Виктор Дьяков

МЕТАМОРФОЗА

рассказ

1

Зыков проснулся с головной болью. Она не отпускала его уже несколько недель, растекаясь от затылка, медленно заволакивая виски и лоб. Он начал с ней свыкаться: боль существовала как бы параллельно его сознанию, совсем не мешая думать. Только вот думы всё больше рождались тягостные, обращённые в прошлое — обычное самокопание нездорового человека, разменявшего шестой десяток лет.

Заглянув в комнату сына, Зыков убедился, что Алексей так и не приходил ночевать. К этому он тоже уже привык и потому излишнего волнения не испытал, если не считать, что голова отреагировала едва ощутимым выбросом ноющей лавы в направлении правого виска.

Звонок телефона застал его в ванной. Наскоро вытершись, он взял трубку и услышал нарочито подобострастный голос Кузькина:

— Доброе утро Николай Семёнович, как спали, как самочувствие?

Холодная вода не принесла облегчения, и Зыков не смог изобразить бодрость:

— Да так, неважно.

— Что такое, заболели!? — в голосе компаньона проскользнула подспудная радость.

— Да есть немножко, — уклончиво ответил Зыков.

— Ну, так мне за вами заезжать? — теперь в голосе Кузькина чувствовалось и беспокойство.

«Боится сучёнок, что самому с работягами объясняться придётся», — без злости, равнодушно подумал Зыков, а в трубку сказал:

— Заезжай конечно, как вчера решили так и будет. Меня на завод подбросишь, а сам в банк.

— Ну, тогда лады, через двадцать минут я у вас, — ответил Кузькин, тоном подтверждая догадку шефа.

Кузькин опаздывал. Зыков в плаще, зябко ежась от порывов пронизывающего осеннего ветра, прохаживался возле своего подъезда, в надежде проветриться и взбодриться. Под ногами хлюпала грязная жижа, а в воздухе ощущался кисловатый привкус очередной порции отравы, втихаря выброшенной под утро в атмосферу на каком-то из близлежащих предприятий. Зыков взглянул на свой «Роллекс», пожалуй, единственной вещи, по которой в данный момент его можно было причислить к категории «новых русских». Кроме времени часы выдали информацию, что сегодня 29 сентября 1998 года, вторник. Всё способствовало безрадостному умозаключению: «вот и ещё одна осень… осень жизни».

Звук клаксона прервал размышления. «Форд» Кузькина выруливал по полоске асфальта незанятой «ракушками» и, стоящими прямо под открытым небом легковушками отечественного производства. Кузькин не только сигнализировал шефу о прибытии, но и привлекал внимание жителей окрестных пятиэтажек-хрущёвок, владельцев этих презренных «москвичей» и «жигулей» — смотрите, завидуйте … О своём «форде» Кузькин заботился, как о любимом дитя, чтобы не дай бог, никто не заподозрил, что его иномарка далеко не первой свежести, и приобретена с рук всего за пять тысяч долларов. То есть, чтобы никто не догадался, что он не такой уж «крутой» бизнесмен.

Зыков с иронией относился к тридцатичетырехлетнему заместителю, он давно уже «просчитал» этого навязанного ему в компаньоны мелкого жулика, который без посторонней помощи не пошёл бы дальше завсклада. Отлично осознавал Зыков и то, что свое настоящее, а не нынешнее, в большей степени бутафорское, обогащение Кузькин связывает с занятием его директорского кресла. «А ведь у него не так уж мало шансов», — эта мысль в последнее время нередко посещала Зыкова, реально оценивавшего состояние своего здоровья, подорванного ещё в «местах не столь отдалённых», катастрофически уменьшившуюся работоспособность, периодические «выключения»… Зыков, по натуре сугубо семейный человек, фактически не имел семьи: жена давно умерла, а сын только портил отцу кровь. Ох, как надеялся Кузькин на все эти «положительные» факторы, хоть и понимал, что пятьдесят два это ещё не возраст для потенциального покойника, но так ему хотелось поскорее сменить потрёпанный «форд» на новый «мерс».

В машине Кузькин не смог отказать себе в удовольствии ещё раз поинтересоваться самочувствием шефа, но тот в ответ лишь неопределённо махнул рукой. На Шоссе Энтузиастов несмотря на ранний час настоящее половодье транспорта. Чад от выхлопных труб повис едва видимым на фоне пасмурного утра серовато-прозрачным смогом. Трепетно относящийся к своему здоровью Кузькин, демонстративно поморщился и поднял стекло со своей стороны, как бы предлагая то же проделать и шефу. Но Зыков, будто ничего не видел и не ощущал. Даже когда свернули с грохочущей магистрали на относительно спокойную улицу и остановились у завода, он продолжал сидеть с отсутствующим видом.

— Приехали, Николай Семёнович, — Кузькин подхалимски осторожно сделал попытку вернуть шефа в реальность.

Зыкову понадобилось время, чтобы уяснить эти слова, хотя он мог… Он мог без видимых усилий, перемножать в уме четырёхзначные числа, держать в памяти огромное количество информации: фактов, имён, дат, цифр, содержание целых документов… Около полуминуты Зыков осознавал слова Кузькина, потом молча открыл дверцу, намереваясь идти к проходной.

— Ну, так я в банк? — спросил Кузькин, видимо желая уточнить степень «съезда крыши» у Генерального.

Зыков вновь несколько секунд «переваривал» вопрос, а потом утвердительно кивнул:

— Давай, если что звони мне по мобильнику.

Опытный завод при оборонном НИИ, где ООО «ЦВЕТМЕТ» арендовало производственные мощности, переживал обычные для постсоветского периода трудности — он фактически не работал и существовал в основном за счёт сдачи оборудования и помещений в аренду. Генерального директора ООО встречал завпроизводством Рябушкин, сорокапятилетний инженер-металлург, ранее трудившийся здесь же на отливке особо прочных сплавов для всевозможных мирных и военных ракет. Сейчас в печах выплавляли алюминиевые десятикилограммовые бруски, пользующиеся спросом в первую очередь на зарубежном рынке.

— Здравствуйте Николай Семёнович, — невысокий Рябушкин снизу вверх пытливо смотрел Зыкову в глаза, надеясь предугадать, с чем пожаловал директор, разрешит ли нависшие как тяжёлые сосульки, грозящие раздавить фирму проблемы: зарплаты, сырья, арендных платежей. Но лицо Зыкова было непроницаемо. Ответив на рукопожатие, он молча проследовал в цех.

Не будучи металлургом, Зыков за шесть лет директорства обрёл способность чувствовать этот цех, становой хребет его небольшой фирмы, которая в свою очередь являлась дочерней, входящей в более крупную корпорацию, возглавляемую давним другом Зыкова Владимиром Михайловичем Кудряшовым. Ещё два месяца назад цех «звучал» по-иному. Мерный гул пламени в печах накладывался на шум работающей электротали, снующих автокаров, перевозящих на поддонах «поленницы» алюминиевых брусков. Сюда же вплетались голоса: громкие командные Рябушкина и бригадиров, менее звучные рабочих. Сейчас чуткое ухо Зыкова сразу определило перемену: гул пламени в печах уже ни на что не накладывался. Рабочие, собравшиеся у дверей склада и что-то обсуждавшие, тут же стали торопливо расходиться, увидев директора.

Зыков и семенивший рядом Рябушкин, не останавливаясь пересекли цех и вошли на склад. Здесь «поленницы» серебристых болванок занимали более половины обширного помещения. Они были обвязаны стальной проволокой и приготовлены к отправке.

— Где экспортная партия? — вопрос Зыкова адресовался завскладу, который пересчитывал бруски в «вязанках».

— Вот Николай Семёнович, еще вчера приготовили, — длинный худой кладовщик в синем халате указал на «поленницы», стоявшие отдельно и увязанные в отличие от прочих проволокой без жёлтого коррозийного налёта.

— Завтра на десять часов заказаны машины. До обеда надо успеть погрузить и отправить.

Зыков уже оправился от утренней меланхолии и предстал перед подчинёнными в своём обычном рабочем состоянии. Он неосознанно оттягивал то, чего, тем не менее, избежать было невозможно. Постояв, он вздохнул и негромко распорядился, обращаясь к Рябушкину:

— Собери людей.

Давно ожидавший именно этой команды, завпроизводством кивнул и пошёл в цех. Уже не первый день по заводу ходили слухи, что зыковскую фирму ждёт неминуемый крах. А раз так, то те, кто, польстившись на относительно высокие заработки, перебежали из НИИ в «ЦВЕТМЕТ» теперь должны униженно проситься назад… получать 300 рублей с трёх — четырёхмесячной задержкой. В фирме насчитывалось таких три десятка человек. Зыков платил им 1,5–2,5 тысячи в месяц. Причём зарплату до августа ни разу не задерживали.

Во внутреннем кармане Зыкова запищал «мобильник». Звонил Кудряшов:

— Коля привет. Ты почему вчера на мои звонки не отвечал? Где ты сейчас?

— В цеху, — обходя вопрос о вчерашнем, ответил Зыков.

— Как там у тебя обстановка?

— Хреново, сейчас с работягами объясняться буду.

— Ясно. Значит, твой дармоед Кузькин так и не достал деньги на зарплату?

— Не мой Володя, а твой. Не я его себе в компаньоны приглашал! — уколол Зыков друга за шестилетней давности компромисс, на который пошёл Кудряшов, пристроив вторым человеком в «ЦВЕТМЕТ» этого нагловатенького молодого человека со стороны, зятя какого-то таможенного чина. Взглянув на прислушивающегося к разговору кладовщика, Зыков отошёл подальше и заговорил тише. — Ну, кто ему сейчас под честное слово деньги даст? Будто сам не знаешь, какая обстановка. Всё же стоит, вся цепочка, сплошные неплатежи.

— Ты мне обстановку не объясняй, я не того боюсь. Мне не нравится твоё отношение к делу в последнее время. Я понимаю у тебя проблемы с Алексеем, но сейчас не время хандрить. Соберись Коля, кризис на дворе, мы должны сейчас из кожи лезть…

— И что ты предлагаешь? — резко перебил Зыков и сделал знак подошедшему Рябушкину, чтобы тот обождал, пока он кончит разговор.

— Коля ты отлично знаешь, что я предлагаю. Съезди сам в банк, поговори. Кто такой ты и кто такой Кузькин.

— Он финансовый директор. Это его работа, пусть ездит.

— Всё так Коля, но сейчас не время в позу становиться. Производство надо спасать. Вон вчера у Прохорова, что-то вроде бунта случилось. Его самого за грудки трясли, зарплату требовали. Ты что, того же хочешь!? — в голосе Кудряшова ощущалось нешуточное беспокойство.

— Да ну, неужто, месяц без зарплаты и сразу за грудки? — недоверчиво переспросил Зыков, ничуть, впрочем, не озаботясь, даже заулыбавшись.

— Он, конечно, сам дурак, набрал чёрти кого, но дело-то в том, что у него сейчас всё встало. Я боюсь как бы и у тебя… Съезди Коля сам в банк, — почти умолял Кудряшов.

— Ладно, Володя не паникуй раньше времени, — некоторая растерянность Кудряшова, напротив, как бы добавила уверенности Зыкову. — Пока поставщики бастуют, на мелких партиях сырья перебиваться будем. Я уже снабженцев разослал, чего-нибудь найдут, не в лесу, в Москве живём. И насчёт зарплаты не дрейфь. Своих я уговорю подождать. Думаю, меня за грудки не возьмут.

— Ну, как знаешь, — беспокойно вздохнула напоследок трубка.

Казалось, за тридцать с лишком лет голос Кудряшова совсем не изменился. В трубке он звучал также как и тогда, когда Зыков впервые его услышал, на общем собрании первокурсников только что поступивших в престижный московский экономический ВУЗ. Володя приходился сыном крупной номенклатурной шишки. Знакомством и дружбой с Кудряшовым Зыков был обязан своим недюжинным математическим способностям. Тот сразу выделил из немногочисленной среды робких провинциалов этого скромно одетого, говорящего с волжским «оканием» парня и использовал все годы учёбы, прежде всего как ходячую ЭВМ.

Благодаря дружбе с мажором немало благ предназначенных Володе перепало и Коле. Хоть и с красным дипломом окончил он институт, но быть бы ему где-нибудь в заштате рядовым, а потом старшим экономистом, написать годам к 35-ти кандидатскую, если повезёт попасть на преподавательскую работу, опять же в дыре, и годам к 50-ти защитить докторскую — максимум возможного для способного, но без связей советского человека. Однако у Зыкова получилось по-другому. Кудряшов с синим дипломом стал для него мощным буксиром — они вместе распределились в Москве, сначала НИИ, потом ГОСПЛАН…

2

Не смотрелся Зыков «новым русским». Молва рисовала отечественного нувориша обязательно молодым человеком, говорящим с уголовным «акцентом». Но большинство предпринимателей в первые постсоветские годы вышло из опытных хозяйственников. И внешность у Зыкова была самая «хозяйственная»: рост выше среднего, почти квадратный, но не мощный, а рыхлый, с выпирающим животом, с глубокими залысинами, обнажавшими высокий лоб, не благородный «сократовский», а скорее мыслителя сельского масштаба. Одет он в дорогой, но мятый, давно нуждающийся в чистке плащ, из под которого двумя неприглядными серыми столбами, без признаков глажки, ниспадали на нечищенные ботинки брюки. Вид солидного, но совершенно не следящего за собой вдовца, давал основания для рабочих называть Зыкова не иначе как «мешок с трухой», или ещё похуже. Впрочем, сейчас им было не до внешности их «горячо любимого» хозяина. Они с нескрываемой тревогой ждали оглашения судьбы фирмы, их собственной судьбы.

Зыков спокойно вышел к стоявшим полукругом рабочим. Он никогда не опасался их, возможно потому, что не являлся потомственным руководителем и детство провёл в бараках рабочего посёлка — он знал этот социальный тип не понаслышке и не по учебникам. Кузькин, панически боявшийся общаться с рабочими, не раз жаловался шефу, что покрывается холодным потом, когда заходит в цех — ему казалось, что те только и ждут момента, чтобы столкнуть его прямо в плавильную печь. Зыков лишь посмеивался, отлично понимая, почему работяги стоящие смену у горячих печей, дышащие всякой отравой, с руками в мазуте, ржавчине и порезах ненавидят этого хлыща, высокомерного, лощёного, с холёными руками, одетого как денди… молодого. Особенно унизительно, когда тобой немолодым командует молодой, этакий хваткий, самоуверенный, преуспевающий в новой жизни. Прохоров, директор такой же дочерней фирмы, которому явно завидовал Кузькин, тоже был молодой да ранний. В этом видел Зыков одну из причин инцидента, о котором ему сообщил Кудряшов по телефону. А Зыков уже не молод, и этим сорока и пятидесятилетним рабочим не так зазорно терпеть его нытьё, выполнять распоряжения. Его матерную ругань воспринимали куда спокойнее, чем молчаливо-высокомерное дефилирование по цеху Кузькина.

Зыков начал говорить, лишь слегка повысив голос, как раз настолько, чтобы перекрыть гул печей и производственный шум, доносившийся из соседнего цеха, арендуемого фирмой по ремонту легковых автомобилей. Рабочие стояли рядом, «взяв» директора в живое полукольцо.

— Ни для кого из вас не секрет, что после семнадцатого августа вся наша экономика вступила в полосу кризиса, который, судя по всему, углубляется, — Зыков остановился, понимая, что начал со слишком общих фраз и надо бы говорить попроще. — В общем, мужики, дело дрянь. Банки прекратили выплаты по счетам, возник дефицит наличности и организации, которым мы поставляли металл, не могут с нами за него расплатиться, ну а мы, естественно, с вами и с поставщиками. Всё застопорилось и когда эта пробка рассосётся неясно, но в ближайшее время улучшения ожидать не приходится. — Зыков обвёл взглядом слушателей: хмурые, нездорового цвета лица людей по много лет проработавших на вредном литейном производстве…

Но Зыков знал и другое. В советские времена на этом сверхсекретном заводе эти же рабочие и НТРовцы, работая над щедро финансируемыми проектами «оборонки» и «космоса», «заколачивали» по пятьсот — восемьсот рублей в месяц, на уровне академиков и генералов, при средней зарплате в стране стопятьдесят — двести. Они смолоду избалованы непомерно высокими для рядовых рабочих и служащих заработками. Зыков на том и строил свой расчёт: они не должны стремиться назад, в НИИ на нищенскую зарплату и тем более вообще остаться без работы, они должны во что бы то ни стало цепляться за его фирму. Потому, обведя взглядом этих, некогда сверхпривилегированных советских рабочих, Зыков заговорил жёстче:

— Исходя из этого, ничем, что касается заработной платы, к сожалению, порадовать не могу. Об этом месяце говорить не будем, он фактически прошёл, а вот в октябре… — Зыков подождал, какова будет реакция, но ее не последовало. — Финансовый директор сейчас в банке. Но даже если его миссия увенчается успехом, то мы сможем получить не более половины нужной суммы…

— Это что же получается, за август зарплату не дали, весь сентябрь без денег, а в октябре вы нам, может быть, только по половине заплатите?! — наконец из задних рядов небольшой толпы выплеснулось давно зреющее недовольство.

— Может быть… а может и не быть, — подтвердил с леденящим спокойствием Зыков.

— Так что же, мы тут задарма, что ли вкалывали, здоровье гробили! — обстановка явно начала накаляться. Выкрикивали по-прежнему сзади, в то время как передние хмуро безмолвствовали. Это был добрый знак, говорящий о том, что рабочие далеко не едины в своём возмущении и многие ждут именно от директора разрешения ситуации.

— То, что вами заработано всё будет выплачено, но когда, этого я, к сожалению, сказать не могу. — И тут же Зыков, не давая вырваться новому всплеску недовольства из задних рядов, пошёл с козырной карты. — Единственное, что я вам могу обещать твёрдо, это то, что производство свёрнуто не будет, и никто не будет сокращён и уволен, если сам того не пожелает.

Слова директора произвели должное впечатление: увольнения боялись все, но в разной мере. Зыков своим манёвром сумел отсечь крикунов, в основном грузчиков, самой низкооплачиваемой категории, от более высокооплачиваемых литейщиков и автокарщиков, которым было куда сложнее найти работу. Зыков действительно никого не хотел увольнять. За шесть лет методом отбора ему удалось, наконец, подобрать постоянный производственный состав, в котором не осталось пьяниц, прогульщиков, лентяев и просто нежелательных. А процент крикунов — обязательный элемент любого, так называемого, трудового коллектива, был невелик.

— Но если кто всё-таки желает найти более подходящую работу, пожалуйста, никого не держим. Для расчёта деньги найдём, — в голосе директора уже слышались и угрожающие нотки с недвусмысленным подтекстом: назад потом не примем, хоть в ноги падайте. — Вопросы есть?

Даже разбитные крикуны-грузчики оказались не в состоянии мгновенно сформулировать свои вопросы. Расчёт директора оказался верен.

Зыков запретил помещение, арендуемое для управления его фирмой называть офисом, как это делалось повсеместно. Контора — только так именовался штаб «ЦВЕТМЕТа». Она располагалась неподалёку от завода, тоже в здании некогда сверхважного учреждения. Фирма здесь арендовала расположенные особняком четыре комнаты. Строгий пропускной режим остался в далёком прошлом. Потому бабульки-привратницы, сидевшие на месте бдительных вохровцев, пропускали, кого знали в лицо, даже без предъявления пропусков. Таким же образом проследовал через проходную и Зыков, миновав турникет, не глядя по сторонам, и по этой причине не заметивший как привратница указала на него худенькой девушке стоявшей на проходной:

— Ну, что же ты? Это же он прошёл…

Но девушка, видимо растерявшись, так и не решилась окликнуть Зыкова и только проводила взглядом его удаляющуюся спину.

В конторе если не считать Вали, тридцатидвухлетней секретарши, никого не было. Кузькин уехал в банк, а снабженцы, получив накануне задания, разъехались по Москве и области искать сырьё, то есть алюминиевый лом пригодный для переплавки, и который, по возможности, можно приобрести на «халяву», по дешёвке. Невысокая, с кривыми ногами Валя внешне так же соответствовала «классическому» образу секретарши, как её шеф образу крутого «нового русского».

— Меня спрашивали? — поздоровавшись, спросил у неё Зыков.

— Вас с утра Владимир Михайлович искал, и поставщики факсами забросали.

— Понятно. Эти факсы Кузькину отдай, как приедет, пускай, что-нибудь сочинит в ответ.

Больше ничего?

— Тут вас с утра какая-то девушка на проходной дожидается.

— Какая ещё девушка? — недоумённо переспросил Зыков.

— Не знаю, всё допытывалась, когда вы придёте.

— Если насчёт трудоустройства, объясни, что у нас нет вакансий. Не знаешь, что ли как это делается? — Зыков говорил с лёгким раздражением.

— Я с ней только по телефону разговаривала, — обиженно отреагировала Валя, — она говорит, что по личному вопросу пришла.

— По личному!? — Зыков даже не стал копаться в своей памяти, никакой личной жизни после смерти его жены почти десять лет назад у него не было, если конечно не считать мучений с единственным сыном. — Ладно, некогда мне ерундой заниматься, — он не сомневался, что посетительница всё же приходила устраиваться на работу, ведь кругом идут повальные увольнения, вызванные кризисом. — Я у себя буду.

Зыков отпер свой кабинет. Узкая, похожая на пенал комната с высоким потолком и большим окном была погружена в полумрак. Он не стал ни открывать штор, ни включать свет, сел за свой рабочий стол и, вытянув ноги, откинулся в кресле. Всплеск энергии, вызванный визитом в цех, сменился депрессией. А ведь когда-то он мог работать, по десять-двенадцать часов кряду. Когда-то он ясно видел цель и стремился к ней, и у него было, для кого работать — сейчас не было ни того, ни другого.

3

Кудряшов в жизни Зыкова играл роль и ангела-хранителя, и сатаны-искусителя. Имея влиятельных покровителей, он шествовал по служебным ступеням, нигде не задерживаясь надолго, и всюду тянул за собой Зыкова. В ГОСПЛАНе, казалось, их обоих ждала блестящая карьера, но в середине семидесятых, Кудряшов, вообще склонный к авантюрам, вдруг делает крутой «вираж» и уходит в организацию, занимающуюся реализацией импортного ширпотреба. Через некоторое время там же оказался и Зыков. Тут-то всё и началось.

То было время неимоверных очередей за импортными товарами: обувью, одеждой, косметикой… Партия и правительство, вбухивая сотни миллиардов, вырученные от продажи сибирской нефти, на космос, оборонку и внешнеполитическую экспансию, сподобились чуть побаловать «широкие массы трудящихся». Кто занимался распределением импорта, находился вблизи весьма соблазнительного «корыта». В непосредственной близости от него расположились, и молодой энергичный экономист Володя Кудряшов, и его лучший друг и помощник Коля Зыков. Они плодотворно дополняли друг друга. Идеи, в результате которых реальная прибыль от проданных товаров значительно превышала официально заявленную в отчётных документах, исходили от Кудряшова, а доводил их до ума и производил расчёты уже Зыков. Он же и оформлял всю документацию.

Период с 74-го по 82-й стали лучшими годами жизни Зыкова. Он полюбил раз и на всю жизнь, женился, у него родился сын, он был счастлив в семейной жизни… Он уже не думал о кандидатской, ибо смысл жизни видел в обеспечении семьи. И он её обеспечивал, «делая» дикие по тем временам деньги. Недаром про Брежнева говорили, что он и сам жить любил и другим давал. Под покровительством мощного кудряшовского клана «брать» удавалось настолько легко, почти официально, что к 80-м годам Зыков уже не сомневался в уверениях друга об отсутствии всякого риска. В это счастливое время Зыковы купили кооперативную квартиру, машину, построили дачу, объездили все курорты… мечтали о втором ребёнке. Он работал и нёс в дом, работал и нёс…

— Николай Семёнович, опять эта девушка звонила, — на пороге кабинета стояла Валя и вглядывалась в полумрак.

— Какая девушка? — Зыков с трудом отходил от полусна воспоминаний.

— Ну, которая на проходной… я же вам говорила.

— Ты выяснила, что же всё-таки ей от меня надо?

— Она говорит, что ей необходимо с вами поговорить.

Зыков тяжело вздохнул и обречённо проговорил:

— Ну что ж… раз она такая упорная. Проведи её…

Валя быстро сходила на проходную и вернулась с посетительницей. Это оказалась рослая и очень худая девушка в вязанной светлой кофточке и серой юбке, которая ей была явно велика.

— Здравствуйте, — голос вошедшей был робким, почти испуганным.

Зыков вновь вздохнул и с явным неудовольствием поднялся из своего кресла, подошёл к окну и раздвинул плотные шторы.

— Прошу садиться, — вместо ответного «здравствуйте» произнёс Зыков. — Слушаю вас.

Девушка присела на краешек одного из стульев, предназначенных для посетителей. Недовольство, сквозившее в интонациях и всем облике хозяина кабинета, сковывало и без того стеснявшуюся посетительницу. Весь её вид мог бы вызвать у Зыкова сочувствие, или хотя бы жалость. Но он давно уже утратил чувствительность ко всякого рода переживаниям, исходящим от посторонних. Не сомневаясь, зачем пришла девушка, Зыков решил взять инициативу на себя:

— Если вы насчёт трудоустройства, то ничем помочь не могу. Мы в этом году уже провели сокращения в штате управленцев…

Он хотел как можно скорее выпроводить её, задёрнуть шторы и погрузиться вновь в действующую наркотически полудрёму воспоминаний. Только это сейчас приносило облегчение его уму и сердцу, как проигравшему сражение полководцу поиск роковой ошибки, неверного манёвра.

Всё рухнуло со смертью Брежнева. Спущенные Андроповым КГБшные ищейки стали, что называется, рвать и метать. «Коля вали всё на главбуха, и ты наверняка выпутаешься», — указывал Володя спасительный путь другу. У Кудряшовых имелись свои люди в КГБ и дело шло к тому, что срок «корячился» только главбуху. Так бы оно и вышло, но, несмотря на все уговоры Кудряшова и следователя, Зыков не смог оговорить сослуживца, повесить на него свои грехи. Это уже тянуло на «червонец», а то и больше и для болезненного главбуха было равносильно смертному приговору.

— Я по другому вопросу, — всё так же чуть слышно, не то проговорила, не то прошептала девушка.

Зыков вопросительно посмотрел на посетительницу. Перед ним на стуле, сжавшись, сидела молодая особа, в которой буквально всё указывало на неустроенность в жизни. Её худоба носила не столько природный, сколько благоприобретённый характер: заострённое лицо, лишённые девичьей округлости угловатые плечи, узкие как у мальчишки бёдра, едва обозначенные под дешёвой кофтёнкой груди, тонкие, не возбуждающие мужской глаз ноги. Зашитые в нескольких местах колготки довершали общую нелицеприятную картину. За всем этим как-то терялись те немногие достоинства, что просматривались во внешности девушки: маленькие, красивой формы кисти рук, большие карие глаза, густые тёмно-русые волосы. О возрасте просительницы судить было трудно. Её одновременно можно было считать и ещё не оформившейся молоденькой девушкой и уже пожившей и побитой судьбой женщиной.

— Что значит по-другому? Вы имеете какое-нибудь отношение к нашей фирме, или кому-то из её сотрудников?

Если бы Зыкову сейчас не было по большому счёту наплевать на всё, что творится вокруг, он, наверное, обратил бы внимание на поведение девушки: как ей неловко, как она смущается. Он бы понял, что, придя сюда, она переступила через себя, причём переступила не один раз, и вот уже здесь ей нестерпимо тяжело признаться, зачем она пришла. Но Зыков ничего не замечал, и лишь его последние слова подвигли девушку как-то разом раскрыть цель визита:

— Я имею отношение к вашему сыну, — то, как это она сказала свидетельствовало, что девушка в очередной раз переступила через стыд, гордость… через всё.

— Чтооо!? — от неожиданности Зыков повысил голос, и это окончательно добило посетительницу. Её бледное лицо заметно порозовело. Она вынула из пакета, который принесла с собой, платок, поднесла к глазам и всхлипнула.

— Прошу пояснить ваши слова! — Зыков заговорил ещё жёстче, с металлом в голосе, давая понять, что не верит ни одному её слову, и слезами его не проймёшь.

— Я… я беременна… и совсем без средств… если узнают на работе… извините, — посетительница уже не сдерживая слёз, в некрасивой позе скрючилась на стуле.

Но у Зыкова она вызывала не жалость, а брезгливость. «Гад ползучий… только этого мне ещё не хватало. Мало головной боли… совсем в могилу загонит… допьянствовал, доблядовался. Теперь эта тварь будет божиться, что именно он её обрюхатил». Негодование буквально распирало его и от покойного безразличия десятиминутной давности не осталось и следа — уйти в облюбованный мир грёз-воспоминаний опять не получалось, жизнь снова затягивала в свой водоворот.

Зыков был по настоящему счастлив в семейной жизни. Его жена хоть и москвичка, но происходила из простой малообеспеченной семьи, как и он. И когда Зыков стал приносить большие деньги, они зажили так, словно брали реванш за своё бедное детство и несытое существование всех предков. Сами небалованные в детстве они баловали сына. Приговор с конфискацией так потряс жену, что её незначительные до того проблемы с давлением вылились в серьёзную болезнь сердца и Алексей, добрый, но капризный мальчишка, фактически оказался на четыре года предоставлен самому себе. Нет, они не терпели нужду — Кудряшов помогал семье своего друга, но отца Алексею он заменить не мог. Из лучших побуждений, в периоды, когда жену Зыкова клали в больницу, Кудряшов давал деньги Алексею, это, в конце концов, сыграло роковую роль — подросток пристрастился к спиртному и познал, что такое платные девочки.

— Я понимаю, что вы мне не верите… но… но это правда. Я беременна от Алеши и не знаю что делать. Домой, в Рязанскую область… У нас маленький городок, все друг друга знают, и у меня мама без работы осталась. А здесь у меня никого нет… мне не к кому …

— А почему я об этом узнаю от вас, а не от него? — сурово перебил её Зыков.

— Я… мы … мы поссорились.

— А как давно вы знакомы с моим сыном? — Зыков задавал вопросы, имея целью рано или поздно уличить посетительницу во лжи.

— Мы уже давно друг друга знаем… — девушка ещё больше покраснела, — но с ним были всего один раз… три месяца назад… Я ведь до него ни с кем, — она готова была провалиться от стыда.

«Ну, вот и сорвалась, артистка хорошая, а ума нет, — злорадно подумал Зыков, — лет-то, наверное, все 25-ть, а то и больше, а туда же, один раз, до него ни с кем, врёт и не поперхнётся».

— Вот что… — Зыков не знал, как называть свою собеседницу. Имени он её не спросил, а сейчас уже как-то неудобно спрашивать, не хотел он её называть и девушкой. — Мой сын давно совершеннолетний и за свои поступки отвечает сам. Что же касается вашего бедственного положения, то я вам сочувствую. Но поймите и меня, в стране финансовый кризис, — Зыков достал портмоне, порылся в нём, раздумывая сколько дать, чтобы посетительница наверняка возмутилась, сбросила маску и обнаружила свои истинные намерения. А они, несомненно, заключались в желании словить сыночка богатого папаши, вешая «лапшу» на уши этому папаше. Он достал пятидесятирублёвую купюру и положил её на край стола вблизи девушки.

— Вот… не обессудьте, рабочим зарплату нечем платить, больше не в состоянии.

Зыков ожидал либо вспышки гнева и площадной брани проститутки, или… если она чрезмерно жадна, а может быть и давно без клиентов (кто на такую позарится), то схватит эти деньги и уйдёт…

Девушка медленно бледнела. Ни слова не говоря, она встала и вышла. В коридоре она долго не могла открыть замок, пока ей на помощь не пришла Валя.

С минуту Зыков тупо глядел на синеющую в углу стола пятидесятку. Молчаливый уход девушки его обескуражил. «Неужто так здорово отрепетировала роль? … Не похоже… А может быть и в самом деле не врёт? …Тогда получается… Да чего тут голову ломать, найти этого козла и всё выяснить». Он стал соображать, где сейчас может находиться сын: на квартире, в их загородном доме, у друзей… а может быть у девиц, ведь вторую ночь дома не ночует.

Зыкову повезло, уже первый звонок оказался удачным — сонный голос Алексея послышался в трубке, когда он набрал номер квартиры, из которой вышел три часа назад.

— Почему дома не ночевал… где ты шляешся по ночам?! — он хотел, было, учинить сыну обычный разнос, но осёкся, вспомнив, что звонит не по мобильнику и Валя наверняка их прослушивает. В ответ сын только молча сопел в трубку. — Вот что, мне с тобой надо срочно поговорить… Ты меня понял!? — последние слова были произнесены с угрозой.

Явно струсивший Алексей ответил с дрожью в голосе:

— Понял… я сейчас к тебе приеду.

— Только побыстрей, не раскачивайся, ноги в руки и чтобы через полчаса был здесь.

Зыков нарочно ставил сыну нереальный срок прибытия, дабы его подогнать — на общественном транспорте от их квартиры до конторы за полчаса никак не добраться, а машину, стоящую в гараже загородного дома, он сыну не доверял. Впрочем, и сам Зыков на ней ездил крайне редко. Машина требовала определённой заботы, её могли угнать (то был новый «Мерседес», предмет лютой зависти Кузькина), а он не хотел лишних хлопот. Потому Зыков и обязал компаньона стать ещё и чем-то вроде его бесплатного извозчика.

— Что-то случилось? — Алексей по голосу отца чувствовал, что по приезду ему предстоит не обычный отцовский выговор.

— Приедешь, узнаешь, — не захотел раскрывать для посторонних ушей семейную тайну Зыков.

Из тюрьмы Зыков вышел сильно постаревшим, с расстроенным здоровьем и начисто лишившись романтической составляющей своего мировоззрения. Он уже жалел, что опрометчиво отказался от предоставлявшейся возможности избежать срока, тем более что главбуха его благородство не спасло. Увы, тогда Зыков предпочёл лавры Дон-Кихота. Ему даже доставляло удовольствие вести полемику со следователем, доказывая глобальную неэффективность всей советской экономики. Он утверждал, что на данном фоне деяния таких как он фактически ничего не меняют, ибо тех денег что они «наваривали» всё равно не увидели бы ни в нищей Сибири, ни в вечно недоедающем Поволжье, они всё равно провалились бы в чёрную дыру… Ох, как пожалел потом, уже в зоне о своей наивности Зыков. Там только её завсегдатаи, уголовники-воры чувствовали себя как дома, а такие как он «хозяйственники» являлись одной из низших «каст».

Алексей, конечно, появился позже срока указанного отцом. Примерно час Зыков то недвижимо сидел в кресле, то нервно мерил шагами кабинет. Пару раз звонил телефон: Валя сообщила, что к нему прорывается по межгороду кто-то из деловых партнёров, потом по мобильнику на него вышел один из снабженцев, желая согласовать цену на найденные им в какой-то организации несколько тонн алюминиевого лома. Партнёра Зыков проигнорировал, а вопрос с ценой решил со свойственным ему математическим анализом.

Алексей явно не выспался и ощущал последствия очередной попойки. Также по всему чувствовалось, что он не имеет ни малейшего представления о причине вызова, и тем не мало озадачен. Ему шёл двадцать пятый год, он высок и плечист, однако из-за мешков под глазами и уже появившихся зачатков обрюзглости смотрелся старше. Но за одеждой, в отличие от отца, он следил, и потому даже сейчас одет был как всегда безупречно: прямые серые тонкой шерсти брюки и пиджак с двумя глубокими почти до талии разрезами сзади, на ногах классические, эффектные туфли. Он никогда не тяготел к молодёжной моде и любил солидный, дорогой «прикид» — здесь сын пошёл в мать, которая тоже любила и умела одеваться.

— Садись, — Зыков указал на стул, где час с небольшим назад сидела девушка. Алексей плюхнулся на него и с вожделением посмотрел на графин с водой. Зыков выглянул в коридор и, убедившись, что там никого нет, запер дверь, взял трубку телефона и отдал распоряжение Вале:

— Полчаса со мной никого не соединять. Если Владимир Михайлович позвонит, скажи, что я на завод отлучился. — Действия отца ещё больше насторожили Алексея, он даже перестал созерцать воду в графине. — Ты мне ничего не хочешь сообщить? — Зыков начал с «прощупывания» почвы.

— А что я должен тебе сообщить? — Алексей удивлённо смотрел на отца.

— Ну, о жизни своей… о друзьях, — Зыков предпочёл не спрашивать напрямую о подругах.

— Папа, мы же с тобой столько раз уже об этом говорили… И чего тебе мои друзья?

— А то, что они вместе с тобой, или благодаря тебе транжирят не деньги своих родителей, а твоего отца. Так что я в некотором роде являюсь и их спонсором, и потому имею право спросить!

Алексей скептически усмехнулся — разговор сворачивал в своё обычное тупиковое русло. Стоило ли из-за этого вызывать его.

— Пап, я попью, — Алексей схватил стакан, налил воды и с жадностью залпом выпил.

Хоть Зыков и освободился по амнистии, почти на год раньше срока, он не успел ни спасти жену — она была неизлечимо больна, ни сына — тогда ещё не казалось, что с ним всё так серьёзно. Вот тут-то у него в сорок с небольшим лет и появились первые признаки усталости от жизни. Тогда из прострации его довольно быстро вывел Кудряшов. Он, используя предоставленные Перестройкой возможности, уже легально занимался коммерцией, и ему как воздух был необходим Зыков. Так они вновь на пару стали делать деньги, только вот удовольствия от этого процесса Зыков год от года испытывал всё меньше. А сейчас стало очевидным, что все его достижения — фирма, деньги, загородный дом, «мерседес»… — оказывались ненужными. Пошёл уже четвёртый год как Алексей бросил институт. Зыков, по горло занятый делами фирмы, думал, что сына вылечит время — погуляет год, ну два и возьмётся за ум. Но «академические каникулы» затягивались: сын по прежнему со своими друзьями прогуливал в казино и ресторанах ежемесячно пару тысяч долларов, выдаваемую ему на «карманные расходы». Зыков пробовал сократить дотации, но привыкший сорить деньгами Алексей стал делать долги. А потом, не имея возможности отдавать, он стал появляться дома избитым, причём избитым со специфической жестокостью. Тюремный опыт сразу подсказал этническую принадлежность кредиторов сына. Зыков не на шутку испугался и вновь стал давать деньги. Он не знал, как быть, как бороться с этой напастью, так как Алексей наотрез отказывался менять образ жизни и таким образом ставил крест на своём будущем, делая ненужными и все усилия отца.

Вызвав сына, Зыков сам себе боялся признаться, чего он ожидает от этого разговора: а вдруг девушка говорила правду и этот ребёнок действительно от Алексея… то есть, о Господи яви чудо, его внук (мысль о внучке как-то не приходила в голову). Он не знал, как подступиться к этому щекотливому вопросу. «А что если он её даже не помнит?» Но надо с чего-то начинать.

— Тут ко мне с час назад одна твоя знакомая приходила.

— Какая ещё знакомая? — округлил глаза Алексей, вновь нацеливаясь на графин.

— Ну, такая худенькая, страшненькая, — желая ужалить сына, Зыков сгустил краски.

— Ты за кого меня принимаешь, я дешёвок не подбираю, — Алексей криво усмехнулся и взялся за графин.

От такого ответа у Зыкова даже заныло в груди, и он с решимостью обречённого выложил свой последний аргумент:

— Тем не менее, она утверждает, что беременна от тебя.

Алексей поперхнулся водой и секунд двадцать не мог прокашляться. Он вскочил и, даже не вытерев выступивших от кашля слёз, быстро заговорил:

— Вот уж не ожидал… прямо к тебе… надо же тихоня… Я же ей говорил, что достану деньги!

— Какие деньги? — настороженно, словно боясь спугнуть удачу, спросил Зыков.

— Какие, какие… На аборт, на что же ещё!

— Так она действительно беременна? — с прежней осторожностью выспрашивал Зыков.

— Конечно … врать-то ей зачем. Глупо всё так вышло.

— И беременна от тебя, ты в этом уверен?

— Извини пап, но в том то всё и дело… тут уж никаких вариантов. И как меня на неё потянуло, ума не приложу. Теперь вот и у тебя лишние хлопоты. Я её предупреждал, что всё сам сделаю, подождать только просил. А она вот… Прямо к тебе…

От нервозности Зыкова не осталось и следа.

— Сядь, — приказал он сыну и тот, сразу почувствовав железную волю отца, повиновался. — Расскажи мне всё об этой девушке.

— А что тут рассказывать? Денег ей надо на аборт и всё… Пап… ты дай мне, а то у меня уже почти не осталось. В счёт будущего месяца, а… Клянусь, я их ей отдам.

— Заткнись! — почти закричал Зыков. — Я тебе такой аборт устрою! …

Алексей затих, не понимая причины бешенства отца — не мог же он так разъяриться из-за нескольких сотен баксов.

— Как её зовут и как вы познакомились?

— Наташа. А она разве не сказала тебе?

— Понятно. Давай дальше, не отвлекайся.

— Мы в институте вместе учились.

— Так, вы уже действительно давно знакомы. Почему же тогда она утверждает, что всего раз это самое… с тобой была, и вообще, что до тебя ни с кем? Ей же, наверное, как тебе, где-то двадцать четыре?

— Пап, ты не понял. Она же, Наташка-то, не из этих, ну не из публичных… потому и залетела сразу. Сам посуди, разве проститутка или даже б-дь дешёвая так влетит? Они знаешь, как предохраняются, с ними можно иметь дело, — сын с некоторой опаской, но в то же время и с превосходством объяснял специфические премудрости несмышлёному в данных вопросах отцу.

— Она институт-то кончила, или тоже бросила?

— Почему бросила, нет… Просто отец у неё умер, когда она ещё на втором курсе была, с тех пор у неё с деньгами напряжёнка. Она сначала академ брала, потом на вечернее перешла. Днём работает в детсаде, вечером учится… на последнем курсе кажется.

— Понятно. Теперь выкладывай, как она в вашу компанию попала спаянную и споенную, — Зыков решил всё выяснить до мелочей, дабы не было никаких сомнений касательно принадлежности ребёнка.

— Да никогда она с нами не водилась, смеёшься что ли. Я её совершенно случайно тогда встретил. Иду, а она навстречу. Здравствуй, здравствуй, как дела… Совсем дошла, смотреть страшно, хуже чем сейчас, кожа да кости. Про себя рассказала, без работы долго куковала, только устроилась, и видно, что голодная. Ну, я и решил угостить её. Она ведь сколько раз помогала мне тогда, я ведь, наверное, после первого же семестра вылетел, если бы не она. В общем, в ресторан её пригласил, заказал… Она стеснялась сначала, а потом как налегла. Ну, а я выпил… Она тоже развеселилась, говорит, на неделю наелась и тоже выпила немного, я её уговорил. Не надо было, конечно… Провожать её пошёл. В общем, там, где она работает, в детском саду, она и ночует там же … поздно уже было … и мне вино в голову ударило, и её с непривычки развезло.

«Какая мерзость… пьяные в детсаду», — возмутился про себя Зыков, но тут же сообразил, что если бы не эта «мерзость» сейчас он по прежнему не видел бы ни малейшего света «в конце тоннеля».

— Пап, помоги ей, ты же можешь. Через дядю Володю. Хорошая ведь девка, хоть и уродина…

4

Зыков уже не слушал сына. Он прикидывал, высчитывал, строил планы. Всё обдумав, он тут же приступил к действиям:

— Вот что сынок, придётся тебе жениться.

Алексей сначала не поверил, что отец говорит серьёзно. Рассмеявшись, он поддержал «шутку»:

— Прямо сейчас? — но, посмотрев ему в глаза, понял, что тот не шутит. — Ты что пап, в своём уме… зачем она мне?! Ты же видел её, на неё смотреть-то страшно!

— Ну, всё, кончай базар, — перебил Зыков, — Не такая уж она и страшная. А ты учитываешь, что она уже давно не живёт по-человечески. Тебя бы вот так, чтобы днём работал, а вечером на лекциях, да ещё не евши. Смог бы? Ты же за всю жизнь свою ещё ни дня не работал. А учился как? День в институте, неделю пьяный… А если её подкормить, выспаться дать вволю, массаж, бассейн, одеть, обуть? Барыней поживёт, расцветёт, не узнать будет.

Алексей оказался совсем не готов к такому повороту в своей судьбе. Понятие «ребёнок» ассоциировалось у него всего лишь с чем-то хлопотным и нежелательным. В то же время у его отца понятие «внук» становилось основой всего его настоящего и будущего.

— А сейчас срочно едем к ней, — Зыков бросил взгляд на часы и решил, не мешкая приступить к первому этапу созревшего в его голове плана.

— К кому, к Наташке… зачем?!

— Как зачем… Ну, во-первых, я тут с ней не очень ласково обошёлся. В общем, извиниться надо и её забрать. — Зыков вспомнил, в каком состоянии девушка покидала его кабинет, и вдруг испугался — самые страшные предположения полезли ему в голову, и он заторопился.

— Куда забрать, — по-прежнему не поспевал за мыслями отца Алексей.

— К нам, в загородный дом, — машинально ответил Зыков, спешно натягивая плащ.

— И что она там будет… жить что ли?

Тут уж Зыков не выдержал:

— Если тебе плевать, будет у тебя сын или нет, то там она будет вынашивать моего внука!

Провидение благоволило Зыкову. Когда он отпер дверь, в коридоре как раз появился вернувшийся из банка Кузькин, а это означало, что в их распоряжение поступала его машина. В конторе уже и кроме Кузькина толкался народ. Два снабженца поочерёдно сновали из своей комнаты к Вале, сверяя накладные, и тут же звонили на завод кладовщику, проделывая ту же операцию и с ним. В другой ситуации Зыков сразу бы насторожился: что такое, опять пару тонн потеряли? Но сейчас ему было не до того. Даже убитый вид Кузькина, явившегося из банка без денег, не произвёл на него впечатления. Увидев шефа, один из снабженцев подошёл к нему с какими-то бумагами, но тот отмахнулся:

— Некогда мне сейчас… Владимирыч, — обратился он к понурому Кузькину, ожидавшему разгона, — заводи машину, сейчас отвезёшь нас в одно место.

— Куда? — озадаченно спросил Кузькин, чутьём осознавая, что сегодня его ругать скорее всего не будут.

— А вот он покажет, — кивнул Зыков на Алексея.

То, что шеф уезжает улаживать какие-то дела сына, у сотрудников вызвало подъём — это означало, что до конца рабочего дня можно доработать без нервотрёпки, «посачковать», заняться своими делами, да и уйти домой пораньше. Руководство фирмы провожали, тем не менее, изображая максимум озабоченности и занятости — то был битый народ, служащие, имеющие за плечами десятилетия пребывания в различного рода советских учреждениях.

Несмотря на пасмурную погоду и собирающийся вот-вот начаться дождь, детский сад сверкал, будто под солнечными лучами — видимо совсем недавно, этим летом, здесь произвели капитальный ремонт. Зыков заметно нервничал — не дай бог её здесь не окажется. Пока ехали, Кузькин деликатно не нарушал общего молчания, хоть его, конечно, и подмывало спросить… В детсаду было время обеда — все дети и большая часть персонала находились в столовой.

— Мне необходимо видеть вашу заведующую, — солидный вид Зыкова произвёл впечатление на какую-то старушку, видимо техничку, встретившуюся им в дверях, потому как та без дополнительных вопросов по утиному переваливаясь поспешила на поиски. Вскоре появилась расползшаяся женщина лет сорока пяти с ярко выраженным «руководящим» типом лица.

— Чем могу быть полезна? — она изучающе вглядывалась в Зыкова, пытаясь угадать, что он за птица, и как с ним себя держать.

— У вас работает Наташа… Как её фамилия? — спросил Зыков у стоящего за спиной сына.

— Корнеева.

— Да, Наташа Корнеева?

— Работает. Она уборщица. А что? — заведующая стала проявлять некоторую нервозность.

— Она сейчас здесь? — внешне спокойно, но с участившимся сердцебиением спросил Зыков.

— Да, она убирает второй этаж.

У Зыкова отлегло от сердца, но радоваться было ещё рано.

— Мы хотели бы её видеть.

— Пойдёмте, я вас провожу, — заведующая успокоилась, видимо решив, что от этих посетителей опасность ни ей, ни вверенному ей заведению исходить не может.

Когда поднялись на второй этаж, она позвала:

— Корнеева тут к тебе пришли, — и тут же обратилась к Зыкову, — Только вы не надолго, ей надо успеть сделать влажную уборку пока дети обедают, — при этом она и не собиралась оставлять посетителей наедине с уборщицей.

Как ни невзрачно выглядела Наташа в кабинете Зыкова, но здесь, без кофточки и юбки, в старом трико, в косынке повязанной по-деревенски, с грязной тряпкой в руках… Зыков с трудом узнал её, хоть и видел всего пару часов назад. Теперь он уже замечал то, на что не обращал внимания в кабинете, ибо смотрел взглядом не постороннего человека. Измученный вид с трудом разогнувшейся девушки вызвал у Зыкова беспокойство: «Ей же нельзя сейчас так работать, ведь это вредно для НЕГО».

— Как вам не стыдно?! … Вы за это понесёте ответственность!! — Зыков орал на опешившую от неожиданности заведующую так, как никогда не орал на своих подчинённых. — Беременная женщина у вас тут пол моет, тяжести таскает … я так этого не оставлю!

Ярость, с которой Зыков накинулся на заведующую, заставила буквально остолбенеть и Алексея и Наташу. А заведующая, оказавшись в роли распекаемой начальством мелкой чиновницы, стала привычно оправдываться, совсем забыв, кем она в этих стенах является:

— Как… как беременная… я ничего не знала… она у нас недавно работает…

— Наташа, бросьте эту тряпку, пойдёмте отсюда! Вы больше здесь работать не будете! — Зыков говорил властно, но в глубине души очень боялся, что девушка, помня обиду, его не послушается и, что называется, пошлёт куда подальше. Но она сразу подчинилась эмоциональному приказу, оставила тряпку и робко попросила:

— Я только переоденусь.

— Да конечно. Мы внизу ждём, у машины, — Зыков, обдав напоследок негодующим взглядом совсем растерявшуюся заведующую, пошёл вниз, за ним оглядываясь, будто боясь преследования шёл Алексей.

Наташа вышла отягощённая чемоданом и туго набитой сумкой. Зыков, увидев как она тростинкой сгибается под тяжестью и, беспокоясь о НЁМ, поспешил навстречу:

— Давайте вещи, я вам помогу.

— Да нет что вы, мне не тяжело, — засмущалась польщённая Наташа.

— Давайте, давайте, вам сейчас нельзя таскать тяжести… Наташа, подождите, мне надо вам кое-что сказать, — Зыков решил воспользоваться моментом, пока они стояли во дворе детсада и их не могли услышать ни Алексей, ни Кузькин, находящиеся в машине. — Я должен перед вами извиниться за то, что случилось сегодня… Я был совсем не готов к этому… В общем, простите пожалуйста, что я не поверил вам… и за деньги эти…

Наташа слушала, потупив взор. Она всё ещё не могла поверить в реальность происходящего, но ответить попыталась дипломатично:

— Вам не за что извиняться Николай Семёнович. Я сама во многом виновата, что не сумела вам … я … я… — договорить она не смогла из-за нахлынувших вдруг слёз.

— Ладно, всё, слава богу, позади, — пришёл ей на помощь Зыков, — вы правильно поступили, только надо бы ещё раньше прийти. Вам же нельзя сейчас так работать, ему же это вредно.

Наташа, справившись с чувствами, бросила быстрый вопросительный взгляд на Зыкова. В нём уже читалось не столько робости, сколько желания узнать истинную причину столь кардинального изменения его отношения к ней. Но одно она уже своим женским чутьём распознала безошибочно — отец Алексея хочет этого ребёнка. Однако скоротечность произошедшего немного пугала, что и вызвало следующий вопрос, который Наташа задала, оказавшись на заднем сиденье «форда» рядом с угрюмым Алексеем:

— А куда мы сейчас едем?

— К нам в загородный дом, — с готовностью отвечал Зыков. — Это по Минскому шоссе, недалеко от окружной. Хорошее место. Дом двухэтажный, кирпичный, в охраняемом дачном посёлке. Там всё есть, телефон, удобства. Места много, любую комнату, какая понравится, себе выберешь, — впервые хоть и не напрямую Зыков назвал Наташу на ты. — Назавтра надо будет вызвать врача, провести детальное обследование, — Зыков просто не мог сейчас не говорить о том, что его больше всего беспокоило.

Наташа в ответ промолчала, но вскоре не преминула выразить и свои интересы:

— Меня же теперь из сада уволят… А как же с учёбой, я ведь на вечернем …

«Вот дурёха, у неё дитё зреет, а она чёрти о чём», — недоумевал про себя Зыков, но увидев в зеркале озабоченное лицо Наташи, отдал должное её деловитости, чем никогда не мог похвастать его сын.

— Об этом не беспокойся, я тебя к нам в фирму устрою, а потом декретный отпуск оформим.

Кузькин, не отрывая глаз от дороги, удивлённо покосился на шефа: таких «фортелей» тот никогда себе не позволял, даже если просили очень нужные люди, не брал в штат «мёртвых душ».

— Да и вообще ты об институте пока не думай, успеешь. Какой у тебя срок? — как бы между делом вновь свернул на «свою» колею Зыков.

— Четвёртый месяц, — Наташа ответила чуть слышно, явно застеснявшись Кузькина, единственного для неё сейчас постороннего человека в этой машине.

Удастся ли заставить Алексея жениться, как к этому относится Наташа, да и вообще, как она себя поведёт дальше, а может быть с её помощью можно не только внуком обзавестись, но и сына из трясины вытащить? Всё это сейчас для Зыкова были вопросы второго плана. На ближайшие пять-шесть месяцев у него появилась генеральная цель — сделать всё возможное для благополучного появления на свет потомка. И прямо с машины, благо мобильник под рукой, он начал действовать в этом направлении. Уже более тридцати лет большинство его проблем и создавал и решал Кудряшов и сейчас он первым делом позвонил ему:

— Привет Володя, это я… Не злись, она не по своей инициативе тебя за нос водила, это я ей приказал… Извини, больше не буду … Не беспокойся, я всё сделаю, и в банк сам съезжу… За счёт экспортных поставок продержимся, завтра очередную партию отправляю… А что мой голос? … Серьёзно, помолодел говоришь? … Да ничего особенного, потом всё объясню… Слушай, давай о делах попозже. У меня к тебе просьба. Ты мне завтра врача-гинеколога, хорошего можешь устроить? … За любые деньги, но чтобы ко мне на фазенду прибыл со всем оборудованием, надо полное обследование провести… Не спрашивай ни о чём, потом всё объясню…

Кузькин внимательно и осторожно вёл «форд» по мокрому от моросящего дождя Минскому шоссе. Изредка, тщательно скрывая ненависть, он поглядывал на излучающее энергию и целеустремлённость лицо шефа. У Зыкова совсем не болела голова, и как минимум в ближайшие двадцать лет он умирать не собирался.

(В оформлении обложки использована фотография с сайта: https://pixabay.com/ru/туннель-туннель-свет-в-конце-туннеля-2205593/ по лицензии Public Domain.)

Content

Виктор Дьяков
МЕТАМОРФОЗА
рассказ

1

2

3

4