римские гладиаторы. Индейцы, правда, менее кровожадны, чем римляне, и казнят только одного человека — капитана проигравшей команды. Гуманизм, однако…

— Привыкайте, игроки, — ухмыльнулся Сухов, присаживаясь в тень, отбрасываемую стеной с росписями.

До самого вечера их никто не тревожил. Потом даже гамаки принесли — молчаливые индейцы, явно из городских, ловко вбили колья в утоптанную землю, навесили бамбуковые рамки с сеткой — почивайте, мол, — и удалились. Ненадолго — пришла пора ужина.

Майя расстарались — и черепашье мясо подали, и свежайшие маисовые лепёшки, и даже водку-мескаль в калебасах.

— Ну, поехали! — сказал тост Олег и выпил за успех.

В «своём» времени он уважал текилу, а мескаль отличался от неё только названием. После долгого воздержания горячительный напиток подействовал благотворно — расслабил члены, освободил голову от тревог. Мысли потекли вяло и умиротворённо.

Что будет утром, то и будет. Однова живём.

Всего-то делов — выиграть турнир. Сухов вздохнул.

Удивительно, но вся эта масса приключений, что валилась на него с завидным постоянством, становилась ему скучна. В конце концов, приключения тела — это привилегия юности, когда мыслей в башке минимум, и ты живёшь больше ощущениями.

Старость подкралась незаметно? Ага, щаз-з… Не дождётесь.

Покачивавшийся гамак уносил капитана Драя в страну сновидений…

А рано утром сработал «будильник» — гулко заколотили барабаны. Сотни барабанов по всему берегу поднимали глухой рокот, пугая стаи птиц.

Единственный выход на поле — трапециевидный проём, задёрнутый тяжёлой кожаной шторой, — открылся, и гуськом стали прибывать зрители. Все, даже бедняки, были разодеты в пух и прах, перьев было столько, что казалось, будто ты попал на огромный птичий базар.

Последними пожаловали жрецы, «генералы»-наконы, и сам касик.

Кан Балам Икналь был невысокого роста и средних лет, с квадратным лицом, хранившим выражение надменности и скуки. Надменной скуки. Скучавшей надменности.

Он сидел в почётном первом ряду, рядом с каменным кольцом. А под ним, у стены, выстроились соперники белых — дюжина майя, тоже в перьях, в набедренных повязках, в смешных хомутах и полезных обмотках.

Молчаливые служители и белым надели такие же наколенники и налокотники — снизу вата, сверху толстая кожа.

Разминая кисти, крутя шеей, Олег рассматривал касика. Тот тоже пристально разглядывал бледнолицых, отыскивая своего напророченного убийцу.

Тут барабаны выдали оглушительную дробь и стихли.

Набрав воздуху в грудь, Сухов проорал заученную фразу на майясском:

— Касик! Я тот, кому боги поручили убить тебя! Игра будет честной, и мы победим, ибо пророчество должно свершиться!

Кан Балама передёрнуло, но лицо он постарался сохранить. Взяв мяч, поданный ему жрецом, касик встал и на чистом французском ответил:

— Игра будет честной, бледнолицый, ибо её судят боги, против коих ты смеешь возносить хулу!

Перейдя на майясский, он стал говорить совершенно непонятные вещи, суть которых передал Ташкаль:

— Вождь говорить, что начинаться игра и что боги на стороне майя.

— Ну-ну…

Одновременно грохнули невидимые барабаны, и касик бросил мяч на поле.

Первым его поймал игрок-майя. Сорвавшись с места, он метнулся и в великолепном прыжке ударил по мячу, да с такой силой, что увесистый чёрный колобок из каучука ударился об стену над головой Сухова и рикошетом отлетел обратно. И краснокожий снова приложился натренированным локтем, посылая мяч в толпу бледнолицых.

Тут свою партию сыграл Джим — могучим, хотя и не совсем умелым ударом биты он отпасовал мяч. Кто-то из индейцев тут же отбил его — и белые не поспели, мяч покатился по земле.

Трибуны взревели, засчитывая очко.

Ташкаль подхватил мяч, подбросил его и резко саданул коленом, посылая каучуковое ядро соперникам. Мяч шёл низко, и майя пришлось пасть на колено, чтобы отбить пас бедром.

Тлачтли метнулся поймать чёрный «бладжер», но Кэриб резко заступил ему дорогу, тяжёленькой битой отпасовывая подачу. Пробил он весьма удачно — мяч ударился об стену напротив, вызывая изумлённый гул толпы. Плюс очко!

Майя вызверились и отбили мяч с такой силой, что чудом никого из белых не покалечили. «Бладжер» взмыл вверх, и тут его достала бита Джимми Кида, вложившего в удар всю свою медвежью силу, — мяч влетел в толпу индейцев, снося одного из игроков. С коротким вскриком тот упал с переломанными рёбрами.

Трибуны взревели, краснокожие зрители вскакивали, грозя белым страшными карами. Джим на это ответил неприличным жестом — и едва не пропустил мяч. Тот просвистел и угодил Мигелю в голову.

Бедолага даже не пикнул, умер сразу, будто сражённый ядром.

Зрители заголосили, празднуя победу…

Ещё четверть часа такой игры, возбудившей болельщиков до крайности, и Сухов сделал знак Тлачтли: твой выход!

Получив мяч от Кэриба, апач резко ударил по нему, посылая в кольцо. Неудача! Чёртов «бладжер» — нет, скорее уж, «квоффл» — задел краем изваянного змия и отлетел.

Болельщики зачарованно выдохнули. Хоть и минус очко, но попытка выигрыша была!

Касик подпрыгнул на месте и что-то прокричал своей команде.

— Джим! — заорал Олег. — Охранять Тлачтли!

Раз за разом сильные подачи били по бледнолицым, метя в Тлачтли, но Малыш с Беке были начеку. Ташкаль и Айюр с Илайджей стали второй линией обороны, не подпуская майя.

Вторая попытка! И опять сорвалось!

Мяч, ударившись о каменное кольцо, отлетел чуть ли не в руки Тлачтли, и он с ходу двинул локтем. «Квоффл», чиркнув краем, проскользнул в отверстие. Победа.

На трибунах стыла полная тишина, только громкое дыхание доносилось до ушей игроков.

— Мы победили! — завопил Уорнер.

— Мы победили! — взревел Джим.

И грянул гром — трибуны просто неистовствовали, кое-где даже драка завязалась. Видать, не все болели за своих, кое-кто и на белых ставил.

А Сухов посмотрел на капитана майясской команды, ухмыльнулся и провёл ладонью по горлу — секир-башка, мол.

Касик медленно встал, поднял руку, призывая к тишине, и стал говорить нечто тяжёлое, веское и раздельное.

— Он говорит, — переводил Ташкаль, — что есть древний обычай: торжественно казнить всю команду, победившую в пок-та-пок. Принести нас в жертву, чтобы восславить наш великий подвиг…

Олег заиграл желваками.

— Малыш, — резко сказал он, — план «Б»!

Джимми молча кивнул. Кэриб, с виду совершенно безучастный, наклонился, подбирая мяч, покачал его в руке и легонько подбросил. Малыш в ту же секунду, почти не замахиваясь, махнул своей битой. «Бладжер» угодил в живот касику, и тот с размаху сел, задыхаясь и ловя воздух ртом.

Айюр, Ицкуат и прочие из «боевой группы» ринулись к покрытой фресками стене, расшвыривая майя. «Моя очередь», — мелькнуло у Сухова.

Разбежавшись, он подпрыгнул, цепляясь за кольцо, и перебросил послушное тело в первый ряд трибун. Продолжая слитное движение, он ухватил касика локтём за горло, прикрываясь им, как щитом, и приставил кинжал к шее Кан Балама.

— Вот мы и встретились, враг мой! — шепнул он. — Прикажи своим людям бросить оружие, иначе я перережу тебе горло. Я жду!

Касик отдал сиплую команду, и стражники медленно опустили мушкеты и копья, выронили их из рук и сделали шаг назад. «Бледнолицым братьям» подсказывать не стоило: метнувшись, они мигом подхватили брошенное.

— А теперь мы с тобой прогуляемся, — ласково сказал Олег, пинком направляя касика к выходу.

У него мелькнула мысль крикнуть Джиму и остальным, чтобы бдели, и пропала. Зачем? Все и так бдят что есть мочи.

Под сдержанный ропот толпы, поражённой до полного обалдевания, команда белых покинула стадион.

Прошагала короткой улицей. Добралась до бамбуковых причалов, к которым были привязаны каноэ. Расселась и погребла.

— К востоку! — выкрикнул Сухов, унимая напряжение.

Четыре угнанных каноэ заскользили по водам озера Петен-Ица.

За кормой, на валу и берегу острова, прибавлялось народу.

Чем дальше от Та-Ицы удалялись пироги, тем угрожающий шум делался сильнее.

Воины прыгали в каноэ и гребли следом. Кэриб выстрелил по преследователям, а вот те не стали отвечать огнём, боясь задеть касика.

Сойдя на берег, вся дружная компания скрылась в роще. Перебежала обширное кукурузное поле и канула в сельву, как в воду.

Беглецы оказались в чаще, в тени — солнечный свет еле пробивался сквозь густые кроны и тучи насекомых, зловредных мух и москитов-вампиров. Поросшие мхом, покрытые цветами-паразитами деревья занавешивали дорогу ветвями и воздушными корнями.

Но все эти препятствия, творимые природой, не замечались белыми — их души пели. Свобода!

С обеих сторон широкой тропы горбились холмы, заросшие косматыми, с жёлтыми каёмками, банановыми пальмами, папоротником, мескитовой порослью и низковатым кустарником с пышными цветами, белыми и розовыми. Кровяными мазками пламенела бугенвилея.

Неожиданно лес выпустил бледнолицых из своих зелёных объятий, выталкивая маленький отряд на илистый берег, поросший ивами и редкой травой. Мелкое озерцо плескало в могучие корни красных деревьев — огромных, в четыре-пять обхватов. В расщелинах их коры благоденствовали орхидеи, свисая роскошными фестонами, а корни этих гигантов переплетались и давали неисчислимое количество узловатых отростков, протискивавшихся между папоротниками и осокой — попробуй пройди.

С верхушек деревьев неслись ужасные, пронзительные вопли паукообразных обезьян и ревунов, скакавших по лианам и швырявших в людей ветки и кожуру.

Беглецы всю дорогу мчались, а посему притомились. Олег сделал краткую остановку.

Громко сопя, его товарищи проверяли трофейное оружие. Увы, в прихваченных подсумках пороху нашлось очень мало, равно как и пуль. Два-три залпа — и мушкеты можно выбрасывать. Или тащить эти бесполезные железяки, памятуя об их стоимости.

— Ну что, великий и ужасный? — спросил Сухов, отдышавшись. — Как жизнь?

— Когда тебя схватят мои воины, — глухо ответил Кан Балам Икналь, — они привяжут тебя к столбу, чтобы изжарить на медленном огне.

— Мечтай-мечтай… — похмыкал Олег. — Мне, знаешь ли, тоже ведомо будущее, и вот что я тебе скажу. Не будь ты дураком, не распыляй ты силы и средства в помощь ближним и дальним, то вполне бы мог засветиться для истории. А ты — растяпа редкостный! Вместо того чтобы пуэбло мутить да всяких арауканов бунтовать, ты бы лучше своему народу волю вернул. Укрепился бы, прогнал бы испанцев, вот тогда и занимайся «экспортом революции»! А ко мне ты чего прицепился? Да если бы ты тихонько сидел в своём Ковохе, я бы и не узнал, что среди краснокожих тоже хватает дурачья! На кой чёрт ты мне сдался, скажи? Ты же сам, собственными руками, похитил меня, подвёл к себе и сделал всё, чтобы я захотел отнять у тебя твою паршивенькую жизнь — с твоей же помощью! Понимаешь хоть, какую глупость ты совершил? Доходит до тебя?

Сухов махнул рукой, оценивая степень тупости собеседника, и отвернулся.

— Стерегите, — обронил он.

И снова в путь, то шагом, то бегом. Индейцы были рядом, для них перебить беглецов — это пара пустяков, но касик служил этаким волшебным щитом, прикрывавшим Олега со товарищи от стрел и копий.

Растратив все боеприпасы, чтобы отбиться от настигавших индейцев, бледнолицые углубились в лес, следуя к горам Майя, что возвышались на востоке, отделяя равнину Петен от моря.

Вечером Сухов увидел множество костров, разгоравшихся между скал и перелесков. Обложили…

— Сюда идёт воин, — сообщил зоркий Ташкаль. — Один и без оружия.

Вскоре Олег и сам разглядел одиночку в богатом уборе из перьев.

Вот он остановился, не дошагав до лагеря беглецов сотни футов, поднял открытую ладонь, демонстрируя мирные намерения, и непринуждённо сел.

— Он хочет говорить с тобой.

Сухов кивнул и неторопливо двинулся к сидящему индейцу. Опустился на колени, присел на пятки, посмотрел в глаза воину напротив.

А тот приложил пятерню к сердцу и представился:

— Моя тоже касик. Мой отец — великий Кан Эк II. Я его сын, Кан Эк III.

Сухов почтительно наклонил голову.

— Можешь звать меня Длинный Нож, касик.

Кан Эк снисходительно кивнул.

— Жив ли Кан Балам Икналь?

— Жив-здоров.

— Чего ты хочешь, Длинный Нож?

— Хочу выйти к морю, касик, и вывести к нему моих людей. Сесть на большую пирогу и уплыть.

Помолчав, Кан Эк III медленно проговорил:

— От дальних скал, что за твоей спиною, до Большой солёной воды ведёт тропа. Мои воины не тронут твоих людей, если они уйдут и оставят старого касика здесь. Этой ночью Кан Балам Икналь должен умереть от твоей руки. Я сказал.

Олег внимательно посмотрел на молодого вождя, но лицо у того оставалось бесстрастным.

— Кан Балам Икналь умрёт этой ночью, касик.

Было совсем темно, когда Сухов заглянул в шалаш к старому касику. Свет небольшого костерка едва достигал сюда, устраивая толчею теней.

Убивать заложника Олегу было неприятно…

Он замешкался и не увидел, как из рукава касика в старческую ладонь скользнула рукоять изящного ицтли, но движение уловил, сработав на рефлексе, — увернувшись, Сухов перехватил руку с ножом, погасил замах и, захватив твёрдыми пальцами кулак Кан Балама, сжимавший нож, всадил его в шею правителю Ковоха. Тот заклекотал кровью, вздрогнул, затрепетал, выпучивая глаза, а Олег приблизил к касику лицо и сказал негромко:

— Пророчество исполнилось.

Питаясь чем попало, белые упорно шли к морю. Перевалив горы, они почувствовали облегчение — тропа пошла вниз. А на берегу их ждали «дары моря и суши» — свежие черепашьи яйца.

Выглядели они малоприятно, но на вкус были как куриные. Отъевшись, двинулись по пустынному берегу, выглядывая, не появится ли корабль.

На следующий же день такой появился — испанский галеон, он медленно продвигался к югу, куда-нибудь в Картахену, но отряду капитана Драя было с ним не по пути.

Два дня спустя вышли к небольшому селению, десятку хижин, жавшихся к маленькой белёной церквушке. На скалистом мысу возводился форт о четырёх башнях, у причала покачивались рыбацкие лоханки, несколько барок с пиленым лесом и баркалона с одной мачтой.

— Джим, Айюр, — тихонько сказал Олег, — баркалону видите?

— Ага!

— Запоминайте к ней дорогу. Когда стемнеет — угоним. Хватит нам по сухопутью шляться, пора на морской простор выходить!

Все горячо одобрили и поддержали предложение командира.

Глава четырнадцатая,

в которой Олег садится на диету

Остров Ла-Вака — остров Санта-Каталина.

Летом 1670-го Генри Морган торжественно взошёл на борт фрегата «Сэтисфекшен» — своего нового флагмана. Времена для пиратства настали трудные — мир с Испанией не давал повода к разбою и абордажам.

Губернатору Ямайки необходим был хоть какой-то, пусть самый завалящий, casus belli, дабы продолжить весёлые дела в Карибском море. И повод, благодарение Богу, нашёлся!

Некий безбашенный испанец по имени Мануэль Риверо Пардал,[36] сам себя прозвавший «адмиралом по борьбе с англичанами», высадил на северном берегу Ямайки вооружённый отряд, спаливший пару рыбацких хибар. Что и требовалось доказать.

Обрадованный Томас Модифорд тут же назначил Моргана «адмиралом и главнокомандующим со всеми полномочиями для нанесения ущерба Испании и всему тому, что принадлежит испанцам». Он же выдал ему поручительство для «совершения любых деяний, потребных для сохранения спокойствия и процветания владений его величества в Вест-Индии».

Поздно осенью Генри учинил большой сбор, готовясь наконец-то осуществить свою мечту — добраться до Панамы. Как-никак, он пообещал это сделать президенту тамошней аудиенсии, а слово надо держать.

На берегах бухты Ла-Вака килевались десятки кораблей, стук молотков, дымы костров, запах смолы и коптившегося мяса — всё витало над островом, возбуждая азарт истинного пирата.

Огромный флот, невиданный доселе, готовился выйти в поход на Панаму.

На зов Моргана поспешили явиться и отъявленные флибустьеры, и вольные охотники-буканьеры, и даже плантаторы.

В бухте Ла-Вака бросали якорь «Сент-Катрин» Франсуа Требютора и «Галлардена» Жана Гасконца, «Сен-Пьер» Пьера Анто, он же Пикардиец, и «Дьябль Волан» Дюмангля, «Бонавентура» Роджера Тейлора, «Просперо» Патрика Донбара, «Форчун» Ричарда Ладбери, «Эндевор» Джона Харменсона, «Мэри» Тома Харриса и ещё, и ещё…

Салютов и криков «Виват!» удостоился фрегат «Долфин» Джона Морриса, захвативший шлюп «Сан-Педро-и-ла-Фама», незадачливым капитаном коего был тот самый Пардал.

19 декабря армада подняла паруса, взяв курс на маленький, но сильно укреплённый остров Санта-Каталина, мостиком связанный с островом Провиденсия, где англичане тщились когда-то выстроить город Нью-Провиденс.

Морган, поразмыслив, пришёл к выводу, что захват укреплений на Санта-Каталине обеспечит ему крепкий тыл.

Вообще-то говоря, губернатор Ямайки поручал «адмиралу пиратов» захватить город Сантьяго-де-Куба, но это нисколько не смущало Моргана. Приказ вместе с капёрским свидетельством он хранил в портфеле красной кожи с тиснёным королевским гербом, и этого почтения достаточно. А уж о том, что в Мадриде был подписан мирный договор между Испанией и Англией, Генри предпочёл «забыть»…

Морган прекрасно понимал, что за удачное нападение на Панаму его не осудят, поскольку захваченное золото будет свидетельствовать в его пользу.

Если же Фортуна отвернётся от него… Что ж, все мы смертны, и Моргану на том свете будет глубоко наплевать на реакцию британского или испанского двора.

22 декабря орудия моргановской армады открыли огонь по фортам Сан-Херонимо и Санта-Тереса, что зарывались в землю на острове, англичанами однажды перекрещенном в Провиденс.

Пока канониры перезаряжали пушки, мушкетёры вовсю палили по защитникам острова, уничтожая вооружённую силу противника — сто девяносто испанцев.

Генри, стоя на шканцах «Сэтисфекшена», весело хохотал, хлопая себя по ляжкам. Право, нынче он присутствовал на самом интересном спектакле, сыгранном в Западных Индиях.

Намедни «адмирал пиратов» получил письмо губернатора Санта-Каталины. Когда Морган предложил ему сдаться, тот отписал следующее:

Я решил сдать остров, поскольку не имею сил защищать его против столь могучей армады. Однако я прошу адмирала Моргана прибегнуть к военной хитрости, дабы я сумел сохранить свою репутацию и репутацию моих офицеров…

Отчего ж не прибегнуть? Для хорошего человека не жалко.

И пираты устроили с испанцами потешные бои, тратя холостые заряды. Грохоту было много, а смерти — ни одной. Всегда бы так…

Надо сказать, что после такой «победы» сами пираты вели себя вполне по-джентльменски: истребляли только кур и свиней, местных дам не насиловали, а снимали перед ними шляпы, никого не грабили, разве что порох изъяли, тыщи три фунтов, для восполнения истраченного на «игру в войнушку».

Забрав с собой нескольких индейцев, отбывавших каторгу на Санта-Каталине, Морган отплыл.

Краснокожие хорошо знали Панамский перешеек, они послужат проводниками, и послужат хорошо — у них свой счёт к испанцам.

Пока суд да дело, «адмирал пиратов» послал вперёд небольшую эскадру — передовой отряд под командованием вице-адмирала флотилии Джозефа Бредли, капитана фрегата «Мэйфлауэр».

С ним отправились Ричард Норман на «Лилли» и голландец Ян Эрасмус Рейнинг на «Сивиллиэне».

Задача перед Бредли стояла сложная: захватить форт Сан-Лоренсо, прикрывавший устье реки Чагрес, откуда Морган и собирался начать поход на Панаму.

С утра ещё один корабль покинул Санта-Каталину. Галиот «Ундина» снова, уже в четвёртый раз, отправлялся на поиски своего капитана.

«Адмиралу пиратов» было даже немного совестно: он-то не занимался розыском товарища, разве что деньжатами помог. Честно говоря, не верил Морган, что Драй жив-здоров. Больно много времени прошло со дня нападения на капитана. Вот если бы Драя взяли в плен испанцы, то ещё была бы надежда на хороший исход. А индейцы…

Эти не станут заморачиваться проблемами этики. Но всё-таки надежда на то, что Олег живой, оставалась.

Проводив глазами «Ундину», Генри поднял руку, на одном из пальцев которой переливался перстень со смарагдом, подаренный президентом де Бракамонте. Заносчивый испанец уверял, что ему не по силам будет сделать с Панамой то же, что удалось с Пуэрто-Бельо. Ну-ну…

Правда, нынче панамским президентом поставлен дон Хуан Перес де Гусман, но какая, в принципе, разница?

Карибское море, к западу от острова Провиденсия.

Бастиан, которого Олег прочил в свои помощники, вёл галиот на северо-запад. Один из индейцев-каторжников сообщил, что майя, всё ещё сохранявшие власть в местности с труднопроизносимым названием Ковох, держат в плену много белых, заставляя тех откапывать всякие клады в брошенных городах.

Врио капитана подумывал добраться до залива Гондурас, где они уже побывали разок в компании Олонэ, и по реке Мотагуа подняться к озеру Исабаль. А дальше… А дальше будет видно.

Ветер дул свежий. Похоже, что в тех местах, куда они направляются, отбушевал шторм. Слава Богу, пронесло.

— Бастиан! — крикнул Жан. — Там какая-то лоханка болтается!

— Какая ещё лоханка? — проворчал креол.

Ему и в голову не приходило требовать от команды, чтобы к нему обращались, как к капитану, — уж слишком разительным было несходство его с Драем. А матросы и не думали его так называть, для них капитаном был и оставался Олег.

И всё же было немного обидно. Могли бы хоть в шутку сказать: «Капитан!» Хотя… нет, лучше уж по имени.

— Мелкое что-то, — докладывал Жан, — вроде как шлюп или баркалона…

Бастиан достал подзорную трубу и глянул. И впрямь баркалона…

Разглядев того, кто стоял на корме, врио капитана мгновенно вспотел, чувствуя, как сердце зачастило.

— Лево руля, канальи! — рявкнул он. — К баркалоне!

Команда с удивлением взглянула на Бастиана: что это с ним?

— Там… наш капитан!

Немая сцена длилась не более пяти секунд, а затем всё пришло в бешеное движение. Ещё никогда ни до, ни после экипаж галиота не проделывал все манипуляции столь быстро.

Галиот двинулся встречным курсом. На баркалоне «Пилар», надо полагать, тоже опознали корабль, несущийся им навстречу, и вскоре на борту и того и другого поднялся восторженный крик, ругательства и вопли, должные изображать радость встречи.

Когда кораблики прижались бортами, защемив кранцы, капитана Драя буквально затащили на палубу «Ундины» и принялись тискать, хлопать по гулкой спине, орать: «А что я говорил?!» и совершать прочие телодвижения.

Свою порцию радостей получили и Айюр, и Кэриб, и даже краснокожие.

Когда все угомонились, Олег обвёл всех смеющимися глазами и сказал:

— Ну вот, уже получше. А вы почему с юга шли?

Тут экипаж снова загалдел, нескладным хором оповещая Сухова о минувших и предстоящих событиях.

— Тогда — на Панаму! — рубанул Сухов. — Джим! Ты командуешь баркалоной!

— А куда мы? — поинтересовался Малыш.

— Панаму грабить!

— Дело! — ухмыльнулся Джим.

— Мы с вами! — заверили Олега Лопе, Винченцо и Фернандо, неразлучная троица.

— Верю! — сказал Сухов и крикнул: — Эй, Бастиан! А ну, кыш с моего места!

— Да, капитан! — завопил креол.

Немного погодя оба корабля двинулись на юг.

Пиратская флотилия, только-только покидавшая гостеприимную Провиденсию, встретила «найдёнышей» приветственным залпом. Даже Жан Гасконец приказал пальнуть из носового орудия.

Эскадра медленно, не всегда слаженно, но толково принимала боевой порядок.

Авангард пиратской флотилии лёг в дрейф, затем средняя часть её и колонна английских кораблей, что шла с наветренной стороны, подтянулись и тоже легли в дрейф, ожидая, когда подоспеет подветренная колонна — сплошь французы с Тортуги — и установится общая линия.

Морган не знал, ждать ли ему нападения испанских кораблей, частенько дежуривших на подходах к форту Сан-Лоренсо-де-Чагрес, поэтому решил перебдеть и сыграть боевую тревогу.

Канониры распределились, занимая своим места. Корсары живо навесили верёвочные сети над палубой, защищавшие команду от обломков сбитых мачт и реев.

Часть орудийной прислуги рассыпала в крюйт-камерах порох по мешкам и подносила их к люкам.

Корабельные лекари и хирурги деловито раскладывали свои ужасные инструменты, абордажная команда чистила оружие. Лейтенанты следили за сигналами флажков и фонарей.

Все были при деле, все знали своё место и свой манёвр.

Три дня спустя корабли оказались в виду крепости Сан-Лоренсо, занимавшей высокий холм.

Отовсюду её окружали бревенчатые палисады и насыпи, а возвышенность пересекал глубокий ров.

Со стороны суши врагу грозили четыре бастиона, а с моря — один.

Взять эту фортецию приступом было по-настоящему сложно. Хуже всего было то, что Бредли не имел никакого опыта в осадах и штурмах.

Высадившись ночью, его отряд просто попёр вперёд, с мушкетами против пушек.

Неудивительно, что испанцы отбили атаку, пушками выкосив чуть ли не треть пиратов, издевательски крича со стен: «Приведите и остальных, английские собаки, враги Бога и короля, всё равно вам не пройти в Панаму!»

Флибустьеры отступили, вынося раненых. Помог им случай.

Року Бразильцу стрелой пробило плечо. Поминая всех чертей, пират решил отплатить испанцам той же монетой, то бишь стрелой: он вытащил «подарок» из раны, обмотал наконечник тряпкой, сунул в костёр — и забил в мушкет вместо пули.

Выстрел был удачен — «возвращённая» стрела зажгла крышу из пальмовых листьев.

Добровольцы воодушевились, стали слать за стены крепости всё новые и новыё горящие стрелы, а испанцы, занятые своими пушками, не отвлекались на мелочи — пока не вспыхнул пожар и не стали рваться бочки с порохом.

Воды в крепости не хватало, пожар перекидывался на всё новые и новые блокгаузы.

Много защитников крепости поубивало и покалечило, а пираты пошли на штурм…

Комендант крепости дон Педро де Лисальдо-и-Урсуа метался по бастионам, как угорелый, помогая там, пособляя тут, с отчаянием понимая, что оборонять скоро будет нечего, — укрепления пылали, казармы и гауптвахта пылали…

К утру палисады сгорели дотла, земля поползла в ров, утягивая за собой и пушки. Дон Педро не позволял испанцам покидать свои посты, но это их не спасло — ближе к полудню пираты бросились на прорыв, ведомые Яном Эрасмусом, и овладели крепостью.

Коменданта убили последним.

Президент Панамы, узнав о сдаче форта, послал лейтенанта Хиля де ла Торе, придав ему пару сотен мулатов, метисов и прочего сброда, дабы вернуть Сен-Лоренсо, но командир вместе с отрядом предпочёл уйти в леса…

…Второго января нового 1671 года моргановская эскадра приблизилась к Сен-Лоренсо настолько, что даже невооружённому взгляду стал виден английский флаг, полоскавшийся над закопченной башней.

— Взяли-таки, — хмыкнул Олег, глядя на крепость из-под ладони. — Путь открыт!

С этим он явно поспешил. А ещё сильнее поторопился Морган — оглушённый пиратами, ликовавшими хором и вразнобой, адмирал сразу, без промеров глубин и прочей маеты, вошёл в устье реки Чагрес.

Грохот и треск разнеслись над её водами, радуя сердца немногих испанцев, оставшихся в живых, — фрегат «Сэтисфекшен» и ещё три корабля с ходу напоролись на подводную скалу, едва скрытую приливом.

А тут ещё, как назло, задул северный ветер, доламывая разбитые корабли.

Но даже крушение не могло остановить Генри.

— Тысяча чертей! — заорал он. — Живо за починку!

Сойдя на берег, Морган поднялся на башню Сан-Херонимо, откуда открывался вид на живописные окрестности. Внизу, под горой, теснились хибарки селения Чагрес, вдаль разливался синий простор моря, а к югу курчавилась сельва.

Олег, поднявшийся за адмиралом, сказал:

— Я гляжу, ты не слишком-то и расстроен.

Генри ощерился.

— У меня всё внутри звенит, как струны натянутые, — признался он. — Да я еле сдерживаюсь, чтобы не сорваться, не побежать к Панаме как есть!

— Скоро уже, — утешил его Сухов.

Река Чагрес, широкая в устье, уже тремя верстами выше по течению сужалась, ускоряя бег меж обрывистых берегов.

Морган учёл опыт операции в Маракайбо и не стал оставлять у себя за спиною брошенную крепость.

Оставив в Сен-Лоренсо-де-Чагрес три сотни человек (заодно и за кораблями присмотр!), он повёл за собою почти полторы тысячи пиратов, жадных до золота и крови.

Рассевшись по каноэ, шлюпкам и баркасам, ведомым лоцманами-индейцами, войско «адмирала пиратов» двинулось вверх по реке. Французы с англичанами спешили убивать и грабить испанцев, однако сама природа действовала умиротворяюще — пели птицы, орали обезьяны, одуряюще пахли мимозы, псидиумы и прочие «цветочки-лепесточки».

Сухов, загребая с левого борта пироги, думал об ином: насколько хватит пиратов? «Маломерных судов» недоставало, чтобы вместить бойцов, оружие и боеприпасы, поэтому в путь двинулись совершенно без провизии.

Морган надеялся разжиться продовольствием в испанских селениях по дороге — разведка донесла, что таковых хватает…

Переночевав на островке у Рио-де-дос-Брадос, утром «джентльмены удачи» выбрались к посёлку Крус-де-Хуан-Кальего, где стоял небольшой гарнизон, набранный, в основном, из туземцев.

— Нападём! — решил Морган. — Солдат вырежем и вся провизия — наша!

Однако его расчёт не оправдался — посёлок был брошен.

Никого и ничего — ни жителей, ни скота, ни припасов.

И остались пиратики, корсарчики-флибустьерчики, без завтрака.

А тут и река обмелела. Голодные и злые пираты поплелись Королевской дорогой, плохо отличимой от лесной тропы, а двести человек под командованием Деландера остались при лодках и каноэ в местечке Сэдро-Буэно.

Четыре дня они топали на запад, мечтая набрести на загон с бычками… Да хоть на огород…

Бесполезно: уходя, испанцы не оставляли врагу ни крошки, ни кусочка съестного.

Дело дошло до того, что пираты, обнаружив в селении Торна-Кабальос несколько пустых мешков-канастр, сшитых из шкур, порезали их на ремни, да и сварили, пытаясь хоть как-то прокормиться.

Сухов не стал терпеть нужду: в сельве хватало обезьян, а в траве — змей. И те и другие были довольно вкусны в жареном и печеном виде, а кто брезгует — пускай дохнет с голодухи.

На пятый день в деревушке Барбакоа разведчики отыскали схрон, а в нём мешки с кукурузной мукой.

Морган был твёрд: каша — для самых слабых, иначе они однажды лягут и больше уже не встанут.

— Чёрт бы взял нашего адмирала, — ворчал Бастиан, спавший с лица. — На хрена вообще было брать с собою этих слабаков? Лучше бы солониной запастись да сухарями!

— Все хотят золотишка, — рассудил Айюр.

— Да не все дойдут!

Сухов подошёл к Моргану, мрачному, как ночь в одиночной камере, и сказал тихонько:

— Генри, так и загнуться недолго.

— Знаю, — буркнул адмирал. Покосившись на Олега, он спросил: — Это всё?

— Нет, — спокойно сказал Драй. — Индейцы говорят, впереди должен быть пост Вента-де-Крусес. Он подальше от реки, там есть склады, где хранят товары. Оттуда груз на ослах везут в Панаму. Комендант Франсиско Саладо, что рулил в Барбакоа, бежал туда, говорят. Вряд ли испанцы всё успеют вывезти с поста…

— Ага! — оживился Генри. — Тогда займись им!

Олег тут же взял своих людей и десяток добровольцев с фрегата «Мэри», на котором капитанствовал Томас Харрис.

— За мной, — коротко сказал Сухов.

Пробираясь во главе отряда, он ругал себя за то, что не ознакомился в своё время с описанием Панамского похода Моргана.

Кто ему мешал? А теперь приходится брести, зная о том, что их ждёт впереди, ровно столько же, сколько и Бастиан или сам Генри…

Понятно, что он и знать не знал, куда его забросит прискорбная случайность, только вот от этого не легче.

К деревушке Крус вышли ещё до полудня, учуяв запах дыма.

— Ах, канальи! — взревел Олег. — Они сейчас всё спалят!

Это подстегнуло пиратов лучше всяких призывов — все помчались, как лоси. И опять опоздали.

Халупы по всему Вента-де-Крусес полыхали ясным пламенем. Склады, сложенные из камня, держались, но они были пусты.

А тут ещё краснокожие с Дарьена обстреляли пиратов из луков, крича: «Вот вам, собаки! Знайте, какова саванна!»

Трое корсаров погнались за индейцами, да так и сгинули. «Поисковая команда», рыская по сожжённой деревне, обнаружила только три мешка с сухарями, бочонки с перуанским вином да худущую чушку, решившую вернуться домой.

Бастиан с Айюром поймали её, мигом разделали и зажарили тут же, благо огня было в достатке.

Каждому из отряда досталось всего по куску полусырого мяса, но для многих это была первая порция за целую, считай, неделю.

Честно поделив захваченные сухари, войско «адмирала пиратов» двинулось дальше — изнемогая, теряя силы, ропща и проклиная своих капитанов. Однако никто не захотел повернуть назад — золотые призраки Панамы бередили воображение.

В день восьмой дорога испортилась, больше напоминая глухую окольную тропу. Тут и там валялись скелеты мулов, отполированные труполюбами до блеска. В небе терпеливо вили круги стервятники — эти своего дождутся обязательно…

За местечком Кебрада-Обскура, где пиратов засыпали стрелами из зарослей, тропа почти пропала, извиваясь по дну ущелья, — телега здесь явно протиснуться не смогла бы, места едва хватило бы для навьюченного осла.

Пройдя тесниной, войско Моргана оказалось в обширной зелёной долине, где одного из пиратов убило индейской стрелой. Краснокожие вопили, как прежде: «Вот вам саванна, вот вам саванна, проклятые английские собаки!»

Три десятка индейцев флибустьеры всё-таки положили.

Испанцы тоже нападали, но без особого азарта — не тянуло их воевать с пиратами.

Один капитан-негр по имени Прадо сам вышел на Олегов отряд с поднятыми руками, заявив, что выбирает сторону нападающих.

Выведав у Прадо кой-какие секреты, Сухов приказал ему послать донесение де Гусману в Гуйабаль, деревеньку по соседству с Панамой, где обретался незадачливый президент аудиенсии, и обрисовать положение дел в самых мрачных тонах — мол, озлобленные пираты числом две тысячи наступают, и скоро вам будет весело.

Прадо так и сделал, не чувствуя ни малейших угрызений совести, ибо писал он чистую правду, хоть и не всю.

На день девятый своего скорбного пути пираты взошли на гору, с вершины которой увидали синий разлив Великого Южного моря.

Хорошо был виден галеон, следующий на острова Товаго и Тавагилья, — это жители обреченного града Панамы спешили укрыться от грозного набега. А вон и башни Панамы…

Пираты блаженно улыбались. Надо было видеть этих обросших, вонючих людей в стоптанных сапогах и рваных рубахах, худущих — все кости вон. Но упрямый, опасный, алчный блеск в их глазах выдавал бешеную волю к жизни, жестокое желание отомстить за все потери и невзгоды, дорваться до сокровищ Панамы — и запустить в них руки по локоть…

Один вид, открывшийся с горы, придал войску новых сил, а уж когда бойцы спустились на пастбище, то многие возблагодарили Господа, ибо на них, помахивая хвостами, тупо смотрели овцы, коровы и бычки. Говядина и баранина! Еда!

Пираты просто ошалели — перебив всё стадо, они тут же, не сходя с места, стали разводить костры и жарить мясо.

Наблюдая за тем, как нутряные хотения берут верх над велениями долга, Сухов поручил готовку буканьерам, знавшим толк в говядине, а всем остальным велел зарядить мушкеты и залечь.

Его опасения оправдались — показался отряд испанцев, человек в двести. Залп из мушкетов проредил их нестройные ряды, и доблестные защитники Панамы умчались прочь, крича: «Завтра, завтра, собаки, мы вернёмся!»

Пираты, поднятые по тревоге Морганом, почти сразу построились, в одной руке сжимая мушкет или палаш, а в другой — кусок мяса.

— Генри, — крикнул Олег, — испанцы оставили дозор, человек десять! Снять?

— Зачем? — отмахнулся Морган. — Нам они не страшны!

— Я тоже так думаю.

— Завтра… — выдохнул Генри. — Завтра мы вступим в Панаму!

Пираты, осоловевшие от мяса, принялись резать траву, умягчая свои «постели». Караульные выступили в дозор.

Сухов накосил себе злаков и разлёгся, чувствуя, как довольно урчит желудок, набитый говядиной и бараниной.

Было тихо, и даже пушки, бухавшие со стороны Панамы, не могли нарушить сна тех, кто завтра с утра намеревался ворваться в один из богатейших городов Западных Индий.

Накануне штурма дон Хуан де Гусман сходил в церковь, где перед ликом Богоматери поклялся умереть, защищая Её, и оставил кольцо с бриллиантом по цене сорок тысяч песо — в знак покорности.

Молебны и колокола звучали не переставая. С жаром било поклоны, служило мессы и устраивало шествия духовенство из собора Святого Франциска, монахини из обителей Росарио, Ла-Мерсед и Сан-Доминго.

В среду утром дон Хуан выстроил своё воинство, плохо вооружённое и набранное на треть, а то и на половину из сущего отребья.

Командиром левого крыла президент назначил дона Алонсо де Алькаудете, коменданта Пуэрто-Бельо. Правым крылом командовал дон Хуан Портуондо Боргеньо, губернатор Верагуа.

В центре стояли люди сержант-майора Панамы дона Хуана Хименеса. Дон Франсиско де Харо командовал кавалерией.

Пять полевых пушек вряд ли могли оказать серьёзное воздействие на ход сражения, и тогда президент аудиенсии придумал, как он сам считал, блестящий ход — разогнать толпу пиратов, напустив на них стадо быков и волов.

Сие мычащее воинство согнали отовсюду полсотни вакерос.

И вот до испанцев, измученных тревогой и ожиданием, донеслись бодрые зовы труб и барабанный дробот.

Морган не повёл своих людей большой дорогой, где его ждали засады, а двинулся лесом, по холмам Толедо, откуда спустился на равнины Матаснильос и занял позицию на склонах Передовой горы. И вот горнисты возвестили о начале баталии.

Пиратская армия, развернув красные и зелёные знамёна, выходила на бой…

Глава пятнадцатая,

в которой Олег провожает даму

У дона Хуана де Гусмана вытянулось его породистое лицо — пираты вовсе не шли толпою. Морган выстроил своё войско в виде ромба, разделив людей на три батальона.

Впереди шагали три сотни буканьеров и пиратов под командованием подполковника Лоуренса Принса и майора Джона Морриса. Средняя часть ромба была вдвое больше авангарда. Правое крыло возглавил сам Морган, а левое — Эдвард Коллир. Арьергардом из трёхсот корсаров командовал полковник Бледри Морган.

— Атакуйте! — взвизгнул де Гусман.

Испанские кавалеристы помчались, хотя нанести особый вред пиратским флангам они не могли — те упирались в холм и болото.

И конники атаковали бойцов Моргана в лоб, наплевав на все каноны тактики и стратегии.

Фронтальная шеренга буканьеров, шагавших в авангарде, на острие ромба, опустилась на колено, вскидывая мушкеты.

Задний ряд стрелял стоя. Потом и они присели, позволяя внести свой вклад третьему ряду, четвёртому, пятому…

Дружные залпы внесли сумятицу в ряды испанской конницы, ибо редкая пуля не находила свою цель — уж что-что, а стрелять буканьеры умели.

— Нападаем, нападаем, чтобы рассеять их! — вопил де Гусман.

Его рать отвечала вразнобой:

— Да здравствует король!

Однако похоже, что мужества испанцам только на клич и хватило, — потеряв множество народу убитыми, кавалерия рассеялась.

— Обойдите холм, — заорал президент индейцам-вакеро, — и пустите быков в тыл пиратам!

С отчаянием наблюдая, как малая часть его армии наступает под пение «Магнификат…», а большая разбегается, де Гусман принял командование над эскадроном.

— Вперёд, ребята! — закричал он, взгромоздясь на коня. — Теперь осталось лишь одно — или победить, или умереть! За мно-ой!

Воодушевлённые, испанцы бросились на врага, но стоило им увидеть, что творит с плотью увесистая мушкетная пуля, как они покинули своего командира и стали драпать.

Де Гусман продолжал двигаться по инерции, хотя и видел, что с ним остался лишь один чёрный невольник да верный слуга.

Тут зудящая пуля расщепила жезл, который президент аудиенсии держал на уровне головы, и ему стало не до героизма — развернув коня, он поскакал с поля боя…

Даже быки не отличились в сражении — вакерос напустили их на арьергард, однако пираты быстренько перестроились, замахали флажками, а после открыли стрельбу по скоту и по вакерос.

Мыча от ужаса, крупный рогатый скот обратился в бегство по примеру своих хозяев…

«Битва» закончилась, не продлясь и двух часов, покрыв испанцев позором, а пиратам открыв путь на Панаму.

В городе царил полный кавардак, бардак и столпотворение.

— Они идут! Они идут! — голосили панамцы. — Пираты идут!

Люди разбегались, хватая пожитки. Кто-то подался в близлежащие деревни, а большая часть искала спасения на дальних островах.

Обезумевшие толпы заполонили пристань. Люди сваливались с причалов, ломали ноги, спрыгивая в пироги и шлюпки, добирались вплавь до стоявших на рейде кораблей. Логично же — если пиратам не достанется ни единой посудины, то как эти мерзавцы покинут сушу? Да никак! И панамцы спасутся…

Всё, что могло держаться на воде, отчаливало и уходило в океан: приблудившийся фрегат, два объёмистых нао, рыбацкие баркасы, индейские пироги.

Крики, плач, ругань, стоны висели над городом, взывая к небу, и таяли в ясной лазури.

На один из причалов вышла молодая женщина, «краше которой в Европе не было и нет никого». Её скромное дорожное платье плоховато скрывало великолепную фигуру. Удивительно, но девушку не задевали, не толкали и не оскорбляли — словно магический круг отделял «Прекрасную Испанку» от всеобщего падения и пакостей, что натуры трусливые и подлые чинят ближним.

Мигом спустившись в лодку, она крикнула высоким звонким голосом:

— На Товаго!

Старик лодочник, похожий на пирата, торопливо схватился за вёсла, а чуть позже, когда пристань отдалилась, поднял на мачте латаный парус.

Оглянувшись в тревоге, старик воскликнул:

— Они жгут город!

— Нет, Хосе, — покачала головой донна Флора, — это наш глупый губернатор приказал взорвать пороховые склады, как только первые пираты войдут в Панаму. Теперь весь город сгорит…

— Ах, сеньора, — вздохнул старик, мощно загребая, — мы заслужили такое поношение. Это нам кара Господня за лиходейства наши, за жадность необоримую!

— Может, ты и прав, Хосе… — сказала красавица задумчиво.

Олег со своими наступал в авангарде и в числе первых прорвался к Панаме. Город был брошен, так сказать, наполовину: некомбатанты «штурмовали» порт в попытке к бегству, а вояки готовились отразить атаку пиратов.

Улицы были перегорожены баррикадами из мешков с мукой, усиленными стволами деревьев, бочками и прочими подручными средствами. Испанцы, прятавшиеся за импровизированными редутами, палили из ружей и аркебуз, не имея в достатке мушкетов. Была у них и артиллерия — бронзовые пушки раз за разом напускали дыму и грохоту. Правда, их ядра причиняли больше вреда домам вдоль улиц, чем пиратам, но, видимо, сама пальба поддерживала в испанцах дух сопротивления.

Пиком ожесточения стал бой на рыночной площади Пласа-Майор, но и он затух как бы сам собою.

Двумя часами позже Панама была взята. Пираты практически не понесли потерь, а самый большой ущерб испанцам принесли бездарные командиры дона Хуана Переса де Гусмана, да и сам президент, велевший взорвать порох в цитадели.

Грохнуло так, что человек сорок солдат тут же отправились на небеса, а над городом встало грибовидное облако, в темноте подсвеченное багрецом. Деревянные хибары занялись немедленно, а тушить их было некому.

Правда, пираты не слишком-то и горевали по этому поводу. Ясно же, что сокровища надо искать в каменных хоромах!

К утру разведка донесла, что от пожара не пострадали разве что сотни негритянских хижин в пригородах Пьерда-Видас и Маламбо. Но было что грабить, было — огонь не тронул здания Королевской аудиенсии и Бухгалтерии, монастыри Мерседес и Сан-Хосе, особняк де Гусмана и ещё целый ряд богатых домов.

Морган ещё вечером дал приказ не пить вина — дескать, оно отравлено, и послал людей на северный берег, к Сан-Лоренсо-де-Чагрес, с радостной вестью: Панама взята.

Двое суток пираты грабили опустевший город — добыча была знатная! Тем не менее даже юнги понимали — основные богатства уплыли от них на острова Товаго и Тавагилья, Ислас-дель-Рей и Опоке.

В это самое время галеон «Ла-Сантиссима-Тринидад», нагруженный сокровищами, уходил в океан под одним парусом, однако Морган, поглощённый дармовой выпивкой и доступными женщинами, упустил его.

Малость протрезвев, «адмирал пиратов» скомандовал:

— Догнать беглецов, улизнувших на острова, и вытрясти из них всё, до последнего реала!

Пираты и рады стараться. Хоть де Гусман и приказал сжечь все суда, паника не позволила испанцам исполнить повеление. Нашлись и барки, и паруса.

А Морган лично приказал своим людям, отправлявшимся на острова, ни в коем случае не убивать и не насиловать самых красивых женщин. Эти дамы, дескать, понадобятся для выкупа.

И «призовая команда» отправилась трясти несчастных «островитян».

Ах, как же беглецы надеялись, что лихоимцы пограбят Панаму и уйдут, позволив им вернуться на родное пепелище! Увы!

С ужасом и отчаянием они увидали паруса барок, приближавшихся к островам. Это был конец.

Донна Флора, нервно сжимавшая в руках пистолет с серебряными насечками, безропотно отдала своё оружие пиратам, поняв, что не сможет выстрелить в живого человека, даже если тот покусится на её честь и самую жизнь.

— А тебя, красотка, — грубо расхохотался предводитель, капитан Сирл, — мы пока запрём!

Содрогаясь от похотливых взглядов, донна Флора послушно спустилась в подвал, где уже плакали и молились три хорошенькие женщины.

— Что с нами будет? — стонали они наперебой. — Зачем они нас заперли здесь? О Пресвятая Дева Мария, спаси нас и помилуй!

Чувствуя опустошённость и странное равнодушие, Прекрасная Испанка опустилась без сил на бочонок с вином. Поразительно, но своего будущего она ведать не могла — туман скрывал его, как и у каждого смертного, не позволяя спорить с Провидением.

Прислушиваясь к крикам и гоготу, доносившимся с улицы, донна Флора вздрагивала, рисуя себе в воображении разные ужасы и нащупывая рукой маленький острый кинжал: она не выдержит тех терзаний, которым пираты подвергают свои жертвы. Лучше будет умереть от собственной руки…

Сутки спустя красавиц вывели наружу. Пираты, вдоволь накуролесив, возвращались на материк.

Правда, один из лихоимцев, нетвёрдо стоявший на ногах, вдруг возымел желание овладеть донной Флорой прямо на берегу, но путь ему преградил высокий мужчина в чёрном.

— Не трогать! — холодно сказал он, заступив дорогу прелюбодею.

— А если трону? — Пьяная ухмылка обнажила жёлтые зубы.

Ледяной взгляд, брошенный на него, отрезвлял не хуже ведра воды.

— Тогда ты умрёшь.

Охотник до женщин отступил, а заступник приблизился и почтительно поклонился, снимая шляпу перед дамами.

— Есть ли среди вас та, кто зовётся донной Флорой?

— Это я, — робко призналась Прекрасная Испанка.

— Здравствуйте, Шочитль, — сказал заступник с улыбкой.

Девушка сильно вздрогнула.

— К-как? Откуда вы… Я…

— Не узнаёте? Меня зовут капитан Драй. Олег Драй. Или Сухов, как вам будет угодно.

Донна Флора мучительно покраснела.

— Я вас не различала в своих… видениях, — промолвила она. — Вы были для меня как тень…

Посмотрев капитану Драю в глаза, девушка замерла. Этот взгляд… В нём плескалась ирония и печаль. Так не мог смотреть молодой человек, а лишь пожилой, на плечи которого давит груз памяти и опыта жизни.

— Когда вы родились, Шочитль? — негромко спросил Олег.

Флора ощутила, как напрягся её защитник, но впала в недоумение: при чём тут её возраст?

— В одна тысяча шестьсот сорок шестом году от Рождества Христова, — честно призналась она.

Капитан Драй вздрогнул.

— Правда? — пробормотал он.

— Конечно! Олего…

Девушка положила ладонь на сильную руку Драя, и телесный контакт открыл ей много больше, чем она могла уразуметь.

— Вы надеялись узнать у меня путь домой? — прошептала она.

— Да, — глухо ответил Олег.

— Не понимаю… — бормотала Флора. — Какие-то врата…

— Межвременной портал, — вздохнул Драй. — Это через него я попал в ваш мир, в ваше время. Я надеялся, что вы тоже из будущего, как и я.

— Из будущего?! — изумилась девушка. — Но… Разве можно путешествовать во времени?

— Я же смог, — усмехнулся Олег.

— А-а! Так вот почему я не видела вашего лица! Вы же не отсюда, вас не было среди живущих здесь! И я не могу предсказать ваше будущее. Постойте…

Она провела пальцами по мужской руке, словно ища жилку.

— Я вижу скалу у берега, похожую на опрокинутую чашку…

— Это и есть портал, — равнодушно проговорил Сухов, как экскурсовод, которому до смерти надоели посетители музея. — Такой ход между разными временами.

— Да? А ведь я видела эту скалу, когда наш корабль шёл из Испании в Веракрус. Над нею или в ней самой плавало такое красивое радужное сияние… Я такое видела чуть позже, на берегу, что за островом Косумель…

— Пирамида?

— Да-да! Древняя пирамида майя, и там тоже вилась, текла эта вот радужная лента. Никто её не видел, только я одна. А впервые что-то подобное я заметила ещё на Варварском берегу…

— Как? — вежливо удивился Олег. — В краю берберов?

— Да! Моя мать умерла, когда мне было десять лет, и отец мой, Мигель Состенес, отправился в Новый Свет, дабы утолить грусть и добыть средств, а я была отдана в монастырь в Неаполе, где и пробыла до шестнадцати лет. Когда отец прибыл за мной, мать настоятельница рада была избавиться от меня. Она шёпотом поведала отцу, что дочь его — ведьма. Я видела то, что было невидимо, распознавала людскую суть, находила воров, могла даже вылечить болезнь наложением рук! Правда-правда! Игуменья была доброй и ничего не сообщила обо мне инквизиторам, но отца предупредила…

Мы сели на корабль с другими искателями счастья и отбыли. Буря застала нас и носила по морю, пока не утихла, а мы не оказались южнее Балеарских островов — как раз на пути у берберских пиратов. Они захватили наш корабль и привели в свой порт. Нас не трогали, почти не били — берегли, чтобы продать на невольничьем рынке, а девственницы стоят дороже…

И вот, когда нас повели через пустыню, мы и прошли мимо очень старой, полуразрушенной крепости, где витало то самое радужное сияние, очень яркое. Уже был вечер, и следовало искать стоянку, но берберы обошли крепость стороной. А когда я спросила почему, один из них, одноглазый, сказал, что в крепости живут страшные ифриты, и всякий правоверный, попадая за её стены, становится их добычей. Одноглазому было скучно, и он рассказал, что по ночам в крепости бывает виден свет — это открываются врата. Всякий смертный, кто шагнёт за их порог, пропадает. И горе тому, кто повстречает человека, вышедшего из врат! Ибо оттуда являются только шайтаны… черти, по-нашему. Одноглазый называл некоторых из этих «шайтанов», которые были очень похожи на людей, а принесли берберам много горя. Какой-то «Цэ-рэ-ушник Боб», «Белый офицер», чей флот «проржавел в Бизерте», хотя, как корабли могут ржаветь?

— Понятно… — затянул Олег, понемногу оживая, увлекаясь новой надеждой. — Значит, и мне туда, на Варварский берег… Чем я не шайтан? А как же вы освободились?

— Это всё мой отец, — с гордостью сказала Флора. — Он убил троих конвоиров, и мы смогли бежать на верблюдах. А на берегу отбили трофейную галеру и вышли в море. Берберы бросились в погоню, и не миновать нам беды, но тут показался французский фрегат. Так мы и спаслись. Во второй раз мы с отцом отплывали уже из Кадиса, а в Веракрусе отца похоронили… Где-то лет через пять мы с тётей Эстерситой решили, что лучше всего будет, если я отправлюсь в Панаму, к дальним родственникам. Но мне опять не повезло — на корабль, который вёз меня и других на юг, напали индейцы. Судно они сожгли, а пленников увели с собой. Так я увидала ту самую пирамиду, а потом чуть не стала наложницей противного, гадкого касика.

— Кан Балам Икналя? — проявил Олег осведомлённость.

— Да! Ты знаешь его?

— Надо же было исполнить твоё пророчество, — улыбнулся Драй.

— Так он мёртв?

— Мертвее не бывает.

— Фу-у… Это плохо, когда радуешься смерти, но я рада! Меня держали взаперти, и я каждую ночь видела то, что стрясётся скоро или гораздо поздней. И тебя… И вас я тоже видела. Я всё тогда высказала касику, много больше, чем надо было, и он решил избавиться от тебя. От вас…

— «От тебя» звучало куда приятней, — улыбнулся Олег.

— Да? — покраснела Флора. — Просто… Я настолько привыкла к тому, что есть такой капитан Драй, что… Я даже скучала по нему, хоть и не видела никогда воочию. Разве так бывает?

— Ну случилось же, — мягко сказал Сухов.

— Да-а… А потом я бежала, и… и всё. Когда я добралась до Панамы, то не стала обращаться к родне, а поселилась в доме одного купца, внушив ему, что я его жена. Он носил ту же фамилию, что и я, был старый, постоянно пропадал в Перу и ничего не мог, только гордился своею супругой…

— Я бы тоже гордился.

Девушка заалела.

— Вот и вся моя жизнь, — вздохнула она, отнимая руку.

Олег задержал её пальчики в своей пятерне.

— Не бойся ничего, — сказал он негромко, — я буду рядом.

В Панаме повторилось то же, что было на островах, — донну Флору заперли в комнате на втором этаже губернаторского дворца.

На третьи сутки после нашествия туда заглянула мулатка из прислуги, доставившая большой серебряный поднос, уставленный кушаньями и питьём.

— Адмирал посылает всё это вам, — белозубо улыбнулась мулатка.

Едва дверь закрылась за служанкой, как сеньора Состенес набросилась на еду — два дня ни крошки во рту.

Отобедав, девушка подошла к окну. Бежать не имело смысла — ей открывался сад с дорожками, подстриженными кустами, бассейном с черепахами и фонтаном, и весь этот маленький парадиз огораживался высоченной стеной, вдоль которой прогуливались вооружённые пираты. Дорога отрезана.

Вспомнив Олега, Флора ощутила непривычное волнение, отогнавшее даже мучивший её страх. «Он рядом, — напомнила себе девушка, — он рядом!»

Прошёл долгий день, минула ночь. Ближе к полудню пленницу навестил сам «адмирал пиратов» — невысокий, широколицый, Морган хорошо говорил по-испански.

Поклонившись, он снял шляпу и сделал шаг навстречу.

Девушка отступила, торопливо убеждая пирата:

— Не делайте этого! У вас дома осталась жена… Не надо!

Морган побурел.

— Донна Флора… — еле выговорил он, приближаясь ещё на шаг.

Девушка выхватила кинжал и приставила его к левой груди.

— Лучше я умру!

— Господи Иисусе! — простонал «адмирал пиратов» и рявкнул: — Нет!

Круто развернувшись, он направился к двери, за которой стоял Олег.

— Капитан, — буркнул Морган, — доставите сеньору куда она скажет.

Драй кивнул, отходя в сторону и пропуская адмирала.

— Постойте, — сказал он.

— Чего ещё? — сморщился Генри.

— Донна Флора, откройте сеньору Моргану его будущее.

Адмирал вздрогнул и стремительно обернулся к девушке.

— Да! — выпалил он. — Да! Да!

Прекрасная Испанка прижала руки к груди, словно собираясь с силами, и заговорила:

— Адмирал… Я чувствую, что вы не пропащий человек, как многие из тех, кто у вас под началом… Вот только… А нужно ли вам знать, что произойдёт с вами в грядущем?

— Я мечтал об этом, сеньора, — вырвалось у Моргана, — мечтал с тех самых пор, как прочёл ваше письмо, адресованное Старику!

— Старику?

— Мансфелту! Эдварту Мансфелту! Все звали его Стариком.

— Ах, вот оно что. Хорошо, адмирал…

Генри застыл и даже дышать перестал.

— На Ямайке вас встретят как героя, — продолжила сеньора Состенес, — но тучи сгущаются… Испанский посол Молина будет брызгать слюной, требуя от короля Англии наказать виновных и угрожая войной. Вместе с губернатором вас вызовут в метрополию, «дабы держать ответ за оскорбления, нанесённые королю и престижу его короны». Вы подниметесь на борт корабля «Уэлкам» и сойдёте с него в Лондоне, где вас предадут суду. Все будут думать, что вы окончите свои дни на виселице, тем более что ваш секретарь Джон Пик покажет под присягой, будто вы знали о заключении мира между Испанией и Англией до того, как напали на Панаму, но королевский суд окажется весьма милостив.

Вас выпустят под честное слово на свободу, и вы три года проживёте в Лондоне, где будете пользоваться большим успехом. А после судьи вынесут вердикт: «Виновность не доказана». И вы отправитесь обратно на Ямайку в должности вице-губернатора.

Пиратству в Карибском море потихоньку приходит конец, адмирал, вскоре наступит момент, когда среди морских разбойников останутся исключительно враги человечества, и любой из флотов, Испании ли, Англии или Франции, будет вправе вздёрнуть таких на рее. Новый губернатор Ямайки, лорд Воэн, в 1676 году станет жаловаться правительству на то, что вы, мистер Морган, «восхваляете капёрство», мешая ему сократить число флибустьеров. Весной 1678-го лорд, не сумев добиться своих антипиратских целей, убудет в Англию, и вы до самого лета будете исполнять обязанности губернатора. Летом король пришлёт графа Карлайла, он займёт должность вашего непосредственного начальника, и вы с ним быстро подружитесь, поскольку граф и сам поддерживает пиратов.

Два года спустя граф покинет Ямайку, и вы снова будете единолично править островом, вплоть до 1680 года, когда пришлют Томаса Линча, преемника графа Карлайла. Вот с ним у вас будет вражда — Линч снимет вас с должности вице-губернатора. Вашего кузена Чарльза Моргана отстранят от командования фортами Порт-Ройала, а друг ваш, Роджер Эллетсон, потеряет хлебное место судьи. Когда Линч умрёт в 1684-м, то новый губернатор Ямайки, сэр Кристофер Монк, второй герцог Альбемарль, вернёт в Совет Ямайки и вас, адмирал, и Эллетсона… Продолжать?

Морган смертельно побледнел.

— Да! — выдохнул он.

— 25 августа 1688 года вы умрёте, адмирал, в чине вице-губернатора. Со всеми почестями вас похоронят в церкви Святой Екатерины. А четыре года спустя землетрясение разрушит Порт-Ройал, и гигантские волны смоют ваш прах в море…

— Вот и славно… — прошептал адмирал.

Встряхнувшись, он светло улыбнулся. Склонившись, поцеловал донне Флоре руку, и сказал:

— Я узнал всё, что хотел, прекрасная сеньора, и теперь спокоен. В душе моей установилось равновесие — я знаю, сколько мне осталось, мне известны имена моих друзей и моих недоброжелателей. Кажется, я догадываюсь, о чём вы думаете, Драй. Как же это, мол, знать дату своих похорон! Вы полагаете за лучшее быть в неведении, строить планы, бояться — а вдруг скоропостижно скончаешься? А я устал бояться. Теперь я точно знаю, когда меня приберёт Господь, и осталось мне немало. Прощайте, сеньора, и — благодарю вас!

— Адмирал Морган, капитан Драй, — несколько смущённо заговорила девушка, переводя взгляд с одного на другого. — Я хочу покинуть эти места и уехать в Европу.

Генри посмотрел на Олега.

— Я тоже, — кивнул Сухов.

— Из Сан-Лоренсо сообщают, — сказал Морган, — что задержали испанский флейт, гружённый продовольствием. Я дарю его вам, капитан, за верную службу. Берите свою команду или наймите новую и отплывайте. Проводите сеньору туда, куда она скажет.

— Слушаюсь, адмирал, — улыбнулся Драй.

Генри кивнул и энергично зашагал вон. Олег и Флора смотрели ему вслед.

— Куда ты хочешь направиться? — спросила девушка. — И что делать?

Сухов пожал плечами.

— Хорошо бы сразу к берберам, да не выйдет — сила у них великая. Отправлюсь для начала в Париж, представлюсь королю. Выражу горячее желание послужить его величеству на поприще борьбы с пиратами Варварского берега… А там видно будет.

— Я с тобой! — Флора покраснела. — Я знаю, что ты женат, но… у меня не осталось в этом мире человека более близкого мне, чем ты.

Олег бережно обнял девушку за плечи, и та доверчиво к нему прижалась.

— Всё будет хорошо, Шочитль. Вот увидишь.

14 февраля пираты покидали разграбленную и порушенную Панаму. Они вели за собой сто пятьдесят мулов, гружённых серебром и золотом, — более пятисот тысяч песо!

А всего несколько дней спустя после их ухода к берегам Панамы пристали восемнадцать кораблей, посланных вице-королём Перу. Поздно.

Сухов «сделал ход конём» — увёл табун лошадей вместе с испанскими сёдлами и прочим. Выйдя к своим людям, он сказал:

— Наш адмирал даёт мне флейт, отобранный у испанцев в Сан-Лоренсо-де-Чагрес. На нём я отплываю во Францию, дабы сопроводить сеньору Состенес и послужить королю Людовику — хочу дать жару пиратам-берберам. Галиот и баркалона остаются здесь. Кто пойдёт со мной к французским берегам — милости просим на борт «Ретвизана», так я окрестил флейт. Кто решит попытать счастья у берегов Испанского Мэйна — поднимайте паруса на «Ундине» и «Пилар». Я никого не тороплю с ответом, решите, как быть, в устье Чагрес. Так что — по коням и марш, марш!

Несколько дней спустя суховская команда, ведя в поводу запасных лошадей и вьючных с добычей, добралась до крепости Сан-Лоренсо.

Пока корсары делились впечатлениями, Олег поднялся на борт флейта «Сан-Педро» и велел местным работягам из деревни Чагрес сбить старое название и выложить новое.

Ещё до наступления сумерек на корме корабля засияло золотом: «РЕТВИЗАН».

Проводив измученную поездкой Флору в её каюту, Сухов завалился спать в капитанской. А утром, когда он вышел при полном параде на палубу, его приветствовала «сборная» команда «Пилар» и «Ундины» почти в полном составе.

Айюр и Голова, Бастиан и Илайджа, Ташкаль и Тлачтли, Джимми Кид и Винченцо, и ещё, и ещё… Даже чернокожий Прадо сиял улыбкой, заняв своё место в строю.

— Спасибо, мужики, — серьёзно сказал Сухов. Подняв глаза к верхушкам мачт, на которых развевались французские стяги, он скомандовал: — Отдать швартовы!

Матросы забегали, затопали сапогами, исполняя приказание.

— Поднять паруса!

Лёгкий бриз потянул флейт от причала, уводя его в сторону севера. Туда лежит его дорога — между Юкатаном и Кубой, огибая Флориду, в открытый океан, в порт Рошфор.

Олег взошёл по трапу на шканцы, поглядел на уплывавшие назад берега обобранной Панамы.

Перевёл взгляд на нежное личико Флоры, вышедшей подышать, и улыбнулся. Всё будет хорошо!

Придерживая левой рукой палаш, правой он схватился за резной поручень. Как там пел Витька Акимов?..

…И, взойдя на трепещущий мостик,

Вспоминает покинутый порт,

Отряхая ударами трости

Клочья пены с высоких ботфорт.

Или, бунт на борту обнаружив,

Из-за пояса рвёт пистолет,

Так, что золото сыплется с кружев,

С розоватых брабантских манжет!

…Разве трусам даны эти руки?

Этот острый, уверенный взгляд,

Что умеет на вражьи фелуки

Неожиданно бросить фрегат?..

Будет тебе и фрегат, и фелуки, пообещал себе Сухов.

И королевской милостью тебя не обделят, и женской лаской.

И врагов ты себе наживёшь, и друзья за тебя горой встанут, и однажды ты шагнёшь из прошлого в будущее, домой. Всё у тебя будет как у людей…

Примечания

1

«Исчезающее» — так переводится название Шибальба. Майя полагали, что в этом мире мёртвых их ждут пытки, посредством которых владыки Шибальбы разлучали души с телами.

2

Высший титул для женщины, не имевшей отношения к семье базилевса — императора Ромейской империи, более известной как Византийская.

3

С испанского — «завтра».

4

Галиот — двухмачтовое судно со скруглёнными носом и кормой, с мощным килем и массивными штевнями. Несло прямые паруса на передней мачте и косые — на короткой бизани.

5

Московией в XVII веке называли Россию.

6

Шканцы, или квартердек, — палуба в кормовой части корабля, на один уровень выше шкафута (средней части палубы от фок-мачты до грот-мачты), где обычно находился капитан или вахтенные офицеры и где устанавливался компас.

7

Новая Гранада — испанская колония в Южной Америке.

8

Варварский берег — побережье Марокко, Алжира и Туниса, облюбованное берберийскими пиратами. Древнеримское понятие «варвар» вначале имело отношение именно к берберам.

9

Флибустьер — это французский вариант голландского понятия «vrijbuiter», то есть «вольный добытчик». То же значение имело английское слов «freebooter». В английских же документах той эпохи флибустьеры Ямайки именовались «приватирами» (privateers — «частники») или «буканирами» (buccaneers — буканьеры).

10

В такие чины вышел, к примеру, знаменитый корсар Генри Морган или Франсуа Олонец (Олонэ). Впрочем, это не было обычным возведением в звание — сами пираты выбирали генерала, а губернатор (Ямайки или Тортуги) лишь утверждал мнение «народных масс».

11

Реаль-Алькасар-де-Мадрид — резиденция испанских королей того времени.

12

Флейт — трёхмачтовый корабль, основное плавсредство XVII века. На нём впервые использовались составные мачты (со стеньгами) и штурвалы. Первый фрегат был спущен на воду в Англии, в начале сороковых годов XVII века. Этот трёхмачтовый парусник можно рассматривать как «апгрейд» флейта — фрегат был и больше, и мощнее, уступая только линейным кораблям (ships-of-the-line). В британском флоте фрегаты соответствовали кораблям 5-го и 6-го ранга (линкоры — от 4-го и выше). На малых фрегатах 6-го ранга имелась всего одна батарейная палуба с 25–28 орудиями. На кораблях 5-го ранга таких палуб было две — закрытая и открытая, всего — до 44 пушек.

13

Франсуа Олонэ (Олонец) получил своё прозвище по названию городка Ле-Сабль-д’Олони, откуда был родом.

14

Чоконены — группа племени чирикауа, принадлежащего к народу апачей. Проживали в горах Сьерра-Мадре (центральная Мексика), в Соноре и т. д.

15

Реальные лица.

16

Флибот — малый флейт, водоизмещением до 100 тонн.

17

Данные истории основаны на событиях, описанных в работах В. Губарева, Ж. Блона и др.

18

Текст цитируется по книге В. Губарева «Пираты острова Тортуга» (со ссылкой на Алека Во).

19

Город с названием Санта-Мария-де-Пуэрто-дель-Принсипе был одним из первых, возведённых испанцами на Кубе. И прилегал к бухте Санта-Мария. Потом, задолго до описываемых событий, был перенесён (из-за нападений пиратов) на 30 миль от моря. Современный Камагуэй.

20

Даты в документах того времени весьма и весьма разнятся. К примеру, по одной из версий, Олонэ погиб в начале осени 1668 года. Но вот Ж. Блон утверждает, что произошло это аж в 1671 году, и в другом месте — на островке близ Картахены. Утверждается также, что в свой последний поход Олонэ вышел мая 1667 года.

Именно поэтому автор, пользуясь несогласованностью привязок ко времени, как бы уплотняет череду событий.

21

Вице-королевство Перу было частью Испанской империи, охватывавшей практически всю Южную Америку, за исключением её восточной части (Бразилии). Новая Испания занимала всю нынешнюю Центральную Америку, Мексику, Калифорнию, Техас, Флориду, Кубу и пр.

22

Этот последний оплот майя (города Тайясаль (Та-Ица), Сакпетен и Эйшекиль) был завоёван испанцами лишь в 1697 году. Тогда же всё его население совершило коллективное самоубийство — утопилось в озере.

23

Около 9,15 м.

24

С испанского: «Иисусе, это настоящие дьяволы!»

25

По поверьям майя, женщина-призрак. Отдаваясь мужчинам, она сводила их с ума.

26

Майя верили, что в человеке сокрыто несколько душ.

27

Год начинается на юге, его покровитель — Жёлтый зверь, его ноша — бог огня, его доля — обилие зерна… Год начинается на востоке, его знамение — Красный зверь, это время копий, время ягуаров, его ноша — засуха… Год начинается на западе, его покровитель — Чёрный зверь, его ноша — владыка черепов, отмечен смертью год…

28

Использована информация из работ В. Губарева, Ж. Блона, Эксвемелина и др.

29

Нынче — Аруба.

30

Vae victis (лат.) — горе побеждённым.

31

Бакштаг — направление ветра сзади-сбоку. Галфинд — в полветра; ветер, дующий строго сбоку, перпендикулярно курсу судна.

32

Может показаться, что подобная глупость хороша лишь для голливудских блокбастеров, но, если верить историческим источникам, именно так всё и было.

33

Луиза де Лавальер слегка прихрамывала.

34

Лансерос — испанские гренадёры, имевшие опыт в войнах с индейцами. Гачупины — прозвище испанцев, переселившихся в колонии.

35

Вообще-то, словечко «kid» означало «козлёнок», но постепенно приняло иное значение — «малыш», «дитя».

36

При написании этой главы были использованы материалы В. Губарева, Ж. Блона, А. Эксвемелина и др.

Content

Валерий Большаков
ПИРАТ

Глава первая, в которой Олегу Сухову снится вещий сон

Глава вторая в которой Олег приступает к водным процедурам

Глава третья, в которой Сухов заводит полезные знакомства

Глава четвертая, в которой Олег получает письмо

Глава пятая в которой пираты совершают «подвиги», а Олег поступает по-своему

Глава шестая в которой Олег испытывает все радости прогулок по сельве

Глава седьмая, в которой Олег идёт в гости

Глава восьмая, в которой Олег испытывает гамму чувств

Глава девятая, в которой Олег встречает привидение

Глава десятая, в которой Олег попадает в безвыходное положение

Глава одиннадцатая, в которой Олег балуется со спичками

Глава двенадцатая, в которой Олег увлекается археологией

Глава тринадцатая, в которой Олег играет в баскетбол

Глава четырнадцатая, в которой Олег садится на диету

Глава пятнадцатая, в которой Олег провожает даму

Примечания