Пол Макоули

Сады Солнца

Стивену Бакстеру и Джорджине, все еще и всегда

Часть первая

Военные потери

1

Сотня мертвых кораблей выписывала эллипсы вокруг Сатурна. Длинные грузовики; коренастые тягачи; челноки, когда-то чертившие причудливые, постоянно меняющиеся траектории между обитаемыми спутниками; похожие на пауков посадочные модули… Золотой полумесяц клипера, построенного коалицией всего два года назад для рейсов между Юпитером и Сатурном, дрейфовал, словно обломок луны из забытой волшебной сказки, над величественными кольцами гигантской планеты.

Жертвы недавней войны.

Большинство – целые с виду, но безнадежно испорченные: их искусственные интеллекты обезумели, изувеченные вирусами, которые распространили бразильские шпионы, а ручное управление, реакторы и системы жизнеобеспечения сгорели в микроволновых импульсах от ЭМП-мин. В страшные часы после того, как умерли корабельные системы, выжившие члены экипажа и пассажиры пытались хоть что-то отремонтировать, послать сигнал бедствия лазерами, выдранными из обгоревших коммуникационных установок. Или в порыве отчаяния и гнева писали прощальные письма семье и друзьям. В ледяной темноте спальной ниши на фрахтовом корабле, скользящем мимо карамельных колец над экватором Сатурна, поэтесса Лексис Паррандер написала кровью на мертвом экране планшета: «Мы уже мертвы».

Да, они умерли, все. Никто не ответил на просьбы о помощи, посланные на обитаемые спутники или на вражеские корабли. Люди замыкались в спальных нишах и принимали смертельные дозы наркотиков, вскрывали себе вены, завязывали на головах пластиковые пакеты. Кое-кто, надеясь на помощь, надевал скафандр и погружал себя в глубокий медленный сон гибернации. На одном из кораблей люди дрались и убивали друг друга: скафандров на всех не хватило. На другом люди сгрудились вокруг обогревателя, сооруженного из кабелей и топливных ячеек – жалкая попытка защититься от надвигающего космического холода.

Многие погибшие корабли летели к Урану, планируя использовать притяжение Сатурна для маневра. Теперь они дрейфовали по длинным орбитам, проходящим близко к поверхности газового гиганта, но с апогеем за пределами колец и орбит ближайших лун. Нескольких унесло еще дальше, за Титан, Гиперион и даже Япет.

Был там и похожий на одинокий черный наконечник стрелы бразильский истребитель-однопилотник, приближающийся к перигелию орбиты, круто наклоненной над экваториальной плоскостью. Орбита завела истребитель за двадцать миллионов километров от Сатурна, в пустынный простор, где неслись по длинным, причудливо деформированным орбитам стайки крохотных лун. Внутри изящного корпуса скудный ручеек энергии от литий-ионной батареи поддерживал в системе жизнеобеспечения размером с гроб температуру в четыре градуса по Цельсию. Там спал, не видя снов, смертельно раненный пилот.

За глянцево-черной кормой полыхнула искорка света. К истребителю приблизился робот-буксир. Он почти целиком состоял из двигателя. Робот подстроился к осевому вращению истребителя, стреляя импульсами из пакета маневровых движков, будто из хлопушки, – и вот оба корабля закрутились вместе, словно комично несоразмерная, но идеально синхронизованная пара танцоров на льду. Буксир подтянулся, жестко пристыковался к середине плоского корабельного живота, раскинув захваты. Робот провел серию диагностических тестов, погасил вращение, развернул истребитель на сто восемьдесят градусов и запустил большой реактор. Бело-голубое пламя взметнулось на километры от сцепленных кораблей, изменяя вектор скорости и траекторию однопилотника, ведя его к Дионе – и к рандеву с флагманом флота Великой Бразилии.

2

Когда позвонил генерал Арвам Пейшоту, Шри Хон-Оуэн карабкалась по внешнему склону большого кратера, выбитого на темной стороне сатурнианской луны.

– Возвращайтесь на «Гордость Геи» как можно раньше. У меня есть работа, требующая ваших специфических навыков.

– У меня тоже есть работа. И очень важная, – возразила Шри.

Но ее слова улетели в пустоту. Генерал уже оборвал связь.

Шри знала: если позвонит сама, придется иметь дело с бесцеремонными адъютантами. Они не дадут выйти прямо на генерала. Кроме того, лучше не рисковать. Генерал не терпит неповиновения, а здесь, на краю Солнечной системы, после Тихой войны генеральское слово – закон. Потому Шри переключилась на общий канал и сообщила трем остальным членам группы, что придется возвращаться.

– Бросайте все занятия и пакуйте вещи. Мы отбываем через час.

– Босс, мы уже, – сказал Вандер Рис. – К нам тоже пришли новости.

– Само собой, – буркнула Шри и отключилась.

Несмотря на громоздкий скафандр, она двигалась как танцовщица в исчезающе малой гравитации крохотной сатурнианской луны, привязанная к фалу, тянущемуся вниз по крутому склону кратера. Внизу расстилалась плоская равнина, засаженная вакуумными организмами, похожими на гигантские серебряные подсолнухи, развернутые к близкому горизонту. Над ними волнистой стеной вставал хребет, резко очерченный на фоне черного неба, где, словно кривой ноготь, парил орбитальный партнер Януса, Эпиметей. Луны гонялись друг за другом по одной траектории у внешней кромки кольца А, одна всегда чуть ниже и быстрее другой. Приблизительно каждые четыре года быстрая луна нагоняла медленную. Когда быстрая приближалась на десять тысяч километров, гравитация закидывала быстрый спутник на более высокую, медленную орбиту, а медленный – на нижнюю, быструю, – и гонка начиналась заново эдакой космической версией бессмысленного метаболизма. И грубой пародией на жизнь Шри Хон-Оуэн после Тихой войны.

Шри во второй раз выходила на поверхность Януса в долгое путешествие к разбросанным там и сям по дну и склонам кратера рощицам различных вакуумных организмов. Роботы уже картографировали кратер, но Шри всегда с удовольствием бродила по зарослям, брала образцы, искала то, что помогло бы больше понять мысли и планы их творца, великого гения генетики Авернус. Увы. Арвам Пейшоту дернул за поводок, и, словно послушная собачка, Шри должна бежать, чтобы узнать волю господина. Потому она проглотила обиду и раздражение, сложила свою кирку на длинной ручке и заскользила вниз по склону, пошла вдоль троса среди зарослей вакуумных организмов.

Вокруг возвышались черные стебли, увенчанные серебристыми тарелками, фокусирующими слабый, в одну сотую земной яркости, солнечный свет на центральных узлах. Там он согревал подводимый теплообменной системой жидкий метан. Согретый метан уходил в лабиринт волокон мицелия, пронизывающих реголит, поглощающих углеродистые соединения, редкоземельные соединения, металлы и откладывающих найденное в чешуях у основания стеблей. Оставалось лишь собрать их и пустить на переработку. Вакуумные подсолнухи стояли тесно, их тарелки образовали почти сплошную крышу над головой, вокруг стеблей лежали кольцом отслоившиеся чешуи и угловатые куски отторгнутой ткани. Несмотря на слабость гравитации, было непросто пробираться сквозь загроможденный мертвенный подлесок этих карликовых джунглей. Когда Шри вырвалась наконец наружу, она была уже мокрой от пота. Ныли и дрожали натруженные плечи и щиколотки. С трудом переставляя ноги, она побрела вверх по некрутому склону соседнего кратера. Натоптанная дорожка вела к буксиру, растопырившему коренастые опоры на посадочной площадке неподалеку от жилого купола.

Под прозрачным куполом светило кое-что поярче далекого солнца – еще одно лукавое чудо Авернус. Предварительный анализ показал: кусты, лианы, травы и раскидистые деревья происходят из единственного генома, все – разные фенотипические проявления единственного искусственного вида, создавшие глубоко взаимосвязанный самоподдерживающийся биом. Старый наставник Авернус, Оскар Финнеган Рамос, наверное, посчитал бы это фенотипическое буйство тщеславной и глупой растратой времени и таланта – и ошибся бы, как ошибался и насчет многого другого. Шри выучила множество новых технологий и хитростей в своих исследованиях садов Авернус, начала понимать ход мыслей и ширину дарования великого гения генетики.

Разработанные Авернус принципы и техники конструкции экосистем позволили дальним, колонизировавшим луны Юпитера и Сатурна, создать стабильные, очень устойчивые биомы в городах, оазисах и садах. Спроектированные гением генетики вакуумные организмы – конгломераты наномашин, способных расти и размножаться в условиях почти абсолютного нуля и отсутствия воздуха, – обеспечивали бесперебойное снабжение КАВУ[1] – пищей, металлами, углеродными композитами, всеми видами сложных органических соединений. Авернус практически не ожидала награды за свой труд, почти устранилась из обычной жизни – образцовый типаж высокомерного мудреца, охраняемого узким кругом обожателей и учеников, рассеянно творящего чудо за чудом. Но, несмотря на добровольное изгнание, Авернус поняла, что человечество приближается к роковой развилке дорог. Век назад, когда Земля попыталась добиться власти над дальними, первые их поколения ушли с земной Луны на Марс и вторую по величине луну Юпитера, Каллисто. Вскоре Китайская Народная Республика осыпала марсианские поселения водородными бомбами. Но дальние на Каллисто выжили и преуспели, распространились на другие луны Юпитера и системы Сатурна, построили города, экспериментировали с новыми формами социальных утопий. Предыдущие попытки заполнить пропасть, разделившую землян и дальних, закончились плачевно – но поражения мало кого обескуражили. Землю слишком занимали последствия катастрофического изменения климата, дальние же сосредоточились на себе, поглощенные искусством либо научными исследованиями, почти не имеющими практического значения. Однако новое поколение дальних, агрессивное и решительное, отнюдь не желало замыкаться в себе. Авернус позволила сделать себя символом движения за мир и щедро использовала свой престиж и влияние для развития проектов сотрудничества обеих ветвей человечества.

Но попытки примирения были сорваны. Случилась война – краткая и жестокая. Дальние оказались разгромлены наголову. Экспедиционные корпуса трех главных государств Земли взяли под контроль все города и поселения на лунах Юпитера и Сатурна. Горстка убежавших дальних растворилась в пустоте на краю Солнечной системы, Авернус скрылась в ледяной полярной пустыне Титана.

Шри не смогла убедить Арвама Пейшоту устроить полномасштабный поиск гения генетики. У генеральского персонала была работа важнее: обеспечить надежную власть над городами и крупными поселениями Мимаса, Энцелада, Тетиса и Дионы, управлять населением и кормить его, восстанавливать поврежденную инфраструктуру, укреплять новую власть. Шри пришлось довольствоваться туманным обещанием помощи в неопределенном будущем и командой роботов. Те были подвижными и свирепыми охотниками, способными синтезировать топливо из углеводов в атмосфере Титана. Но роботы оказались совершенно неспособными отыскать женщину, укрывшуюся в крохотном логове на закутанном туманами спутнике с площадью поверхности восемьдесят три миллиона квадратных километров. Шри выпустила роботов почти без надежды на успех, а сама занялась поиском и исследованием садов, которые Авернус разбросала по обитаемым и необитаемым мирам. Эти сады были элегантным соединением каприза и виртуозной теории. Описать их, проанализировать, понять – годы тяжелой работы.

Но теперь секретам садов Януса придется повременить. Шри помогла своей невеликой команде упаковать оборудование и образцы и рассовать их по грузовым отсекам буксира. Затем по очереди все прошли через шлюз в тесную кабину, где жили уже неделю. Шри легла в разгрузочное кресло рядом с Вандером Рисом. Он включил двигатель, и вскоре Янус остался за кормой, потерялся на фоне великолепия колец. Спустя шесть часов буксир вышел на орбиту Дионы и приблизился к флагману Арвама Пейшоту «Гордость Геи». Буксир уравнял вектор скорости относительно большого корабля, подполз ближе на маневровых движках, выстрелил причальным гарпуном и подтащил себя к причальному пирсу. Тот сложился, будто хамелеонов язык, и втащил буксир в трюм.

Шри обстоятельно проинструктировала команду, как поступать с образцами, и отправилась повидать сына. После десяти дней в ничтожно малой гравитации Януса пять сотых g, созданных вращением корабля, ощущались свинцом в костях. Жаркий застоялый воздух смердел озоном и закисшим потом, будто раздевалка муниципального бассейна. В коридорах и проходах полно солдат и гражданских. Пока Шри работала на Янусе, с Земли пришел корабль с чиновниками и советниками. В каюте Берри спали в подвешенных к стенам гамаках двое незнакомцев. Шри отпрянула, позвонила квартирмейстеру – и узнала, что Берри уже не на борту. Его перевели в поселение на поверхности Дионы, ранее принадлежавшее клану Джонс-Трукс-Бакалейникофф.

Понятно, кто это устроил и зачем и отчего не сообщил о переменах. Арвам не позволял Берри покинуть «Гордость Геи», держал в заложниках, чтобы обеспечить абсолютную лояльность. А теперь генерал, не позаботившись узнать мнение матери, решил отправить сына в поселение на еще опасной, не до конца вычищенной луне. Полная ледяной злобы и негодования Шри прошагала вдоль корабельного хребта, потом протолкалась через кучу морпехов, охраняющих люк в прежнюю кают-компанию, ныне забранную под свои нужды генеральским штабом.

На стенах и потолке – красная кожа, диваны и столики привинчены к полу, генерал с полудюжиной офицеров и гражданских чиновников – в углу, у большого экрана с презентацией. Никто не объявил о приходе Шри. А генерала лучше не отвлекать. Арвам Пейшоту обожал давить и третировать людей, играя на их слабостях. Он с удовольствием использует гнев обиженной матери против нее же. Нет смысла ввязываться в драку без единого шанса на выигрыш. Нужно оставаться спокойной, собранной и сильной – ради Берри, ради своей работы.

Шри подхватила колбу с кофе, устроилась в подвесном кресле, занялась просмотром и сортировкой последней порции данных, собранных на Янусе. Сосредоточенность, необходимая для работы по систематизации данных, успокоила Шри. Когда наконец адъютант переплыл комнату и сообщил, что у генерала отыщется пара свободных минут для Шри, она уже целиком пришла в себя.

– А вот наконец и вы, – объявил Арвам Пейшоту. – Я‑то уже думал, что вы позабыли обо мне.

Генерал был симпатичным, энергичным, деятельным мужчиной за шестьдесят в обычном летном комбинезоне со множеством карманов. Со времени последней встречи генерал немного изменился: коротко постригся и срезал хвостик на затылке. На генеральской голове будто появилась безукоризненно ровная плосковерхая белоснежная шапка. На боку – пистолет в кобуре. Из него генерал однажды убил человека прямо на глазах у Шри.

– Наверное, вы забыли, что я работала на Янусе, – возразила она.

– Мне кажется, я там еще не был, – заметил Арвам. – Кстати, я был там?

– Нет, сэр, – ответил адъютант.

– А туда стоит наведаться? – спросил генерал у Шри.

– У меня там много работы, – сказала Шри и, пытаясь изобразить легкость и непринужденность, спросила: – Простите, сэр, но зачем вы отослали моего сына на Диону?

– Ну-у, штабной корабль – не место для мальчугана. Сплошные толпы, делать нечего – разве что безобразничать. Я отослал его туда, где будет моя штаб-квартира. Там все основательно проверено, полностью безопасно. Там большой сад с лужайками и полями, деревьями, озерами. Как по-вашему, разве не подходящее место для здорового активного парня?

– Я хочу посмотреть. Ваши люди могли что-то упустить.

– Я все вам расскажу после сегодняшнего ужина. К нам явился атташе Тихоокеанского сообщества и отчего-то жаждет встречи с вами. Можете рассказать ему о своих садах, а он, возможно, сболтнет вам что-нибудь полезное о положении на Япете.

– Так вы прервали мои исследования ради светской болтовни с атташе?

– Это только одна из причин, – сказал Арвам. – Еще у меня есть новый проект для вас. Очень важный. Пойдемте со мной.

Генерал, Шри и кометный хвост из толпы адъютантов пошли в медицинский отсек, а в нем – к дальней стене, где на наклонной кровати лежал молодой парень. От поясницы до пят – туго натянутая простыня, на груди приклеена черная лента дыхательно-сердечной системы. Голова выбрита и перебинтована, глаза заклеены пластырем, в носу – трубки, в вене на руке – капельница, присоединенная к пакету с прозрачной жижей, свисающему с переборки. Тот ритмично подрагивал, словно ленивая капризная медуза.

Арвам рассказал: парень – лейтенант Кэш Бейкер, пилот истребителя-однопилотника, военный герой, и добавил:

– Он ранен в бою. Повреждение мозга. Я хочу, чтобы вы починили его.

– Конечно же, я очень польщена, – сказала Шри. – Но разве я смогу то, чего не может ваш в высшей степени квалифицированный и опытный медицинский персонал?

– Вы переделали нервную систему этому парню для тестовой программы J-Два. К тому же вы виноваты в его смерти.

Шри смешалась на секунду, затем поняла.

– Так это он пилотировал истребитель, атаковавший корабль Авернус?

– Да, он. Но он может быть полезен мне, потому найдите в себе силы простить.

Лейтенант Кэш Бейкер пилотировал один из истребителей, посланных перехватить и уничтожить глыбу льда, отправленную дальними, чтобы разбить базу Тихоокеанского сообщества на Фебе. Корабль Бейкера был поврежден системой автоматической защиты, установленной на глыбе, но сумел починить себя. Когда Бейкер возвращался на Сатурн, то заметил буксир дальних, удиравший с Дионы. На буксире уходила Авернус, а за ней по пятам гналась Шри Хон-Оуэн. Когда лейтенант не отреагировал на прямой приказ о прекращении атаки, пришлось активизировать систему самоуничтожения его корабля. Когда потерявший управление однопилотник дрейфовал сквозь кольца Сатурна, осколок базальта, летевший быстрее любой пули, пробил корпус и рассыпался на десятки пылинок. Одна пронзила систему жизнеобеспечения, шлем и голову Кэша. Система жизнеобеспечения погрузила человека в спячку, спасла ему жизнь, истребитель нашли и вернули на базу, и вот теперь генерал хотел, чтобы Шри помогла медикам исправить повреждение мозга.

– Нам нужны герои, которые могли бы провести дома рекламную кампанию в нашу поддержку, рассказывая о своей необыкновенной храбрости. Это парень – отличный кандидат.

– Он – болван, едва не погубивший Авернус.

– Профессор, об этих деталях позабочусь я. Ваша работа – исправить парня. Мне наплевать, если он ниже шеи останется парализованным. Но он должен разговаривать нормальными фразами и не пускать при этом слюни. Думаете, вам удастся?

Старший хирург рассказал Шри, что базальтовая пылинка вошла над левым глазом, прожгла лобную долю и мозолистое тело и на выходе из черепа зацепила нижнюю часть первичной зрительной коры. Пылинка была всего пару сотен микрон в поперечнике, но летела с такой скоростью, что ударные волны разрушили все в радиусе семи миллиметров от траектории. Повреждения лобной доли и зрительной коры были невелики и легко исправлялись введением глиальных и тотипотентных эмбриональных клеток. Результат – частичная потеря памяти, но никаких серьезных последствий. Мозолистое тело потрепано гораздо серьезней. Пылинка разорвала важные связи между половинами мозга. Хирург сказал, что если их не восстановить, то правая сторона мозга изолируется от доминантной левой, превратится в отдельный мозг со своим восприятием, разумом и волей, памятью и способностью к обучению – но без возможности говорить, с общением, сведенным к невербальным реакциям. Лейтенант не сможет объединить левую и правую части поля зрения, будет страдать от синдрома «чужой руки» и других диссоциативных расстройств.

Изучив томограммы высокого разрешения, показывающие пораженные области, Шри предложила радикальное решение. Она когда-то помогла создать автономную искусственную нервную систему, позволявшую пилотам подключать себя напрямую к системам управления кораблем и подстегнуть все мыслительные процессы в бою. Шри полагала, что сможет использовать эту дополнительную систему, чтобы объединить полушария в единый разум.

Конечно, работы Шри хватало и без того. К тому же она хотела наведаться в поселение, которое генерал решил сделать штаб-квартирой, и убедиться, что сын здоров и доволен жизнью. Шри хотела вернуться на Янус и закончить исследование фенотипических джунглей, «подсолнухов» и других вакуумных организмов, обработать данные, хорошенько изучить их, сравнить с данными, собранными по другим садам, а потом отправиться к новому саду – и еще к одному после него…

Времени на все, чего хочется, никогда не хватало. Однако, несмотря на принуждение и на то, что починка человеческого мозга никогда не значилась в числе первостепенных интересов Шри, переделку дополненной нервной системы Кэша Бейкера она с удовольствием обсуждала с корабельным хирургом – родственной душой и близким разумом – ис раздражением восприняла напоминание о предстоящем дипломатическом ужине, переданное генеральским адъютантом.

Тот проводил Шри в каюту старших офицеров, подождал, пока она примет душ, переоденется в форменный комбинезон и мягкие туфли, а затем провел в гостиную, где за длинным столом уже сидели старшие офицеры, штатские чиновники и гости из Тихоокеанского сообщества. Когда Шри уселась между капитаном корабля и атташе Тихоокеанского сообщества, Арвам Пейшоту сурово посмотрел на нее поверх роскошного букета из лилий и роз посреди стола, наверное, привезенных из сада на Дионе, возможно, того самого, где сейчас оказался Берри.

Шри обычно утомляли официальные сборища, где банальные разговоры и преувеличенная, крайне формальная вежливость почти не прикрывали грубейшую демонстрацию власти и влияния. Альфа-персоны вроде генерала кичились и хвастались, прочие подлизывались, старались упрочить свое положение в идиотской придворной иерархии, высматривали друг у друга просчеты и слабости. Обезьяньи повадки. Шри не могла играть в такие игры. Ей были совершенно чужды энергия, напор и бесцеремонность типичных альфа-самцов. Шри также не умела завязывать связи, влиять и давить на людей, собирать толпу верных последователей и держать их в узде умелой игрой в награду и наказание, что так типично для альфа-самок. Хотя репутация и придавала Шри определенный вес, официальные сборища всегда напоминали: она – чужая, играющая не по правилам, и ее терпят лишь до тех пор, пока она полезна. А чтобы оставаться полезной, надо работать, а не тратить время на бессмысленную болтовню.

Увы, общение с атташе Тихоокеанского сообщества – политическая необходимость. Меньше десятилетия назад сообщество едва не начало войну с Великой Бразилией за Гавайи. Войну удалось предотвратить, постепенно возобновились дипломатические отношения, но вражда и неприязнь остались. Тихоокеанское сообщество выступило вместе с Великой Бразилией и Евросоюзом в краткой войне против дальних, но выслало войска поздно и свело свое участие к минимуму. Чего хотело Тихоокеанское сообщество, оставалось тайной, и потому генерал отправил Шри разговаривать с атташе, надеясь выудить хоть какие-то клочки полезных сведений. Та любила подобные задания еще меньше, чем светское общение, но ради себя и сына приходилось подыгрывать и подчиняться.

К счастью, атташе, Томми Табаджи, оказался очень интеллигентным и остроумным и смог не без успеха развлекать собеседницу всю долгую, полную формальностей трапезу. Табаджи был длиннорук и длинноног, с кожей чернее угля, с прической из множества косичек, напомнившей Шри о горгоне Медузе. Он очень гордился своим происхождением от австралийских аборигенов и был фанатично увлечен идеей восстановления природы родного континента. Он с удовольствием рассказывал про то, что сам называл «скромным» вкладом в разрушение городов, в стирание всякого признака и следа индустриальной эпохи – великое дело, требующее столетий для завершения.

– Конечно, Земля не восстановится полностью, – говорил он. – Климат совсем испортился. Есть места, где дождь не шел уже сто лет. Но следует позволить Земле самой найти решение, вот что важно. И у нас уже есть успехи, пусть и небольшие. Перед тем как меня назначили сюда, я имел честь работать в Дарвине с командой, восстанавливающей участок Большого барьерного рифа, заменяющей искусственные кораллы живыми. Ну да, риф никогда не будет столь же великолепным, как раньше, – но если удастся хотя бы половина того, чем хвастает команда, – у них есть кое-какой потенциал.

Шри расспросила об искусственных кораллах, удивила Табаджи парой точных догадок и свежих идей. Вокруг ели, пили и болтали гости, морпехи в белых пиджаках приносили тарелки с едой и забирали пустые, наполняли бокалы. Томми Табаджи пил только воду, ел быстро и аккуратно, будто заполнял бак горючим, и говорил Шри, что люди вроде нее нужны на Земле. Очень жаль, что Шри зря теряет время здесь.

– Я бы не назвала исследование технологии дальних напрасной тратой времени, – возразила Шри. – Я каждый день узнаю что-нибудь новое и полезное.

Но Томми не клюнул на приманку и тут же рассказал, что сам узнал пару небесполезных вещей во время своего пребывания на лунах Сатурна.

– А удивительней и приятней всего для меня было узнать, что на лунах есть свои песенные тропы, – добавил он и пояснил, что в древности песенные тропы были ключом к выживанию в культуре его предков. – Давным-давно мои предки жили на земле, которая была сплошь пустыней либо сухой саванной, где мало дождей и они непредсказуемы. Потому предки были кочевниками и бродили от одного источника к другому. Понимаете, источники служили не только местом, где можно утолить голод и жажду, но и центрами, где собирались племена, чтобы провести церемонии и обменяться товарами – по сути, почти как на бирже, регулирующей экономику дальних городов и поселений перед войной. Так что для предков источники были неимоверно важными, а соединяли людей песенные тропы. Вот они и были главным товаром для обмена. Каждое племя имело свои циклы песен и обменивалось ими с соседями. Обмен вещами далеко уступал обмену песнями, ведь те, понимаете ли, определяли землю, по которой шли мои предки.

– Песни-карты, – заметила Шри.

Она подумала о сети стационарных линий, проложенных командой в черных зарослях вокруг купола с фенотипическим джунглями, которые Шри так и не сумела обследовать.

– Именно так, – подтвердил Томми Табаджи. – Человек мог пересечь сотни километров пустыни, по какой никогда раньше не ходил, если знал песни о ней. Но тогдашние люди не думали, что просто используют заключенное в песнях знание. Предки считали, что песня вызывает землю к существованию и потому эту песню нужно выучить в точности. Конечно, на лунах земля еще безжалостнее – никаких источников воды, никакой еды. Даже воздуха нет! Но дальние рассыпали по своим владениям купола и оазисы, и, по-моему, пути между ними можно назвать «песенными тропами». Могу с радостью заверить, что дальние на Япете именно так и относятся к своим маршрутам. Дальние отлично знают территорию и ориентируются по приметам, как и мои предки.

– Так затем вы и прибыли – выучить песни Япета и прочих лун?

Лукавая усмешка Томми открыла щербину между зубами.

– Профессор-доктор, я надеюсь, вы не пытаетесь осмеять мое культурное наследство.

– Отнюдь нет, – заверила Шри.

Конечно, вызывание земли к существованию и песенные тропы – это попросту мифологизация простейшей стратегии выживания. Но, кажется, эта точка зрения выдает кое-что интересное о планах Тихоокеанского сообщества насчет захваченных территорий.

– Я слыхал, вы очень интересуетесь гением генетики Авернус, – умело меняя тему, заметил Табаджи. – Вы знаете о том, что у нас на Япете – один из ее садов?

Атташе рассказал, что на стороне спутника, обращенной от Сатурна, близ горной гряды, опоясывающей весь экватор, есть небольшой оазис под куполом. Земля внутри засажена чем-то с виду напоминающим бамбук: высокими черными стеблями, упруго качающимися и стучащими друг о друга от случайных порывов ветра из атмосферной системы. Каждые тридцать дней стебли выпускают ростки всех цветов радуги, одновременно умирают и выбрасывают на ветер длинные лоскуты-флажки. Те от порывов перепутываются, сбиваются вместе огромным химеричным комом, слипаются, обмениваются генетическим материалом, а потом разделяются и падают наземь, в слой перегноя, оставшийся от стеблей. Затем вырастают новые стебли, и все повторяется бесконечным циклом размножения и смерти, рождающим мимолетные образы удивительной неповторимой красоты.

– Может, вы мне объясните, что это значит и зачем, – подытожил Томми Табаджи. – Провалиться мне, если я понимаю.

– Вряд ли оно значит что-либо большее, чем красота ради красоты.

– То есть это произведение искусства?

– Авернус любит играть. Ее игры – одновременно и шутка, и серьезная работа. Они – детское лицо ее таланта. А еще эти игры позволяют проверить, до каких границ можно дойти, пользуясь ограниченным набором доступных искусственных и естественных хромосом. Эволюция занималась именно этим четыре миллиарда лет на Земле, немного меньше – в океане Европы. Она произвела много удивительнейших чудес, но они – лишь капля в море информации обо всех возможных формах жизни. Работы Авернус – вылазки за границы нынешней генетики. Авернус создает новые территории – так же как ваши предки, по их вере, создавали песнями новые земли под своими ногами.

– …Ведь вам она нравится, – подумав немного, заметил атташе.

– Я восхищаюсь ей.

Шри на секунду уколола тревога. А вдруг этот проницательный маленький человечек знает, как жестоко была унижена Шри при ее первой и последней встрече с Авернус?

Но человечек стал расспрашивать про найденные и обследованные сады, и они с Шри мило проговорили до тех пор, пока белопиджачные морпехи не явились с кофе, а Арвам Пейшоту не встал с краткой речью о необходимости сотрудничества трех крупнейших сил Земли. Когда генерал закончил, Томми сказал Шри, что ему нужно попеть ради своего ужина, встал и произнес очень вежливую, но непринужденную ответную речь.

Обед закончился.

Перед тем как уйти, Томми сообщил, что однажды повстречал «эко-святого», учителя Шри.

– Я его помню, – сказал атташе. – Оскар Финнеган Рамос. Приятный человек. Я огорчился, узнав о его смерти.

На этот раз Шри встревожилась гораздо сильнее. Ей словно проткнули сердце иголкой. По официальной версии, Оскар умер от множественного отказа органов – обычный синдром тех, кого многократно подвергают терапии продления жизни. До недавнего времени Шри думала, что правду знают только двое: она и Арвам. Но за несколько дней до отбытия на Янус Шри обнаружила на складном столе в своей каюте написанное от руки краткое послание:

«Я восхищен вашим дерзким шагом. Если вам понадобится помощь – свяжитесь со мной».

Шри узнала круглый детский почерк: Эуклидес Пейшоту, кузен и соперник Арвама, руководивший одним из проектов Шри перед войной. Шри проверила записку на следы ДНК, ничего не обнаружила и сожгла ее. Шри не проинформировала людей генерала, хотя записка значила: на борту есть агенты Эуклидеса. Шри уже случилось сильно обжечься, когда она поневоле сунулась во внутреннюю политику клана Пейшоту. Лучше уж ни под каким видом не лезть в их интриги. Но Эуклидес мог распространять слухи о смерти Рамоса с тем, чтобы ослабить позицию генерала. Вдруг они дошли до Томми Табаджи? Вдруг он заподозрил, что ей пришлось убить Рамоса? Иначе Шри не могла вырваться из петли, уже сдавившей ее шею. Потому и пришлось объединиться с генералом и отправиться на войну.

Гений генетики сказала атташе, что безвременная смерть Оскара Рамоса – огромный удар и лично для Шри, и для клана Пейшоту, и для всего научного мира. Если Томми и заметил мучительное напряжение, исказившее лицо Шри, то не подал виду. Атташе поддакнул, сказав, что Рамос – великий человек, давший столь многое великому делу.

– Если у вас хотя бы половина его совести и четверть таланта – я снимаю перед вами шляпу, – заключил Томми.

После того как он и делегация Тихоокеанского сообщества вернулись на свой корабль, Арвам перехватил Шри и потребовал рассказать о беседе с атташе.

– Вы шептались ну точно как парочка договаривающихся воров.

– Но разве вы не хотели именно этого? – осведомилась Шри. – Он сказал, что нашел сад Авернус на Япете. Фактически пригласил меня в гости.

– Ну уж это вряд ли, – изрек генерал.

– Я могла бы вызнать что-нибудь важное об их планах.

– Они бы скормили вам мешанину из полудостоверной инфы и откровенной пропаганды, а сами бы качали из вас полезные сведения. К тому же вы – ценный специалист. Я буду выглядеть последним болваном, если разрешу вам лететь к ним, а вы решите дезертировать.

Шри не могла понять, шутит он или нет.

– Мне жаль, что вы считаете меня настолько наивной и не способной оправдать доверие.

– Вы – самый умный человек из всех, кого я встречал, – сказал Арвам. – Но вы не знаете людей. Мой помощник сейчас пишет отчет о вашей интимной беседе с мистером Томми Табаджи. Проверьте отчет, добавьте свои комментарии, если сочтете нужным, подпишите. К завтрашнему утру отчет должен быть на моем столе. Да, вы можете рассказать мне, как планируете чинить нашего пилота-героя. Настало время вам отработать свое содержание.

3

Спустя полсотни дней после дезертирства шпион наконец вернулся в Париж на Дионе.

Путешествие было нелегким. Он спустился с орбиты на поверхность в украденной посадочной капсуле, прорвавшись сквозь дыру в бразильской спутниковой системе наблюдения. Посадку пришлось совершить в небольшом ударном кратере в высоких северных широтах обращенного к Сатурну полушария. Затем шпион долго шел по мерзлой равнине, усеянной пологими холмами. Ему не хватало кислорода и энергии, следовало как можно скорее достичь оазиса. Прежние хозяева искали шпиона. Если бы нашли – позорное разжалование и казнь. Но, несмотря на опасность, в первые часы свободы шпион чуть не пел от восторга. В скафандре, по обыкновению, тихо жужжало и щелкало, слышалось дыхание, даже биение сердца – но за тонкой оболочкой скафандра расстилался безмолвный лунный простор, пустой – и великолепный. Пыльная почва отсвечивала бурым золотом в косом свете низкого солнца. Над изогнутым горизонтом висела половина раздутого сатурнианского шара, рассеченного темной царапиной колец. От них на карамельные и персиковые полосы облаков ложились резкие тени. Там, где кольца выбирались за диск Сатурна, тянулись к крохотному диску одного из ближайших спутников, они вспыхивали алмазным сиянием. Шпион чувствовал себя повелителем всего, что видел, единственным свидетелем поразительной зловещей красоты – и впервые за свою короткую странную жизнь повелителем своей судьбы.

Шпиона переделали еще до его рождения, модифицировали, тренировали и идеологически обрабатывали во время странного детства. С началом войны шпиона направили в Париж на Дионе для саботажа инфраструктуры и подготовки к вторжению бразильских сил. Шпион исполнил задание в полную силу своих немалых способностей, но жизнь среди дальних изменила его. Он влюбился, он понял, что такое быть по-настоящему человеком, – а потом предал любимую женщину ради своей миссии. Но сейчас шпион был свободен от каких-либо обязательств перед Богом, Геей и Великой Бразилией, свободен быть кем угодно. Теперь он мог свободно искать Зи Лей, чтобы спасти ее от последствий войны.

И потому шпион радостно и резво прыгал, словно исполинский кенгуру, отбрасывая на равнину длинную тень. Несколько раз он ошибался с приземлением, спотыкался и падал, вздымая тучи пыли. Болело раненое плечо. Но это было не важно. Он вскакивал и прыгал снова, вдохновленный и довольный. В начале долгого вечера он достиг первого убежища в шестидесяти километрах от капсулы.

По поверхностям обитаемых лун были разбросаны сотни подобных крохотных убежищ, изолированных фуллереновых куполов, погруженных в лед и окруженных полями высоких серебристых цветов, превращающих солнечный свет в электричество, обеспечивающих случайных путешественников всем необходимым для выживания. Шпион торопливо поел, скормил сахарный раствор квазиживому компрессу, закрывающему рану в плече, затем обменял скафандр военного бразильского образца на запасной из убежища. Местный скафандр лучше подходил долговязой фигуре шпиона, имел большую автономность. Шпион набил сумку припасами и потрусил к виднеющейся на горизонте кромке кратера. После долгого пологого подъема на округлом осыпающемся гребне отыскалось хорошее место для ночлега в расщелине между парой каменных глыб размером с дом, растрескавшихся, опрокинутых древним ударом. Шпион развернул изолированный кокон, заполз внутрь и провалился в глубокий сон. Шпион спал шестьдесят земных часов, всю долгую ночь Дионы и большую часть дня, пробудился, отправился к следующему убежищу, где принял душ, поел, перезарядил батареи, пополнил запас воздуха и пошел дальше.

Шпион шел так больше сорока дней.

Местность опускалась длинными ровными террасами в Пропасть Лациума, долгий прямой каньон, вырытый богатой аммиаком ледниковой водой на заре истории Дионы, когда маленький спутник еще не промерз до ядра. Шпион брел по широкому дну каньона от убежища к убежищу, спал в мелких расщелинах или в густых тенях, лежащих в надломах в выщербленных складчатых утесах восточной стены. Шпион не сомневался, что за ним еще охотятся, но, хотя диаметр Дионы лишь слегка превышал тысячу километров, ее поверхность составляла без малого половину площади Австралии – четыре миллиона квадратных километров. А бразильских солдат было немного, и базировались они в основном вблизи Парижа. Но все равно, когда бродяга замечал в черном небе яркие точки, летящие с востока на запад, то ощущал себя беззащитным, для всех открытым насекомым, ползущим по предметному стеклу микроскопа.

Каждый день шпион рисковал – подключался на несколько минут к военному каналу, слушал болтовню, пытаясь понять, как проходит оккупация Дионы. Бразильский флагман все еще торчал на орбите, морские пехотинцы свободно разгуливали по поверхности, где держалась всего горстка опорных точек, да и те выкорчевывали одну за другой. Париж, объявивший себя центром сопротивления, сильно пострадал. Его купол был продырявлен, большая часть города вымерзла в безвоздушной пустоте, половина населения погибла, остальные либо сбежали, либо стали пленниками. Бразильцы собирали дальних по оазисам и поселениям и сгоняли в концентрационные лагеря на окраинах покалеченного города.

Чтобы найти Зи Лей, нужно идти в Париж. Вероятнее всего встретить ее там. А если нет, поиск продолжится в другом месте.

В один прекрасный день шпион вскарабкался на борт большого кратера, разорвавшего каньон, и с гребня увидел далеко за противоположной стеной крутостенную пирамиду из алмазных панелей и фуллереновых распорок, освещенную изнутри и заполненную высокими деревьями. На другой день шпион уже шел мимо полей, засаженных вакуумными организмами, будто мрачными иероглифами на бледной земле.

Рана на плече исцелилась. Шпион свернул и спрятал квазиживой пластырь.

Постепенно восточные стены каньона сходили на нет, дно вело наверх, полнилось глыбами камня и мелкими трещинами. Приближался южный край каньона. За спиной осталась четверть окружности маленькой луны.

В каменном хаосе отыскалась тропинка. Шпион пошел по ней к раскрошившимся скалам, над ущельями, перекрытыми элегантными фуллереновыми мостами, по широкому неровному краю мелкого кратера, вскарабкался на гору слежавшихся обломков и спустился на обширную равнину, испещренную кратерами.

Следующее убежище оказалось распахнутым настежь и выпотрошенным. Повсюду виднелись следы шин и ботинок, вакуумные растения срублены. Несомненно, разорение учинили бразильские солдаты. Выбора не было – следовало идти дальше. Шпион ощутил себя одиноким и затравленным.

Четырьмя часами позже он приблизился к оазису, чей угловатый купол примостился на низкой стене кратера километров пяти диаметром. Внутри – темно, все три двери шлюза открыты, сад внутри замерз. Наверняка оазис уже давно разорен бразильцами. Но все равно, хотя и на пределе воздуха и энергии, шпион провел час, разведывая окрестности, прежде чем решился зайти внутрь.

Запасные батареи и запас воздуха отыскались в оставшейся нетронутой близлежащей ферме. Там же повезло найти под камуфляжной тканью в мелкой яме, выкопанной на краю поля перепутанных черных колючек, исправный роллигон. Шпион долго выспрашивал ИИ машины, но не сумел выведать ничего полезного и отправился спать до тех пор, пока на землю не легли длинные тени. Тогда шпион завел машину и покатил наверх по насыпи у края ямы.

Ориентируясь в тусклом свете Сатурна, лишь чуть ярче звездного, шпион повел машину на юг мимо высоких стен кратера Эвмела, заслонивших горизонт на западе. Ехать в роллигоне – немалый риск, но не больший, чем полагаться на припасы в убежищах, методично уничтожаемых оккупантами.

Наконец шпион выехал на дорогу, ведущую прямиком к экватору, обычную конструкцию из ледяной крошки в фуллереновой сетке, абсолютно ровное полотно тридцатиметровой ширины с маяками-передатчиками по краям, так что можно было целиком положиться на компьютер машины. Шпион выполнил несколько изометрических упражнений и растяжек, чтобы расслабить затекшие плечи, зашел в рубку, сунул в колбу пакетик лимонного чая, вернулся в водительское кресло – и увидел сверкающую линию на горизонте.

Она оказалась опоясывающей экватор Дионы железной дорогой, одной колеей, поднятой на пилонах, словно канат, связывающий горизонты. Ее, как и шоссе, создали терпеливо и непрестанно суетящиеся команды строительных роботов. Шпион взял управление на себя, остановился невдалеке от железной дороги, настороженно огляделся по сторонам. Железная дорога – важная цель. Кто-нибудь может наблюдать за ней…

Вдалеке на востоке забрезжил свет – будто звезда у кромки горизонта, присевшая отдохнуть на пути в ночь. Шпион включил зум на экране монитора, звезда потускнела, проступили детали. Это вагон, заостренный как пуля, позади – грузовой отсек, нос – алмазный навес над герметичной кабиной. Вагон ехал на запад, удирал из Парижа. А сейчас он намертво застрял на сверхпроводящем магнитном рельсе. Зияла дыра распахнутой двери.

Думая, шпион потягивал чай. Энергию отключили, вагон застрял, пассажиры выбрались наружу. Это понятно. Но где они сейчас? Кто они – бразильцы или дальние?

Когда до рассвета оставался всего час, шпион наконец взялся за руль, дергаясь, съехал с шоссе и покатил по засыпанной пылью земле под пилонами к вагону. Шею кололо, ладони вспотели. Рискованно. Но необходимо. Шпион надеялся, что чье-нибудь невезение даст ему самое нужное сейчас.

У основания пилона, ближайшего к вагону, он увидел множество отпечатков ног. Шпион подъехал ближе, остановился, надел скафандр и вылез из роллигона. Отпечатки тянулись на восток, туда, откуда прибыл вагон. Всего пять пар по обе стороны от чего-то, оставившего широкий след в ледяной пыли.

Шпион вызвал карту и понял, что пассажиры, скорее всего, направились к ближайшей станции где-то в пятидесяти километрах, у края кратера Мнестея. На горизонте – ничего движущегося. Все по-прежнему было неподвижно и тихо.

Шпион вскарабкался по скобам на пилоне, подошел по рельсу к вагону, замер у открытой двери. Внутри не было одной панели пола. А рядом, на полу и на одной из двух больших подушек, служащих сиденьями, – кровь. Она замерзла, стала черной.

Хм, кого-то ранили. Компаньоны сняли панель и потащили на ней раненого к станции. Интересно, сколько у них оставалось воздуха? Пережил ли раненый дорогу?

Был только один способ узнать.

Спустя несколько минут после того, как шпион направил машину вдоль рельсов, прямо впереди из-за горизонта выпрыгнуло солнце, столь же яркое и резкое, как в полдень. У Дионы нет атмосферы, нечему поглощать или рассеивать жесткий белый свет. Дорога тянулась прямо, как струна, опоры стояли меж небольших ударных кратеров, делались выше, когда дорога проходила над широкими мелкими впадинами. Шпион потерял след, завернувший к северу – люди обходили кратер. Пришлось вернуться и искать его. К счастью, шпион заметил пустую ярко-желтую канистру, брошенную поблизости от места, где люди ушли от дороги.

После нескольких километров борозда от волокуши и отпечатки ног снова ушли на север, перевалили низкую кромку средних размеров ударного кратера. Шпион остановил машину и внимательно осмотрелся. За спиной – тонкая черта дороги, вокруг – абсолютная пустыня. Ничто не двигалось. Он водрузил на голову шлем, вылез наружу, пошел по следам, ведущим на верхушку гребня, и увидел плоский лист фуллеренового композита, торчащий вертикально на краю кучи ледяных и каменных обломков. Шпион раскидал обломки у основания листа и увидел шлем с лицевым щитком, покрытым изнутри инеем.

Скафандр был отключен, тело замерзло. Пришлось повозиться, отстегивая шлем. Шпион едва не подпрыгнул от радости, увидев мужское лицо, белое и твердое, как мрамор. Шпион раскопал тело до пояса, нашел кабель передачи данных, подключил к своему внешнему порту и просмотрел сохраненные в памяти файлы. Мертвеца звали Фелис Готтшалк. Он родился в поселении с названием «Двоскин нол», числился жителем Парижа, был начинающим архитектором и звуковым художником. Двадцать три года, бездетный.

Идеально.

Больше шпион не раздумывал ни о мертвеце, ни о людях, тащивших его до самой смерти и похоронивших здесь в надежде когда-нибудь вернуться и отыскать тело либо рассказать другим, где найти его. Шпиона не интересовало, дошли они до станции или умерли посреди пустыни, лишенные кислорода и энергии. Главное – вещи насущные и практические. За исключением Зи Лей, люди интересовали шпиона лишь с точки зрения полезности либо опасности.

Потому он без особых церемоний затащил тело в роллигон, запихнул во внешний грузовой ящик и покатил на юго-восток. Железная дорога скрылась за горизонтом. Впереди обозначилась блестящая полоса, и шпион повернул к ней.

Разлом возник, когда Диона остывала. Ее ледяная кора сжималась, лопалась, возникали трещины, отвесные стены. Вставшая на пути шпиона стена была в сотню метров высотой. Но часть ее обвалилась, образовав бугристую выемку. Роллигон взобрался по пологому осыпному склону к выемке, остановился в тенях у стены, и шпион закопал труп в пыльном щебне – глубоко и надежно, чтобы никто не нашел.

Затем шпион разогрел в микроволновке порцию риса, черных бобов и грибов шиитаке, поел и приступил к работе: смешиванию своих биометрических данных и кода ДНК с файлами личных данных Фелиса Готтшалка и закачиванию результата в идентификационный чип скафандра. Такая фальшивка выдержит любую проверку оккупантов. Если удастся пробраться к закладкам, сделанным во время жизни Фелиса в Париже, можно будет изменить отпечатки пальцев и внешность инъекциями квазиживого коллагена. Шпион дремал в водительском кресле, предаваясь сладким грезам о Зи Лей, до заката. Потом он поехал в Париж.

Шпион не сомневался, что отыщет там свою девушку. Если даже она смогла удрать из окрестностей города, ее уже наверняка выловили оккупанты, прочесывающие Диону, и переправили в лагерь. Но если она умудрилась спастись и спряталась в отдаленном оазисе либо укрытии – шпион все равно отыщет ее, даже если на поиски придется потратить всю оставшуюся жизнь.

Наконец он прибыл в умерший город.

Шпион подъехал настолько близко к кратеру Ромула, насколько осмелился, и перевалил край кратера в тридцати километрах к северу от города. Там лежала одна из спрятанных до войны закладок. Шпион подверг себя небольшой косметической переделке, соответственно изменил документы, взял иглу памяти с копиями своих демонов и, как только наступила ночь, прошмыгнул среди древних осыпей и куч отработанного материала к точке обзора в двух километрах от городского периметра.

Длинный городской купол тянулся от внутреннего склона кратера по плоской равнине. Внутри виднелись ярко освещенные дома. Купола ферм были темными, и земля вокруг – тоже, за исключением космопорта, который будто парил в свете сотен прожекторов. На посадочных платформах стояли три бразильских шаттла. За ними трио гигантских роботов хлопотало над каркасом нового шатра.

Шпион дремал до тех пор, пока над горизонтом не появился крошечный солнечный диск. На землю легли длинные тени. Тогда шпион, бодрый и настороженный, осмотрелся и заметил слабый блеск на северо-востоке – купол исследовательской станции, где держали в плену Зи Лей и других членов движения за мир. Зачесалась исцелившаяся рана в плече. Тело вспомнило.

Зи Лей пришла за помощью после того, как в городе объявили военное положение и стражи принялись арестовывать активистов Форума мира. Шпион одурманил Зи Лей, заставил проглотить передатчик и сдал стражам, потому что хотел выяснить, где держат диссидентов – его заданием было отыскать гения генетики Авернус и предательницу Мэси Миннот, обе – в числе первых активисток движения за мир. Хотя шпиона ранили при бегстве из города в начале войны, это не помешало ему найти импровизированную тюрьму, испортить систему безопасности и управиться с охраной… но потом все полетело в тартарары. Кто-то исподтишка всадил шпиону в спину дротик с транквилизатором, и он остался лежать в тюрьме, а узники сбежали. Шпион смутно помнил, как Зи склонилась над ним, теряющим сознание, и прошептала, что он все-таки хороший человек. Шпион очень надеялся на это. Ведь она простит его, когда они наконец встретятся?

Шпион наблюдал за тем, как военные машины двигались к трубам ферм, тянущимся вдоль города. Люди в голубых скафандрах – бразильские солдаты – выскочили из машин и пошли к шлюзам на торцах труб. Спустя некоторое время из труб полезли люди в скафандрах дальних. Людей выстроили в шеренги. Одних погнали на поля вакуумных организмов за городом, других – сквозь складские площади к большим шлюзам на восточном краю города.

Когда все успокоилось, шпион прошмыгнул ближе и нашел укрытие в маленькой расщелине между городом и полями вакуумных организмов. Он продремал еще несколько часов – до тех пор, пока не потянулись назад вереницы пленных, охраняемых солдатами на трайках с толстыми дутыми колесами. Когда прошли последние, шпион поднялся и пристроился сзади, плетясь вместе со всеми к фермам. Пленных никто не считал, не проверял документы. Он последовал за дальними к шлюзу, дверь лязгнула за спиной.

Дело сделано. Шпион вернулся в мир, к которому и принадлежал.

4

Кэш Бейкер просыпался постепенно, всплывал в какофонию света и шума, снова погружался в пустоту. Кэш знал, что сильно ранен и все еще тяжело болен, но не помнил почему и как. Доктор Хесус Маккефри, отвечавший за выздоровление и реабилитацию, рассказал, что истребитель атаковали дроны дальних. Дрон взорвался слишком близко от корпуса, осколок пробил оболочку и пронзил мозг. Корабль спас жизнь пилота, погрузил в гибернацию. После того как Кэша спасли, врачи держали его в искусственной коме, исправили повреждения, вырастили заново поврежденные участки мозга, модифицировали искусственную нервную систему, позволявшую интегрироваться с кораблем, а затем поэтапно, планомерно и очень осторожно вернули пилота в сознание.

Доктору Хесусу и его помощникам пришлось объяснять произошедшее несколько раз, потому что Кэш засыпал, просыпался – и начисто все забывал. Сон был пустым забытьем, реальность – скверным безысходным кошмаром. Кэш не понимал, отчего он привязан ремнями к койке. В памяти зияли огромные провалы. Если верить доктору Хесусу, Кэш страдал от ретроградной амнезии. То есть воспоминания не покинули голову, но Кэш потерял условные коды, позволяющие отомкнуть память. По мере выздоровления воспоминания будут возвращаться – но доктор не смог или не захотел сказать, сколько потеряется навсегда.

Кэш много спал и тратил почти все время бодрствования на простейший уход за телом. Медики аплодировали, когда пилот успешно облегчался либо заносил ложку в рот, не пролив по дороге больше половины содержимого. Медики расточали похвалы, когда пациенту удавалось запомнить несколько не связанных по смыслу существительных или посчитать от ста до единицы, называя каждое третье либо каждое седьмое число. Кэш к любому заданию относился с тем же упорством и тщанием, с каким работал в начальной летной школе, в школе летчиков-истребителей и в программе испытаний однопилотников J-2. Потому выздоровление было на удивление скорым. Спустя всего несколько дней после возвращения в сознание он уже пробовал ходить прямо. Кэша донимала хромота, его сильно тянуло вправо, но он стиснул зубы и справился с прямой линией за два часа, а потом спал двенадцать часов.

К нему заглянул офицер разведки, сказал, что Кэш – герой, и показал два файла, отредактированных до блеска и похожих на пропагандистские агитки. В первом описывалось погружение пары истребителей – один, похоже, принадлежал Кэшу – в атмосферу Сатурна. Операция «Глубокое зондирование», демонстрация способностей бразильских J-2, окончившаяся чудесным спасением из дьявольски изощренной ловушки дальних. Второй файл показывал траекторию глыбы льда, отправленной бандой дальних через всю систему Сатурна с тем, чтобы разбить базу Тихоокеанского сообщества, устроенную на Фебе, наибольшем из эксцентричного стада внешних спутников газового гиганта. Кэша с еще парой пилотов-истребителей отправили в погоню за глыбой, завершившуюся краткой ожесточенной битвой с автоматическими защитными системами. Истребитель Кэша был поврежден, пилот – тяжело ранен. Согласно файлу, самопожертвование Кэша позволило его товарищам установить ядерную бомбу, разбившую ледовый астероид на безвредные осколки. Героя спасли и благодаря сноровке врачей, использовавших новейшие технологии, вернули к нормальной жизни. Теперь он, настоящий герой Тихой войны, оправляется от жутких ран. Файл заканчивался видеороликом с генералом Арвамом Пейшоту, главнокомандующим объединенным бразильско-европейским экспедиционным корпусом, исполняющим обязанности полномочного представителя Трех Сил. Генерал покровительственно склонился над той самой кроватью, в которой лежал сейчас просматривающий файлы Кэш, и спросил, как себя чувствует герой. Кэш вздрогнул, увидев свою кривую увечную улыбку, мучительное усилие, с каким он поднял руку, дрожащий от напряжения большой палец, выставленный вверх.

Кэш не помнил ни генеральского визита, ни войны с глыбой льда, ни спуска в атмосферу Сатурна. Кэш не узнавал людей, приходивших его навестить, хотя они, безусловно, знали его. Он помнил своего закадычного дружка Луиса Шуареса, помнил Каэтано Кавальканти и еще пару типов с тестовой программы J-2, но о нескольких других – абсолютно ничего, в том числе о сногсшибательно красивой суровой блондинке, полковнике Вере Фламмилион Джексон. Она утверждала, что летала вместе с Кэшем в двух миссиях, описанных в файлах.

Когда он спросил Луиса об их соседе по кубрику, Колли Бланко, Луис потупился и сказал, что Колли погиб. Он летал спасать, его подстрелили. Первая потеря Тихой войны.

Кэш тоже проходил по разряду военных потерь. Физически он восстанавливался с каждым днем, но голова оставалась не в порядке. Налетали страшные головные боли, приступы ярости или истерического плача, приступы депрессии, лишавшие все вокруг цвета и смысла. Но Кэш прилежно упражнялся, выбивался из сил, чтобы безукоризненно выполнить все упражнения на память и логику, выданные командой доктора Хесуса. А еще Кэш спал.

Луис Шуарес заглядывал в крошечную комнатушку Кэша при любой возможности, протаскивал запрещенные лакомства: фляжку кашасы, плитку шоколада, свежий персик – и про просьбе больного зеркало. Тот уже видел себя в постели в конце второго файла и верил в то, что зеркало не слишком удивит. Но Кэш очень ошибался. Наверное, файл подправили, подкрасили и подретушировали. Кэш скверно выглядел на ролике, но реальность оказалась гораздо хуже. Кэш походил на его чертова папашу в последние дни перед смертью от карциномы, превратившей его легкие в черную слизь.

– Ты выглядишь, как парень с просверленной в голове дырой, – заметил Луис – сухощавый мулат с кофейной кожей и полоской усиков, подтянутый, аккуратный, в выглаженном синем комбинезоне.

Он сидел на краю кровати, потому что больше сидеть было негде.

– Ты единственный из всех, кого я знаю, оказался достаточно упрямым, чтобы пережить такое и не сдаться.

– Я не уверен, что я не сдался. Я не тот, кем был раньше.

– Да ты же военный герой прям с доски почета, первая категория!

– Я – неудачник, запоровший миссию, – возразил Кэш.

– Хреновую миссию. А ты полез первым и принял на себя все мины, дроны и линейные пушки. Если б они не разрядились в тебя, мы б не смогли разнести эту глыбу в пыль. А если уж говорить про «запорол», так об этом судить нам с Верой. Мы ведь не спасли тебя, когда твой истребитель покатился прочь.

– Ну, тут без обид, – сказал Кэш. – Вам же надо было закончить миссию.

– Мы закончили. А за тобой не пошли…

– Вы сделали что должны, – пробурчал Кэш, пытаясь задавить внезапно нахлынувший гнев. – Надо – и бросили. Тоже мне дело. Да прекрати. Мать его, как меня достало слышать твои извинения!

– Устал ты, – сказал Луис, – Я приду попозже.

– Да, отчего бы тебе не катиться подальше, – буркнул Кэш. – Что-что, а уж это ты умеешь.

Он понимал, что говорит злые глупости, но не мог остановиться. Будто его губами двигал кто-то чужой. Будто Кэш стал одержимым, словно женщины дома. Они падали, когда проповедник прижимал ладонь к их лбам, корчились на полу.

Когда Луис вернулся на следующий день, Кэш извинился перед другом, но тот лишь махнул рукой:

– А, пустяки.

– Да не совсем. Мне надо пережить это. Оставить позади. И вернуться сюда.

– Конечно, – согласился Луис.

Но Кэш видел жалость и сочувствие в его глазах и понимал: Луис сам не верит в свои слова.

Они поговорили о войне. Луис сказал, что она началась задолго до того, как банда дальних, называющих себя «призраками», нацелила ту глыбу льда на Фебу. Собственно экспедиция, атака на поселения и корабли – лишь последняя стадия долгой, тщательно спланированной кампании. Перед тем как объединенные силы Великой Бразилии и Евросоюза прибыли в систему Сатурна, дипломатические и торговые миссии убедили часть городов соблюдать нейтралитет, сдаться без единого выстрела. В остальные города проникли шпионы – и вывели из строя критические элементы инфраструктуры. В теплицах стали вымирать тесно посаженные растения, лишая города не только пищи, но и кислорода, воду отравили психотропными наркотиками, воздух – вирусами гриппа, информационные сети – демонами, отказывавшими в доступе либо заполнявшими сеть пропагандой, источники энергии стали ненадежными. К началу военной операции население городов было деморализовано, изнурено постоянными хлопотами с портящимися системами жизнеобеспечения, поголовно болело. Большинство сразу сдалось. Сопротивлялся лишь Париж на Дионе, да и то всего день.

Луис рассказал, что он и остаток эскадрильи провели последние дни войны, гоняясь за кораблями дальних, пытавшимися удрать из системы Сатурна. Большинство не имели оружия, немногие вооруженные не могли тягаться с истребителями. Но все же больше половины беглецов сумели спастись и теперь прячутся вблизи Урана. Никто не знает, сколько их и что они собираются делать.

– Отчего же ты не улетел? – спросил Кэш.

– Улетел?

– В смысле в погоню за ними.

– У нас тут слишком много работы, – ответил Луис. – У нас хорошо получается разносить все к чертям. Этому нас учили. Но вот собирать и строить – не очень. Однако ремонтировать города – детская забава по сравнению с возней вокруг сбежавших дальних.

Луиса поставили работать извозчиком, заведовать транспортировкой морпехов, гражданских и оборудования с луны на луну. Системой Сатурна теперь управляла администрация Трех Сил. Тихоокеанское сообщество устроило небольшую базу на Фебе и контролировало разрозненные поселения на Япете, европейцам отдали власть на Рее, остальное досталось Великой Бразилии – вся свора мелких необитаемых спутников, а также Мимас, Энцелад, Тетис, Диона и Титан.

– Плюс к тому, сейчас мы спорим с тихоокеанцами о контроле над Гиперионом, – добавил Луис. – Там никто не живет, но это уже вопрос принципа.

– Гребаная политика.

– Помнишь, как мы чуть не подрались с ними за Гавайи?

– Мне память, конечно, изувечили – но не настолько. Разумеется, помню, – буркнул Кэш.

– Они сюда не помочь нам явились. Их помощи нам не надо. Они пришли за дракой и добычей. Вопрос в том, что они собираются делать с добытым? И чего еще хотят?

– Если снова начнется свара и война, лучше уж мне поскорее прийти в себя, – заключил Кэш и сделал вид, что не замечает легкой дрожи, пробежавшей по лицу Луиса.

Однажды в госпиталь к Кэшу явился генерал Арвам Пейшоту и вручил капитанские полоски и медаль. Тогда Кэш и узнал, что повышен в звании и отправляется на Землю. Генерал сказал, что люди Земли должны знать о том, как выиграна война. Пусть Кэш выступает послом-агитатором военной экспедиции, объяснит, как геройствовали в дальнем космосе доблестные войска, и расскажет о своем подвиге.

– Я почти ничего не помню о нем, – пожаловался Кэш.

– Не беспокойся, у меня есть люди, которые смогут тебе помочь. У тебя – почетное назначение. Ты – герой, а к героям следует относиться как подобает. Ты проедешься по крупным городам, повстречаешь важных персон на званых вечерах и приемах, каждый день будешь есть бифштексы и пить отличные вина. Плюс к тому – женщины. Капитан, мне ведь не стоит напоминать о том, что героев любят? Тебе нужно всего лишь произнести несколько речей, ответить на пару вопросов. Мои люди напишут речи, потренируют тебя. Мои люди будут задавать вопросы, так что не беспокойся насчет ответов. Отличная работенка! Такая, какой ты полностью заслуживаешь. Что скажешь на это?

5

Каждый день бразильцы привозили новых пленников в мертвый город. Поисковые партии рыскали по Дионе, вторгались в каждое поселение, оазис и убежище, хватали обитателей и везли в Париж. Там подвергали краткому допросу, устанавливали личность и внедряли под кожу опознавательный чип. Почти фабричный конвейер, негибкий, но эффективный. Городская сеть и все копии баз данных были утеряны либо испорчены, но бразильцы составили список неблагонадежных, собирая информацию с форумов, сайтов дискуссионных групп, почтовых ящиков, регистров и сетей городов, переживших войну без повреждений. Все служившие в администрации либо любой общественной организации, все высказывавшиеся против объединения с Землей в частной переписке или публично угодили в максимально охраняемую закрытую тюрьму, прежде бывшую городской, а теперь значительно расширенную. Остальных распределили так: беременных, а также женщин и мужчин, ухаживающих за маленькими детьми, отправили в материнский лагерь. Прочим предложили либо работать на администрацию Трех Сил, либо провести остаток жизни в тюрьме.

Почти все пленные придерживались доктрины ненасильственного сопротивления – и отказались работать. Сначала бразильцы пытались сломить их дух. Отказников подвергали публичным обыскам, избивали – без причины, выдернув случайную жертву из толпы, сажали в одиночку, а в первые дни оккупации, случалось, и казнили. Охранники приказывали заключенным выстроиться в шеренгу, хватали двух-трех, тащили в шлюз и открывали наружную дверь. Но казни прекратились, когда за жертвами пошли другие узники, требовавшие казнить и их. Если кому-то в бараке не давали еды, принимался голодать весь барак. Если охранники хватали кого-нибудь, чтобы избить, все хотели быть избитыми. И так далее. В конце концов бразильские власти отчаялись сломить отказников и оставили их в покое: изолировали и снабжали бараки лишь минимальными рационами и жизнеобеспечением.

Шпион решил работать. Люди, практиковавшие ненасильственное сопротивление, – благородные принципиальные сумасшедшие. Они ослабеют и умрут в своих бараках, а вместе с людьми умрут и принципы. В любом случае их принципы не имели ничего общего со шпионом. Он – не дальний и даже не бразилец, не пленник и не оккупант. Он – свободный человек, сдавшийся бразильцам лишь затем, чтобы облегчить поиски Зи Лей. Шпион понимал, что его цель – опасна до глупости, но она придавала смысл его существованию. Шпион всю жизнь тренировался для того, чтобы быть кем-то другим, носить чужое обличье, внедряться в чужую среду, исполнять секретные задания. Этим он и занимался перед войной под личиной Кена Шинтаро: саботировал инфраструктуру Парижа. Этим же занимался и теперь. Несмотря на лишения, страх и тяжелую работу, шпион был доволен и спокоен.

В первые недели он и его товарищи – все неженатые и бездетные – работали по двенадцать часов в день на руинах города. Надзор был минимальный. Вне работы заключенных предоставляли самих себе. Те организовались в команды, занимающиеся домашними хлопотами по очереди: приготовлением еды, уборкой, осмотром и ремонтом жилища и его систем, заботой о раненых в битве за Париж и в первые дни оккупации, сбором и переработкой мочи и фекалий, уходом за плодовыми кустами, растущими на ставшей тюрьмой ферме, и дележом фруктов, дополняющих скудный рацион КАВУ-пищи.

Шпиона сразу приняли с распростертыми объятиями. Дальние не были наивными или легковерными, но привыкли с радостью принимать любого незнакомца и не научились опасливой подозрительности. К тому же шпион немногим отличался от них: такой же долговязый и тонкий, с хватательными большими пальцами на ногах, простыми вторичными сердцами, бьющимися в бедренной и подключичной артериях. Шпион говорил правду о том, что ищет свою подругу Зи Лей, и это тронуло сердца. Он рассказал, что ее арестовали и посадили в тюрьму еще до войны, а он попытался найти и освободить ее во время атаки на город, когда падающие с небес боевые роботы и чужие солдаты быстро сломили оборону по периметру города. Сделать это шпиону не удалось – и с тех пор он искал свою подругу.

Никто на ферме ничего не знал о Зи Лей. Бразильцы держали мужчин и женщин порознь, потому трудно было выяснить, есть ли Зи Лей в рабочих лагерях, или, что вероятнее, она в числе отказников. Но шпион терпеливо ждал. Его научили терпению. Он не переставал думать и беспокоиться о Зи Лей. Наверное, его беспомощная наивная надежда и желание означали, что он влюблен.

Команду шпиона заставили искать и собирать тела погибших во время штурма. Бразильцы вломились с разных концов купола и продвигались к центру, пробиваясь чуть ли не врукопашную сквозь каждую улицу. В последней отчаянной попытке удержаться защитники взрывали нежилые здания. Купол лопнул и потерял воздух. Погибли десять тысяч горожан – половина населения.

Команда работала в нижней части города, среди фабрик, мастерских и старомодных многоквартирных домов. Там когда-то и обитал Кен Шинтаро. Было так странно возвращаться к омертвевшему жилищу. Энергию уже подали, но город еще оставался в вакууме при температуре поверхности минус двести по Цельсию. Деревья, лишенные листвы и тонких ветвей ураганной декомпрессией при разрыве купола, так и стояли голые и смерзшиеся до твердости железа. Квазиживая трава на уличных газонах, растения в парках и палисадниках тоже замерзли и теперь медленно выцветали в резком свете фонарей.

Большинство зданий пострадало во время штурма, герметичность сохранили немногие. Тела лежали в квартирах, дворах, подвалах, на улицах, где их застигла декомпрессия, скрюченные у дверей, в спальных нишах, шлюзах. Легче всего было с теми, кто умер в скафандре. Остальные превратились в каменные статуи, примерзшие к полу, мебели или друг к другу, – с распухшими и почерневшими от перепада давления руками и головами, с лицами, покрытыми коркой крови, пошедшей перед смертью изо рта, глаз, ноздрей и ушей. Глаза выпучились, высунулись языки. Мужчины, женщины, дети. И младенцы.

Команда собирала образцы замерзшей плоти для анализа ДНК, уносила и паковала личные вещи, ломами и клиньями отдирала трупы от мебели, пола и друг друга, грузила на сани, а те вывозили через постоянно открытые тройные двери городских шлюзов. Строительные роботы выпиливали длинные канавы в ледяном реголите за восточным краем полей вакуумных организмов. Тела бесцеремонно сбрасывали и засыпали ледяной щебенкой, словно бразильцы старались поскорее спрятать следы зверств.

После уборки тел в общественных местах работа превратилась в жуткую охоту за сокровищами, обыски квартиры за квартирой, комнаты за комнатой, проверки служебных туннелей, подвалов и служебных ходов, шкафчиков для одежды и комодов, где люди хотели спрятаться либо отыскать последние глотки воздуха. Команда работала, шатаясь от усталости, стараясь не смотреть в лица мертвых, которых отдирали, резали и поднимали. Люди проклинали жесткие непослушные трупы, садились и плакали, а бразильские охранники спешили к изнемогшим, чтобы снова выпихнуть на работу.

Среди заключенных бродили жуткие истории о том, как находили любимых, родителей, детей. Работа была непрерывно нарастающим ужасом. Иные кончали с собой. Кто-то – драматически, напоказ, сдирая с себя шлем или бросаясь под гусеницы роботов, уничтожавших сильно поврежденные здания. Но большинство тихо уходили, прятались и отключали кислородные фильтры. Говорили, так получается легко и не больно. Концентрация углекислоты нарастала, и человек плавно и милосердно уходил в сон.

Самоубийц бросали в те же канавы.

Однажды команду шпиона выстроили близ большого шлюза. Все дрожали от усталости, с нетерпением ожидая, пока охрана не отведет назад, на ферму. Рядом провезли сани с трупами. Шпион вдруг заметил на самом верху женщину с лицом чистым и белым, словно у мраморной статуи, с жесткой копной черных волос, складками у внутренних уголков глаз, маленьким курносым носом. Это она, Зи Лей!

Шпион кинулся вслед за санями, догнал и обмяк от облегчения, увидев, что это не она. Пара охранников сшибла его с ног. Его оттащили в блок карцера, раздели, без особого энтузиазма избили, швырнули в камеру и оставили на всю ночь без еды и воды. Утром шпиону вернули скафандр и отправили на работу.

Никто из команды не обронил и слова о безумной выходке.

Шпион пробыл в городе шестьдесят дней, но не отыскал никаких сведений о Зи Лей. К тому времени между заключенными уже установилась система связи. На больших работах команды иногда смешивались и обменивались информацией, общаясь языком знаков прямо под носом у охранников. Все спрашивали друг о друге, устанавливая, кто жив, кто пропал, а кто умер. Зи Лей исчезла. Никто не знал ничего о ней – она будто свалилась с луны.

А может, и вправду так?

Настал день, когда команда шпиона за день отыскала всего одно тело. Затем за три дня не нашли ни одного. После чего команду без предупреждения отправили работать на поля вакуумных растений.

Многие городские фермы, где выращивались микроводоросли и дрожжевые грибки, сильно пострадали при атаке на Диону. Посеянное в новых и отремонтированных фермах еще не дало урожая, и потому бразильцы решили ободрать поля вакуумных растений к югу и востоку от города, чтобы обеспечить поступление КАВУ для производства базовых тюремных пайков. Однажды шпион оказался недалеко от маленького купола исследовательской станции, где не так давно содержались в заключении Зи Лей и другие борцы за мир. Шпион отыскал ее там во время атаки и с тех пор не видел. И вот он снова здесь, помогает соскребать жесткие лишайниковые наросты со льда, а купол поблизости, торчит на низком гребне, поблескивает на фоне черного неба. Да, Кену Шинтаро пришлось пережить многое. Но его уже нет.

Городской купол залатали. Атмосферные заводы расщепляли воду на водород и кислород, сохраняли водород на топливо, а кислород выпускали под купол, смешав с запасами азота и углекислоты. Сначала углекислый газ выпадал снегом, но Париж понемногу прогревался, и наконец температура переползла за ноль. Город начал оттаивать. Ледяной морг превратился в открытую бойню. Промерзшая сердцевина деревьев плавилась, сыпались наземь кора и ветки, всякое растение скрючиваюсь, ссыхалось и покрываюсь бактериальной слизью. Грибки и бактерии, пережившие вакуум, размножались с неистовой силой, и купол заполнила вонь гниения и распада. Дроны, оборудованные детекторами метана, находили разлагающиеся тела. Команду шпиона вернули к прежнему унылому занятию, а после отправили ремонтировать улицы, искореженные взрывами после жестоких боев, и убирать развалины.

Прошло сто пятьдесят дней с падения Парижа. Давление под куполом составило четыреста миллибар – разреженный, но уже пригодный для дыхания воздух. Подачу энергии возобновили в большинство районов, снова потекла река, питаемая водопадом и бегущая, пенясь, по скалистому руслу между рощами мертвых деревьев и убитыми парками на склоне городской горы, растекающаяся посреди плоской, застроенной домами части города и исчезающая у края купола, чтобы по трубам снова переместиться наверх. Реконструкция ускорялась по мере того, как в Париж свозили пленных со всех! Дионы. Бригады заключенных спиливали деревья и расчищали завалы, ремонтировали вокзал на городской горе и большой шлюзовой комплекс внизу, латали жилые здания.

Команду шпиона поселили в старой угловатой многоэтажке на краю индустриальной зоны. Шпион жил почти в таком же доме, когда впервые прилетел в город. И когда впервые повстречал Зи Лей. Другие команды переселились в соседние здания, сперва только мужчины, а потом и женщины, и дети. Встречались друзья и семьи. Понемногу квартал стал оживать. На перекрестках возникли импровизированные кафе, продающие чай и закуски, там и сям появились крошечные огороды со съедобными травами и овощами, лавки, где обменивались товарами. Установилась неформальная система кредита. По берегам реки люди воздвигали памятники погибшим, маленькие сады скульптур из мусора и стекла, привинчивали к стенам набережной памятные таблички, поднимали на флагштоках и проволоке разноцветные флажки, трепещущие в вихрящихся потоках от городских кондиционеров. На изъязвленных пулями стенах появлялись фрески. Родилась мода на вышивание крошечных, но причудливых узоров на рукавах стандартных комбинезонов. Проходили поэтические вечера, песенные фестивали, возникли дискуссионные группы по науке и философии.

Но большая часть города оставалась изувеченной и убогой. Квазиживая почва, покрывавшая улицы и проспекты, умерла и рассыпалась в пыль, парки и сады не засадили заново, многие здания были полуразрушены и непригодны для обитания. Строго соблюдался комендантский час и прочие ограничения, в жилых кварталах отключали электричество с десяти вечера до шести утра, между крышами старого квартала и куполом постоянно висели бразильские дроны – смертоносные сверкающие твари, лениво жужжащие, переливающиеся калейдоскопом огоньков. По ночам красные точки их лазеров прочерчивали опустевшие улицы и проспекты. Также по ночам налетали бразильские патрули, будили всех, обыскивали комнаты, отнимали, что хотели, швыряли вещи во двор, вытаптывали драгоценные грядки, арестовывая наугад. Большинство схваченных возвращались через пару дней, очумелые от недосыпания и последствий «сывороток правды». Кое-кто не возвращался вообще.

Бразильцы тоже переселились в город и отгородили себе зону к западу от выгоревших руин биржи и городского сената, превратили центр города и парк на склоне за ним в крепость с мощными взрывоустойчивыми стенами и лабиринтом «умной» проволоки. Спрятанный под отдельным уцелевшим куполом, оставшийся почти неповрежденным, избежавший разгерметизации дом был превращен в деловой центр и стал базой нового правительства системы Сатурна. Шаттлы и модули регулярно сновали между орбитой и Дионой, доставляя бразильских и европейских офицеров и чиновников. Их быстро провозили через город в крепость, названную «Зеленой зоной».

Когда дальних стали набирать для работы там, шпион втерся в доверие к охранникам. В отличие от большинства дальних, шпион свободно говорил по-португальски. В дополнение к обычной работе, шпион выполнял поручения охраны и не кривился, когда становился мишенью грубых и глупых шуток. В конце концов шпиону дали поговорить с офицером охраны и назначили работать в офисе оценки разрушений, проверять переводы файлов, считанных с компьютеров и скафандров умерших дальних.

При первой же возможности шпион запустил свой зверинец демонов в местную сеть, и охотник за данными быстро принес списки живых и погибших. Зи Лей не значилась среди погибших, не отыскалась среди отказников и доступной рабочей силы. Хотя демон представил вырезанные из файлов и съемок обзорных камер фото и данные двадцати трех женщин, подходящих под описание, все они лишь слегка напоминали Зи Лей. Вряд ли она жила здесь под чужим именем. Потребовалось немало времени и еще пара демонов, чтобы проломиться сквозь защиту бразильских коммуникаций и разослать копии своего сборщика данных администрациям прочих лун, попавших под бразильскую власть. Но Зи Лей не была зарегистрирована ни на Мимасе, ни на Энцеладе, ни на Тетисе, ни на Титане.

Шпион отказывался и думать, что Зи Лей осталась на борту одного из мертвых кораблей, кружащих по орбитам вокруг Сатурна. Нет, она жива. Она обязана выжить. Может, она улетела на корабле к Урану? Или на Рею, на Япет? Рею контролировал Евросоюз, Япет – Тихоокеанское сообщество. Между их сетями не было прямой связи. А может, она еще на Дионе, еще в сопротивлении, чьи люди проникли в город либо прячутся в убежищах, еще не открытых оккупационными войсками. Шпион запустил демона в бразильскую сеть и задал ему анализ всех лиц, попавших на камеры слежения, чтобы найти Зи Лей, – и начал искать контакты с сопротивлением.

Каждый день приносил свежие слухи о саботаже и нападениях на оккупантов. Отряды, обыскивающие дальние районы, попадали в засады, у дорог взрывались фугасы, а однажды гражданских чиновников убило дистанционно управляемой бомбой прямо в «Зеленой зоне». Взрыв произошел неподалеку от здания, где работал шпион. Здание дрогнуло так, что шпиона сбросило с кресла. Когда он встал, то увидел столб черного дыма, поднимающийся к куполу. За час солдаты отловили всех работающих в «Зеленой зоне» дальних. Как и остальных, шпиона арестовали, избили и кратко допросили. Его фальшивое «ай-ди» выдержало проверку, и через два дня его и остальных допустили к работе, хотя сейчас требовалось больше часа, чтобы пройти усиленный контроль на блокпостах. В самой «зоне» солдаты останавливали и обыскивали всех, кого приходило в голову остановить и обыскать.

Сначала осторожные попытки шпиона утыкались в глухую стену молчания и недоверия. Несколько человек проявили симпатию, обещали поискать Зи Лей, но так и не откликнулись. Но однажды по дороге домой с работы его загнали в угол двое мужчин, оба – в тканевых мешках на головах, с прорезями для глаз и рта. Первый приставил нож к горлу шпиона, а второй, гораздо старше первого, сказал: шпион слишком уж нашумел о том, что его вовсе не касается. Шпион мог бы обезвредить либо убить обоих за тридцать секунд, но предпочел изобразить растерянность и страх. Шпион сказал старику, что отчаянно хочет разыскать любимую, работает в «зеленой зоне» и может помочь, поскольку имеет доступ к полезной информации. Шпион готов на что угодно – только скажите.

Старик покачал головой.

– Потому мы и не можем доверять тебе. Ты работаешь на них. Не лезь в наши дела. Ищи свою женщину без нас.

Шпион позволил обоим уйти, но внимательно изучил их походку. По ней он и опознал младшего несколько дней спустя. Шпион выследил его, узнал имя. Шпион еще следил за ним, надеясь, что он выведет на сопротивление, когда бразильцы арестовали трех женщин и объявили их подложившими бомбу в «зеленую зону». Состоялся показательный суд, подозреваемых признали виновными, и на следующий день всех пленных из рабочих бригад собрали на мертвой земле самого большого городского парка – на зрелище публичной казни.

Шпион стоял у внешнего края толпы, наблюдал за парнем, рассчитывая выследить его после казни. Трех осужденных – босоногих, в новых синих комбинезонах – подвели к эшафоту охранники-бразильцы, двигавшиеся с робкой неуклюжестью людей, не привычных к низкой гравитации Дионы. Офицер зачитал краткий приговор и предупредил, что новые акты измены либо саботажа, угрожающие восстановлению города и порядка, будут подавляться самым безжалостным образом. Шпион не слушал. Он даже не отреагировал на то, как женщин одну за другой казнили выстрелом в затылок. Шпион увидел на дальнем краю толпы знакомое лицо: Кейко Сасаки, подруга и попечительница Зи Лей до войны.

Но ведь невозможно! Он перекопал все бразильские записи в поисках информации о знакомых Зи Лей. Кейко Сасаки значилась мертвой – но вот же она!

Когда шпион опомнился, то понял: есть лишь одна причина, по какой можно зачислить себя в мертвецы и жить под другим именем в оккупированном городе. Кейко – в сопротивлении. Несмотря на риск, он решил отыскать ее и переговорить как можно скорее.

Шпиону потребовалось меньше суток на то, чтобы выяснить: Кейко работает в городском госпитале и живет в той же многоэтажке, что и подруга парня, за которым следил шпион. Вряд ли это было совпадением, и потому шпион решил не рисковать, приходя в дом. Вместо того он спустя три дня после казни подошел к ней в госпитале, шлепнул на шею наркотический пластырь, подхватил обмякшую и затащил в кладовую.

Придя в себя, Кейко задергалась, стараясь высвободиться из пластиковых стяжек, прихвативших ее руки и ноги к полкам на манер распятия. Она замычала в квазиживой пластырь, закрывающий рот.

Шпион показал ей нож, сделанный из куска фуллерена, назвался, пообещал убить, если закричит, и убрал пластырь со рта.

– Я не расскажу бразильцам о том, что вы все – сопротивление. Мне наплевать. Не наплевать мне только на Зи Лей. Кивни, если хочешь говорить.

Она подвигала головой вверх и вниз. Стройная тонкая женщина. Она будто состарилась на десять лет с тех пор, как шпион видел ее в последний раз. Исхудавшее лицо, глаза ввалились, под ними – синяки, но взгляд по-прежнему умный и злой. Она не поморщилась, когда шпион сорвал пластырь со рта.

– Кен, я слыхала, что ты умер.

– А я слыхал, что ты умерла. Но вот мы глядим друг на друга. Где она?

– Что ты сделал со своим лицом? – спросила Кейко.

– Где она?

Кейко вздрогнула, когда шпион чиркнул кожу под левым глазом кончиком самодельного ножа, и быстро выговорила:

– Я не знаю, где она, – но у нее семья на Япете. Я знаю, что когда она удрала из тюрьмы, то села на корабль, уходящий с Дионы. Я не знаю, повезло ей добраться до Япета, или она оказалась в числе погибших и застрявших на орбите. Я знаю: если она смогла достичь Япета, там ты не сможешь ей повредить.

– Она не говорила мне, что родом с Япета, – сказал шпион.

– А ты разве пробовал узнавать хоть что-то о ней? Ты даже не знал, что она болеет шизофренией, пока я не рассказала тебе. Зи Лей интересует тебя не как личность – но лишь как объект твоей мании. Ты веришь в то, что она – твой друг, и ты влюблен. А правда в том, что вы оба – одинокие, запутавшиеся, эмоционально нестабильные люди, которых бросило друг к другу в хаосе кризиса, рожденном близкой войной.

– Ты хочешь вывести меня из равновесия. Не получится, – заметил шпион.

– Я пытаюсь сказать тебе правду.

– Я хочу помочь ей.

– Жива она или мертва, ей ты не поможешь, – сказала Кейко. – Но послушай: ты можешь помочь нам. Присоединиться к нам. Очевидно, ты умеешь создавать фальшивые удостоверения личности, и тебе это нужно, потому что ты в дерьмовом бразильском списке. То есть ты можешь быть полезным для нас. Кен, нам нужны люди вроде тебя – инициативные, умеющие выживать.

– Кен погиб на войне. Я теперь – Фелис Готтшалк. А когда я выйду из этой комнаты, то стану другим. Ты и твои друзья никогда не отыщете меня.

– Если ты поможешь нам, то со временем мы сможем найти Зи Лей. Ты помогаешь нам, мы – тебе.

– Не бойся, я не убью тебя, – успокоил шпион. – Однажды я убил человека и не хочу повторять.

С тем он молниеносно налепил второй пластырь на лоб Кейко Сасаки и подхватил ее, когда она свесилась набок.

Из кладовой шпион вышел бразильским морпехом Ари Хунтером. Солдат Хунтер был всего лишь зыбкой маской, парой строчек в файлах бразильского военного ведомства, но он имел лицо шпиона, его же отпечатки пальцев, сканы сетчатки, метаболические паттерны и ДНК. Хотя он по-прежнему выглядел как дальний, роли это не играло. Общаться предстояло лишь с ИИ и роботами, контролировавшими ворота и гаражи. ИИ поверил в то, что морпеху Хунтеру нужен роллигон, потому что Хунтер получил задание исследовать аномальный сигнал близ северной оконечности Пропасти Лациума.

Потому шпион мог смело ехать по поверхности, не боясь систем наблюдения и спутников. Задание занесено в список, одобрено. Хотя возвращаться шпион, конечно же, не собирался. Он планировал добраться до посадочного модуля, заправить его и вылететь с Дионы. Модуль – не лучшее средство для межпланетных перелетов, но шпион не рискнул красть что-нибудь побольше и помощнее. Тяги хватало в обрез, чтобы стартовать с Дионы, а потом завернуть к Япету по долгой медленной траектории. Перелет займет сотню дней. Но проблем нет – есть вдоволь воздуха, воды и пищи. Большую часть времени шпион проведет в дремоте. А когда проснется, снова отправится на поиски любимой женщины. Это священная миссия. Ничто не остановит ее.

6

Лок Ифрахим заслуживал собственный мир. Вместо этого ему вручили свалку мертвых кораблей.

Когда разразилась война, большинство кораблей дальних в системе Сатурна погибли от истребителей, мин или дронов. Теперь роботы-буксиры находили эти корабельные трупы, перехватывали, исправляли их запутанные медленные траектории, подталкивали к Дионе и оставляли на экваториальной орбите дожидаться ремонтных команд.

Дюжина агентств, нанятых и почти не контролируемых администрацией Трех Сил, пыталась реконструировать поврежденную инфраструктуру в системе Сатурна, найти дающее приличный заработок занятие для десятков тысяч ставших бездомными дальних, организовать коллаборационистские администрации и полицию, приставить к делу гениев генетики, математиков, инженеров и ученых дальних, запустить экономику уже по центрально-командной системе. Это требовало нормальной коммуникации между лунами. Строить корабли с нуля слишком дорого. Ремонт и переоборудование подбитых судов стали существенной частью запланированной послевоенной реконструкции. Лок Ифрахим отвечал за участие гражданской администрации в операции сбора кораблей и подчинялся непосредственно Комиссии по экономике Трех Сил. То есть занимал ключевой пост в руководстве работами, критически важными для успеха оккупации. Однако Лок Ифрахим чувствовал себя обойденным и обиженным.

Перед войной он нес службу в бразильском дипкорпусе и трудился в большинстве городов главных спутников Сатурна и Юпитера, был частью комиссии, выработавшей военную тактику, готовил почву для операций по удержанию нейтралитета Камелота и Мимаса. Вдобавок к официальным занятиям Лок исполнял конфиденциальные поручения Арвама Пейшоту, причем не только добывал информацию, но и пару раз основательно испачкал руки. К тому же Лок был самый настоящий герой войны. Его похитили дальние и держали в тюрьме вблизи Парижа на Дионе. Но Лок сумел бежать в начале войны, достичь бразильского флагмана и донести до своих важную информацию о том, где находится великий гений генетики дальних, Авернус. Не вина Ифрахима в том, что Авернус с дочерью и командой сумели бежать. Но нет сомнений: наказывают его именно за это.

После окончания войны Лок мог вернуться на Землю, скромно продвинуться в дипломатической табели о рангах либо выйти в отставку и сделаться консультантом фирмы, занимающейся строительством или обеспечением безопасности во внешней части Солнечной системы. Вместо этого Лок сделал рискованный, но потенциально весьма прибыльный шаг: принял генеральское предложение и стал советником по особым вопросам. Деньги шли приличные, но Лок быстро понял: генерал просто хотел держать его под рукой, потому что Лок слишком много знал – и мог быть ценной фигурой в будущей игре. Лок провел некоторое время в комиссиях оценки безопасности и экономического развития, но главная работа – надзор за спасательными операциями – сводилась к перекладыванию бумаг, участию в изнурительных дебатах о пустяках и чрезмерно долгому сидению в тесной орбитальной станции, укомплектованной дальними и руководимой военно-воздушными силами Бразилии. Локу следовало бы командовать крупным городом или агентством по реконструкции. Вместо этого он убивал время, мучая дальних и бразильских офицеров графиками ремонта и переоборудования и принимая все нагоняи за нарушение сроков, промедление с объектами и халтурную работу.

Короче говоря, занятие было нужное, доходное, но почти без влияния и власти, эффективно исключившее его из активной политики и не дающее никаких возможностей заработать настоящие большие деньги. На кораблях погибло много дальних, удиравшие суда были переполнены – но личные вещи беглецов почти ничего не стоили. В экономике дальних ценность определялась полезностью, а не редкостью. Дальние более всего ценили непередаваемые знания и опыт и то, что называли кредитом: личным рейтингом в системе бартера, основанной на взаимных одолжениях, любезностях, хорошей работе. Единственная ценность на борту – произведения искусства. Да и те продавались по дешевке, как сувениры. Лок достаточно знал об искусстве дальних, чтобы осознавать степень своего невежества, но все-таки умудрился перехватить несколько замечательных вещиц. Однако продать их по адекватной стоимости он все равно не смог. Земляне почти ничего не знали о традициях и эстетике дальних. Рынок для их творений еще не возник.

Тем временем юные наглецы со звучными именами, не имеющие ровно никакого опыта и знаний о системах Юпитера и Сатурна, взлетали на посты, которые по праву должен был занимать Лок. Единственный способ для обычных людей преуспеть в этой игре – жениться или быть усыновленным. Но Лок родился в трущобах Каракаса и вскарабкался по карьерной дипломатической лестнице хитростью, изворотливостью, безжалостностью и коварством. Увы, Ифрахим слишком долго просидел на задворках Солнечной системы, вдали от светских вечеров и коктейлей Бразилиа. Лок знал, что не сумеет завоевать женщину хотя бы с малой долей знатной крови, если только не расстанется с амбициями сделать состояние на обломках войны и не вернется на Землю. А как можно бросить то, на что потратил годы тяжелой работы, опасностей, унижений? Так что пришлось проглотить оскорбление и надеяться на будущую награду за все, сделанное для Арвама Пейшоту, – или на золотую жилу, из которой можно будет вытащить состояние.

– Нам всем не стоит бояться за будущее, – заметил приятель Йота Макдональд после долгих страстных жалоб Лока на недавнее унижение от Комиссии по экономике.

– Я не хочу раннюю отставку и госпенсию. Я хочу привилегии и карьеру, заслуженные мной, – заявил Лок.

Они сидели на террасе кафе над шелковистым полукруглым водопадом, обрушивающимся в озерцо, окруженное мокрыми валунами, папоротниками и блестящим от капель мхом. Из бассейна вытекала река, бежала меж рядами недавно высаженных деревцев к Зеленой зоне в середине Парижа. Терраса с ее живописными деревянными столами, белыми зонтиками, стойками из бамбука и древовидного папоротника, вереницами ажурных фонарей была приютом старших чиновников гражданской администрации, дипломатов, офицеров. Тут подавали прекрасную еду: выращенных в городе креветок и рыбу, хвосты омаров и бифштексы, доставленные с огромными затратами с самой Земли. В углу деликатно наигрывал дуэт: гитарист с флейтистом. Тихий приятный звук плыл на холодном свежем ветру, мешался с металлическим рокотом падающей воды. Кафе – одно из приятнейших мест в городе, воплощение привилегий, столь желанных для Лока, – но он сидел в подвесном кресле, горбился и обиженно глядел на все вокруг. Ифрахим был привлекательный мужчина: стройный, темнокожий, одетый в отлично скроенный канареечно-желтый костюм и розовую рубашку, расстегнутую до пупка. Смазанные маслом черные волосы заплетены в множество коротких косичек, усаженных керамическими бусинами. Настоящий денди – но симпатичное лицо постоянно искажено гримасой, выдающей прожженный цинизм, который Лок уже давно не пытался прятать.

Его компаньон, Йота Макдональд – лощеный полный юноша. До войны, еще в Бразилии, он вместе с Локом работал в комиссии, анализировавшей информацию о городах и главных политических силах в системах Юпитера и Сатурна и разработавшей стратегию «тихой войны», которая оказалась такой эффективной против дальних. Как и Лок, Пота любил посплетничать об ошибках начальства. Но молодому Макдональду не хватало амбиций Ифрахима. Пота был вполне доволен средним дипломатическим рангом, планировал через пару лет вернуться в Бразилию, там использовать заботливо накопленный капитал, чтобы жениться, а столь же заботливо налаженные связи – чтобы получить хорошо оплачиваемую работу советника в частной фирме.

– Ты умный и проницательный, но отчего-то считаешь, будто все тебе должно достаться здесь и сразу, – сказал он Локу. – Попробуй набраться терпения, хотя бы ради разнообразия.

– Я хочу получить заслуженное мной еще при жизни, – сказал Лок.

– Конечно. Но какой смысл уничтожать себя в попытке добиться этого?

– Возможно, я уже уничтожил себя. Я отдал службе здоровье и перспективы жениться: службе богу, Гее и Великой Бразилии. Так что мне осталось лишь добиваться славы и денег. Это для меня единственная причина жить. Тем не менее мне на каждом шагу ставят подножки люди, наживающиеся за мой счет. Глупцы, ничего не знающие, не умеющие, не выстрадавшие ничего. Болваны, чье единственное достоинство – родиться в правильной семье. Продукты везучих сперматозоидов. Им достаточно лишь протянуть руку – и в нее падают золотые яблоки, болтающиеся прямо перед носом. Да и то они заставляют других тянуть руки.

– Ну, принимая во внимание, кто мы, наши успехи вовсе не малы, – заметил Йота.

– Но и не слишком велики, – возразил Лок.

Йота искусно сменил тему и рассказал о недавней ссоре Арвама Пейшоту с послом Фонтейн по поводу обращения с пленными дальними.

– Наша посол все еще старается привить хоть какие-то цивилизованные нормы генералу и его бравым ребятам, – сказал Йота. – Ты слыхал о том, что генерал планирует карательную экспедицию к Урану?

– Военное командование и сенат это запретили. Но генерал все равно угрожает отправить эскадру, – заметил Лок. – И ты знаешь – он ведь прав. Мы же знаем: там, на краю, болтается масса диссидентов и обиженных. С каждым днем нашего бездействия они делаются сильнее и наглей. Мы должны разобраться с ними прямо сейчас, пока они не решили разобраться с нами.

– Не говори такого в присутствии контрразведки, – предупредил Йота. – Это пораженчество.

– Это правда.

– Но она может вышибить тебя на Землю, – пожав плечами, заметил Йота.

– Если бы, – сказал Лок. – Что бы я ни делал, на Землю меня не отправят. Я достаточно наказан моей ссылкой сюда.

– Снова в тебе говорит обида, – мягко пожурил Йота.

– Йота, нельзя довольствоваться нашим теперешним положением. Ты заслуживаешь большего. Я заслуживаю большего. А большая часть тех, кому все достается, не заслуживает вообще ничего.

Лок думал о полковнике Джеймсе Ло Баррете, офицере, командовавшем верфями, которые переделывали захваченные корабли, – ленивом, самодовольном громиле, плюющем на расписания, обязательства и прочие мелочи, безразличном к проекту, которым должен руководить, и притом абсолютно неуязвимом благодаря тому, что в его жилах текла тридцать вторая часть крови клана Набуко. Последняя авария на верфях случилась именно из-за него – но объясняться перед подкомитетом Комиссии по экономике придется Локу Ифрахиму.

Йота глотнул коньяку из огромного стакана и сообщил:

– У меня новость, которая может порадовать тебя. Похоже, профессор-доктор Шри Хон-Оуэн все больше выпадает из генеральского фавора. Она слишком много времени проводит в поле, работая с экзотической фауной местных садов, вместо того чтобы обеспечивать генерала доходными технологическими чудесами.

Лок уже слышал про это – но всегда хорошо получить подтверждение из независимого источника. Мало преуспеть самому, надо еще и чтобы твои враги потерпели крах. А профессор-доктор Шри Хон-Оуэн изрядно виновата в нынешнем положении Лока Ифрахима. Она лила в генеральские уши яд, когда та самая гений генетики удрала. А ведь вина в этом была исключительно самой Хон-Оуэн. Это ее мания, охота за Авернус. Ах, какая же восхитительная ирония в том, что ее мания вкупе с невыносимой спесью и приведут к падению.

Лок так и сказал Йоте, намекнув на свое небольшое участие в том, как заносчивой профессорше указали на подобающее ей место. А потом оживленно закивал, изображая согласие рассказать подробнее. Лок любил секретничать и делать вид, что у него своя рука везде и всюду.

– У меня есть сторонники в самых неожиданных местах, – поведал опальный дипломат. – Когда-нибудь, возможно, я и расскажу тебе больше. Но не сейчас. Йота, я целиком доверяю тебе. Но я не хочу подвергать тебя опасности.

– Конечно же, нет, – согласился тот.

Очевидно, он посчитал слова Лока плодом очередной фантазии о мести и возвышении.

Йота отчасти ошибался. После унижения назначением на пост главного старьевщика Лок установил связь с кузеном и соперником Арвама Пейшоту. Лок повстречал кузена еще до войны, когда оба работали в одном и том же провальном и с удовольствием похороненном проекте мирной инициативы, предусматривавшей расширение торговли, культурного обмена и взаимопонимания между Великой Бразилией и дальними. Лок, уже тогда втайне работавший на Арвама, слегка способствовал неудаче проекта. Но когда стало ясно, что должного вознаграждения за усилия не последует, Лок начал зондировать почву на предмет сближения с соперником Арвама, сцеживая клочки полезной информации – например, правду о герое-пилоте, который вовсю пропагандировал войну в самой Великой Бразилии, – и оказывая кое-какие мелкие услуги. Пока, конечно, ничего особенного. Но Лока искренне позабавило задание сунуть под дверь Хон-Оуэн написанное от руки письмецо, намекающее, что в ее интересах было бы поискать нового спонсора. К счастью, эта сука не поняла намека. Хоть бы она осталась при генерале до тех пор, пока не придет время поквитаться за все. Лок отчаянно хотел приложить руку к полному краху высокомерной профессорши, даже если бы в том и не было никакой личной выгоды.

Но пока он застрял в унылой петле мертвой бесперспективной работы и таскался от Парижа к верфям и обратно. Элегантные верфи Дионы, паутинки, испещренные стапелями и мастерскими, погибли во время атаки. Вместо шедевра выстроили унылую утилитарную конструкцию из цилиндрических грузовых контейнеров с шумными кондиционерами, неистребимым запахом прогорклой еды и химических нужников и без возможности уединиться. Локу приходилось ночевать в крохотном офисе. За занавеской из бетаткани храпел помощник, кормили военными пайками, многократно очищенная вода воняла хлоркой, а душ предусматривался по две минуты каждые три дня. Полковнику Джеймсу Ло Баррету, солдатам охраны и рабочим-дальним было наплевать на жуткие бытовые условия. Но Лок возненавидел грязное логово и держался бы от него как можно дальше и как можно дольше, если бы не приходилось покрывать все полковничьи безобразия.

Верфи висели среди саргассова моря погибших кораблей. Их уже за шесть десятков, и каждый день прибывала паратройка новых, хотя прошел уже год с лишним после окончания войны. Силуэты кораблей резко выделялись на фоне туманной громады Сатурна, сверкали, словно беглые звезды, медленно кувыркаясь сквозь вакуум. Если корабль не подлежал восстановлению, с него снимали все полезные части, демонтировали реакторы и маневровые движки, а системы жизнеобеспечения, каркасы и оболочки превращали в металлолом, груду фуллереновых композитов и строительного алмаза. Но большинство судов остались почти без повреждений, убитые космическим холодом после того, как их компьютеры сгорели от микроволновых импульсов или ЭМИ-мин во время атаки на систему Сатурна. Переоборудование таких кораблей занимало немного времени и усилий – если не считать, конечно, возни с останками команд.

Генерал Арвам Пейшоту отказался отправлять кого-либо для спасения команд и пассажиров подбитых судов. Слишком уж их было много и на слишком уж разных орбитах. А уцелевшие могли атаковать спасательные команды. Потому каждый корабль превратился в гробницу. Люди, оставшиеся на борту без энергии и жизнеобеспечения, либо кончали самоубийством, либо задыхались, либо сдавались неумолимому холоду. Перед утилизацией судна следовало отыскать всех его мертвецов, описать их, вывезти вместе со всем их добром. «Черные ящики» с корабельными файлами и логами следовало сдать в контрразведку для анализа, учесть весь груз и вытащить его наружу. Затем корабль отводили на стапеля, где команды людей и роботов заменяли управляющие системы и компьютеры, переоборудовали и запускали системы жизнеобеспечения, проверяли маневровые движки, проводили статические тесты реакторов. Затем корабль проверяли полетные техники, сертифицировали и передавали транспортному управлению администрации Трех Сил.

Работа продвигалась медленно. Не хватало квалифицированных добровольцев-дальних. Военно-воздушные силы уверяли, что могут выделить только пару тех самых угрюмых типов, которые уже занимались сертификацией. То есть ненавистная работа продлится еще пару лет. А может, и больше.

Но затем из черного пустого неба Локу Ифрахиму явился козырной шанс.

Лок тогда уехал в Париж оправляться от очередной головомойки, учиненной подкомитетом Комиссии по экономике. Но незадачливому начальнику позвонил помощник и сообщил, что нашли выжившего.

Был поздний вечер, Лок ужинал с Йотой Макдональдом. Они прикончили бутылку дорогого импортного вина и уже расправлялись со вторыми порциями бренди. Потому мысли Лока двигались тяжело и вяло. Он тупо переспросил:

– Выживший где?

На корабле. Наша демонтажная бригада нашла живого пассажира.

Бригада работала над шаттлом, прошедшим слишком близко от ЭМИ-бомбы. ИИ с управлением сгорели дотла, но остальное – если не считать быстрорастущих вакуумных организмов, покрывших большую часть оболочки реактора, – осталось в сохранности. Бригада вынесла трупы из системы жизнеобеспечения, вытащила из трюма груз, взялась за толстую черную корку вакуумных организмов – и обнаружила расчищенное место на покрытии бака, где содержалось рабочее вещество для маневровых движков. В середине расчищенного места был вырезан круглый кусок, закрепленный на месте толстым слоем клея.

Команда вынула кусок и обнаружила, что бак пуст. Внутри, между парой ограничителей расплескивания, висел пластиковый пузырь, наполненный вспененным аэрогелем под давлением в сто миллибар. В пузыре спала одетая в скафандр маленькая девочка.

Температура ее тела соответствовала температуре внутри скафандра – шестнадцать градусов по Цельсию. Пульс и дыхание – медленные, но стабильные. Быстрый ультразвуковой скан показал, что ее кровь циркулировала через каскадный фильтр, присоединенный к бедренной артерии на левой ноге. К основанию черепа прикреплена небольшая машина, к вене на левой руке присоединен катетер, проходящий через порт системы жизнеобеспечения скафандра и присоединенный к мешанине труб, насосов и мешков с мутными и прозрачными жидкостями – непрерывной дрожжевой культурой, растущей в варварски переделанном пищевом агрегате, питаемом слабеньким током из топливной ячейки. А ее сверхпроводящие кабели соединялись с вакуумными организмами, поглощавшими свет и производившими толику электричества.

Помощник объяснил, что, когда девочку обнаружили, она уже выходила из гибернации.

– Похоже, пробуждение инициировал сенсор, среагировавший на изменение вектора скорости, когда корабль уводили с орбиты. Кто-то на корабле, должно быть, погрузил ребенка в сон, надеясь, что придет спасение.

– Я вылетаю прямо сейчас, – сурово предупредил Лок. – Скажи Баррету не трогать ее. Вообще. Дети дальних умны и предприимчивы. И столь же опасны, как их родители.

Возбуждение и надежда быстро выжигали алкогольный дурман. С какой стати прятать девочку в сбрасываемом баке? Если уж погружать в гибернацию, надеясь на спасение, отчего не оставить ребенка на виду?

– Она уже не там, – сказал помощник. – Полковник Баррет решил, что у нас слишком слабо с медициной, и отослал ее вниз, в парижскую больницу. Простите, мистер Ифрахим, но полковник не позаботился о том, чтобы рассказать мне. Я узнал о находке, когда прочитал отчет бригады.

– Когда?

– Три часа назад ее отправили на модуле вниз. Как я уже говорил, я не узнал до тех пор, пока…

– Прими их отчеты! Поговори с каждым в отдельности и выясни все детали. Составь описание той дрожжевой культуры и скафандра девочки. Опиши все!

Лок хотел отключиться, но передумал и спросил:

– У тебя есть ее фото?

– Баррет не позволил…

– Скафандры бригады оснащены постоянно работающими камерами. Проверь записи, найди хороший кадр с лицом девочки и перешли мне. Займись прямо сейчас.

Он снял спексы, помахал официанту и заказал двойной эспрессо.

Йота спросил, может ли чем-нибудь помочь.

– Да, ты можешь заказать мне транспорт. Мне надо прямо сейчас на другой конец города, – сообщил Лок и позвонил в госпиталь.

Главный госпиталь Парижа сильно пострадал во время атаки и еще не был отремонтирован. Врачи принимали больных в переоборудованном складе на восточном конце города, поблизости от грузового порта. Когда прибыли Лок с Йотой, в госпитале царил полный бедлам. После звонка глава госпиталя проверил отделение, где содержалась девочка. Но девочка исчезла, на полу лежала без сознания медсестра, а система безопасности госпиталя оказалась выведенной из строя. Госпиталь оцепили солдаты и роботы и стали проверять комнату за комнатой. Лок нашел капитана, командующего поисковой операцией, и предупредил ее, что девочка крайне опасна, но ее ни в коем случае нельзя убивать.

К тому времени помощник Лока уже переслал клип с наплечной камеры рабочего. На нем ясно различалось сквозь лицевой щиток скафандра лицо девочки. Лок сразу узнал ее. Юли, дочь Авернус.

Капитан – крепкая, знающая дело молодая женщина – спокойно выслушала краткое объяснение того, кто эта девочка и откуда.

– Она может быть где угодно в городе, – подытожил дипломат. – Соедините меня с вашим начальством. Я хочу, чтобы немедленно установили комендантский час, закрыли все выходы из города и расставили как можно больше дронов.

– Она отключила госпитальную систему безопасности, но камеры на улицах работают по-прежнему, – возразила капитан. – Я запустила поиск по их записям. Никакого следа девочки.

– Она могла воспользоваться служебными туннелями. Их под городом – целый лабиринт.

– У нас и там хорошее наблюдение, – покачав головой, заметила капитан. – Мы позаботились о нем после того, как нашли банду мятежников в насосной. У нас внизу и стационарные камеры, и роботы, и дроны. Думаю, девочка еще в госпитале. Немного терпения – и мы отыщем ее.

– Эвакуируйте пациентов и персонал. Герметически закупорьте госпиталь, закачайте парализующий газ и пошлите на поиски дронов.

– Сэр, мы непременно отыщем ее.

– Капитан, она – не просто маленькая девочка. Она – монстр.

Они молча посмотрели друг на друга. Затем капитан сообщила:

– Мне нужно разрешение от начальства.

– Начальник здесь – я, – сказал Лок. – Если что-нибудь случится, вся ответственность будет на мне.

Он знал, что окажется по уши в дерьме, если дела пойдут скверно, но решил рискнуть. Ему нужен был успех. Позарез.

Капитан, Беттани Невес, хотя и молодая, не поддалась и настояла на том, чтобы проинформировать свое начальство о начале эвакуации госпиталя. Ее солдаты герметизировали здание и выпустили всех по одному через главный выход, мимо вереницы дронов и вооруженных морпехов. Процедура заняла больше часа. Затем явился подполковник, отвечавший за городскую безопасность, и попытался принять командование, но Лок к тому времени уже успел переговорить с Арвамом Пейшоту. Генерал дал своему дипломату все полномочия и кратко приказал:

– Найди ее и привези ко мне – живой или мертвой.

Наконец эвакуация завершилась, двери запечатали – и запустили в вентиляцию наркотический газ. Воображение сыграло с Локом злую шутку – изобразило, как девочка спокойно вынимает маску и присоединяет ее к баллону с кислородом. Лок поделился опасениями с капитаном, но та заверила: газ действует очень быстро.

– Один вдох – и ты в ауте. Она не успеет даже понять, что происходит, не то что надеть маску.

– Она могла догадаться о том, что мы собираемся делать.

– Мы отыщем ее и захватим живой, – заверила капитан Невес.

Потребовалось полчаса для того, чтобы газ распространился по всем закоулкам переделанного склада. Дроны прочесали комнаты и коридоры и отыскали теплое пятно в служебном воздуховоде поблизости от выхода.

Лок настоял на том, чтобы идти внутрь вместе с капитаном Невес, отделением морпехов и медиком. Идти было не обязательно, но Лок знал: останься – и потеряешь контроль. От выпивки, адреналина и кофе его по-настоящему трясло, но Лок исправно плелся вслед за остальными. Все были в белых нейлоновых комбинезонах и кислородных масках. Три морпеха нацелили импульсное оружие на тепловое пятно, четвертый взрезал стену пилой. За отогнутым листом пластика обнаружилась девочка, скорчившаяся среди бутылей с водой и пайков. Несомненно, она хотела пересидеть время поисков и спокойно улизнуть. Медик шлепнул пластырь транквилизатора ей на лоб, закрепил маску на лице, морпех взял девочку на руки.

Заветный приз Лока безвольно и вяло лежал в солдатских руках. Вот он, билет в лучшую жизнь. Средство подняться снова.

7

Шри Хон-Оуэн не узнала новость до тех пор, пока та не разошлась по городской сети: краткое известие о том, что захвачена Юли, дочь Авернус. Операция удалась благодаря взаимодействию военной администрации и гражданских властей Дионы. Звук шел поверх видео, показывающего рослую девочку в оранжевом комбинезоне, сидящую между двумя коренастыми морпехами. Конечно, это пропаганда ради деморализации сопротивления. Ничего про то, где и как удалось захватить Юли, и про то, рассказала ли она о своей матери. Шри попыталась связаться с Пейшоту, но не прошла дальше адъютанта. Тот отказался разглашать сведения, ссылаясь на конфиденциальность и боязнь утечки, хотя линия связи была шифрованная.

Шри находилась на Титане, исследовала один из садов Авернус. Всего шесть недель назад его нашел автономный дрон, заметивший маленькую палатку над скважиной, пробуренной в куполе вулкана к западу от Дуги Хотэя и дающей доступ к озеру богатой аммиаком воды, где существовала обильная и сложная экосистема квазиживых прокариотов. Шри проигнорировала совет Вандера Риса, поставила его во главе команды до своего возвращения и полетела на дирижабле на север к Танк-тауну.

Путешествие в семь тысяч километров заняло чуть более двух дней. Дирижабль плыл под мутным оранжевым небом над огромной пустыней, перпендикулярно аккуратным ровным рядам дюн в сотни километров длиной. Дюны состояли из углеводородного песка. Сформировал их постоянный ветер, дующий с запада на восток. Под ветром – длинные, пологие, плавные склоны, а с наветренной стороны – крутые обрывы. Солнце – бледный, размытый атмосферой фонарь в кольцах гало, свет с трудом просачивался сквозь густой оранжевый смог, застлавший небо. Вечера были немыслимо долги, солнце медленно тянулось к западному горизонту.

Наконец из тумана выплыла гряда низких холмов – предгорья рваных северных хребтов, обители водо-аммиачного льда, разрубленного ветвящимися руслами пересохших рек и усеянного тысячами озер, одни – чуть больше мелкой лужи, другие – не уступали Великим озерам Америки.

Была середина зимы. Накопленный после летних дождей метан испарялся с поверхности озер, оставляя этан, разбавленный бензолом и сложными углеводородами. Было заметно, как сильно опустился уровень больших озер, мелкие же пересохли полностью. В речных руслах тоже не было жидкого метана. Мрачный рваный пейзаж расстилался до горизонта, окутанный вездесущей оранжевой дымкой, бледно поблескивали верхушки хребтов и покатых холмов – метановые дожди и ветер, несущий песок, ободрали с них закрывавшую аммиачный лед органику.

Танк-таун примостился на берегу одного из самых больших озер, Моря Люнайна. Бразильская база располагалась в нескольких километрах к северу – скопище разрозненных жилищ, переделанных из грузовых контейнеров, приподнятых на толстых подпорках и обернутых пухлой серебристой оболочкой теормоизоляции. Реактор базы постоянно выбрасывал высокий столб пара, согнутый ветром. Транспортное управление отказалось выделить шаттл специально для Шри, и той пришлось застрять на базе. Она изнывала от безделья и беспомощно металась, будто пчела в бутылке, дожидаясь рейсового корабля с припасами. Шри безуспешно пыталась узнать хоть что-нибудь о захвате дочери Авернус, упорядочила собранные материалы и нанесла визит мэру города, Гунтеру Ласки.

Старик был из первого поколения – того, что удрало с Луны во Внешнюю систему. Он первым устроил постоянное жилище на Титане. Гунтеру было сто тридцать восемь лет. Он пережил трех жен, его дети, внуки и правнуки составляли значительную долю населения Танк-тауна. Хвастливый, тщеславный, эдакий старый пират, актер собственной легенды о необыкновенной хитрости, изворотливости, идеализме и крепости потрохов. Однако в политической жизни Титана он оставался важной фигурой. Он и два его сына заключили сделку с Тремя Силами, пообещали нейтралитет и заявляли, что знают чуть ли не больше всех в системах Юпитера и Сатурна про Авернус. Но Шри мэр сказал, что про дочь, Юли, ему известно очень мало. Девочка никогда не была на Титане.

– Но точно знаю: она не такая юная, какой кажется, – сообщил старый пират. – Ты когда-нибудь встречалась с ней?

– Однажды я видела ее издали, – призналась Шри.

Это случилось за два года до войны, на церемонии открытия биома в Радужном Мосте на Каллисто. Шри спроектировала экосистемы биома и предвкушала то, как покажет их Авернус – та помогла обеспечить финансирование постройки. Но церемонию прервало появление трупа, который дроны несли над поверхностью центрального озера биома. Последовала суматоха, Авернус с дочерью сбежали. Шри гналась за ними до Европы, но не смогла продолжить погоню. Шри отозвали. О той неудаче до сих пор было неприятно вспоминать. Она все еще представлялась чуть ли не самой горькой из всех неприятностей, которые случились с профессором-доктором Шри Хон-Оуэн. Иногда казалось, что она преследует Авернус уже полжизни.

– На сколько лет тогда выглядела Юли? – спросил Гунтер. – На восемь? Девять? Могу поспорить, сейчас она выглядит не старше, хотя Авернус вытащила ее из эктогенетического бака уже двадцать лет назад. Авернус вырастила ее в своем саду, словно на необитаемом острове. Авернус любила подолгу исчезать. До того как включиться в движение за мир, до того как вернуться на публику и поселиться в Париже, Авернус была нелюдимой отшельницей. Ее никто никогда не видел. Общалась она через людей своей свиты, хотя и те вряд ли видели ее чаще остальных. Не то чтобы Авернус не выносила людей или не могла находиться рядом. Попросту люди не были нужны ей. Однако она, наверное, по-своему страдала от одиночества и потому сделала себе дочь.

Старик умолк – задумался, погрузившись в воспоминания, глядя на хтонический пейзаж за большим алмазным окном. Там среди ярко-зеленых цилиндров ферм вздымались трех- и четырехэтажные барабаны жилищ, увенчанные острыми куполами, поднятыми на опорах. Над городком утыкался в небо лес черных разломов, шпилей и гигантских плавников, окутанных оранжевым туманом, тянущихся до берега сухого Моря Люнайна. Гунтер и Шри возлежали рядом на горе мягких подушек среди крупнолистных тропических растений и лоз, растущих в засыпанных гравием клумбах посреди пола. Шри вертела в пальцах стакан с лимонным чаем, Гунтер посасывал вино, сделанное из винограда, выращенного им самим. Он один растил виноград на Титане – тощий бледнокожий сатир с белой гривой и бородой, переплетенной цветными лентами, в одних шортах, вырезанных из поддевки для скафандра. На груди – черная татуировка мандалы, серьги в ушах, кольца в верхней губе и в одной брови, а между ними – цепочка.

– Вы говорите, что Авернус сделала себе дочь. Значит, Юли – клон? – спросила Шри, подталкивая старика продолжать.

– Хм, так говорит большинство. Но я не верю. Молодежь, которая боготворит Авернус, не верит, что такая старуха могла заниматься сексом. Но мы с ней когда-то были любовниками. Я разве не рассказывал тебе про это?

– Вы говорили мне, что давно знали ее, – напомнила Шри, заинтригованная неожиданным откровением – но и полная сомнений.

Старик умел и любил приврать, мастерски смешивал правду с ложью, чтобы отвлечь внимание от важного.

– Наша интрижка случилась лет восемьдесят назад, задолго до того, как я остепенился и обзавелся первой женой. Но по мне, как будто оно было вчера. Да, на пару сезонов, когда этот мир еще был почти не исследованным, а будущий Танк-таун состоял из посадочной платформы и единственного купола, мы были коллегами и любовниками. Я научил ее любви, а она мне рассказывала про вакуумные организмы. Думаю, вполне возможно и то, что Авернус забеременела сама обычным образом – хотя, скорее, она использовала какого-нибудь бедолагу как донора спермы, ничего больше. Авернус – женщина холодная и прагматичная.

Гунтер хмыкнул.

– Хотя любви она предавалась со страстью, – сообщил он и с нарочитой похабностью подмигнул. – Но после она всегда замыкалась, и не скажешь вовсе, о чем задумалась. Гений, само собой. Хотя очень живая и забавная – когда ей хотелось, конечно. Но чаще она оставалась угрюмой и замкнутой до невозможности. Однако мы все-таки прожили немного вместе и работали вместе, строили новый дом в новом мире. И этот мир мы исследовали рука об руку, как говорится, и сделали своим. Но у Авернус были другие интересы. Ничто и никто не интересовали ее подолгу. Даже я. Думаю, ты меня поймешь. Ты в чем-то похожа на нее.

– Она когда-нибудь говорила с вами о дочери? – спросила Шри.

– После рождения Юли я и видел-то Авернус всего с полдюжины раз. Хотя, возможно, ты удивишься – но я всегда уважал ее право делать что она хочет и ничего никому не говорить. Конечно, я много раз слышал истории про то, что Юли – клон, что она создана бессмертным сверхчеловеком. Гора полнейшей чуши, и отдаленно не похожей на правду. Хотя скажу, что Авернус к старости сделалась чудаковатой. Конечно, она такая вся таинственная, бросает намеки, которые простые смертные расшифровывают годами, заставляет тяжело задумываться над всем, что она сказала. Я не всегда это ценил в свое время, но теперь думаю, это было для нас хорошей тренировкой. В конце-то концов, умение думать и делает нас людьми, правильно? Заставляя нас больше думать, она делала нас человечнее. А сама стала, хм, не то чтобы менее человечной – но другой. Потому-то молодежь, с ее странными идеями насчет движения человеческой эволюции в разные стороны, просто боготворит Авернус… Так что у Юли, думаю, было странное детство. Она росла с одной матерью, а мне трудно представить Авернус в роли матери. Ты же знаешь, конечно, откуда ее имя. Ирония, право слово. Авернус – вулкан в Италии, место, где из-за ядовитых газов падали замертво пролетающие птицы. Авернус значит «без птиц». Без жизни. Понимаешь, зачем та, кто создает жизнь в местах, где атмосфера ядовита либо ее вовсе нет, взяла себе такое имя? Потому что она превращает яд в жизнь. Умная женщина. Гений. Да! Этого отрицать нельзя. Но чудаковатая, живущая перпендикулярно людям, в своем личном мире, со своими законами и принципами.

Шри заподозрила, что Гунтер знает о Юли больше, чем говорит, но как раскусить старика? Он рассказал про Юли несколько историй, которые слышал от других, расспрашивал, как поймали Юли, где держат, какие там условия.

– Я уверена, что с ней обращаются гуманно, – заверила Шри. – Что бы дальние ни думали, бразильцы – не варвары.

– Не надейтесь, она не расскажет о том, где прячется ее мать, – предупредил Гунтер. – Скорее всего, она не знает. А если и знает, не скажет, что бы с ней ни делали.

– Я рано или поздно отыщу Авернус, – пообещала Шри, – с помощью ее дочери или нет.

Гунтер расхохотался.

– Ты такая серьезная и самоуверенная! Прямо как она!

– Я знаю доподлинно, что ваши дела и дела остальных дальних могут обернуться скверно, если я не отыщу Авернус в ближайшем будущем. Мы уже говорили почему.

Шри знала, что старик умалчивает о многих важных вещах. Они с Авернус были любовниками, исследовали Титан вместе, Авернус периодически наведывалась на Титан еще целое столетие. Она брала строительных роботов и дирижабли у жителей Танк-тауна. Гунтер наверняка следил за ее делами и визитами – и, несомненно, не один раз выезжал вместе с ней. Да, он знает об Авернус и ее дочери намного больше, чем рассказал, – но ведь он упрямый, хитрый и умный, угрозами его ни к чему не понудишь. Он хорошо понимал, что в его владениях бразильцы – не завоеватели, но гости, которым стоит извинить грубые манеры и высокомерие и обращаться с ними терпеливо и вежливо. Гунтер выдаст лишь то, что решил выдать. И ни на гран больше.

– Как и Авернус, ты по-настоящему не понимаешь людей. Позволь дать тебе небольшой совет. Тебе не терпится выведать, что же знает Юли, не только из-за Авернус. Чем дальше, тем больше ты злишь своего генерала. Ты ведь проводишь столько времени, изучая сады Авернус, а не работая на него. Ты думаешь, что сможешь помочь ему, поговорив с Юли. Но она не ответит тебе, как не ответила его людям. Я никогда не встречал Юли – но уж в этом я не сомневаюсь. Ведь она – истинная дочь своей матери. Потому я бы посоветовал набраться терпения. Пусть генералу ничего не удастся и так – без твоего участия. Не позволяй своим амбициям и тревоге сделать тебя частью его поражения.

– У меня получится, – сказала Шри.

– Увы, не могу пожелать тебе удачи, – заметил Гунтер Ласки. – Но могу сказать, что хотел бы повидать тебя снова.

Его добрая, мягкая, немного грустная улыбка задела Шри. Ведь в глубине души она еще любила – не могла не любить – своего убитого учителя. Но сейчас не время для сентиментальности. Время работать.

Наконец прибыл шаттл. Шри прошла на нем сквозь оранжевое мутное небо и поплыла к Сатурну. Ледяной серпик Дионы одиноко и резко светился за внешними кольцами. Описав петлю вокруг нее, шаттл опустился на космодроме невдалеке от Парижа. Шри пришлось пересесть на экваториальную железную дорогу, ехать на восток, а потом – на роллигон и катить по новому четырехполосному шоссе до затянутого куполом кратера, когда-то бывшего владением клана Джонс-Трукс-Бакалейникофф. Генерал Арвам Пейшоту конфисковал кратер и превратил в свою штаб-квартиру.

Да, так типично для показушного генеральского высокомерия – устроить свою официальную резиденцию на луне, жители которой возглавили сопротивление вторжению землян в систему Сатурна, причем в месте, далеком от городов и уязвимом для атак. Генерал подал недвусмысленный сигнал дальним: Три Силы могут управлять чем хотят и откуда хотят. Занять резиденцию клана было в высшей степени символичным. Его глава, матриарх Эбби Джонс, имела просто звездный кредит из-за своих подвигов в исследовании окраин Солнечной системы. Именно под крыло Эбби Джонс сбежала печально знаменитая предательница Мэси Миннот после дезертирства.

Прилегающие к куполу районы были разворочены и перекопаны. В десяти километрах к северо-востоку сооружали военный космопорт. Соединявшее его с поселением четырехполосное шоссе шло мимо укрепленных бункеров, полей спутниковых антенн и башен радиосвязи командного центра, управляющего движением и отслеживающего корабли по всей системе Сатурна, мимо ледяных хребтов, преображенных фантазией дальних в животных, героев и сказочные замки, теперь, правда, изрядно побитые военными учениями и стрельбой по мишеням. Затем показался купол, аккуратно вписанный в покатый край метеоритного кратера. Под ним высоко над землей висели в паутине из алмазных панелей и фуллереновых композитов огромные люстры, словно слепящие – ярче солнца – дыры в кромешно-черном небе. Зеленая кайма леса у кромки купола казалась психоделическим обманом зрения на фоне пепельной пустыни Дионы. Прекрасное жилище – но такое хрупкое. Единственная ракета или умело направленный метеорит могли разрушить купол, и все живое если бы и не погибло от взрыва, то замерзло бы от ворвавшегося внутрь лютого космического холода.

Арвам со штабом занимали особняк среди местных садов, рощиц, прудов и лугов. Строение выглядело так, будто росло по частям. Башни, арки и флигеля, выполненные в дюжине разнородных стилей, наобум состыковали друг с другом и связали кривыми, опасными на вид проходами, эскалаторами, верандами. Генеральский кабинет – большая белая комната, наполненная спортивным инвентарем, включая штангу с набором блинов и беговое колесо. А еще – несколько планшетов для записей, исцарапанный стол, заваленный всевозможными ружьями и пистолетами, и длинная низкая клетка. В ней ходил туда-сюда на цыпочках карликовый тигр, хлестал по бокам хвостом, скалил клыки на адъютантов и секретарей, ненароком подходивших близко. Посреди этого правильно организованного хаоса лежал на кушетке полуголый генерал Арвам Пейшоту. Массажист втирал масло ему в плечи. Из-за ничтожной гравитации Дионы Арвам был привязан к кушетке ремнями, а ноги массажиста цеплялись за вделанные в пол петли.

Генерал пребывал в хорошем настроении. Он приветливо поздоровался со Шри, спросил, хочет ли она выпить чего-нибудь после долгого путешествия.

– Мы только что отыскали запасец прекрасного белого вина в оазисе в двухстах километрах отсюда. Налить вам бокал?

– Где она? Я могу ее видеть?

Арвам улыбнулся, уперев подбородок в сцепленные руки, холодно и резко посмотрел на генетика.

– Всегда прямо к делу, никакой поблажки. Надо же. То я не слышу о вас месяцами, и невозможно наладить связь. А то вы вдруг появляетесь здесь и требуете.

– Я пришла помочь вам.

– Если вы знаете что-то, чего не знаем мы, – напишите мемо. Уверяю вас, оно будет тщательно рассмотрено людьми, которых я поставил работать над делом.

– Я знаю больше, чем кто-либо, о ее матери. Я знаю, что девочка может быть намного старше, чем кажется. Я знаю, что она – не человек. А еще я знаю, что у ваших людей ничего не получится.

Генерал закрыл глаза – массажист принялся разминать узлы мышц на плечах. Наконец Арвам выговорил:

– Профессор-доктор, дело не в вашей донкихотской миссии поймать Авернус. У нас на руках серьезная проблема оборонного значения.

– О которой вы раструбили на весь свет.

– Чтобы показать сомневающимся: от нас не скроется никто.

– Что проку с того, если девочка не заговорит, – сказала Шри. – А она ведь не говорит?

– Мои люди в точности знают, что делают. У них колются даже камни.

Арвам охнул – массажист засадил локтем между лопаток.

– Но вы можете кое-что сделать для меня прямо сейчас, раз вы уже здесь. Поговорите с командой, обследующей ее убежище, и с людьми, изучающими ее геном. Переведите то, что они скажут, на нормальный человеческий язык, и сообщите мне.

– А потом?

– А потом мы посмотрим, нужна ли нам ваша помощь. Но вам нужно сделать еще кое-что перед тем, как вы приступите к работе, – сказал Арвам и посмотрел прямо в глаза Шри. – Навестите сына.

Встреча вышла не слишком приятной. Шри не видела Берри полгода. Она была слишком занята разгадыванием секрета фенотипических джунглей на Янусе и обследованием садов Титана. Гувернантке, стройной девушке в военной униформе, пришлось подталкивать мальчика к матери. Тот, раздраженный и злой, напрягся, когда Шри обняла его, и только бурчал да пожимал плечами в ответ на расспросы. Он вырос на три сантиметра, раздался в плечах и груди. Полумальчик-полумужчина с буйной черной шевелюрой, бледной кожей. Он искоса поглядывал на мать и тут же отворачивался. Хитрый и робкий подросток.

Шри отпустила гувернантку и отправилась гулять с сыном по лесу, опоясывающему купол. Повсюду были веревки, чтобы хвататься при движении. Но Берри уже полностью приспособился к низкой гравитации Дионы – одна шестая гравитации Титана, одна тридцатая – Земли – и скакал впереди, точно газель. Он показал маме стадо миниатюрных косматых животных, пасущихся среди высокой травы в каштановой роще, фазана-альбиноса, вереницу утят, ковыляющих вслед за матерью-уткой, заросший тростником пруд, где на притопленном бревне сидели черепашки, а над испещренной рябью водой метались огромные стрекозы.

Шри подумала о том, что заботливо распланированный лес выдает ностальгию по Земле и потому – скудость воображения создателей. Но ради сына Шри восторгалась этой крошечной пародией на рай, карликовыми животными, выведенными, чтобы быть симпатичными покорными игрушками, садами, разбитыми по учебнику, и фальшивой глухоманью. Берри, как обычно, капризничал и хулиганил. Он гонялся за коровами размером с собаку и разогнал их по всему лесу, кидал в фазана камни и растоптал бы утят, если бы Шри не удержала его. Маме пришлось лезть в пруд вслед за сыном, когда он захотел изловить черепашку.

Шри подавила желание отругать сына, но решила всерьез переговорить с гувернанткой. Берри нуждался в дисциплине, в строгом распорядке, а девушка, очевидно, ленилась воспитывать мальчика.

Тем временем Берри повел маму по долгой тропинке через рощу карликовых дубов и белых сосен к заросшему травой хребту, откуда открывался чудесный вид на утопающий в зелени поселок. Берри показал деревянный помост над высоким обрывом с верхушками деревьев внизу и сказал, что летал оттуда. Запросто. Тебя привязывают под чем-то вроде воздушного змея, ты разбегаешься, и воздух подхватывает тебя.

– Ты и в самом деле летал? – изумилась Шри.

Тот посерьезнел и ответил, что да, конечно. Другие вообще надевают костюмы с крыльями от запястий до щиколоток и летают как птицы. Так хотелось попробовать, но генерал приказал ждать, пока не Берри повзрослеет.

– Но я не хочу ждать! Я хочу стать птицей! – закричал мальчик и помчался вниз по склону, кидаясь то вправо, то влево, гудя, вопя и завывая, будто штурмовик, утюжащий вражеские позиции.

Шри успокоила сына, они вернулись, поужинали, поплескались вместе в теплом бассейне. Затем Шри позволила гувернантке уложить мальчика в постель – и прочитала девушке суровую лекцию о расхлябанности и лени. Нельзя позволять сыну рисковать жизнью! Отныне всякие полеты – запрещены.

Девушка-солдат гордо выпятила подбородок и заявила:

– Мэм, обсудите это с генералом. Он руководит образованием Берри.

Но генерал улетел на Рею, в Шамбу, встречаться с мэром города и командиром европейских сил, чтобы обсудить активное и пассивное сопротивление дальних. Потому Шри умерила гнев и приступила к заданной работе.

Шри прочла отчет об укрытии Юли на мертвом корабле дальних, об устройстве, позволившем пережить год гибернации внутри пустого топливного бака. Подумать только, тот самый Лок Ифрахим не дал девочке удрать из госпиталя. Бак, в котором она пряталась, отсоединили от корабля и доставили на поверхность Дионы. Теперь бак лежал под куполом в особо охраняемой зоне военного аэропорта – сфера шести метров диаметром, наполовину покрытая бородой вакуумного лишайника, подпертая балками и похожая на гигантскую елочную игрушку. Шри показали прорезанный люк, гнездо Юли внутри бака, уютно устроенное между антирасплескивателями. Вакуумный лишайник на баке был черный и лоснящийся, как антрацит, местами гладкий, как застывшая краска, местами вздыбленный тонкими плотными пластинками, складчатыми фигурами, похожими на вазы и траурные венки. Техник, секвенировавший псевдо-ДНК лишайника, сказал, что это быстрорастущая разновидность обычного штамма, выведенного, чтобы поглощать свет и вырабатывать электричество.

– Приблизительно шесть десятых ватта на всю поверхность. Немного – но хватает, чтобы подпитывать батарею, от которой работала аппаратура жизнеобеспечения. И, само собой, лишайник рос. Еще год, и он бы покрыл почти весь шаттл.

– Используя углерод и прочие материалы оболочки шаттла, – добавила Шри.

– Да, мэм. Но его грибница не проникает глубоко и вряд ли могла бы нарушить герметичность корпуса.

– Она планировала спать долго, – заметила Шри.

– Мы думаем, она могла бы выжить еще, самое малое, десять лет.

– А изменение вектора скорости запустило пробуждение.

– Да, мэм. Простейший сенсор ускорения. К счастью, ее нашли до того, как она проснулась, – сказал техник.

– Она тщательно спряталась, не осталась внутри корабля. Наверняка она понимала, что его подберут враги, а не друзья.

Она попыталась представить, как команда и пассажиры готовили девочку к долговременному выживанию на погибающем корабле. Поразительно! Свита Авернус пожертвовала ради этого жизнями. Шаттл был полон замерзшими телами. Шри изучила насосы и дрожжевую культуру, так долго поддерживавшую жизнь Юли, а потом много и интересно беседовала с исследователями, изучавшими геном и протеом.

Похоже, Юли в самом деле была биологической дочерью Авернус, а не клоном и обладала несколькими интригующе необычными вставками в генах, контролирующими развитие мозга и нервной системы. Гиппокамп Юли был больше обычного, синаптические связи в ретикулярной формации, зрительной коре и новой коре, а в особенности в области Вернике, управляющей обработкой языка и речью, оказались необыкновенно развитыми. Был аккуратно и малозаметно изменен миелин, закрывавший аксоны двигательных и сенсорных нервов. Короче говоря, ее нервы быстрее передавали данные, рефлексы и обработка информации на разных уровнях по скорости существенно превосходили нормальные человеческие. Были и другие изменения. Часть – обычная для всех дальних: физиологическая адаптация к низкой гравитации, изменение в радужке для лучшего видения в сумерках. Однако были модифицированы и мускульные волокна Юли, синтез и хранение АТФ, способность гемоглобина переносить кислород. Метаболизм был тоже существенно модифицирован. Девочка сама могла синтезировать нужные аминокислоты.

Шри обсудила находки с исследователями, предложила два способа определить возраст девочки и написала отчет для Арвама Пейшоту.

Шри не сообщила о проведенном ею тесте. Простой кросс-чек ДНК девочки и образца, привезенного с Титана, показал: Юли – биологическая дочь Авернус и Гунтера Ласки. Если бы старый пират не наврал о своих отношениях с Авернус, если бы он не подозревал, что он – отец дочери гения генетики, информацию можно было неплохо использовать. Хотя, если девочка не знает об отце, информацию можно применить как рычаг на переговорах, как способ завоевать доверие.

Шри пустили поговорить с Арвамом спустя день после того, как генерал вернулся в свою заросшую зеленью штаб-квартиру. Аудиенция началась с разговора о Берри. Генерал отмахнулся от жалоб на гувернантку и сказал, что летать вполне безопасно, а мальчику нужно позволить небольшой риск.

– У меня три сына, – сказал Арвам. – У всех было активное здоровое детство, проведенное большей частью на природе. Они путешествовали пешком, охотились, ездили верхом, ходили на яхтах… и да, летали в аэрокостюмах. Ребята заработали несколько царапин и шишек, но ведь так важно узнать свои пределы. Узнавать, на что ты способен, – важная часть взросления.

– Но Берри слабенький. И такой неуклюжий. С ним то и дело что-нибудь случается.

– Упражнения закалят его и повысят самооценку. Здесь для того самое место. Есть что угодно – и безопасно. Замечу: когда ему дали хоть немного свободы побыть самим собой, у него заметно исправились и характер, и манеры.

– Ему нужна интеллектуальная стимуляция, – возразила Шри. – А здесь он ее не получает.

Оба знали: речь идет не о риске для сына Шри, а о власти над ним. Генерал с генетиком были словно разведенные супруги, спорящие о праве на ребенка.

– Мне очень любопытно, отчего вы не попытались, хм, исправить его, э-э, мелкие недостатки, – заметил генерал.

– Это нелегально. Антиэволюционно.

– Это не помешало вам изменить геном другого сына, – возразил Арвам.

Шри похолодела. Она считала, что никто не знал о работе, проделанной над Альдером. Шри очень аккуратно подредактировала геном, особо стараясь, чтобы красота, обаяние и притягательность сына не превосходили обычные человеческие, а затем уничтожила все улики.

– Не бойтесь, со мной ваши тайны в безопасности. К тому же за вами числится кое-что похуже небольшой генной косметики. Потому скажите правду: отчего вы не подарили такие же преимущества Берри?

– Я оставила его в естественном состоянии из уважения к его отцу.

– О да. Бедняга Стамаунт. Я вижу, вы еще носите его кольцо.

Она носила на среднем пальце левой руки кусок кости, выращенной из культуры остеобластов Стамаунта Хорна после того, как его убили бандиты в Андах. Шри не то чтобы любила его – но уважала и восхищалась. Они были хорошей парой и много добились бы вместе, если бы Стамаунт выжил. Временами он был таким же жестоким и вздорным, как Арвам, но жестокость Стамаунта всегда имела смысл. Стамаунт бывал безжалостен – но всегда тонок и точен, в отличие от сокрушительно грубого Арвама.

– Он был отличный парень, – заметил генерал. – Я уверен, ваш сын вырастет таким же. Ну а теперь, если у вас больше нет жалоб, я, как и обещал, позволю вам глянуть на нашу пленницу.

– А, так она не заговорила.

– О, она говорит. Но до сих пор не сказала ничего важного. Вы можете обсуждать что угодно с допрашивающей бригадой. Кстати, ее глава ожидает вас прямо сейчас в отделении допросов.

Комната, где допрашивали Юли, была чистой и стерильной, как операционная. Белые стены, белый пол и потолок, равномерно светящийся белым светом. Никаких теней, все высвечено с безжалостной резкостью. Девочка была заключена в подобие гроба или «железное легкое» далекого прошлого. Снаружи оставалась лишь бритая голова, а на ней – шапочка для магнитно-резонансной томографии. Кожа бледна и безупречна, как фарфор. Глаза – большие, зеленые. Веки оттянуты, так что глаза не могли закрыться, небольшой изящный аппаратик поставлял искусственные слезы, чтобы не высохла роговица. Голова зафиксирована так, что Юли вынуждена смотреть на экран. По нему медленно проползала вереница лиц, шепелявый голос просил опознать их. Юли молчала, стиснув челюсти. На щеке вздрагивал мускул – единственный признак того, что девочка терпела чудовищную, раздирающую нутро боль. Машина играла с нервными окончаниями, как пианист на концерте, постоянно модифицировала тон и аккорды, чтобы жертва не привыкла к боли.

В соседней комнате стояла за поляризующим стеклом, вделанным в стену, капитан-доктор Астер Гавилан, глава команды допросчиков. Она рассказала Шри, что девочка терпит индукцию боли уже двадцать часов, но не проявила склонности к сотрудничеству.

– Конечно, мы начали с наркотиков, но они не сработали, – продолжила капитан. – Ее метаболизм необычен, нервная система – крайне необычна. Теперь мы используем боль. Но девочка выносит больше боли, чем кто-либо, испытывавшийся на этом приборе. Я знаю, она ощущает боль. В крови – повышенный уровень гистамина, большая активность нервной и эндокринной систем, сканы мозга тоже показывают активность… Девочка не блокирует боль. Совсем. Но не сдается. Поразительно.

– Я бы назвала это по-другому, – заметила Шри.

Капитан-доктор Гавилан была мулаткой средних лет, полногрудой и похожей на голубя. Она, по-птичьи склонив голову набок, уставилась на Шри и сообщила:

– Если вы разочарованы нашей работой, уверяю, в нашем распоряжении есть и другие методы. Например, нанесение увечий. Невежи обычно говорят о том, что дух и тело разделены. По моему опыту, дух быстро сдается, когда уничтожают тело. Самые упрямые и выносливые говорят, когда их начинают резать и жечь.

Шри передернуло от омерзения при виде жадного блеска в глазах женщины.

– Капитан-доктор, я разочарована вашими успехами. И у меня вызывают отвращение ваши методы.

– Эта девочка – живое доказательство плана дальних ускорить человеческую эволюцию, устремить ее в неприемлемом направлении. Эту девочку сделали монстром. Она – преступление против бога и Геи. Мы пришли сюда, чтобы покончить с богохульной мерзостью. Это – священная задача, мы не должны колебаться, выполняя ее. Думайте о ней лишь как о биологическом объекте, средстве найти Авернус, – выговорила капитан-доктор Гавилан слащавым, липким, ядовитым голосом.

Шри посмотрела на девочку, заключенную в блестящий аппарат, на мускул, подрагивающий на щеке – снова и снова.

– Пытка редко дает полезную информацию.

– Генерал полагает, что она заговорит, – напомнила Гавилан.

– Генерал ошибается, – отрезала Шри.

Она позвонила Арваму Пейшоту, объяснила, что хочет предпринять, причем только на своих условиях, без всякого вмешательства со стороны.

– Осторожнее, – предупредил генерал, – приказываю здесь я и только я.

– Вам нужна моя помощь. Капитан-доктор Гавилан – фанатичная дура. Ее методы нелепы. Она не смогла ничего добиться, потому что не понимает природы той, кого мучает.

– А вы гарантируете, что ваш метод принесет плоды?

– Я гарантирую лишь то, что приложу все возможные усилия. Если не получится, я никогда более не попрошу вас ни о чем. Я уйду, и пусть капитан-доктор и ее команда палачей делают, что хотят.

Генерал выделил Шри ровно неделю. Юли перевели из центра допросов в обычный гостиничный номер и подвергали лишь не очень утомительным рутинным беседам с парой психологов. Тем временем Шри дала группе, изучавшей геном Юли, новое задание: идентифицировать и синтезировать феромон, который, в отличие от обычных наркотиков и «сывороток правды», смог бы вписаться в модифицированный метаболизм девочки и сделал бы ее более восприимчивой к внушению.

К счастью, Шри имела подходящую для адаптации модель: смесь сложных веществ, которые выделяли потовые железы старшего сына. Шри с группой разработали виртуальную модель обонятельных рецепторов Юли и проверили мириады модификаций феромонного коктейля Альдера, заменяя атомы, например азот на серу, добавляя кислотные остатки, разрывая связи и так далее, и тому подобное. Лучших кандидатов испробовали на самой Юли: добавляли по очереди крошечные количества в комнату и проверяли результат по ответам на вопросы, которые задавали психологи, и по общей физиологической реакции: расширению зрачков, проводимости и температуре кожи.

Шри безжалостно подгоняла группу. Четыре дня они работали круглые сутки, поддерживаемые протеиновыми смесями, кофеином и специальными препаратами. Наконец группа синтезировала лучший из кандидатов. Он производил лишь небольшое снижение отрицательности реакций и ответов и соответственное возрастание дружелюбия и желания сотрудничать – но ничего сильнее в отведенную горстку дней получить не удалось. Затем Шри поспала шесть часов, провела интенсивный сеанс кондиционирования с психологами и впервые вступила в номер Юли.

Маленькие комнаты были неярко освещены, выдержаны в успокаивающих сине-зеленых тонах. В горшках – настоящие цветы, на полу – роскошный квазиживой ковер, слышалось чириканье птиц. Маленькая девочка, одетая в чистый белый комбинезон, лежала на животе на мягком кресле и читала древний роман, «Моби Дик», перелистывая страницы размеренными быстрыми движениями.

Она не подняла головы, когда вошла Шри, и лишь пожала плечами, когда та попросила разрешения сесть.

Шри примостилась на краешке подвесного кресла и сложила руки на коленях.

– Я хочу извиниться за то, что с тобой делали. Это было ошибкой. Они не понимали тебя.

– А вы понимаете.

– Конечно, нет. Но я хочу попробовать.

– Вы хотите подружиться со мной, потому что хотите залезть в мою голову. А туда вы хотите залезть, чтобы выведать секреты моей матери. Профессор-доктор, я знаю, кто вы. Вы сотрудничали с ней, работали над биомом Радужного Моста. Вы были на барже в то день, когда озеро собирались засеять жизнью. Вы сгорали от нетерпения, желая встретиться с моей матерью. Вы даже дрожали от возбуждения. Ведь вы и сейчас подрагиваете – и не только потому, что боитесь меня – хоть вы и в самом деле боитесь. Вы страстно желаете того, чтобы я хоть на шаг приблизила вас к вашей самой заветной цели.

Юли говорила чуть насмешливо, немножко самодовольно. Ее глаза, почти в точности оттенка хлорофилла, по-прежнему глядели в книгу. Начали отрастать волосы – черная щетина на гладкой коже. На шее – пластиковый ошейник. Он выдаст мощный парализующий импульс, если Юли попытается напасть на Шри либо как-нибудь иначе спровоцирует солдата, наблюдающего за ней.

– Юли, ты умеешь видеть людскую натуру, – заметила Шри. – Используй эту способность, чтобы проанализировать ситуацию. Подумай над тем, как я могу помочь тебе. И твоей матери тоже.

– В тот день мертвец пошел по водам, и забавная церемония быстро превратилась в хаос. Налет так называемой цивилизованности в людях очень тонкий и хрупкий. Мы сейчас вежливы и обходительны друг с другом. Но ведь все может измениться в считаные секунды.

– Юли, я не такая, как остальные. Я не часть здешней военной машины. Я ученый, как и твоя мать.

Девочка зевнула, показав аккуратные, ровно расставленные белые зубки в чистых розовых деснах.

– Моя мать – не ученый. Она – гений генетики. Если вы не понимаете разницы, вам бесполезно что-либо объяснять.

– Да, наука – лишь один из ее инструментов. Другой ее инструмент – воображение, умение видеть мир под иным, уникальным углом. Но наука важна для ее работы, как ничто иное. Юли, я восхищаюсь работой твоей матери. Я хочу понять и ее, и ее труды.

– Я не похожа на мою мать, – сказала Юли. – Я даже не ученый, не говоря уже о гении генетики. Простите, но что есть – то есть. Я не лгу. Вы считаете, что я – ключ к самому заветному в вашей жизни, самому вожделенному. Увы, вы ошибаетесь. Но никакие ваши слова это не изменят. Вы можете избавить себя от ненужных усилий и вернуть меня военным.

– У вас с вашей матерью, по крайней мере, одно общее – вы обе видите мир под уникальным углом, – сказала Шри.

С пугающей внезапностью Юли перекатилась на спину, задрала ноги и сцепила большие пальцы ног.

– Хм, она ведь прячется? – спросила девочка.

– Да.

– Где?

– Я догнала ее на Титане. Но она сбежала.

– Это было во время войны, – заметила Юли.

– Да.

– После того как мы сбежали из глупой тюрьмы, от тех жутких людей.

– Да, после того как она покинула Диону, – подтвердила Шри.

– С кем она?

– На Титане я встретила ее одну. Но, думаю, убежать на Титан ей помогли двое: Мэси Миннот и Ньютон Джонс.

Юли сцепила и расцепила большие пальцы ног.

– И где были эти герои в то время, когда вы пытались захватить мою мать?

– Когда я прибыла, они летели прочь от Титана, – призналась Шри.

Она заколебалась. Они никому не рассказывала всю историю целиком, даже Арваму Пейшоту. Но сейчас надо быть до конца прямой и откровенной. Если вилять, приукрашивать и скрывать, Юли почувствует. А искренность – основа доверия. Потому Шри рассказала о том, как попытка захватить Авернус в одном из ее садов окончилась полнейшим унизительным поражением. Секретарь отказался подчиняться Шри, и пришлось браться за оружие. Шри убила его. А потом Шри попала в плен к твари, созданной Авернус.

– После того как твоя мать победила меня, я заметила неподалеку от сада садящийся дирижабль. Наверное, Мэси Миннот и Ньютон Джонс вернулись, чтобы помочь твоей матери. Но ей помощь не потребовалась. Вскоре снялся и улетел маленький самолет, затем отчалил и дирижабль.

– Моя мать пилотировала самолет? – спросила девочка.

– Думаю, да. Я хочу отыскать ее, чтобы помочь ей. К тому же я думаю, что вместе мы сможем создать удивительные творения.

– У вас есть дети? – спросила Юли.

– Да. Двое сыновей.

– Вы их модифицировали?

– Я дала старшему сыну, э-э, пару преимуществ, – призналась Шри.

– Он здесь?

– Он возглавляет исследовательский комплекс в Антарктиде.

– Жаль, – заметила девочка. – У меня с ним много общего.

– Здесь живет мой второй сын, Берри. Думаю, тебе можно будет повстречаться с ним.

– Меня создала моя мать, – сказала Юли. – Доброй и мягкосердечной ее не назовешь. Вообще-то она совсем не понимает людей. Она и себя-то почти никогда не понимает. Но когда десять лет назад Великая Бразилия начала заглядываться на Внешнюю систему, мать поверила в то, что впервые за век появилась возможность настоящего долговременного примирения с Землей. Мать решила поучаствовать в деле, создать полезное – как тот биом на Радужном Мосту. Она не хотела отвлекаться на политические маневры, она нашла группу советников и сделала меня – верней, сделала меня тем, что я есть. Мать хотела, чтобы я объясняла ей, чего люди хотят от нее и как реагировать на их просьбы. Но забавно: мать не слушалась меня. Я советовала, она слушала – и полностью игнорировала. Она вела себя абсолютно так же, как и прежде. Когда в систему Сатурна пришла так называемая совместная экспедиция и начала грубо провоцировать нас, я посоветовала матери расстаться со всякой мыслью о примирении с Землей. Я посоветовала держаться подальше от людей, агитирующих за примирение. Мать не послушалась. Она сделалась их символом и принесла свою свободу на алтарь их убеждений. Мою свободу, кстати, тоже. Когда началась война и мы сумели вырваться из тюрьмы, я посоветовала маме оставаться с Мэси Миннот. Пусть Мэси и не самая умная в окрестности, но выживать умеет. И снова мать не послушалась, решила, что знает лучше, и ушла сама по себе. Бьюсь об заклад, она пошла обижаться в одиночестве, зализывать раны и обдумывать, где и что сделала неправильно.

– Мои советы тоже часто не слушают, – вставила Шри. – Я уж знаю, как это обидно и горько.

Шри пыталась сблизиться с девочкой, посочувствовать, обозначить сходство ситуаций, как и посоветовали оба психолога. Но Юли рассмеялась и презрительно бросила:

– Вы что, и вправду считаете, будто мы хоть в чем-то похожи? Ну, может быть, вы похожи на маму, самую чуточку. Но со мной у вас нет ничего общего. Если хотите, я скажу почему.

– Пожалуйста, – разрешила Шри, изо всех сил стараясь оставаться спокойной.

– Профессор-доктор, ради вашего же блага, надеюсь, вы не слишком изменили своего сына и не сделали из него настоящего монстра-сверхчеловека, тварь, которой справедливо опасаются люди вроде вашего генерала. Если вы создали монстра – он уничтожит вас. Это дело монстров – уничтожать. Они вовсе не благодарны вам за то, что вы сделали их монстрами. Да, они могут любить свои способности, потому что они возвышают над человеческим стадом, могут ненавидеть по той же причине, но монстры никогда не бывают благодарными. Почему? Да потому что способности раз и навсегда отделили их от создателя и всех остальных. Да, та же самая старая история про Франкенштейна, изжеванная в сотнях дешевых сериалов. Но причина ее популярности как раз в том, что она содержит глубокую истину: монстры всегда одиноки. Они не могут сблизиться с обычными людьми обычным образом. Люди боятся чужаков-монстров и преследуют их, те презирают и мучают людей, потому что, вопреки слабости и ничтожности, люди обладают недоступным для чудовищ чувством общности, счастьем единства со стадом. Оттого в монстрах зреет презрение, оно обращается в ненависть, потом в ярость, вопли, агрессию, и вот уже бесчинства, убийства и разрушительный хаос. Я уж знаю, ведь я самый настоящий монстр!

Она выгнула спину, вскочила. Шри помимо воли сжалась – и тут девочка упала ничком, выгнулась, напряглась, захрипела и заскулила.

Шри поняла: наблюдатели активировали ошейник.

Несмотря на внезапное завершение беседы, психологи заверяли, что она прошла замечательно.

– Феромоны произвели совсем небольшой эффект, но он оказался решающим, – сказал один. – Юли открылась, выказала дружелюбие, поддержала разговор, искренне рассказала о себе. Отличное начало!

– Она пытается самоутвердиться, – добавил второй. – Было ясно с самого начала: она зла на мать и винит ее за свое теперешнее положение. Мы должны использовать ее раздражение, чтобы наладить связь между вами, выстроить доверие.

– Я не хочу дружбы с нею, а она – со мной, – заметила Шри. – Я полагаю, это ясно.

– Но она была дружелюбной, – возразил первый.

– Выясните, чего она хочет, – попросил второй. – Тогда она может раскрыться и дать вам то, чего хотите вы.

– Она хочет того, что не в моих силах дать: свободы. К тому же девочка уже отказалась от свободы в обмен на сведения о своей матери. Неужели вы верите в то, что она по-настоящему ненавидит Авернус? Если бы ненавидела, разве бы уже не предала?

– Внутренний конфликт, – объяснил первый. – Она винит мать за свои беды, но остается верной.

– К тому же она понимает: виня мать, она перекладывает ответственность за беду, – добавил второй. – Помогите девочке осознать, что она совсем не виновата в своих неприятностях, – и пройдете первый шаг на пути к доверию.

Шри это суждение показалось плоским и примитивным, вроде историй, которые в изобилии придумывают эволюционные биологи. Это была чрезмерно упрощенная рационализация человеческого поведения. Нелепо считать человеческие странности следствием прописанных в мозге древних стратегий выживания. Тем не менее Шри позволила психологам разыграть с нею пару сценариев. Рано утром Шри вернулась в номер девочки. Если раньше Шри была уверена в себе и даже высокомерна, то теперь она тревожилась, ощущала неприятные сомнения.

Юли ждала ее. Спокойная, безразличная девочка сидела, скрестив ноги, на большой подушке. Шри принесла планшет и показала видео сада на Титане, где работала в последнее время: разлохмаченные листы бактериальных колоний в богатой аммиаком воде под вулканическим куполом, зоопарк микроорганизмов с одним и тем же набором генов.

Юли зевнула и сказала, что ничего не знает о садах своей матери. Та сделала сады еще до рождения дочери, а потом была слишком занята для создания новых.

– Я уверена, ты посещала какие-то из них, – заметила Шри.

– Если хотите узнать, зачем мама делала их, спросите у растений, зачем они производят цветы. Спросите пчелу, зачем она делает мед. Они делают, потому что их суть в этом делании.

Юли помолчала, затем добавила:

– Ведь вы коллекционируете ее сады?

– Я пытаюсь понять их. Я верю, что, поняв их, я приближусь к пониманию того, как работает твоя мать и как думает. И я верю, что это поможет мне улучшить мою работу… Позволь мне показать кое-что еще, – сказала Шри и вызвала список изменений, сделанных в геноме Юли, а затем подчеркнула те, что меняют структуру мозга.

– Описание изменений в генах не даст вам понимания личности, – пожав плечами, сказала девочка.

– Юли, я не пытаюсь понять тебя. Я не настолько наивна. Но я пытаюсь понять работу твоей матери. Она изменила тебя, потому что ей свойственно изменять. Она сделала тебя из тех же побуждений, какие влекли ее разбивать сады. Все – одно целое.

– Я не знаю, где она, – сказала Юли.

– Я верю.

– Если она и прячется, то в саду, о котором не рассказала никому. Даже мне.

Шри показала еще несколько видео и кратко, но исчерпывающе описала свои находки в садах. Юли спокойно слушала, смотрела, затем спросила:

– Так вы знаете только об этих?

– Есть еще один на Япете. Я собираюсь наведаться туда.

– Садов гораздо больше, – заявила Юли с деланой беззаботностью. – Один – прямо здесь, на Дионе. Если хотите, я могу показать.

Арвам Пейшоту не пожелал даже выпускать Юли из ее комнаты, не то что позволить ей путешествие в отдаленный район Дионы. Мол, предложение провести Шри к саду – не более чем попытка создать возможность для бегства. Там окажется только пыль и лед. Или ловушка. Шри возразила, что девочка слишком умна для подобных нелепостей. К тому же на ней ошейник, способный парализовать ее в любой момент. Шри предложила несколько способов надежно удерживать Юли под контролем. Но Арвам уже решил.

Шри рассказала девочке о генеральском решении. Та пожала плечами и сказала, что на месте генерала поступила бы так же. И что, конечно, хотела бы оказаться на генеральском месте.

На прошлых встречах все шло так, словно Юли очертила защитное кольцо вокруг себя, холодную крепость, и обороняла ее сарказмом и едкими колкостями. А теперь ворота открылись, гарнизон ступил наружу – будто зима в одночасье стала весной. Юли казалась свободной, расслабленной, спокойно глядела Шри в глаза, улыбалась ее неловким шуткам.

– Извини, но я пока не могу сделать больше, – искренне призналась Шри.

– Не за что извиняться. Я и так расскажу, где сад. Сделаю подарок. Само собой, это проверка.

Юли назвала координаты.

– И кого же ты проверяешь?

– Вас, профессор-доктор. Я хочу видеть, как быстро вы поймете шутку моей мамы.

– А если я пойму? Я ведь, несомненно, пойму.

– Тогда поговорим еще, – заключила Юли.

Координаты привели Шри к выходу светлой скальной породы, возникшему из-за тектонического разлома к востоку от Палатинской пропасти. Проход, прорезанный между ледяными складками, вел в закупоренную изолированную пещеру бутылочной формы длиной в полкилометра. Шри сгорала от нетерпения, пока отделение морской пехоты впустую потратило полдня, обследуя сад и его окрестности дронами и глубинным радаром, обращаясь с садом, будто с неразорвавшейся бомбой или очагом инфекции. Наконец место объявили безопасным, и Шри смогла приступить к работе.

Шри быстро поняла: перед нею – очередной фенотипический сад, подобный джунглям на Янусе или микробному биому в вулканических источниках на Титане. Кажется, фенотипическое разнообразие при едином генокоде было излюбленной забавой гения генетики. Здесь базовой формой стал лишайник с разнообразными слоевищами: от толстых подушек до путаницы отростков либо побегов в метр высотой, похожих на дубинки, во всех оттенках зеленого и оранжевого, связанных между собой грибницей, – словно рисунок, созданный без отрыва карандаша от бумаги. Мох заполнял пол от стены до стены. Его ковер разрывали только глыбы черных силикатов, добытых, как показывал спектральный и изотопный анализ, в темном, изломанном кольце вокруг Реи. Сад заливал тусклый красный свет, воздух был прохладным и влажным. Из источников у входа, журча, стекала вода, сливалась в медленный, ленивый, едва ползущий при низкой гравитации ручей, петляющий по саду и питающий глубокие пруды на другом конце пещеры. Там и сям сквозь мох пробивалась трава или бамбук. У всего – один генотип, даже у бабочек, вылупляющихся из капсул-утолщений на верхушке побегов, порхающих повсюду, умирающих и выбрасывающих новые побеги плесени – словно в цикле о возрождении, смерти в огне и новом возрождении, о котором когда-то рассказывал Томми Табаджи.

Шри составила базовое описание сада всего за день. Конечно, требовалось выяснить пределы вариативности фенотипа, заложенные в геноме, проанализировать каскады транскрипции, секвенировать гомеобоксы – выяснить, что управляет превращением отростка в подушку, высокую траву или папоротник. Но с этим придется подождать. Хотя, скорее всего, схема окажется простой случайной вариацией исходного паттерна. Вернувшись в штаб-квартиру, Шри кратко и емко описала все генералу и сказала, что находка – проста, элегантна и изысканна, как древние сады камней в Японии. Арвам ответил, что сад – причудливая бесполезная шутка. Он был в дурном настроении. Нескольких солдат убило и искалечило, когда в Париже развалилось умело подпорченное здание. Его каркас был изъеден квазиживой культурой, превращавшей фуллереновый композит в сажу.

Шри уверяла генерала: фенотипические сады имеют огромный экономический потенциал.

– Изменить гены с тем, чтобы организм проявлял новое свойство, – тривиально. Но если понять, как именно происходит кажущееся случайным изменение фенотипа, я смогу создавать новые разновидности универсальных высокоадаптивных растений, способных давать те плоды, в которых есть нужда. Яблоки, помидоры, кукуруза будут расти на одной лозе. Либо один сезон – яблоки, а второй – помидоры.

Шри потратила много сил на попытку убедить. Но генерал по-прежнему сомневался.

– По крайней мере, вы прошли проверку этого мелкого монстра, – заключил он. – И что дальше?

– Мы снова поговорим. Надеюсь, более открыто.

– Она подбросила вам лакомый кусочек, и вы завиляли хвостом, как щенок. Кто тут кем командует? – буркнул генерал.

– Я с радостью позволю ей верить в то, что она проверяет меня. Это позволит ей считать, что у нее некая власть надо мной. А это сблизит нас.

– Психологи думают, что она пытается манипулировать вами.

– Конечно! – согласилась Шри. – Она ведь не хочет пытки. Девочка желает лучшего обращения. Quid pro quo[2].

– Если она хочет лучшего обращения, пусть дает лучшую информацию.

– Она уже дала сад. Со временем даст и больше.

– У вас еще семь дней, – сказал Арвам. – И больше никаких садов.

Психологи предупредили Шри, посоветовали не сближаться слишком быстро. Девочка заговорит более охотно и свободно и с большей вероятностью выдаст нужную информацию, если Шри будет заходить не каждый день. Она не вняла совету. Предложенный план – грубая вариация на тему принципа подкрепления, вроде случайной выдачи мыши кусочков пищи после выполнения заданий, поскольку в этом случае мышь работает интенсивней, чем при стабильном награждении за выполненную работу. Люди – не мыши, а Юли – не обычный человек. Она сразу разгадает нехитрую схему. К тому же если генерал назначил срок – он его не передвинет. Нужно проводить как можно больше времени с Юли, пусть и в ущерб Берри и остальной работе.

Шри обсудила с девочкой удивительные, изощренные детали устройства сада Авернус, рассказала о своем детстве: как росла застенчивой, робкой и одинокой в провинциальном городишке, где больше никто не интересовался наукой, как выбивалась из сил, стараясь вырваться оттуда, но из-за низкого происхождения смогла добиться лишь места на агрикультурной исследовательской станции в Сан-Луисе, как ее работа привлекла внимание «экологического святого» Оскара Финнегана Рамоса, давшего ей одну из своих знаменитых стипендий на обучение. Шри рассказала про свое первое озарение, про решение проблемы, критически важной для построения новой системы искусственного фотосинтеза. Шри рассказала о двоих своих сыновьях, об исследовательском институте, построенном на антарктическом полуострове, о созданном там биоме, о биомах, которые Шри создавала в других местах, включая печально известный проект на Радужном Мосту, на Каллисто.

Шри открывала свою жизнь и сердце перед Юли, рассказывала то, что не говорила никому. Шри пыталась наладить контакт, найти точки соприкосновения. Шри не упоминала об убийстве своего учителя, но попыталась объяснить отчаяние и амбиции, побудившие рискнуть всем и прилететь в систему Сатурна, оставить одного сына на Земле, а другого взять с собой и отдать его в заложники военным.

– Я одинока, – сказала Шри. – Все по-настоящему умные люди рано или поздно бывают одинокими. Хотя я не так умна, как твоя мать, я все-таки умнее большинства людей. И временами жалею об этом. Моя жизнь стала бы намного проще, если бы я могла принять обычную жизнь и обычные мелкие, банальные амбиции.

Юли задумалась, затем сказала:

– Я легко вижу сквозь маски, которые люди носят на публике. Я думаю быстрее их и чаще всего без труда угадываю их мысли. Оттого мне тяжело любить людей, и оттого я одинока. Мне кажется, будто я – единственный настоящий человек в игрушечной вселенной, слишком маленькой для меня. Вы так себя ощущаете?

– Иногда.

– А я – всегда. И со всеми.

– Включая твою мать? – спросила Шри.

На мгновение ей показалось, что девочка откроется, но та пожала плечами и сказала:

– Никто не понимает маму. Даже она сама.

В таком же духе это и продолжалось. Шри тратила часы, пытаясь отыскать точки соприкосновения, и как только они, казалось, находились – девочка отступала в холодную крепость безразличия. На четвертый день Шри пошла к полковнику, ведавшему охраной Юли, и рассказала о том, чего хочет. Полковник засомневался – он был осторожным благоразумным человеком, – но он не мог посоветоваться с генералом. Арвам Пейшоту посещал Багдад на Энцеладе, а Шри упорно гнула свое и обещала принять всю ответственность на себя.

Назавтра она встретилась с Юли на краю леса, окаймлявшего купол. Над головами, будто ястребы, висели дроны. Запястья девочки были связаны, она стояла перед шеренгой вооруженных солдат, одетых в в черную броню. Юли выглядела безмятежной, уверенной в себе – и очень маленькой.

– Я подумала, что тебе понравится прогулка, – призналась Шри.

– Почему нет? – беззаботно спросила Юли.

Охрана и роботы следовали по пятам, когда Юли со Шри пробирались под зеленой сенью леса. Юли сказала, что несколько раз уже была здесь. Мать дружила с Эбби Джонс, матриархом клана Джонс-Трукс-Бакалейникофф.

– Вряд ли Эбби живет здесь, – заключила девочка.

– Думаю, ее перевезли в Париж.

Эбби Джонс была политической узницей, одной из многих, посаженных в тюрьму без суда.

– Я рада тому, что она не умерла, – сказала девочка. – Эбби была почти такая же знаменитая, как моя мама, – но очень легко относилась к славе.

Они поговорили про исследование окраин Солнечной системы, принесшее Эбби славу и кредит среди дальних, о визитах Авернус и ее небольших подарках клану: о бродящих по лесу карликовых животных; о нескольких новых видах цветов, растущих в ухоженных садах за жилищами; о перепланированной системе утилизации отходов. Шри с Юли присели в тени большого пробкового дуба и вместе выпили кувшин холодного гранатового сока, закусывая пао-де-кейжу и прочими лакомствами, приготовленными личным поваром Арвама Пейшоту.

– Очень приятно, – заметила Юли, – но было бы гораздо приятнее не быть скованной, будто животное, и под надзором вооруженных людей и машин. Разве недостаточно ошейника? Если я попытаюсь наделать глупостей, меня тут же оглушат. А я обещаю, что не буду их делать.

– Военные боятся тебя.

– А вы? Вы боитесь меня?

– Скажем так: я осторожна, потому что не знаю всех твоих способностей, – уточнила Шри.

– Да, вы не знаете, – с видимым удовольствием подтвердила Юли.

Шри договорилась встретиться с ней назавтра в том же месте. Когда Шри пришла, то обнаружила не только Юли с охраной, но и Арвама с Берри.

Генерал оскалился, завидев генетика, и процедил:

– Я подумал, нам полезно прогуляться вместе. Пусть дети познакомятся.

– Вы же знаете: она не ребенок, – сказала напуганная и рассерженная Шри.

Она отчаянно разозлилась на генерала за то, что он так наплевательски и халатно подвергает ее сына опасности, – и отчаянно испугалась наказания за давление на командира охраны. Ведь генерал приказывал не выпускать Юли.

– Чем бы она ни была, мы прекрасно управимся с нею, – сообщил генерал и вынул пульт. – Думаю, небольшая демонстрация не помешает. На всякий случай.

– Не надо, – попросила Шри.

Арвам повернулся к девочке, наставил пульт – и та упала наземь, свилась в клубок, раздираемая болью.

– Надо заставить мой штаб носить такие, – заметил генерал. – Это их научит шевелиться попроворней.

– Вы подходите под любое определение круглого дурака, – сказала Шри, пошла к Юли и помогла ей подняться.

Шри впервые дотронулась до девочки. Кожа – сухая, горячая, как при лихорадке. Казалось, она жжет сквозь бумагу комбинезона. На руках Юли – пластиковые наручники, сцепленные коротким шнуром.

– Это была не моя идея, – сказала Шри.

– Я не против боли. Она делает меня сильнее, показывает, насколько он боится меня, – ответила Юли.

Она была почти точно одного роста со Шри. В спокойных зеленых глазах девочки сияли золотые искорки.

– К тому же у меня появился шанс пообщаться с вашим сыном, – добавила Юли. – Возможно, я смогу узнать от него о вас так же, как вы узнавали о моей матери от меня.

– Это честно, – заметила Шри.

Она пыталась казаться спокойной, но чувствовала себя так, будто проглотила рой бабочек.

– Ты же хочешь показать своей новой подружке черепашек? – осведомился генерал.

Берри обвел пытливым взглядом мать и Юли, затем пожал плечами.

– Конечно, хочешь, – заключил Арвам.

Берри подобрал палку и на ходу лупил высокую траву по сторонам тропы. Серьезная и спокойная Юли плавно скользила рядом, задавала простые, с виду безобидные вопросы о поселении. Арвам, Шри и охрана шли позади, в небольшом отдалении. Берри пожимал плечами, давал односложные ответы. Когда компания подошла к овальной поляне, окаймляющей озеро, мальчик вдруг ринулся вперед, зашлепал по заросшему тростником мелководью и принялся швырять комья грязи в черепах, греющихся на подтопленном бревне. Юли пошла к мальчику. Шри вздрогнула, но генерал взял ее за руку и сказал, чтобы она позволила детям поговорить.

– А вдруг ваш сын подначит ее сказать что-нибудь полезное, а?

– Если хотите наказать меня – наказывайте меня. Никогда не вовлекайте моего сына.

– Профессор-доктор, чего вы испугались? Я думал, вы с девочкой стали добрыми друзьями.

– Мы понимаем друг друга. Но я никогда не забываю о том, что она – монстр.

Затем Шри стряхнула генеральскую руку и отошла, не желая в запальчивости сказать то, о чем позже пожалеет.

Берри с Юли сидели на корточках у самой воды, тихонько переговаривались, придвинувшись друг к другу. Шри попросила охранника подключить ее к дрону, чтобы слышать разговор. Берри вдруг вскочил и толкнул Юли. Она схватила его, оба упали в пруд, забарахтались, заплескались. Кто-то пронесся мимо Шри.

Генерал кинулся в пруд, зашлепал по воде, схватил Берри за руку и ногу, содрал его с Юли, бесцеремонно выбросил на берег. Затем Арвам нагнулся над Юли, протянул руку – и отшатнулся, закрыв руками лицо. Сквозь пальцы брызнула кровь. Юли балетным прыжком выскочила из воды, перенеслась на другой берег. Два охранника побежали к Арваму, остальные – за девочкой по обоим берегам пруда. Берри поднялся на ноги, завывая, захлебываясь слезами, Шри побежала к нему, крича охранникам:

– Не стреляйте! Используйте ошейник! Не стреляйте!

Юли бежала, как лесной олень, мечась влево и вправо, и через мгновение скрылась за деревьями. За ней кинулись дроны, пронесясь над солдатами. Эхом раскатился хлопок, за ним другой. Из леса взлетела голубиная стая, птицы заметались в ярком свете над верхушками деревьев.

Юли обломила кончик палки Берри и ударила обломком в правый генеральский глаз, проткнула глазное яблоко и раздробила дно глазницы. Еще сантиметр – и палка бы разорвала связь между полушариями мозга. Генерала срочно отправили в операционную, но глаз спасти не смогли.

Шри долго разговаривала с Берри. Но тот замкнулся и капризничал, перепуганный и обиженный, и отказался рассказывать, чем же его так разозлила Юли. Шри ожидала, что генерал обвинит ее в случившемся, пусть он сам и предложил познакомить ее сына с девочкой. Но Арвам, закрывший пустую глазницу черной повязкой, сказал, что лучше забыть об инциденте.

– Работайте над садами Авернус, – приказал генерал. – Найдите что-нибудь, способное привести меня к ней. Найдите что-нибудь, доказывающее, что ваш труд того стоит.

– А как с Берри?

– Конечно, он останется со мной.

Шри заговорила о том, что в случившемся нет вины мальчика. Ни в малейшей степени. Но Арвам прервал ее:

– Похоже, вы и в самом деле совсем не понимаете людей. Я не причиню ему вреда. Я люблю его, как собственного сына. А теперь идите попрощайтесь с ним и возвращайтесь к работе.

Значит, вот ее наказание. Она лишилась Альдера, когда покинула Землю. Теперь Шри потеряла и Берри.

Когда Шри выходила из здания, к ней подошел Лок Ифрахим. Он протолкался сквозь суетливую толпу военных, заполнившую внутренний дворик.

– Мне следовало догадаться, что вы имеете отношение к этому чудовищному и нелепому провалу, – обиженно процедил Лок.

Шри посмотрела ему в глаза и произнесла:

– Мистер Ифрахим, мои поздравления с поимкой. Наконец-то вы – настоящий герой. Уж этой славы у вас не отнимут.

– Если вы так считаете, то, похоже, совсем не знаете генерала. Меня точно ждет головомойка за дерьмо, которое сотворил не я. Мне придется расхлебывать, а вы свободно себе улетаете на Титан заниматься архиважными делами. Как оно, а – парить над презренной толпой? Мне очень интересно знать.

– Мистер Ифрахим, вам следует возвращаться домой. Очевидно, вы здесь несчастны. К тому же вы и так нанесли более чем достаточно вреда Внешней системе и ее людям. Возвращайтесь на Землю и занимайтесь личной жизнью.

На мгновение сквозь маску вежливости на холеном лице дипломата проскользнула гримаса откровенного презрения. Затем он улыбнулся и сказал:

– Мадам, удачи в работе. Надеюсь, вы отыщете искомое. Искренне надеюсь. Но если вы снова перейдете мне дорогу, вмешаетесь в то, что по праву – мое, я уничтожу вас.

– Я вам искренне обещаю держаться как можно дальше от вас, – выговорила Шри.

Она слишком устала, чтобы злиться. К тому же этот тип – круглый дурак. Какой смысл в том, чтобы преподавать ему урок? Она посмотрела на стоящую рядом с ним женщину.

Симпатичная, молодая, в синем комбинезоне, с ежиком черных волос на голове, с капитанскими полосками на груди. Шри посоветовала женщине держаться подальше от Лока.

– Его невезение заразно, – добавила Шри и ушла.

Лок Ифрахим окликнул ее. Наверное, он хотел, чтобы последнее слово осталось за ним, – но Шри не оглянулась.

Спустя два дня, на борту шаттла, направляющегося к Титану, Шри все еще не перестала удивляться стальным нервам и решительности Юли. Она почти добралась до аварийного шлюза, когда дроны подстрелили ее. Шоковый ошейник был исправен. Однако, когда охранник включил его, Юли непонятным образом блокировала боль. То есть Юли могла блокировать боль и во время пытки, но сканы мозга и анализы, проведенные командой палачей капитана доктора Гавилан, показывали, что Юли ничего не блокировала. Она день за днем терпела жуткие мучения, чтобы ее тюремщики поверили в возможность контроля над ней. Она позволила дважды подвергнуть себя шоку до того, как отомстила человеку, приказавшему пытать ее, и попытаться бежать. Да, Юли – истинное чудовище, но великолепное чудовище!

Шри не сказала ей об отце. Возможности поговорить наедине не представилось, а Шри не хотела, чтобы узнал Арвам. Но Шри должна была рассказать о случившемся тому, кто заслуживал знания, и потому, когда военный шаттл сел на платформу у военной бразильской базы близ северного полюса Титана, Шри направилась прямиком в Танк-таун.

Гунтер Ласки ни разу не перебил ее, когда слушал историю захвата Юли и ее смерти. Шри умолкла, и тогда старик спросил:

– Она мучилась?

– Она умерла быстро.

Шри не стала рассказывать про пытки. Нет смысла терзать старика. К тому же история во всех деталях – просто идеальная пропаганда для сопротивления дальних.

– И почему ты захотела рассказать мне? – спросил Гунтер. – Теперь-то какая разница?

– Вы заслуживаете этого знания. Я прилетела к вам не для того, чтобы выуживать информацию.

– Теперь-то какая разница? – повторил старик уже чуть резче. – Оттого я не стану больше любить тебя и не стану меньше любить Авернус. Ты и твои дружки явились топтаться по нашей жизни, раздавили все, что мы построили, уничтожили век истории, которой не понимаете. Да ты и не пробовала понять. Потому ваши и проиграют эту войну. Вы же ничего не понимаете.

Повисло молчание. Оба глядели сквозь большое алмазное окно на угольно-черные поля вакуумных организмов, уходящие за близкий горизонт в унылой оранжевой дымке. Но Шри впервые поняла, что она и старик видят за окном не одно и то же. Ей еще оставалось так много узнать о Титане и других лунах, где Авернус устроила сады.

– Я хочу понять, – сказала Шри. – Затем я и прилетела сюда.

– Во время нашей прошлой встречи я сказал, что ты немного похожа на Авернус. Думаю, я ошибся.

– Я хочу быть лучше, чем она.

– В тебе уж точно больше человека, чем в ней. Кстати, это комплимент. Но сомневаюсь, что тебе он понравится.

Шри оставила старика оплакивать дочь, которую он никогда не видел, и улетела на другую сторону Титана, к вулканическому куполу, где рос ожидающий исследования сад и где еще трудилась ее группа. Работы много. Ей нет конца и края… Но Шри уже узнала так много. Старик сказал, что она никогда не поймет дальних, а уж тем более Авернус. Старик ошибся. Шри докажет, что не уступает Авернус, и создаст свой шедевр.

Шри работала с группой, раскрывала секреты подземного королевства полиморфных прокариотов и подолгу размышляла о Юли и Авернус. А попутно Шри набрасывала первые эскизы своего будущего шедевра.

Часть вторая

Школа ночи

1

Ось вращения Урана параллельна плоскости эклиптики. Прочие планеты Солнечной системы обращаются вокруг светила, будто волчки, а Уран катится, словно мяч. Когда на него явились беженцы Тихой войны, южный полюс Урана смотрел на Солнце. Вереница лун, крутящихся вокруг экватора, описывала круги, как на мишени для лучников, с зелено-синим ледяным гигантом в «десятке» и тонкими графитными кольцами. Один за другим прибывали разномастные обшарпанные корабли и выписывали сходящиеся спирали вокруг какой-нибудь из лун, чтобы выйти на ту же экваториальную орбиту. Хаотичное, перепуганное стадо беглых кораблей плотно сбилось в холодной темноте. Люди оживленно переговаривались, пытались решить, что делать дальше, где устраивать дом и как долго оставаться.

Какая горькая ирония! Тихая война загнала дальних туда, куда они давно мечтали отправиться, устроить новые поселения и попробовать новую жизнь. Три главных силовых блока Земли начали войну с людьми систем Юпитера и Сатурна именно потому, что дальние все дальше отходили от привычной человечности, причем в непредсказуемых направлениях. Дальние угрожали распространиться по всей Солнечной системе и создать сеть постчеловеческих поселений, неожиданным и непостижимым образом изменить судьбу человечества, оставив Земле роль бессильного и отсталого грязногозахолустья. Тихая война была войной против эволюции, попыткой посадить на цепь все сообщества дальних, покончить с неконтролируемой экспансией и развитием, утвердить гегемонию Земли над всей Солнечной системой.

Беглецы сумели избежать хватки землян, но эта передышка была временной. Год, от силы два. Свободные дальние – не только оскорбление земному желанию власти и порядка. Дальние унесли с собой украденные чертежи нового быстрого термоядерного реактора. Именно он, созданный Великой Бразилией, позволил землянам выиграть войну. Уран – вдвое дальше от Солнца, чем Сатурн, но и это не гарантирует безопасности.

Тем временем у корабельных реакторов кончалось топливо, торопливо собранный набор машин, материалов и продуктов был неполон, не хватало многого, необходимого для успешного выживания. Беглецам требовалось оценить ситуацию, пополнить припасы и выяснить, что нужно для защиты от неизбежного будущего нападения.

Самый большой спутник Урана, Титанию, заселили еще четверть века назад. Но изоляция и распри подорвали силы общины. Люди вернулись в систему Сатурна, но ИИ оставленного поселения поддерживал работу ториевого реактора и базовых систем жизнеобеспечения. Требовалось лишь небольшое усилие, чтобы вернуть поселок к нормальной жизни. Но он, к сожалению, был известной и очевидной мишенью, попавшей и на карты, и в учебники истории. Открытый всем взглядам поселок торчал посреди большой плоской равнины в центре полушария Титании, обращенного к Урану. Беглецы сняли оттуда все нужное и загрузили маленькие грузовые корабли-роботы, стоящие, словно мегалиты, в окрестностях поселка. Корабли принялись посылать через случайные промежутки времени на Титанию, когда стала очевидной скорая война с Землей. Роботы перевезли добычу на Миранду.

Большая часть тридцати с лишним лун Урана – просто глыбы льда либо углеродистых соединений. Группка лун вращается сразу за внешним кольцом; несколько странников, когда-то захваченных гравитацией Урана, порознь выписывают вытянутые орбиты. Между двумя этими стайками небесных обломков нашлась пятерка достаточно больших, чтобы достичь гидростатического равновесия, сжаться в сферы под действием своей гравитации. Четыре из пяти – очень похожие шары грязного льда вокруг ядра из силикатов, испещренные ударными кратерами, припорошенные пылью, выброшенной серией столкновений, создавших кольца, с расколами от древней геологической активности. Но наименьшая из пятерки, Миранда, была не только самой странной из лун Сатурна, но и, пожалуй, наистраннейшей луной во всей Солнечной системе. Миранду будто наспех слепил из разрозненных кусков бог-неумеха, разозлившийся на свое творение и изуродовавший его побоями. Поверхность – лоскутное одеяло кратеров, холмов и рытвин, разорванная горными хребтами и колоссальными грабенами, местами достигавшими двадцати километров глубины. Ранние теории формирования Миранды полагали, что ее несколько раз разрывало на части от столкновений с массивными астероидами. Части смещались, поворачивались, обнажая то куски ядра, то участки прежней поверхности, стыковались опять. Но недавние исследования показали, что жуткая топография – результат интенсивной геологической активности из-за приливных сил в далеком прошлом, когда Миранда летала по куда более вытянутой орбите.

Всякий раз, когда бедная луна огибала Уран, ее мяло и плющило, она пузырилась, покрывалась волдырями и лопалась, словно снежок, облепивший раскаленный уголь. Выплескивалась ледяная магма, затапливала старые террасы, рождала плоские равнины. Короны, огромные купола с концентрической сетью трещин и гребней, выросли поверх пробивавшегося из-под старой коры теплого льда, распиравшего и мявшего ее. Но после перехода на стабильную круговую орбиту Миранда остыла и промерзла насквозь. Поверхность сжалась, кора полопалась, образовав глубочайшие грабены, а напряжение сжатия породило системы высоких хребтов и глубокие долины, выметнуло пики на высоту в несколько километров.

Свирепая геологическая история создала разнообразный, даже хаотичный пейзаж, рассеченный рифтами, каньонами переходных зон, огромными рытвинами, грабенами. Идеальное место, чтобы спрятаться. Беглецы решили поселиться в глубокой расщелине узкой долины поблизости от северного полюса и задали работу двум привезенным с собой командам строительных роботов.

Луны Урана немного холоднее лун Юпитера и Сатурна, но их поверхности – сходного состава. Беженцы смогли использовать свой огромный опыт дизайна биомов и строительства при низких температурах, накопленный при колонизации систем Юпитера и Сатурна. Они обнаружили и разработали залежи углеводородов, установили реакторы, превращающие смолистое сырье в строительные алмазы, фуллереновые композиты и все виды пластика. Строительные роботы – мощные универсальные машины, способные за несколько недель управляться со строительными проектами, на которые у людей ушли бы десятилетия. Роботы вырыли цепь связанных траншей поблизости от отвесной стены ущелья, перекрыли их, превратив в туннели. Нависающая стена защищала постройку от обычного оптического и микроволнового сканирования. Энергию обеспечивал ториевый реактор со старого поселения на Титании, туннели были как следует изолированы, остаточное тепло, вытекающее из них, улавливалось сверхпроводящей решеткой и отводилось за несколько километров от ущелья. Оно расходовалось на топление льда глубоко под поверхностью, чтобы образовался резерв воды не только для потребления, но и для производства кислорода.

Как и у остальных лун Урана, орбита Миранды расположена под прямым углом к плоскости Солнечной системы. Южный полюс Миранды глядит на Солнце, северный – в темноту за пределами системы. Новый дом беглецов заслонился от всех остальных людей толщей спутника и был погружен в холодную темную зиму. Она продлится до тех пор, пока Уран не опишет половину орбиты и ось его вращения, а заодно и оси вращения его спутников не повернутся к Солнцу другим полюсом.

Но это случится еще через сорок лет. Сорок лет – далекое и неопределенное будущее. Беглецы, назвавшие себя Свободными дальними, принялись обживать новый дом, строить жизнь заново и думать о том, что делать дальше.

Сначала беглецы жили на дрожжевой культуре и КАВУ-пище, собранной с полей вакуумных организмов на Титании. Преображенный процессорами еды в разнообразные кушанья, даже и такой рацион полностью удовлетворял потребности организма. Но, как и все дальние, беглецы полагали, что растить собственную еду – духовная и психологическая необходимость, утверждение жизни над косной материей, связь с той паутиной жизни, из которой произошли все существа. Туннели от конца до края превратились в гидропонные фермы, люди спали в палатках и хижинах среди плотных зарослей пшеницы и кукурузы, риса, картошки и ямса, томатов, шпината и салата, двух дюжин разновидностей бобовых, фруктовых кустов, полок с мхом, производящим кофе и чай, и разнообразнейших трав. Поначалу хватало неудач, хлопот и волнений, но после полугода тяжелого труда экосистема поселения стабилизировалась.

Свободные дальние держали на ходу лишь несколько кораблей. Остальные были спрятаны в ямах, выкопанных в соседних ущельях, скрыты под твердым фуллереновым покрытием и слоями ледяного щебня. Отчаянно не хватало топлива. Беглецы собрали стаю роботов-аэропланов, снабженных генераторами улавливающего поля, и отправили в средние слои атмосферы Урана. Роботы бороздили атмосферу, будто китовые акулы, каждый час просеивали тонны водорода в поисках дейтерия и трития, отлавливали их и закачивали в баки. Когда баки наполнялись, они отцеплялись автоматически, включали слабые двигатели на химической тяге и выходили на спиральную траекторию к Миранде, где их перехватывали буксиры.

На южных полюсах Ариэля, Умбриэля и Титании были установлены маленькие автоматические обсерватории. Эти луны обращались по более высоким орбитам, чем Миранда, и почти всегда одна из них была видна с северного полушария Миранды. Обсерватории сканировали внутреннюю Солнечную систему, перехватывали нефильтрованные радиосигналы с обитаемых лун Юпитера и Сатурна и передавали на станцию слежения в бункере, расположенном в паре сотен километров к северу от системы туннелей. Там ИИ все обрабатывал и сортировал – и передавал для просмотра человеку-оператору. На станции всегда находился хотя бы один оператор, просматривающий информацию в поисках полезного. На спутниках Сатурна и Юпитера еще осталось несколько независимых передатчиков, рассылающих краткие сообщения об активности оккупантов, прибытии и убытии кораблей, списки погибших, списки арестованных и заключенных в рабочие лагеря, послания родным и друзьям. Рассылка новостей была важна для беглецов как последняя нить, связывавшая с покинутым домом, но большинство приходящих известий было печальным. Три Силы, поддерживаемые коллаборационистскими правительствами, повсюду усиливали гнет. Мэр Парижа, центра сопротивления оккупантам, погиб, защищая свой город. Многие его сторонники погибли тоже, остальные оказались в тюрьме. Акты саботажа карались быстро и безжалостно, устраивались образцово-показательные суды и казни. Все гражданские свободы и права были отменены, в каждом городе и крупном поселении – военное положение, большинство мелких поселений эвакуировано силой. Генетиков и других специалистов заставили помогать систематическому разграблению архивов научного и технического знания. После столетия просвещения, утопий, экспериментов со всевозможными видами демократии воцарился мрак.

Свободные дальние ничем не могли помочь оставшимся в оккупации собратьям. У беглецов не хватало людей и оружия. Их возможности были ничтожны по сравнению с силами альянса. Хуже того, беглецы не могли даже ответить на послания. Слишком велик был риск пеленгации альянсом. Установленный на северном полюсе Миранды маленький радиотелескоп не поймал никаких ответов на послания, направленные к Нептуну и малым планетам на краю Солнечной системы: Плутону, Энке, Седне и подобным им, где могли бы поселиться другие беженцы. Насколько представляли беглецы Миранды, выжили лишь они одни. На них лежала ответственность сохранения знаний и традиций, поддержка крошечной свечи демократии в кромешной тьме. Беглецы сжались, спрятались от вражеских глаз, наблюдая за кораблями и зондами врага – и без конца обсуждая будущее.

Многие хотели оставаться на месте, сидеть тихо, не показываться. Альянс еще не пришел за ними и, возможно, не придет никогда. Выиграть мир – это гораздо тяжелее, чем выиграть войну. Но активное голосистое меньшинство не хотело провести остаток жизни в норах, в постоянном страхе и ожидании врага, который явится из звездной черноты. К тому же большинству свободных дальних было по двадцать-тридцать лет, многие хотели обзавестись семьями. На Миранде родилось несколько малышей, еще нескольких ожидали. Вскоре потребуется расширяться, а значит, увеличится риск обнаружения. Едва ли разумно надеяться, что поселение никто не отыщет еще долгие годы. Нужно двигаться как можно быстрее, заселять самые дальние окраины системы, лететь к Нептуну, у которого крупнейший спутник Тритон имеет жидкий океан вокруг мантии. У Плутона есть троица спутников. Одни из них, Харон – с жидкой водой под поверхностью. Можно лететь и дальше, к настоящей Внешней системе и поясу Койпера. Там альянс вряд ли сможет напасть: пути снабжения слишком длинны и уязвимы для полноценной военной кампании.

Главным в группе энтузиастов был Ньютон Джонс. Он командовал буксиром и обладал немалым кредитом, потому что он и его партнер, Мэси Миннот, не только помогли сбежать Авернус, но и похитили у бразильцев технические данные первого быстрого термоядерного реактора. К тому же Ньютон Джонс был сыном Эбби Джонс, знаменитого пилота, одной из первых обследовавшей систему Нептуна, первой высадившейся на Энке, в одиночку отправившейся на край кометной зоны, побывавшей дальше всех людей от Земли. После своих великих подвигов на окраинах Солнечной системы Эбби Джонс стала одной из основательниц колонии на Титании. Ньютон родился во время краткого существования той колонии. После неудачи с Титанией Эбби помогла построить поселение клана Джонс-Трукс-Бакалейникофф. Перед Тихой войной она была старшей в клане, могущественным матриархом, а теперь стала самым известным политическим узником.

Зложелатели поговаривали, что Ньютон всю жизнь пытается убежать из гравитационного колодца маминой славы, доказать, что он не хуже и способен на большее. Перед войной он слыл бесшабашным торговцем, постоянно попадал в сомнительные передряги и скандалы. Во время Тихой войны он доказал свое умение и мужество, а потом зарекомендовал себя бодрым и энергичным лидером команды, спроектировавшей и построившей роботы-аэропланы, фильтровавшие из атмосферы Титана дейтерий и тритий, необходимые для корабельного топлива. Но все равно были подозрения насчет того, что его желание отправиться на Нептун, исследовать пояс Койпера вызваны не заботой о всеобщей безопасности и лучшем будущем, а печально известным стремлением к авантюрам и славе.

И его партнер, Мэси Миннот, не пользовалась большим доверием. Ведь она – землянка и удрала при сомнительных обстоятельствах, включавших убийство, саботаж и внезапное фиаско совместного проекта Великой Бразилии и города Радужный Мост на Каллисто. Ходили слухи, что перед войной Мэси была двойным агентом, а ее поддержка движения за мир помогла подорвать самую возможность совместной защиты поселений систем Сатурна и Юпитера от альянса трех главных сил Земли. Грязь этих слухов еще волочилась за Мэси, хотя благодаря ей спаслась Авернус и были выкрадены чертежи быстрого термоядерного реактора, хотя Мэси не отказывалась ни от какой работы, старалась изо всех сил, чтобы сделать новое поселение безопасным и приятным местом для жизни.

Мэси знала, что именно те, кто возражал против освоения дальних окраин, питают самое стойкое предубеждение против нее, и старалась не обращать внимания. Сама она не была полностью уверена насчет планов Ньюта. Она поддерживала его, пошла бы вместе с ним, если бы он победил, без всяких вопросов, но это значило улететь еще дальше от Солнца и его живого света. А Мэси и так улетела дальше большинства дальних: с Земли на Юпитер, где ее заставили дезертировать, затем на Сатурн, когда стало ясно, что по возвращении на Землю ее ожидает арест и обвинение в измене. А потом – с Сатурна на Уран. Но Мэси не сомневалась: рано или поздно силы альянса придут за последними Свободными дальними. А те не смогут создать надежную защиту против высокопрофессиональной, отлично обученной, богатой разнообразным опытом армии, обладающей подавляющим превосходством и в численности, и в снаряжении, и в снабжении. Тихая война уже показала, как небольшой экспедиционный корпус землян перехитрил и разгромил дальних на их же территории. Те Свободные дальние, кто верил в партизанскую войну, в возможность найти нужную информацию в огромной базе Общей Библиотеки, соорудить какое-нибудь ошеломляюще мощное оружие и перенести войну на вражескую территорию, – попросту тешились мечтами, пустыми, как кометные хвосты. Самое большее сил хватило бы на героическое последнее сопротивление на манер подвига трехсот спартанцев, но оно было бы бессмысленной жертвой. Нет, им нужно придерживаться старого правила всех беглецов и побежденных: держаться тихо, подальше от врага, и хорошо обдумывать свои действия.

Мэси уже дважды стала изгнанником: сперва с Земли, а потом с ее нового дома на Дионе. Хотя Мэси два года перед Тихой войной жила во Внешней системе и провела больше года в изгнании на Миранде, она до сих пор не смирилась с перспективой провести остаток жизни под куполом или в туннеле. Мэси мучила ностальгия. Иногда она вызывала панораму Внутренней системы, переданную обсерваториями, спрятанными на южных полюсах Ариэля, Умбриэля и Титании. Меркурий терялся в блеске Солнца, но отчетливо различались три скалистые планеты: яркая Венера, ржаво-красный Марс, синий диск Земли, висящий в плотной темноте с бледной спутницей-Луной. На максимальном увеличении различались материки и океаны и даже большие атмосферные возмущения вроде тропических циклонов над Тихим океаном. Мэси думала о том, как дождь хлещет по волнам, катящимся от горизонта до горизонта, о громе и бешеных ветрах, о солнечном луче, вдруг пробивающемся сквозь прореху в облаках. Земное буйство жизни и красок виделось как живое и отзывалось сладкой, щемящей болью в сердце.

Мэси боялась задуматься о своих потерях. Если вспоминать – то как же успокоиться, как примириться с этим? Бог мой, как хрустел снег под каблуками сапог, как холодный ветер хлестал лицо, когда Мэси вместе с ребятами из аварийноремонтного корпуса шла на очередной день работ по разборке руин Чикаго! А вот закат над озером Сьюпериор, солнце уходит за лесенку тонких облаков, таких розовых в темно-синем небе, – и все отражается, будто в огромном зеркале, в идеально спокойной воде озера. А вот медный закат над крышами Питтсбурга. Вот огромный, величественный, медленный закат над равниной Небраски и звездные королевства, раскинувшиеся в ночном небе. Как щекотал лицо теплый солнечный свет, как он пробивался сквозь закрытые веки! А вот дождь. Вот штормовые волны, взрывающиеся пеной, бьющие в скалистый берег. Кузнечики стрекочут в сухой летней траве. Леса как соборы – и взрыв алой краски, куст роз на темной поляне. Толпа незнакомцев на шумной городской улице…

Мэси не хватало мяса. Дальние были вегетарианцами не по убеждению, а по необходимости. Производимые эрзацы мяса мало напоминали оригинал. Мэси мечтала о том, чтобы завести с полдюжины цыплят в тесных садах поселения. У Свободных дальних было оборудование, знание и опыт, позволяющие производить животных и растения по генетическим картам. В Общей Библиотеке содержались тысячи генных карт всех возможных родов и видов. Вряд ли Мэси позволят убить и приготовить цыпленка. Самим желанием убить живое существо она подтвердила бы худшие подозрения дальних. Но, по крайней мере, в рационе регулярно появлялись бы яйца.

Спустя четыреста дней после того, как беглецы поселились на Миранде, Земля и Уран максимально сблизились, хотя между ними еще оставалось четыре миллиарда и четыреста миллионов километров. Мэси с трудом представляла расстояние между пусковыми шахтами и парком трейлеров в Небраске, где она выросла под нежной опекой Церкви божественной регрессии, и Питтсбургом, где жила после бегства. Каких-то чертовых две тысячи километров. А расстояние между Землей и Ураном было в два с лишним миллиона раз больше. Мэси потребовалось три недели ходьбы и попуток, чтобы добраться до Питтсбурга. На такой же скорости ей потребовалось бы сто пятнадцать тысяч лет, чтобы покрыть пропасть между Ураном и Землей. Даже если бы Мэси угнала корабль, выучившись летать, и этот корабль оказался с нужным количеством топлива, все равно потребовалось бы двадцать четыре недели на перелет. Да, Земля очень далеко. А большинство планетоидов за орбитой Урана летели на еще больших расстояниях друг от друга в необъятной холодной пустоте. Она навсегда поглотит горстку человеческих жизней. Она превратит их в пыль и прах, нет, даже в меньшее, ничтожнейшее. Так далеко от Солнца немыслимо построить хоть какую-нибудь жизнь – а ведь это и планирует Ньют со своей командой маньяков.

Пока остальные дальние превращали систему туннелей в уютный дом, Ньют с командой проектировал и строил первый рабочий прототип бразильского быстрого термоядерного реактора. Многие из Свободных дальних работали торговцами перед войной, владели кораблями либо пилотировали корабли, принадлежавшие сообществам. В общине хватало специалистов по постройке и ремонту кораблей. Но реакторная команда была сборищем настоящих технических гениев, молодых, полных энергии и устрашающе эффективных. Они накачивали себя целой батареей психотропных средств, чтобы обострить и без того внушительный интеллект, отточить способность сосредоточиться и работать сутками напролет. Они пересмотрели выкраденные информационные файлы и забрали почти все вычислительные мощности, чтобы создать виртуальную модель вплоть до атомного уровня. Ребята Питера ободрали нужные детали и редкие металлы с двух кораблей, использовали принтеры, чтобы создать нужные компоненты и буквально по молекуле вырастить рабочую камеру реактора. Бразильский двигатель требовал антипротонов для катализа реакции быстрого синтеза. Сначала команда обсуждала добычу антипротонов, возникших при столкновении частиц высокой энергии из космоса с внешними слоями атмосферы Урана. Но этих антипротонов рождалось слишком мало, и они рассеивались по слишком большому объему. Потому решили выкопать трубу в километр длиной и построить внутри линейный ускоритель частиц, использующий квантово-дифракционную версию генератора Кокрофта – Уолтона, чтобы стрелять отдельными «голыми» кварками в атомы водорода, подвешенные в лазерной ловушке. Чтобы запитать ускоритель, потребовались термоядерные реакторы трех разобранных кораблей и триста с лишним дней тяжелой работы, но в результате получилось достаточно топлива для пробного пуска.

Команда реакторщиков выкопала яму на ледяной равнине в паре сотен километров к северу от поселения свободных дальних, застроила ее лесами из фуллерена, установила прототип дюзами кверху, соединила с топливными баками и кучей контрольных приборов. Затем люди отступили за горизонт и спрятались в бункере. Все считали, что если разовьется неуправляемая реакция, взбесившийся реактор всего лишь проплавит дыру во льду, ставшем на космическом холоде крепче стали. Но напрасно рисковать никто не хотел.

В бункере было жарко и душно. Нервы, бессонница, четыре утра. Изготовление прототипа поглотило много ценных ресурсов, которых не возместить. Все понимали: если испытания провалятся, остальные Свободные дальние не поддержат продолжения работ. Юноши и девушки в спексах сидели на полу, водили кончиками пальцев по планшетам, шарили руками в воздухе, будто слепцы, ощупывающие слона. Ньют Джонсон и Мэси Миннот сидели в углу, тесно прижавшись друг к другу. Кто-то соединил ИИ, управляющий испытаниями, с большой красной кнопкой. Ньют предложил пластиковую коробку с кнопкой Мэси и спросил, примет ли она честь запустить двигатель.

– Он – твое детище. Тебе и нажимать, – ответила Мэси.

– Оно и твое тоже. А я так напуган, что могу испортить, если начнут трястись руки.

– A-а, не хочешь ответственности, – заметила Мэси, но взяла коробочку.

Техник начал отсчет. Все подхватили – радостный хор, скандирующий: «Восемь, семь, шесть…»

При слове «ноль» Мэси надавила обоими большими пальцами. Во множестве окошек виртуального экрана посреди забитой людьми комнаты в черное небо выстрелил узкий прожекторный луч, такой ослепительно-яркий, что было не различить деталей местности вокруг него. Все заорали, принялись хлопать друг друга по спинам. Ньют поцеловал Мэси, она – его, бункер задрожал и завибрировал, поймав звуковую волну сквозь ледяной реголит. Через две секунды ИИ принялся глушить двигатель, ярчайший луч потускнел, погас. Бункер перестал дрожать. Пару секунд все молчали, затем все заговорили наперебой, споря о данных телеметрии, режимах полной тяги и маневра, расхода топлива, скорости выхода частиц и КПД топлива…

Затем последовали новые испытания, днями напролет. Команда увеличила выработку антипротонов и взялась за второй двигатель. Прототип вынули из испытательной ямы и поставили на буксир Ньюта и Мэси. Ньют отправился на кораблике в испытательный полет вокруг самой дальней луны Урана, Фердинанда, прогулку по кольцу в сорок миллионов километров. На нее ушло меньше дня.

После этого триумфа Ньют с командой изложили свои планы путешествия за систему Урана общему собранию Свободных дальних, где все малые и большие дела решались голосованием. Ньют использовал все свое обаяние и силу убеждения, произнес пламенную речь. Главный техник Зифф Ларсер объяснил, что во время экспедиции большая часть команды останется на Миранде, займется изготовлением реакторов и установкой их на корабли. Ньюту многие возражали, прежде всего группа под главенством Мари Жарено. Мари была не только одной из старейших Свободных дальних, но и одним из лидеров движения за мир и сотрудничество с Землей. Мари очень уважали. Она долго распространялась о необходимости сохранять ресурсы. Да, можно идти дальше но лишь построив солидную базу.

– У нас нет базы, нет фундамента, – говорила Мари. – Мы создаем ее, но для этого нам всем нужно работать вместе. Я понимаю: трудно следовать выбранному курсу, довольствоваться скромными успехами. Но следует держаться, несмотря на то что дорога кажется нудной и тяжелой. Иначе мы расточим силы попусту, распылимся, кидаясь то туда, то сюда, гоняясь за мечтами. И оттого станем раздроблены, слабы и уязвимы.

Речь Мари вызвала бурю аплодисментов. Когда они стихли, встал Идрис Барр и пошел к середине заросшей травой поляны, вокруг которой собралась община. Идрис не был формальным главой, но он всегда внимательно выслушивал все мнения, выступал судьей в не очень значительных спорах и, в общем, был объединяющей силой группы. Высокий, стройный, энергичный, он нес свой авторитет и влияние большей частью легко и беззаботно, но не колебался тогда, когда требовалось применить этот авторитет для направления спора в нужную сторону. Идрис заговорил о будущем. Нужно сделать выбор, объединиться и с радостью приветствовать все открывающиеся возможности.

– Мы очень много успели всего за год. Это поразительный успех. И мы не перестанем удивлять самих себя, – сказал Идрис, – Мы показали, что сможем устроить себе дом где угодно. Нам не стоит бояться новых проблем. Мы знаем: у нас есть решимость и умение справиться с ними – и здесь, на Уране, и на Нептуне, и на Плутоне, и где угодно в Солнечной системе.

Мэси изумилась. Раньше Идрис Барр поддерживал работу реакторной команды с одним строгим условием: они должны оборудовать каждый корабль быстрым реактором, чтобы, когда настанет время бежать, корабли дальних смогли обогнать любых преследователей. Но теперь Идрис призывал к исследованию и распространению.

– Он изменил свое мнение, и ты знал об этом! – сказала Мэси Ньюту.

Они сидели на самом верху травянистого амфитеатра.

– Потому ты и сохранял спокойствие, – добавила Мэси. – У тебя всегда было в кармане секретное оружие.

– Идрис – хороший человек. Он желает лучшего для всех. Он предпочитает управлять, не выходя в первые ряды. Его можно переубедить, если показать, что по-настоящему думают другие. Мы провели опросы, посчитали тех, кто поддерживает нас, и показали результаты Идрису. У Мари и ее друзей масса кредита, но он немного значит здесь, на Миранде. Большинство хочет исследовать, распространяться. Мы всегда хотели этого. Потому мы и здесь.

– Оу, ты, мой друг, политик.

– Это не политика, а здравый смысл. В общем, не очень отличается от умения вычислять, когда и какую цену взять за полный трюм чайной плесени.

Один за другим люди вставали, сходили вниз, к центру круга, брали маленькие пластиковые шары и клали в один из двух стеклянных цилиндров: один, подкрашенный красным – для «нет», другой, зеленоватый – для «да». Предложение организовать экспедицию на Плутон и Нептун быстро набрало очевидный перевес. К тому времени, как подошла очередь Мэси бросать шар, зеленый цилиндр почти заполнился.

Идрис Барр спросил, нужно ли объявлять точный результат. Люди вокруг дружно рассмеялись. Так и было принято решение. Люди Ньюта заранее составили подробный план экспедиции и отправление назначили через двадцать дней. На поляну принесли еду и питье, несколько человек объединились в ансамбль ударных инструментов, и совет превратился в вечеринку, продолжавшуюся до поздней ночи.

Свободные дальние жили свободно.

2

Шпион провел больше четырехсот дней на Япете в поисках Зи Лей. По идее, это не должно было стать трудным делом. Десять тысяч коренного населения, несколько сотен тех, кто удрал сюда с других лун или застрял из-за войны. Шпион знал, что Зи Лей родилась на ферме в кратере Грэндойн. Родители Зи Лей еще владели этой фермой. Потому шпион прежде всего наведался туда. Друга дочери, жившего вместе с ней в Париже на Дионе, тепло приветствовали родители.

Ведь шпион мог рассказать, чем занималась Зи Лей перед войной и как убежала из тюрьмы после начала боев. Но родители ничего не знали о ней и в один голос утверждали, что потеряли контакт с дочерью еще пять лет назад, когда она покинула Япет.

– Она перестала принимать лекарства, – сказана мать.

– Она верила в то, что у нее тайная миссия, – добавил отец.

Оба – с оливковой кожей, черноволосые, с такой же складкой в уголках глаз, как и у их дочери. Родители сказали, что дочь улетела без предупреждения. Они далеко не сразу обнаружили, что ее взяли на борт тягача, который вернулся в Шамбу на Рее, после торговли с местными оазисами и фермами. Мать отправилась на Шамбу, но Зи уже переехала в Париж на Дионе и не обращала внимания на все попытки связаться с ней.

Шпион рассказал, что друзья Зи советовали ей принимать лекарство, восстанавливающее покой и укрощающее фантазии, хотя она не всегда слушалась совета.

– Вы были счастливы вместе? – спросила мать.

– Я пытался заботиться о ней, как мог.

– Но вы были счастливы?

– Так, как только могли, – ответил шпион. – Она меня научила очень многому.

Разговоры о Зи Лей заставили его ощутить себя ужасно голым, беззащитным, напуганным, выставленным напоказ – но и странно счастливым. Словно он, его цели и весь мир целиком совместились, каждый атом, каждый квант энергии пели о любви к Зи Лей и о миссии отыскать ее. Конечно, перед войной у шпиона уже была миссия. Он получил задание просочиться в Париж. Но теперь шпионом двигали не преданность и долг, а любовь, которую шпион считал чистой и беззаветной. Всю жизнь шпиона тренировали выполнять задания – либо умирать, пытаясь их выполнить. Он не прекратит поисков до тех пор, пока не отыщет ее или не выяснит, что с ней произошло.

– Ее не всегда легко любить, – сказала мать.

Ее улыбка была до боли похожа на улыбку дочери.

– Не всегда.

– И тем не менее вы здесь, – заметил отец. – Наша дочь, быть может, не сказала бы за это «спасибо» – но мы скажем.

Семья Зи пообещала помочь, как сможет, но шпион не вполне поверил им. Он провел десяток дней в их поселении, тайно обыскивая сады и поля под складчатым куполом и огромные заросли вакуумных организмов, испещривших угольно-черную поверхность кратера, – пока не убедился в том, что Зи Лей не прячется здесь. А тогда пожал плечами и решил поискать в другом месте.

Япет – третья по размерам луна в системе Сатурна, чуть более полутора тысяч километров диаметром, но не густо заселенная и без центра, без крупного города. На поверхности разбросаны отдельные фермы, жилища-сады под куполами, маленькие оазисы. Большинство людей жило в поясе между тридцатыми параллелями к северу и югу от экватора и в основном на светлой половине, Ронсевальской земле, а не на темной, области Кассини. Но все равно территория поисков огромная. К счастью, экспедиционные силы Тихоокеанского сообщества, контролировавшие Япет, позволили населению свободный проход всюду, кроме кратера Отона к северу от экватора, на обращенном к Сатурну полушарии. Там земляне строили большую военную базу. В общем, шпион мог перемещаться почти всюду без помех.

Он путешествовал под личиной Кена Шинтаро – старой маской, использованной во время жизни в Париже. Под этим именем шпиона знала Зи Лей. Если бы она услышала, что ее ищет Кен Шинтаро, то уж точно поспешила бы навстречу.

Сначала он путешествовал один, искал попутный транспорт, брался за любую подвернувшуюся работу, чтобы оплатить ночлег. Потом его подхватил бродячий геолог Карил Межидов, выслушал историю про поиски любимой женщины и предложил привезти во все места, какие Кен еще не посетил. Так шпион провел две сотни дней с Карилом, путешествуя по экваториальному поясу Япета.

Самое знаменитое свойство Япета – его двухцветная окраска. Одну половину покрывает водяной лед, вторую – слой черного и буро-коричневого материала, состоящего большей частью из богатых углеродом дегидрированных холинов. Слой пыли из этих веществ был и на других спутниках, включая Диону, Эпиметей и Гиперион, равно как и на кольце F системы Сатурна, но лишь на Япете слой холинов достигал нескольких метров. Лучшая на текущий день теория гласила, что эти органические остатки выбросило на орбиту Сатурна после ударного разрушения объекта, чей самый крупный обломок, испытавший после того серию столкновений, стал похожим на соты, неправильной формы спутником Гиперионом. Большую часть мелкой, электрически заряженной пыли, выброшенной столкновениями, подхватил Япет, ближайший к Гипериону спутник. Пыль оседала на дно кратеров и под действием ультрафиолета, космических лучей и заряженных частиц из магнитосферы Сатурна превратилась в смолистую корку. Фермеры Япета культивировали на ней больше ста видов вакуумных организмов, превращающих пылевой субстрат во всевозможные разновидности органики, от КАВУ-пищи до сложных нитей из искусственных ДНК, используемых в процессорных чипах.

Даже не будь Япет разделен на светлую и темную половины, он был бы знаменит экваториальным хребтом. Отдельные его пики и длинные гребни местами вздымались на двадцать километров над окружающей равниной. Хребет тянулся более чем на тысячу триста километров посередине черной зоны Япета, почти в точности по экватору. Огромный хребет был напоминанием о прежней продолговатой форме Япета. Когда спутник формировался путем аккреции мусора, обращавшегося вокруг прото-Сатурна, то очень быстрое вращение деформировало тогда еще пластичную литосферу, разогретую радиоактивным распадом нуклеотидов, прежде всего алюминия‑26. Экваториальная область стала толще. Но у алюминия‑26 короткий период полураспада, а Япет летал слишком далеко от Сатурна, чтобы подвергаться приливным силам, ровнявшим и переделывавшим другие луны. Япет очень быстро остыл, и выпуклость на экваторе сохранилась, придавая планетоиду вид грецкого ореха.

Огромный вес хребта сдавил поверхность по обе стороны от него. Складки и линии напряжения породили хребты и эскарпы, а при тепловом расширении на начальном этапе истории Япета богатая аммиаком вода из глубинных резервуаров поднялась наверх по разломам и затопила часть поверхности, образовав широкие плоские равнины. Затем эти равнины испещрила кратерами метеоритная бомбардировка того времени, когда на орбите еще попадалось много обломков. На темном полушарии осталось множество больших ударных кратеров. Попадались даже кратеры диаметром в полтысячи километров. Затем страшное столкновение раскололо небесное тело, породившее Гиперион, рассыпало темное вещество пылью в пространстве, а эту пыль подхватил Япет. Будто черный снег выпал на его полушарие, сгладив метеоритную эрозию. Толстый слой пыли скрыл от спутников-исследователей богатые минералами интрузии и вулканические депозиты вдоль огромного экваториального хребта. За век исследований отыскались далеко не все, и потому вольные старатели вроде Карила Межидова все еще неплохо зарабатывали.

Карил был всего на пару лет старше предполагаемых двадцати четырех Кена Шинтаро, долговязый, добродушный, с тонким угловатым лицом. Длинные блондинистые волосы он собирал в пучок на затылке и связывал тонкими разноцветными шнурками. Когда Карил вел машину, волосы спадали до поясницы, и потому, надевая скафандр, Карил скручивал их и закалывал шпилькой. Его подруга жила на ферме родителей Карила. Детей пока не было, но их Карил вскоре планировал завести, а тогда остепениться, осесть, построить небольшой купол и разводить под ним всякие фруктовые кустарники. Но до тех пор надо было накапливать кредит, необходимый для собственной фермы, а для того – обследовать негостеприимные земли по обе стороны экваториального хребта в поисках остатков каменных или железных метеоритов, фосфатных, сульфатных и нитратных депозитов, оставленных древними криовулканическими извержениями. Карил вел одинокую и зачастую депрессивную жизнь, когда методичные поиски среди монотонного пейзажа подолгу не приносили ровно ничего. Но Карил любил свободу и непредсказуемость. Как и все геологи, он был от природы игроком, и надежда отыскать богатые залежи ценных минералов или металлов, подкрепленная случайными небольшими везениями, постоянно гнала его вновь и вновь по рваным безлюдным равнинам.

Он любил слушать музыку на ходу: темы сериалов двадцатого столетия, антифонная церковная музыка шестнадцатого века, церковные гимны а капелла, полифонические героические баллады, дикая танцевальная музыка Северного Кавказа, дома его предков. К тому же обычно Карил был под кайфом от одного из самодельных психотропов. В кабине роллигона имелась небольшая автоматическая лаборатория, где Карил постоянно возился с эндорфинами, надеясь отыскать состояние, в котором личность и мир сольются воедино. Как он говорил шпиону, в лучшие дни разуму удавалось вытечь наружу, соединиться с лунным пейзажем, и в этом состоянии счастливого понимания потенциальные рифты, рудные жилы и скалы лучились особенностью, сияли внутренним светом.

Шпион вежливо отвергал предложения попробовать экземпляр из обширной психотропной библиотеки Карила. И так музыка плюс нечеловечески колоссальные пейзажи за окном будили странные чувства, угрожали раздавить хрупкое «я». А вдруг после таблетки или пластыря с психотропом контроль над своим «я» уйдет целиком, а личность потеряет форму, растечется, исчезнет?

Карил и шпион дважды обогнули Япет. Сперва они двигались на восток к северу от экваториального хребта, затем возвратились на запад к югу от него. Они ехали через темные равнины, огромные каньоны и ущелья, между колоссальными скатами и обрывами, по усыпанным кратерами склонам, вздымавшимся к острым пикам, которые были местами изуродованы, обвалены ударами метеоритов вблизи вершин, отчего горы делались похожими на вулканические кальдеры. Местность вокруг не менялась уже четыре миллиарда лет. Большая часть кратеров возникла в буйной молодости Солнечной системы. Но хотя с тех пор поток метеоритов ослаб – он не прекращался.

Роллигон иногда катился целый день по дну пологого кратера, карабкался на крутой склон с другой стороны, и с широкой кромки открывался вид на долину, ведущую к огромному куполу пика. Пик заслонял весь видимый горизонт, вздымался на десять километров в черное небо, пестрел от метеоритных щербин на боках, а вершина была обвалена древним столкновением. Все прикрывал слой черного материала, образовавшего местами гладкую корку, местами – растрескавшуюся на гигантские полигоны поверхность, а местами – засыпанные черной пылью впадины, куда было лучше не въезжать – роллигон мог утонуть в пыли.

Большей частью Карил и шпион шли по рассеченной, испещренной кратерами равнине у подножия экваториального хребта. Его гладкие гребни закрывали близкий горизонт, отдельные пики плыли в черном небе, словно луны на привязи. Руководимый сочетанием геологического опыта и обостренных наркотиками инстинктов, Карил вел машину вдоль куполов, провалов, антиклинальных складок, вздыбленных тектоническим сжатием, наносил на карту обвалы и разломы, затопленные выбросами древних криовулканов, пересекал зоны выброса материи из метеоритных кратеров, брал пробы в их центре. Карил радарами и эхолотом картографировал поверхность до глубины в полкилометра или выпускал маленьких роботов, разбегавшихся на трех-четырех парах соединенных ног. Роботы приседали там и сям, чтобы пробурить замороженную смолу на реголите и взять образцы льда под нею. Если тот оказывался хотя бы слегка загрязненным соединениями металлов, Карил засеивал почву вакуумными организмами, которые росли, выпускали ростки и псевдофилии, чтобы поглотить и концентрировать металл. Изредка попадавшиеся рудоносные жилы и вкрапления Карил выкапывал и сгружал в трейлеры. За роллигоном уже тянулся небольшой их состав. Чтобы выкопать обломки метеоритов, Карил взрывал местность либо запускал вниз змеевидных роботов, которые грызли каменные и металлические болиды алмазными зубами и выталкивали перистальтикой на поверхность. Карил останавливался и у вакуумных садов, высаженных во время прошлых поездок. Тогда они со шпионом надевали скафандры и руками соскабливали чешуйки, богатые минералами, поглощенными из реголита, – тяжелая, но приносящая удовлетворение работа в абсолютном покое темной половины спутника.

Но путешествие занимало гораздо больше времени, чем геологическая работа. Чаще всего путешественники ночевали в роллигоне, иногда останавливались на день-другой в оазисах или на фермах, где шпион рассказывал свою историю и расспрашивал всех, знают ли они хоть что-нибудь о Зи Лей. А Карил сидел с хозяевами за чаем, грыз сладкие вкусные пирожки, оливки, куски арбуза, препирался насчет цены на собранные фосфаты, нитраты, брекчию и металлы, сплетничал про местные мелкие скандалы, свадьбы, рождения и смерти и фантазировал о планах Тихоокеанского сообщества. Даже когда продавать было нечего, кроме переработанных отходов из туалета роллигона, фермеры и поселяне охотно давали излишки свежих фруктов и овощей в обмен на доставку грузов соседям или за обещание минералов и металлов при следующем визите.

Тихоокеанское сообщество давило на новых сограждан куда меньше, чем бразильцы или европейцы. За все путешествие Карил со шпионом лишь однажды встретили представителей оккупационных сил: четырех вежливых солдат в темно-зеленой униформе, описывающих оборудование и посевы на ферме. Солдаты Сообщества изымали треть всякого нового урожая, так что всем приходилось дополнять рационы КАВУ-пищей либо дрожжевыми культурами. Всех строительных роботов тоже изъяли. База Тихоокеанского сообщества уже была размером в небольшой город и по-прежнему росла – огромная решетка сегментированных труб, погребенных под равниной ледяной гальки. Практически такие же поселения строили на лунах Юпитера и Сатурна еще век назад. Теперь между системой Сатурна и Землей регулярно ходили грузовые и пассажирские корабли, в систему летели солдаты и материалы. На большой фабрике производили буксиры по образцу кораблей дальних.

Если не считать конфискации роботов и урожая и закрытия коммуникационных сетей, оккупация не оказала особого влияния на повседневную жизнь Япета. Но все же она поменялась практически во всем – и возврата к прошлому не было. Дальние долго тешили себя иллюзией, что избавились от постоянного варварства человеческой истории, создали утопию, где можно без помех предаваться всевозможным искусствам и наукам, где процветает множество мирно и плодотворно сотрудничающих экономических и политических систем, лоскутное одеяло богатых и спокойных поселений. Это оказалось утопией, самообманом, мыльным пузырем. Как биом, развившийся в изоляции на отдаленном острове, культура дальних быстро пала под натиском энергичных и агрессивных пришельцев из внешнего мира. Даже если бы дальние отвоевали свободу – она не была бы прежней. Дальние всегда помнили бы о нависшей опасности, готовились бы защищать себя, делать все нужное для выживания в борьбе не с природой, но с людьми.

Повсюду, куда приезжали Карил со шпионом, шли разговоры о сопротивлении и революции, ходили слухи о новых зверствах на других лунах, обсуждались мечты сбежать во тьму на краю Солнечной системы. Но шпион нигде не отыскал известий о Зи Лей. Лишь однажды ему повезло поговорить с человеком, повстречавшим ее во время ее краткого пребывания в Ксамбе, на Рее. Похоже, родители рассказывали правду. Потому, скорее всего, правдой было и то, что они ничего не слышали от дочери и перед войной, и после нее.

Поиск почти не продвинулся – но шпион не чувствовал разочарования, не отчаивался. Он не сомневался, что рано или поздно отыщет Зи Лей. А пока он привыкал к личине Кена Шинтаро, и ему это нравилось все больше. Он учился быть человеком, иногда днями напролет не вспоминал постоянный, выворачивающий душу и тело страх той работы в Париже, мелкую паранойю, постоянную боязнь подсматривания и подслушивания, опасения, что помимо воли окажешься втянутым в большую игру без знания игроков и правил. В Париже шпион постоянно был начеку, следил, чтобы его действия не выходили за рамки нормальности, старался наблюдать и оценивать не только людей вокруг, но и самого себя. Теперь он мог расслабиться с Карилом. И – конечно, стоило бы немалых усилий быть настороже с добродушным бродягой-геологом. Теперь шпион мог спокойно относиться и к другим дальним – и, что самое главное, к себе самому.

Шпион был рожден и воспитан на Луне, чтобы сражаться за бога, Гею и Великую Бразилию. Шпион никогда не бывал на Земле, но мечтал о ее мягкой траве, зеленых просторах и бездонных океанах, раскинувшихся под добрым, восхитительно голубым небом. Если есть рай, то он – такой. А в долгом путешествии по Япету шпион научился ценить и любить сдержанную красоту резких пустынных пейзажей луны, читать по рельефу историю его возникновения, определять то, как результаты бурной эпохи рождения смягчались покрытием из захваченных частиц, миллионами лет медленной сублимации, микроскопических метеоритных ударов, обколовших и сгладивших каждый угол. Время – великий архитектор, но его растянувшаяся на эпохи работа превосходит человеческое восприятие.

Япет не баловал поселенцев гостеприимством. Но они научились выживать и процветать. Они добывали крепкий, как гранит, древний лед и топили его, расщепляли воду, чтобы получить кислород. Поколения бродяг вроде Карила засеяли темные равнины вакуумными организмами, извлекавшими энергию из солнечного света, а питательные вещества – из темного слоя, чтобы расти, производить все виды фуллеренов и органических полимеров, запасы простых органических молекул, которые процессор роллигона мог превратить в простейшую пищу. Другие разновидности вакуумных растений поглощали слабый солнечный свет, превращали в электричество и накапливали его в органах, похожих на орган электрического угря. Когда к органу подключались, он мог передать заряд, подзарядить батареи роллигона.

Вакуумные организмы были чудом нанотехнологии. Они представляли собой самоорганизующиеся сообщества различных видов наномашин, изменяющих себя и свое поведение в соответствии с набором простых правил. Они росли и размножались при интенсивности солнечного света в одну сотую земной, при температурах в минус двести по Цельсию, формировали структуры в виде цветов или безлистных деревьев, моховых наростов или волокнистых структур вроде гигантских лишайников. Резкие простые очертания вакуумных растений были отражением скупой жестокой красоты лунных поверхностей.

Роллигон катился по верху горста, заросшего путаницей черных ветвей, выезжал на гребень холма бесконечным япетовским вечером. Впереди расстилались округлые горы, отбрасывающие длинные тени по мрачной земле, серебристо очерчивающие хребты и дальние кромки кратеров. Высоко в черном небе висел пастельный полумесяц Сатурна, заключенный в сверкающую слоистую петлю колец – ведь плоскость орбиты Япета, в отличие от других лун, расположена под углом к экваториальной плоскости Сатурна. При виде всего этого сердце шпиона исполнялось благоговения, восторга, хмельного счастья, а Карил робко глядел на него, тихо и безмятежно улыбался и говорил: «Да, оно пробирает, так пробирает!»

Вот так они ехали и ехали. Они остановились на тридцать дней на ферме, принадлежащей родителям подруги Карила, Тамты. Она, элегантная, тонкая и мечтательная женщина, ушла вместе с другом в маленький оазис за двадцать километров от фермы, чтобы, как выразился Карил, «обновить брачные узы». Шпион вызвался работать в туннелях фермы, сажал, полол, собирал урожай, а заодно научился печь хлеб. Родители Тамты были дальними второго поколения, почти уже разменяли столетие, имели трех сыновей и четырех дочерей и солидный клан внуков с правнуками. Тамта появилась поздно – когда младший ребенок семьи погиб при несчастном случае в вакуумных полях. Тамта была младше некоторых своих племянников и племянниц, но это не казалось ей странным.

Наконец Карил с Тамтой вернулись из своего влажного маленького Эдема, и настало время снова отправиться в дорогу. Однажды шпион понял, что место, где он оставил спускаемый аппарат, всего в пяти-шести километрах, прямо за горизонтом. Во время остановки на ночлег шпион подмешал в белый чай Карила гипнотик, произведенный при помощи демона, запущенного в простой разум пищевого процессора. Карил уснул, не выпив и полчашки. Шпион усадил его поудобнее и попрощался. Щемило сердце. Шпион провел почти год в его обществе и узнал его лучше, чем всех своих братьев.

Затем шпион потащил по темной гладкой равнине волокушу с баллонами кислорода и несколькими флягами гидразина. Шпион решил, что Карил сможет пройти по следу и вернуть сани, но ему придется простить долг топлива и кислорода, – а затем поймал себя на том, что мыслит как дальний, ощущает вину за то, что взял, не заключив хоть какой-то сделки. Но преступление было невелико и необходимо. Шпион уже не сомневался в том, что Зи Лей не на Япете. Настало время переходить к другой стадии поисков.

Потребовалось меньше часа, чтобы запустить и заправить спускаемый модуль. Большая часть украденного гидразина ушла на то, чтобы достичь второй космической скорости и выйти на орбиту, позволяющую при минимальной затрате топлива, двигаясь по спирали, постепенно уменьшить расстояние до Сатурна и приземлиться на Рее. Если Зи Лей не окажется там, поиск продолжится. Шпион обыщет остальные луны Сатурна, а если Зи Лей не там, то придется выслеживать беженцев, удравших на луны Урана. Если нужно, шпион был готов потратить на поиски остаток жизни.

3

Плутон приближался к перигелию. Его сильно вытянутая орбита теперь не только оказалась внутри орбиты Нептуна, но и приблизилась на минимально возможное расстояние к Урану: ледяного гиганта и карлика разделяли менее двух миллиардов километров. Насколько понимали Свободные дальние, лучше времени для визита на Плутон не найти.

К нему пошли на двух кораблях с быстрыми термоядерными реакторами: на буксире Ньюта Джонса и Мэси Миннот «Слон» и на шаттле «Из Эдема», несущем двадцать четыре человека, в том числе шестерых детей. Их присутствие напомнило Мэси, что для дальних космос – естественная среда обитания. Не то, что нужно терпеть и где нужно выживать, но место жизни. Потому дальние без колебаний брали детей в путешествие к неизвестному на кораблях с недопроявленными экспериментальными моторами. Конечно, у старших детей было больше опыта кораблей и лунных пейзажей, чем у Мэси, и с экстренной ситуацией они, наверное, справились бы лучше землянки. Да и система Плутона не была терра инкогнита, за последние два века ее не раз посещали и картографировали и роботы-разведчики, и люди. Однако карликовые планеты на краю Солнечной системы были странными и во многом оставались загадкой. Если что-нибудь пойдет не так во время путешествия, просить помощи не у кого и спасаться негде. Мэси восхищалась бесстрашием дальних и не сомневалась в их профессионализме, но понимала: экспедиция – отнюдь не прогулка в парке.

Большую часть перелета буксир провел «на спине» у шаттла. Тот был достаточно велик, чтобы дать возможность хотя бы иллюзорно уединиться. Команда откопала дизайн в Общей Библиотеке и сделала фуллереновую сферу: двухсотметровый прозрачный пузырь, прицепленный к брюху «Из Эдема» точно яйцевая сумка, заполненное воздухом пространство, где команда могла играть, заниматься спортом, сидеть за одним обеденным столом друг с другом в компании ярких звезд, рассыпанных вокруг по черному небу. Люди смеялись и буянили, как будто за тонкой оболочкой пузыря не царил убийственный пустой холод. Мэси так и не смогла полностью привыкнуть к пузырю. Она ощущала легкий ужас, обострение всегдашнего своего страха перед полетом всякий раз, когда играющий ребенок ударялся в тонкую полимерную пленку и отталкивался от нее.

Конечно, Ньют это заметил, и пара слегка поссорилась. Он сказал, что Мэси тревожится, потому что не доверяет компетенции и суждению его друзей, и это очень зря. А Мэси сказала, что налицо еще один пример того, как Ньют пренебрегает ее трудностями с адаптацией к жизни дальних.

– Ты родился здесь, ты другого и не знаешь, – сказала женщина. – Но мне приходится думать обо всем том, о чем не думаешь ты. Мне словно все время приходится вспоминать, как дышать, или заставлять сердце биться, потому что без этого я умру.

– Я знаю. Я всего лишь хочу помочь тебе преодолеть страхи.

– Вопрос не в «преодолении». И даже не в том, что мне, наверное, придется провести остаток жизни, прячась в туннеле или в крошечном шкафу вроде этого. – Мэси обвела рукой тесное жилое пространство «Слона». – Дело в генераторах воздуха, ионных щитах и всем прочем в том же духе, что защищает нас от холода, вакуума и радиации. Дело в постоянном знании о способности любой мелкой детали испортиться – и погубить нас всех. Если ты знаешь, что такое канат, то представь, каково всю жизнь ходить по канату над пропастью в сотню километров глубиной. Не то чтобы я постоянно думала про нее. Иногда я забываю про ее существование – иногда даже на несколько дней подряд. Тогда я могу спокойно осмотреться, насладиться зрелищем. Но потом легкое сомнение, дрожь – и вот она, пропасть прямо у ног. Поджидает, хочет проглотить.

Ньют серьезно и решительно глядел на нее, будто доктор, готовый произнести безжалостный диагноз, – ее странный длинноногий бледный любовник с угловатым тонким лицом и голубыми глазами, взлохмаченной буйно-черной шевелюрой.

– …Ты скучаешь по дому, – выговорил он наконец.

Мэси рассмеялась. Боже, до чего же он непонятливый!

Раньше столько говорили об этом. Дело в том, что Ньют – дитя культуры, верящей в то, что все рационально и поддается объяснению, проблемы решаются, у Мэси – кратковременный приступ паники, симптом чего-то еще, а это «еще» можно обнаружить и вылечить. Мэси обсуждала проблему и с другими дальними, пыталась объяснить, говорила, что даже когда ощущала странную дикую красоту пейзажей Миранды, поражающую и захватывающую разум и душу, – все равно страх не уходил далеко. Однажды Мэси вскарабкалась на упавшую скалу и оказалась на самом верху огромной лестницы террас, грубо и резко вычерченных в отвесном десятикилометровом склоне над мерзлой равниной, плоской и ровной, будто замерзшее море, уходящее за горизонт, где в черном небе висел Уран, округлый и голубой, как Земля. Но и тогда охвативший душу благоговейный восторг рассыпался пылью в момент, когда щелкнул клапан и чуть изменился звук обдувавшего лицо вентилятора. Мэси сразу вспоминала о том, что она в скафандре, и если бы не он, смерть пришла бы меньше чем за минуту в жуткой гонке между удушением и замерзанием.

Конечно, Мэси знала, что скафандр и его системы – испытанные, надежные, защищенные от почти любых глупостей пользователя. Но дело не в их надежности – а в полной зависимости от них. Как сказал один приятель, страх сидит в подкорке. Другой приятель посчитал, что дело в адаптации. Друзья предлагали лечиться невральным программированием, специально подобранными психотропными препаратами и тому подобным. Но ничто из этого не сработало. Хотя от психотропных приятно шумело в голове, как от второй кружки пива после тяжелой вахты в жаркий день. Но Мэси не хотела постоянно ходить будто под хмельком.

В общем, никто из дальних, даже Ньют, не мог понять, каково ей приходится. И теперь она привычно сдалась, не желая продолжать спор ради спора, и сказала, что да, наверное, слегка скучает по дому.

– Иногда я скучаю по нашему дому на Дионе, – сказал Ньют.

– Я тоже. Как и любой здесь.

– …Ну да, – после секундного замешательства согласился Ньют.

Мэси тут же пожалела о сказанном. Он нечасто вспоминал мать, родственников и друзей, оставшихся на Дионе, но Мэси знала: боль потери еще сильна. Ньют так отчаянно пытался выбраться из материнской тени еще и потому, что был во многом очень похож на мать.

Ньют улыбнулся – так забавно, беспомощно. Он часто улыбался, когда искал примирения. Мол, дело пустяковое.

– Если бы мы остались, нас тоже бросили бы в тюрьму. И ничего больше мы бы не смогли.

– Пусть так.

– Но мы пришли сюда построить новый дом – то, во что можем врасти вместе.

– Хорошая идея, – согласилась Мэси.

– Мы сможем, обязательно. Конечно, потребуется время на то, чтобы отыскать место настоящей свободы, – но мы отыщем. В конце концов, время есть, проживем мы долго. Возможно что угодно. Даже возвращение на Землю.

– Для этого нам уж точно придется жить долго, – заметила Мэси.

По общему мнению, впереди ожидало замечательное время, сорок два дня абсолютной, ничем не ограниченной свободы. Когда корабли пришли на орбиту Плутона, для большинства в экспедиции словно кончились каникулы.

Плутон вдвое меньше спутника Земли и вдвое больше своего самого крупного спутника, Харона. Плутон и Харон формируют настоящую двойную систему, обращаются вокруг общего центра тяжести – что, впрочем, нередко встречается в поясе Койпера. Плюс к тому два малых темных планетоида, Гидра и Никс, обращаются вокруг системы Плутон – Харон по орбитам, лежащим за пределами структуры разреженных колец, образованных материалом, выбитым из этих мелких объектов при столкновении с телами пояса Койпера. Аккуратная, компактная система, упорядоченная и самодостаточная, как механическая модель.

Мэси подумала, что Плутон слегка напоминает Марс: охряная сфера, тут и там – бледно-желтые пятна, расширяющиеся ледяные шапки на полюсах, поверхность без малого плоская, испещренная кратерами, расчерченная древними разломами, превращенными термической эрозией в широкие мелкие равнины. Как и у Марса, у Плутона есть разреженная атмосфера. Когда замороженный карлик подползал ближе к Солнцу, получал чуть больше тепла, начинали испаряться тонкие слои полярной изморози – азота с малой примесью углекислого газа и метана. Метан усиливал поглощение инфракрасных лучей в атмосфере, возникал «парниковый эффект», вместе с охлаждением от испарения создавая обратный температурный градиент. Чем дальше от поверхности, тем сильнее разогревалась атмосфера, и самые дальние молекулы набирали достаточно энергии, чтобы выбраться из неглубокого гравитационного колодца. Тогда за Плутоном тянулся хвост, как за кометой. Когда же Плутон миновал перигелий и удалялся от Солнца, наступала зима: атмосфера замерзала и выпадала инеем на поверхность. Весь цикл занимал почти два с половиной земных века.

Экспедиция немного поспорила о том, что делать дальше, а затем Ньют с парой добровольцев повели «Слона» к планете и посадили у экватора. Ньют вышел на планету, стал пятым по счету человеком, ступившим на нее, и деловито объявил: «Вот мы и прибыли». Трое первопроходцев с час побродили вокруг буксира, выпустили несколько следящих дронов, снялись и догнали «Из Эдема» на орбите вокруг Харона.

Темная поверхность меньшего члена двойной системы либо была гладкой, испещренной паутиной тонких трещин и желобов, либо дыбилась взгорьями и проваливалась ложбинами, как сморщенная дынная корка. Там и сям лежали обширные яркие наледи из чистого водяного льда, припорошенного в тени кратерных кромок изморозью гидрата аммиака. Глубоко под поверхностью лежал мелкий океан богатой аммиаком воды. Ее выжимало наверх по трещинам, она вырывалась криогейзерами, оставлявшими пятна свежей изморози на темной поверхности – будто светлые полосы на тигровой шкуре.

Свободные дальние согласились с тем, что на Хароне могут жить люди, перекрывая крышами трещины и желоба, пробивающиеся вглубь, к зоне чистой воды. Все по очереди спустились на поверхность. Мэси вслед за Ньютом пошла по равнине, покрытой редкими кратерами. Пара в специальных, особо укрепленных скафандрах запрыгала к месту, где восемьдесят с лишним лет назад остановился первый пробный зонд, платформа на трех парах решетчатых колес. Машина блуждала по равнине, пока не выдохся миниатюрный термоядерный реактор.

Вокруг была черная как сажа пустыня. Дно неглубоких кратеров блестело белесой изморозью. Изгибался близкий горизонт. Солнце отсюда казалось просто яркой звездой. Оно в пяти с половиной миллиардах километров – в пяти световых часах – и светило не сильнее полной Луны. Видимый наполовину диск Плутона висел в черном, усеянном звездами небе. Напарник Харона казался тусклым и серым. Яркие пятна – ледовые шапки – лишь на полюсах. Приливные силы заставили карликовые планеты глядеть друг на друга лишь одной стороной, и фазы Плутона – от половины до полного круга – менялись с периодом в шесть дней.

Мэси сказала Ньюту, что виды замечательные, но как здесь жить, она не представляет.

– Зимой тут очень холодно и темно. И очень далеко до людских поселений.

– С новым двигателем уже не так далеко, – заметил Ньют. – К тому же до середины зимы еще полвека. А если мы построим здесь жилища, там всегда будет лето.

– Но здесь так далеко до всего… всего пара мерзлых шаров, кружащихся вокруг друг друга, и вдобавок пара крохотных обломков, пляшущих рядом.

– Это твоя ностальгия?

– Не совсем. Я – будто призрак в чужом доме, – призналась Мэси.

– Это сейчас он чужой: пустой, необжитый. Но такими были и луны Сатурна до первых поселенцев.

– Первые поселенцы, – выговорила Мэси. – Звучит так одиноко.

– Такие уж мы есть, хочешь того или нет.

Экспедиция обследовала Харон десять дней. Дальние обнаружили залежи углеродных соединений, оставленные столкновениями с объектами из пояса Койпера, посадили вакуумные организмы, запустили спутник, который со временем составит детальные топологические и геологические карты. Затем началось путешествие назад. Пережитое сплотило экспедицию, и Мэси теперь гораздо сильнее прежнего ощущала, что она – плоть от плоти маленькой группки исследователей. Мэси знала, что никогда не забудет Землю и не станет думать о мертвых лунных камнях и льде как о доме. Но все же Мэси больше не ощущала себя чужой в холодной темноте на задворках Солнечной системы.

4

Пробуждение в жесткой скорлупе скафандра, втиснутого в кабину спускаемого модуля размером с гроб, было медленным и болезненным. Шпион ощущал себя так, словно его избили мастера заплечных дел и привязали к столбу посреди раскаленной пустыни где-нибудь на Земле – будто синяки до костей, а суставы затекли и опухли. Злая боль пульсировала, словно ядовитый паук в мягком желе головного мозга. Язык – как ссохшийся труп, приклеившийся к полу смрадной гробницы рта. Шпион всосал сквозь трубочку безвкусную очищенную воду и, поморщившись, включился в ущербный сенсориум модуля. Шпион проспал семьдесят два дня, и теперь Рея была прямо впереди – яркий, испещренный оспинами шар, висящий за широкими петлями колец и выступом на экваторе Сатурна.

В памяти модуля не было данных о внешних радарных сканах или о попытках выйти на связь. Крохотный летающий гроб смог выйти на нужную орбиту не замеченным теми, кто следил за движением вокруг Реи. Шпион вызвал автонавигатор, перебрал предлагаемые варианты, выбрал наименее скверный компромисс. Маневровые движки включились, заперхали, Рея и Сатурн перевернулись в ночном небе, затем, глухо ухнув, главный мотор заработал для короткого рывка, который перенесет модуль к месту чуть южнее экватора на полушарии, обращенном к Сатурну.

Рея – второй по величине спутник Сатурна, огромный шар водяного льда вокруг скального ядра из силикатов, светлое полушарие изъязвлено множеством огромных кратеров, темное рассечено разломами, изборождено длинными отвесными хребтами. Первые дальние прибыли на Рею век назад. Они вырыли туннели и небольшие пещеры в каменно твердом льду внутренней части стены кратера Ксамба. Эти примитивные норы со временем стали первым городом системы Сатурна. Скрытый от локаторов модуль шпиона медленно, по пологой траектории подошел к луне и сел на каменистой равнине чуть восточнее внешнего склона кратерного кольца.

Был полдень. Рея проходила сквозь тень Сатурна. В темноте затмения шпион пошел к ближайшему убежищу. Шпион планировал отдохнуть день, помыться, пару раз поесть горячего, подзарядить батареи, пополнить запасы кислорода и воды. Но окружающая убежище роща вакуумных растений была безжалостно раздавлена, внешние и внутренние двери крохотного шлюза распахнуты настежь, внутри – холодно и темно. ИИ уничтожен, кислород выпущен из баллонов, вода замерзла в баке, отсутствовали принтер и пищевой процессор. Над спальной нишей красовалась надпись под трафарет красной краской на французском, английском и русском языках. Убежище закрыто по решению властей коалиции Трех Сил, нуждающимся в помощи следует выйти на связь с администрацией по радио, канал 9. Шпион подумал, что после такой связи попадешь под арест как шпион и саботажник. Он проверил темную конуру убежища и окрестности входа на случай, если власти оставили пару следящих устройств, а затем двинулся в сторону кратерного склона, окрашенного в мягкие пастельные тона.

Даже в ничтожной гравитации Реи путешествие выдалось долгим и утомительным. Шпион ощущал себя выставленным напоказ в сиянии солнца, безжалостного и холодного, как алмазный осколок. Оно висело высоко над головой в черном небе, сразу за полумесяцем Сатурна. Шпион пробрался между острыми отвесными скалами на кромке вала и двинулся вниз по длинной долине к изрытой мелкими кратерами равнине дна.

Мрачные поля вакуумных растений расстилались вокруг платформ и куполов космопорта. Длинные насыпи из обломков яркого свежего льда, без сомнения укрывавшие постройки европейской базы, тянулись под прямым углом к железной дороге, связывающей порт с городом, прячущимся за обрывом в стене кратера. Перед ним выстроились аккуратными рядами сотни роллигонов и других машин, звездой расходились километровые трубы туннелей с окнами, закрытыми темным поляризующим стеклом.

Шпион потратил час на тщательное исследование окрестностей фермы, затем вскрыл служебный шлюз самой северной трубы и проник внутрь. Шпион снял скафандр, сдернул с себя квазиживой комбинезон, воняющий застарелым потом и испещренный отмершими местами, умыл себя, как мог, мокрыми полотенцами, прочистил и залепил гноящиеся язвы и опрелости на боках и бедрах, натянул бумажный комбинезон и заковылял между рядами томатов и бобов так, словно всю жизнь проработал на этой ферме.

В сутках Реи сто восемь земных часов, но жившие здесь дальние придерживались земного двадцатичетырехчасового цикла. Хотя по времени Реи было еще далеко до вечера, городские часы показывали два ночи. Шпион отыскал сетевой терминал, запустил туда команду демонов и, пока они работали, заполз в чулан, где стояли роботы, медленно съел три зрелых томата – первая твердая пища с самого Япета – и лег спать. Роботы не побеспокоят, и вряд ли кто-нибудь вздумает проверять чулан.

Шпион проспал сутки, а когда проснулся, то обнаружил: демоны взломали сеть, контролируемую европейскими оккупационными силами. Как и бразильские союзники на Дионе, европейцы вычистили все оазисы и поселения на Рее и переместили население в единственный город. Простейший именной поиск за пару секунд отыскал Зи Лей. Ее зарегистрировали как беженку, депортированную из оазиса Паттерсон Карс около двух лет назад, вскоре после конца Тихой войны. Зи Лей жила в квартире вместе с другими беженцами, работала на общественной кухне, никогда не нарушала порядок. Шпион перечитал краткую справку несколько раз. Он обрадовался – но остался, в общем, спокойным и хладнокровным. Он уже давно распланировал свои действия в случае успеха поисков.

Цифровая метка, полученная в Париже на работах по расчистке завалов, по-прежнему оставалась в кости левого предплечья. Демон скопировал биометрические данные с метки в европейскую базу данных и подделал учетную запись. Фелис Готтшалк стал полноценным резидентом Ксамбы.

Попасть в город не составляло труда. Все трубы ферм соединялись перекрытыми траншеями с центральным узлом, а оттуда короткая железная дорога вела к северному залу Ксамбы. Шпион прибыл на городской вокзал в шесть утра – к смене вахты у солдат охраны. Шпион объяснил проверяющей парочке, что его вызвали устранить проблему на центральной кондиционной станции, парочка проверила внесенную демоном запись, увидела, что шпион покинул город всего три часа назад, и впустила без лишних слов.

Пять огромных залов Ксамбы тянулись вдоль восточной кромки кратера, спрятанные глубоко во льду. Их связывали пешеходные туннели и система каналов. Вторая пара солдат проверила данные Фелиса Готтшалка перед тем, как впустить шпиона в длинный туннель. Его пол устилал дерн квазиживой травы, изогнутые стены украшали насмешливо-героические фрески, где орды типов в старинных скафандрах, делающих людей похожими на раков, строили купола и огромные звездолеты, дрались с невероятными монстрами, летали на дельтапланах в бурях Сатурна. Туннель вел к соседнему залу, где и жила Зи Лей.

Квартиры, магазины, кафе, мастерские и сады громоздились друг на друге на террасах в крутом склоне по обеим сторонам залов. Парк на дне сплошь заполняли палатки, где обитали беженцы. Парк делило пополам длинное узкое озеро. Там лодки с высокими бортами медленно покачивались на ленивых покатых волнах. Свет ламп был еще приглушен, на улицах виднелось лишь несколько прохожих. Люди суетились у общественной кухни на краю озера. На причале группка стариков плавно переходила от одной позы китайской гимнастики тайчи к другой.

Квартира Зи Лей была на верхней террасе поблизости от большой прозрачной стены в конце зала, глядящей на кратер Ксамба. Там царила ночь. Плотно застроенные террасы тускло отражались в стене, собранной, словно мозаика, из пластин строительного алмаза.

Шпион сел по-турецки под фиговым деревом, раскинувшим ветки по стене у дальнего края террасы. Оттуда был хороший вид на двери квартиры Зи Лей, на всех выходящих и приходящих. Шпион долго сидел в полной неподвижности, не обращая внимания на взгляды прохожих. Он не мог послать Зи Лей сообщение. Охрана проверяла всю информацию, поступающую в сеть, все письма и звонки. Явиться самому тоже нельзя – Зи Лей жила в квартире вместе с шестью людьми. А когда они с Зи Лей воссоединятся – шпион теперь так думал о будущей встрече, – он хотел бы поговорить с ней наедине. Интересно, она сумеет распознать его, несмотря на пластическую хирургию, побежит ли навстречу с радостным криком? Шпион повторял про себя то, что собирался сказать, представлял, что скажет она…

Карил Межидов однажды спросил, любит ли шпион Зи Лей – или просто влюблен? Шпион тогда не понимал разницы. Теперь – понял.

Из квартиры вышли мужчина и женщина. Сердце скакнуло в груди. Нет, женщина – не Зи Лей.

Шпион сказал себе, что подождет еще десять минут, а потом пойдет и постучит в дверь. Спустя десять минут он сказал себе, что подождет еще десять. Минуты шли, и вот из двери вышла женщина и зашагала по террасе к станции фуникулера, ведущего на нижние уровни.

Нет, не она.

Нет, все-таки она!

Шпион знал, это она, Зи Лей, стройная как тростинка, в желтой блузке, в белых брюках. Она отрастила волосы, заплела их в поблескивающую черную косу, достающую до поясницы. Зи Лей что-то несла в слинге, подтянутом до грудей.

Ребенок.

Она нежно придерживала его голову.

Зи Лей ступила в маленькую кабину фуникулера и спустилась вниз, исчезла из виду.

Но в файле ничего не было о ребенке! Быть может, она нянчит чужого, соседского?

Шпион проследовал за ней до нижнего уровня. Когда она зашла на общественную кухню, шпион прошел мимо, на мост, дугой изгибавшийся над озером, поднялся на уровень выше и встал на краю террасы, откуда открывался вид на кухню и озеро. Зи Лей сидела за длинным столом рядом с мужчиной и женщиной, вышедшими из квартиры раньше. Зи Лей расстегнула блузку, вынула малыша из слинга, уложила на согнутую левую руку. Малыш жадно сосал грудь.

– Милая картина обыкновенной человеческой жизни, – произнес чей-то голос за спиной.

Шпион обернулся.

Мужчина улыбнулся ему и сказал: «Здравствуй, Дейв».

До того как шпиону дали обличье Кена Шинтаро и послали в Париж, шпиона звали Дейв. Всех его братьев тоже звали Дейв. Шпион был Дейвом номер восемь. Сейчас ему улыбался Дейв номер двадцать семь. Он был самым умным из всех – и лучшим другом восьмого.

– Долго же ты искал ее, – заметил двадцать седьмой, – я уж подумывал о твоей гибели.

– Я был в Париже, а потом на Япете, – сказал шпион.

– Конечно, мы искали тебя в Париже. Но ты сработал отлично. Мы не смогли найти тебя.

– Я стал мертвецом.

– Ты стал Фелисом Готтшалком. И сменил внешность, – добавил двадцать седьмой. – Тоже неплохая работа. Ее хватило, чтобы обмануть нас.

– Мне повезло. Городские архивы пострадали во время войны, – сказал восьмой.

– А теперь твое везение закончилось, – заключил его брат.

Оба были тощие и бледные, одинакового роста, но двадцать седьмой – блондин, а волосы его брата изменились после инъекции ретровируса, стали черными. Потемнела и радужка. Лицо восьмого сделалось круглее, нос – площе и шире.

– Если бы ты хотел убить меня, я бы уже умер, – заметил восьмой. – Думаю, ты хочешь вернуть меня. Но я не хочу возвращаться.

– Мы уже посчитали тебя мертвым. Но затем мы арестовали женщину по имени Кейко Сасаки, участницу сопротивления. Во время допросов она выдала много имен, включая твое. Вернее, Фелиса Готтшалка. Она сказала, что Фелис на самом деле – Кен Шинтаро и он ищет женщину по имени Зи Лей. Разумеется, мы снова обыскали Париж сверху донизу, взяли у всех пробу ДНК, сопоставили с записями. Очень нудная и тяжелая работа. Мы нашли подделанные тобой записи – но не тебя. Мы проверили все остальные города под нашим управлением, заглянули сюда, нашли Зи Лей – но не тебя. А ты был на Япете, единственном недоступном для нас месте. Формально Тихоокеанское сообщество – наш союзник. Однако администрация Япета не захотела помочь нам в поисках бедной заблудшей овечки, бездумно и позорно забросившей почетную и важную миссию. Мы попробовали сами, но администрация Япета – высокомерна и халатна. Она не собрала информацию о жителях, а те по-прежнему рассеяны по всей луне. Потому мы устроили ловушку здесь, не сомневаясь в том, что ты в конце концов обнаружишь свою женщину живой и придешь к ней.

Шпион молчал. Не отрывая взгляда от собеседника, он старался определить возможных наблюдателей. Он был напуган до тошноты, возбужден, до крайности напряжен, видел все вокруг в мельчайших деталях, четко и ясно.

– Не беспокойся, я один, – утешил Дейв‑27. – Меня послали контролировать общую ситуацию в Ксамбе. Вчера мой демон обнаружил твою активность в европейской сети. Я оставил все дела, чтобы присмотреть за твоей подругой. И вот мы оба здесь.

– Европейцы знают о твоем присутствии?

– Если ты об официальности моего визита, то нет. Они считают меня беженцем. Мне жаль говорить тебе об этом, но ты опоздал. Прибыв сюда, Зи Лей попала в больницу. Ведь Зи Лей перестала принимать лекарства, сдерживающие ее болезнь. Ее шизофрению. Зи Лей пыталась убить себя, не смогла. И влюбилась в другого пациента. Они стали парой в прошлом году и, как видишь, обзавелись дочерью. Ей всего пять недель.

Шпион понял, почему в файле нет упоминания о дочери. Запись изменили, чтобы не спугнуть добычу. Чтобы он, восьмой, смело пошел в ловушку, расставленную братом.

– Я рад тому, что она в безопасности, – сказал восьмой.

Двадцать седьмой улыбнулся и покачал головой.

– Это ничего не меняет, – добавил восьмой. – У меня своя жизнь.

– Ты сделал своим заданием ее поиск. Поиск окончен. Задание выполнено.

– Я дезертировал. Я не могу вернуться, – сказал восьмой.

– Здесь для тебя ничего уже нет. Твоя женщина с другим, у них ребенок. Какими бы ты ни считал свои чувства к ней, они – всего лишь часть фальшивой личности, данной тебе перед войной. Они – не настоящая часть тебя.

– Я еще не отыскал настоящего себя.

– Женщину ты не можешь забрать. Что еще тебе нужно здесь? – спросил двадцать седьмой.

Как же можно объяснить ему, насколько изменила душу и разум работа в развалинах Парижа, дни, проведенные вместе с Карилом Межидовым на темных равнинах Япета, еда, работа, долгие разговоры ни о чем с незнакомцами? Как можно объяснить то, что невозможно вернуться домой, ведь восьмой – уже совсем не тот, кем был до войны?

Любой другой пропустил бы едва заметную дрожь, но восьмой тренировался в паре со своим братом три тысячи дней, учился всевозможным единоборствам – и всегда был чуть быстрее, сильнее. Восьмой поставил блок удару в горло и рубанул по локтю ребром правой ладони, целя в точку, где нерв выходит из сустава. Двадцать седьмой выронил шприц, который прятал в ладони правой руки, развернулся и пнул шпиона в бедро.

Затем драка пошла всерьез. Удары и блоки следовали с ошеломляющей быстротой. Каждый пытался отыскать слабину в защите другого. Под градом ударов шпион отступил к самой кромке террасы, прыгнул на ограждение, лягнул двадцать седьмого в грудь, качнулся назад и спрыгнул, приземлился на лодку, привязанную у берега, и запрыгал как кузнечик, удирая, пока двадцать седьмой двигался вниз. Двадцать седьмой кинулся в погоню за ним по лодкам. Те колыхались под ними, качались и дергались, к дальнему берегу катились ленивые толстые волны. Люди на берегу радостно кричали и подбадривали дерущихся, считая, что видят представление уличного театра.

Шпион оттолкнулся от носа последней лодки, описал длинную крутую параболу, уцепился за ограждение, повернулся, приземлился, сделал пять длинных шагов, ухватился за чешуйчатый ствол пальмы, развернулся снова и увидел брата в нескольких метрах от себя. Тот улыбался и укоризненно качал пальцем. Шпион обломал край большой пластиковой кадки, где росла пальма, взял в руку, будто нож, и приказал брату не двигаться.

– Я ухожу. Прямо сейчас, – предупредил шпион.

– Да, уходишь. Со мной.

– Я ухожу один. И покидаю этот город. И эту луну. Скажи им, что я так и не появился.

Оба тяжело дышали. На террасе показались двое в синих униформах с кантом – солдаты Европейской армии. Они шли к братьям.

Дейв‑27 тоже увидел солдат.

– Если хочешь жить – иди со мной, – сказал он.

Шпион отступил, готовый кинуться наутек, брат бросился на него, и шпион ударил рукой, державший обломок пластика. Тот вдруг вырвало из руки. Двадцать седьмой отскочил. Между пальцами прижатой к шее руки струилась кровь. Шпион увидел ужас и недоумение в глазах брата и вспомнил единственного убитого своими руками – одного из лекторов, отца Соломона. Шпиону приказали убить, но он так и не смог забыть стыд и отвращение к себе после убийства. Смерть лектора отделила шпиона от братьев.

Мысли неслись кувырком. Дейв‑27 пошатнулся, отошел на пару шагов и осторожно сел.

Когда приблизился солдат с тазером, шпион пытался остановить брызжущую из артерии брата кровь. Шпион очнулся, когда его уже увозили привязанным к подобию поставленных вертикально носилок на колесах. Голову удерживал ремень, охватывающий лоб. Но шпион все равно попробовал повернуть ее, чтобы высмотреть любимую в собравшейся толпе зевак.

Он был очень рад тому, что не увидел Зи Лей.

5

Реакторная команда выработала детальный план по исследованию Нептуна и нескольких карликовых планет на окраине пояса Койпера, но после возвращения экспедиции на Миранду Свободные дальние проголосовали против дальнейших экспедиций. Конечно, самая большая луна Нептуна, Тритон, была очень заманчивым жилищем, но ее уже хорошо обследовали люди и роботы. К тому же Нептун сейчас находился на противоположном краю Солнечной системы. Настоятельной необходимости лететь туда не было, а ресурсы и время больше пригодились бы для обустройства и расширения жилища на Миранде и для оборудования оставшегося флота быстрыми термоядерными реакторами.

Ньют Джонс не отчаялся после голосования. Напротив, поражение прибавило ему энергии. Он не сомневался в том, что рано или поздно докажет свою правоту. Он подолгу работал над новыми реакторами, обсуждал усовершенствования со своей командой техногениев. Мэси Миннот вернулась к работе с биокомандой, занялась обогащением, совершенствованием и исправлением экосистемы поселения.

А спустя всего шестьдесят дней после возвращения экспедиции все внезапно изменилось.

Все Свободные дальние бывали на поверхности Миранды, чтобы отдохнуть от тесноты жилища, исследовать фантастические лунные пейзажи, чтобы сделать незнакомое знакомым. Кто-то прогуливался сам по себе, кто-то – с семьей или друзьями. Люди прокладывали тропинки по испещренным кратерами старым равнинам и по гладким молодым; по изломанным днищам долин, разбегающихся от краев выпуклых округлых гор – поднятий теплого льда. Дальние прокладывали маршруты по стенам огромных грабенов, рассекающих поверхность Миранды. Их отвесы уходили на десять-двадцать километров ввысь, к усеянному звездами черному небу, а на террасах могли разместиться целые города. Люди ориентировались по навигаторам и оставляли после себя малозаметные следы: вбитые в лед клинья, мазки краски, помечающей тропы через хребты, смыкающиеся горы, хаотичные поля ледяных обломков – и несколько заботливо спрятанных убежищ.

Почти всю поверхность Миранды покрывал водяной лед, но в ранней геологической истории пробивающиеся наверх потоки, диапиры теплого мягкого льда вспучили поверхность, создали огромные куполовидные горы и притащили с собой много вещества мантии. Команда разведчиков отыскала несколько залежей силикатов, богатых руд алюминия и магния, ценных фосфатов и нитратов. Ньют с Мэси несколько раз ездили в древнюю кратерную область Богемия Регио, где отыскались богатые залежи изобилующих аммиаком смектитовых глин, и к северному краю короны Арденн, где роботы разрабатывали жилы силикатов. Хотя плодовые растения и травы выращивались гидропонным образом, а общие пространства поселения устилал квазиживой дерн, биокоманда хотела устроить парки с рощами деревьев и цветущими кустами. Мэси не хватало данных и оборудования для изготовления настоящей почвы с ее горизонтами, областями, сложным взаимодействием всех видов микробиоты, но комковатая, богатая щелочью глина Богемии Регио, обработанная в реакторе и смешанная с гумусом из процессоров, перерабатывающих отходы, превратилась в неплохой компост. Вот прекрасный пример того, как даже на кажущемся мертвым небесном теле можно отыскать материал, поддерживающий все богатство жизни. С другой стороны, силикаты годились лишь для сугубо декоративных целей.

В день, когда все изменилось, Ньют и Мэси прошли четверть экватора Миранды, направляясь к короне Арден – обычная прогулка в четыре сотни километров верхом на «Слоне». Ньют пилотировал с беззаботным мастерством, шел низко над светлыми равнинами, чью гладь нарушала только редкая рябь мелких кратеров, а затем взмыл над переходной зоной, где поверхность дыбилась ломаным хаосом гор и долин у подножия разлома, ощерившегося обрывом километровой высоты. Его отвесную стену прочертили глубокие вертикальные борозды, образовавшиеся, когда во время остывания спутника тектонические силы разорвали поверхность и выдавили наверх край разлома.

Километров двадцать Ньют летел вдоль исчерченной бороздами стены – и вот она отступила, а впереди открылся огромный цирк древнего метеоритного кратера. Удар вырвал из Миранды миллиарды тонн грязного водяного льда, часть испарил, часть расшвырял по поверхности. Немалая доля преодолела слабую гравитацию и вылетела на орбиты вокруг Урана. Ньют включил маневровые движки, чтобы прервать свободное падение «Слона». Когда буксир садился на дно кратера, Мэси заметила на светлой поверхности внизу черного зверя: тень буксира. Чем он ниже, тем она больше, и вот они уже почти касаются, хлопают движки, и – буксир идеально садится в полумесяце кратера.

Ньют и Мэси застегнули скафандры, протиснулись друг за дружкой сквозь шлюз, распаковали сани и двинулись по склонам из грязного льда под черным небом, где лежал на боку бледно-голубой полумесяц Урана. Вокруг вздымались скалы, волнистые, словно замерзшие шторы, у стены кратера громоздились кучи полукруглых обломков. Партнеры взобрались по такой куче к полке у стены кратера, где горный робот размером с автомобиль терпеливо вгрызался в интрузивную жилу силикатов, вырезал блок за блоком и складывал в аккуратные пирамиды. Солнечный свет на Миранде в четыреста раз слабее земного. Это ярче, чем лунный, однако Мэси все равно почти не могла различать цвета. Полка и вздымающийся за ней откос – сплошь оттенки серого, оживленные лишь резкими черными тенями и блеском льда на свежих сколах. Куски добытого силиката размером с кирпич казались шлаком. Но когда Мэси включила лампу, шлак превратился в узорчатую яшму, пронизанную тонкими складками яркой желтизны и угольно-черного – идеальный материал для мостовой и низких извилистых стен задуманного сада.

Партнеры загрузили сани, притащили к буксиру и перенесли груз во внешние контейнеры. Четыре ходки – и буксир набит под завязку, работа выполнена. Потом они порезвились на плоском дне цирка, гоняясь друг за дружкой огромными прыжками. Яркая точка солнца уже клонилась к горизонту, тени растягивались и ежились в такт прыжкам. Ньют и Мэси танцевали под черным небом, почти невесомые, упиваясь восторгом друг друга. Потом они разогрели еду, поужинали, выпили немного домашнего вина, занялись любовью. После они лежали в объятиях друг друга в гамаке, растянутом поперек жилого отсека. Мэси прижалась к Ньюту, уложила голову на его худую и сильную, такую чудесную грудь. Мэси слышала стук его сердца, чувствовала пульс в кисти, когда та, гладя волосы, касалась шеи. Пальцы сухо шуршали в коротких жестких волосах.

– Мы могли бы и не возвращаться, – сказал он.

– М-м-м…

– Построить наш сад прямо здесь. Раскинуть купол, наполнить его джунглями.

– И цыплятами, – сонно добавила Мэси.

– Почему бы и нет? Я бы позволил тебе иногда убивать их и есть.

– Не знаю, как ты соглашаешься жить с такой неразвитой варваркой, как я.

– О, мне доводилось есть мясо, – сообщил Ньют. – В свободной зоне Спарты, на Тетисе, живет секта мясоедов. Они выращивают клонированное коровье мясо, крутят на фарш и едят сырым. Это у них для секса. А еще они пьют кровь. Маленькие глоточки человеческой крови.

– Снова вешаешь на уши?

Прошлое вольного торговца-контрабандиста оставило Ньюту огромный запас побасенок и всякого рода небылиц. По оценке Мэси, не более чем в половине было хоть какое-то зерно правды, и лишь парочка казалась более или менее правдивой.

– Может быть, когда-нибудь я отвезу тебя туда. Но должен признаться: хотя я выпил всего лишь крохотный глоток, меня чуть не вырвало.

– Вот сырое мясо – это настоящее варварство. Мы можем клонировать коровье мясо, и я покажу тебе, как жарят гамбургеры. Или бифштексы.

– Давай, развращай меня своими земными обычаями. Мы разобьем здесь сад и разведем цыплят. И детей. Кстати, бог с ними, с цыплятами, но ты не думаешь, что настало время позаботиться об обзаведении детьми?

Партнеры и раньше говорили о том, чтобы стать полноценной семьей, но теперь вопрос застиг Мэси врасплох. Они приподнялась, посмотрела на него. Лампы приглушены, его узкое лицо, острый нос, скулы – сплошная чересполосица света и тени. Не разобрать, всерьез он или нет.

– Не надо таких шуток, – сказала она.

– Я не шучу. Все вокруг только и занимаются деторождением. С тех пор как мы прибыли, родилось четверо, шестеро на подходе. И это не говоря про всех детей, прилетевших с нами. Конечно, я знаю, что ты скажешь: еще слишком рано, если придут земляне, придется поспешно удирать. Но так все время и просидишь, считая, что еще слишком рано, – пока не станет слишком поздно.

В кои-то веки он говорил всерьез. Большая редкость. Выходит, надо было по-деловому воспринимать его предложение. Мэси сказала, что она целиком «за» и всегда хотела, но она не уверена, что готова для материнства. Они еще долго говорили об этом, спорили, повторяли одно и то же, думали, опять спорили и, наконец, уснули, сплетясь в глубоком гамаке.

Мэси проснулась, когда Ньют протянул над ней руку и взял свои спексы. Те тихо пищали. И смолкли, когда Ньют зацепил дужки за уши.

– Что это? – спросила Мэси.

По ее нагой коже пробежал холодок. Вне станции дальние строго соблюдали радиомолчание. Если кто-то разослал сообщение – значит, пришла беда.

Спустя пару секунд Ньют снял спексы и протянул Мэси. Она надела их – и перед глазами поплыли черные буквы на сером фоне.

Возможный контакт. Немедленно возвращайтесь.

Возможный контакт. Немедленно возвращайтесь.

– Наверное, послали с обсерватории на Титании. Она одна сейчас над горизонтом, – заметил Ньют.

Мэси вцепилась в край гамака.

– Возможный контакт. Значит, они не уверены.

– Думаю, надо вернуться и проверить. Но как ни посмотри, новости скверные.

– Но не самые плохие. Пока еще не самые.

– Да, пока еще не самые, – подтвердил Ньют.

Обсерватории на Обероне, Ариэле и Титании держали телескопы высокого разрешения нацеленными на участок пространства, где должны были проходить корабли, направлявшиеся в систему Нептуна с Земли, Юпитера или Сатурна. После двух лет покоя без единого чужого корабля либо робота-шпиона в системе Урана Свободные дальние поверили в свою удачу, в то, что альянс решил не гоняться за ними, не тратить попусту ресурсы. Юпитер был по ту сторону Солнца от Урана, Сатурн уходил прочь и был дальше Земли. Огромные расстояния казались надежной преградой. Эдакий космический карантин. Но анализ фотографий, сделанный телескопом на Обероне, обнаружил движущуюся искорку пламени на фоне неподвижных звезд, а спектральный анализ показал, что она – реакторный выхлоп корабля, отправленного с Сатурна и теперь тормозящего, чтобы всего через тридцать дней выйти на орбиту Урана.

Как только все вернулись в поселок, всех собрали на срочную встречу в недрах жилого комплекса, в зале совета, где обычно Свободные дальние готовили пищу, играли и общались. Встреча длилась весь день и большую часть ночи. Хотя, в общем, все понимали серьезность ситуации, напряжение и страх дали о себе знать неожиданными ссорами и насмешками. Дальние давно готовились к такому дню. Он настал – и над самим их существованием нависла смертельная угроза.

Сидя на привычном месте рядом с Ньютом у края амфитеатра, Мэси смотрела на происходящее, и ее чуть не мутило от нетерпения и злости, от отчаяния, от боязни тесноты внутри и черного холода снаружи. Мэси не сомневалась в том, что рано или поздно земляне начнут охоту на дальних. Но ее тревогу убаюкали передышка и постоянные хлопоты по обустройству нового дома – как и всех остальных. Дальние мирно жили, разбивали сады, зачинали детей, успокоились, стали небрежными, а теперь, когда пришла беда, тратят время в бессмысленных спорах!

Мэси никогда не хватало терпения на бесконечные дебаты, так любимые дальними, в особенности когда было ясно с самого начала, что делать. Нет смысла трепать языком. Нужен сильный лидер, который бы взял власть в свои руки. Дальние потратили три часа на обсуждение того, улетать или оставаться, и когда крохотным большинством проголосовали лететь, тут же принялись спорить насчет места назначения: Плутон или Нептун?

Ньют, Мэси и остальная команда реакторщиков голосовала за Нептун. Зифф Ларзер методично и спокойно изложил их план. Нептун дальше Плутона, но там могут прятаться другие беженцы, ведь его крупнейшая луна, Тритон, больше и гораздо лучше для жизни, чем Плутон или Харон. Реакторная команда выработала достаточно антипротонов для топлива всех кораблей с новыми реакторами, а места на этих кораблях с лихвой хватит всем. Наверное, придется оставить корабли со старыми двигателями и немало оборудования, но с собой можно увезти достаточно для устройства нового дома. К тому же есть шанс когда-нибудь вернуться на Уран и забрать остальное. Насколько понимала Мэси, план был ясным и очевидным, но принятие его снова затянулось в бесконечных спорах о мелочах. Когда наконец дело подошло к голосованию, стала очевидной победа реакторной команды. Она выиграла с подавляющим преимуществом. Свободные дальние соберут вещи и двинутся к Нептуну.

Перед отлетом следовало ободрать все нужное с жилища, собрать последнюю серию контейнеров, наполненных парящими в атмосфере Урана роботами, подготовить и загрузить корабли. Мэси с большинством биокоманды проводила почти все время за уборкой урожая с гидропонных ферм, подготовкой садов, упрощением экосистемы до такой степени, чтобы ее могли без проблем поддерживать роботы. Команда паковала кофе, чайные плесени, сушеные травы, собирала как можно больше семян. Гораздо проще и быстрее выращивать новые растения из семян, чем из клеточной культуры, созданной по картам геномов из библиотеки. Вся съедобная биомасса пошла в биореакторы, поскольку было бы слишком расточительным перевозить растения.

Мэси не могла побороть сожаления. Она вложила столько труда и любви в сады, тянувшиеся по обе стороны узкого поселения: рощицы карликовых хвойных и бамбука, квадратики полей с кукурузой, пшеницей и рисом, арахисовые лозы, вьющиеся по бамбуковым стеблям, заросли быстрых лоз, выведенных из кудзу и выращенных так, что разные сорта приносили томаты, огурцы, десятки разновидностей бобовых, цитрусовые кусты и виноград, баклажаны и лук, контейнеры, где буйно росли тимьян, мята и укроп. Все было плотным зеленым лабиринтом, полным роскошной жизнью. А теперь все ободрали подчистую, везде было голо и пусто, купола и палатки стояли на полу, будто ракушки, оставленные отливом, и стало видно, что поселение – уже не дом, а не более чем туннель, составленный из дюжины цилиндров размером с фюзеляж транспортного самолета.

Дальние работали, не покладая рук, по восемнадцать часов в день, планировали покинуть Миранду за декаду до прибытия корабля землян. Дальние еще трудились, когда ядерная боеголовка уничтожила старый поселок на Титании.

Корабль альянса выпустил ракету, тормозя перед системой Урана. Ракета обогнула ледяной гигант, набрала скорость, направилась к Титании и взорвалась в полукилометре над куполом, превратила его в пар и выплавила идеальную полукруглую выемку диаметром в километр в ледяном реголите. Предельно ясное послание: альянс не намерен брать пленных либо вести переговоры. Земляне явились, чтобы вычистить гнездо паразитов.

И потому, не дожидаясь, пока подлетающий корабль выпустит новые ракеты, Свободные дальние оставили поселок и в суматошной спешке погрузились на корабли. Последним, что увидела Мэси на Миранде перед тем, как протиснуться в шлюз, была россыпь декоративных камней, выброшенных из грузовых отсеков «Слона». Куски шлака на утоптанной пыли.

Они покинули дом без всяких церемоний, переговаривались только о координации хода кораблей: восемнадцать с быстрыми реакторами, четыре медленных шаттла, набитых под завязку техникой и материалами, с командами из добровольцев. Корабли стартовали со дна глубокого ущелья, укрывавшего поселение, из ям в параллельных ущельях, от краев кратеров на равнине, ушли с темной северной стороны маленькой луны в тусклый блеск Солнца.

Идрис Барр разослал по кораблям краткое сообщение. В нем говорилось, что в путешествии на Миранду свободные дальние стали первопроходцами и всегда останутся первопроходцами, а не беженцами. Но когда полумесяц Урана стал всего лишь точкой на утыканном звездами небе, Мэси подумала, что первопроходцы, идущие в неведомое ради открытий, не бывают похожими на кроликов, бросившихся врассыпную от тени ястреба. Свободные дальние просто убегали. С ними убегала и Мэси. А ведь она удирала от кого-то или чего-то всю свою жизнь: сперва из унылого дома Церкви Божественной Регрессии, затерянного в пыльной пустыне Канзаса, в трущобы Питтсбурга, где Мэси влюбилась, но ненадолго, а потом удрала снова и присоединилась к АР-корпусу. Оттуда жизнь привела Мэси аж к Юпитеру, в Радужный Мост на Каллисто, и запутала в склизкий холодный клубок интриг, саботажа и убийств. Мэси стала доносчицей и дезертиром, а в награду получила карцер в маленьком, застегнутом по горло городишке. Оттуда Мэси удрала с помощью Ньюта, отправилась в систему Сатурна, в семейную усадьбу на Дионе. Пришла война, и снова пришлось убегать. И вот теперь опять в бегах.

Обсерватории на Титании, Обероне и Ариэле и оставленный на орбите Миранды спутник транслировали то, как земной корабль приблизился к Урану, затормозил в верхних разреженных слоях атмосферы, оставив лиловый след в половину ледяного гиганта, отбросил обожженный тепловой щит и пронесся мимо Оберона по крутой дуге, которая через шесть часов вывела на стационарную экваториальную орбиту за ломаными дугами последних колец Урана. К пяти лунам вылетел рой дронов, вышел на орбиты, быстро нашел и вывел из строя обсерватории. Спутник Миранды передал изображения вспышек – отблесков ядерных взрывов, уничтоживших оставленные на Обероне и Ариэле фальшивые купола. Потом передача оборвалась. Убегающие Свободные дальние так и не узнали, сумели ли враги найти поселение, спрятанные вокруг него корабли и мелкие убежища, рассыпанные по Миранде. Дальним оставалось только лететь к Нептуну.

Представьте Солнечную систему в виде часов с Солнцем в центре и планетами, описывающими круги вокруг нее против часовой стрелки. Поставьте Уран на полдень, Сатурн сдвиньте налево, приблизительно на десять часов, а Нептун – через весь циферблат, на половину пятого, на дальнюю от Солнца сторону. Расстояние – больше семи миллиардов километров, огромная пропасть. Чтобы пересечь ее, даже кораблям с быстрыми реакторами потребуется двадцать семь недель. Шаттлам со старыми двигателями понадобится целых два года.

Маленький флот упорно летел вперед, отстреливая пустые топливные баки. Чтобы уйти из гравитационного колодца Урана, требовалось немало энергии. Наконец реакторы заглушили, и корабли пошли в дрейф – ничтожные мотыльки, плывущие в великом океане ночи.

Большинство людей почти все время спали. Дальние умели впадать в глубокий, похожий на гибернацию сон, замедляли дыхание, сердцебиение и метаболизм, оставляя лишь искорку сознания, чтобы суметь проснуться за несколько минут. Но хотя Мэси и прошла курс ретровиральных инъекций, чтобы лучше адаптироваться к очень слабой гравитации, модификации, позволяющие впадать в сон, были куда основательнее, чем изменение пары-тройки управляющих генов, проделанное ретровирусами. Потому Мэси спала в гробу, похожем на тот, в котором путешествовала с Земли на Юпитер, охлажденная до минус четырех по Цельсию, на грани между жизнью и смертью.

Пробуждение оказалось медленным и болезненным. Она вдруг поняла, что выкашливает розовый флюоросиликон, заполнявший легкие, затем отключилась. Второй раз она очнулась совершенно больная, слепая и шалеющая от худшего во Вселенной похмелья. Потихоньку мир вокруг прояснился. Завернутая в кокон, Мэси висела в углу жилого отсека «Слона». К ней подплыл кто-то… да, конечно, это Ньют, он неразборчиво говорит. Слова казались шумом, тонущим в тупой пульсации головной боли.

Мэси засыпала и просыпалась, раздираемая болью, доходящей до самых костей, желудок будто ссохся и склеился, а в кишки напихали полцентнера цемента.

Мэси по-прежнему висела в коконе. Перистальтическая капельница гнала прозрачную питательную жидкость в вену на левой руке. Жилой отсек, освещенный тускло-красным светом, пустовал. Мерно рокотал двигатель, выдавая стабильную одну десятую g. Мэси выдернула капельницу, расстегнула кокон и вывалилась на мягкий пол. Потребовались все силы болящего тела, чтобы протащить себя в рубку, где в противоперегрузочных креслах, занимающих большую часть места, рядышком лежали Ньют, Зифф Ларцер и Хершель By.

Ньют начал подниматься, Мэси, шатаясь, подошла, упала на колени, обняла его, вдохнула знакомый запах, родную теплоту.

– Эй, как ты? – спросил Ньют.

– Думаю, я жива – более или менее.

– Тебе не следовало вставать.

– А ты что, хочешь, чтобы я снова заснула? Я и так валялась слишком долго, – сказала Мэси и, приветствуя, стукнула кулаком в кулаки Зиффа Ларцера и Хершеля By. – Мы все пока здесь, так что, надеюсь, земляне не попытались нас перехватить.

Трое мужчин переглянулись. По хребту Мэси пробежал холодок.

– Что-то случилось, – выговорила она.

– У нас есть и хорошие, и плохие новости, – сообщил Зифф Ларцер, – а еще такие, какие мы пока не отнесли ни к тем, ни к другим.

Хершель крутанул перед собой пальцами, и впереди высветился дисплей с навигационной картой. Траектория шла, изгибаясь, сквозь орбиты лун пухлой планеты. На траектории виднелись навигационные значки, а посреди ее мигал огонек.

– Мы сейчас за сто тысяч километров от Нептуна, в конце коррекционного маневра, который выведет нас на орбиту, – сообщил Хершель.

– Вокруг Тритона или Нептуна? – спросила Мэси. – Я думала, что мы направляемся прямо к Тритону.

В углу дисплея висело изображение полушария Нептуна, темно-синий круг. Уран был светлее. На Нептуне отчетливо различались полосы, над ним плыли лоскуты бледных облаков. А у экватора двигалось маленькое черное пятнышко, прикрытое пером облаков, близкое к расплывчатой линии терминатора, отделяющей день от ночи. Ледяной гигант опоясывали два ярких кольца, а за ними висел крошечный диск – Тритон, самая крупная луна Нептуна, новый дом.

– Есть небольшая проблема, – заметил Ньют.

– Это плохие новости?

– Плохие новости в том, что мы потеряли людей, – сказал Зифф Ларцер.

– Наши старые шаттлы, – добавил Ньют. – Земляне ударили по ним ракетами. Ядерные боеголовки.

Мэси показалось, будто ее кожа превратилась в лед. Мир вдруг осыпался, ушел вдаль. Мэси знала людей, вызвавшихся пилотировать шаттлы: Мика Торна, Тора Херца, Дарси Дюннант, Хэмильтона Брауна… шестнадцать человек. Их теперь нет.

Ньют с легкой тревогой смотрел на нее. Мэси сказала, что все в порядке. Он возразил, что она совсем не в порядке.

Зифф Ларцер встал с кресла. Мэси убедили вскарабкаться на него, сунули в руку сосуд с теплым мятным чаем, который Хершель принес из жилого отсека. Хершель уверял, что это его универсальная панацея от всех болезней.

– Я не больна. Я просто полумертвая, – сказала Мэси, но чаю выпила, потянулась немного и правда почувствовала себя немного лучше.

И сильнее.

Время слушать третью новость.

– Дело в месте назначения, – пояснил Ньют. – Там проблемы.

– Большие проблемы, – добавил Хершель By.

– На Тритоне уже есть люди, – вставил Зифф.

– «Призраки», – закончил Ньют.

Часть третья

Смена караула

1

– Ну, за все это время ты так и не научился расслабляться, – сказал Фрэнки Фуэнте Кэшу Бейкеру.

– Сейчас я совершенно расслабленный, – ответил Кэш. – Может, тебе стоит сфотографировать меня, чтобы помнить, как выглядит настоящая расслабленность.

– То, что с тобой сейчас, – прямая противоположность расслабленности. Да ты настолько натянутый, что хоть приколачивай ноги и голову к доске и наяривай, будто на арфе. И знаешь что? Ты такой все время.

Двое мужчин лежали рядом в бассейне, устроенном так, что теплая прозрачная вода с одной стороны будто переливалась за край, в пропасть. Локти холодил полированный бетон, вода плескалась у плеч, за кромкой бассейна расстилался восстановленный дождевой лес, тянущийся до горизонта под эмалево-синим небом, пробитым раскаленным добела гвоздем солнца. За спиной высилось блюдце из стекла и камня – дом чиновника, управляющего территориями клана Бернал, стоящий среди ухоженных газонов и клумб с тропическими цветами. Через несколько часов Кэш и Фрэнки предстояло бродить среди гостей коктейльной вечеринки по широким террасам дома, произносить краткие речи о своей роли в Тихой войне, планах реконструкции и возможностях, которые откроются при освоении знаний дальних, использовании их инженерного и научного опыта, их искусства.

Кэш Бейкер был живым воплощением архетипа, образцовым военным героем. Он учил кадетов в Монтеррее, а в остальное время занимался пропагандой: речи на митингах, в школах и университетах, посещение исследовательских институтов, верфей, заводов и фабрик, поддерживающих и снабжающих эскадры Военно-воздушных сил на Юпитере и Сатурне, – а также знакомства с членами сильнейших кланов, доминирующих в политической и экономической жизни Великой Бразилии. В общем-то, неплохая жизнь. Учить кадетов – полезная и нужная работа, и Кэш старался изо всех сил. А пропаганда помогала ребятам на Юпитере и Сатурне, потому была важной и получалась на удивление легко. Кэш умел вытянуть на поверхность свой посконный и вальяжный техасский шарм, очаровать гостей и хозяев. Перед тем как начать хождение по вечеринкам и приемам, Кэш прошел месяц обучения трем вещам: речи на публике, навыки социальной трепотни ни о чем и этикет – от правил поедания устриц до правильного обращения к жене посла.

Такой жизни позавидовали бы многие. Лучшие дома и отели, всевозможная роскошь, встречи с самыми значительными и знаменитыми людьми. Кэш даже отправился в тур по Евросоюзу, побывал в Париже, Риме, Берлине, Москве…

Но пилот хотел вернуться к своей настоящей работе, к тому, чего добился тяжелым трудом, тренировками и данным богом талантом. Кэш хотел лишь одного: сесть за штурвал истребителя J-2. Для этого он родился, для этого был переделан, снабжен невральной системой, позволявшей напрямую общаться со стальной птицей, стать одним целым с нею. И хотя Кэш понимал, что назад дороги нет, он тосковал каждый день, отчаянно желая снова сесть в пилотское кресло.

Физически он оправился почти полностью, не считая некоторой ущербности правой стороны тела и легкой хромоты. Но голова работала не совсем хорошо. Мозг пробило насквозь. Сложные, хрупкие ткани, уничтоженные осколком, вырастили заново, но в памяти зияли дыры. Кэш не мог вспомнить абсолютно ничего о своем задании, едва не ставшем последним, и почти ничего об экспедиции на Сатурн.

Вопреки постоянным дозам психотропных, Кэш по-прежнему страдал от резких перепадов настроения. Вдруг посреди обыденных занятий – физических упражнений, лекции, чистки туфель – глаза затуманивались, и по щекам бежала влага, глупые беспомощные слезы. Кэш клал себе еду на званом вечере – и вдруг накатывало неистовое желание швырнуть тарелкой в ближайшего соседа или пырнуть его вилкой просто ради того, чтобы тот наконец заткнулся. А хуже всего было, когда мир вдруг становился плоским. Повсюду исчезали краски, смысл, желания, словно высосанные кем-то, оставившим лишь пустые и скверные имитации и людей, движущихся как роботы, мясных кукол, несущих чушь.

Кэша предупредили о внезапных переменах в душевном настрое. Эмоциональная лабильность – обычное явление среди перенесших тяжелую травму головы. Но ведь никто не предупредил о накатывающем ощущении жуткой нереальности, худшем, чем любая депрессия. Кэш терпел молча, в одиночестве, потому что такие ощущения – это, наверное же, признак безумия, мучение психов. Впадать в безумие нельзя. Тогда его уж точно не подпустят к истребителю и вообще к чему-либо летающему, даром что Кэш – военный герой. Потому он не рассказывал о приступах ежемесячно проверяющему психологу и ничего не сказал своему лучшему другу Луису Шуаресу, когда тот прилетел в короткий отпуск на Землю перед тем, как снова отправиться в систему Сатурна. Кэш старался изо всех сил скрывать приступы от начальства и товарищей по пропагандистским турам – подборке героев войны.

Теперешний партнер, Фрэнки Фуэнте, был жизнерадостный циник. Он говорил, что мир надо принимать таким, каков он есть, не обманываться, ничему не удивляться и не разочаровываться. Фрэнки был большой и добродушный, с черной кожей пыльного оттенка. Из сержанта он стал лейтенантом после случая, бросившего безвестного солдата под прожекторы массмедиа. Он прекрасно уживался с Кэшем последние три месяца. Оба пошли в ВВС, чтобы удрать из обнищавших донельзя родных городишек, Кэш – из восточного Техаса, Фрэнки – из сухих пустошей штата Пиауи, где плантации деревьев Лакнера высасывали из атмосферы избыток углекислого газа и стервятники летали на одном крыле, а другим обмахивались из-за адской жары.

Для Фрэнки пропагандисты сочинили историю о том, как он героически лишился рук, пытаясь обезвредить мину, заложенную саботажником-дальним под пассажирский модуль. Правду Фрэнки выдал спьяну еще в начале партнерства. Он закинулся тремя дозами вератрана, вышел на работу в ремонтный ангар «Гордости Геи» и случайно включил гидравлический пресс, отсекший руки выше локтя. Фрэнки вставили искусственные руки: поддельную, которая прикрывала левую руку и росла из подрезанного обрубка, и настоящую, которая навсегда заменила правую руку. Настоящую сделали из фуллереновых волокон с квазиживой кожей. Рука могла изгибаться по-змеиному, а когда ее отсоединяли, своевольничала, ползала, отталкиваясь пальцами, пряталась в темных углах и, если верить Фрэнки, доводила до экстаза его постельных подружек.

Сейчас его настоящая и фальшивая искусственные руки перекрестившись, опирались на мокрый бетон на краю бассейна, подбородок упирался в них, тело висело в теплой воде.

– И вот мы здесь, наслаждаемся видом, от которого кончил бы какой-нибудь мученик от экологии, лежим в бассейне настолько богатого и могущественного человека, что у него, прикинь, не один ребенок и даже не два, а целых четыре. И, клянусь, тебе никакого удовольствия от этого, потому что ты думаешь про свою речь. А ее ты, по моим скромным подсчетам, толкал уже не меньше полусотни раз.

– Кстати, я наблюдал за парящей птицей вон там, – заметил Кэш.

Большая птица вроде орла, четко видная на фоне голубого неба. Она медленно кружила в восходящем потоке. Как здорово было бы так же легко и беззаботно висеть над пропастью, ощущать горячее, мощно бьющееся сердце среди полых костей, широко раскинуть крылья, чувствовать воздух кончиками маховых перьев и различить вздрогнувшую мышь на расстоянии в километр!

Кэшу позволяли прокатиться на маленьких одноместных и двухместных винтовых самолетиках, используемых для обучения основам летного дела. Вот и предел небесных возможностей нынешнего Кэша. А ведь когда-то он летал, как тот орел…

Фрэнки глянул на Кэша и добродушно сказал:

– Да ты весь день не в настроении. И это твое «не в настроении» плавно переходит в дурное настроение перед речью. Капитан, я не против того, что ты никогда не расслабляешься, но рядом с тобой, ей-богу, сложно расслабиться.

– Лейтенант, я разрешаю вам расслабиться где-нибудь еще.

– Вы, летуны, всегда одинаковые, – пожаловался Фрэнки. – Вы целиком уходите в ближайшее задание и ни о чем больше не думаете. Ну, быть может, еще немного о следующем задании, но и все.

– Если хочешь выжить в бою, только так и надо.

– Да, но с тобой такое все время. Ты сейчас зациклился на своей речи, хотя это сущий пустяк. По тебе, оно не просто отговорить и забыть, а выложиться целиком и полностью, вытянуть до предела. И это постоянно так.

– Лучше так, чем запороть.

Фрэнки ухмыльнулся. Его широкий лоб и бритый череп усеивали капли пота.

– В этом, как говорится, и есть корень проблемы. Ты упорно не хочешь видеть и, сколько бы раз я тебе ни повторял, не хочешь верить в то, что уж это дело мы никак не запорем. Капитан, ты можешь выдать свою лучшую речь, и местных бездельников захлестнет праведная аура твоей мужественности. Все зааплодируют чудесной демонстрации выдержки и умения справляться со стрессом. Но ты можешь выдать и худшую речь всей своей карьеры, а бездельники все равно зааплодируют и будут тебя искренне жалеть, потому что тебя так сурово попортило на войне. Понимаешь? Наше гребаное дело в принципе не запарываемое.

Кэш понимал, что Фрэнки прав, – но не стараться изо всех сил было ему не по нутру.

EI потому этой ночью, одетый в выглаженную синюю униформу, в сверкающих черных сапогах до колена, с калейдоскопом незаслуженных наград на груди и фуражкой под правой рукой, Кэш прилежно общался с членами клана Бернал, промышленниками и их зловеще красивыми женами, горсткой высокопоставленных чиновников. Затем он выдал речь, расставляя акценты с идеальной точностью, подчеркивая все ключевые моменты. Он поведал о том, как его ранило при попытке сбить с курса запущенную диверсантами ледяную глыбу, летевшую прямо к базе на спутнике Сатурна. Затем Кэш описал, каким образом была быстро и решительно выиграна Тихая война, объяснил, как можно возместить затраты на войну в системах Юпитера и Сатурна эксплуатацией навыков, опыта и технологий дальних, и напомнил о том, что космическая индустрия очень важна и для безопасности Великой Бразилии, и для оздоровления планеты. Орбитальные зеркала сделали многое, чтобы смягчить последствия массового выброса тепла в земную атмосферу в двадцатом и двадцать первом веках. Уход промышленности с Земли, добыча полезных ископаемых на астероидах и лунах Юпитера и Сатурна, всестороннее использование целой сокровищницы новых технологий, развитых дальними, позволят сделать важный новый шаг по возвращению почвы, океанов и атмосферы Земли к их изначальной чистоте, превращению планеты в рай, каким она была до индустриальной эпохи. Кэш говорил, и в конце речи его голос воспарил как орел – именно так, как и учили капитана Бейкера.

– Парень, ну не понимаю, отчего ты так нервничаешь перед выступлением, – сказал ему Фрэнки потом. – Да ты же прирожденный оратор.

– По моему счету, это семь с половиной из десяти. Определенно, я могу и лучше.

На следующий день герои вылетели на конвертоплане в Каракас на большой торжественный прием. Тысяча высокопоставленных горожан развлекалась в зале, отделанном позолотой и мрамором, с таким высоким потолком, что, казалось, в зале сам по себе устанавливается особый микроклимат. Но в сборище ощущалось странное подспудное напряжение. Сновали туда и сюда военные и гражданские служащие, люди сбивались в группки, говорили вполголоса, а потом, на середине программы, хозяин вечеринки, Эуклидес Пейшоту, объявил: его срочно вызывают в Бразилиа, но он надеется, что гости смогут развлечься и в его отсутствие. Кэш и Фрэнки произнесли свои речи, но аплодисменты были жидкие, без всякого энтузиазма, и после речей вечеринка быстро угасла.

Фрэнки организовал встречу с парой девушек, сгорающих от желания испробовать мужество и праведность настоящих героев войны, а поутру Кэш проснулся со ртом, будто набитым ватой, и с гудящей от страха и похмелья головой. Сердце бешено колотилось, по бокам катился пот. Лежащая рядом стройная женщина вздохнула и глубже зарылась в шелковые простыни и подушки. Кэш приподнялся – и тут в комнату сквозь французское окно, открывавшееся на балкон соседнего люкса, заглянул Фрэнки и велел поскорее выбираться из кровати.

– Что происходит? – спросил Кэш.

Фрэнки явился полуголый, без руки, в белых трусах, казавшихся светящимся пятном на черной коже.

– Капитан, происходит история. Иди, посмотри сам.

С балкона открывался вид на прямоугольную сетку улиц, огромные жилые дома, башни ферм. Было зябко. Все казалось серым в неярком предутреннем свете. Там и сям поднимались столбы дыма, тоненько выли сирены. В глубоких тенях между жилыми многоэтажками и башнями шмыгали полицейские дроны, над крышами висели вертолеты.

– Это уличный бунт? – спросил Кэш.

Но Фрэнки уже зашел внутрь своего номера, раздвинув пузырящиеся на ветру белые шторы. Кэш последовал за ним. Фрэнки встал на колени у кровати и зашарил под ней в поисках настоящей искусственной руки. В углу комнаты светился дисплей с иконками новостных каналов. Кэш посмотрел с минуту, затем спросил:

– Она умерла?

Фрэнки встал, держа правую руку в ладони короткой и тощей левой.

– Так передают.

– Я с ней встречался в прошлом году, – невпопад сказал Кэш.

Фрэнк воткнул извивающуюся змею в обрубок, та отвердела, Фрэнки напряг кисть, пошевелил пальцами – и вот она, рука, на месте. Ежедневное чудо, рожденное благодаря технологии дальних.

– Я тоже встречался с ней, – заметил он. – Все мы, военные герои, рано или поздно встречаемся с ней. Но, думаю, благотворного влияния твоей мужественной ауры не хватило, чтобы спасти ее.

По всем новостям одно и то же: Элспет Пейшоту, президент Великой Бразилии, мертва. Она умерла во сне вчерашним вечером, новость не распространяли до тех пор, пока не информировали всех родственников. Элспет Пейшоту занимала пост больше шестидесяти лет. Ей исполнилось сто девяносто восемь лет.

Кэш подумал о вчерашнем приеме и Эуклидесе Пейшоту, о его поспешной речи и отбытии.

– Похоже, конец нашему туру, – заключил Кэш.

Партнеры понаблюдали за мозаикой говорящих голов и архивных клипов, показывающих Элспет Пейшоту в разном возрасте.

– Помнишь, как было, когда умер ее муж? – спросил Фрэнки.

– Я летал на его похоронах.

– Да ладно!

– Клянусь богом и Геей, так оно и было! Он же был главнокомандующим ВВС. Мы пролетели над собором в Бразилиа – эскадрилья J-Два в построении «погибший пилот»[3].

– Ты помнишь, как все замерло за неделю до похорон и на неделю после?

– Не помню. Я тогда был на Луне, – признался Кэш.

– Сейчас будет в десять раз хуже, – предсказал Фрэнки. Затем он пошел в ванную, вернулся, прижав к груди пакет с полотенцами и кучей маленьких бутылочек с шампунями и лосьонами, запихнул все это в вещевой мешок и полез копаться в ящиках шкафа, швыряя найденное на кровать. Кэш спросил, что он делает. Фрэнки ответил, что другого шанса побыть военным героем может и не представиться, потому надо брать от жизни все возможное прямо сейчас.

– Несомненно, это наше турне они закроют, – предположил Кэш. – Но, когда все уляжется, организуют новое.

– Капитан, тебе нужно смотреть на вещи шире, избавиться от пилотской привычки глядеть в узкое окошко. Подумай хорошенько над тем, что значит смерть президента. Клан Пейшоту – главные сторонники возвращения в космос, колонизации Луны, продвижения на другие планеты. Пейшоту хотели помириться с дальними, а когда не получилось, начали воевать. Конечно, вовлечены и другие кланы. Это они притянули к нам европейцев.

Фрэнки деловито сложил простыню в плотный квадратик.

– А наш президент, да препроводят ее душу к заслуженному отдыху на небесах бог и Гея, – Пейшоту. Она сидела на троне шестьдесят лет. Теперь все крупнейшие семейства кинутся в драку за место. Буча начнется немалая. Все изменится. А пока продолжится замес, никому не будет дела до военных героев. Капитан, мы безработные. Кажется, я недавно уверял тебя, что запороть наше дело невозможно. Да, мы сами не могли. Но другие прекрасно справились. Как тебе картина?

– Думаю, в реальности она не настолько черная, как ты изобразил, – заметил Кэш.

– Я про ту, что висит над кроватью. Думаю, будет здорово смотреться на стенке в мамином доме. Иди сюда, придержи, – попросил Фрэнки и вытащил складной нож из кармана вещмешка. – Я сейчас вырежу ее из рамы.

2

Когда известие о смерти президента Великой Бразилии разлетелось по сети альянса, Лок Ифрахим был на своей станции металлолома, на орбите вокруг Дионы. Новость шокирующая – но вполне ожидаемая. Без малого две сотни лет за плечами, слабость и немощь. Вдобавок к тому президент так и не оправилась после смерти супруга. Однако она держала власть в руках, и после ее смерти образовался вакуум. Все великие семейства будут отчаянно маневрировать, чтобы посадить на трон своего ставленника как можно скорее после похорон. Лок принялся высчитывать, что смерть президента принесет альянсу – и лично ему, Локу Ифрахиму.

В последующие дни пришли известия о бунтах в крупных городах, новых стычках с дикими поселенцами на границах с ничейной землей, вспышки националистической активности, в особенности на землях, входивших в Соединенные Штаты Америки, где движение за независимость, называющее себя «Всадники свободы», требовало немедленного отделения от Великой Бразилии. Но это не слишком значительные проблемы. Правительство не выказывало слабости. Арман Набуко, вице-президент, долгое время бывший «серым кардиналом» власти, выстроивший свою личную службу безопасности, Центр теоретической разработки стратегий – ЦТРС, и контролировавший несколько подразделений правительства, не подчинявшихся никаким надзорным комитетам сената, занял президентское кресло в ожидании выборов.

Арман Набуко дал понять, что поддерживает оккупацию окраин Солнечной системы. Но спустя шесть дней после государственных похорон, когда Великая Бразилия и подвластные ей луны Юпитера и Сатурна предписанным образом блюли траур, два корабля покинули земную орбиту и направились к Сатурну. Было объявлено, что генерал Арвам Пейшоту повышен в должности и отправляется на Землю, а военная администрация Великой Бразилии, распоряжавшаяся всеми делами колоний, теперь заменится на гражданскую под управлением Эуклидеса Пейшоту.

Сразу после объявления о замене генерал и все его старшие офицеры отошли от дел и покинули все комитеты и комиссии. По официальной версии, генеральский штаб готовился к передаче власти. Но ходили упорные слухи о том, что власть перехватили люди Центра теоретической разработки стратегий, оставившие офицеров под домашним арестом. Те не могли сопротивляться – в Великой Бразилии их семьи стали заложниками.

Должно быть, подготовка к быстрому, бескровному и эффективному обезглавливанию военной администрации велась задолго до смерти президента. Многие верили в то, что президента убили после того, как хорошо продумали и тщательно подготовили план захвата власти. Лок в это не верил. Арман Набуко уже обладал фактической властью и свободно действовал, оставаясь в тени любимого всеми президента, которую полностью контролировал. Вряд ли он ответственен за ее смерть. Но он наверняка очень хорошо подготовился к тому, чтобы после смерти Элспет Пейшоту нейтрализовать потенциальных соперников и возмутителей спокойствия и гарантировать себе сохранение власти. Несомненно, в списке соперников генерал значился на самом верху. Арвам Пейшоту набрал большой политический вес как победитель в Тихой войне и, по сути, объявил себя неподвластным никому, когда вопреки недвусмысленному запрету сената и военного командования отправил на Уран корабль для поиска и уничтожения бунтовщиков. Экспедиция расправилась с четырьмя кораблями и несколькими поселениями и загнала горстку уцелевших, теперь уже беспомощных бунтовщиков далеко на край системы.

Конечно, дело могло бы обернуться иначе, если бы экспедиция не удалась. Но генерал еще раз продемонстрировал, насколько он умелый командир – и насколько хочет самостоятельности. Арвама Пейшоту обрек на опалу его же успех. Арман Набуко подрезал генеральские крылья. Теперь Лок и весь оккупационный корпус думали о своем будущем после прихода Эуклидеса Пейшоту. Само собой, все ожидали чисток, удаления тех, кто сохранит верность генералу. Но кто знает, насколько глубокими и тщательными будут чистки? Что ожидает тех, кого сочтут недостойными доверия?

Лок радовался тому, что генерал забыл о награде за поимку дочери Авернус. Как здорово, что все окончилось скверно и пришлось вернуться к унизительной работе. А еще лучше, что Лок догадался обратиться к Эуклидесу еще тогда, когда генерал впервые оскорбил и унизил своего дипломата. Лок передавал полезные сплетни и данные и оказал несколько мелких услуг.

В общем и целом Лок верил, что сможет извлечь немалую выгоду из президентской смерти. Как и все остальные, он подписал декларацию верности избранному президенту, кем бы он ни был, и лично Эуклидесу Пейшоту. Оставалось лишь надеяться, что Лок Ифрахим не попал в прицел ЦТРС. Он разослал своим контактам среди дальних приказ не высовываться до тех пор, пока не уляжется суматоха, и решил сам залечь на дно и пока не являться в Париж. Главное – держаться тихо и быть начеку.

Но вдруг за неделю до прибытия кораблей Лока вызвал Арвам Пейшоту.

Лок заметался. Проигнорировать? Пойти? Наверное, лучше пойти. По крайней мере, можно посмотреть самому, в каком состоянии генерал, узнать что-нибудь полезное. Тем не менее по пути к поселению-саду, бывшему когда-то домом клана Джонс-Трукс-Бакалейникофф, а теперь ставшему тюрьмой во всем, кроме названия, Лок трясся от ледяного страха – будто ступал в логово монстра, могущего проглотить целиком и выплюнуть лишь кости.

Лок прибыл в особняк посреди сада точно к назначенному времени, но еще час прождал в приемной. Вокруг сновали офицеры и чиновники. Наконец явилась капитан ЦТРС, суровая девушка в плотно подогнанной серой форме, в черных сапогах до колена, отполированных до зеркального блеска, и сообщила, что проводит к генералу. Лок не посмел задавать вопросы и послушно отправился за девушкой наружу, в лабиринт рощ, газонов и садов. Капитан неловко подтягивалась на перильных линях, выдавая неприспособленность к малой гравитации, Лок, уже местный и привычный, без усилий семенил рядом. Дурные предчувствия лежали внутри холодным свинцовым комом.

Генерал находился на окраине леса, опоясывающего поселение, в сопровождении нескольких офицеров ВВС и сына Шри Хон-Оуэн, Берри. Лок узнал одну из офицеров, капитана Невес, помогшую схватить дочь Авернус, Невес повысили в должности и назначили в генеральский штаб. Неподалеку среди высокой травы в тени огромных каштанов паслось небольшое стадо карликового скота – животные величиной с собаку, с мохнатой рыжей шерстью, с рогами, загнутыми под прямым углом.

Арвам был в хорошем настроении. Он сказал Локу, что тот опоздал и почти пропустил самое веселье, и велел принести ружье. Офицер поднес древний капсюльный мушкет с длинным прикладом и узорами на ложе. Генерал опустился на колено и показал, как причудливо и странно заряжается мушкет: надо сперва дунуть в ствол, чтобы увлажнить его, затем высыпать внутрь порох, утрамбовать его шомполом, затем пропихнуть кусок тряпки и круглую свинцовую пулю, снова забить шомполом, потом, наконец, взвести курок и поместить капсюль в патрубок. Генерал попросил мальчика выбрать мишень. Берри хорошо подыграл моменту, переводил палец с одного животного на другое, наконец указал на корову с дальней стороны маленького стада. С тех пор как Лок видел Берри в последний раз, мальчик вырос по меньшей мере на десять сантиметров и набрал двадцать килограммов, но остался таким же постоянно надутым, обиженным и по-хулигански мелко и зловредно хитрым.

Генерал приставил ладонь ко лбу козырьком, рассмотрел животное.

– Ты выбрал потому, что оно лучшее, – или потому, что оно дальше всех? – спросил он.

– Я знаю, что вы сможете, – ответил Берри.

Генерал и мальчишка улыбнулись друг другу. Генерал был рад шансу показать свое умение, мальчишка пылал охотничьим азартом. Оба были одеты в одинаковые небесно-голубые комбинезоны.

Генерал вручил мушкет Берри, обстоятельно отхлебнул из фляжки, вытер ладонью рот, закрыл фляжку и пристегнул к поясу, взял мушкет и уперся в ствол дерева. Затем генерал глянул на Лока и объяснил, что при низкой гравитации отдача – серьезная проблема. Отдача может опрокинуть на спину либо вообще отшвырнуть. Так или иначе, промах обеспечен.

– А это же никуда не годится, правильно? – заметил генерал. – Кто знает, в кого можно угодить.

Он прижал приклад к плечу, неторопливо прицелился. Берри стоял рядом, закусив нижнюю губу. Его глаза сияли. Он глядел с мрачной сосредоточенностью на маленькую косматую корову, равнодушно набивающую рот травой, аккуратно высвеченную лучом света, что пробивался сквозь крону. Выстрел показался абсурдно громким. С деревьев вокруг вспорхнули птицы, стадо с удивительной грацией помчалось прочь, в глубь леса. Но корова, на которую указал Берри, осталась лежать в траве.

Берри хрипло хохотнул – будто залаял, захлопал в ладоши.

– Ты убил ее!

– Пойдем посмотрим, – предложил генерал.

Он передал ружье офицеру, и все пошли за Арвамом по высокой траве, переваливаясь с носка на пятку, а Берри скакал впереди, бегал вокруг коровы, осмелился коснуться ее бока – и отпрыгнул, когда та вздрогнула и испустила глубокий вздох.

– Она еще живая!

– Нет, она мертва, – возразил генерал. – Просто она еще не знает об этом. Немного похоже на дальних. Правда, сеньор Ифрахим?

– В самом деле, сэр.

Генерал встал над животным. Влажный карий глаз коровы, полускрытый рыжими ресницами, повернулся в глазнице – посмотреть на пришедшего человека. Арвам расстегнул ножны, вытащил нож с костяной рукояткой и крючковатым лезвием, поцеловал лезвие, схватил рог, завернул голову вверх и взрезал натянувшуюся кожу на горле. Из раны хлынула кровь, густокрасный ручей побежал по вытоптанной траве, запятнал комбинезон Берри, опустившегося на колени перед умирающим зверем. А мальчик нагнулся и посмотрел корове в глаза, будто хотел различить в них, мутных и бессмысленных, проблески крошечного разума и заметить, когда он покинет тело. Генерал окунул указательный палец в собирающейся луже, схватил мальчика за руку, подтянул в себе, провел кровавую линию ото лба до кончика носа и сказал, что в следующий раз честь убийства отдаст Берри. В золотистом луче света мальчик и взрослый казались героями легенды из далекого прошлого.

Лок подумал о том, ради кого генерал затеял этот спектакль. Ради мальчика? Или ради него, Лока Ифрахима? Берри испустил очередной хриплый, лающий смешок, вырвался и кинулся в лес, за коровами, рассыпавшимися среди деревьев. Радостные вопли мальчишки отражались эхом от панелей купола, косо поднимающегося над кронами.

Капитан Невес решительно направилась вслед за Берри. А генерал поведал Локу, что хотел бы полностью выбить стадо до того, как покинет Диону.

– Конечно, лишить Эуклидеса сочных бифштексов – невеликое удовольствие, но, признаюсь, оно мне по душе. Мистер Ифрахим, мы провели тут отличную работу и могли бы сделать намного больше, если бы не досадные обстоятельства.

– Сэр, несомненно, вы правы.

– Что думаете про Берри?

Взгляд разных генеральских глаз – один темно-карий, другой бледно-голубой – выводил из равновесия. От генерала несло бренди.

– Мальчик растет, – заметил Лок.

– У него было трудное детство. Профессор-доктор, может быть, и гений, но материнских чувств у нее как у скорпиона. Я сделал что мог, но у меня осталось немного времени. Я не смогу защитить Берри от Эуклидеса, если тот решит использовать мальчика для давления на профессора-доктора.

Локу захотелось указать генералу, что он сам держит мальчика в поселении-саду именно с этой целью.

– Мистер Ифрахим, я хочу попросить о последнем одолжении, – сказал генерал. – Отвезите Берри к его матери. Как, сможете?

– Я всегда к услугам альянса, – ответил дипломат, отчаянно пытаясь не обращать внимания на задумчивый взгляд офицера ЦТРС, сохранять вежливое безучастное спокойствие, не выказать гнева.

Боже мой, как же генерал его подставил! Черт возьми, есть занятия и получше того, чтобы присматривать за психованным отродьем генетической ведьмы. А теперь генерал еще и показал всем, что у него особые отношения с неким Локом Ифрахимом. Но отказаться нельзя. Арвам Пейшоту пока еще – сила. Он может с легкостью растереть в пыль.

– Капитан Невес сопроводит вас, – продолжил генерал. – Она опекала Берри. И показала себя исключительно способной. Надеюсь, у вас нет возражений.

– Конечно, нет, – заверил Лок, хотя возражения у него были.

Причем много. Но они не касались капитана Невес. Локу девушка нравилась. Он не испытал ни капли ревности, когда ее перевели в генеральский штаб. Теперь ясно: генерал в обычной хитрой манере пытается свести старые счеты. Демонстрирует доверие к Локу, привязывает к Хон-Оуэн…

– Профессор-доктор на Мимасе со своей, хм, бригадой, обследует очередной странный сад. Я уверен, что она с радостью воссоединится с сыном. Для меня будет большим облегчением узнать, что он в надежных руках. Мистер Ифрахим, я хотел бы пригласить вас на обед, но, боюсь, вам лучше вылететь как можно раньше. До свидания. И кстати – удачи!

– Смотри и учись, – спустя шесть дней после вылета с Дионы сказал капитану Невес Лок Ифрахим. – Вот что получается, когда дальним позволяют сохранить их так называемую демократию.

Они стояли перед большой панелью из прозрачного пластика, привинченной к внешней раме Каукус Хауз, в Камелоте, на Мимасе. Каукус Хауз был одним из самых больших строений Камелота и представлял собой открытую сферу с шестью этажами платформ и крошечных комнат, висящую среди ветвей огромного баньяна и пронизанную ими. Перед войной здание было местом, где горожане собирались и улаживали политические дела. Теперь оно стало административным центром переходного правительства. Оккупационные власти окружили сферу пластиковой оболочкой, уничтожили листву, жилые дома, мастерские и магазины вокруг, уложили фуллереновую сетку на землю между многочисленными стволами баньяна и создали вокруг дерева пустое кольцо в сотню метров шириной.

На восточном конце этой площади на тянущихся этажами ветвях столпились дальние. Там были растяжки с лозунгами, на воздух проецировалось множество изображений и видеороликов, описывающих недавние оскорбления так называемой демократии. Изображения скакали, представлялись вереницей бессвязных, но, должно быть, много значащих образов. Кто-то орал в мегафон, остальные грохотали, вопили и лязгали. Внизу, на площади, несколько протестующих сковали себя кандалами в живое кольцо вокруг баньянового ствола. Отряд военной полиции в белых шлемах и комбинезонах уже суетился вокруг, разрезая цепи сварочными пистолетами и уволакивая бунтовщиков прочь.

Пока Лок и капитан Невес наблюдали за этим цирком, что-то размером с птицу пролетело над площадью и воткнулось в пластик справа от пары. Лок, не сразу понявший, что это, вздрогнул и шарахнулся. Капитан Невес не повела и глазом, пристально и сосредоточенно рассматривала объект. Тот вдруг заорал, принялся выкрикивать что-то про мир и любовь с такой силой, что задрожали огромные пластиковые панели. Затем, словно ястреб на воробья, спикировал дрон, содрал говорящую машину с пластика и нырнул вниз, к своему оператору на площади. Там полиция уже отделила последних скованных и повела к роллигону. Разномастная толпа на деревьях вопила и хлопала в ладоши.

– Охранник сказал мне, что подобное дерьмо здесь расхлебывают каждый день, – сообщила капитан Невес.

Ради встречи с военным губернатором города она надела парадную синюю униформу и стояла по стойке смирно с фуражкой под левой рукой – свежеподстриженная, суровая, на кофейного цвета лице решимость и отвага, будто капитан позировала для плаката, агитирующего записываться добровольцами.

– Не понимаю, отчего их всех не запихнут в тюрьму.

– То, что в Париже – нарушение закона, здесь – законный протест. Одобренный мэрией и хитроумным полковником Маларте.

– Но это же неуважение! – возразила Невес. – А ничего не делать – значит показывать слабость.

– А что бы ты сделала, будь ты командиром?

– Показала бы, что не уважаю их.

– Ну да, это бы точно до них дошло. А заодно и создало бы мучеников. А мученики – очень эффективный инструмент для создания возмущений вроде этого.

– Когда кто-нибудь в отделении нарушает устав или что-нибудь запорет, все молчат, – сказала капитан. – Так и должно быть, если хочешь, чтобы люди держались друг за друга. Но тогда наказывают всех в отделении. Так должно быть и здесь. Сделайте мучениками всех. Могу спорить, их храбрости хватит ненадолго. Раз, другой – и они сами начнут давить своих же.

– Да уж, если кто и может посадить в тюрьму целый город, так это ты, – заключил Лок.

Капитан Беттани Невес была на несколько лет младше Лока. Ее отец и мать работали в АР-корпусе. Девочка вела суровую бродячую жизнь вместе с родителями, старавшимися возродить участки огромной выжженной пустыни, в которую превратилась центральная часть бывших Соединенных Штатов. Беттани не верила, что можно исцелить мир, разбирая руины старых городов и предместий, очищая озера и реки, тщательно восстанавливая почву, высаживая ивы и поглощающую загрязнения траву. Девочка хотела убежать от всего этого, потому отправилась служить в ВВС и сделала карьеру. Беттани не обладала особенным умом или талантом, понятия не имела об интригах и политике, но была упорной, добросовестной и старательной ученицей. Локу льстил ее неподдельный интерес, ее внимание. Дипломат восхищался тем, как она сносила угрюмость и капризы, злобу и дикие взрывы ярости Берри. На первом совместном завтраке мальчишка выплеснул в дипломата колбу гранатового сока. Одним быстрым движением Невес выхватила колбу и сильно шлепнула мальчишку, а когда он кинулся на нее с кулаками, придавила к полу, сняла ремень и безжалостно выпорола. Позднее она рассказала Локу, что в юности частенько оставалась приглядывать за младшими детьми и поняла, что лучшее поведение – это быстрая реакция на проступки и безжалостная дисциплина.

Главное – оставлять не синяки, а лишь припухлости, которые исчезнут за пару дней. Синяки сохраняются гораздо дольше.

Капитан рассказывала про свое детство, Лок отвечал заботливо приукрашенными историями о своих приключениях на окраинах Солнечной системы. Лок и Беттани застряли в Камелоте почти на неделю в ожидании разрешения отвезти Берри к матери. Безделье и взаимный интерес скоро привели к логичному завершению.

Лок всегда думал о своей новой подружке как о капитане Невес, а не как о Беттани или Бет, а она звала его «мистер Ифрахим» даже в самые интимные моменты. Их занятия любовью были серией переговоров и взаимных уступок. Капитан предпочитала доминировать, Лок любил ей подыгрывать, изображая беспомощного, и она изобретательно, изощренно, но не слишком жестоко давила, угнетала, мучила. А он безоглядно, нежно отдавался ее власти, безоговорочно капитулировал, освобождался от жуткой тяжести каждого дня, от необходимости постоянно казаться спокойным, равнодушным, осторожным и обходительным, ничего не отрицающим и не подтверждающим. Наверное, их интрижка была очевидной всем вокруг, но Лок вдруг обнаружил, что ему искренне наплевать. Впервые в жизни ему стало безразлично мнение чужих людей. И вот теперь Лок смотрел на профиль Невес, резко очерченный светом люстр, и думал, что это, наверное, и есть любовь.

Лок и Невес ожидали встречи с полковником Фаустино Маларте, военным комендантом Мимаса. На выход из города требовалось полковничье разрешение. Но полковник не захотел лично встретить гостей, а затем умчался в Париж, чтобы присутствовать на встрече Эуклидеса Пейшоту – и, несомненно, чтобы пообщаться с новой администрацией, проверить, можно ли позволить Берри вернуться к матери.

Наконец полковничий секретарь явился за Локом и Невес и препроводил их за высокие двустворчатые двери в офис размером в ангар. По багрово-красному квазиживому дерну пола были разбросаны тусклые лампы. Они реагировали на шаги, свет бежал от ног серебристой волной, будто зыбь по пруду, отражался от стен, складывался в серебристую филигрань. Стены были покрашены в зеленый цвет и увешаны картинами, экзотическими масками, деревянными и полимерными скульптурами, похожими на сплетение грудей или фаллосов или на гнезда инопланетных существ, свисающих с потолка.

Несомненно, все – трофеи грабежа. В дальнем конце комнаты располагалось нечто, очень напоминающее камин с горящими в нем дровами, невероятными здесь настоящими деревянными поленьями. Огонь озарял половину зала теплым мягким светом. С одной стороны от камина – стол размером с автомобиль. С другой – Т-образная подставка с нагрудной пластиной скафандра.

Полковник Фаустино Маларте изучал – или делал вид, что изучает, – эту нагрудную пластину и не сразу повернулся к вошедшим. Полковник был темнокожим, с кудрявой черной шевелюрой до плеч, с влажными глазами, тесно посаженными над носом, когда-то сломанным и слегка кренящимся влево. Небесно-голубая униформа сделана из паучьего шелка и безукоризненно выглажена, на плечах – галуны, на груди – пять рядов орденских планок. Полковник был отпрыском клана Пессанья, одна восьмая чистой крови, политический выдвиженец, избежавший чистки, потому что никогда не был особенно близок к генералу. Лок автоматически возненавидел его, как ненавидел всякого, получившего власть и могущество по праву рождения, а не талантом и тяжелой работой.

– Сеньор Ифрахим, я слыхал о ваших обширных познаниях в культуре дальних, – сказал полковник. – Возможно, вы узнаете вот это.

Он щелкнул пальцами, включился прожектор, высветивший тонким лучом рисунок, небрежно набросанный на выпуклой пластине: скопление кристаллических скал, напоминающих человеческие головы, причем разные и непохожие друг на друга. Скалы уходили вдаль, затуманивались, истончались и пропадали в бесконечности.

Лок узнал сразу, но подавил волнение. Мастерски изобразив скуку, он окинул рисунок равнодушным взглядом и произнес:

– Выглядит как одно из «Семи превращений кольцевой системы» Мунка. Оно настоящее или его сделали для вас?

Пока Маларте мучил Лока ожиданием, тот связался со старыми приятелями в Камелоте и собрал кое-какую информацию. Среди прочего он выяснил, что у полковника любовница из дальних, причем художница, обучавшаяся в мастерской самого Мунка.

– Это не подделка, – сурово поведал полковник и хмуро глянул на Лока. – Если бы вы внимательно изучили детали, то убедились бы в моей правоте. Это последняя картина серии, номер седьмой. Говорят, что здесь изображены все люди Камелота на то время, когда Мунк писал картину. Чтобы оценить картину в полной мере, нужен микроскоп.

– Я с превеликим сожалением признаюсь в том, что меня, увы, учили лишь сугубо практическим вещам, – сообщил дипломат. – Я могу оценить размер труда, пошедшего на создание этой картины, но восприятие искусства не относится к числу моих сильных сторон.

– Если хотите найти общий язык с местными мутантами, научитесь его воспринимать. Иначе никак, – сказал полковник. – Они очень ценят и любят подлинность, внутреннюю ценность, профессионализм и оригинальное художественное видение. Перед войной Камелот был знаменит скафандрами, а Мунк считался лучшим из художников, украшавших нагрудные пластины. Если бы я не был так занят сегодня, то с удовольствием посвятил бы вас в нюансы его работы.

– Возможно, в другой раз, – предположил Лок.

Его забавляли наивные попытки Маларте выказать превосходство и пошлая театральность выходки с прожектором. Маларте полностью соответствовал слухам о нем: хвастливый надутый пузырь тщеславия, так и ожидающий горячей иглы. Что касается его любимой добычи, так она была тривиальной и сентиментальной, будто почтовая открытка. Однако полковничьи пристрастия и вкусы могут оказаться полезными…

Маларте подвел Невес и Лока к диванам, стоящим по обе стороны парящей над квазиживой травой пластины толстого прозрачного пластика. Казалось, ее ничто не поддерживает. Полковник объяснил, что пластина содержит железо и поддерживается сверхпроводящими магнитами. Все уселись, секретарь принес чашечки с пенистым горьким какао.

Лок упомянул про манифестантов снаружи и заметил, что подобная активность кажется ему очень интересной.

– Протесты бывают шумными, но они по большей части безвредны, – сообщил полковник. – Мутанты сбрасывают напряжение, мы наблюдаем за потенциальными смутьянами. Польза всем.

– На зависть мудрая и просвещенная политика, – заметил Лок. – Интересно, ее одобряет Эуклидес Пейшоту? Я слышал, что он не упускает возможности продемонстрировать, что лучше генерала управляет дальними. И любит щелкать кнутом.

– Вы уже признались в том, что не очень сведущи в нюансах искусства. Возможно, вы не слишком сведущи и в искусстве власти.

Лукавая улыбка полковника была сама по себе произведением искусства.

– Моя работа дипломата позволила мне посетить почти каждый город на лунах Юпитера и Сатурна, – заметил Лок. – Полагаю, это позволило мне хоть в какой-то мере оценить нюансы образа мыслей дальних.

Капитан Невес сидела, выпрямленная, напряженная, на другом краю дивана и жадно впитывала разговор.

– Это было перед войной, – сказал Маларте.

– В которой я имел честь в некотором роде участвовать.

Полковник Маларте прибыл в систему Сатурна спустя полгода после окончания Тихой войны, назначенный на видную должность благодаря родословной.

– Думаю, вы сейчас едва ли узнаете и города, и людей, – заметил полковник. – Теперь мы продемонстрировали мутантам, что так называемое превосходство дальних – пустой звук. Теперь им, так сказать, показали, где их место.

– Да, их митинги и демонстрации выглядят не более чем забавным безобидным цирком, – сказал Лок. – Но дальним их дело кажется абсолютно серьезным и жизненно важным. Полковник, они не просто сбрасывают напряжение. Они демонстрируют политическую позицию, причем за ваш счет.

– Мистер Ифрахим, будьте уверены: я знаю, как совладать с настоящими бунтовщиками. И будьте уверены, они тоже знают это, – процедил полковник.

– Полковник, прошу вас, не обижайтесь, я всего лишь высказываю частное мнение, основанное на моем опыте общения с дальними.

Повисла тишина. Капитан Невес робко улыбнулась и отпила крошечный глоток какао.

– Мистер Ифрахим, я бы с удовольствием обсудил с вами нюансы колониальной политики, но у меня мало времени. Давайте о делах. Вы хотите посетить кратер Хершеля?

– Мы с коллегой сопровождаем сына профессора-доктора Шри Хон-Оуэн. Возвращаем его к матери. Это простое задание, занявшее, к моему удивлению, много времени.

– Я в ответе не только за этот город, но и за все остальное на Мимасе, – сообщил полковник. – Потому передо мной – большая и трудная работа. Иногда случаются накладки, промахи. Сообщение с профессором Хон-Оуэн и ее командой в лучшем случае эпизодическое. Похоже, профессор считает, что обязанность регулярно докладывать о своих делах ее не касается. Контактов она не желает поддерживать. Но я с радостью сообщаю о том, что нам все-таки удалось организовать вашу поездку в кратер Хершеля и обратно. Кстати, вы уже решили, когда возвращаетесь? Ваши планы мне пока не очень ясны.

– Я вернусь, как только исполню свои обязательства по отношению к профессору-доктору, – сообщил Лок. – Что касается времени возвращения, то, как вы заметили сами, профессор-доктор не слишком предсказуема.

– Когда вернетесь, мы поговорим снова. Расскажете мне о своих приключениях.

Конечно, Лок не собирался давать полковнику информацию, которую тот мог бы передать вышестоящим и использовать к своей выгоде.

– Разумеется, – заверил Лок. – Но я должен предупредить сразу: крайне маловероятно, что я пойму хотя бы малую толику работы профессора-доктора. Да, она безответственна и высокомерна и без конца создает проблемы для вышестоящих. Но при всем этом она – гений.

Потом пара вышла наружу по подвесному мостику, отданному в исключительное пользование оккупантам, и Лок поведал Невес, что полковник – до отчаяния знакомая смесь самоуверенности и лютой глупости.

– Типичный представитель олигархии старой закалки, – добавил Лок. – Его предки создали репутации грабежом и пиратством. Он хочет того же самого. По данным моих контактов, он контрабандой переправляет местное искусство на Землю. Конечно, каждый из старших офицеров посылает домой пару сувениров, но полковник отправляет целые контейнеры ворованного. Он берет все, что ему понравится, а если хозяева протестуют, сажает их в тюрьму. Вкратце, он рассматривает Мимас как удельную вотчину и потому хочет узнать от меня о саде, который исследует Хон-Оуэн. Полковника удивляет то, что профессор сидит там столько времени. Маларте хочет знать о ее находках и о том, как получить с них прибыль. Наверное, он считает, что возвращение Берри матери – лишь предлог, а я хочу заключить с профессором тайную сделку. Потому полковник устроил нам спектакль. Мол, смотрите, я знаю, что вы там обтяпываете свои неприглядные делишки, и советую взять в долю.

– Если она держит работу в секрете, наверное, она и вправду отыскала что-то ценное, – подумала вслух капитан Невес.

– Для нее – несомненно. Профессор любит загадки и вообще все, что может рассказать ей про Авернус. Но очень сомневаюсь, что ее исследования принесут что-либо сиюминутно коммерчески ценное.

Они вышли на платформу в месте пересечения двух подвесных дорожек. Лок хватал ртом воздух, сердце бешено колотилось. Он предложил остановиться и передохнуть. Он провел слишком много времени при нулевой гравитации и прогуливал занятия на центрифуге в спортзале. Лок подумал, что с таким обессилевшим телом вряд ли сможет ходить по Земле на своих двоих.

Платформа висела между тремя высокими соснами. Верхушки деревьев вокруг сияли в ярком свете огромных люстр, свисающих из центра купола. Кластер куполов, образующих Камелот, от края до края заполнял лес модифицированных баньянов вперемежку с соснами и гигантскими секвойями. По рядам толстых сучьев были проложены улицы, дома и мастерские связывала густая сеть мостков, канатных дорог и веревок. Постройки лепились спиралями к стволам или свисали с ветвей, будто диковинные фрукты. Чудесный лесной город при низкой гравитации – зеленый, тихий, первобытный.

– Оставленные Авернус сады – это эксперименты. Игрушки, – заметил Лок. – Нет смысла грабить их ради пары тривиальных модификаций и новшеств. Это как разбить яйцо Фаберже ради продажи нескольких камешков с него. Не то чтобы Хон-Оуэн была против разбивания шедевров ради вытаскивания пары безделушек. Этим она и оправдывает свое хобби, за счет этого и выживает и делается полезной всякому начальству. Но работает она не ради того.

– Но если ты скажешь полковнику, чем она занимается, разве не станешь полезным для него? – спросила Невес.

– А какой мне с того прок? Люди вроде Фаустино Маларте не заработали свою власть и потому отправляют ее запугиванием и унижением. Они не представляют, как мыслят другие. Маларте и иже с ним совершенно не понимают дальних и обречены рано или поздно допустить чудовищный промах, который поставит под угрозу все, чего мы добились здесь. Думаю, тебе стоит остаться в городе на то время, пока я завезу Берри к матери. Стоило бы выяснить, как Маларте отправляет добычу на Землю.

– Сэр, вы планируете стереть его в порошок?

– Разумеется, нет! Для меня открыто выступать против него – самоубийство. Он – хозяин целой луны и к тому же принадлежит к верхнему ряду семейства Пессанья. Нет, капитан, я хочу всего лишь информации. Этого-то люди вроде полковника и не понимают. Им невдомек, насколько важна информация.

Кабина модуля – фуллереновая сфера, закрепленная на двигательной платформе, клаустрофобически тесная клетка без места для сидений или кушеток. Лок встал рядом с пилотом, Берри втиснулся за ним, все трое упакованные в скафандры с прикрученными шлемами и перевязанные страховочными ремнями. Хлипкое суденышко взмыло над Мимасом, описало над ним полкруга и отключило двигатель, выйдя на нужную траекторию.

Маленькая луна – шар из грязного льда около четырехсот километров диаметром, промерзший до самого силикатного ядра вскоре после образования. Древнюю, никогда не знавшую тектонических движений поверхность хаотично издырявили, переворотили кратеры всевозможных размеров – словно внезапно окаменело кипящее море. Лок выглянул в щелевидное окно. Казалось, модуль падает с огромного обрыва, сложенного бледными скалами, испещренными случайной мешаниной черных полумесяцев, расколов и пробоин: косых теней от глыб и булыжников, от кратерных стен. Тени, будто звери в засаде, таились и за кратером, и внутри.

Лок приклеил себе пластырь с дозой местного «умного» наркотика, пандорфа, перед тем как напялить скафандр. Наркотик посоветовал Йота Макдональд. Наркотик был чище и эффективнее любого армейского средства, которым пользовались в старые добрые дни перед войной для организации мозговых штурмов при разработке политических и экономических сценариев для правительственных комиссий. Вещество обострило восприятие, ускорило мысли, позволило видеть с кристальной нечеловеческой ясностью – важная способность, которая поможет совладать со Шри Хон-Оуэн. У наркотика был также и полезный побочный эффект: он заменял обычный страх перед путешествием в крошечной скорлупке среди смертоносной пустоты спокойным отстраненным интересом к проплывающим за окном пейзажам.

За изгибом горизонта встали ряды горных хребтов – край кратера Хершеля, окаймленного чередой концентрических горных цепей. Кратер насчитывал сто тридцать километров в диаметре – треть размера всего Мимаса – и произошел от столкновения, едва не уничтожившего маленькую луну. Модуль пролетел мимо изломанных террас, ступенями поднимающихся от изъязвленного кратерного дна. Спустя тридцать километров показался пик в центре кратера. Глухо забурчали маневровые движки, отключились, модуль развернулся двигателем вниз, тот глухо и мощно бухнул, погасив остатки скорости, и Лок снова увидел пейзаж – модуль плыл боком мимо западных склонов центрального пика, усыпанных глыбами полей, чернильных каньонных зигзагов и разломов, плыл к широкой полке, где маяк сверкал красным глазом среди монохромных панорам. Снова чихнули маневровые движки – финальная коррекция, – тени кинулись навстречу, тряхнуло так, что лязгнули челюсти, – и модуль приземлился на край посадочной платформы размером с футбольное поле. Рядом стоял похожий на черепаху шаттл с намалеванным на боку флагом Великой Бразилии. Перед полетом капитан Невес ввела мальчику транквилизатор, но не рассчитала дозу. Берри оставался почти в коматозном состоянии. Потребовались соединенные усилия пилота и Лока, чтобы пропихнуть мальчика в крохотный люк. Снаружи ожидал посланец от команды Хон-Оуэн, резковатый юноша по имени Антонио Мария Родригес, облаченный в девственно-белый скафандр. Антонио помог отнести Берри к волокуше, оставленной на размеченной дорожке у края посадочной платформы, и повез Лока и мальчика к длинному склону, прорезанному разломами, исходящими от подножия мощной стены утесов высотой больше километра. Дорожка спустилась в расщелину и закончилась у исхоженной утоптанной насыпи перед большим матовым куполом у подножия отвесной стены водяного льда, твердого, как гранит.

Двое взрослых стащили мальчишку с волокуши и привели к овальному люку шлюза у основания купола. За шлюзом оказалась загроможденная прихожая со шкафчиками, рядами скафандров у стен и ширмой на застежках. Видимость обеспечивали несколько светящихся палочек, воткнутых наобум в обшитый пенополиуретаном потолок. В их зеленом зыбком свете, словно пробивающемся сквозь толщу воды, Лок и Антонио Мария Родригес разделись сами и раздели Берри, оставшись в тонких комбинезонах, совсем не защищающих от лютого, словно в морозильнике скотобойни, холода. Мальчик сонно улыбнулся и спросил, поедут ли они снова кататься.

– Сперва нужно поговорить с твоей матерью, – сказал Лок.

– Я не хочу. Я хочу вернуться.

– Ты же знаешь, что не можешь. Иди со мной и не капризничай.

Лок с Берри прошли вслед за Антонио Марией Родригесом сквозь двойную герметичную дверь и поднялись по короткой крутой эстакаде в большой почти круглый зал под куполом, излучающим бледный свет. Через зал вели извилистые тропинки, проложенные по террасам в черных скалах, искусно сделанных из фуллереновой ткани. Пол испещряли гигантские подушки лишайников всех оттенков красного и желтого и торфяные болотца с зеркалами черной воды и берегами, поросшими камышом. Там и тут – рощицы гигантских древовидных папоротников. Воздух чистый, холодный, влажный. Зима. Да, здесь пахло зимой…

Лока захлестнула волна ностальгии, резкой тоски по дому. Чертов пандорф. Но это место вовсе не похоже на дом. Это не Земля, а просто очередной сад, крошечный пузырек жизни в огромной безжизненной пустоте. Лок осмотрелся и объявил, что, хотя вокруг и красиво, лично он ожидал чего-то удивительного и чудесного.

– Сэр, это еще не сад. Он – там, – пояснил Антонио и указал на дальний край зала, где над чернильным озером возвышалась черная скала и тонкий белый мостик вел над водой к узкой пещере, вырезанной в откосе.

Шри Хон-Оуэн ждала в полусферической палатке – их несколько сгрудилось у края озера. Профессор-доктор ничуть не изменилась. А точнее, казалось, что годы и тяготы не касаются ее – бритоголовую, тонкую как тростинка, суровую, холодную и погруженную в себя. На ней была серебристая утепленная куртка до колен, спексы с прямоугольными линзами в толстой черной оправе.

– Хорошо выглядишь, – сказала она сыну. – И как вырос!

Берри пожал плечами. Свежий воздух сада лишайников развеял остатки транквилизатора. Берри вернулся к обычной подозрительной угрюмости – перекормленный мальчишка, похожий на медвежонка, еще не вылизанного матерью. Он поглядел на мать из-под челки, наполовину закрывающей лицо, скривился и выговорил:

– Генерал сказал мне явиться сюда. Я б сам и не подумал.

– Генерал заботится о тебе, – заметила Шри. – Расскажи, как он.

Они поговорили несколько минут – натянуто и сдержанно, без тени тепла, затем Шри услала мальчика вместе с Антонио перекусить и спросила Лока, нужно ли ему что-нибудь.

– Спасибо, нет, – сказал он. – Мэм, всего два часа назад я был в Камелоте. Сейчас в это верится с трудом.

– Но вы здесь. Мы давненько не виделись.

– Да, – подтвердил Лок и спокойно посмотрел ей в глаза. – Но надеюсь, еще не слишком поздно извиниться за мое недостойное поведение во время нашей последней встречи.

– Вы все еще работаете на орбитальной свалке?

– Надеюсь вскоре ее покинуть.

– Вы ожидаете нового назначения после того, как Эуклидес Пейшоту заменит генерала? – осведомилась Шри Хон-Оуэн. – Или собираетесь на Землю вместе с генералом?

– Надеюсь, я продолжу работать в качестве советника сил альянса.

– Но прямо сейчас вы работаете на Арвама.

Накануне своего отбытия из системы Сатурна генерал Пейшоту попросил меня вернуть сына под вашу опеку. Для меня большая честь принять на себя такую ответственность. Надеюсь, я исполнил поручение наилучшим образом.

– А как насчет полковника Маларте? – спросила профессор-доктор.

– Я не работаю на него.

– Но чтобы попасть сюда, вам было нужно получить его разрешение. А он не раздает их налево и направо. Арвам больше не имеет власти над полковником, взятка Маларте вам не по карману, так что, полагаю, он поручил вам донести о происходящем здесь в порядке обмена любезностями, – заключила Хон-Оуэн.

Лок даже не вздрогнул. Его мысли были быстры, ясны и проворны, как рыбки в залитом солнцем ручье. Он сразу понял, что лучшая политика – говорить правду.

– Мэм, вы все понимаете лучше меня. Скажем так, полковник Маларте проявил собственнический интерес к вашей работе. Законно это или нет – судить не мне. Но могу заверить: он не может приказывать мне.

– Мистер Ифрахим, в кои-то веки я с удовольствием окажу вам любезность. Я покажу вам то, что мы обнаружили здесь, – и вы можете рассказать об этом полковнику. Тогда, возможно, он поймет, что здесь нет ничего, способного принести ему выгоду, и отстанет от нас.

– Мэм, это будет непросто. По моему опыту общения с полковником, его познания в биологии ограничиваются хождениями в детский зоопарк с козочками.

– Тогда я постараюсь объяснить как можно проще, – пообещала Хон-Оуэн. – И если вы вдруг задумали небольшую интригу, намереваясь унизить полковника в отместку за давление на вас, учите: у меня большой опыт работы с его администрацией.

– Было бы крайне опасно интриговать против такого офицера, как полковник Маларте. Во-первых, это измена. Во-вторых, у него очень хорошие связи. Любой замышляющий ему вред должен хранить свои планы в глубокой тайне даже от потенциальных союзников.

– Разумеется. Я рада тому, что мы наконец поняли друг друга, – заключила Хон-Оуэн.

– Да, мэм, наконец-то мы хотим одного и того же.

Шри повела Лока по тропе между палатками к мосту над озером.

– Генерал не был особенно добр ко мне, – заметила профессор. – Я не могу простить ему, что он использовал Берри, взял в заложники для давления на меня. Конечно, Арвам дал ему хорошее жилище и даже кое-какое образование, но и забил ему голову варварскими и отталкивающими представлениями о чести, мужестве и войне. Будто бы в худших проявлениях мужской натуры есть хоть что-то хорошее. Генерал несколько раз предлагал отправить Берри в армию, когда позволит возраст. Арвам говорил, что моему сыну служба пойдет на пользу. К счастью, генерал уже ничего не может решать в судьбе Берри.

– Но ведь он вернул вам сына.

– Лишь ради того, чтобы позлить Эуклидеса Пейшоту. Но что касается моей работы, генерал всегда был толерантным и понимающим. И за это я благодарна. Как думаете, что случится с генералом после возвращения на Землю?

– Мэм, не могу знать.

– Насколько я понимаю, Арман Набуко ищет подходящего козла отпущения, чтобы обвинить в проигрыше Тихой войны.

– Мэм, а разве мы ее проиграли? Что-то я не слыхал об этом, – сказал Лок.

Ему пришлось идти за профессором по узкому мосту, держась обеими руками за перила. В ничтожной гравитации один раз оступишься – и улетишь прочь, а потом шлепнешься в озеро.

– Мистер Ифрахим, вижу, чувство юмора не оставило вас.

– Да, мэм. Оно не погибло на войне.

– Любопытно, переживет ли оно Эуклидеса Пейшоту? – подумала вслух профессор-доктор.

– Мэм, я уверен, что он вряд ли обратит на меня внимание. А вот на вас уж точно да.

– A-а, с ним не будет проблем, – отмахнулась Шри. – Я нужна ему. Я нужна им всем.

Они нырнули в узкий вход, пошли вниз по наклонному коридору, покрытому изоляцией из монтажной пены. По мере спуска делалось холоднее. Наконец коридор вывел к галерее с длинным, хорошо изолированным окном. Его тройные алмазные панели озарял красный свет. Перед окном стояло несколько камер, датчиков и сканеров.

– Вот что сделала тут Авернус, – сказала профессор.

За окном виднелся огромный сферический зал, вырезанный во льду, освещенный одной лампой в фокусе купола. Лампа походила на каплю сияющей крови. Стены изгибались к полу, смятому в гладкие складки. Гребень каждой складки усеивали темные закрученные кляксы, завитушки, тесные рощицы полурасплавленных свечей, фаланги острых клыков, груды колючей проволоки и сахарной ваты, лужайки хрупких волосков, скопления тонких, как бумага, плавников, вырывающихся изо льда. Все – жирно-черное в красном свете. Светлее только рощица свеч у окна. Похоже, она умирала, рассыпалась изнутри, комковатые верхушки обламывались и падали в бледный пепел.

– Вакуумные организмы, – выговорил Лок. – Целый сад вакуумных организмов.

Он ожидал чего-то по-настоящему экзотического: ферму сверхчеловеческих детей-клонов, кусок волшебной страны с диковинными растениями и животными, город разумных крыс или енотов. Но эта поросль немногим отличалась от вакуумных организмов, выращиваемых на открытой поверхности вокруг любого города и поселения на лунах Сатурна.

– Они лишь выглядят как вакуумные организмы, – сообщила Хон-Оуэн. – Но они совершенно иные, не связанные наномашины, но структуры, сотканные из удивительных псевдобелковых полимеров. Я называю их полихины. Если уподобить коммерческие вакуумные организмы синтетическим аналогам эукариотов, то есть, мистер Ифрахим, обычных бактерий, то перед нами – аналоги предков прокариотов.

– Вы хотите прочитать мне лекцию, – заметил Лок. – Было бы легче, если бы вы сразу перешли к делу и сказали мне, почему эти штуки ничего не стоят. Они уж точно выглядят ничего не стоящими.

Шри Хон-Оуэн проигнорировала колкость и рассказала о том, что в зале – метаново-водородная атмосфера при минус двадцати по Цельсию, то есть намного теплее температуры на Мимасе. А полихины не обладают псевдоклеточной структурой, они не производятся последовательным исполнением серии закодированных команд. Они – сети самокатализирующихся метаболических циклов, созданных взаимодействием между специфическими структурами в полимерах.

– Вроде ковров или наших комбинезонов под скафандр?

– Блестяще, мистер Ифрахим! Но, хотя квазиживые материалы ремонтируют себя и даже растут, когда их кормишь правильным субстратом, в них закодирован лишь один набор команд и одна морфология. Полихины намного переменчивее. Они – небинарные логические машины, использующие разновидность фотосинтеза для того, чтобы превращать вещества в сложные полимеры. Полихины могут воспроизводиться и даже обмениваться информацией, хотя и в сугубо аналоговом виде. Они обладают ограниченным рядом компонент, подчиняющихся ограниченному набору самоорганизующихся кодов, способных генерировать новые коды и, следовательно, новые свойства и даже формы. Когда я пойму, как эти коды действуют во всех возможных случаях, смогу оперировать полихинами, заставить их производить нужное.

– То есть делать полезные штуки?

– Мистер Ифрахим, перед вами не фабрика – но загадка. Научная проблема. В отличие от живых клеток и вакуумных организмов, у полихинов нет внутренних структур, однозначно задающих их форму и свойства. Мы привыкли считать информацию записанной словами, бинарным кодом, лежащим в основе всей цифровой техники, четырехбуквенной азбукой ДНК.

Шри Хон-Оуэн вяло махнула рукой в сторону окна.

– Там находится мир, где информация и форма неразрывно связаны. Там – набор аналоговых компьютеров, решающих единственную задачу: как выживать и расти. Авернус задала условия и оставила сад, я сыграю в ее игру и покажу, что я могу лучше. Я задам им правильную информацию для роста и заставлю производить заданное. Я вам сейчас покажу как.

Геномаг подошла к наблюдательной аппаратуре, вызвала небольшой дисплей и увеличила изображение, сфокусировавшись на серебристом ящичке, висящем между четырех длинных паучьих ног.

– Запустить последовательность, – приказала профессор-доктор.

Робот дернулся, двинулся вперед, перебирая неуклюжими ногами, подошел к скоплению узловатых черных шипов, торчащих из мерзлого озерка цвета сажи. Затем робот высунул форсунку и выпрыснул бурый туман. Шипы немедленно покрылись сыпью ярко-оранжевых пятен.

– Он распылил N-ацетилглюкозамин, – пояснила профессор-доктор. – Это очень распространенный лектин. Он синтезируется всеми эукариотами, поскольку является частью обязательной олигосахаридной модификации, присоединяемой к белкам в цис-зоне аппарата Гольджи. Когда N-ацетилглюкозамин связывается с определенными белками на поверхности полихина, то инициирует короткий метаболический каскад, и происходит хемолюминесценция. Так вот, хотя полихины не могут кодировать информацию, они способны ее обрабатывать. Каждый состоит из определенного набора полимеров, а из них каждый может существовать в двух состояниях, «включено» и «выключено». Эти состояния определяются неким набором правил, например, полимер может включаться в присутствии одного вещества и выключаться в присутствии другого. Или потребуются оба вещества сразу.

– Булева логика, – заметил Лок, вытащив наружу кстати подоспевшее смутное воспоминание.

– Именно! – подтвердила Хон-Оуэн. – Мистер Ифрахим, возможно, вы еще не совсем безнадежны. Реакция, которую вы только что видели, – это простая демонстрация логического «И». Лектин плюс связывающий полимер дает активацию другого полимера, инициирующего свечение. Полихины – булевские сети, способные генерировать упорядоченную динамику, идти через фиксированную последовательность состояний. Если взять полихин, состоящий, например, всего из сотни полимеров, каждый из которых может находиться в двух состояниях, общее число состояний системы будет порядка десяти в тридцатой степени. Если каждый компонент получает информацию от всех остальных, система становится хаотичной, случайно проходящей через большое число состояний. Потребляется очень много времени, чтобы система вернулась в исходное состояние. Но если каждый компонент получает информацию всего от двух, система спонтанно генерирует упорядоченный цикл, будет проходить всего по четырем из десяти в тридцатой степени состояний. Происходит спонтанная самоорганизация динамического порядка. Это очень похоже на наши метаболические процессы. Упорядоченные циклы способны обрабатывать информацию, и потому можно генерировать нужные результаты, подавая нужную информацию. На первой стадии исследования мы действовали на систему разными веществами – как вы только что видели. Но полихины – гораздо больше, чем просто химические сенсоры. Когда два разных полихина растут вместе, взаимодействие между их псевдометаболическими циклами производит новую форму полихина. Взаимодействие между этими вторыми поколениями рождает третье и так далее. Разнообразие системы ограничивается лишь общим размером и временем. Мы пытаемся теоретически описать информационное пространство и его динамику, но постоянно утыкаемся в расходимости. То есть в бесконечность.

– Чудесная игрушка для человека с вашими интересами, – согласился Лок. – Но я сомневаюсь в том, что она порадует полковника.

Лок позлорадствовал и слегка расстроился. Да, похоже, этот чудесный сад – загадка и ловушка, нечто, способное отнять у Хон-Оуэн огромное количество времени и усилий и не дать никаких практических результатов. Никаких сомнений, она гениальна вместе со своей одержимостью, но очень тщеславна, самоуверенна, зациклена на игре ради игры, на разгадывании никчемных загадок.

Но все же была странная красота в асимметрии зарослей, в рощах и лугах шпилей и клыков, свитков и щетин, разбросанных по огромной чаше за окном. Локу увиденное напомнило плотно упакованный механизм старинных наручных часов отца, реликвию вековой давности. Шестеренки, пружины и крошечные маятники описывали сложные циклы и взаимодействовали так удивительно, что стрелка двигалась в точности на угловую секунду за секунду. Лок любил эти часы. Отец часто обещал, что передаст их в наследство, но однажды их пришлось заложить за долги – и на этом все кончилось. Жестокий, но полезный урок: не привязывайся ни к чему и ни к кому. Не ожидай ничего, кроме того, что сделаешь или добудешь сам.

Мистер Ифрахим, вы верите в судьбу? – спросила профессор-доктор. – Верите ли вы в то, что наши судьбы определяются неизвестными нам, но четко прописанными законами? Или вы полагаете, что все наши дела – лишь цепочка случайностей?

– Мэм, я вырос среди католиков.

– Хм-м-м, вы замечательно ушли от ответа. Впрочем, этого и следовало ожидать. Я уже давно поняла: биологически и случайность, и детерминизм существенны в одинаковой мере. Наши тела носят отпечатки мириад случайных изменений, способствующих выживанию одних генов и гибели других. Если бы мы могли открутить огромную киноленту жизни в прошлое и запустить процесс заново, мы бы получили иные результаты. И история прихода к ним была бы совсем другой. Запусти еще раз – и снова новое. Сад Авернус – урок сопряжения случайности и судьбы, эксперимент столь же неповторимый, как история жизни на Земле. Я уже говорила, что у полихинов нет эквивалента ДНК, нет внутренней памяти с запасом программ, позволяющих воспроизвести начальное состояние. Если их уничтожить, их прошлое и настоящее сгинут без следа. Они – создания вечно изменяющегося «сейчас». Но я открою правила их изменения. Я освобожу их от случайности, дам историю и судьбу. Можно провести любопытную параллель между этим садом и обществом дальних. Они надеялись переписать свои геномы и уйти от ограниченного набора возможностей, заданных случайной историей человечества. Война положила конец их великому эксперименту. Мы побоялись того, что они разовьются во что-то превышающее человека и мы не сможем сдержать эту новую сущность, не сможем управлять ею – и она повлияет на нашу судьбу, захотим мы того или нет. Изучение этого сада и подобных ему позволит понять размах возможностей, которыми обладают дальние. А понимание – ключ к власти. Вот практическая польза, о которой так хочется знать полковнику. Но я сомневаюсь в том, что он оценит ее.

Шри Хон-Оуэн посмотрела за спину Локу и сказала:

– Берри, иди сюда. Не прячься по углам.

Мальчик лениво выбрел из сумрака у входа. Шри спросила, что ему нравится в саду. Мальчик ответил: робот.

– Он мне тоже нравится, – согласилась Шри. – Мои ассистенты делают систему дистанционного управления для него, так что мы сможем управлять полихинами откуда угодно. Мистер Ифрахим, останьтесь на ночь. Мы обсудим с вами будущее Берри.

Лок подумал, что уж это его точно не касается. Но выбора тут нет. Профессор-доктор здесь заправляет всем. Чтобы явиться сюда, нужно разрешение полковника. Но, чтобы улететь. нужно позволение профессора-доктора.

Все обедали в палатке, устланной квазиживым шерстистым ковром, чьи складки образовали стулья и низкие столы. Помощники Шри Хон-Оуэн были молоды, дружелюбны, очень умны, полны энтузиазма – и благоговели перед начальницей. За исключением Антонио Марии Родригеса, все – дальние. Один, Рафаэль, казался андрогином – высокий, тревожно и возбуждающе красивый, с безупречной кожей, бледной и полупрозрачной, словно стены палатки.

После обеда Лок спросил Шри Хон-Оуэн о том, почему на нее работают дальние. Она сказала, что все эти люди – специалисты, второразрядные гении генетики, до войны работавшие над биомами поселений, оазисов и тому подобного. Они с радостью ухватились за возможность отточить свои умения и навыки в исследовании садов Авернус.

– У них есть разрешение от службы безопасности?

– Они уважают труды Авернус и восхищаются ими, и они очень полезны во всех отношениях, – заверила Шри. – Например, они помогли мне отыскать этот сад. Мистер Ифрахим, если вы хотите найти что-то в Великой Бразилии, способ простой: идите за деньгами. Здесь иначе. Тут нужно изучать биржевые отчеты разных городов в поисках крупных кредитных сделок. Два моих ассистента обнаружили, что Авернус двадцать лет назад попросила в пользование команду горных машин на Мимасе. Я взялась за поиски – и вот я здесь.

– Некоторые говорят, что вы прячетесь, – заметил Лок. – Мол, вы боитесь, что Эуклидес Пейшоту отошлет вас на Землю.

– Без меня они не смогли бы выиграть войну, – сухо и чуть обиженно сказала Шри. – А пока я не объясню, что же именно они захватили, они не поймут – и не смогут зарабатывать на захваченном. Я «прячусь» последнюю сотню дней потому, что я тут работаю. Но согласна: в последнее время я не слежу за событиями. Быть может, вы поведаете мне, что же происходит в большом мире вокруг? Расскажите мне про Арвама. Как он выглядел, когда вы повстречались с ним?

Они повели почти приятный светский разговор. Лок понял: они больше не враги с профессором-доктором, потому что у них не осталось ничего общего. У Шри Хон-Оуэн – ее сады и маниакальная страсть к Авернус, у Лока – запросы, которые никак не удовлетворить знанием ради знания. Оба не обладали ничем интересным друг для друга.

Пока говорили, снаружи стемнело, пошел дождь. Шри сказала, что он обычно идет один час в начале ночи. Но дождь превратился в ливень, забарабанил по полотнищу палатки, и, наконец, Шри надела спексы и связалась с помощниками. Последовал краткий раздраженный спор об управлении климатом оазиса.

– Мне нужно кое с чем разобраться, – сказала она Локу и ушла.

Он шагнул к выходу, увидел, что она переговорила с двумя помощниками. Все трое ушли в дождливую темень. Дело явно пахло аварией и проблемами. Лок решил пойти за профессором-доктором. Большие подушки мха излучали холодный серый свет, словно призраки облаков, и позволяли различить под ногами дорожку, превратившуюся в ручей. Вода лениво текла у ног, вокруг плыли медленные, как ртуть, огромные капли дождя, падающего при низкой гравитации. Когда одна приземлилась на голову, возникло ощущение вылитого ведра ледяной воды, учиняющего черт знает что с тщательно заплетенными в косички волосами. Вода скользнула по лицу, по комбинезону. Лок протер глаза, чихнул, сплюнул и пошел за Шри с помощниками. Их тени только что проплыли мимо светящегося бугра плесени в сторону озера.

Лок на ощупь отыскал дорогу к мосту, влез на него, пошел, подтягиваясь за поручни. Медленные тяжелые капли плюхались о воду внизу. С косичек капало. Холодный воздух колол мокрое лицо. Лок прокрался сквозь мертвенный зеленый свет коридора к красному сиянию комнаты внизу и эху громких голосов. Шри Хон-Оуэн разговаривала с сыном. Тот стоял, уткнув голову в плечи, ежился и сопел. Один из помощников, андрогин, возился с камерами наблюдения, второй нагнулся над терминалом. Висящие над ним виртуальные экраны показывали тропы, проломленные сквозь густые заросли черной щетины и стаю бумажно-тонких плавников, с нескольких ракурсов демонстрировали пауконогого робота, описывающего бессмысленные круги у разрушенной рощицы свечей. Похоже, Берри не только сумел добраться до управления климатом в мшистом саду, но и отправил робота громить сад полихинов.

Шри Хон-Оуэн вдруг повернулась. Лок не успел отпрянуть. Она подозвала его и сказала, что передумала. Он больше не нужен здесь и может отбыть немедленно.

– Берри – моя ответственность. Я справлюсь сама.

Лок не смог удержаться от прощальной колкости:

– Мэм, я надеюсь, он причинил не слишком много вреда.

– Повреждения незначительные. И, возможно, такое воздействие принесет интересные плоды. А теперь уходите.

В голосе гения генетики снова звучало ледяное презрение.

– Идите же. Для вас здесь нет ничего интересного.

– Классический случай игры на публику, – сказал Лок капитану Невес, когда вернулся в Камелот в тот же день. – Парень мог выразить свою фрустрацию только разбиванием чего-нибудь вдребезги.

– А по мне, иногда люди делают плохое, потому что сами плохие, – сказала капитан. – А Берри уж точно не паинька, тут сомнений нет.

– Определенно, он вытянул короткую соломину в генетической лотерее, – заметил Лок. – Как я понимаю, другой сын, оставшийся на Земле, пошел в мать.

– Я бы не сказала, что это ему очень на пользу. В смысле если посмотреть на его мать.

– Мне почти жаль ее. Она верит в превосходство логики и порядка, в то, что наука – наше единственное спасение, что только она может дать нам понимание мира и самих себя. Больше всего профессор-доктор верит в определенность, возможность управлять и манипулировать. А странные штуки в том саду с их уникальными состояниями и возможностями идут поперек всем ее убеждениям. В этом саду – изменчивость без цели и смысла, а наша профессор верит, что может превзойти соперницу, подчинить закону принципиально неуправляемое. Ну не забавно ли? Она может провести там сколько угодно времени и ни на шаг не приблизится к пониманию Авернус.

– То есть ты не нашел там ничего полезного, – заключила капитан Невес. – Ну тогда, может, спросишь о том, что я нашла полезного про Маларте?

– Ох, я почти забыл про нашего доброго полковника. Надо придумать, как рассказать ему про сад. Объяснить алгебру мулу, наверное, проще. Хорошо, я спрашиваю, что же ты нашла полезного.

Капитан рассказала про то, как собирала и просеивала сплетни, бытующие среди местной военной полиции, и выяснила, что полковнику Маларте помогает городской сенатор, шарлатан по имени Тод Крух, собирающий предметы искусства, которые полковник затем контрабандой отправляет на Землю. За нагрудную пластину с последним из «Семи превращений кольцевой системы» Мунка полковник гарантировал освобождение из тюрьмы родных женщины, которая сейчас – его любовница.

– Наверняка шпионка бунтовщиков, – заключила Невес.

– Великолепно, – заметил дипломат. – В конце концов, эта поездка все-таки принесла кое-что полезное.

– A-а, так у тебя есть план по надиранию полковничьей задницы?

– Маларте – жадный дурак, опасный для всех вокруг него. Раскрыть людям глаза на его преступления – гражданский долг. Но он родовит. Пусть болван – но болван из семейства Пессанья. Мы не можем действовать против него в открытую. Но те, кто рядом с ним, – другое дело. Понятно, не сенатор – он может пригодиться нам. Но вот любовница…

– Ага, какое унижение будет полковнику, когда объявится шпионство его любовницы! – подхватила Невес, которой идея очень понравилась. – Проблема в том, что нет убедительных доказательств ее шпионства. Чтобы собрать их, нужно время – а мы же на полковничьей территории.

– А мы и не собираемся объявлять. Мы только припугнем любовницу возвращением ее родных в тюрьму – где им, несомненно, самое место.

– И заставим ее стучать на полковника!

– Именно, – подтвердил довольный Лок. – А еще мне очень интересно то, чему она выучилась у Мунка. Я думаю сделать Эуклидесу Пейшоту небольшой приветственный подарок.

3

Пропагандистский тур отменили, и Фрэнки Фуэнте отправился домой, в штат Пиауи. Там он намеревался купить плантацию карнаубы и провести остаток жизни, наблюдая за тем, как люди зарабатывают для него деньги. А Кэш Бейкер вернулся в академию, к преподаванию.

Сначала казалось, что изменилось немногое. За президентскими похоронами последовал месяц траура: приспущенные флаги, черные нарукавные повязки, в офицерской столовой – вода вместо вина. Новый президент, Арман Набуко, в краткой речи на инаугурации пообещал отсутствие больших перемен и продолжение политики, сделавшей Великую Бразилию силой добра в несовершенном мире. Активность диких поселенцев в Андах, Великой пустыне и вдоль северных границ была быстро подавлена, новые призывы к независимости националистов вроде «всадников свободы» заглохли, как и прежде, антиправительственные плакаты были сорваны, граффити ободраны, ссылки на сайты бунтовщиков – вытерты из сети. А через день после окончания траура ЦТРС вдруг уволил тысячи гражданских и правительственных чиновников. Было объявлено, что генерал Арвам Пейшоту, командир экспедиционного корпуса в системе Сатурна и официальный глава сил альянса, передаст командование Эуклидесу Пейшоту и вернется на Землю.

Многие офицеры академии хотели узнать у Кэша, что же это значит. В конце концов, он не только служил там, но и не раз лично встречался с генералом. Разве Арвам Пейшоту из тех, кто с легкостью отдает власть? Вправду ли он позволил себе слишком многое, когда отправил экспедицию против бунтовщиков на Уране? Генерала сместили, потому что он – угроза новой администрации? Или дело в том, чем новый президент обязан радикальным «зеленым», хотевшим уйти из Внешней системы, считавшим, что оккупация лун Сатурна и Юпитера – всего лишь растрата ресурсов, которые так нужны для оздоровления Земли?

Кэш отвечал уклончиво. Конечно, смещение генерала значит, что военные силы в окрестностях Юпитера и Сатурна перейдут под командование гражданского, но ведь война окончилась, и, как сказал президент, гражданское начальство – важный шаг к нормализации обстановки во Внешней системе. Жаль, что генерал лишился поста. Сэр Арвам Пейшоту – настоящий солдат, отличный командир и заслуживает большего. Но те, кто стоит на открытой всем взглядам, одинокой вершине власти, иногда не выносят напряжения и ломаются. Охотник убивает зверей, но иногда звери губят охотника. Насколько видится людям, служившим под началом полковника, тем людям, которые занимались непосредственной работой по умиротворению и восстановлению, жизнь продолжится, как и раньше.

Кэш ошибался. Это выяснилось быстро. Спустя несколько дней после смещения Арвама Пейшоту всем военным предложили подписать клятву верности новому президенту. Офицеры академии злились и спорили. Одни говорили, что это лишь пустая формальность, другое – что они уже приносили клятву верности стране, поступая на службу, и уж если приносить клятву верности, то должности президента, а не конкретному человеку, временно занимающему ее. Споры приобрели такой накал, что командующий академией генерал-майор Лоренц запретил все политические беседы в столовой. Многие перестали разговаривать друг с другом, а двое младших лейтенантов устроили дуэль. Они дрались на ножах, наделали друг в друге дырок, потом объявили ничью, пожали друг другу руки и вместе отправились в госпиталь.

Кэш продолжал говорить всем любопытствующим, что не интересуется политикой, отказывался вставать на чью-то сторону и вместе с другими, как подобает, подписал клятву верности. Спустя несколько недель рано поутру его бесцеремонно разбудили. Кэш открыл глаза и увидел капитана ЦТРС и за ним – двух солдат. Троица едва втиснулась в спартанскую комнату Кэша.

Капитан сказал, что Кэша не арестуют, если он будет сотрудничать. Тот, ощущая себя поразительно спокойным, ответил, что с удовольствием, если узнает как.

– Мне приказано доставить вас для допроса.

– То есть вам сказали доставить меня, но не сообщили зачем? Об этом знает мой непосредственный начальник? – спросил Кэш.

– Конечно. Капитан, вам десять минут на сборы.

– Без проблем. Думаю, могу побриться и наведаться в туалет по дороге.

– Если уж на то пошло, мы найдем для вас и душ, – добавил офицер ЦТРС.

Кэша привезли на конвертоплане на большую базу ВВС по другую сторону Монтеррея, а там посадили на пузатый транспортный самолет, «Тапир L4» – машину, на которой Кэш перевозил грузы к востоку от Великих озер тринадцать лет назад, когда только получил крылышки и полоски на униформу. Кэша замкнули в капсуле, используемой для перевозки важных персон и высокопоставленных офицеров: с кроватью, холодильником, полным закусок и сока, туалетом и душем. Капитан ЦТРС знал, о чем говорил. Транспорт приземлился в Бразилиа около полуночи. Кэша посадили в правительственный лимузин, привезли в государственный отель в центре города и отконвоировали в комнату на самом верху с большой кроватью и окном от пола до потолка. Из окна открывался вид на парки Эйшо Монументал вплоть до белой шипастой короны кафедрального собора Пресвятой Девы Марии, озаренного прожекторами, похожего на корабль, готовый к старту в вечную ночь. Кэш подумал: едва ли его привезли затем, чтобы попросту расстрелять – по крайней мере, пока. Но чего же они хотят и кто эти «они»?

На следующий день Кэша отвезли за десяток кварталов от отеля в Министерство информации, где пара неразговорчивых солдат ЦТРС провела пилота внутрь через служебный вход. Все трое поднялись на лифте в открытый офис, полный гражданских и персонала, работающего с бумагами и виртуальными экранами. Никто не удостоил Кэша и взглядом. Пилота отвели в маленькую комнатку без окон в дальнем углу зала, усадили за исцарапанный стол, предложили располагаться как дома. Охранник принес охлажденный чай в бумажном стаканчике. Комнатка ничем не примечательная: бледно-зеленые стены, пол из черного пластика. Никаких брызг засохшей крови, колец для наручников на столе, видимых камер наблюдения. Ничего. Но наверняка снаружи, у открытой: двери, стоит охрана.

Кэш ощущал себя очень уязвимым, беспомощным, хрупким. Вся жизнь будто слилась в одну точку, в это время и место, в последнее решительное испытание, которое может погубить навсегда.

Кэш просидел в ожидании больше часа. Наконец пришли гражданский и полковник ЦТРС, закрыли дверь. Полковник отдал честь в ответ, приказал сесть, сам уселся напротив. У полковника, подтянутого и уродливого, как жаба, были маленькие темные глазки, изрытые оспой щеки и расплющенный нос, наверняка принявший не один удар. Офицер снял черную каскетку, открыв бритый скальп и узловатый шрам над ухом, бросил каскетку на стол и сообщил:

– Капитан, мне нужно, чтобы вы ответили на пару вопросов. Надеюсь, вы сможете?

– Да, сэр! – ответил Кэш.

Он понимал: лучше не спрашивать о чем. Скоро выяснится.

– Вы когда-нибудь надевали шлем для магнитно-резонансной томографии?

– Нет, сэр.

– Вы сейчас наденете, – велел полковник. – Она подскажет нам, когда вы говорите правду, а когда нет.

– Сэр, я постараюсь ответить на вопросы как можно лучше.

– Вас ранило, – сказал полковник и коснулся лба кончиком пальца.

– Да, сэр, – подтвердил Кэш.

– И в результате пострадала ваша память.

– Так точно, сэр.

– Потому что из-за раны, возможно, вы сами не будете знать, когда говорите правду, а когда нет, потому что не знаете правды о своем прошлом. Но MPT-шлем поможет нам распознать эту ситуацию.

– Полагаю, у меня нет выбора, – заметил Кэш.

– Почему же нет? – по-прежнему улыбаясь, осведомился полковник.

– Я могу вызваться добровольцем, или меня посадят под арест.

– Вы быстро учитесь. Это замечательно, – заметил полковник.

– Тогда приносите шлем.

Шлем плотно сел на бобрик Кэша. Гражданский включил планшет, надел спексы, задал Кэшу пару вопросов для калибровки прибора и наконец сообщил полковнику, что все готово. Остаток дня полковник говорил с Кэшем о работе до Тихой войны: о полетах на транспортах, о вылетах на боевых самолетах над Тихим океаном, когда Великая Бразилия показывала зубы Тихоокеанскому сообществу, об испытаниях «Ягуара-призрака», о программе подготовки к J-2. На следующий день говорили об экспедиции на Сатурн, и тогда дела пошли хуже.

Кэш не помнил абсолютно ничего. На месте всей операции «Глубокое зондирование» и миссии по сбиванию с курса глыбы льда, направленной на Фебу, – пустое место. В памяти хватало и других дыр. Полковник атаковал их со всех сторон, а гражданский техник наблюдал активность в мозгу Кэша на планшете. Пилот обливался потом. Думать мешала сильная до тошноты пульсирующая боль за левым глазом. Полковник прервал допрос, и Кэшу дали таблетку, ослабившую боль. Но когда допрос возобновился, Кэш не мог нормально думать, злился и волновался, а полковник снова и снова спрашивал об атаке на запущенную террористами глыбу льда.

Кэш рассказал все, что знал. Он помнил то, о чем говорил с генералом Пейшоту, знал, что летал с Луисом Шуаресом и пилотом Евросоюза, Верой Джексон. Кэш помнил о том, как Луис рассказывал о миссии, но не помнил ее самой. Он не помнил боя, отстрела автоматических систем защиты на астероиде, попадания в истребитель и того, что произошло потом. За глазами пульсировала боль. Ярость и отчаяние делались злее и жарче. Кэш злился на себя, на то, что произошло с ним, на все полковничьи инсинуации и непрестанные расспросы. Наконец Кэш взорвался, грохнул кулаком по столу и закричал. Ведь он сам пытается вспомнить, что случилось, с того самого момента, как пришел в себя, – но не может, потому что его памяти попросту нет!

Полковник откинулся на спинку сиденья, опер голову на сцепленные руки и внимательно посмотрел на Кэша, а затем приказал технику показать видео. Тот развернул планшет так, чтобы капитан увидел изъязвленную глыбу льда, медленно вращающуюся вокруг длинной оси среди постепенно истончающегося облака мелких обломков.

– Я помню, что я это видел, – сказал Кэш. – Это когда мы разбили его рельсовые пушки и двигатель. Но я не помню, как я был при этом.

Кэш уже чувствовал, что ему сейчас скажут, – и это было словно кулаком в живот. Глыба льда окрашивалась в разные псевдоцвета, демонстрируя данные радаров, микроволновых сканеров и широкополосной оптической телеметрии. Инфракрасный образ показывал глубокие борозды, пропаханные от носа до кормы, и горячий кратер на месте, где взорвался реактор. На поверхности засверкали вспышки – астероид выпустил тучу дронов, атаковавших истребитель Кэша. Они исчезали один за другим в красных вспышках – их сбивала защита корабля. Затем – мощная белая вспышка. Попадание. Корабельные системы отказали.

– Этим видео вам объяснили, за что вы получили Медаль за доблесть. Вы атаковали астероид, разбили большую часть его защиты, но ваш корабль был поврежден. Но вам не показали вот это.

Полковник протянул руку и тронул угол экрана.

Открылся вид части колец Сатурна, освещенных находящимся снизу Солнцем. Картинка увеличилась, следуя вдоль параллельных полос льда и пыли к яркому выхлопу термоядерного реактора и угловатым очертаниям буксира дальних. На изображение буксира легла координатная сетка, появились цифры, описывающие направление и величину вектора скорости, мощность двигателя, радарные данные, сведения по защите и множество другой информации. На вложенном окошке показывался курс буксира к щели Килера и к арке кольца А за ней.

– Вы помните это? – спросил полковник.

– Нет, – прошептал Кэш.

У него во рту пересохло. Язык – будто кусок дерева.

– Если вы хотите сказать, что это – с камер моего корабля, то ошибаетесь. Мой истребитель погиб у Фебы – и я с ним. Чем бы это ни было, оно не имеет со мной ничего общего.

– Посмотрим, всколыхнет ли это вашу память, – сказал полковник и снова коснулся экрана.

Видео перепрыгнуло через несколько минут. Теперь буксир менял курс, вереница цифр внизу показывала, что следующий за ним корабль тоже менял курс. Наверное, были выпущены следящие дроны, севшие на хвост буксиру, будто ретивые гончие. Выскочило текстовое сообщение с деталями послужного списка Кэша и приказом остановить атаку.

Кэш наклонился вперед. Он взмок от пота с головы до ног, стиснул руки коленями, плотно сцепил пальцы. Его била мелкая дрожь, будто машину, готовую взорваться.

Всплыло новое окошко – заряжался гамма-лазер. А потом наступило безумие. Кроме видеопередачи, отключилось все: связь с дронами, системы гамма-лазера, радар, управление – буквально все. Изображение резко качнулось вправо, длинные дуги пыли и обломков превратились в муть, изображение сфокусировалось – и вспыхнуло белым. Затем все погасло.

Полковник откинулся назад, пристально глядя на Кэша. За полковником сидел сосредоточенный техник в спексах, высматривающий на планшете, как щелкают шестеренки в пилотской голове.

Кэш вцепился в шлем, содрал с себя, сплющил. Внутри стало пусто и тошно. Во рту – кровь. Кэш прокусил себе щеку.

– Я никогда раньше этого не видел! Я не знаю, откуда вы это взяли, но оно не имеет ничего общего со мной.

– Вы знаете человека по имени Лок Ифрахим? – спросил полковник.

Застигнутый врасплох Кэш заморгал.

– Дипломата, – добавил полковник.

Кэш покачал головой.

– Вы никогда не встречали его?

– Если я и встречал, то не помню. Что случилось с кораблем, который гнался за тем буксиром? Словно выстрелили чем-то, парализующим электронику…

– Корабль не подчинился прямому указанию прекратить атаку и был нейтрализован. Вам точно ничего не говорит имя Лок Ифрахим?

– Я не помню, чтобы я встречал его, – ответил Кэш.

Он подумал, что, возможно, благодаря этому человеку и попал в переделку. Наверное, перешел дорогу или надерзил. Интересно, какое отношение имеет этот Ифрахим к запрету атаковать буксир?

– Капитан, вы не помните очень многое, – заметил полковник. – Давайте начнем снова.

Назавтра никто не пришел за Кэшем. Дверь в комнату осталась закрытой снаружи. Охранник приносил еду. Половина функций терминала была блокирована, но телевидение работало. Правительственный канал (то есть официально правительственный, все другие тоже принадлежали правительству) – передавал сжатую сводку новостей о возвращении генерала Арвама Пейшоту на Землю. Прокрутили и двухсекундный ролик, показывающий генерала с героем войны в инвалидной коляске, пожимающим руку офицеру. Кэш много раз пересмотрел ролик, чувствуя подкатывающую тошноту. Очевидно, Кэша хотели использовать для того, чтобы унизить и погубить генерала. Он сделал Кэша героем, образцом землянина в Тихой войне. А если верить полковнику, Кэша не убили на Фебе. Кэш сумел выжить и отчего-то взбунтовался, нарушил прямой приказ…

Никто не явился и на следующий день. Спустя сутки, когда Кэш уселся завтракать, открылась дверь, и вошел престарелый офицер в униформе ВВС. Он представился подполковником Марксом Вермелью и сказал, что будет советником Кэша.

– Я не знал, что мне понадобился адвокат. Я что, арестован? – спросил пилот.

Теперь он был спокоен. Если не можешь повлиять на происходящее и до сих пор так и не узнал, зачем вся эта возня и допросы, – уж лучше плыть по течению.

– Сынок, я тебе не адвокат, – сказал подполковник.

Симпатичный старикан. Темно-коричневая кожа, седые волосы на голове – белой щетинистой подковой вокруг залысины на темени.

– Я твой советник, – терпеливо пояснил старик. – Я здесь, чтобы помочь тебе выступить перед подкомиссией сената по внеземным делам. Кстати, как этот кофе? Не надо, не вставай. Я налью себе сам, а потом мы займемся твоими показаниями.

Старик вкратце пересказал то, что Кэш уже слышал от полковника на допросах: миссия к Фебе, повреждение истребителя дроном с ледяного астероида. Истребитель сумел отремонтироваться, Кэш проложил курс назад, к внутренней части системы Сатурна, засек цель и пошел в атаку. Кэш не подчинился однозначному приказу прекратить атаку, и системы истребителя были отключены. Корабль пошел сквозь кольца и снова попал под удар. Базальтовая крупинка разбила нос и разлетелась на десятки раскаленных докрасна осколков. Большинство безвредно погасило энергию в изоляционной термопене, заполнявшей полости корабля, но один врезался в экран виртуальной реальности на шлеме Кэша, пробил дыру и пропахал мозг пилота.

Кэш сказал, что никогда не бывал вблизи колец. Его убил осколок дрона, погубившего корабль. И его самого, Кэша Бейкера. Подполковник Вермелью покачал головой, потыкал в угол планшета и вывел на экран фотографию чего-то, что напоминало миниатюрную луну: темную, угловатую и неровную, испещренную щербинами.

– Вот он и убил тебя, – сообщил подполковник. – Команда экспертов-криминалистов вытащила пылинку из внутренней обшивки жилого отсека. Сынок, это базальт. Пироксен с примесью железа и никеля. Кольца Сатурна состоят почти сплошь изо льда, но по ним рассыпана масса скальных кусков. Перед тобой – один из них.

Кэш похолодел. Кожа по всему телу ощущалась как резиновая, будто пыталась сжаться. Все вокруг стало мертвым, утонувшим в ярком свете. Голубое небо за окном сделалось чужим, невообразимо далеким, как потерянный рай.

Подполковник окинул Кэша дружелюбным взглядом и заметил:

– Я понимаю, как ты себя чувствуешь. Но тебе придется признать: то, что тебе вдалбливали, – это лишь половина правды.

– Дело в генерале Пейшоту, ведь так? Вы хотите разгромить его и используете меня.

– Я хочу, чтобы ты сказал правду.

– Вы хотите, чтобы я изображал память о том, чего я не помню.

– Нет, сынок, – мягко укорил подполковник. – Это делается не так. Я не хочу, чтобы ты лгал. Я хочу, чтобы ты сказал правду – а перед тем понял: тебя подставили, налгали тебе. Генералу и его людям был нужен герой, а ты идеально подходил – за исключением того маленького неприятного эпизода, где ты не подчинился приказу и подставился под удар. Потому генеральская команда обрезала и отшлифовала твою историю, сосредоточилась на героической части. Насколько мы можем видеть, ты и вправду герой. Ты пилотировал тяжело поврежденный корабль, но чертовски постарался исполнить свою миссию, погнался за законной целью и никак не мог знать, подлинный ли полученный тобой приказ. Ты исполнил свой долг в горячке и суматохе боя. Но, сынок, это не меняет того факта, что тебя использовали. Генерал Пейшоту и его люди скрыли все, что не устраивало их. Их эксперты нашли и спрятали убивший тебя кусок базальта – вместе с «черным ящиком» истребителя. Генерал знал все – и скрыл, потому что правда не подходила его целям. Возможно, ты и не помнишь, как пошел за тем буксиром дальних, но ведь ты пошел и атаковал его. Правда именно такова.

– А если я не захочу говорить? – спросил Кэш.

– Сынок, ты сейчас не в том положении, чтобы торговаться. Это уж точно. Дело пойдет или с тобой, или без тебя. Но если без тебя, нам придется поверить в то, что ты обо всем знал и соучаствовал в преступлении сознательно. Но если ты встанешь перед подкомиссией и расскажешь правду, тогда к тебе отнесутся милосердно. Обвинения в соучастии не будут выдвинуты. Ты останешься на свободе. В общем, почему бы нам не пройтись по твоим показаниям еще разок и не удостовериться в том, что ты все понял?

И прошлись еще разок. И еще. И еще.

Через два дня Кэш встал перед подкомиссией сената по внеземным делам и свидетельствовал под присягой. Он смог ответить на заданные сенатором вопросы, салю собой, известные заранее, указывавшие на заговор, вовлекавший таинственный буксир дальних. После Кэш побежал в ближайшую уборную, и его вырвало. Подполковник Вермелью отвез пилота в отель, заказал бутылку бренди, выпил с Кэшем, сказал, что придется оставаться в Бразилиа еще с неделю или вроде того и быть готовым отвечать на вопросы подкомиссии, если они возникнут.

Кэш прождал три дня. Первой же ночью он допил бренди, а утром заказал бутылку виски и начал день с нее. Кэш хотел забыться, не думать о том, что сделал, – и о том, что сделали с ним. Утром третьего дня его подняли с постели два солдата ЦТРС, сунули под холодный душ, держали до тех пор, пока Кэш не начал орать, одели, побрили и погрузили на самолет до Монтеррея. Генерал Арвам Пейшоту умер. После официального обвинения в военных преступлениях, включавшего необоснованное убийство гражданских в битве за Париж и отказ от спасения команд обездвиженных кораблей дальних после конца войны, генерала выпустили под надзор старейшего представителя клана. В этот же день Арвам выстрелил себе в голову из служебного револьвера.

Спустя две недели Кэш стоял перед трибуналом, продлившимся всего двадцать минут. Кэша лишили звания, наград и уволили без пенсии и права ношения формы. Кэш подрейфовал на север вдоль побережья, от города к городу до Техаса, стал работать на банду, занимавшуюся контрабандой антибиотиков, оружия и оборудования, украденного со складов корпуса АР. Кэш и напарник, тоже бывший пилот ВВС, по очереди летали на самолете банды, простейшей одномоторной машине с двигателем на спирту, вдоль края Великой пустыни. Кэш сильно запил. Он держался, когда приходило время работать, но в свободные дни пускался во все тяжкие.

Однажды он сидел в похожей на пещеру кантине крошечного захудалого городишки к северу от руин Уичито. Дощатый бар, скамейки, перед носом – бутылка кукурузного виски. Небо снаружи было желтым от пыли, принесенной с пустошей Великой пустыни. Горячий ветер гнал клубы пыли по древнему шоссе мимо рваной линейки домишек из ворованного дерева, торчащих между пустых участков, будто зубы в щербатом рту. На единственном окне кантины трепетала и хлопала пластиковая занавеска. Ветер залетал сквозь открытую дверь, вихрился, нес пыль с шоссе, шуршал на полу из утоптанной земли. От пыли зудела потная кожа под рубахой, чесалась голова. Кэш отрастил волосы, обвязывал их платком, чтобы не падали на глаза. Он искоса посматривал на экран в углу. Передавали новости о рейде к гнезду каких-то ученых-бунтовщиков в Антарктиде. Кто-то зашел в кантину, сел рядом, и Кэш услышал:

– Эй, братишка, давно не виделись.

Кэш обернулся сказать, что он никому тут не брат, и увидел долговязого парня в зеленой рубахе и синих джинсах АР-корпуса. Билли Дюпри, двоюродный брат и лучший друг детских лет в Бастропе. Билли улыбнулся и спросил:

– И чем же ты занимаешь, кроме отращивания шевелюры?

Оба захохотали одновременно, обнялись, захлопали друг друга по спине. Билли попросил у бармена стакан, налил себе виски из бутылки Кэша, поднял тост, опрокинул в себя выпивку и налил по новой. Кэш спросил, что же Билли делает посреди нигде, а Билли заметил, что может спросить у Кэша то же самое.

– А, я жду. Тут дело намечается. А ты, вижу, завербовался в корпус?

– А про тебя говорят, что там, в космосе, для полетов на тамошних кораблях, тебя превратили в супермена?

– Сейчас я уже все, – сказал Кэш и поднял правую ладонь. – Видишь?

– По мне, как скала.

– Ну да, но ты бы посмотрел на нее, когда я трезвый.

Затем они постарались перепить друг друга. Кэш в последний раз видел Билли, когда мать умерла от сердечного приступа во сне. Господи боже, десять лет назад! Кэш тогда снабжал части генерала Пейшоту в операции по выкуриванию бандитов из руин Чикаго и окрестностей. Кэшу дали отпуск, он вскочил на «Тапир L4» до Атланты, оттуда прилетел в Бастроп на скрипучем древнем конвертоплане АР, пришел на похороны, одетый в синюю парадную форму, и вернулся в Чикаго на следующий день.

Кэш представлял, зачем его отыскал двоюродный брат, и знал, что тот перейдет к делу в нужное время. А пока Кэш с удовольствием вспоминал старые добрые дни, говорил о том, что случилось со старыми знакомцами, соседской ребятней и приятелями по спортзалу. Он сказал Биллу, что вполне доволен нынешней работой. Не по расписанию, это да, и с оплатой то густо, то пусто, но путешествуешь повсюду, видишь интересное.

– Я даже женился однажды в Чиуауа, – поведал Кэш. – Продержался целый месяц. Знаешь, может быть, я и до сих пор женат. Мы моментально обнаружили, что не подходим друг другу, и не стали заботиться о формальностях. И это единственный раз, когда я попытался осесть. Теперь я или на дороге, или в воздухе.

Билли сказал, что давно женат и уже сыну три года.

– Ты на самом деле в АР-корпусе? – спросил Кэш.

– Ну да.

– И где базируешься? Прямо здесь?

– Нет. Я в транспортном отделе, и база наша в старом добром Бастропе. Мы с дядей Говардом и еще пара наших завербовались уже давно.

– Транспортный – это когда летают? – спросил Кэш.

– Ну да. А еще автопоезда.

– Это точно какой-то хитрый трюк дяди Говарда.

Билли внимательно посмотрел на Кэша. По обеим сторонам его бледно-голубых глаз залегли глубокие морщины, в пышных бандитских усах пробивалась седина. Да, оба сильно изменились с тех пор, как слонялись вместе по кварталу, часами глазели на улицу, ставили ловушки на енотов и продавали их шкурки по пять сентаво, бегали с поручениями от парней, околачивавшихся в боксерском зале двоюродной бабки.

Когда все расходились, друзья частенько устраивали спарринг на туго натянутом полотнище ринга. Билли с его длинными руками, резкими крюками и прямыми обычно забивал Кэша. Да Билли был и умней – но без способностей к математике, которая и запустила Кэша в космос, отправила на Луну и дальше, в систему Сатурна и на Тихую войну.

– Ты, наверное, удивляешься тому, что нам повезло встретиться, – с лукавой усмешкой заметил Билли.

– Наверное же, не по чистой случайности.

– Суть в том, что нам всегда нужны хорошие пилоты.

– АР-корпусу или дяде Говарду? – спросил Кэш.

– Ну это ж практически одно и то же. Дядя Говард, в общем и целом, заведует складами в Бастропе. Дядя просил передать тебе, что если захочешь – у нас есть вакансия.

– Можешь сказать дяде, что я благодарен за предложение. Но, мне кажется, я не слишком подхожу для АР. И без обид. Уж что есть, то есть.

– Если ты думаешь про свое прошлое – мы с этим уж сладим. Нам все равно, что там было или не было, – сказал Билли. – Мы – твоя семья. А свои держатся друг за друга, несмотря ни на что.

– У меня уже есть работа, – возразил Кэш.

– Ненадолго. Твои приятели выживают лишь потому, что платят кое-кому и те не замечают происходящего у них под носом. Но я слыхал, что близится чистка местных продажных чиновников. Братишка, могут замести за компанию и тебя. В общем, выбор твой. Если надумаешь к нам – звони в любое время, – сообщил Билли, вынул сложенный листок бумаги из кармана комбинезона и положил на стойку.

– Вам нужен пилот? – спросил Кэш.

– Ну да.

– А о каких самолетах идет речь?

4

Апрель, Берег Фона, Земля Грейама, Антарктида. Начинается зима, света становится все меньше. Солнце клонится к финалу своего короткого пути над морем Уэдделла за кормой бразильского фрегата, раньше называвшегося «Адмирал Жоао Нахтергэл», а теперь переименованного в честь убитого эко-святого Оскара Финнегана Рамоса. Топорщащаяся выступами, штырями и антеннами надстройка фрегата четко обрисована багровым сиянием позади. Корабль идет к берегу по радару и ГПС, режет слой смерзшихся ледяных обломков, распихивает небольшие айсберги.

Ночь. Заснеженная гряда – хребет полуострова – кажется блеклой и призрачной на фоне черного звездного неба. За пару километров от берега корабль спускает на воду пять больших надувных лодок со штурмовиками Третьей ударной бригады. На солдатах кевларовая броня поверх зимней одежды, они горбятся, защищая оружие и снаряжение от ледяных брызг. Лодки тяжело идут по большим волнам, заходят в устье фьорда, видят на берегу россыпь огней. Минуты – и над головами раздается вой, низко и быстро несутся самонаводящиеся снаряды рельсовой пушки фрегата. Вздрагивает земля. Ночь расцвечивается оранжевым пламенем, грохочут разрывы. Снаряды с идеальной точностью поражают цели. Надувные лодки скользят к берегу, к горящим домам и их горящим отражениям в черной воде. Пламя рвется к небу, дым столбом. Лодки пристают к заснеженному пляжу, солдаты выскакивают, бегут налево, направо – к лабораториям и разбитым зданиям исследовательского комплекса, к жилому дому, стоящему на хребте над фьордом.

Среди лабораторных зданий вспыхивают краткие перестрелки, но оборону сокрушают за считаные минуты. Не проходит и часа, как все выжившие ученые, техники и обслуживающий персонал сидят рядами на снежном берегу в свете мощных прожекторов, сцепив руки на затылке. Солдаты ходят между рядами и выясняют, кто есть кто, портативными считывателями ДНК.

Старших ученых, администраторов и начальника охраны под конвоем ведут в дом, где устроил штаб полковник Фредерико Пессанья. Террасы дома почернели от взрывов ракет, испещрены ямками от пуль. Стеклянная стена разбита. Пошел снег, ветер несет его сухие колючие хлопья, наметает сугробы в комнатах. Полковник Пессанья сидит в гостиной у пылающего камина, где горят обломки мебели, пьет коньяк и наблюдает за допросом пленных. Полковник почти пьян и очень зол. Стало ясно, что о нападении знали заранее.

Семьи ученых и персонала эвакуировали в лагерь у начала фьорда, в зданиях, обстрелянных самонаводящимися снарядами, не обнаружили трупов, защитники были хорошо вооружены и оборонялись на подготовленных позициях. И – никаких следов главы комплекса. Никто из пленных не знал, куда он делся.

Уже под утро полковник велел привести к нему двух главных ученых и начальника охраны, раздеть и поставить их, голых и дрожащих, на колени на белый ковер, теперь испятнанный грязными солдатскими сапогами. Полковник спросил, кто сообщил о рейде, когда удрал начальник и где он прячется. Пленные сказали, что не знают про источник информации, босс исчез два дня назад, никому не известно, куда он делся. Полковник Пессанья достал пистолет и выстрелил ученым в голову, встал перед начальником охраны, упер ему дуло в лоб и задал те же три вопроса. Тело пленного покрывали распухающие шрамы и синяки, нос был сломан, глаз заплыл. Но он спокойно посмотрел за полковника оставшимся глазом и дал те же ответы, что и прежде.

– Мои люди привезут завтра твою семью, – пообещал полковник. – Либо она останется на свободе – либо умрет. Выбор за тобой.

– Полковник, он не сказал мне, куда уходит. А я не спрашивал. Поставьте себя на его место. Спросите себя, что бы вы сделали. Ведь то же самое.

– Как он удрал от вас? На вертолете? Лодке?

– Я полагаю, он именно ушел. Пешком, – сказал начальник охраны.

– Ты полагаешь? Ты не видел, как он уходил?

– Он ушел ночью. Лодки остались на месте, вертолет – на посадочной площадке. Значит, он ушел пешком.

– Я слышал, что он ушел не один. Это правда? – спросил полковник.

– Он забрал с собой двоих моих людей.

– Ты же их непосредственный командир! Отчего они не сказали тебе, куда идут?

– Полковник, я – начальник охраны, а не всей базы. Они не сказали мне, куда уходят, потому что я сказал им не говорить, – ответил тот.

– Ты долго прожил здесь?

– Одиннадцать лет.

– Знаешь местность? – спросил полковник.

– Конечно.

– Ты ходил по окрестностям. Исследовал их.

– Так часто, как мог, – подтвердил он.

– И куда бы ты пошел, если бы хотел спрятаться?

– Идти вдоль побережья невозможно: слишком много заливов и фьордов. Все, кто уходит отсюда пешком, должны подниматься в горы.

– Значит, он пошел туда, – задумчиво сказал полковник. – К какому-нибудь известному тебе месту. Хижине, бункеру.

– Я не знаю, куда он пошел. Можете меня застрелить, но я и в самом деле не знаю.

– Застрелить? Хм. Нет, не сейчас. А вот твоего ребенка – очень даже. Твоей младшенькой, если не ошибаюсь, пять. Так ее вести сюда?

Начальник охраны начал высказывать то, что думает о полковнике, – длинно и непристойно. Потом выдохся и умолк.

– Уже все? – осведомился полковник. – Теперь подумай хорошенько. Тот человек – уже не твой начальник. Ты ничего не должен ему. Своей семье – да, должен. А ему – ничего. Куда он пошел?

– Я не знаю! Я и в самом деле не знаю!

Полковник спросил у капитана, проводившего допрос:

– Остальные сказали то же самое?

– Да, сэр.

– Ответы подтвердили с МРТ?

– Если они и знают что-нибудь, то спрятали очень глубоко, – сказал капитан.

– Тогда, наверное, это правда. В самом деле, почему бы нет? – подумал вслух полковник.

Он приказал охраннику снять с начальника охраны наручники и дать одеяло, усадил его в большое кресло у камина, налил виски.

– Перед работой здесь ты был военным, – сказал полковник и протянул пленному стакан. – Поговорим как солдат с солдатом. Ты спросил меня, что я бы сделал на месте твоего босса. Ну так я скажу. Я бы не удирал. Я бы остался со своими людьми и дрался бок о бок с ними. Но твой босс – трус, бросивший тебя в дерьме. Всех вас и ваши семьи. Вы хорошо дрались. Я уважаю хороший бой. Но твой босс не заслуживает преданности.

– Мы дрались только потому, что вы атаковали нас, – выговорил тот. – Вы проигнорировали наши послания. Мы же хотели сдаться. Полковник, вы ломились в открытую дверь. Если бы вы пришли с миром, мы бы мирно сдались.

– Но поставьте вы себя на мое место, – предложил полковник. – Я командую операцией по ликвидации исследовательской базы, где окопалась банда негодяев, совершивших все возможные злодейства против эволюции, гнусные преступления против бога и Геи, создающих монстров, химеры из животных и человеческих детей. Разве я могу доверять таким злодеям и попросту войти беззащитным в их логово? Конечно же, я попаду в засаду.

Глава охраны спокойно допил бренди.

– Да, мы оба солдаты, – усмехнувшись, сказал он. – Но вот с солдатской честью у нас совсем по-разному.

Это были его последние слова. Звон упавшего на пол стакана прозвучал эхом выстрела, убившего пленника. Пессанья прошел мимо трупа в кресле к разбитому окну, выглянул в черную ночь, рассеянно повел пальцем по россыпи кровавых брызг, запятнавших черно-белый камуфляж. Снаружи сильно дуло, снежные вихри плясали по разрушенной террасе, ветер свистел в осколках стекла, торчащих, будто кривые зубы.

– …Мы упустили его, – наконец выговорил полковник. – Конечно, мы проверим данные со спутника, но вряд ли отыщем что-нибудь. Мой отец будет недоволен. Но что уж поделать. Вы взяли под контроль все здания?

– Да, сэр, – ответил капитан. – Похоже, местные стерли все записи.

– Чего и стоило ожидать. Везите сюда спецов. Им – день на то, чтобы откопать полезное. Арестованных вывезем утром, а когда спецы закончат, сотрем это место в пыль.

– Сэр, а семьи?

– Вашу мать, забыл! – воскликнул полковник, взялся пальцами за нос, поморщился и закрыл глаза. – …Хорошо, прямо сейчас вышлите дроны, пусть проверят где и как. Мы явимся к ним на рассвете, предложим сдаться. Нет, лучше пусть один из их ученых пойдет и предложит. Скажите, что убьем всех, если откажется сотрудничать. В общем, соберем эту дрянь, возьмем с собой и отдадим Пейшоту. Пусть сами решают, как их наказать. В конце концов, во всем этом дерьме виновата их знаменитая ведьма от генетики.

5

Шри Хон-Оуэн прогуливалась по утреннему лесу на краю оазиса, собирала рукокрабов для анализа популяции – и вдруг ни с того ни с сего позвонил Эуклидес Пейшоту. Он сказал, что на Земле небольшие неприятности, профессору-доктору полезно узнать о них, и прочел короткое правительственное сообщение об успешном рейде на гнездо преступников в Антарктиде, дерзко нарушавших недавно принятые законы о научных исследованиях. Выживших арестовали и переправили на Огненную Землю, лаборатории уничтожили.

– Мне жаль, что я принес вам такие плохие новости, – изрек Эуклидес, вовсе не казавшийся опечаленным новостями.

– Альдер выжил? – спросила Шри.

Она стояла по колено в папоротниках на полянке среди высоких сосен Ламберта, в одной руке – шест с петлей из активной проволоки, в другой – сетка с пойманным крупным крабом. В спексах висело лицо Эуклидеса Пейшоту, озаренное виртуальным светом. Известие потрясло Шри, ей показалось, что она – холодный невесомый призрак и сейчас упадет в пропасть, улетит в бездну.

– Как я понимаю, ваш сын убежал до того, как начался фейерверк, – добавил Эуклидес.

– Значит, он жив?

– Так полагают искавшие его солдаты.

– Сколько погибло людей? У вас есть списки жертв? – спросила профессор-доктор.

– Не могу ответить так сразу, но, похоже, по месту прошлись очень здорово, – сказал Эуклидес и показал вид с птичьего полета – набор выжженных пятен на снегу у фьорда.

Скверно. Но не так, как могло быть. Удивление и растерянность сменились холодной спокойной яростью. Шри могла бы сказать Эуклидесу о том, что сделанное учеными на Антарктической базе принесло клану Пейшоту за последние годы больше десяти миллиардов реалов, что до последних законов работа базы не была преступной в Великой Бразилии, что она никогда не была и не могла стать нелегальной в Антарктиде, а рейд – нарушение по крайней мере трех международных договоров. Но никакие слова не исправят сделанного, не помогут Альдеру. Быть может, Эуклидес рассчитывал на то, что Шри сорвется, заплачет от горя. Если так, он зря надеялся насладиться ее унижением.

– Думаю, ЦТРС захочет поговорить с вами, – сообщил Эуклидес. – Вы сэкономите всем массу сил и времени, если скажете, где может прятаться ваш сын.

– Вы можете передать им, что я не имею ни малейшего понятия, – сказала Шри и сдернула спексы.

Затем она уселась среди папоротников, рассеянно наблюдая за тем, как пойманный краб дергает узлы сети сильными черными пальцами. Шри обдумывала ситуацию.

После того как Арвама Пейшоту отозвали на Землю, оазис, бывший генеральской штаб-квартирой, опустел. Эуклидес решил жить в Париже, ВВС перевела людей Арвама в другие места. Пустующее поселение заняла Шри: оборудовала лаборатории в крыле особняка, построила цепь небольших куполов с экспериментальными биомами на ледяной равнине к югу от оазиса, высадила поля новых вакуумных организмов. Рукокрабы стали первым экспериментом по дизайну тел: бегающие боком твари в костном панцире, с четырьмя многосуставными «пальцами» и похожим на колышек противопоставленным «большим» пальцем, с пучком простых глаз надо ртом и тремя парами челюстей-максиллопедов. Три месяца назад Ши выпустила группу крабов в лес, окаймлявший купол оазиса. Твари неплохо распространялись и размножались. Пойманный экземпляр был здоров и упитан, с бородой из полупрозрачных яиц под оживленно шевелящимися максиллопедами.

Шри планировала вытащить несколько крабов из нор в разных секторах леса, определить размер, возраст и репродуктивное здоровье, оценить степень роста и здоровья популяции. Простое упражнение натуралиста, отдых и развлечение. Увы, сейчас на это не было времени. Шри открыла сетку и вытряхнула краба. Тот побежал по кругу, умчался прочь по засыпанной иглицей земле, скрылся в кустах бузины, растущих вдоль ручья на краю поляны. Затем Шри вызвала ассистентов, рассказала им новость и объяснила: несомненно, рейд организовала радикальная «зеленая» фракция правительства.

– Мне интересно, отчего мои контакты в сенате не передали никакого предупреждения и отчего Эуклидес Пейшоту узнал новость раньше меня, – заметила профессор-доктор. – Я хочу знать, сколько моих людей погибло и ранено и что случилось с выжившими. Если они арестованы и против них выдвинуты обвинения, я хочу, чтобы мои адвокаты в Бразилиа как можно раньше помогли арестованным. Я хочу, чтобы мне немедля передавали все новости об этом зверстве и о реакции на него правительств Евросоюза, Тихоокеанского сообщества и всех других подписантов нового антарктического договора. Но прежде всего мне нужен модуль. Мне нужно попасть в Париж и поговорить с Берри.

Шри забрала Берри с собой на Диону, наняла учителей, чтобы восполнить пробелы в эпизодическом образовании сына, развлекала его, поставляла животных и птиц для охоты в лесу на краю поселения, брала с собой в поездки к так называемым свободным городам: Камелоту на Мимасе и Спартике на Тетисе. Она изо всех сил старалась придать направление и смысл жизни сына. А на свой шестнадцатый день рождения Берри попытался завербоваться в ВВС и получил безоговорочный отказ. В этом Берри обвинил свою мать, как и во всем, что казалось плохим в его жизни. После серии масштабных ссор и скандалов он переехал в Париж. Туда сейчас и направилась Шри, все еще налитая холодной яростью. Она провела модуль над лунной равниной, села на дальнем краю космопорта в кратере Ромула. Военный роллигон подбросил Шри до города.

Сержант, заведовавший гаражами у кластера грузовых шлюзов, сообщил о том, что все трициклы сданы. Надо ждать или идти пешком. Шри в десятый раз попробовала дозвониться до Берри, но его телефон был по-прежнему отключен. Потому она пошла пешком, двинулась давно выученной подпрыгивающей ровной походкой, приспособленной к низкой гравитации, мимо пустых молчаливых фабрик, складов и заброшенных жилых домов. Их стены усеивали солдатские граффити: галереи диких разноцветных лозунгов и полковых символов, воинственного хвастовства, карикатурного зверства.

Улицы пустовали. В городе позволяли находиться лишь нескольким сотням дальних-рабочих. Гражданские чиновники альянса, частные подрядчики и военный персонал жили в «Зеленой зоне» в центре города или в домах, построенных у железнодорожной станции на самом верху городского склона, в парке. Воздух под огромным решетчатым куполом города казался холодным, застоялым, затхлым, как в закрытом и заброшенном доме. Покрывавшая проспект квазиживая трава была ярко-зеленой – дерн лишь недавно уложили. Но пальмы, посаженные по обе стороны проспекта на замену знаменитым сладким каштанам, умирали. Их перистые листья сохли и желтели или уже стали буро-коричневыми. В середине большого перекрестка лежала сброшенная с пьедестала статуя космонавта в древнем скафандре, парк за перекрестком стал полем сухой грязи, вспоротой там и тут следами колес. Немо щерились разбитые витрины давно разграбленных мастерских и магазинов. Около кафе болтались вышедшие в увольнение солдаты. Они засвистели вслед Шри. Она обогнула баррикады «Зеленой зоны», прошла ряд горелых домов с провалившимися крышами, с почернелыми стенами, оплавленными и покосившимися, как горелые свечи, пересекла еще один мертвый пыльный парк и направилась к дому – кубическому белому строению у подножия склона, заново засаженного лесом.

Перед войной, когда Париж был центром сопротивления вторжению сил Великой Бразилии и Евросоюза, в здании базировались Авернус и ее команда исследователей. Затем Арвам Пейшоту в качестве очередной шутки передал здание Шри. Теперь в доме жил Берри.

Шри не навещала сына больше ста дней. Грязь и вонь в доме были как удар в лицо. Разбитые во дворике клумбы оказались раздавлены и затоптаны, везде мусор, в грязи валялись спящие либо обеспамятевшие люди. На краю скамьи сидела, скрестив ноги, девушка в полевой униформе с оборванными рукавами, мускулистые лоснящиеся руки ее покрывали военные татуировки. Девушка ела вилкой рис с бобами из полевого пайка. Шри спросила о Берри, девушка ткнула пальцем в сторону комнат на другой стороне двора.

Берри спал в жаркой темной комнате среди полудюжины молодых людей обоего пола, голый и до странности кроткий – то ли пьяный, то ли под наркотиками. Он послушно встал, натянул камуфляжные штаны и пошел вслед за Шри во двор, зевая и потирая глаза. Мать и сын уселись на высыхающей траве газона, и Шри рассказала о том, что на исследовательскую станцию в Антарктиде напали и Альдер пропат без вести.

– Но не тревожься, – добавила она. – Мы с Альдером знали, что рано или поздно это случится. Мы предусмотрели все возможности. Прямо сейчас он прячется в убежище, выжидая, пока враги прекратят поиски. Как только он окажется в безопасности – пошлет весть.

Берри скверно выглядел: красные воспаленные глаза, кожа в багровых пятнах, толстая жирная складка на талии, свешивающаяся на брюки. На руке появилась татуировка: красный дьяволенок с вилами, при движении снова и снова тычущий ими в пляшущие языки пламени. Берри отрастил волосы, сплел их за спиной в плотную косичку, свисающую ниже лопаток. Шри вдруг поняла: когда-то так носил волосы Арвам Пейшоту. Берри долго думал и наконец медленно и сонно выговорил:

– Мой брат умный. Он перехитрит злодеев.

– Конечно, – подтвердила Шри. – Но сейчас настали опасные времена. Думаю, тебе стоит пока побыть со мной в оазисе. Ты будешь в безопасности и очень поможешь мне.

Она знала пристрастие Берри к военной дисциплине и порядку, маниакальную увлеченность насилием – и хотела приставить его к охране поселения. Ею заведовал опытный ветеран, сержант морской пехоты в отставке. Он бы присмотрел за Берри и вбил в него толк. Но когда Шри начала объяснять, зачем нужно ехать с ней, сын пожал плечами и сказал, что хочет остаться в Париже. Мол, у него друзья и работа.

– Я уже видела твоих друзей, – сказала мать. – Я не спрашиваю, кто они и почему ты позволил им разгромить дом. Но, Берри, мне больно видеть то, как ты губишь свою жизнь. Ты же лучше всего этого. Ты можешь больше.

– Я не гублю жизнь. У меня работа. Мой собственный клуб. Место, где солдаты могут расслабиться и оттянуться. Мне нравится, у меня получается, и я хочу продолжать, – встревоженно сказал Берри.

Он всегда тревожился, когда дело пахло взбучкой или конфискацией ценного. Шри попыталась объяснить ему про нового президента, и поиски союзников в сенате, и вынужденную коалицию с фракцией «зеленых» радикалов. А те не только сумели пропихнуть драконовские законы, но и принялись удалять или уничтожать всех несогласных.

– Потому они и нацелились на Альдера, – добавила Шри. – И потому, Берри, тебе нужно поехать со мной. Ненадолго. На тот случай, если кто-нибудь решит использовать тебя из-за так называемых преступлений твоего брата.

– Твоих преступлений, – уточнил Берри. – В этом все и дело. Ты это натворила. И заставила творить Альдера.

– Он делал хорошую нужную работу – как и все на исследовательской станции. Берри, ты же знал этих людей. А сейчас они мертвы.

– Нет, дело в тебе. Как всегда. Я не могу вернуться на Землю из-за того, что ты учинила там. Я не могу поступить на службу. А теперь ты, как всегда, хочешь уничтожить все мое здесь.

– Мне стоило лучше заботиться о тебе, посвящать тебе больше времени. А я не смогла. И за это я прошу прощения. А клуб… Я рада тому, что ты наконец отыскал занятие по душе, проявил инициативу. Так почему не использовать твою инициативу для того, чтобы помочь мне и Альдеру?

Они пререкались полчаса – но без толку. Берри, как обычно, сначала неуклюже пытался сменить тему, потом бессмысленно разозлился, затем угрюмо замолчал. Шри вышла из себя и сказала, что он – эгоист и не думает о том, как мучается теперь брат, какие терпит невзгоды и лишения. Берри ответил, что крайнему эгоизму научился от нее. После чего разговор стал бессмысленным – Берри перестал слушать.

Помощники не смогли добыть никакой полезной информации о рейде, и потому Шри пришлось нанести краткий визит Эуклидесу Пейшоту. Тот дал ей список жертв и наблюдал за ее реакцией с хитрой улыбкой на лице, с наслаждением выискивал в ее лице горе и злость. Трое, включая Альдера, пропали без вести, пятнадцать – погибли. Шри знала их всех, сама нашла их и обучала. Они без сомнений приняли лидерство Альдера после того, как Шри пришлось покинуть Землю, и он с ними делал великолепную, важную работу. Эуклидес сказал, что выживших держат в военном лагере на Огненной Земле, пока семья решает, что делать с ними.

– Честно говоря, для нас они – как бельмо на глазу. Политический конфуз. Так что им, скорее всего, придется сидеть в лагере до тех пор, пока не уляжется суматоха и мы не определимся с курсом. То есть беднягам придется потерпеть. И вы, прошу, воздержитесь от шумихи, судов и прочего, – сказал Эуклидес. – Мне сообщили, что это еще больше оконфузит мою семью и потому любые ваши действия вызовут отклик. Вам он, наверное, не повредит. Но ваши люди – другое дело…

– Но эти так называемые мои люди работали на вашу семью. И если бы семья защитила их, не было бы и конфуза.

– Но ведь они нарушали закон. А разве семья может закрывать глаза на преступления?

Эуклидес Пейшоту, облаченный в сшитые на заказ синие рубашку и брюки ВВС, стоял у огромного – от пола до потолка – окна и глядел на лесистый парковый склон и прорезающую его реку. Эуклидес был симпатичный мужчина, обладающий непринужденным высокомерием тех, кто никогда не напрягался, чтобы добиться желаемого. А еще он был тщеславный болван, щедро наделенный хитростью, умеющий выживать и отчаянно везучий.

Перед войной Эуклидес пристал к части семьи, противившейся попыткам «зеленого» святого Оскара Финнегана Рамоса, учителя Шри и двоюродного деда Эуклидеса, примириться и наладить сотрудничество с дальними. Эуклидес затеял заговор с целью смещения Оскара, задействовал Шри. Та поняла, что после успеха заговора непременно будет убита, и ударила раньше: убила святого, удрала с Земли и отдалась под покровительство Арвама Пейшоту. Но теперь генерал умер, и Шри снова оказалась под властью Эуклидеса. Он не мог наказать ее за смерть деда, потому что сам был по уши в том грязном и жалком деле, но не упускал случая напомнить Шри о том, с каким удовольствием распоряжается ею.

Шри предложила перевезти уцелевших антарктических исследователей на Сатурн, где они могли бы очень существенно помочь в разборке информации, накопленной в Общей Библиотеке. Эуклидес заметил, что не она одна здесь занимается генетикой и к тому же, как она, безусловно, понимает, ее положение сильно подорвано недавними печальными событиями в Антарктиде.

– К чему хлопоты с переправкой людей сюда, если их придется везти назад в случае вашего отзыва на Землю? – заметил Эуклидес.

Затем он грациозно развернулся и подошел к шкафу, где за стеклом висела нагрудная пластина скафандра, украшенная причудливым рисунком.

– Это одно из «Семи превращений кольцевой системы» Мунка, последнее в серии. Вы знаете его? В смысле Мунка? Он здесь до войны был одним из крупнейших художников.

– Я мало знаю об искусстве, – сказала Шри.

– Я тоже. Но этот парень, кажется, дока в своем деле. Угадайте, кто мне подарил картину, а? Ни за что не догадаетесь. Это наш с вами приятель с давних лет.

– Лок Ифрахим, – предположила Шри.

– Либо у вас волшебная интуиция, либо вы знаете что-то, неизвестное мне.

– Это простая логика, – возразила Шри. – У нас с вами немного общих знакомых. Мистер Ифрахим – единственный, имеющий доступ к украденным предметам искусства. Я полагаю, он добивается вашего расположения.

– Я должен признать, временами он бывает полезным. Этой картиной раньше владел глава военной администрации Камелота на Мимасе, полковник Фаустино Маларте. Помните его? Он оказался замешанным в скандале с контрабандой искусства и отсылкой домой.

– Я не интересуюсь политикой.

– Я знаю. Вас не заботит то, что важно для других людей, – заметил Эуклидес. – Вы интересуетесь лишь своей работой. Кстати, это не упрек, а простая констатация факта. Это значит, что я могу свободно разговаривать с вами о политике, поскольку вы никак не сможете использовать сказанное мной. В общем, старина Маларте попал под следствие. И в том немалая заслуга нашего приятеля Ифрахима. По сути, он и дал толчок делу, хотя так искусно и хитро, что большинство ничего не заметило. Дела полковника расследовали и обнаружили злоупотребление полномочиями. И вот, когда он ожидал позорной отсылки на Землю и суда, его убила парочка дальних. Вам и в самом деле ничего не известно?.. Вижу, что нет. А история примечательная. Один из убийц – член сената Камелота, помогавший Маларте завладеть тем, что полковник отсылал на Землю. Вторая – любовница Маларте. Она спала с ним, чтобы спасти пару родных от тюрьмы – но они все равно попали туда. А полковник был в таком дерьме, что дальние, в сущности, оказали ему неоценимую услугу: спасли от неприятности в виде трибунала и расстрельной стенки. Что, честно говоря, меня разозлило. Маларте – отпрыск семейства Пессанья, а мы, Пейшоту, очень не согласны с ними буквально во всем. Сочный скандал с трибуналом вприкуску был бы таким чудесным пятном на их репутации. А теперь у них свой мученик за Землю. Но я не потому приказал казнить убийц. Нельзя позволять дальним убивать наших людей, пусть даже лгунов, насильников и мошенников.

– Мне кажется, вы пытаетесь извлечь мораль из своего рассказа, – сказала Шри.

– Да, сейчас подойду к ней, – согласился Эуклидес. – Эта пластина – среди лучшего, награбленного Маларте. Лок Ифрахим спас ее и подарил мне. Само собой, я тут же ее проверил. И знаете что? Оказалось, это подделка. Любовница Маларте была ученицей Мунка. То есть либо дальние обманывали полковника и подсовывали фальшивки, либо Лок Ифрахим заставил любовницу сделать фальшивку в обмен на возможность отомстить полковнику. Его убили на складе, где он хранил награбленное в ожидании рейса на Землю. Женщина добыла код доступа на склад и дождалась полковника там. Расследование пришло к выводу, что она украла код. Но я бы не удивился тому, что код ей подсунул мистер Ифрахим. Этот хитрый сукин сын избавился от Маларте, наложил лапы на очень ценную картину и устроил дело так, будто оказал мне большую услугу. Кроме того, он изловчился пристроить свою подругу, капитана Невес, на место начальника охраны Камелота. Этот Ифрахим – игрок. Но я внимательно наблюдаю за ним. Однажды он оступится – и я окажусь рядом. И поднесу ему его же голову на блюде.

Шри не особо ужаснулась услышанному. Она уже давно привыкла к интригам, соперничеству и уголовным наклонностям верхушки альянса. Дипломаты, чиновники, подрядчики и старшие офицеры систематически грабили города и поселки дальних, а Эуклидес безжалостно давил и угнетал, будто тюремщик наихудшего сорта.

Великая Бразилия внесла главный вклад в победу – и не была великодушной и терпимой к побежденным. Города, перешедшие на сторону Земли до войны и оставшиеся нейтральными, сохранили тень независимости, но их жители не могли никуда выехать без разрешения – а его давали редко. Их постоянно проверяли и обыскивали, ограничили доступ в сеть, запретили собираться в группы больше чем по пять человек и тому подобное. На Дионе ситуация была еще хуже. Там почти всех дальних загнали в тюремный лагерь, называвшийся Новый город, конфисковали почти все имущество, подвергали постоянным допросам и проверкам, вода, пища и все необходимое были строго рационированы. Если верить Эуклидесу Пейшоту, строгость – единственный способ добиться покорности. Но как раз поэтому между оккупантами и администрацией свободных городов постоянно возникали трения. К тому же знания и умения дальних пропадали попусту.

А политическая обстановка становилась все хуже для дальних. Альянс планировал перевезти так называемых особо опасных заключенных – включая выживших членов правительства Дионы – в особый лагерь на Луне. В Новом городе проводили полномасштабное тестирование новой программы «нулевого роста»: всем старше двенадцати лет принудительно вживили противозачаточные имплантаты. «Зеленые» радикалы в бразильском правительстве полагали, что мало заключить дальних в лагерь и ограничить во всем. Нужно еще лишить их возможности иметь детей. И не надо массовых казней, лагерей смерти – но будет медленное, гуманное, контролируемое угасание. Затем последний генетически модифицированный человек умрет, а с ним умрет преступление против эволюции, затеянное дальними. Процесс займет больше столетия – но он необходим для выживания человечества.

Если бы Великая Бразилия победила дальних одна, то программу «нулевого роста» уже применили бы на всех обитаемых лунах систем Юпитера и Сатурна. Но Евросоюз из гуманных соображениий отказался от программы насильственной массовой стерилизации. А Тихоокеанское сообщество не только установило взаимовыгодное партнерство с населением Япета, но и везло колонистов с Земли, расширяло базу на Фебе, а заодно угрожало аннексировать и заселить несколько меньших лун, чье население под угрозой оружия было увезено на большие спутники.

Разногласия между членами альянса по поводу целей и перспектив оккупации привели к противостоянию в духе холодной войны. Недоверие друг к другу и паранойя расцвели пышным цветом. К тому же, несмотря на усиление «зеленых» радикалов, Великая Бразилия не хотела отказываться от использования знаний и технологий дальних. Ведь и европейцы, и Тихоокеанское сообщество тащили к себе все попавшееся под руку и вполне могли натолкнуться на фрагмент экзотической физики, математики либо генной инженерии, способный стать основой новой технологии, столь же фундаментально изменяющей мир, как самолеты или антибиотики. Принятые радикалами законы загнали все научные исследования под жесткий контроль фанатиков от экологии, но работы на Луне и дальше не ограничивали, поскольку сочли их важными для безопасности страны. Шри и ее команде позволили исследовать сады Авернус, воссоздавать биотехнологию дальних и копаться в архивах Общей Библиотеки при минимальном контроле со стороны официальных комитетов и комиссий. Но профессора-доктора все время терзал и подгонял страх. Ведь свобода может быстро и неприятно кончиться. И страх этот рос изо дня в день.

Шри уже поверила в то, что сумела понять основные принципы, лежащие в основе экзотических садов Авернус. Профессор разговаривала со многими людьми, знавшими великого гения генетики либо работавшими с ней, и хотя попытки изготовить симулятор, воссоздававший ход мыслей Авернус, провалились, профессор-доктор еще питала надежду на успех. Просто нужно больше новых данных и хорошая интеграция уже имеющихся. Шри создала алгоритмы, отображающие относительные конфигурационные вероятности существ и растений – она назвала это «биологическим информационным пространством», – и узнала очень многое о том, как столь разнообразные сады Авернус поддерживали гомеостаз. Некоторые эволюционировали по биоциклам без кризисов, без радикальных сокращений популяции либо вымираний по полсотни лет. Шри нашла много новых особенностей дизайна, функционирования и распространения вакуумных организмов. Она использовала найденное, чтобы вывести породы, способные к псевдосексуальному сочетанию основных кодов, стохастическому наследованию разновидностей псевдорибосом, записывающих коды, и псевдомитохондрий, ответственных за метаболизм. То есть стали возможны вариации индивидуумов популяции, а значит, дарвиновский отбор.

Плюс ко всему, недавняя ссора с Берри подстегнула интерес к формированию человеческого мозга, к фундаментальным неврологическим механизмам, которые генерируют эмоции и управляют ими. Занятия новой областью науки позволяли отвлечься от тревожных мыслей об Альдере. Как всегда, начиная что-то с основ, Шри много читала, обдумывала, обобщала известное и составляла список еще не решенных вопросов. Если не принимать во внимание фрейдистские сказки и сомнительные социально-антропологические аналогии с молодыми низкоранговыми самцами шимпанзе, все исследователи были согласны относительно природы «переходного возраста». Подростковый бунт, истерики, обиды, внезапный гнев – результат дисбаланса в процессе созревания мозга. Эффект дисбаланса более выражен у юношей из-за огромных доз выделяемого тестостерона и более короткого, чем у девушек, периода финального созревания. Отсюда разрыв между эмоциями и когнитивными функциями.

Шри подумала, что этот дисбаланс – следствие крайне консервативной эволюции мозга. Несмотря на кардинальные различия телесных форм, мозг всех позвоночных имеет одинаковую структуру: передний мозг, средний, задний – исполняющие те же базовые функции. Хотя у млекопитающих (а в особенности у человека) очень разросся неокортекс, лимбическая система осталась в принципе той же, что и у рептилий, амфибий и рыб. А именно в ней находятся механизмы, регулирующие первичные основные эмоции: радость, страх, гнев, удивление, отвращение.

Эти эмоции и ассоциированные с ними выражения лица одинаковы и хорошо узнаваемы в любой человеческой культуре. Они намертво вшиты в мозг, они выражаются спустя миллисекунды после их запуска, а запуск провоцируется возбуждением таламуса почти без участия неокортекса. Оттого людей могут внезапно охватить страх или гнев, которым нет рациональной причины. Мозг реагирует без участия сознания, и в эволюционном смысле подобное короткое замыкание – отличная находка. Если на тебя прыгнул лев, надо бежать без раздумий. Остановишься поразмыслить что и к чему – съедят. Но люди уже давно не живут в африканской саванне. Многие ситуации, провоцирующие немедленные эмоции, не имеют отношения к выживанию. Иначе говоря, многие люди реагируют крайне обостренно на ситуации, не требующие острой реакции. И это поведение даже общепринято в некоторых культурах. Хуже всего с юношами. Они несутся практически от нуля до максимума по шкале развития в один непрерывный забег. Нет смысла взывать к их разуму. Их реакции происходят не от разума, и только постфактум сознание ищет объяснение иррациональному поведению.

Другие универсальные эмоции: вина, стыд, смущение, румянец любви, колючие иглы гордыни, зависти и ревности, приятное ощущение того, что тебя принимают равные тебе – то, что японцы зовут словом «амаэ», – ассоциируются с высшими когнитивными процессами, они дольше инициируются и дольше угасают, чем первичные эмоции. Некоторые, например ревность или стыд, свойственны и другим приматам, и не только им. А некоторые, например зависть или чувство вины, свойственны исключительно человеку. Было много дискуссий по поводу возможных проявлений вины или зависти у приматов и других млекопитающих, но, насколько поняла Шри, неоспоримых доказательств так и не было приведено. Все без исключения вторичные эмоции связаны с социальным взаимодействием, а не внешними угрозами, для их развития требуется долгое время, и потому они более чувствительны к общему настроению, уровню сознания – и могут быть изменены опытом и обучением. Первичные эмоции вроде рефлекса драться-убегать очень мало отличаются от культуры к культуре, но эмоции, связанные с когнитивными функциями, отличаются сильно.

В общем, если делать людей более рациональными, надо подавить первичные эмоции, возможно, затруднить их запуск – и подчеркнуть эмоции, связанные с высшими когнитивными функциями. А из этих эмоций самая интересная – амаэ. Для нее нет подходящего слова в португальском, английском и других главных западных языках, но ведь она по-настоящему универсальна. Шри знала ее прежде всего как удивительное теплое чувство после успешного доклада на конференции или семинаре: одобрение, ощущение ценности в чужих глазах, принадлежности к группе.

Эволюционная психология давала тому простое и ясное объяснение: эволюция развивала амаэ у гоминидов, отчаянно старающихся выжить в африканской саванне, потому что амаэ помогало сплотить группу, сделать ее сильней, уменьшить внутренние распри, добиться быстрейшего согласия всех и лучшего взаимодействия. Но Шри не интересовала голая эмпирика, пусть и кажущаяся правдоподобной. Главное – практическая польза. А она была в том, что, как показывали результаты, амаэ меняла порог проявления базовых эмоций. Она подавляла деструктивное для группы, пусть и в ущерб отдельному индивидууму. Если найти способ включить или индуцировать амаэ, Берри сможет ощутить, что он – часть чего-то большего, о нем заботятся, его судьба волнует других, его ценят. Тогда, возможно, прекратятся капризы и обиды, и он снова сможет полюбить свою мать.

Дальние проделали много хорошей работы над амаэ, ведь она была жизненно важной частью всех попыток создать научные Утопии. Шри несколько раз беседовала о ней с одним из ведущих исследователей амаэ Умм Саид в тюремном лагере Нового города.

Бразильские оккупанты построили Новый город в двадцати километрах к северу от Парижа на Дионе, и он стал живым примером выгоды сотрудничества, взаимопомощи и совместной работы – именно того, что поощряло амаэ. Хотя узкий клин купола был тесно заставлен безнадежно перенаселенными, небрежно сделанными жилыми домами, Новый город отнюдь не стал трущобой. Повсюду цвели крошечные сады, стены были одеты сплетенной из волокон сетью, усыпаны платформами и ящиками, где росли овощи и травы. На крышах появились игровые площадки, маленькие кафе и места отдыха, все крыши соединились сетью подвесных дорог и фуникулеров. О своих квартирах дальние заботились не меньше, чем об общественных местах. Хотя Умм Саид жила с партнером и четырьмя детьми в единственной маленькой комнате, та была чистой, светлой и чрезвычайно уютной. Скудные пожитки – в паре сундуков или висели на крючках, на полу – циновки из бамбукового волокна, вокруг единственного предмета мебели – низкого столика – разложены подушки. Спала семья на тонких матрасах, которые днем сворачивали и убирали.

Умм Саид – элегантная темнокожая женщина с очень быстрым и цепким умом. Как и большинство дальних, она щедро и без задних мыслей делилась идеями. Шри с Умм пили зеленый чай, пощипывали суши, приготовленные из водорослей, риса и ферментированных бобов, маленькие клецки, зажаренные на крохотной сковородке, и проводили часы за обсуждением высших эмоций.

По Умм Саид, развитие амаэ у дальних поощрялось прежде всего участием в общих делах – от планировки дорог до семейных праздников – и вознаграждалось активным интересом окружающих. Те, чье поведение больше поощряет амаэ у других, более чувствительны к тому, что поощряет амаэ их самих. У дальних была и особая, культурно-специфичная эмоция, «вандерлуст», сильнее всего проявлявшаяся у подростков и двадцатилетних: желание странствий, гнавшее из дому в путешествие от луны к луне.

Молодые люди зарабатывали на жизнь подвернувшейся работой, открывали то, что увлекало и захватывало их, изучали всевозможные разновидности культуры дальних, учились ладить с самыми разными людьми. Это помогало им быть терпимыми и доброжелательными, давало им чувство принадлежности не к отдельной группе, но ко всему сообществу дальних – и прививало привычку считать амаэ главной и самой ценной эмоцией, приучало жить в состоянии амаэ.

Шри, всегда быстро замечавшая логические пробелы, заметила, что эмоция, ведущая к большему сплочению группы, одновременно делает группы чувствительней к разнице между нею и другими. В стрессовых ситуациях эта повышенная чувствительность выливается в подозрительность и враждебность к чужим, а позитивная связь, одобрение окружающих, сплачивает и агрессию, делает группу воинственной толпой.

Умм Саид сказала, что подобные опасения хорошо знакомы дальним.

– Потому у нас есть тщательно откалиброванная система сдержек и противовесов, своеобразный механизм, направляющий коллективные эмоции в сторону и не позволяющий им захлестнуть и затопить рассудок, сделать людей толпой, – заметила Умм Саид.

– Этот механизм не сработал в Париже, – заметила Шри. – Перед войной там властвовала именно агрессивная толпа. Ваша система сдержек и противовесов разлетелась вдребезги.

– Увы, наш мэр демонтировал большую их часть. К сожалению, он был сыном землян. Его отец – дипломат Евросоюза, решивший переселиться сюда.

– То есть Мариса Басси был чужаком, не понимавшим опасности толпы, отщепенцем, который не учел важность амаэ?

– Возможно, он как раз очень хорошо понимал амаэ и обратил его себе на пользу, – сказала Умм Саид. – Как вы можете представить, его поступки интенсивно обсуждались. К сожалению, он погиб в битве за Париж, и мы уже не узнаем правды.

– Его тело так и не отыскали, и я слышала, что он не умер, но возглавил террористов – то есть ваше сопротивление, – заметила Шри.

– Их методы столь же бесплодны, как и прежние методы Басси. Они гораздо менее эффективны, чем коллективный ненасильственный протест.

– Не вижу доказательства преимуществ одного над другим. Вы испробовали буквально все, от бойкота до сидячих забастовок и голодовок. Но вы по-прежнему в тюремном лагере.

– Убеждение путем уважительной дискуссии – тоже ненасильственное сопротивление, – сказала Умм Саид и спокойно долила Шри чаю.

Пока Шри была очень далека от того, чтобы отыскать средство против капризов и истерик Берри. Работа над амаэ стала вещью в себе, как часто случалось у Шри. Она полагала, что Умм Саид ошибается. Родиться и вырасти как дальний – не единственный способ приобрести наклонность к амаэ. Нет препятствий к тому, чтобы модифицировать мозг, сделать его менее восприимчивым к поведению, инициированному базовыми эмоциями, простейшими сигналами лимбической системы. Если эмоции можно привить, создать воспитанием и внешним влиянием, то следы этого процесса запечатлены в мозгу. Их можно обнаружить – а значит, и воспроизвести искусственно.

Шри написала статью с рассуждениями на эту тему, представила ее посредством своего сетевого аватара на нескольких семинарах и конференциях психологов-бихевиористов и неврологов Великой Бразилии. Доклады были встречены хорошо. Работа над амаэ заняла большую часть времени, прошедшего с нападения на антарктическую базу, но Шри сумела обосновать выгоду своих исследований перед надзорной комиссией, рассказав о пользе развитых дальними методов социального и поведенческого контроля для управления поведением масс и влияния на прессу. Шри долгие годы ублажала то одну, то другую фракцию семейства Пейшоту и хорошо понимала, как заинтересовать чиновников и политиков.

Привычные хлопоты заглушали тревогу. А спустя сто шестьдесят один день после рейда на антарктическую базу один из ассистентов Шри, занимающийся поиском данных, нашел на известном научном интернет-форуме анонимный комментарий: «Я надеюсь, вы продолжите просвещать нас своей замечательной и вдохновляющей работой». Это послание содержалось в списке условных экстренных кодов, обговоренных Шри и Альдером, и значило, что Альдер жив и в безопасности.

Остаток дня Шри была на седьмом небе. Господи, Альдера не убили во время рейда! Неизвестно, с кем он, где он, как удрал с Антарктиды, что хочет делать, но главное – он жив, ему ничто не грозит, раз уж он осмелился выйти в сеть и оставить послание. Конечно, нельзя писать ответ или вообще хоть как-то реагировать на новость. Когда Альдер будет готов, он выйдет на связь сам. Он храбрый, умный, предприимчивый. Он скроется от властей, найдет способ призвать сторонников, отстроить исследовательскую базу.

А тем временем Берри переехал из Парижа в Камелот на Мимасе и организовал другой клуб, на этот раз с командой молодых дальних. Новое поколение, созревшее после войны и не сумевшее отправиться в обычное путешествие из-за ограничений альянса, не находило себе покоя – словно птицы, запертые в клетках, когда приближается время лететь на юг. Тревога и фрустрация выливались в протест – от мелкого вандализма и отказа выполнять свои обязанности до антиправительственных текстов и рисунков и постоянно увеличивающегося приема психотропных наркотиков. Некоторые даже пытались обосновать свое поведение неуклюже оформленной нигилистической философской доктриной, основанной на ситуационизме двадцатого столетия и нескольких разновидностях анархизма. Берри и его новые друзья организовали клуб в свободной зоне Камелота и собирали там адептов и приверженцев новой доктрины. Они верили в полное вымирание социальной иерархии, в оценку всего по содержанию, а не по категориальной принадлежности, в метафорический анализ всего и вся, от языка до культурной идентичности, с помощью набора изобретенных математических и педагогических формальных языков. Во всем этом отчетливо ощущалась игра, насмешка, вызов. Если оборвать все связи, классифицировать любое явление и вещь только по сиюминутной ценности, жизнь потеряет всякий смысл. Любое явление, включая и саму доктрину, представляется в лучшем случае причудливой забавой или шуткой. Но Берри воспринял доктрину и ее выводы очень серьезно. Он верил в то, что клубные ритуалы: мерный рокот первобытных ритмов, дикие хаотичные танцы, сложные светомузыкальные шоу, психотропы, активизирующие выделение серотонина и создающие подобие так называемого океанского настроения, когда чувствуешь, как твое «я» растворяется в окружающем, – нечто большее, чем просто способ ненадолго убежать от опостылевшей действительности. Берри считал, что игра химии и музыки – это настоящее религиозное просветление, трансцендентный экстаз, приближающий к богу.

Из-за этого Шри рассорилась с сыном. Она предложила воссоздать такое же состояние при помощи магнитно-резонансной томографии с обратной связью, специально сконструированных вирусов и прочих процедур, манипулирующих информационными каналами мозга. Шри сказала, что это поможет ему справляться с перепадами настроения, а Берри ответил, что она пытается превратить его в покорного зомби. Спор пошел на высоких тонах, с взаимными оскорблениями. Тогда Берри сидел уже на целой батарее психотропных. После ссоры они перестали общаться.

Шри занялась работой. Ничего другого не оставалось. Работа составляла ее суть, была неотъемлемой частью. Время шло, новых известий от Альдера не появилось.

Когда миновал год с небольшим после рейда на антарктическую базу, симпатизирующий Шри офицер с Титана сообщил, что отыскалось убежище Авернус.

Шри в тот же день вылетела с Дионы на Титан. Она не позаботилась о разрешении от Эуклидеса Пейшоту или о военном транспорте. Она потребовала шаттл, направилась прямо на Титан, села на бразильской базе у Танк-тауна, на берегу моря Лунина. Спустя четыре дня она на борту дирижабля направилась к северному краю Ксанаду, области величиной с континент у экватора Титана.

Суровая гористая местность напоминала предгорья Гималаев: неровные, сдавленные гряды холмов, рассеченные тектоническими разломами и руслами рек. Как и Гималаи, эту местность создало столкновение двух плит коры. Хотя в случае Титана плиты лежали на океане богатой аммиаком воды, а не на расплавленном камне мантии. Логово Авернус пряталось на краю извилистой долины между грядами утесистых гор. До того как тектоническая активность подняла долину, она была руслом, прорезанным потоками жидкого метана и этана после редких, но свирепых бурь на экваторе. Теперь дно долины стало плоской равниной, усыпанной гидрокарбонатным песком, окаймленной скалами из аммиачно-водяного льда, твердого как камень, изрезанного каньонами и ложбинами, начинающимися от сколов у самых вершин и заканчивающимися внизу треугольными кучами обломков.

Шри настояла на том, чтобы идти пешком – и в одиночестве. Ей хотелось своими глазами оценить место, где укрывалась Авернус, прикоснуться к его сути.

Над головой вздымались отвесы, испещренные такой густой сетью расщелин, что конусы обломков внизу слились в непрерывный склон, плавно спускающийся к плоскому днищу долины, засыпанному черным гидрокарбонатным песком, изрезанному извилистыми руслами. Песок смело в низкие длинные дюны с гребнями, перпендикулярными обрывам. Дирижабль встал над одной из них, будто растопырившийся скат, и, зацепленный причальными канатами, дрожал под суровым ветром. На дальней стороне долины похожий на пилу хребет тонул в вездесущей оранжевой дымке.

Черная ледяная крошка лопалась, будто попкорн под ботинками скафандра. Шри с трудом топала вверх по пологому склону. Она привыкла жить на Дионе легкой, как птица. После двух десятых земного тяготения кости казались сделанными из камня, а на спину будто села злобная мстительная старуха. Пока Шри добралась до выровненной площадки размером с футбольное поле у навеса, где Авернус прятала небольшой самолет, профессор запыхалась и облилась потом.

Поисковая партия содрала фуллереновое камуфляжное полотнище. Самолет был ярко-красный, с большим пропеллером на носу, куцыми крыльями и закрытым кокпитом. Он бы показался вполне уместным и на Земле.

Шри уже видела его. Она тогда лежала на скальной гряде в вулканической кальдере, опрокинутая на спину, обездвиженная путаницей волокон, испущенных тварью, созданной Авернус, Самолет пролетел над беспомощной охотницей, будто насмешка. Именно тогда Шри решила ни за что не отступаться от поисков гения генетики. И вот, хотя Шри ступила на порог одного из убежищ Авернус, она не ощущала ни восторга, ни торжества. Прошло четыре года, а соперница оставалась все такой же неуловимой и загадочной.

Шри вскарабкалась по тропинке на краю расщелины, с трудом переставляя ноги по ступенькам грубо высеченной лестницы. Мышцы горели огнем, кровь стучала в висках. Каждые пару минут приходилось останавливаться, чтобы отдышаться. У самой верхушки скалы тропинка повернула и нырнула в такую узкую щель, что плечи скафандра касались стен. Тропа упиралась в стандартный шлюз. Шри прошла через него и оказалась на лестнице, спускающейся в изогнутое помещение, похожее на внутренность улиточного панциря. Сверху донизу – разрисованный случайно разбросанными овалами и кругами экран, с него лился теплый свет земного дня. Вдоль ступенек журчал ручеек, пробираясь между пряными травами и овощами к газону с настоящим дерном и маленькому саду из узловатых карликовых плодовых деревьев.

Шри сняла шлем, закрыла глаза, вдохнула прохладный воздух, запах влажной земли и свежей растущей зелени, затем сошла вниз по плавно изгибающейся лестнице. Между яблонями висел гамак. В нише под лестницей – туалет и душ, в другой нише – стандартный пищевой процессор. Похоже, Авернус жила на КАВУ-пище и том, что могла вырастить в своем крошечном садике. Энергия поступала от турбин ветрогенератора, спрятанных в туннеле на поверхности, и от термогенератора, улавливавшего остаточное тепло в глубине льда, вдали от поверхности. Шри попыталась представить, каково жить одной в норе под вечным льдом Титана, когда в радиусе двух тысяч километров от тебя никого нет, а компанию составляют лишь свои же мысли. Изо дня в день растить овощи, поддерживать примитивную систему жизнеобеспечения, иногда гулять по долине или по горам за растрескавшимися скалами.

Шри показалась, будто она пытается проникнуть в жизнь призрака. И представилось, как старуха отворачивается, уходит по тусклой земле, исчезает, растворяется в дымке.

Шри обследовала жилище, вышла наружу, спустилась по тропинке, пересекла дюны и вернулась к дирижаблю. Командующий поисковой партией лейтенант отвел дирижабль на два километра вниз по долине, к месту, где стоял корабль Авернус: изолированная посадочная площадка среди огромных ледяных пиков на невысоком холме – тектоническом желваке, вылезшем посреди черных дюн долины.

Это место заметил один из разосланных Шри автономных дронов, а глубокое радарное сканирование открыло и логово гения генетики. Форма и размер камуфляжного полотна указывали на то, что корабль Авернус – защищенный тепловыми экранами посадочный модуль, на каких до войны дальние перевозили людей и грузы через атмосферу Титана. Никто не знал, когда стартовал модуль и на какой лег курс. На Титане отсутствовал радарный контроль движения, модуль, скорее всего, был защищен от сканирования, а после выхода из поля тяготения луны лег на траекторию, требующую меньше всего топлива.

Шри не сомневалась, что Авернус покинула систему Сатурна. С какой стати рисковать, кочуя с луны на луну? Наверняка Авернус встретилась с кораблем, и он увез ее далеко, быть может на Нептун. В последнее время приходили новости об усилившейся активности вблизи Нептуна. Эуклидес Пейшоту то и дело заговаривал про карательную экспедицию, ходили слухи о том, что Тихоокеанское сообщество тайно связалось с бунтовщиками-дальними.

Дирижабль опустился, отстрелил швартовы, Шри сошла вниз и вскарабкалась на посадочную платформу. Вокруг торчали ледяные пики величиной с дом, гладкие, как яйца, обтесанные ветром, несущим гидрокарбонатный песок. У некоторых подточило основание, и они стояли на тонких ножках. Настоящий сад огромных скульптур среди черного, изборожденного ветром песка.

Шри поискала следы, отпечатки подошв, но ничего не смогла заметить. Несомненно, ветер сгладил все. Затем она вышла из тени дирижабля и вскарабкалась на самый нос холма, похожего на корабль. Лесенка черных дюн между отвесными скалами уходила вдаль, терялась в оранжевой дымке. Ветер шипел на шлеме скафандра, будто статический разряд. Шри поклялась неустанно искать Авернус, а когда отыщет, убедить работать вместе, долго и плодотворно сотрудничать, но мысль о том, что придется лететь на самый край Солнечной системы, наполняла душу тоской и отчаянием.

Шри устала искать. Хватит уже. Она распорядится, чтобы Гунтера Ласки допросили с пристрастием. Старый пират наверняка знал про убежище. И со свободами Танк-тауна надо покончить раз и навсегда. А потом Шри прекратит поиски. Уже есть данные по садам Авернус, результаты допросов ее помощников, огромная интегрированная база данных по работам Авернус. Хватит идти следом. Настало время двигаться дальше.

Шри в последнее время много думала о фенотипических джунглях на Янусе. Теперь с маленькой луной возникли политические проблемы. Тихоокеанский союз захотел заселить Янус своими самыми выносливыми колонистами и дал понять, что ему не требуется согласия Евросоюза либо Великой Бразилии. Когда Шри в последний раз встречалась с Эуклидесом Пейшоту, тот брызгал слюной и половину времени потратил на проклятия в адрес наглых тихоокеанцев. Ну так прекрасно. Шри предвосхитит планы Тихоокеанского союза, переместит лабораторию на Янус, поселится в фенотипических джунглях и создаст свои джунгли. Пора уже использовать на практике все узнанное. А Эуклидесу можно пообещать богатство, дать ему львиную долю в прибылях с открытий.

На льду, твердом как алмаз, под оранжевым небом Титана профессор-доктор Шри Хон-Оуэн снова начала строить свое будущее.

Часть четвертая

Бунтовщики

1

Фелис Готтшалк уже отсидел пять лет за убийство. В тюремном лагере он работал в качестве «капо» – заключенного, надзирающего за другими заключенными. Перед войной преступники, совершившие акты насилия из-за недостатков или сбоев в биохимической системе мозга, подверглись бы курсам интенсивной терапии. Теперь насильники и убийцы управляли сотнями мирных протестующих, отказников, бывших политиков, лидеров движения за мир с Землей, запихнутых в смердящие туннели тюрьмы особого режима, выстроенной европейцами за Ксамбой на Рее. Не считая редких самоубийств и сидячих протестов, работа особого труда не доставляла. Бежать было невозможно. Каждому заключенному вживили в третий позвонок крохотную капсулу, не только постоянно передающую координаты, но и отрастившую псевдоаксонные волокна, проникшие в ствол спинного мозга. Эти волокна вызывали жуткие головные боли и спазмы при попытке выйти хоть на шаг за пределы тюрьмы. Как и при жизни на свободе, заключенные организовали целиком демократическое сообщество, похожее на город до войны. Большинство из принципа отказалось сотрудничать с тюремщиками, работать на фабриках, фермах или полях вакуумных организмов, но отказники вовсе не сидели без дела. Команды добровольцев убирали спальни и общественные места, ухаживали за системами жизнеобеспечения. Группки энтузиастов писали и ставили оперы, хоровые пьесы, театральные представления, организовались школы и дискуссионные клубы буквально по всем научным и художественным направлениям, велись бесконечные споры о бесконечных проблемах этики и морали.

Фелис Готтшалк не подружился ни с кем. Его, совершившего редкое и отвратительное преступление – убийство человека, – чурались люди. Фелис не участвовал в зверствах, учиняемых собратьями-капо над заключенными, – но и не препятствовал им. Многие капо проводили долгие часы в фантазиях о том, что сделают после освобождения из тюрьмы: лелеяли сложные планы мести, мечтали о состояниях, которые соберут, работая полицейскими на альянс, о райских кущах в заброшенных поселках и оазисах, которыми альянс непременно вознаградит за добросовестную помощь. Для Фелиса Готтшалка все мечты о будущем закончились вместе с миссией поиска Зи Лей. Все пошло так скверно, испортилось навсегда. Теперь осталось лишь нести наказание за неудачу, искупить и смерть брата, и самонадеянность, и глупые надежды, смертные грехи эгоизма и гордыни.

Он работал каждый день, нес одну ночную вахту за другой. Так и проходила его жизнь целых пять лет. Но однажды его позвали в административный блок и предложили либо оставаться капо до конца жизни в Ксамбе, либо вызваться добровольцем на Луну, спутник Земли, чтобы работать в новой экспериментальной тюрьме, построенной европейцами и их бразильскими союзниками, кланами Набуко и Пейшоту. После десяти лет работы Фелис получит свободу и станет гражданином Евросоюза.

Бывший шпион спросил, куда можно отправиться после освобождения. Беседовавшая с ним женщина, капитан войск Евросоюза, пожала плечами и ответила, что куда угодно.

– А смогу я отправиться на Землю?

– Если считаете, что сумеете выжить там, почему бы и нет?

В первый раз после ареста в сердце Фелиса родилась слабая искорка надежды. Он всегда мечтал вдохнуть земной воздух, пройтись под голубым небом, увидеть своими глазами леса и океаны. Конечно, Фелис не получил бы такой шанс, если бы не заслужил его. Убитый брат, Дейв‑27, когда-то сказал, что добро может вырасти из зла так же, как из грязи растут прекрасные цветы. Уже прошло пять лет искупления за злое дело. Возможно, за десять лет вина искупится полностью, Фелис очистится и сможет начать новую жизнь, найдет другой способ служить Гее и богу.

Фелис выбрал – и отправился на Луну.

Он полетел вместе с тремя такими же капо и несколькими десятками заключенных, которых отобрали европейцы: бывшими членами сената Ксамбы, правительства Багдада на Энцеладе; это были лидеры ненасильственного протеста, они удрали в Ксамбу с началом войны. Капо и заключенные провели путешествие в холодном сне, в гибернационных гробах, загруженных в трюм грузового корабля. Корабль вышел на орбиту вокруг Земли, гробы перегрузили на челнок, тот прибыл на Луну, где груз и оживили.

Фелис Готтшалк очнулся в тюремной клинике – вялый, растерянный, с горящей огнем кожей. Он не сразу понял, что пострадал от редкой нетипичной реакции при воскрешении и чуть не умер. На следующий день, когда он уже мог более или менее ясно мыслить, пришла медтехник, похожая на птичку бледнолицая старушка с лоснящимися рыжими волосами, подрезанными так, что они казались шлемом на маленькой голове. Техник принесла еще одну дозу плохих новостей, кратко, но дружелюбно рассказала о том, что у Фелиса развивается аутоиммунная болезнь, напоминающая системную волчанку.

– Ваша иммунная система атакует ваши же соединительные ткани в суставах и легких и на вашей коже. Скажите, перед тем как отправиться сюда, вы страдали от раздражения кожи?

– В тюрьме у всех были проблемы с кожей, – ответил Фелис. – Грязный воздух, и ели мы только КАВУ-пищу.

– У вас сейчас очень сильная реакция, поразившая восемьдесят процентов кожи. Я прописала вам стероиды, чтобы уменьшить воспаление. У вас также немного уменьшилась способность легких усваивать кислород из-за рубцов, появившихся от небольших воспалительных очагов. Со временем рубцевание увеличится, дышать станет тяжелее. Это повлияет на сердце, потому что в кровь будет поступать меньше кислорода, сердцу придется качать интенсивнее. К тому же у вас будет развиваться лейкемия. Ваша иммунная система начинает атаковать клетки костного мозга, производящие эритроциты – клетки, переносящие кислород. С этим я могу бороться переливанием крови. Возможно, я смогла бы излечить лейкемию пересадкой костного мозга, если бы нашелся совместимый с вами донор. Но это нелегко.

Техник сурово посмотрела на Фелиса Готтшалка.

– Видите ли, я секвенировала вашу ДНК и обнаружила кое-какие изменения.

Шпион попытался приподняться. Но он был очень слаб, а тяготение на Луне намного сильнее, чем на Рее. Да и желание убить старуху быстро прошло. Фелис упал на подушку, кровь бешено колотилась в висках. Он спросил, что она собирается делать.

– Если считаете, что я выдам вашу тайну здешнему начальству, то, уверяю вас, заблуждаетесь. Насколько я понимаю, мы тут все в одной лодке, включая капо. И даже тех капо, которых модифицировали очень необычным образом: сделали мускулы сокращающимися быстрее, чем у обычных людей, упрочнили сухожилия, уменьшили время передачи сигнала по нервам. Колбочки в ваших глазах реагируют на инфракрасный свет и на ультрафиолет. И так далее, и тому подобное. Похоже, те, кто вас модифицировал, хотели сделать из вас солдата.

Шпион отвернулся, чтобы не смотреть в глаза технику.

– Перед войной ходили слухи о том, что «призраки» зашли очень далеко в генной модификации людей.

– У меня было необычное детство, но я не «призрак», – сказал шпион.

– Не хотите рассказывать – не рассказывайте. Я не буду выпытывать. Но все, что вы знаете, может помочь в разработке терапии для вас, – сказала старуха и объяснила, что не может вылечить его, потому что не имеет доступа к необходимым ретровирусным препаратам.

Можно попросить о помощи бразильцев и европейцев, управляющих тюрьмой, но, если они согласятся лечить, обязательный генетический скан выявит все странные модификации. Можно смягчить проявления болезни переливаниями крови, большими дозами стероидов, даже фототерапией. Но если ничего не сделать с глубинной причиной, то проявления со временем будут ухудшаться и осложняться.

– Если уж нет шанса на выздоровление…

– Вы хотите знать, не убьет ли вас болезнь? Да, к сожалению, убьет. Но не сразу.

– Сколько у меня времени? – спросил шпион.

– Честно говоря, я не знаю. Ответственные за ваше состояние гены локализованы во многих местах ДНК, они разные, их активирует большое число внешних воздействий. Проще говоря, ваша болезнь – результат сложного взаимодействия ваших генных модификаций и внешнего влияния. Возможно, те, кто модифицировал вас, не представляли последствий. Или посчитали подобный исход маловероятным. В любом случае, хотя болезнь по признакам схожа с волчанкой, этиология разная, и развитие тоже будет, скорее всего, иным. С определенностью я знаю только то, что вы болели уже давно, но болезнь, несомненно, обострилась после гибернации либо выхода из нее.

– Я проживу десять лет? – спросил шпион.

– Вы хотите знать, сможете ли дожить до конца своего срока?

– Я хочу знать правду, – сказал он.

– Извините, но вряд ли.

От смеха болят легкие. Там будто шевелится что-то тяжелое и острое. Воспаленная кожа на лице лопается сотней крохотных трещинок. Слезы катятся из глаз, падают на щеки – и щекам больно. Боже мой, больно даже плакать. Но смех выпустил на свободу что-то уже давно сидевшее и грызшее изнутри. Шпион ощущал, как оно оставило его.

– Я думал, меня покарали за то, что я возомнил себя кем-то другим, а не собой, – смеясь, сказал шпион старухе. – Но меня покарал не бог, не судьба. Все гораздо проще. Делавшие меня люди плохо справились с работой. Только и всего.

2

Когда наступал ее черед укладывать близнецов, Мэси Миннот приглушала свет в спальной нише до яркости ночных звезд и рассказывала историю про Землю. Мэси с удивлением обнаружила в себе талант рассказчицы, так запросто и внезапно, будто упала, споткнувшись, и нашла дар. Кстати, так она и начала вечернюю сказку о своей придуманной юности.

– Я сидела на срубленном дереве в лесу на расчищенной поляне, ела свой ленч – и вдруг упала, – рассказывала Мэси близнецам.

Хан и Хана, шестилетние и белокурые, лежали голова к голове и смотрели одинаково: сонно и серьезно.

– Почему я упала? Да потому что заметила, как что-то мелькнуло. Я опрокинулась на спину, а надо мной просвистела стрела и воткнулась в сосну. Стрела была с черными перьями, из дерева вытекла живица и побежала по древку стрелы – словно дерево кровоточило.

Конечно, рассказ продвигался не так быстро, потому что приходилось объяснять буквально все. Хан и Ханна знали про сосну, они помогали Мэси сажать ускоренно выращенные саженцы в парке поселения. Но близнецы никогда не видели взрослого дерева. Они, в принципе, знали о лесе, но с трудом представляли парк настолько большой, что можно идти по нему целый день и не добраться до края. А что касается лука и стрел, то отказывало даже и воображение.

Но в этом-то и была соль рассказов о жизни в мире, откуда явилась Мэси – и откуда в древности вышли все дальние. У Ньюта были свои идеи насчет хороших историй на ночь: большей частью про пиратов и головокружительные приключения в огромных пещерах под поверхностью лун или в гигантских городах-пузырях, плывущих в лазурном океане атмосферы Нептуна. Нюьт рисовал одну за другой красочные сцены, без связи и сюжета – и так без конца.

– Тебе нужно придумать несколько хороших героев и показать, что с ними стало, – увещевала его Мэси. – Рассказ строится на том, кто они и чего хотят и с чем им приходится справляться на пути к своей мечте. Как можно просто громоздить кучей приключения без всякого смысла?

– Спасибо, но детям очень нравятся мои истории, – парировал Ньют.

Мэси любила, когда он так вот снисходительно усмехался, самым краешком рта, и его глаза светились лукавой дерзостью, любила даже тогда, когда злилась из-за этой дерзости. Ньют спокойно выслушивал любую критику, потому что попросту не принимал ее всерьез.

– Моя мама обычно рассказывала мне что-то из Библии, из ее первоначальной версии, – сказала Мэси. – В Ветхом завете есть чудесные истории. Посмотри как-нибудь.

– Да я уже посмотрел – еще после твоего первого совета взяться за Ветхий завет. Да, там интересные сюжеты – но почти все с насилием.

– Твои пиратские истории всегда заканчиваются дракой, – заметила Мэси.

– Они не настоящие. И пираты тоже. Никто не умирает – в отличие от того гиганта, которого мальчишка убил камнем, и от бедолаги, которому две женщины отрезали голову из мести. Я читал и думал: ну неужели мама Мэси пихала это в голову малышке? Все пытаются завоевать друг друга, перебить врагов или превратить в рабов. Неудивительно, что моя Мэси выросла такой свирепой и жестокой.

– Жить на Земле непросто. Это свирепое и жестокое место.

– А ты скучаешь по ней? Ну, по своей маме? Ты почти не рассказываешь про нее. Почему? – спросил Ньют.

– Я почти не думаю о ней. Как по-твоему, это делает меня плохим человеком?

Ньют пожал плечами.

– Честно говоря, когда я подросла, то стала обузой для нее. Потому я и удрала. Она стала такой святой, по восемнадцать часов в день виртуальной реальности: искала в цифровых пейзажах отпечаток бога… Мои лучшие воспоминания о ней – из раннего детства, когда мама еще не ушла в Церковь Божественной Регрессии. Мама играла со мной и читала мне. А потом она подписала пакт, стала святым математиком, и мне пришлось жить вместе с другими детьми в церковном приюте. Сперва я скучала по маме. Потом перестала.

– Моя свирепая жестокая девочка со свирепой жестокой Земли, – нежно выговорил Ньют. – Ты очень изменилась с тех пор, как убежала из церкви.

– Да. Но, как оказывается, куда бы я ни сбежала – от прошлого не уйти. В особенности когда оно становится настоящим.

Когда Свободные дальние прибыли на Нептун, то обнаружили, что его крупнейшая луна, Тритон, занята «призраками», последователями религиозного культа. Их таинственный лидер объявил, что им руководят послания, отправленные его же будущей ипостасью с землеподобной планеты, обращающейся вокруг звезды Бета Гидры. Мэси уже имела несчастье столкнуться с «призраками». Их банда захватила Мэси перед войной, потому что Мэси стала символом движения за мир с Землей. Было очень неприятно обнаружить логово «призраков» как раз в системе Нептуна. Они строили город под поверхностью Тритона. «Призраки» согласились помочь – но лишь при условии присоединения к их «великому начинанию». Несколько человек согласилось. Остальные поселились на Протее, следующей луне.

Хотя Протей и был второй по величине луной, по массе он вчетверо уступал Тритону, небольшому угловатому куску льда со средним поперечником в четыреста километров и буйным прошлым. Четыре миллиарда лет назад Тритон вместе с парным планетоидом прилетели из пояса Койпера и повстречались с Нептуном. Тяготение ледяного гиганта исказило траекторию пары, второй планетоид выбросило прочь, Тритон захватило, и траектории прежних лун Нептуна сильно исказились. Выброшенные со стабильных орбит, они полетели хаотически, соударяясь друг с другом, разбились на части, образовали диск из обломков. После того как стабилизировалась орбита Тритона, часть обломков собралась вместе и сформировала несколько новых лун, в том числе и Протей.

Когда Свободные дальние решили поселиться на нем, то сначала ограничились простым туннелем, крытой канавой. Остро не хватало стройматериалов и других ресурсов, тяжело давила на душу потеря четырех кораблей и шестнадцати человек и немедленное дезертирство нескольких Свободных к «призракам». Но оставшиеся были молоды, выносливы и полны энтузиазма. Они хотели превратить наспех выкопанную канаву в просторное жилье. Они выстроили шахтерский поселок на Сао – хаотично обращающемся по дальней орбите спутнике, богатом углеродными материалами, – использовали уцелевших строительных роботов для того, чтобы углубить кратер возле экватора Протея, нарезать склоны террасами, перекрыть куполом из панелей строительного алмаза и фуллереновых балок. Первое время работа была опасной и тяжелой, жили впроголодь, трудились долгими сменами. Но неунывающий, всегда радостный Идрис Барр, казалось, упивался возможностью преодолевать препятствия – и естественным образом стал вождем Свободных дальних. Он даже отговорил нескольких от ухода к «призракам» – хотя в конце концов треть Свободных ушла к ним.

Были и другие потери. Когда на Сао временный купол потерял герметичность, погиб Галилео Аломар. Когда уже завершалось строительство купола, умер Хидеки Сусо, зажатый между пластинами строительного алмаза. Когда устанавливали люстры, поскользнулась и сорвалась Аня Азимова. На ее обвязке лопнула пряжка, и Аня полетела вниз с полукилометровой высоты. Даже при крошечной гравитации Протея падение с такой высоты мгновенно убило ее.

Ее гибель стала в особенности тяжелой потерей для Свободных дальних. Ее партнер, Тор Херц, пилотировал один из четырех медленных кораблей, атакованных и уничтоженных бразильскими дронами при бегстве с Урана. Аня оставила двух двухлетних близнецов, Хана и Хану. После долгого обсуждения всем обществом Ньют и Мэси вызвались усыновить их. Ньют и Мэси решили узаконить свои отношения, и принятие близнецов стало первым шагом. Некоторые дальние вступали в брак согласно своей вере или убеждениям, но Мэси давно потеряла веру в то, что ей вбивали с детства в голову в Церкви Божественной Регрессии, а Ньют и вовсе не был религиозен. Как большинство дальних, Мэси и Ньют закрепили свои отношения простой короткой церемонией. На ней присутствовали все. А потом праздновали на буйной и веселой вечеринке.

А вот со своими детьми вышло хуже. Геном Мэси был простым, не модифицированным, а Ньют, как и все дальние, нес искусственные гены в хромосомах. Часть этих генов приспосабливала организм к малой гравитации: однокамерные сердца в главных артериях рук и ног, не дававшие крови застаиваться там. Другая часть меняла обращение кальция в организме, чтобы кости не делались хрупкими, обостряла пространственную ориентировку. Новые гены кодировали клеточные механизмы, восстанавливающие радиационные повреждения хромосом, увеличивали число колбочек на глазном дне, чтобы различать цвета даже в свете Луны земной ночью, помогали погружаться в гибернацию. У Ньюта отсутствовали аппендикс и зубы мудрости, но был запасной ряд зубных зародышей под взрослыми зубами. То есть он не был генетически совместимым с Мэси. Хотя они могли бы вплести новые гены в хромосомы яйцеклеток Мэси, единственный генетик Свободных дальних убежал к «призракам», а кроме него никто не обладал необходимыми умениями. Мэси с Ньютом попробовали вырастить зародыш в инкубаторе, но оставили затею после нескольких неудачных попыток. В общем, если не дезертировать к «призракам» – тупик.

Мэси немного мучила совесть. В конце концов, стало легче, когда не пришлось решать самой, рожать или нет. Как-то не по себе уходить в черную темноту, на самый край системы, да еще нести туда новую маленькую жизнь…

Хотя Свободные дальние и устроили себе новый дом на Протее, будущее оставалось неопределенным и зыбким. Соседи не внушали доверия. Силы альянса могли нагрянуть и сюда.

И вот, спустя четыре года после прибытия в систему Нептуна, в лицо Свободным снова ткнули уязвимостью и беззащитностью новой колонии. С системы Сатурна летела группа дипломатов Тихоокеанского содружества. «Призраки» не скрывали своих контактов с тихоокеанцами – как не скрывали и того, что дезертиры принесли «призракам» секрет быстрого термоядерного реактора. «Призраки» считали себя хозяевами системы, а сквоттеры на Протее не имели права голоса, а если бы осмелились протестовать или противиться, последствия были бы самые жесткие.

Впрочем, многие Свободные обрадовались новости. Когда на общих собраниях заходила речь о визите дипломатов, Мэси всегда указывала на то, что гости, скорее всего, прибыли оценить силы и слабости «призраков» и предъявить какой-нибудь ультиматум, а не поговорить по-дружески. Однако большинство верило, что визит станет первым шагом к заключению пакта с Тихоокеанским содружеством и примирению с альянсом. За последние семь лет в жизни было так мало надежды, что люди хватались за каждую соломинку, пусть и донельзя тонкую.

И потому все опять повисло на волоске. Мэси все больше думала о том, что их с Ньютом детей ожидало бы тяжелое и тревожное будущее. Но когда дело зашло об уходе за сиротами-близнецами, Мэси не сомневалась – и ни разу не пожалела о выборе. Хана и Хан достигли того периода в жизни, когда развитие пошло скачками, когда десять единиц IQ приобреталось за ночь. Малыши постоянно удивляли Ньюта и Мэси неожиданными поворотами мысли, новыми интересами. Как и большинство детей Свободных дальних, близнецов, в сущности, заставляли взрослеть. Образование они получали обрывочное, с сильным упором на практическую сторону. Работы хватало, а дети подросли и могли делать то, что им по силам.

Новое жилище уже перекрыли куполом, герметизировали, нагрели до подходящей температуры и заполнили воздухом под нормальным давлением. Дно кратера затопили, поверхность воды покрыли мономолекулярной квазиживой пленкой, чтобы угомонить волны, легко рождавшиеся в ничтожной гравитации Протея, в воду запустили модифицированные водоросли, быстро разросшиеся в подводные леса, чьи длинные ветви тянулись под беспокойной поверхностью. Бригада строительных роботов обустроила террасы, придала им вид природных форм и воздвигла группки малых куполов-палаток – домов, которые могли бы герметизироваться в случае внезапной катастрофической протечки большого купола. Под поверхностью соорудили аварийные убежища, от них туннели вели на восток и запад от поселка к посадочным платформам. На поверхности высадили вакуумные растения – в мелких траншеях под зеркалами, собирающими слабый свет далекого Солнца. На верхних террасах поселка раскинулись луга, заросли белой ели, лиственницы, сосны Дугласа, белой сосны и сосны Пиньон, все – карликовые, модифицированные для малой гравитации. Пейзаж выглядел горным лесом и тундрой, какие бывают на большой высоте в горах западного побережья Северной Америки.

Свободные дальние назвали свой новый дом Стремлением. Несомненно, когда завершится строительство, он будет прекрасен. Но многие считали его лишь временным убежищем. Ньют и его группа реакторщиков хотели исследовать ближний край облака Койпера и разрабатывали планы строительства поселений, пригодных для тех мест. Мэси присоединилась к небольшой группе поисковиков, и они отыскали в Общей Библиотеке план жилищ-пузырей с оболочкой из квазиживых полимеров и аэрогельной изоляцией, удерживаемой внутренним давлением и паутиной фуллереновых распорок, опирающихся на центральный узел. При использовании новых материалов, созданных уже после разработки жилища-пузыря, его размеры можно было увеличить до протеевских. То есть на любую орбиту вокруг Солнца можно запустить целые архипелаги жилищ. Группа поисковиков разрабатывала архитектурные схемы для нулевой гравитации, Мэси придумывала простые и устойчивые экосистемы. Приятное занятие, разминка для ума – но поневоле закрадывалась мысль: а может, это и вправду способ перекочевать поближе к Солнцу? Создать тысячи плавучих садов вблизи живительного тепла?

Тем временем Свободные дальние вовсю хлопотали на Протее. Дел хватало. Однажды Мэси работала с группкой детей на террасе западного края поселения, показывала, как сажать ростки деревьев. Дети, одетые в подбитые утеплителем брюки и куртки, скакали туда и сюда, звонко щебетали и смеялись, таская лопаты, саженцы и банки с водой с места на место. Дети копали лунки, подсыпали гранулы удобрения, утаптывали почву вокруг саженцев и щедро поливали их водой. Как всегда, Мэси заразил неподдельный ребячий энтузиазм. Так было хорошо смотреть на их наивное, искреннее согласие со всеми странностями жизни и места, которое они уже называли домом. Для детей странное стало обычным, а обычное – странным, и это позволяло взрослым иначе посмотреть на свои проблемы и предубеждения.

Мэси спроектировала и построила фабрику почвы – и та работала очень эффективно. Большую террасу в форме длинного изогнутого боба покрывал полуметровый слой почвы на подушке из сидеритового и фуллеренового гравия, с дерном, образованным быстрорастущей травой и клевером. Под лучами алмазных ламп, подвешенных в апексе купола, терраса казалась устланной роскошным изумрудным ковром.

Идрис Барр позвонил, когда Мэси показывала Хану и Хане образчик почвы под увеличительным стеклом. Хан с мрачным усердием изучал извивающихся нематод, ногохвосток, похожих на диковинных механических лошадок, тонкие паутины грибницы, похожие на драгоценные камешки колонии цианобактерий. Хана щебетала, называла по именам крошечных зверей – ив половине случаев угадывала.

В кармане завибрировали спексы. Мэси надела их.

– Мне кажется, вы называете подобное конфронтацией, – сказал Идрис Барр. – С тобой хочет поговорить Сада Селене.

– Надеюсь, ты сможешь вежливо сообщить ей, что я занята?

– Боюсь, слишком поздно. Она уже на пути сюда.

Мэси обернулась и увидела, как две фигуры скользят по подвесной линии, протянутой через пространство под куполом.

– Она хочет кое-что предложить тебе, – сообщил Идрис Барр.

– Что именно?

– Она хочет, чтобы ты повстречалась с дипломатами Тихоокеанского сообщества, когда те прибудут.

– Да ты шутишь! – изумилась Мэси.

Прибывшие миновали прозрачный барьер, огораживающий террасу, и аккуратно спрыгнули на площадку станции у рощицы белых елей.

– Мэси, я говорил ей про твое нежелание, – сказал Идрис. – Сада ответила, что тебе лучше отставить предрассудки, потому что твой опыт критичен для успеха переговоров.

– Мой опыт? Да я никогда не встречалась с тихоокеанцами.

– Но ты же с Земли, – возразил Идрис Барр.

– Я и еще десять миллиардов человек.

– Мэси, пожалуйста, выслушай ее. Мы все поможем тебе решить, что делать дальше.

Из-за деревьев показались двое и пошли через луг – Сада Селене и ее партнер, Феникс Лайл. Они посещали Стремление три-четыре раза в год, участвовали в обсуждении политики и отношений с «призраками», но до сих пор у Мэси получалось держаться от Сады подальше. Мэси вообще не доверяла «призракам», а уж Саде – тем более. Мэси уже довелось повстречаться с ней. После того как Мэси сбежала к дальним, ее посадили в тюрьму на Ганимеде. Сада и Ньют помогли ей сбежать. Мэси оказалась на Дионе, в поселении, принадлежащем семье Ньюта, а Сада ушла к «призракам» и спустя пару лет стала членом банды, выкравшей Мэси.

Сада выглядела почти как обычная дальняя: высокая тощая женщина в облегающем комбинезоне, коротко подстриженные, почти бесцветные волосы, на правой щеке – татуировка созвездия Гидры. Но ее партнер, казалось, вышел из кошмарных легенд или из побасенок Ньюта о пиратах и монстрах: высокий, мощно сложенный мужчина с черными зеркалами вместо глаз, кожей цвета только что отлитой меди, гладкой, как пластик, и совершенно безволосой. У Феникса не было даже ресниц. В обтягивающем белом комбинезоне сзади – прорезь для длинного мускулистого хвоста с пальцами-захватами на конце. Сложенные, они напоминали мясистую орхидею. Несмотря на импозантный вид, Феникс всего лишь выполнял роль телохранителя. Когда Сада подошла к Мэси, Феникс остался позади.

– А вот и ты, как всегда, печешь пирожки из грязи, – сказала Сада.

– Я делаю себе дом, – заметила Мэси.

На Мэси был бумажный комбинезон, разорванный на плече и заклеенный скотчем. Свои каштановые волосы она собрала в пучок и скрепила пластиковой проволокой. Под ногтями – грязь, щека испачкана землей. А Сада возвышалась над Мэси почти на метр – безупречная, как фарфор, в девственно чистой белой одежде.

– В общем-то его можно даже назвать привлекательным. Образчиком симпатичного примитивизма, – заметила Сада. – Но ты знаешь, что мне напоминает эта ваша яма и жалкая имитация Земли? То место к востоку от Эдема, куда изгнали Каина. Вашу городскую яму спроектировали люди, воображающие себя учеными и художниками, живущими разумом и духом, – но на самом деле они всего лишь крестьяне, коллективно страдающие от ущербного воображения. Мэси, возможно, для тебя это – предел фантазии, и ты довольна. Но мы исследуем новые способы быть людьми – и не приемлем твоих несчастных фантазий. Эти конструкции, рассчитанные на малую гравитацию, – лишь подражание африканскому лесу, откуда наши предки ушли в саванны и на побережья. Лес – это для обезьян. Он заставляет использовать обезьяньи мускулы, думать обезьяньими мыслями. Нет, если уж мы хотим испробовать новые способы жить, наши поселения и города должны быть совершенно иными, не отягощенными памятью о Земле.

– И это говорит женщина, у которой любовник с обезьяньим хвостом, – заметила Мэси.

– Ему идет, правда же?

Феникс Лайл размахивал мясистым бутоном на конце хвоста, к буйной радости детворы, собравшейся вокруг.

– Это твои воспитанники, Хана и Хам, вон те светловолосые мальчик и девочка, которые сейчас держатся за руки? – спросила Сада.

– Хан, – поправила Мэси.

– Они так по-старомодному симпатичны… Надеюсь, Идрис сказал тебе, зачем я здесь. Полагаю, мы сможем оставить прошлые обиды за бортом и поговорить конструктивно.

– Все думают, что я эксперт по Земле, всего лишь потому, что я родилась там, – заметила Мэси. – Но я не очень хорошо знаю даже Великую Бразилию, не говоря уже про Тихоокеанское сообщество.

– Я и не думала никогда, что ты – эксперт. Но твои наблюдения могут быть полезными.

– Надеюсь, ты обсудила это с Идрисом?

– Очень долго, подробно и тщательно. В конце концов он увидел мою правоту и согласился, – сообщила Сада.

– Ему следовало бы сказать тебе, что я не знаю почти ничего о Тихоокеанском сообществе, а то, что знаю, почти целиком состоит из пропаганды, которую бразильское правительство щедро разбрасывало во все стороны десять лет назад, когда чуть не началась война с тихоокеанцами. Я никогда не была на их территории. Никогда не встречалась ни с кем из них.

– Пока нет. Но встретишься, – уточнила Сада.

– Они прибудут сюда, в Стремление?

– С какой стати? Они хотят говорить с нами, – отрезала Сада. – Ведь главная сила в системе Нептуна – мы. Но я договорилась с Идрисом, что он посетит предварительную встречу – конечно, при условии, что он будет с тобой.

– Ты хочешь от меня полезных наблюдений – так я могу выдать одно прямо сейчас, – заметила Мэси. – Ты пытаешься рассорить Тихоокеанское сообщество с партнерами по альянсу. А тебе не приходило в голову, что тихоокеанцы попросту используют тебя?

Мэси могла бы сказать больше, например что и Сада, и остальные «призраки», а с ними и большинство Свободных дальних полагаются на добрую волю Тихоокеанского сообщества, которой наверняка нет и в помине. Сообщество – политический гигант, куда входят Китай, Индия, Юго-Восточная Азия, Австралия и части Африки. Пять миллиардов населения. Надеяться на то, что группке удастся заключить с гигантом выгодную сделку, – все равно что надеяться сдвинуть Луну с орбиты, пользуясь длинным рычагом и точкой опоры. Но Мэси не сказала ничего, потому что ее отвлекли отчаянные детские крики. Ребятишки гонялись за кончиком хвоста Феникса Лайла, один мальчуган подобрался слишком близко – и мускулистый хвост обвился вокруг его талии и поднял дергающегося, дрыгающего ногами ребенка в воздух.

Мэси подошла, посоветовала Фениксу развлекаться с кем-нибудь его размера и высвободила мальчика. Тот немедленно заревел, раскрасневшись, дрожа всем телом, мокро хлюпая в плечо Мэси. Феникс бестолково улыбнулся и заверил, что всего лишь развлекался, а дети вместе с ним.

– Ты зашел слишком далеко! – сердито буркнула Мэси, разозленная и грубостью Феникса, и наглой дерзостью Сады. – Ваша братия всегда заходит слишком далеко!

Сада сказала, что Феникс не хотел никому причинить вред. И добавила, что предложение участия в переговорах – искренняя просьба о помощи.

– Мэси, ты можешь здорово помочь нам всем, – добавила Сада. – И, знаешь, странным образом мне даже хочется поработать с тобой. В конце концов, мы неплохо позабавились с тобой в краях к востоку от рая. Показали фигу древним сморчкам, думавшим, что мы им открыли настоящее Шангри-Ла.

– Насколько я помню, ты до самого конца так и не сказала мне, что собираешься делать. Такого больше не будет.

– Обсуди наши дела со своим партнером, героем-пилотом, – посоветовала Сада. – Вообще переговори с кем хочешь. Времени достаточно. Тихоокеанский корабль прибудет на орбиту Нептуна через тридцать дней. Но, надеюсь, рано или поздно ты сделаешь правильный выбор – ради себя же и всех, кто живет в твоей привлекательной грязной яме.

3

Двое мужчин сидели на выцветших от времени брезентовых раскладных креслах в тени большого ангара рядом с посадочной полосой, направленной прямо в разноцветный техасский закат. Кэш Бейкер приканчивал третью бутылку пива «Антарктика», полковник Луис Шуарес пил холодный чай. Оба болтали о прошлом, делились новостями. Когда Кэш сообщил, что он теперь в АР-корпусе, повисла тишина. Наконец Луис нарушил молчание:

– Ох, парень, чего мне не хватает на Луне, так это закатов.

– А у нас тут замечательные, – похвастался Кэш. – В особенности когда ветер с северо-запада и в воздухе пустынная пыль – как сейчас. Кстати, пыли чертовски много. Мы посреди засухи. Причем дрянной. Но, думаю, вряд ли вы на Луне много слышите про наши засухи.

– Наверное, меньше, чем следовало бы, – согласился Луис.

– Но я тебя не виню. У тебя работа и семья.

– Я знаю – мне повезло.

– Эй, ладно уже, – сказал Кэш. – Я тут не пытаюсь давить на слезу. Я понимаю, что знатно облажался, но дело прошлое. Проехали и пошли дальше.

Снова повисло молчание.

– …Все-таки самые лучшие закаты я видел у Сатурна, – выговорил Кэш, чтобы хоть как-то продолжить беседу. – Солнце идет за кольца, светит из-за сатурновского лимба. Здорово.

– Чудесный вид, – согласился Луис.

– Будто взрыв тысячи водородных бомб.

– Ты и в самом деле помнишь эту хрень?

– В смысле до того, как меня приложило? Я сейчас уже сам не понимаю, – признался Кэш. – Я просто знаю, что мы с Верой Джексон на той операции влетели в атмосферу Сатурна. Глубокая разведка, хм. Я знаю, что эти пираты – ну, которые зовут себя «призраками» – послали за истребителями дроны, а мы ушли от драки, выскочили в открытый космос. Но я знаю, потому что я смотрел видео много раз. Я все надеялся, что у меня хоть что-то отзовется в памяти. А потом я понял, что не могу отличить свои воспоминания от того, что показано в том видео. Я даже не уверен, был ли я там.

– Ты был, не сомневайся.

– Ты ее встречал потом? Ну, Веру? – спросил Кэш.

– Мне кажется, она вернулась в Европу. Не знаю, летает она еще или нет, – сообщил Луис, отхлебнул чаю и добавил: – Ты хоть раз общался с ней с глазу на глаз?

– Вот это я очень хотел бы вспомнить.

– Думаю, ты уж точно пытался с глазу на глаз – как и все мы, – заверил Луис. – Она – чудесная штучка. Суровая – но чертовски красивая. Но деловая донельзя.

– Из того, что я видел, – пилот она отменный.

– Ну да. Мы все не очень-то хотели тащить европейцев в нашу программу. Но политики согласились, пришлось идти на компромисс. Никто не получил того, чего по-настоящему хотел, все на полпути. Для политики оно, может, и самое то – но не когда пилотируешь боевые самолеты. Сам знаешь, когда начинается дело, всегда жмешь до упора. Какие уж тут компромиссы. Но хотя тогда я бы ни за что не признался, сейчас скажу откровенно: кое-кто из тех европейцев знал, как оно в небе. А Вера Джексон была лучшей из них. Почти как мы.

– А мы были хороши, уж это я помню, – добавил Кэш.

– Но ты и сейчас в небе, – заметил Луис.

– Не на J-Два. Но да, оно летит, куда направишь, проворное и быстрое. Построено из новых композитов, которые мы сперли у дальних. Легкое и прочное, как паутина. С другой стороны, если без груза, то и не думай взлетать при сильном встречном ветре. И потолок чертовски низкий, всего четыре километра. То есть, когда летишь над горами, нужно ловить восходящие потоки, а если гроза, приходится идти под ней и молиться, чтобы не попасть в вихрь, который прижмет к земле. Но ведь летаешь же.

Кэш допил пиво и швырнул длинногорлую бутылку в мусорную корзину. Бутылка ударилась о край, кувырнулась и залетела внутрь. Кэш улыбнулся. Он пытался расслабиться и думать о визите старого приятеля как о дружеской, ни к чему не обязывающей посиделке, как с ребятами в пабе. Оттянись, плюй на все, поболтай о давно прошедшем. Ничего серьезного. Ничего, способного обернуться против тебя.

– Снабжение – большей частью работа плевая, но иногда попадаешь в переделки, – сказал Кэш. – К примеру, две недели назад я летал в лагерь на передней линии. Он на краю пустыни, выглядит как и все остальные: трейлеры, палатки посреди ничего, акры голой земли, спрыснутые квазиживым полимером, чтобы не унес ветер, посадки деревьев, ирригационные канавы, ловушки для росы… А приземляться надо на подъездную дорогу, потому что нет полосы. Наш корпус мастеров-ломастеров использует крошечные самолеты, потому что они сядут где угодно. В общем, ветер в кои-то веки подул в пустыню, я развернулся, чтобы сесть при встречном ветре – тогда и пробежки почти никакой. И вот я кружу в сотне метров над землей, иду к лесополосе и вижу внизу конных ублюдков, будто вылезших из старых добрых времен. А они принимаются палить в меня.

– А, так у вас тут знаменитые бунтовщики? – спросил Луис.

– «Всадники свободы»? Да нет. Они не лезут к нам, мастерам-ломастерам. Мы – просто рабочие руки, вкалываем, как и все остальные, и ради доброго дела: отвоевываем землю у пустыни, снова делаем Техас и все то, что раньше звалось Соединенными Штатами Америки. Нет, всадники с нами не ссорятся.

Кэш вдруг понял, что говорит о том, о чем Говард просил помалкивать, и осекся.

– …В общем, про тех ублюдков: они – простые бандиты, – заключил Кэш. – Я и не понял, что это они делают, пока пуля не пробила боковое окно и не прошла рядом с головой. Они мне продырявили и правое крыло и так разозлили, что я вернулся и обстрелял выродков. Я ж ношу пистолет на случай, если придется садиться посреди ничего. Я знавал парня, которому пришлось сесть в холмах к югу отсюда. Он летал на конвертоплане вроде твоего. Отказал мотор. Парень решил не сидеть у своей птички и не ждать, пока спасут, пошел пешком – и стал медвежьим обедом.

– Да уж, весело, – заметил Луис. – Восстанавливаешь природу, она восстанавливается и кусает тебя в зад.

– Сомневаюсь, что съеденному было смешно, – сказал Кэш. – В общем, я связался по рации с ребятами в лагере, сообщил, что у них бандиты на периметре, а потом вернулся к ублюдкам. Я шел так низко, что поднял настоящую пыльную бурю, зажал штурвал коленями и выпустил обойму в разбитое окно. Понятно, я знал, что не попаду, но я хотел показать, что дерьма не потерплю. Люди из лагеря тоже начали стрелять, прикончили одного и отогнали остальных.

А убитый оказался мальчишкой лет тринадцати-четырнадцати – зубы обточены, чтобы стали остроконечными, на спине рисунок из рубцов, тату на лице. А на шее – ожерелье из человеческих ушей. Вонял мальчишка, будто хорь.

Кэш вытянул новую бутылку из холодной воды в охладителе. Четвертая. Но, черт возьми, ведь встретился со старым приятелем, не видел его лет шесть-семь. Ведь особый повод.

– Ты все еще крут, – заметил Луис. – Это хорошо.

– На самом деле, глупость – но в тот момент показалось, что так надо.

Эх, как хорошо заходит холодное пиво! Как раз на жару и ветер, выдавливающий влагу из тела.

– Когда я впервые тебя увидел, то подумал, что ты уже сдался, – сказал Луис.

– То есть?

– В смысле в такой одежде…

– Одежда? Ну, мы так все, когда не на службе. АР-Шестьсот шестьдесят девять – команда свободная, – пояснил Кэш.

Он был в джинсах и майке и в красных кожаных сапогах ручной работы – самом дорогом своем имуществе. А Луис Шуарес всегда был элегантным до чертиков сукиным сыном. Под экзоскелетом – черные шелковые брюки, белый пиджак со стоячим воротом. Луис провел последние шесть лет почти сплошь на Луне, и, несмотря на генную терапию и интенсивные упражнения, его мускулы не могли справиться с земной гравитацией. Его шею укрывал бледно-желтый шелковый шарф, концы напомаженных усиков истончались в острия, ершик на голове был настолько коротким, что напоминал щетину. В его зеркальных очках Кэш видел себя и закат за своей спиной.

– Если бы я вылетел в лагерь, одетый как ты, меня, наверное, пристрелили бы реднеки – ну, после того как перестали бы хохотать.

– Я боялся, что ты совсем распустился и перестал следить за собой, – улыбаясь, сказал Луис. – А ты, оказывается, просто приспособился к местным.

Кэш поставил бутылку на пластиковый стол и стиснул пальцами основание носа. Приходила головная боль. Стучала в череп. У Кэша в последние дни часто болела голова. И, похоже, ничего с этим нельзя было поделать.

– Луис, я – рабочий человек. На работе я ношу униформу, после – оттягиваюсь, как и все остальные. К тому же я здесь родился. Такой я есть. Это мое место и дело.

– Но ты все же пилот. Вера Джексон была отличным пилотом, но ты – лучше. Я‑то знаю. Я летал с вами обоими.

И вот снова то, вокруг чего разговор кружил с самого момента, когда Луис явился сюда. Впрочем, нет, началось еще две недели назад, когда Луис впервые позвонил, сказал, что прилетал на Землю, на похороны отца, пролетит над Бастропом и обязательно заглянет перекинуться парой слов…

– В тебя не попали. И в Веру тоже, – сказал Кэш. – А в меня попали. У вас с Верой есть то, чего нет у меня, – везение. А чтобы стать лучшим, его нужно очень много.

– Говорят, что человек сам делает свое везение, – заметил Луис. – Но, насколько я понимаю, везение – это попросту то, что миру заблагорассудится сделать с тобой. А миром управлять нельзя. Если кто-то думает, что может, – он безумец.

– Я всегда считал, что ты умеешь держать язык за зубами и быть себе на уме. И вот результат: я тут летаю на крошке из паутины, а ты по-прежнему водишь J-Два.

– В последнее время я вожу большей частью бумагу по столу, – возразил Луис. – Я хотел сказать, что обвинения против тебя, мол, ты атаковал буксир вопреки приказу и прочее – полнейшая чушь. Ты ведь уже отключился. Вы с Верой выбивали автоматическую защиту на той глыбе льда, а я отсиживался позади, ожидая подходящего времени, чтобы нагрянуть и отложить яичко. Я же все видел. Тебя атаковали дроны, ты сбил их, но один грохнул очень уж близко к твоей птичке. Ты потерял управление, потерял связь, закувыркался. Я не мог выйти на тебя и не мог пойти за тобой, потому что Вера прикончила остатки защиты, и мне пришлось подходить к глыбе и устанавливать водородный заряд. А после того как он сработал, мы с Верой были вынуждены крошить обломки, чтобы они не ударили по Фебе. А ты все время уходил на четырех процентах максимальной тяги или вроде того. Я вызвал команду спасателей, дал твой вектор и относительную скорость и понадеялся, что они знают, где тебя подобрать. Все это есть в моих показаниях, которые я дал по поводу тебя.

– Хотел бы я это помнить сам, – произнес Кэш. – Мне сказали, что ретроградная амнезия со временем пройдет – но ведь она не проходит. Наверное, этого и следует ожидать, если тебе проделали дыру в голове.

Кэш хотел пошутить – но прозвучало совсем невесело. Он снова сжал нос пальцами, пытаясь отогнать колючую ритмичную боль.

– Да я знаю, что тебя ударило куском шрапнели от того дрона, – заверил Луис. – Я сам видел. А они говорят, что ты каким-то чудом смог починить свою птицу, а потом тебя стукнуло куском кольца. И какая ж вероятность такого события?

– У меня выдался на редкость невезучий день, – заметил Кэш.

– Но ты его пережил. А по-настоящему тебе не повезло, когда они решили взяться за генерала Пейшоту и сделать тебя свидетелем обвинения.

– Луис, у них была запись его передач. Генерал приказал мне отставить атаку на буксир дальних. Плюс к тому записи в моем «черном ящике», показывающие, что я прилетел от самого края системы Сатурна и напал на буксир. А кусок базальта, пробивший истребитель, уж точно не был частью дрона. Ну конечно, они могли все подменить, подставить, обмануть. Но прежде чем придумывать конспирологическую теорию, надо спросить себя: а зачем им это? У них была куча всего против генерала. Им не надо было придумывать. Им не требовалось громоздить горы дерьма, чтобы показать, как генерал обманул всех, изобразив меня героем, скрыв правду о том, как меня убили и вернули к жизни. Гораздо проще думать, что так оно и было на самом деле.

– Я знаю только то, что видел сам, – сказал Луис. – И если наша работа по обезвреживанию того куска льда не делает тебя героем, то я вообще не понимаю, что делает людей героями. Парень, я готов встать за тебя. Перед всеми. Думаю, Вера тоже не откажется.

– Спасибо за это. Но если уж говорить про везение, то мне, в конце концов, повезло. Мои показания не использовали. Генерал предпочел уйти с честью: закрытая комната, бутылка бренди, револьвер. Генерал знал, что его семья потеряет очень многое, если его публично опозорят трибуналом. Генерал спас своих, убив себя. А когда он убил себя, все развалилось. Меня собирались бросить на съедение – и вдруг я оказался ненужным. Меня потеребили – и отпустили.

– Он был хороший человек. И хороший солдат, – сказал Луис.

– Ну да. И еще он выиграл войну. Уж этого у него не отнимут.

– Говорят, приближается новая война. Наверное, против тихоокеанцев. Причем настоящая, а не как в прошлый раз.

После того Луис с Кэшем поговорили еще немного, посмотрели, как догорает закат. Венера пошла за солнцем на запад, лунный серпик склонился к востоку, стемнело, высыпали первые звезды. Кэш нашел ровно светящую желтую звездочку – Сатурн – и спросил, собирается ли Луис возвращаться туда.

– Вряд ли. Мы же побили их, разве нет?

– Ну да.

– Следующая война будет на Земле. Дальние – уже история, – заключил Луис. – Прямо сейчас мы строим тюрьму на обратной стороне Луны, чтобы сунуть туда самых худших – тех, кто дрался с нами. Ходят слухи, что со временем на Луну хотят перевезти всех. Правда, кому до них уже дело? А вот тихоокеанцы нагло лезут вперед. Я постоянно слышу о том, что «всадники свободы» и прочие бунтовщики втихую получают помощь от тихоокеанских агентов: оружие, деньги и прочее. Рано или поздно придется осадить Содружество. А тогда – настоящая война.

– Я готов для нее, – заверил Кэш. – Думаешь, меня возьмут назад?

– Если у них есть хоть что-то в голове, то да. Думаю, мне пора. Мне еще нужно отмерить кучу километров перед сном.

Они вместе подошли к конвертоплану Луиса. Моторчики его экзоскелета ритмично жужжали, каблуки Кэша цокали по бетону. Старые приятели обнялись, посоветовали друг другу беречь себя.

– Я могу тебе устроить полное медицинское обследование в Монтеррее, – предложил Луис. – Уж это они должны тебе.

– Да я в полном порядке, – заверил Кэш. – Ну, ты давай, не пропадай.

Луис неуклюже залез в конвертоплан. Кэша обдало струей воздуха от крестовидных роторов, машина поднялась, опустила нос вниз и с гудением пошла на юг. Кэш смотрел ей вслед, пока красные и зеленые габаритные огни не скрылись вдалеке, потом вернулся к ангару, шагнул внутрь сквозь открытую створку двери в прохладный сумрак и сказал: «Ну вот и все».

Из сумрака выступили двое: двоюродный брат Кэша, Билли Дюпри, и дядя Говард Бейкер. Билли чиркнул спичкой по подушечке большого пальца, поднес спичку к лицу, закурил. Кончик сигареты засветился раскаленным углем. Билли выдохнул дым и сварливо произнес:

– Я не знал, гадить кирпичами или драпать, когда ты заговорил про «всадников».

– Он же назвал их бандитами, – заметил Кэш. – Мне показалось, что нужно подтвердить.

– Зря показалось, – сказал Говард.

Дяде Говарду давно стукнуло шестьдесят, но он по-прежнему был подвижный и крепкий, с широченной грудью, заросшей седым волосом, носил синие джинсы, потертые рабочие ботинки, кожаный жилет. Говард согласился принять Кэша после того, как тот завязал с контрабандой, и быстренько пристроил его в АР‑669, небольшую транспортную часть, работавшую на базе в родном Бастропе. У сержанта Говарда Бейкера половина семьи трудилась в АР‑669 – и отдавала часть прибыли от многочисленных дядиных схем командиру базы, развившему избирательную слепоту.

Кэш принес за горлышко еще одну бутылку – пятую, – с наслаждением отпил, вытер губы ладонью и произнес:

– Все в точности как я и сказал: старина захотел посмотреть на меня да перекинуться парой слов про давние времена. Ни больше, ни меньше.

– Возможно, полковник Шуарес и вправду твой друг и на самом деле явился сюда, чтобы побалакать о славном прошлом, – но доверять ему нельзя, – сказал Говард. – Никогда нельзя доверять таким целиком. И не потому что он военный, – а потому что чужой. Не нашей крови. Это у нас общее с большими кланами: мы доверяем только своим.

– Если бы кому-нибудь захотелось узнать, с кем я свел знакомства и какие, они бы не послали Луиса, – возразил Кэш. – Людям в его чине таких заданий не дают. Меня бы просто забрали и начали задавать неприятные вопросы, только и всего.

– Всегда разумно считать противника не глупее себя, – кивнув, заметил Говард. – Надо ставить себя на его место, подумать, что сделал бы, – и считать, что они поступили бы так же. А на их месте я бы не арестовывал тебя. Может, арест и дал бы что-нибудь, а может, и нет. А вот если оставить тебя на свободе да посмотреть, куда ты лазишь да с кем встречаешься, – узнаешь намного больше.

– В принципе, я согласен. Но сейчас был просто визит старого приятеля.

– Даже если бы мы были абсолютно уверены в том, что так оно и есть, все равно надо предполагать худшее, – не отступал Говард. – Как же у нас получается зашибать немалые денежки, не создавая проблем? Да мы просто на шаг опережаем проблемы. На этот раз, по-моему, у тебя почти все получилось великолепно – ну, не считая мелкого прокола со «всадниками».

Кэш снова глотнул пива.

– Ты слушал, что он сказал про «всадников» и тихоокеанских агентов?

– Это у них теперь коронная тема, – заметил Говард. – Мол, «всадники» снюхались с врагом, и потому военных меньше будет мучить совесть, что они стреляют по своему же народу.

Билли выдохнул большой клуб дыма.

– Это касается и твоего приятеля полковника.

– Военные – не враги нам, – возразил Кэш. – Большинство в войсках – как мы. Они из тех же мест, что и мы. Я уж знаю. Проблема в политиках, которые лгут военным.

– Ты послушай братца, – посоветовал Говард Билли. – Он начинает дотумкивать, что к чему.

– А я все еще считаю, что нужно было взять этого типа, – упрямо пробурчал тот. – Ведь настоящий полковник, командир секретного проекта на Луне. Мы могли бы заломить какую угодно цену.

– Это даже не смешно, – заметил Кэш.

– И это замечательно, потому что я совсем не шучу, – скривился Билли и добавил: – Кэш, а вы были голубками, а? Как он одевается, как вы воркуете вместе… Там, в космосе, должно быть, очень одиноко…

– Что, вспоминаешь тюрьму? – осведомился Кэш.

Билли зловеще ухмыльнулся сквозь клубы дыма. А Говард сказал кончать с балабольством.

– Вы двое столько ругаетесь! Клянусь, вы в прошлой жизни были супругами. А как насчет поупражнять что-нибудь, кроме челюстей? Нужно закинуть добро в коробку, чтобы Кэш вылетел с рассветом.

Кэш прикончил пиво и выбросил бутылку, Билли раздавил окурок о дверную раму, и братья пошли за Говардом внутрь. Старик включил свет, и безжалостное сияние заплясало на темнозеленом пластике курьерского Т-20. Сбоку на поддонах стояли штабеля картонных коробок и деревянных ящиков, все помечены красным крестом. Часть – и в самом деле лекарства, в остальных – оружие: винтовки, патроны, батареи, два вида пластиковой взрывчатки и самонаводящиеся мины, убийственные маленькие штуки с ИИ, которые можно запрограммировать на определенное место, тейповой портрет либо запах кого-нибудь конкретного.

Завтра рано поутру Кэш вылетит в обычный рейс на плантацию АР, а по пути, не вполне по летному плану, сядет в паре километров к западу от останков города под названием «Одесса». В двадцатом веке повсюду вокруг города выкачивали нефть из пермских сланцев. И спустя много лет после того, как Переворот и гражданская война закончились включением остатка Соединенных Штатов в Великую Бразилию, потомки прежних нефтяников все еще жили в Одессе.

«Дикари».

Обычные мужчины и женщины, упрямо цепляющиеся за то, что принадлежало им по праву. Они стали частью «всадников свободы», потому что пожелали вернуть украденный закон и достоинство. Кэш очень хотел бы объяснить это другу, но они с Луисом теперь были по разные стороны баррикад – а Луис уже спешил к себе на Луну. Может, не доведется увидеть его снова. Черт, как погано на душе! Но чего жалеть – та, звездная часть жизни кончилась раз и навсегда.

4

Мертвая девушка лежала посреди однокомнатной квартиры, вблизи спальной ниши, обитой мягким, беззаботно раскинувшись на порыжелой квазиживой траве, – нагая, с бледными грудями и животом, измазанным пятнами и потеками засохшей крови. Высохшие глаза глядели сквозь Лока Ифрахима. Он наклонился над ней проверить. Трупное окоченение уже миновало, тело расслабилось, опустилось в смерть, ушло туда, куда не достать живым.

– Парень сказал мне, что больше никто не замешан, – сообщила капитан Невес. – Частная вечеринка. Я запустила сюда дрона-криминалиста. Кажется, парень не соврал. И это облегчает нашу работу, ведь так?

– Он сказал, почему убил ее?

Они стояли по обе стороны от трупа, оба в длинных утепленных пальто, руки в карманах, дыхание паром вырывалось изо рта. Капитан Невес понизила температуру, чтобы все лучше сохранилось.

– Сперва он все отрицал, – покачав головой, сообщила Невес. – Мол, отключился, а потом обнаружил ее в таком состоянии. Потом он сказал, что несчастный случай. Играли с ножом, и случайно вышло.

Лок сосчитал раны – будто кровавые рты на белой коже. Перед тем как прийти сюда, он принял две дозы пандорфа. Все казалось ярким, ясным, далеким.

– Да, несчастный случай. Похоже, она упала на нож одиннадцать раз.

– Больше. Он ей еще и спину изрезал. Это и называется «впасть в раж», когда начал и не смог остановиться. На ноже только его отпечатки пальцев. Хоть парень вымылся, под ногтями осталась ее кровь. А под ее ногтями – лоскуты кожи, несомненно, от царапин на его предплечьях. Кажется, она сопротивлялась. Кого-нибудь еще привязать к делу просто нечем. И никаких свидетельств в пользу того, что парня подставили.

– А видео от шпионской камеры? – спросил Лок.

– Здесь? Не-а. Тот, кому наш герой платит за охрану, знает свою работу. Все чисто. Но я вытащила видео из городской сети, проследила путь с девушкой от клуба, которым заправляет наш милый мальчик. Оба вышли в два шестнадцать, вошли сюда спустя тридцать минут. Всего двое.

– Где он сейчас?

– В безопасности, живой и здоровый, – ответила Невес. – Никто его не достанет, и сам себе он не повредит.

– Да, парень наконец взял – и сделал, – сказал Лок.

Его мысли метались туда и сюда: дипломат прикидывал наилучший образ действий.

– Ты абсолютно уверена, что об этом не знает никто из местных? – спросил Лок.

– Никто – кроме нас и солдата, присматривавшего за ним, – заверила Невес. – Парень позвонил мне, я пришла и сразу изолировала место. А потом позвонила тебе.

– А как насчет людей Кандиду?

Жоэль Кандиду, завзятый карьерист, сменил несчастного Маларте на посту губернатора Камелота. Кандиду проводил время в заседаниях, постоянной доработке протоколов и правил, а управление городом отдал в руки чиновников и полиции капитана Невес.

– Я не хотела тревожить подполковника Кандиду мелкими глупостями, – ответила Невес.

– У тебя есть план. И не думай отрицать. Я сразу заметил. Тебе не терпится рассказать про него.

– А ты не думай отрицать, что снова в улете от этой дряни.

– Причем так высоко, что могу разглядеть твои мысли, – уточнил Лок. – Но, однако, не во всех подробностях. Так что рассказывай.

– Все просто. Мы заметем дело под ковер, а затем посмотрим, сколько даст сеньора Хон-Оуэн. Потому я и не сказала Кандиду. И никому другому.

– За исключением того солдата. А он удержит язык за зубами?

– Она, – поправила Невес. – Я ей доверяю больше, чем тебе.

– Тебе следовало бы улыбнуться, говоря такое. Тогда бы вышло почти смешно.

– Оно смешнее, если не улыбаться.

– Неплохой план и может сработать, – заметил Лок. – Хотя и не совсем так, как ты полагаешь. Кто она?

– Убитая? Беженка из Парижа на Дионе. Жила здесь с парой своих отцов. У нее были интересные знакомства. Думаю, их можно использовать, если уж мы хотим помочь мальчишке.

– Ага, так называемое сопротивление, – заметил Лок.

– И ты уже знаешь, надо же.

– Чего тут знать? Она подходящего возраста, из Парижа, наверняка была озлоблена нашими действиями и тем, что ее голубенькие папы не могут попасть домой… Она замечена в активных действиях? Или просто сочувствующая?

– Ее никогда не арестовывали, но я взяла несколько ее друзей, так что файл есть и на нее, – сообщила Невес.

– Легко видеть, что здесь могло бы произойти, – подумал вслух Лок. – Она вернулась вместе с мальчишкой. Но ее поджидал приятель из сопротивления, начался спор. Возможно, она хотела поступить правильно, пойти к властям и все рассказать. Ее друг узнал это, хотел убедить ее держать язык за зубами и разъярился, когда она отказалась. Ударил и лишил сознания парня, убил девушку.

– Что-то в этом роде, – подтвердила Невес.

– В точности так! А для полноты нашей маленькой истории нужен козлик отпущения.

– Ох, а он уже и есть.

– Ну ты и сучка, – с восхищением выговорил Лок. – Тебе же нравится такое!

– Только не говори мне, что тебе не нравится, – заметила капитан Невес, наклонилась, и оба поцеловались прямо над трупом.

Невес прокусила Локу губу.

Намеченный капитаном козел отпущения был самым младшим из рассерженных друзей погибшей девушки – как и она, беглецом с Дионы. Невес всего лишь увезла его, накачала наркотиками, он проснулся назавтра с жутким похмельем и весь в крови рядом с трупом, а солдаты уже били кулаками в дверь и требовали впустить. Делом занялась служба безопасности, потому что младший друг был связан с сопротивлением. Местное начальство и близко не подпустили. К слову, бедняк лишь изображал из себя героя сопротивления – сходил на пару собраний и обклеил пару стен, – но капитан Невес решила повесить на него нераскрытые случаи саботажа. Она сказала, что все получилось уж слишком легко – бери не хочу. А пока капитан устраивала дела, Лок отправился разговаривать с кающимся убийцей.

Невес спрятала его в квартирном блоке, который использовала для особых допросов. Он висел на ветке большого баньяна на западном краю леса, заполняющего купол, и был занят под нужды колониальной администрации. Невес услала прочь солдата, наблюдавшую за мальчишкой, а теперь караулившую у двери. Пол блока устилала обычная квазиживая трава, к стене был привинчен ряд параллельных фуллереновых поручней, с верхнего свисали зацепленные за одно кольцо наручники. Единственный предмет мебели – исцарапанный пластиковый стол. Обычно по комнате были разбросаны инструменты, но теперь на их месте появились фляги с холодной водой, чаем, кофе, поднос с засахаренными фруктами и аппетитные пирожки.

Берри Хон-Оуэн сидел на полу у окна, занимающего всю дальнюю стену комнаты, одетый в бумажный комбинезон. На плечах – одеяло на манер шали. Он глядел на кусок пола между своими босыми ногами, прядь сальных волос свесилась на лицо. Окно было из поляризующего стекла, со стороны комнаты оно казалось зеркалом. Лок увидел в нем свое отражение: подтянутый, элегантный, в темно-серых брюках и рубашке. Дипломат подошел и поздоровался, спросил, как дела. Берри пожал плечами.

– Это я сделал, – буркнул он, – О’кей? Я сказал полицейской, что не я, – но это я.

Капитан Невес накачала его транквилизаторами. Берри говорил монотонно, как робот, причем с очень слабым ИИ.

– Берри, тебе больше не нужно об этом беспокоиться, – заверил Лок. – Все в порядке – будто ничего и не случилось.

– Мама знает? Она заплатила, чтобы вы помогли мне?

– Мама ничегошеньки не знает. Это наш с тобой секрет, – сообщил Лок. – Ты и я против всего мира.

– Вы бы именно такое и сказали, если бы она платила вам, чтобы позаботиться обо мне. Вы разве не знаете? Она же шпионит за мной! И не потому, что переживает за меня. Она не хочет, чтобы я веселился!

– А ты от души повеселился с девушкой? – невольно вырвалось у Лока.

Он мысленно чертыхнулся и поспешил добавить:

– Но, Берри, не у тебя одного бывают такие проблемы. У нас всех ужасный стресс. Место здесь незнакомое нам, опасное, и здешние люди далеко не так дружелюбны, какими кажутся. И девушка эта, кстати, – участница сопротивления. Она стала близка с тобой не потому, что ты ей понравился, – а потому, что ее друзья посчитали тебя полезным. Она тебя использовала. Нет нужды винить себя за произошедшее. Давай скажем раз и навсегда: она – шпионка, пустое место, шлюха. И ее больше нет.

– Она была добра ко мне.

– Ну конечно. Это же ее работа.

Господе Иисусе и Гея, как же тяжело до него достучаться! Будто говоришь с кем-то, сидящим на дне колодца.

– Я ничего не помню. Наверное, я сделал это, но я ничего не помню, – выговорил Берри, глядя на Лока сквозь сальные космы.

С тех пор как Лок видел его в последний раз, парень изрядно разжирел. Он без перерыва гулял на вечеринках с избалованными, модно нигилистическими ребятами. Те улещивали его, как могли, потому что у Берри водились деньги и кое-какой – не очень большой, но полезный – вес в глазах колониальной администрации. Берри принимал кучу новых наркотиков в дозах, достаточных, чтобы сделать психопатом и слона. К тому же парень тяжело пил. Капитан Невес сказала, что у него еще и булимия. Он литрами глотал мороженое, чтобы тут же выблевать его наружу. Его глаза, казалось, утонули в слоях жира – налитые кровью белесые устрицы, мокрые от слез. От него воняло страхом – смрадом прогорклого масла с металлическим привкусом.

– Наверное, она отравила тебя. Они такое делают, – заверил Лок. – Она дала тебе наркотики, чтобы ты разговорился. Она отравила тебя, пыталась выведать твои секреты, ты сопротивлялся. Берри, это была самозащита.

– Она нравилась мне, – после долгой паузы произнес Берри.

– Ты опомнишься и забудешь ее.

– И что вы собираетесь делать теперь? – отвернувшись, спросил он. – Отвезти меня к матери? Рассказать ей о том, что я совершил?

– А ты этого хочешь?

– Ей наплевать на меня, – пожав плечами, ответил он. – Она пошлет кого-нибудь выпроводить меня, даст кредит и отправит подальше. А там мне придется заново обзаводиться друзьями.

Да, он раскаивался – но не из-за девушки. Он отчаянно жалел себя, боялся возможных хлопот и неудобств, невозможности развлекаться по-своему.

– Если ты хочешь остаться здесь, с друзьями, мы можем помочь, – заверил Лок. – Я помогу тебе справиться с этой небольшой проблемой, вернуться к прежней жизни. А со временем, возможно, и ты чем-нибудь поможешь мне.

Он еще несколько раз повторил то же самое другими словами, чтобы идея глубоко вошла в тяжелый ил мозга Берри, попросил обдумать хорошенько предложение. А потом оставил великовозрастного недоросля на попечении капитана Невес, взял буксир и отправился на Янус, в логово профессора Шри Хон-Оуэн. Лок не хотел требовать платы за услуги ни в какой форме. Как он сам объяснил Невес, quid pro quo – инструмент грубый, пригодный лишь для однократного использования. Гораздо лучше проинформировать профессора Хон-Оуэн, что ее сына вытащили из переделки, руководствуясь всего лишь вежливостью. Возможно, это побудит профессора оказать в будущем какую-нибудь услугу, а возможно, и нет – но зато появился повод глянуть самому на то, чем Хон-Оуэн занимается с тех пор, как она закрылась в лаборатории.

Ее исследовательские центры, управляемые небольшой командой фанатично преданных энтузиастов-ассистентов, выдавали достаточно продаваемых чудес, чтобы умиротворить Эуклидеса Пейшоту и надзорный комитет на Земле, но только сама Шри и ее ассистенты знали, чем же они занимаются на Янусе.

Лок держал информаторов в каждом городе системы Сатурна – мужчин и женщин, называющих себя друзьями Лока Ифрахима, пока он снабжал их взятками. Но информаторы не могли заглянуть в плотный туман взаимно противоречащих слухов о Хон-Оуэн. Лок не сомневался, что Эуклидес знает не больше. Возможно, губернатору было попросту наплевать на детали, пока деньги с открытий исправно капали на счет. Но Локу не было наплевать. Знание – сила, единственная, какой сейчас обладал Лок.

Эуклидес Пейшоту вознаградил рвение Лока в деле расследования преступлений Арвама Пейшоту постом главы Отдела особых поручений, небольшой команды спецов, расследующих трения между альянсом и дальними, исправляющих конфузы и просчеты и принимающих меры для избежания огласки. Хорошая, нужная работа, позволяющая Локу влезть буквально везде и всюду. Он отвечал лично перед Эуклидесом, мог свободно путешествовать в зоне контроля Великой Бразилии. Но привилегии и полномочия удовлетворения не давали. Лок понимал: он – всего лишь инструмент воли Эуклидеса, полезный, но мелкий слуга.

А Локу хотелось гораздо большего.

Охранный бот перехватил буксир в полутысяче километров от Януса. Лок ответил на бесцеремонные расспросы, приказал пилоту передать управление, и дрон повел буксир на сторону Януса, обращенную прочь от Сатурна. Лок плыл над бугристой равниной, заросшей вакуумными организмами. Он заметил конусовидную насыпь из светлого материала, наверное из отходов, выброшенных при строительстве. Но больше никаких признаков новых биомов и биофабрик, которые геномаг, по слухам, сооружала глубоко под ледяной коркой Януса, так и не обнаружилось.

Буксир аккуратно опустился на посадочную платформу у края большого кратера. Лок закрыл скафандр и выбрался наружу, двигаясь с угловатой грацией в условиях почти полной невесомости. Ассистент Хон-Оуэн сопроводил гостя по канатной дороге до купола, заросшего зелеными джунглями – изделием не профессора-доктора, но самой Авернус, заброшенным задолго до войны. Внутри дипломата встретил второй помощник, бесполый андрогин Рафаэль. Он сказал, что сеньора профессор слишком занята и не может увидеться с гостем.

– Мистер Ифрахим, все, что вы хотели бы сказать ей, вы можете смело передать мне. Либо вы можете договориться о встрече. Однако должен предупредить: ожидание может оказаться долгим.

– Я должен поговорить с ней с глазу на глаз о конфиденциальном деле, касающемся ее сына, – сообщил Лок. – Передайте ей, и посмотрим, что произойдет.

Рафаэль был очень высок и худ, с кожей цвета меда, с волосами, будто пучок золотой проволоки, и лицом, словно оптический обман, когда взгляд сам по себе переключается между двумя разными восприятиями. Лицо не вполне мужское, не вполне женское, немного от того и от этого, но складывалось в нечто совершенно иное. Что это лицо выражало – не понять. Существо сплело длинные пальцы и посмотрело на Лока то ли с лукавым прищуром, то ли с расчетливым холодком, то ли обиженно – не разобрать. Оба сидели на толстых подушках в офисе-балконе с видом на зеленое море пышных крон, густо переплетенных цветущими лозами. Люстры горели у далекой верхушки купола, будто звезды среди ночного неба. Жаркий воздух сочился влагой. Комбинезон Лока промок от пота, но голова дипломата, взбодренная свежей дозой пандорфа, оставалась холодной и ясной. Он замечал все с беспристрастной точностью, загружал в память для позднейшего анализа. Лок даже не вздрогнул, когда в зеленые заросли впереди шмыгнуло что-то, напоминавшее отрубленную руку давно умершего покойника.

– Берри достиг возраста зрелости, – сказал Рафаэль. – Он уже сам может отвечать за свои поступки. Однако в чрезвычайных обстоятельствах я уполномочен действовать от имени родителя и опекуна. Если вы хотите обсудить проблему со мной, возможно, я помогу вам справиться с ситуацией.

– Я уже справился с нею, – сообщил Лок. – Я потому и настаиваю на том, чтобы поговорить с его матерью. Мы оба знаем: у профессора Хон-Оуэн много врагов. Она пережила один скандал – но может не пережить второй. Потому крайне важно обсудить с ней лично дальнейший курс действий.

– Если речь идет о возмещении ваших расходов…

– Я не о деньгах – и хочу, чтобы это было полностью ясно. Речь идет о помощи растерянному одинокому юноше, который сбился с пути. Он попал к опасным людям. Я спас его. Он не ранен физически, но умственно… он в состоянии крайнего стресса. Он в отчаянии. Я сделал все, чтобы помочь ему, – но сейчас он нуждается в своей матери.

Лок говорил, а внутри рос холодный ком. Бесполезно. Оно качает головой, оно такое равнодушное, сосредоточенное. Андрогин сказал, что профессор Хон-Оуэн сейчас не принимает никого.

– У нее очень много работы, и она не хочет, чтобы ее беспокоили.

– Я думаю, многие возмутятся, узнав, что она ценит свою работу больше, чем благополучие сына, – изобразил негодование Лок.

– Скажите, мистер Ифрахим, были бы вы так же возмущены, как пытаетесь изобразить, если бы речь шла об отце Берри?

– Он умер уже давно и на Земле.

– Однако я полагаю, что здесь мы имеем дело с двойными стандартами, – сказал Рафаэль. – И это, к сожалению, типично для вашей несбалансированной культуры. По поводу Берри я скажу лишь одно. Профессор Хон-Оуэн несколько раз пыталась найти для него доходную работу. Он неизменно отказывался. Я могу повторить ее предложение, но сомневаюсь, что Берри обратит на меня больше внимания, чем на мать.

– Интересно, как это – знать, что никогда больше не сможешь заниматься сексом? – поинтересовался Лок.

Мысль выскочила незаметно, облеклась в насмешливые слова, тяжело повисшие в жаркой духоте. К счастью, Рафаэль принял издевку всерьез.

– Это успокаивает, – ответил он. – И позволяет спокойно взглянуть на человеческую глупость. Мистер Ифрахим, вам бы тоже это не помешало. Спасибо большое за вашу заботу – и успехов Берри. Я уверен, что у вас многое получится с ним.

5

Большинство Свободных дальних согласились с тем, что Идрису Барру и Мэси Миннот следует принять приглашение Сады Селене. Участие в переговорах между «призраками» и Тихоокеанским сообществом очень важно для выживания колонии. Затем Свободные долго обсуждали, как лучше Идрису и Мэси представить себя, что стоит говорить, а что – нет. Идрис предлагал компромиссы, они почти никого не устроили, возникло множество споров, и мнения в крошечной коммуне разделились, всплыли старые раздоры и родились новые. После собрания Мари Жанрено отозвала Мэси в сторонку и попросила оставить на время свою ненависть к «призракам» в целом и Саде Селене в частности.

– Ты должна помнить: речь идет о выживании всех нас, а не только о тебе, – сказала Мари.

– Я согласна на все сто, – заверила Мэси старуху. – Я очень серьезно отношусь ко всему, связанному с «призраками».

Похоже, Мари очень уж хотела поспорить и не могла просто так принять согласие Мэси.

– Ты думаешь, что можешь понять нас, – холодно и снисходительно сказала старуха, – но по-настоящему не сможешь никогда. Но если ты заставишь себя послужить нашему сообществу для твоей же и нашей всеобщей пользы, то, возможно, в конце концов научишься, сумеешь примириться с нашей жизнью.

– О да, я постоянно учусь понимать вас, – заметила Мэси. – Например, я наконец поняла суть вашей демократии. Сначала я думала, что ее цель – выработать лучшее решение, максимально удовлетворяющее всех. Но теперь я знаю, что это – способ притереться друг к другу ради выживания. Способ вытерпеть даже тех, кто тебе отвратителен.

Спустя двадцать восемь дней корабль Тихоокеанского сообщества вышел на изолированную орбиту в двух миллионах километров от Нептуна. Шаттл «призраков» отправился за дипломатами, Мэси и Идрис Барр сели на буксир, чтобы добраться до колонии «призраков» на Тритоне, горделиво названной Город Нового Горизонта.

«Призраки» начали втайне заселять Тритон еще десятилетие назад. Согласно своему невидимому учителю, Леви, они были избранными. Учитель Леви объявил, что получает послания от будущего себя. В будущем его люди сбросят земные оковы, разработают технологию движения быстрее света, позволяющую достичь планет вокруг других звезд. «Призраки» уже давно готовились исполнить свою миссию, набирали молодежь со всех городов и поселений в системах Юпитера и Сатурна, собирали материалы и отправляли на свой плацдарм на Тритоне в автоматических грузовиках. «Призраки» и подтолкнули к эскалации Тихую войну, разожгли враждебность между Землей и дальними, атаковав пару бразильских истребителей, когда те глубоко вошли в атмосферу Сатурна ради силовой демонстрации. «Призраки» подстрекали мэра Парижа Марису Басси и поддержали его обещание быстро и безжалостно ответить на нападение, направив огромную глыбу льда к тихоокеанской базе на внешнем спутнике Сатурна.

Суматоха Тихой войны дала «призракам» возможность украсть корабли, покинуть луны Юпитера и Сатурна и перейти к следующей стадии выполнения пророчеств Леви. Обширный Город Нового Горизонта расположился под «дынной коркой» поверхности вблизи экватора. Снятые с кораблей термоядерные реакторы поставили на монорельсовую дорогу в туннелях, проложенных строительными роботами. Реакторы выкопали огромные глубокие залы, которые можно было разрушить с поверхности лишь многократными попаданиями мощных водородных бомб. На поверхности были высажены леса вакуумных организмов, чтобы разрабатывать богатые залежи сложной органики, находящиеся буквально повсюду под коркой азотной и метановой изморози на поверхности. «Призраки» пробурили сорокакилометровые шахты до океана, омывающего скальное ядро, построили автоматические фабрики-обогатители, добывающие минералы и металлы из богатой аммиаком воды, разработали грандиозные схемы по насыщению кислородом верхних океанских слоев с помощью электролитических установок, чтобы создать там экосистему. «Призраки» запланировали летающие города в атмосфере Нептуна и хвастливо объявляли, что через сотню лет систему Нептуна заселят самые разные виды постлюдей, приспособленных к всевозможному окружению, создадут оживленное активное сообщество, которое и определит будущее человеческой расы.

Команда переговорщиков из Города Нового Горизонта и тихоокеанские дипломаты встретились в недавно построенном комплексе в сотне километров к северу от центра города. Комплекс представлял собой несколько сферических камер вокруг центральной оси. В каждой камере – террасы разного размера, связанные обычными колодцами для движения в низкой гравитации, канатными путями и наклонными шахтами. Все – цвета свежего снега, без малейшей попытки украсить, устроить сад или газон – за исключением растущих там и сям на стенах модифицированных бромелиевых, впитывающих вредные газы из воздуха, да квазиживых мхов в туалетных блоках. Мхи поглощали и очищали фекалии и мочу.

«Призраки» спали в спальнях, ели в столовых, работали где потребуется. На нижних уровнях были помещения, специально отведенные под заводы и мастерские, но все остальное могло быть с легкостью приспособлено для чего угодно от детского сада до больницы. В чистой, ничем не потревоженной функциональности голых пространств ощущалась холодная элегантность, созвучная единой воле обитателей. Но для Мэси такое обиталище казалось не уютнее муравейника: никакой личной жизни и уединения, все кипит активностью двадцать четыре часа в сутки. Однако «призраки» отнюдь не были фанатиками с остекленевшими глазами. Большинство не достигло возраста зрелости в общинах дальних – четырнадцати лет. Новых «призраков» выращивали в эктогенетических контейнерах и генетически модифицировали так, чтобы достигать половой зрелости к десяти годам, затем пару лет подросткового возраста – и готов практически безукоризненный взрослый индивидуум. Правда, новые люди не знали ничего, кроме города, учений Леви и его безумных грез, – но были энергичны и веселы, занимались спортом, организовывали музыкальные группы, ставили пьесы, вели долгие философские дебаты, работая, пели вместе помпезные гимны о великом будущем и предстоящих грандиозных победах. Новые люди организовывались не в семьи (хотя почитали своих родителей – но не жили с ними и не подчинялись им), но в команды. Члены каждой команды работали, тренировались и проводили редкие часы досуга вместе, вместе же устраивали «критические» собрания, где каждый по очереди признавался в том, что считал мысленным преступлением, получал доброжелательные выговоры от окружающих и с благодарностью принимал небольшое наказание.

Мэси ожидала паноптикум уродов – но оказалось, что большинство «призраков» не отличаются от остальных дальних. Феникс Лайл с его черными белками глаз и черными же радужками, бронзовой кожей и хвостом и пара подобных Лайлу типов изменили себя до того, как присоединились к «призракам». Согласно Леви, изменяющие внешность модификации полезны, если помогают приспособиться к новому окружению, а иначе они – плоды личного пристрастия, напрасная растрата ресурсов и банальное излишество. Такие модификации были, как издавна шутили дальние о приспособлении к ничтожной гравитации, заменой ног на руки, плодом недопонимания.

Мол, давай, заменяй ноги на руки – а потом выращивай вторую голову на заднице, потому что не будешь знать, где верх, а где низ. Леви и его «призраки» верили, что настоящий передний край человеческой эволюции – не тело, а мозг. Человек как вид определен именно своим большим мозгом, но, как и все эволюционные артефакты, мозг вмонтирован в древние структуры и базируется на них. Потому пределы человеческого ума и воображения ограничены случайными эволюционными барьерами. Леви говорил, что для полноценного исследования человеческой сущности необходимо переделать определяющий человека орган: исправить память, увеличить нейронную проводимость и скорость передачи информации, отсеять или модифицировать избыточные эмоции и сделать еще много исправлений и изменений.

Сам Леви не соизволил выйти к гостям. Мэси Миннот, Идрису Барру и тихоокеанским дипломатам сообщили, что Леви наблюдает с огромным интересом, но участия во встрече не примет. Как и бога, Леви постоянно поминали – но его не видел никто. С ним встречались только «призраки», никто не знал его историю или хотя бы имя, которое он носил до основания культа. Ходили слухи, что Леви умер и существует лишь как система компьютерных программ. Иные говорили, что Леви – истинный ИИ, обладающая самосознанием цифровая сущность из фантазий и кошмаров далекого прошлого или реальная личность, но страдающая от экзотической формы рака, чудовищно разросшаяся и вынужденная жить, плавая в контейнере с питательной жижей. Другие считали, что Леви погрузился в криосон, оставив после себя пророчества, и не проснется до конца кризисных лет, а когда наконец создадут сверхсветовой двигатель, Леви воспрянет и поведет детей своих к звездам.

Мэси почти не сомневалась в том, что и среди присланных дипломатов большинство – подобия «призраков», модифицированных для быстрейшего созревания и повышения интеллекта, – очень уж эти китайцы, филиппинцы, малайцы, индусы были молоды, умны и непобедимо жизнерадостны. Разномастную коалицию послов-подростков возглавлял пожилой австралиец, Томми Табаджи. «Призраки» устроили учения по отражению внешней агрессии в залах и коридорах города, чтобы показать свою готовность защищать дом до последней капли крови, экскурсии по фабрикам в океане, огромным фермам вакуумных растений на поверхности – но формальных переговорных встреч было немного. Тихоокеанцы сказали, что лучше поймут цели и нужды «призраков», если узнают все стороны их повседневной жизни. А те, к большому удивлению Мэси, были вполне простодушны и откровенны.

Конечно, откровенность – это замечательно, но как проследить за всем неформальным общением между «призраками» и гостями? Тихоокеанцы бесконтрольно бродили по залам, говорили с кем ни попадя, работали рядом с хозяевами на фабриках и в мастерских, участвовали в дискуссиях, сессиях самокритики, концертах и театральных постановках. Дроны записывали все разговоры, но Сада Селене отказалась дать Мэси доступ к данным.

– Я не могу делать свою работу, если ты не позволяешь мне ее делать, – сказала Мэси.

– Поступай как они, – ответила Сада. – Разговаривай с ними. Работай и играй с ними. То, как они отреагируют на знаменитую беглянку из Великой Бразилии, скажет нам гораздо больше, чем несколько субъективных мнений.

И в самом деле, «призраки» не хотели, чтобы Мэси собрала пригодную для анализа информацию, – но выставили представительницу Свободных дальних как ширму и пугало. Это не слишком разозлило Мэси, ожидавшую подвоха, – и все же день ото для ее отчаяние и разочарование росли. Мэси так и не сумела определить, что же кроется за безграничным энтузиазмом тихоокеанской молодежи, хотят ли тихоокеанцы на самом деле добиться мирного соглашения между альянсом и дальними. Мэси уловила намеки на то, что дипломаты и «призраки» говорили про обмен секрета бразильского быстрого термоядерного реактора на очищенные металлы и другие материалы, которых не хватало в системе Нептуна, – но обе стороны не хотели посвящать в суть переговоров ни Мэси, ни Идриса Барра.

Идрис отнесся к этому спокойно и говорил, что этого и следовало ожидать.

– «Призраки» много и долго старались завлечь сюда Тихоокеанское сообщество, – сказал он. – Вряд ли кто-то собирался делать нам подарки. Но если тихоокеанцы заключат договор с ними, мы также получим выгоду как союзники «призраков». Я провел несколько полезных бесед с дипломатами. Доверять им пока рано, но общие тенденции обнадеживают. Позже нам надо будет обстоятельно переговорить. Всем будет интересно узнать твое мнение.

Но Мэси пока так и не составила связного мнения. Она не знала, за что ухватиться. Определенно лишь одно: она не годится для дипломатии. Две команды людей, полных фальшивого дружелюбия, изображающих простодушие и прямоту, но втайне острящих ножи, – это невыносимо, депрессивно, страшно.

Мэси хватало лишь на разговоры с главой тихоокеанцев, Томми Табаджи, почтенным старцем, полным достоинства и остроумного лукавства, чернокожим, с копной седых косичек. Он относился к переговорам будто к спектаклю, поставленному младшими ради удовольствия старших, развлекал Мэси бесконечными историями и анекдотами про восстановление австралийской природы и выуживал из Мэси истории про ее приключения на окраинах Солнечной системы. Он сказал, что Тихоокеанское сообщество вступило в альянс единственно потому, что бесконтрольное хозяйничанье Великой Бразилии и Евросоюза в системах Юпитера и Сатурна – катастрофа и для остальных землян, и для дальних. Тихоокеанцы быстро пришли к взаимопониманию с населением Япета, установили лишь символические налоги, заняли небольшую часть луны, а в остальном позволили дальним распоряжаться по-своему.

– Конечно, мы хотим того же, что и бразильцы с европейцами: доступа к технологиям и знанию людей, принявших вас. Но, в отличие от европейцев и бразильцев, мы предпочитаем торговлю и сотрудничество, а не грабеж. Это дороже – но выгоды быстро окупают вложения. Видите ли, мы – практичные и прагматичные люди. Мы разделяем с бразильцами и европейцами желание восполнить ущерб, нанесенный Гее индустриальной эпохой, хотим жить, не уничтожая мир вокруг.

Мы стараемся сделать Австралию образцом нашей доброй воли, вернуть ее к до-человеческому состоянию, сделать землей мечты. А это очень серьезное и дорогостоящее дело! Тем не менее радикальные «зеленые» Великой Бразилии и Евросоюза обвиняют нас в том, что мы изменяем Гее! А мы всего лишь применяем технологии, которые «зеленые» хотят запретить только из-за слепого фанатизма. Возможно, когда-нибудь, после того как улягутся волнения и простятся кровь и неразумие, вы наведаетесь в Австралию – и я пройду вместе с вами по песенной тропе моего народа. Тогда я сумею показать вам, чего же именно мы хотим.

Мэси поблагодарила за приглашение, сказала, что очень хотела бы им воспользоваться – но сейчас, похоже, она направится не на Землю, а еще дальше от нее.

– Тогда, возможно, я мог бы посетить вас на Хароне, Плутоне или любом другом планетоиде, который вы захотите сделать домом, – сказал Томми Табаджи. – Знаете, у любого мира есть свои песенные тропы. Этому мы выучились у добрых людей с Япета. И это замечательный пример того, как сотрудничество помогает нам обоим.

– Сотрудничество? В самом деле? Жители Япета не просили захватывать их луну.

– Мы и не захватывали. В нашем владении лишь небольшая его часть, крошечный поселок посреди глухомани – как отпечаток ступни на земной тропе. Если бы вы поговорили с жителями Япета, думаю, обнаружили бы, что на своей луне они предпочитают нас бразильцам и европейцам. Мэси, суть в том, что мы верим: выиграть мир гораздо важнее, чем выиграть войну. А мы именно что пытаемся выиграть мир. Потому мы и здесь.

Мэси понимала, что он кормит ее пропагандой, но охотно соглашалась – ведь она знала правду, и он знал об этом. Все – игра.

Однажды Сада Селене обидела Мэси в особенности сильно. Мэси пришла в столовую – и тут Сада подошла и попросила Мэси поесть в другом месте, потому что в столовой дипломаты и «призраки» затеяли конфиденциальную дискуссию. Потом Томми Табаджи отыскал Мэси, сидящую в одиночестве в нише у экватора одной из больших сфер-залов. Внизу ступенями спускались открытые террасы: мастерские, спальни, общественные места. Все белое, яркое и чистое, словно часть архитектурного макета. В холодном воздухе разносились человеческие голоса. Томми сел рядом с Мэси, покачал ногами в пустоте и сказал, что, если бы зависело от него, он бы с радостью пригласил Мэси на переговоры.

– Мы – вместе в этом деле, и все, в принципе, хотим того же, – заметил он.

– В самом деле? И чего же?

– Несомненно, примирения. Способа так или иначе сгладить рознь между Землей и дальними.

– А, так вы прилетели не только за секретами быстрого реактора, – заключила Мэси. – Кстати, вы же об этом говорили в столовой?

Этот вопрос уже давно вертелся у Мэси на языке – но она сдерживалась. Теперь гнев заставил позабыть об осторожности.

Улыбка на лице Томми Табаджи не дрогнула.

– Как я и полагал, вы без труда вычислили главную цель нашего визита. Я понимаю вашу злость. Я знаю: у вас в некотором роде интерес собственника. Ведь именно вы с партнером, в конце концов, украли чертежи у бразильцев. Я слышал и о том, как вы спасли Авернус и помогли оставить с носом профессора-доктора Шри Хон-Оуэн. Я говорил вам, что мне случилось повстречаться с ней? Интересная женщина. Жутко умная – но, честно говоря, в ней человеческого – кот наплакал. Поразительно хрупкая смесь высокомерия и наивности.

– Мистер Табаджи, вы уводите разговор в сторону.

– Да, я немного разболтался. Хорошо, я попробую быть как можно более прямым и откровенным, – произнес Томми с напором – и наконец-то всерьез. – Конечно, мы хотим этот чертов двигатель. Без него мы в проигрыше. Я уж знаю, поверьте, проведя столько суток в гибернации по пути от Сатурна к Нептуну. Если бы мы не уступали союзникам по своим возможностям, это открыло бы новые перспективы для нас. Не исключено, что мы смогли бы придать истории новое направление: к миру и сотрудничеству. Иначе нас всех ожидают печальные времена. К тому же информация должна быть свободной. Как я и сказал нашим хозяевам, моя работа – ускорить неизбежное. Если они не хотят давать нам желаемое, мы возьмем его по-другому.

– Это предложение? – осведомилась Мэси, пристально глядя на дипломата. – Если да, то знайте: «призраки» слушают нас. Они слушают всех.

– Надеюсь, я даю вам повод задуматься. И им тоже, если они слушают, – громко сказал Томми Табаджи. – Мне нечего скрывать.

– Мистер Табаджи, мне нечего дать вам.

– Мэси, не стоит недооценивать себя. Я знаю вас совсем немного, но уверен: вы можете принять на себя ответственность важного и трудного решения.

– Я не вправе его принять.

– Не понимаю, с чего вовлекать кого-то другого. В конце концов, это вы украли чертежи. Думаю, это дает вам право на независимую сделку.

– Их украли мы с партнером. А потом мы отдали их друзьям. Так что перед тем, как хотя бы подумать о передаче чертежей вам, я должна обсудить это с друзьями. И я очень надеюсь, что они не согласятся.

– Вы боитесь того, на что способны «призраки»? – спросил дипломат.

– Их больше. Они сильнее. Так что да, боюсь. И не доверяю вам.

– Само собой. С чего бы мне доверять? Но вы бы могли поразмыслить о нашем маленьком разговоре. И рассказать о нем друзьям.

– Мистер Табаджи, они скажут «нет». И никакие слова этого не изменят.

– Тогда какой вред от того, чтобы поговорить?

Двумя днями позже переговоры прекратились без какого-либо результата. Дипломаты Тихоокеанского сообщества вернулись на корабль, тот покинул орбиту Тритона и начал долгое медленное путешествие обратно на Сатурн. Мэси и Идрис вернулись на Протей. Томми подарил ей на прощание иглу с записанными данными.

– Здесь – криптографический код военного уровня, – сообщил он. – Вы можете использовать его для переговоров со мной, не боясь, что узнают «призраки». Я понимаю, что вам следует сперва все обсудить с друзьями. Это нормально. Торопиться некуда. У меня впереди долгое путешествие, и большую его часть я проведу во сне. А когда я проснусь, надеюсь, вы пошлете мне весточку.

Мэси рассказала остальным Свободным дальним о попытках Томми Табаджи во время долгого собрания, на котором Мэси и Идрис информировали остальных о своих беседах с «призраками» и тихоокеанцами. Идрис склонялся к оптимизму. Дипломаты Тихоокеанского сообщества улетели с пустыми руками, не сумев прийти к согласию с «призраками», и у Свободных дальних появился шанс наладить свои отношения с тихоокеанцами. Конечно, это ни к чему не обязывает – а в особенности к передаче секрета быстрого реактора в обмен на туманные обещания будущего союза. Но само желание переговоров может дать определенное влияние, быть может, даже защиту.

Меньшинство во главе с Мари Жанрено громко и яростно противилось контактам с землянами. Оно не хотело никаких дел с тихоокеанцами – мол, это до крайности опасно. Если «призраки» обнаружат переговоры Свободных с тихоокеанцами, то могут покончить с независимостью Свободных дальних. Мэси с удовольствием отстранилась, просто сидела и слушала, пока Идрис разбирался с возражениями и комментариями. Он любил дебаты, был оживлен, красноречив, излучал обаяние и добродушный юмор. Изрядная часть его способности к убеждению зиждилась на том, что его очень тяжело было не любить. Но в конце концов Свободные согласились лишь с тем, что согласия нет. Переговоры с тихоокеанцами не начнутся – но не исключено, что Тихоокеанское сообщество получит ответ, если само будет искать переговоров.

Идрис и Мэси отсутствовали двадцать дней. Она не связывалась с Ньютом и близнецами все это время, потому что «призраки» не позволили, как они выразились, понапрасну эксплуатировать систему связи. После дебатов Мэси и Ньют под руководством близнецов вышли на долгую прогулку по террасам жилища. Мэси с гордостью и толикой грусти увидела, что малыши изменились, подмечала множество чудесных, удивительных мелочей. Близнецам не терпелось показать посаженные своими руками новые ряды саженцев, продолжающих новый лес вдоль края пышного луга. Хан раздобыл лейку, демонстрировал, как поливает любимые деревья и ласково говорит с ними, будто с домашними животными. Хана держала пальцы Мэси в горячем маленьком кулачке, называла виды деревьев, объясняла, насколько они выросли и какими большими скоро станут.

Дети уже забыли об отъезде Мэси и не спрашивали, что она делала. А она с радостью шла туда, куда они вели, наслаждалась их безыскусным щебетом, гонялась за ними, позволяла гоняться за собой. Пусть чахлые рожицы тонких деревцев и мягкие луга модифицированной травы – плохая замена лесам и полям Земли, но Мэси казалось, что она впервые – дома.

Близнецов накормили и уложили спать, Ньют рассказал очередную пиратскую историю, а потом изголодавшиеся партнеры яростно занялись любовью, отмечая возвращение домой, быстро устали, а когда лежали, обессиленные, в объятиях друг друга, Мэси рассказала про предложение, которое Сада сделала ей прямо перед отлетом. Сада предложила Мэси изменить ее яйцеклетки так, чтобы они стали совместимыми с семенем дальних. И тогда Мэси и Ньют смогут иметь детей.

Она смотрела на задумавшегося мужа. Он взглянул ей в глаза и суховато спросил:

– Ты отказалась сразу или пообещала подумать?

– Я сказала, что должна поговорить с тобой, и спросила, откуда Сада знает о наших проблемах. Та, само собой, отказалась говорить.

– Наверное, кто-то из дезертиров, – предположил Ньют.

– Или Мари Жанрено. Она обожает посплетничать и ненавидит меня.

– Сплетни – это клей, который держит нас вместе. А она не то чтобы действительно ненавидела тебя.

– Ну, я не знаю, как еще это назвать, – сказала Мэси.

– Сада могла предложить это когда угодно. Но почему сейчас?

У Мэси словно расслабился затекший мускул. Хорошо! Ньют понимает, видит проблему так же, как и она.

– Она знает, что Томми Табаджи говорил со мной о быстром реакторе, – сообщила Мэси. – Но Сада никогда не упоминала этого.

– Потому что знала: ты откажешься.

– Она знала, что ты расскажешь остальным Свободным дальним, а они, конечно же, отвергнут предложение.

– И они отвергли, – подытожил Ньют.

– Именно. Но она наверняка ломала голову над тем, что еще он предложил мне, о чем попросил. Вряд ли она надеется на то, что мы расскажем ей, даже если я приму ее предложение. Но она думает: если я соглашусь, мы станем ближе.

– Ты хочешь согласиться? – спросил Ньют.

– Конечно.

– Но мы же не хотим быть обязанными ей? То есть нам придется справиться самим, – заключил Ньют.

Путь домой и долгие дебаты изнурили Мэси – но сон все не шел. Ньют посапывал рядом, мысли все бежали по тому же порочному кругу. Она вспомнила виртуальную модель адаптации к жизни в океане на Тритоне. Сада показывала тихоокеанским дипломатам картинки головастика величиной с человека, с толстым хвостом из сросшихся ног, маленькими ручками, сцепленными на груди, вросшей в грудь головой с электрическими рецепторами вместо глаз, крошечным выпирающим ртом, перистым воротником из кроваво-красных жабр. Сада рассказывала, что во время сна из анального отверстия существа выдвинется мембрана, богатая кровеносными сосудами и колониями симбиотических бактерий, чтобы поглощать питательные вещества из воды и превращать их в сахара и жиры. Вот оно, настоящее постчеловеческое существо, первое из многих.

Мэси давно уже свыклась с переменами, внесенными в геном Ньюта и других дальних. «Призраки» меняли сам образ мысли своих детей, веря в то, что тем самым помогают найти истинное предназначение, пойти верной дорогой. Ради того же «призраки» были готовы превратить своих внуков в рыб или летучих мышей. Да, «призраки» готовы на все ради исполнения пророчеств Леви и сметут любого, вставшего на пути. Долгими бессонными часами Мэси размышляла над тем, как он сама, Ньют и близнецы будут изменены, если вдруг «призраки» решат покончить с эфемерной независимостью Свободных дальних.

6

Приписанный к базе в Бастропе Кэш Бейкер числился в группе пилотов, которые не работали по регулярному графику, но были на подхвате. Половину времени Кэш тратил на доставку припасов к переднему краю, а в остальном делал, что придется: перевозил офицеров от базы к базе, грузы на склады АР или в штаб региональной администрации в Остине. Все знали, что грузы часто были чем-то особо вкусным или роскошным, предназначенным для старших офицеров. Но кому какое дело? Прикажут – доставим куда угодно. Кэш любил летать и ненавидел расписания. Все устраивало и его дядю, поскольку Кэш мог приземлиться где угодно и доставить по назначению особый товар.

Засуха все не отступала. Дождей не было уже с ранней весны. Все тянулось и тянулось испепеляющее невыносимое лето. Реки отступили от берегов, бушевали песчаные бури, пустыня ползла на юг и восток, уничтожая десятилетний труд АР. Пожар прошел по десяти тысячам гектаров нового леса к северу от Бастропа, горячий ветер нес над городом пепел и сажу. Не хватало воды и электричества, фермы близ города давали рекордно низкий урожай. Власти ввели строгое рационирование еды. Люди пытались уйти из Бастропа, чтобы искать еду в окрестностях. Полиция не позволяла, вспыхивали бунты. Постоянно случались диверсии и саботаж, ответственность за них неизменно брали на себя «всадники свободы». К востоку от Далласа их группа захватила военный караван с припасами и раздавала пищу голодным.

Половину отряда АР‑669 назначили в охранение, патрулировать перекрестки и особо уязвимые места. Говард Бейкер перестал заниматься контрабандой, потому что на базе появилось слишком много незнакомцев и теперь проверяли все отбывающие и прибывающие грузы.

– Мы тихо отлежимся и переждем, – сказал дядя Кэшу. – Когда это кончится, наши друзья ох как попросят нас о новых подарках.

– Если только не учинят свою революцию, – заметил Кэш.

– Они черт знает сколько уже твердят о революции, а ее все нет и нет. Конечно, они пользуются нынешней суматохой. Но это пройдет. Не успеешь оглянуться, как все нормализуется.

Однажды ранним вечером Кэш вез из Остина в Коламбус Ривер холодильники с крабами и креветками для торжественного приема, устроенного для старших офицеров АР и губернатора региона, – и вдруг заметил клубы дыма, поднимающиеся от западного квартала города, от низких лесистых холмов, где жили богатые и власть имущие. Пожар бушевал над туннелем, накрывшим реку Хондо, дымная пелена висела над половиной города, и закат казался еще апокалиптичнее обычного.

Диспетчер приказал обогнуть район пожаров, свернуть на юг, а потом на восток, чтобы достичь базы АР. Кэш приземлился, зарулил в ангар. Сержант, забравший ящики с крабами и креветками, сказал, что люди пытались пройти по высохшему руслу Хондо. Архиепископ Остина повел большую демонстрацию, протестующую против безумной растраты богачами драгоценной воды: сволочи поливают ею сады!

Кэш подумал о разительном контрасте между выжженными окрестностями и роскошной зеленью холмов богатого района. Да, возможно, архиепископ и прав.

Сержант был суровым старым воякой – повязка на пустой правой глазнице, на левой руке не хватало трех пальцев. Он всегда доподлинно знал, что к чему и кто виноват.

– Раньше богатые семьи всегда страдали первыми, – сказал он Кэшу. – Я еще помню, как лет тридцать назад, когда с едой было хуже нынешнего, богатеи распахали свои сады и парки, чтобы растить зерно и всякое такое. Все жрали дрожжи, как и мы. А теперь они чувствуют себя в силе, плюют на всех. Люди сидят на рационах, голодают, а золотые юнцы закатывают экстравагантные вечеринки или рассекают по городу, чтобы подхватить наших девок, да швыряют хлеб прохожим. Богатеи держат бассейны полными, фонтаны работают, а люди стоят в очередях у колонок. Ну так и неудивительно, что народ взбунтовался. И, заметь, не один день уже. Почти всех моих людей забрали унимать бунт.

– Настолько все плохо?

– Взяли даже клерков, охрану базы. Парень, будешь торчать здесь, заберут и тебя, – заметил сержант.

– Да уж вряд ли. Кто-то должен им возить деликатесы.

– Это уж точно, – сказал сержант и сплюнул под ноги.

На следующий день Кэш рассказывал Говарду:

– Я взял тамошний микроавтобусик и выехал из базы, хотел посмотреть на их дела как можно ближе. Я был не в форме, автобусик без эмблем АР, но все равно в меня швырнули пару камней. Знаешь, где большая площадь, там, у старого вокзала? Ее превратили в полевой госпиталь. Наверное, уже сотни две раненых, и прибывают все новые. И убитых хватает. Власти развернули части из четвертого батальона, и те стреляют боевыми.

– Сколько, по-твоему, мертвых? – спросил Говард.

– Я насчитал двадцать восемь: женщины, мужчины, двое детей. Потом явилась толпа полицейских – подчищать, я уехал. К реке я так и не подобрался, но разбитых витрин видел много. Многоэтажка горела, и никто не пытался тушить. Наверное, все пожарные машины пошли на ту сторону реки, защищать богатеев.

Кэш основательно отхлебнул пива. Первая за день бутылка, в десять утра. Кэш знал, что дядя этого не одобряет, но ведь надо было унять дрожь в руках и давление в голове. Кэш и Говард поднялись на крышу многоэтажки, где угнездились люди из бейкеровского клана. Тут Говард держал своих голубей в проволочных клетках, растил в корытах помидоры и травку.

Разговаривая, Говард осторожно и деловито отщипывал боковые побеги у молодых томатов, прыскал из пульверизатора водой, чтобы смыть пыль с листьев. За периметром базы и насыпью с кольцевой дорогой посреди долины лежал Бастроп: сотни одинаковых десятиэтажек, собранных в прямоугольные кварталы. Над городом мерцал нечистый раскаленный воздух. А к северу поднимались лесистые холмы, такие свежие и зеленые под пронзительно-голубым небом.

– Насколько я знаю, буча уже давно зрела в рабочих кварталах, – сообщил дядя Говард. – Архиепископ Остина – молодой, горячая голова. Ему не терпится сделать себе имя. Ну, ребята из ЦТРС держат его под домашним арестом, будто бы для его же защиты, но готов спорить – больше мы про архиепископа не услышим.

– По меньшей мере, он покусился на статус-кво, – заметил Кэш.

– Ну, в Остине он покусился на статус, а статус покусился на него. И еще как, – сказал Говард Бейкер, методично опрыскивая листья водой, обрабатывая каждый сверху донизу. – Ты же видел раненых и мертвых. Хочешь, чтобы это случилось и здесь? Я, честно говоря, не хочу. Чтобы убедить в чем-то людей, не обязательно сжигать их дома. Кстати, я не зря тут распинаюсь, а?

– Я не собираюсь делать глупости, – пообещал Кэш.

– Я надеюсь. Ведь в нашей семье желание наглупить – наследственное. Ты, может, того не понимаешь, но ты ценен для нашего дела. Конечно, оно не такое славное, как водить космические корабли в окрестностях Сатурна, но, по мне, гораздо полезнее. Ну так занимайся им. Мы, Бейкеры, пролили достаточно крови для других. Настало время повоевать за себя.

Семья Бейкеров была шотландско-ирландского происхождения и переехала из Виргинии в Техас, когда Техас еще был республикой. Много Бейкеров погибло в войне с конфедератами, и гораздо больше – в войнах двадцатого и двадцать первого веков. Бейкеры пережили скверное время климатической катастрофы и Переворота, когда поднимающийся океан сделал тщетными все попытки спасти прибрежные равнины в Мексиканском заливе и погнал миллионы беженцев в глубь континента. Тогда Бастроп распух, из сонного провинциального захолустья стал крупным городом, набитым многоэтажками и вертикальными фермами. Бейкеры были народцем гордым и упрямым, поступали по чести, как ее понимали, а не по закону, держались за своих, с легкостью поддавались любому наркотику и частенько умирали насильственной смертью. Большинство непримечательно жило и незаметно умирало, но время от времени кровь Бейкеров давала кого-нибудь, способного отличиться в мире за Бастропом: боксера-чемпиона, звезду футбола, певца кантри, просадившего состояние на целой метели кокаина и метамфетамина, и с дюжину военных героев.

Кэш уж точно унаследовал буйную семейную кровь. Ему хватило ума присоединиться к ВВС и покинуть Бастроп, но самоуверенность и неосторожность доконают любое везение. Он был героем – и попал в опалу. Вернуться уже нельзя. Остается лишь благодарить дядю за помощь и за возможность покончить с занятиями контрабандой. Все-таки хорошо, что дядя помог вылезти из этого дерьма. Но всего лишь возить оружие «всадникам свободы» – мало. Засуха и голод показали всем, как несправедливы власти. А в душе Кэша раскаленным углем сидела злость и обида – как и у обычных людей, вышедших теперь на улицы. Богатые и сильные презирали народ, брали, использовали и отшвыривали без малейших колебаний.

Этим летом вспыхнули бунты во многих городах по обоим берегам Рио-Гранде. Бунты безжалостно подавили, вожаков показательно судили и казнили. Кэш стоял плечом к плечу с другими из АР‑669 на блокпостах и баррикадах, патрулировал улицы – и все время думал, что встал не на ту сторону, помогает унизившим и оскорбившим его людям, встал против тех, кто заслуживает большего.

Когда наконец пришел ноябрь и с ним дожди, в стычках погибли больше трех тысяч человек и вдесятеро больше оказалось в тюремных лагерях. Кэш некоторое время помогал распределять еду в Бастропе и Коламбус Ривер, а потом вернулся к полетам – большей частью между складом АР‑669 и западными территориями, где АР расчищала старые нефтяные поля, утыканные насосными установками и ветряками, сносил руины мелких городов и дорог. Земля там почти исцелилась – пустая, просторная, такая спокойная под безжалостным небом, заросшая канделиллой и сенегалией, кустами креозота, высокой травой. Росли и новые, специально спроектированные деревья, которые выживали там, где, кроме них, не могло укорениться ничто живое. В зарослях снова завелись антилопы и толстороги, пумы, волки и черные медведи – потомки животных, которых разводили и выпускали солдаты АР полвека назад.

Однажды в начале апреля Кэш летел над рыжими холмами, как вдруг вдалеке блеснуло – словно бутылочный осколок под солнцем среди густых деревьев в расщелине. Кэш свернул к ней и заметил примостившийся посреди рощи белый домик у самого истока ущелья, над пустым речным руслом. Запищала рация, механический голос сообщил, что самолет вошел в запрещенную зону. Кэш развернулся и полетел восвояси, к руинам городка у места давних ядерных испытаний, которое АР начала недавно расчищать. Он думал про дом на хребте над высохшим широким руслом – и про другой, в венесуэльских джунглях. Хм, странные идеи иногда приходят в голову.

Кэш повертел идею так и сяк, глянул под разными углами и, наконец, рассказал брату. Билли сперва посчитал, что Кэш так шутит. Но тот не отступал – и Билли посерьезнел, а потом спросил:

– Ты хоть представляешь, в какую беду ты хочешь влезть?

– Билли, я бывал в таких местах, я знаю, как они охраняются, – и могу заблокировать охрану. А если меня поймают – что же, значит, я успел в своей жизни хоть немного дельного. В тюрьме я бывал и раньше. Уже знаю, чего ожидать.

– С чем-то таким тебя недолго продержат в тюрьме, – покачал головой Билли. – Тебя быстро и резво отправят к праотцам. И это еще будет милосердием по сравнению с тем, что сделает с тобой старина Говард, если прослышит. Он сдерет твою шкуру, прибьет ее к дверям ангара и употребит для тренировки в стрельбе. И это только начало.

– Спасибо за ценную информацию, – изрек Кэш.

– Но ты ведь ее не используешь. Ты ж у нас такой-разэтакий. Ну что же, когда тебе свернут шею, я умою руки. Я предупреждал.

– Мне бы не помешала твоя помощь, – заметил Кэш.

– Ох, парень. Даже и не думай тянуть меня туда.

– Я прошу не о многом. Когда я летал с оружием, я встречался с обычными солдатами. Мне нужен кто-нибудь старший. Тот, кто приказывает и планирует.

– Думаешь, я знаю кого-нибудь, способного нырнуть в такое безумие? – осведомился Билли.

– Я просто хочу, чтобы ты переговорил с кем-нибудь. Если им не понравится – и дело с концами. Я забываю, и баста.

– Скорее всего, они подумают, что ты – двойной агент, и прикончат тебя, – заметил Билли.

– Потому я сначала и обратился к тебе. Ты знаешь нужных людей, они доверяют тебе. Представь меня им. EI все.

Билли покачал головой – но на этот раз он улыбался.

– Думаешь, ты и в самом деле сможешь зацепить их?

– Но тебя же я зацепил, – улыбнувшись в ответ, заметил Кэш.

Приготовления заняли немало времени. Кэш и полдюжины «всадников свободы» выехали в пустыню на выносливых малорослых лошадях лишь в конце июня. Команда направилась сначала на юг, а потом на восток, пересекла высохшее озеро, поднялась в невысокие холмы и в начале вечера разбила лагерь в рощице молодых деревьев с гладкими белесыми стволами и плотными кронами из листьев размером и формой с ладонь. Команда поужинала армейскими рационами из саморазогревающихся контейнеров, немного расслабилась, передавая по кругу трубку с марихуаной и бутылку пульке, и окончательно уточнила план.

Вожак группы, Арни Эчолс, рассказал Кэшу про деревья вокруг – разновидность «народных деревьев», растущих почти в каждом городе Великой Бразилии, от Детройта до Пунта-Аренаса. Разновидность создала знаменитая старая ведьма от генетики, Авернус, еще перед тем, как она и остальные дальние покинули Луну и направились на Марс, а потом и дальше. У «народных деревьев» сахаристый сок, на них растут протеиновые сгустки, отростки дают хорошее топливо для очага, кору можно снимать слоями, она годится на бумагу и одежду, листья можно есть сырыми или варить – получается вкусная каша. Здешние пустынные версии были столь же полезными и модифицированными так, что могли расти в любых условиях: и в соленых болотах, оставшихся от прежней приморской равнины, и в сухих сосновых холмах, и в пустыне. Куда бы ни ехали «всадники свободы», они сажали пакеты, содержащие семена народных деревьев, зародыши симбиотической плесени, помогающей корням найти воду, и удобрение. Деревья росли очень быстро, их рощи распространились по всему юго-западу.

– Мы устраиваем наши милые сады там, где ничего не растет, – сказал Арни Эчолс. – И скажу тебе положа руку на сердце: с ними жить гораздо легче.

Один из его людей добавил, что эти деревья – дар божий. Другой поправил: нет, они – плод разума и таланта гения генетики, поправившего творение, – Авернус. Но откуда взялось вдохновение, как не от Бога? Оба серьезно заспорили об этом.

Кэш знал, что «всадники» охотно используют любые новшества, помогающие выжить в пустыне: собиратели влаги из воздуха, спальные мешки легче пуха, планшеты и коммуникационное оборудование, работающее на искусственном фотосинтезе и подключенное к тому, что «всадники» называли «черной сетью». Они были особым, оторванным от других племенем, живущим там, где закон запрещал жить людям. Но, как говорили «всадники», закон не отменит человеческую суть и желание свободы.

Кэш измучился за день езды и долго не мог уснуть. Лошади драли сухую траву, жевали, фыркали. За горами лежала темная спокойная пустыня под безлунным звездным небом. Над головой двигались несколько ярких звездочек: корабли и спутники на орбитах. Кэшу показалось, что он завис между мирами.

Когда назавтра день склонился к вечеру, он и «всадники» лежали между камнями на вершине холма и глядели на белый дом у истока ущелья – километрах в пяти от непрошеных гостей. Двое «всадников» пошли к нему пешком, неся взрывчатку и алюминиевый контейнер с шестью роботами-стрекозами, которых Кэш взял на большой базе АР в Лома дель Арена по фальшивому ордеру. Стрекозы засекут камеры и сенсоры, взломают их процессоры, запустят демонов, которые обезвредят охранные системы. Пешеходы вернулись через пару часов и сообщили, что в доме всего четверо охранников, но есть и «волки».

– Кэш, это скверно, – сказал Арни Эчолс. – «Волки» вооружены лучше нас и могут обогнать машину, не говоря уже про лошадок.

– Когда я еще летал, «волки» патрулировали все базы, на каких мне случалось побывать, – возразил Кэш. – Конечно, они умные и свирепые. Но ведь они всего лишь машины. Они связаны с ИИ, контролирующим локальную сеть. Когда дроны сделают свою работу, «волки» ослепнут и оглохнут, как и камеры, и все прочее. Вот увидишь.

Несколькими неделями позже Кэш сказал Билли Дюпри, что налет походил на сцену из давних ковбойских фильмов, где индейцы нападают на фермы. Дроны вывели из строя системы охраны и коммуникации, затем живописно, со столбами красного пламени, бухнули заряды, поставленные ради отвлечения к западу от дома. Затем «всадники» подъехали по сухому ручью с востока и забросили в окна гранаты со слезоточивым газом. Спотыкаясь, давясь и кашляя, охранники выбрались наружу и тут же сдались.

– В новостях говорили, что вы пытали и убили их, – заметил Билли.

– Мы подранили одного, самого младшего. И все. Он выскочил с пистолетом в руке и принялся палить во все стороны. Чуть не попал в меня, – сказал Кэш.

Он вспомнил, как охранник плелся, шатаясь, по темной террасе, рыдал, хлюпал носом и стрелял наобум.

– Надо мной просвистела пара пуль, я шлепнулся на задницу, и мой приятель выстрелил в парня, пробил ему руку. Тот свалился наземь, и больше не стреляли.

– А потом вы взорвали дом, – заметил Билли.

– Не сразу. Сначала я сфотографировал то, что было внутри. Я знаю, ты видел фотографии.

Дом был охотничьей усадьбой, принадлежавшей одному из старейшин клана Монтойя, – простое, но прекрасное жилище с тесаными каменными очагами и старой деревянной мебелью, коврами, шкурами волков и медведей на каменном полу, головами оленей, пум и антилоп на стенах. Кэш сделал много фотографий этих голов и шкур. Следовало показать всем, как развлекались Карлос Монтойя и его сыновья в пустыне, как охотились на животных, которых разводили люди из АР, как обращались с восстановленной землей, будто с личными охотничьими угодьями.

– Когда я закончил снимать, мы отвели охранников вниз по ручью, а потом взорвали дом к чертям, – подытожил Кэш. – А потом быстро и прямо сделали оттуда ноги.

– Понимаю, тебе захотелось, ты поехал и сделал. Как иначе, ну, правда? Ушел от нас и не сказал даже «до свидания». Ни тем более «спасибо» за все, что мы сделали для тебя. А теперь ты вернулся и непонятно чего хочешь.

– Да я представляю, как вы с Говардом злитесь на меня. И все остальные тоже. Что вполне логично. Почему я здесь? А потому, что сам захотел рассказать о том, что творилось и творится вокруг. О том, что я узнал.

– Знаешь, мне хочется тебя сдать. Награда не помешает, и полиция с ЦТРС перестанут дышать в затылок, – задумчиво произнес Билли.

– Я посчитал, что они станут гоняться только за мной. Извини.

– Они перевернули на базе все. Искали тебя.

– Значит, хорошо, что я не сказал тебе ничего, – заключил Кэш.

– Ну, у тебя точно яйца стальные, раз отважился явиться сюда.

Оба сидели, чуть не утыкаясь друг в друга коленями, в тесной кладовой кафе на окраине Бастропа. Снаружи караулили двое приятелей Билли. Кэш путешествовал с фальшивыми документами.

– Если ты явился за пластиковой взрывчаткой, можешь сразу вычеркнуть меня, – предупредил Билли. – Сколько ты всего взорвал домов? Семь?

– Всего два. Остальные – неизвестно чья работа. Наверное, моя идея понравилась. А взрывчатки у нас столько, что мы могли бы вынести все охотничьи усадьбы и виллы в окрестностях, если бы захотели. Но сейчас охрану усилили, по пустыне шляются армейские патрули. А сюда я пришел, чтобы сказать: я с «всадниками» и буду с ними дальше.

– Ты пока так и не сказал мне, с чего тебе взбрело. Тебе контрабанда всякой нелегальщины мало щекотала нервы?

– А ты как думаешь? Ты ж знаешь, где я летал и что делал, – сказал Кэш.

– Да, понимаю, твой приятель изрядно взбаламутил тебя. Да я ведь видел. И не отреагировал вовремя, – прошипел Билли.

– Кстати, ты знаешь про «народные деревья»? Они растут сейчас в пустыне и прибрежных болотах.

– Ну да. Пару команд специально отправили корчевать их.

– Успехов им в работе, – заметил Кэш. – «Всадники свободы» сажают их уже четыре года. А деревья эти растут очень быстро. Они уже повсюду. И что забавно – если раскопать землю около такого дерева, найдешь черные нити. Они прорастают сквозь почву и даже камень, добираются до водяного горизонта, как бы глубоко он ни залегал. Если вода соленая, черные нити фильтруют соль, доставляют дереву чистую свежую воду. «Всадники свободы» говорят, что эти нити – разновидность плесени, но я видел такие на Луне. Это вакуумные организмы. Они растут прямо на поверхности или под куполами с такой атмосферой, что люди там не могут дышать. Хотя… говорить про «организмы» неправильно. Они не совсем живые. Нормальные организмы сделаны из нормальных клеток, а вакуумные – из крошечных машин, которые ведут себя будто клетки. Оно называется «связанный нанотех».

– Значит, они – обыденные чудеса современной науки, – заключил Билли. – Ну и какое это имеет отношение к нам с тобой и нынешней заварухе?

– Я повстречался с тем, кто причастен к разработке нашего народного дерева – и к распространению информации о том, как покинуть города и жить на земле, не разрушая ее. Я привлек его внимание, и он хочет, чтобы я работал с ним.

– А, так ты пришел попрощаться? – спросил Билли.

– Понимаю, если я предложу тебе присоединиться к нам, ты рассмеешься мне в лицо…

– Или разобью тебе голову. Правда, это здравого смысла в тебя все равно не вколотит.

– Ты только глянь, – попросил Кэш и протянул иглу с данными. – Тут информация обо всех местах, которые мы навестили. Ты увидишь, что наше так называемое начальство делает в пустыне, куда не позволено ходить обычным людям. Тут и всякое про то, как выжить в глухомани. Глянь, сделай копии, распространи.

– Ты изменился, – окинув Кэша взглядом, заметил Билли.

– У меня появился повод относиться к жизни серьезнее, – сказал Кэш. – К тому же я перестал пить. Потому у меня и трясутся руки. Говорю на случай, если ты подумал, будто я перепуган.

Били взял иглу с данными.

– Я посмотрю, но вряд ли это изменит что-нибудь.

– Все изменится, хочешь ты того или нет, – предупредил Кэш. – А информация поможет тебе определиться с тем, на чью сторону встать, когда придет время.

Двумя неделями позже Кэш сидел с Арни Эчолсом в руинах двухэтажного дома на окраине Альбукерке, на западном краю старого мегаполиса. Кварталы за кварталами старых домов стояли, полузанесенные песком, без крыш и окон, пустые, тихие, заросшие колючими кустами. Близилась полночь. На небе среди рассыпанных звезд тускло светил узенький лунный серпик. Вокруг раскинулась бескрайняя молчаливая пустыня.

– Вот он, – сообщил Арни Эчолс.

Спустя секунды Кэш услышал шелест шин по песку. Кэш надел очки ночного видения и вышел вслед за Арни на середину улицы. Три трайка обогнули рощицу мескита и остановились в нескольких метрах. С первого соскочил высокий стройный парень и пошел к Арни. Даже в фальшивом зеленом свете очков Кэш мог различить, что гость молод и красив. Серебристые волосы обрамляли лицо с высокими скулами, чуть раскосыми глазами.

Он протянул Кэшу руку и сказал:

– Капитан Бейкер, я очень рад наконец встретиться с вами. Я – Альдер Хон-Оуэн.

7

После того как Шри Хон-Оуэн грубо выпроводила Лока Ифрахима, он перевез ее сына в Париж на Дионе. Семья парня, которого капитан Невес подставила и судила за убийство, не поверила официальной версии событий, распространяла слухи и учиняла неприятности Берри. К тому же в Париже Локу было легче присматривать за Берри и проще обнаружить попытки матери связаться с ним. Но Шри так и не попробовала. Берри отыскал прежних друзей, тяжело запил и принимал все психотропные, какие мог найти. Лок выслал записи пары самых шокирующих моментов новой жизни Берри помощнику Шри, Рафаэлю, – но не получил ответа. Гений генетики разорвала все отношения сыном – так же, как и с властями системы Сатурна.

Занимаясь своими делами, Лок тем не менее на всякий случай присматривал за Берри. Хотя дела Лока шли все лучше и требовали все больше времени. Наконец-то Тихая война стала кормить Лока Ифрахима: появился устойчивый доход от контрабанды предметов искусства, поскольку дипломат и капитан Невес заняли место полковника Фаустино Маларте. Появились и доли в эксплуатации нескольких технологий дальних, которые Лок передал младшему члену семейства Гамалиэл. Локу платили и бизнесмены, желающие доступа в систему Сатурна и консультаций. Но все равно на планируемую земную жизнь пока еще не хватало денег. К тому же деньги – не самоцель, а лишь средство. Лока по-прежнему гнали вперед амбиции. Честолюбие заставило его неустанно учиться, чтобы сдать экзамен на чиновничью должность, когда еще Лок был всего лишь оборванным мальчишкой в трущобах Каракаса. За плечами – неполных сорок лет, впереди еще сотня, а может, и больше. Их не хочется провести главой мелкой фирмы по бизнес-консультированию или за разведением роз в закрытом кондоминиуме. Хочется оставить свой след в этом мире, изменить историю, основать династию, которая сравнялась бы с величайшими из великих кланов.

Как глава Отдела по особым поручениям, Лок был в известной мере самостоятельным – но все же зависел от капризов начальства и превратностей политической погоды. А та в последнее время ощутимо испортилась. Послушная сенатская комиссия дала президенту Набуко возможность расширить свои полномочия в экстренном случае – и президент отменил выборы, дал больше власти ЦТРС. Тот недавно арестовал по обвинениям в заговоре несколько старших членов семей Фонсека и Фонтейн, активнее всего критиковавших президента. Почти во всех провинциях Великой Бразилии зрело недовольство, в особенности на севере, пережившем год засухи и голода. Тихоокеанское содружество медленно, но уверенно усиливало свое присутствие в системе Сатурна: строило небольшой город на Япете, расширяло базу на Фебе, занимало опустевшие поселения и оазисы, построенные дальними перед войной на двух лунах внутренней системы, Атласе и Пандоре, заявило права на несколько небольших спутников внешнего края системы Сатурна. Тихоокеанцы разместили там команды колонистов в наспех выстроенных жилищах-каньонах, перекрытых герметичной крышей. Тихоокеанское правительство агитировало за примирение с дальними, указывало, что бразильскую политику сегрегации проводить неразумно и дорого. Гораздо лучше ослабить давление, отступить, наладить отношения типа партнерства старших с младшими. Будущее – это не империи с доминионами, а сообщество и взаимная выгода.

Великая Бразилия и Евросоюз строили иные планы на освоение внешних окраин Солнечной системы. На Луне сооружали новый тюремный лагерь для важнейших политических заключенных дальних – тест проекта по перемещению всех дальних в тюремные лагеря на Луне. Там дальние получат некоторую самостоятельность, в перспективе – даже смогут работать творчески, применять умения и таланты и получать за это деньги. Но дальних не выпустят за пределы лагерей и не позволят размножаться. А что касается Тихоокеанского сообщества – так у него, во-первых, мало кораблей, а во-вторых, они безнадежно медленные. Великая Бразилия и Евросоюз не сомневались, что в случае конфронтации с тихоокеанским присутствием в системе Сатурна будет покончено без усилий.

Но затем тихоокеанский фрейтер вернулся из двухгодичного путешествия к Нептуну. Правительство Сообщества проинформировало коллег по альянсу о том, что вошло в контакт с парой сообществ дальних: с «призраками» и Свободными дальними – и надеется установить с ними полноценные дипломатические отношения, заключить договоры о торговле.

Политический ход получился сильным и прозорливым. «Призраки» были ненадежными и опасными союзниками Дионы перед войной, отчаянно сопротивлялись бразильцам и европейцам и, несомненно, крайне скверно относились к оккупации систем Юпитера и Сатурна силами альянса. Что касается Свободных дальних, то Арвам Пейшоту выгнал их из гнезд в системе Урана, и дальние удирали на кораблях с быстрыми термоядерными реакторами. То есть дальние то ли создали их независимо, то ли, что более вероятно, сумели украсть или купить чертежи бразильской модели. А это значит, тихоокеанцы могут войти в союз с уцелевшими дальними и купить информацию, достаточную для постройки своего быстрого реактора. Отставание резко сократится, тихоокеанцы смогут защитить свои владения в системе Сатурна. Сама возможность этого была угрозой балансу сил и выживанию альянса. Многие бразильские военные, в особенности амбициозные юнцы из знатных семей, верили в близость неизбежной войны – не холодной, а настоящей, старомодной, с противостоящими армиями и флотами, бомбардировками, воздушными дуэлями, битвами в космосе. Юнцы говорил: мол, дайте нам эскадрилью J-2, и от тихоокеанцев в системе Сатурна не останется и следа.

Лок Ифрахим понимал, что простой легкой победы быть не может. Конечно, в системе Сатурна Великая Бразилия далеко превосходила Тихоокеанское сообщество. Но на Земле дела обстояли гораздо хуже. Там бразильские войска были рассредоточены, у правительства назревали серьезные проблемы. После того как ЦТРС принялось арестовывать членов правительства, многие стали враждебными президенту, сенат раздирала война фракций, почти на всех территориях вспыхнули националистические и демократические волнения. Хороший приятель Лока Йота Макдональд недавно вернулся с Земли и рассказал, что за четыре проведенных в Бразилиа недели там было две дюжины терактов, когда взлетали на воздух автомобили, начиненные взрывчаткой, множество случаев ненасильственного протеста и даже попытка отравить водопровод психотропными наркотиками. Раньше малочисленные банды бунтовщиков ютились у границ обитаемых территорий, теперь бунтовщиков поддерживает немалая доля населения, восстание стало популярной темой, по всей Бразилии ходят видео и книги о демократии и правах человека. ЦТРС массово арестовывает людей, каждый день везет полные составы заключенных в лагеря на юге. Но это слабо помогает сдержать волнения, скорее, подстегивает их и дает сторонникам демократии вдосталь поводов для выступлений.

Потому Лока не удивило известие о том, что ведущие политики Бразилии, Евросоюза и Тихоокеанского сообщества соберутся на нейтральной территории Южной Африки на экстраординарную конференцию, посвященную будущему внешних окраин Солнечной системы. Несмотря на зловещие слухи, бряцанье оружием и агрессивную пропаганду, было ясно: правительство Великой Бразилии хочет любыми способами избежать войны, отсрочить ее хотя бы для того, чтобы собрать силы на подавление волнений, увеличить и укрепить армию. Спустя пару дней после известия о конференции Лока вызвал Эуклидес Пейшоту – и поспешил навстречу, пошел к дипломату через весь офис, схватил его ладонь обеими руками, сжал, не по протоколу долго тряс, а потом спросил про Берри Хон-Оуэна.

– Я слышал, он закатывает разудалые вечеринки и пирует, как в последний день. Здорово поднимает мораль нашим солдатам этим своим баром. Как замечательно вы придумали привезти Берри в Париж, – сказал Эуклидес Пейшоту. – Да, у вас несомненный талант решать щекотливые проблемы. Потому, как только появилась надобность в щекотливой и очень важной миссии, я сразу подумал о вас.

– Как всегда, я в вашем распоряжении, – сообщил Лок, ощущая, как за спиной встает, грозит навалиться черная зловещая стена неумолимого рока.

Скверный эффект пандорфа. Он усиливал восприятие, но и эмоции тоже. А Лока мучил навязчивый страх. Несомненно, Эуклидес знал все про убийство, которое покрыли Лок с капитаном Невес. А иначе с чего Эуклидесу поминать Берри? А если уж узнал это, то – что еще, кроме аферы с убийством?

– Я люблю вознаграждать своих лучших людей, воздавать им давно ожидаемое должное, – тепло, широко улыбаясь, выговорил Эуклидес – но его взгляд оставался тусклым и холодным. – Мистер Ифрахим, вам нет равных в умении вести дела с дальними. Конечно, мой секретарь может посвятить вас в детали миссии, но дело крайне деликатное и опасное, потому я предпочитаю объяснить с глазу на глаз. Как мужчина мужчине.

Они уселись в подвесные кресла перед большим окном, откуда открывался поразительный вид на длинный склон городского парка Парижа. В ярком свете огромных городских люстр деревья казались свежими и зелеными. Ярко блестела, искрилась вода в каменистом русле реки.

Эуклидес объяснил, что бразильское и европейское правительства решили послать дипломатическую делегацию к Нептуну, чтобы собрать как можно больше сведений о силах и дислокации обоих сообществ, определить, продали Свободные дальние секрет быстрого реактора или нет, и нащупать почву для мирного договора. «Призракам» и свободным гарантируют суверенитет над системой Нептуна в обмен на обещание признать систему Юпитера и Сатурна владением альянса и нейтралитет системы Урана – ее не займет ни одна сторона. Прагматичный подход, сводящий на нет все планы Тихоокеанского сообщества на односторонний союз. Вместо примирения – изоляция и контроль. Нептун – очень далеко. Пока дальние не вмешиваются в дела альянса, пусть делают что хотят – конечно, до поры. Рано или поздно бразильцы и европейцы соберут силы и уничтожат последнее гнездо дальних.

– Само собой, верховодит всем дипломатическая служба, но у меня есть полномочия придать им эксперта, – сообщил Эуклидес, – А вы лучше всех подходите для этой роли.

Да, дела, в принципе, могли повернуться и гораздо хуже. Но опасная и бессмысленная вылазка в гнездо бунтовщиков на окраине Солнечной системы без каких-либо реальных шансов на успех – тоже скверно. Лок попробовал увильнуть, сказал, что чрезвычайно польщен оказанной честью, упомянул несколько расследований, требующих личного контроля, предложил своих подчиненных, которые могли бы заменить его без ущерба для миссии. Эуклидес не дал договорить.

– У вас больше опыта в общении с дальними, чем у кого-либо другого под моим началом. Что касается вашей команды – настало время посмотреть, как они справятся без бдительной опеки босса. Вы ведь отбываете не навсегда. К тому же вы лично имели дело с одним из тех, кто будет участвовать в переговорах. А это важно.

Лок сразу понял, кого Эуклидес имеет в виду: Мэси Миннот, предательницу, сбежавшую к дальним еще до Тихой войны. Лок имел несчастье несколько раз повстречаться с Мэси и надеялся, что после того, как она удрала со Свободными дальними из системы Урана, всякие шансы на встречу испарились. Но чертова баба вынырнула из прошлого и схватила, как утопающий моряк товарища, угрожая затащить на дно и его.

Эуклидес мрачно уставился на своего дипломата, ожидая ответа.

– Ну да, конечно же, я полечу, – улыбаясь, согласился Лок.

– Ну да, конечно, как же иначе? – подтвердил Эуклидес Пейшоту. – Идите сюда. Нам надо сфотографироваться вместе пару раз для истории. Может, на фоне великолепной нагрудной пластины, которую вы прислали мне? О, и еще кое-что. Мне нужно назначить ответственного за безопасность миссии. Вы прекрасно сработались с капитаном Невес. Полагаю, она – идеальная кандидатура.

– Ты уверен в том, что это наказание? – спросила назавтра Невес.

– Он не случайно упомянул Берри. И назначил нас обоих в команду. Эуклидес знает про убийство, мою попытку договориться с Хон-Оуэн и бог знает про что еще, – пожаловался Лок.

– Эуклидес будет выглядеть идиотом, если у нас получится и мы вернемся героями.

– На это нет шансов, – заметил Лок.

Оба находились в модуле, который Невес использовала для особых допросов, – одном из немногих мест в Камелоте, где можно было не бояться подслушивающей аппаратуры. Капитан Невес сидела у черного зеркального окна, Лок расхаживал туда и сюда, настолько нервный и возбужденный, что для успокоения не хватило бы и лошадиной дозы пандорфа.

– Дальние почти наверняка сообразят, что мы прилетели не за договором. Скорее всего, они не станут блюсти дипломатическую неприкосновенность. Нам очень повезет, если мы вернемся живыми.

– Я знаю, тебе наплевать на то, что я думаю, но я все равно скажу, – возразила Невес. – Если бы Эуклидес Пейшоту хотел избавиться от тебя, то уже избавился бы: разжаловал бы и выслал домой или судил бы прямо здесь.

– Дело не только в Пейшоту. У меня враги. Много врагов.

– Иди сюда! – резко и громко приказала Невес.

Он послушно подошел, сел рядом. Она прижала его голову к своей груди, запустила пальцы в косички, перебрала одну за другой, как перебирают бусины старомодных счетов.

– Ты снова перестарался с пандорфом.

– Он помогает мне думать.

– Он заставляет тебя думать слишком много, – возразила Невес. – Колеса крутятся, выбрасывают снопы искр – но опереться им не на что. Эта миссия дает тебе шанс очиститься, начать заново. Я помогу тебе. Мы выживем и пойдем дальше.

– Ты и я против всего мира, – сказал Лок.

– Любого мира, какого пожелаешь, – согласилась капитан Невес, чувствуя, как замедляется пульс ее любовника, как проходит дрожь.

Невес сидела и слушала его рассказ о будущем на Земле, о том, как они отлично заживут вместе, оставив все свои преступления здесь, далеко от Солнца.

Двумя днями позже Лок и Невес уже были на борту фрейтера, идущего к Нептуну. Путешествие вышло долгим. Нептун втрое дальше от Солнца, чем Сатурн, в этот момент их разделял орбитальный угол в сорок градусов: если сопоставить с Нептуном стрелку на шести часах, Сатурн был бы на половине девятого – и в четырех с лишним миллиардах километров. Хотя Лок и мог отсылать сообщения в свой офис по сфокусированному лазеру, но по мере удаления запаздывание сигнала составило минуты, затем часы – и с запаздыванием росла тревога. Эуклидес Пейшоту мог взяться за людей Лока – или, того хуже, подвергнуть криминалистическому анализу найденные в офисе материалы и данные. Плюс к тому глава дипломатической миссии клана Пейшоту, Сара Сан Эстобал Повоас, возглавляла и делегацию на Радужный Мост, Каллисто, где Лок ввязался в заговор, едва не погубивший его самого. Сара ясно дала понять: Лок и капитан Невес – лишние довески, и хотя она, Сара, не может запретить им присутствие на брифингах и тренировках, но Лок должен всегда помнить о том, что он – всего лишь наблюдатель. В его мнении никто не заинтересован.

А Локу было наплевать. Он знал и так, что все важное будет обсуждено и решено за его спиной, и, кроме того, в путешествии он не был в состоянии помочь хоть чем-нибудь. Несмотря на помощь Невес, отвыкание от пандорфа давалось очень тяжело.

Он не вызывал физиологической зависимости. Просто Лок будто упал на дно океана. Разум остыл, разленился, мысли бродили в темной глубине под чудовищным давлением. Все вокруг лишилось смысла и значения. Лок почти все время спал, а ел лишь тогда, когда его заставляла Невес. Если бы на корабле был пандорф, Лок бы кричал, бился в истерике и умолял хотя бы о толике. Но Невес отыскала дозы, которые Лок пытался провезти, и выбросила. Он проклинал ее, называл бессердечной сукой, только и стремящейся унижать и бить, и еще многими злыми и обидными именами. Она позволила ему выговориться, пока гнев не превратился в раскаяние, отвращение к себе и стыд. Лок плакал, просил прощения, говорил, что понимает, да, Невес хочет ему только добра, она сильная, а он – отвратительный и слабый.

Он сознался во всех жутких грехах: в убийствах, воровстве, предательстве. Он рассказал, как обрек на смерть Эммануэля Варго, дизайнера Радужного Моста, подговорив медика дать несчастному наркотик, который убил бы его при пробуждении от сна в финале путешествия от Земли к Юпитеру. Лок рассказал, как сговорился с шефом безопасности Эуклидеса Пейшоту об убийстве любовницы Варго, когда та подошла слишком близко к правде, а потом заключил сделку с диссидентами дальними, чтобы те прикончили шефа и не допустили раскрытия всей аферы. Лок рассказал, как убил в драке оскорбившего его «призрака» во время встречи на Дионе, а потом прикончил ученого, работавшего на ВВС, когда тот пытался не дать Локу сбежать. А затем Лок застрелил дальнего и бразильского морпеха во время битвы за Диону.

Потом Лок рассказал про убийства, о которых Невес знала, поскольку была сообщницей: гибель Фаустино Маларте, смерть двоих дальних, пытавшихся обмануть Лока, смерть мальчишки, обвиненного вместо Берри Хон-Оуэна.

Кашляя и хныча, Лок выдавливал из себя секреты, а Невес держала его и говорила, что все это не важно.

– Столько крови, – простонал разбитый, уничтоженный Лок. – Когда начинаешь убивать, трудно остановиться. Убийство решает проблемы, расчищает путь, делает все таким простым. Я шел по колено в крови, плыл в ней. И мне было наплевать. Главное – я добивался желаемого. Но все мое существо пропитано кровью, все без остатка…

– Тс-с-с, – выговорила капитан Невес и погладила его по заплетенным в косицы волосам.

Лок плакал и всхлипывал, а она держала его голову на коленях, гладила, словно больного обиженного ребенка, как в те времена, когда сама была еще маленькой девочкой в пыльном лагере посреди огромной пустыни американского Среднего Запада.

– Уже не важно. Было и прошло, – шептала Невес. – Как мы и договорились, мы вернемся, откупимся, а потом полетим на Землю и начнем все сначала. Мы так чудесно заживем вместе, вот увидишь.

Лок выздоравливал медленно, день за днем выплывал из глубин депрессии, как ныряльщик из темной глубины океана. Лок и Невес закрылись в наблюдательной рубке, куда редко заглядывали остальные члены команды, играли, говорили часами напролет, окруженные черным небом, усыпанным звездами всевозможных оттенков и яркости. Капитан Невес указывала пальцем на созвездия и называла их. Она выучила имена еще ребенком, живя посреди разрушенной людьми прерии. Лок и Невес по-своему занимались любовью, а потом собирали капли крови, плывущие в воздухе. Лок и Невес с наслаждением рисовали в своем воображении то, чем займутся после возвращения на Землю. Лок сказал, что отправиться туда можно почти сразу после прилета обратно на Сатурн. Можно выхлопотать Невес перевод в Великую Бразилию. Вряд ли их обоих задержат для отчетов о переговорах, которые, несомненно, провалятся.

Невес была счастлива слышать его планы на будущее, едкие остроумные насмешки в адрес начальства. Лок выздоравливал.

Понемногу Нептун превращался из яркой звездочки в небольшой голубой диск. Фрейтер включил реактор и несколько часов тормозил при половине g. После стольких лет в ничтожной гравитации лун Сатурна половина земного тяготения попросту сплющила Лока и Невес, почти лишила подвижности. Корабль тормозил так, чтобы его уловило тяготение Нептуна, загнало на орбиту и потащило к самой дальней луне, Несо, где ожидали дальние.

Несо – темный камень неправильной формы всего шестидесяти километров в поперечнике, часть большей луны, развалившейся под действием приливных сил, когда Нептун захватил Тритон. Одна грань Несо, бывшая поверхностью луны, – холмистая, изрытая кратерами, остальные – сплошь плоскости скола, глубокие трещины, словно на обломанных корнях гнилого зуба. Обломок ползет по ретроградной орбите и обращается вокруг Нептуна за двадцать пять лет, удаляясь больше чем на сорок восемь миллионов километров – расстояние, которое «призраки» и Свободные дальние посчитали достаточно безопасным, чтобы подпустить гостей.

Встреча происходила на обитаемом искусственном спутнике-пузыре, помещенном на орбиту вокруг Несо: в растянутой изнутри давлением атмосферы сфере в полкилометра диаметром с оболочкой из слоев устойчивых квазиживых полимеров и изолирующего аэрогеля, с внутренним скелетом из фуллереновых распорок и пары кольцевых шпангоутов в плоскости оси и под прямым углом друг к другу. На вид – будто игрушечный глобус, маленький пузырек света и тепла в бесконечном холодном океане. К идущим от сферы причалам были пришвартованы пара шаттлов дизайна дальних. Когда бразильский фрейтер подошел ближе, от них примчалась на скутере пара дальних, привезла канат, по которому делегация могла перебраться в жилище.

Когда петля потащила Лока сквозь черную пропасть глубиной во вселенную, у того закружилась голова. Прибывшего встретил дальний в безукоризненно белом скафандре и резким движением забросил в шлюз, полусферический пузырь на внешней оболочке поселения. Когда внутрь вошла капитан Невес, Лок еще не снял скафандра, беспомощный, дрожащий, проклинающий свою слабость, отчаянно желающий очищающей и успокаивающей дозы пандорфа. Невес помогла ему раздеться, успокоила, и вместе они выплыли в тусклое просторное нутро поселения, расчерченное балками внутреннего скелета. В центре, словно ядро, висело что-то вроде сферического дерева или куста, жесткое сплетение ветвей, усыпанных топорщащимися черными листьями. Будто гигантские плоды, свисали прикрепленные к кронштейнам жилые модули, светящиеся оттенками розового и оранжевого. Повсюду летали яркие мотыльки-фонарики, целая галактика бродячих светлячков. Рэлеевское рассеяние в слоях аэрогеля придавало искусственному небу насыщенный синий цвет, напоминающий земной. Эффект был ошеломляющий. С трудом верилось, что оболочка орбитального пузыря меньше метра толщиной – а за ним космический холод и вакуум.

Эту жутковатую волшебную страну населяла банда молодежи. Самые старшие – лет тридцати с небольшим. Все высоченные, устрашающе сообразительные, быстрые – дружина героев на пике физических и умственных сил. Все босые, с противопоставленными большими пальцами на ногах, они шныряли в паутине распорок, словно обезьянья стая, держа в руках портативные движки, чтобы толкать себя сквозь разреженный воздух. Буйные дикари. Космос и нулевая гравитация были родными для них. Делегация дальних поровну разделилась между фракциями, колонизировавшими систему Нептуна. Десять адептов культа «призраков», все одеты в белое, суровые и сдержанные, на бледных лицах – татуировка созвездия Гидры. Десять – Свободных дальних. Среди «призраков» – Сада Селене, свирепая молодая женщина, когда-то помогавшая похитить Лока, но теперь полностью игнорировавшая его. Среди Свободных – Мэси Миннот, выглядящая усталой, встревоженной и замученной.

Во время представления Лок умудрился избежать Сады Селене и придвинулся ближе к Мэси, перекинулся с ней парой слов, сказал, как приятно видеть ее снова и как странно вообще, что они встретились после всего произошедшего – и так далеко от дома.

– Кое-кто может назвать это судьбой, – заключил Лок.

– Или невезением, – добавила Мэси. – Надеюсь, вы не планируете обычных для вас гадостей.

Ее взгляд был, как и раньше, холодным и полным подозрения. Кожа – сероватая, зернистая, темные пятна под глазами, рыжие волосы безжалостно подстрижены. Несмотря на годы изгнания, она так и не научилась двигаться с ловкостью ее товарищей в пространстве при малой гравитации. Лок почти пожалел ее, изгнанную, живущую извращенной жизнью с извращенными существами.

– Я здесь, чтобы наблюдать за переговорами и советовать, если возникнет необходимость, – сказал он. – А вы? Хотя вы чужак, кажется, вы поднялись высоко в вашем мелком сообществе.

– Полагаю, меня тоже можно называть наблюдателем. И уж конечно, с вас я не буду спускать глаз.

– Мисс Миннот, я полагаю, что мы здесь проведем вместе некоторое время, хотим мы того или нет. Потому, думаю, лучше быть откровенными.

– Если уж мы откровенничаем, скажите, кто ваша подруга, – заметила Мэси.

– Капитан Невес заведует нашей безопасностью. А где ваш закадычный друг Ньютон Джонс?

– Дома, приглядывает за детишками.

– А дом ваш на Протее, – произнес Лок. – Наверное, трудно жить на голом куске льда, так далеко от всего, что можно называть цивилизацией.

– Мы стараемся как можем.

– И размножаетесь. Основываете династию.

– Пока у нас нет своих детей. Близнецы остались сиротами. Их отца ваши люди убили вблизи Урана, когда атаковали безоружный корабль.

Мэси посмотрела Локу в лицо. Он хорошо помнил ярость и злость в ее глазах – такую же, как сейчас.

– Это не мои люди, а экспедиционные силы генерала Арвама Пейшоту, – возразил Лок. – Как вы, наверное, слышали, наш добрый генерал уже получил заслуженное за свои необдуманные дела – и это, и другие.

– Но вы-то выжили.

– Мисс Миннот, мы оба выжили – вопреки всему. Давайте надеяться на то, что переживем и эту встречу.

– И сумеем извлечь из нее хоть что-то полезное, – добавила Мэси.

После представления все уселись за стол в одном из крупнейших жилых модулей поселения, отправляя первобытнейший из ритуалов: два племени встречаются и делят пищу друг с другом, оценивая силы и слабости, сравнивая и подсчитывая. И «призраки», и Свободные считали себя демократическими коллективами, где каждый имел равный ранг и возможности. Однако скоро выяснилось, что обаятельный, неутомимый энтузиаст Идрис Барр – главный представитель Свободных, а делегацию «призраков» возглавляет Сада Селене, немедленно запротестовавшая против Лока Ифрахима. Мол, он состоял в дипломатической миссии землян в системе Сатурна перед войной. Очевидно, Лок Ифрахим – шпион, к тому же убивший подчиненного Сады Селене на научной конференции в Париже, на Дионе. Присутствие Лока Ифрахима здесь, на переговорах – недопустимо. Пусть он уйдет.

Сара Повоас была готова к такому повороту событий и сказала, что Лок Ифрахим – важный член дипломатической миссии, назначенный лично Эуклидесом Пейшоту. Но раз «призраки» настроены враждебно к мистеру Ифрахиму, то она, Сара Повоас, позаботится о том, чтобы мистер Ифрахим не играл активной роли в переговорах. Остроумный ход: показать «призракам» Лока, разозлить, вывести их из себя, а потом якобы лишить Лока привилегий, которыми тот в действительности и не обладал. «Призраки» с легкостью поддались на обман, Сада Селене посчитала первый раунд переговоров выигранным. Лока позабавила ее наивность, и он сказал капитану Невес, что лучше бы лидер «призраков» придержала свою карту в рукаве. Мудрее было бы использовать свою антипатию к Локу как предлог сорвать переговоры, если бы они пошли неудачно для дальних.

– Она слишком агрессивна и верит, что агрессивность – это добродетель, а потому высокомерна, – заключил дипломат. – В общем, фатальное сочетание. Повоас с легкостью переиграет ее.

На следующий день переговоры начались по-настоящему.

Сара Повоас и ее команда вначале продемонстрировали миролюбие, желание узнать и понять. Они расспрашивали, чего дальние хотят добиться, как видят свои будущие отношения с альянсом, чего бы желали получить от землян.

Туманно выстроенные вопросы, общие фразы, неопределенные ответы на требования дальних – все нацелено на то, чтобы осторожно выяснить позицию партнеров, их взгляды и отношение. Банальности, пустые заверения, бессмысленные обещания.

Сада Селене отреагировала в точности так, как предсказывал Лок: недвусмысленно заявила, что она и ее люди вообще не заинтересованы в каких-либо договорах или торговых миссиях – и вообще в чем-либо, нарушающем автономию «призраков». Они не нуждаются ни в чем, что мог бы предложить альянс, – и не боятся его. Сада показала делегации виды Тритона: кипящие разнообразной активностью залы и фабрики, обогатительные комбинаты, извлекавшие металлы и минералы из воды Тритона, отряды рабочих, суетящихся над остовами кораблей в гигантских ангарах, ряды модулей, где лежат операторы, пилотирующие дистанционно управляемые стаи боевых дронов. Сада сказала, что «призраки» контролируют пространство вокруг Нептуна, и если бы захотели, без труда заняли бы систему Урана. Кстати, пусть бразильцы и европейцы помнят о том, что города и поселения систем Сатурна и Юпитера столь же уязвимы для атаки, как и перед Тихой войной. Земля тоже уязвима, если уж на то пошло.

– Вы бьете нас – мы ударяем в ответ вдесятеро сильнее, – заявила Сада. – Думаю, вы не забыли, как мы атаковали незаконно занявших Фебу в начале последней по счету войны.

Лок подумал, что Сада очень удачно подчеркнула: «последней по счету войны». «Призраки» были готовы начать новую – и хотели, чтобы альянс знал об этом.

Сада Селене щедро разбрасывала ядовитый сарказм, упреки и угрозы. А спикер Свободных дальних, Идрис Барр, говорил спокойно, расслабленно – хотя и не менее серьезно. В конце первой сессии он взял слово и несколько минут рассказывал европейцам и бразильцам о том, что Свободные дальние встревожены судьбой родных и близких, находящихся в системах Юпитера и Сатурна, и крайне сожалеют об оставленных домах. Тем не менее Свободные начали жизнь заново. Война дала возможность освоить новые территории, и Свободные не собираются возвращаться. Теперь они отыскали новый дом, и, хотя они будут отчаянно сопротивляться любой попытке альянса подчинить их, они готовы разговаривать с альянсом на равных. Свободные хотят добиться, чтобы ужасная ошибка Тихой войны никогда больше не повторилась, – и исследуют пути к новой жизни, новому обществу.

После своей речи Идрис Барр редко вмешивался в ход переговоров, предоставил другим обсуждать детали – но обнаружил удивительный талант распознавать критически важные моменты, в особенности когда обе стороны истощали аргументы и не знали, как выйти из очередного тупика. Тогда Идрис брал слово и возвращал переговоры в конструктивное русло. Лок стал смотреть на его с невольным уважением, как на умелого врага, а капитан Невес согласилась с тем, что Идрис Барр – крайне опасный и неприятный тип. Настоящий вождь, альфа-самец и тот, кто способен наделать немало бед, если сможет воззвать к дальним систем Юпитера и Сатурна.

– Прикончим его сейчас – и спасем себя в будущем, – предложила капитан Невес.

Лок подумал, что она не совсем шутит.

Вечером они увидели, как Идрис Барр выбыл из игры, суть которой состояла в порхании туда и сюда, сопровождаемом отчаянными криками. Свободные летали во всем пространстве шара-поселения, отскакивали от стен, шныряли между балками. Лок подошел к молодому дальнему, сел рядом и спросил, выиграл тот или проиграл.

– Меня осалили, – ответил Барр. – Теперь мне нужно ждать десять минут, прежде чем я смогу снова присоединиться к забаве.

– А, так суть не в проигрыше либо в выигрыше, а в процессе и мастерстве игры, – заключил Лок.

– Именно.

Идрис Барр был бос и одет в тонкий укороченный комбинезон, взмокший от пота. Молодой, сильный, раскрасневшийся, пышущий здоровьем – большое, счастливое человекоподобное животное. Он обтирал скомканным полотенцем пот с лица и рук, от него шел жар. А Лок люто мерз в дубленке и свитере, теплых штанах и толстых носках.

– Я уже много прожил среди дальних, – сообщил Лок. – Дольше, чем мне хотелось бы. Но все равно осталось многое, чего я не понимаю. Конечно, я пытаюсь. Это моя работа. Трудная. Например, я вижу, что «призраки» не играют с вами. Интересно почему?

– Возможно, вам стоит спросить об этом у них.

– Кажется, они стараются быть серьезными донельзя, – заметил Лок.

– Мистер Ифрахим, мне казалось, вы должны быть безучастным наблюдателем.

– Мне казалось, я высказал абсолютно безучастное личное мнение.

Идрис Барр рассмеялся. Ах, эти его желтые глаза! Как у льва. И непринужденная улыбка на лице – не слишком-то красивом, но таком открытом, притягивающем. Так легко относиться с приязнью к Идрису Барру, хотеть понравиться ему, сделаться его другом. Настоящий альфа-самец от и до. Похож на Арвама Пейшоту – но без внутренней холодности и жестокости.

– Думаю, вы уже заметили, что амбиции «призраков» очень разнятся с нашими, – сказал Идрис. – Но вы ошибетесь, если посчитаете, что нашу рознь можно использовать против нас.

– Это потому, что вы объединились против общего врага?

– Это потому, что здесь хватит места для сотни самых разных образов жизни. И даже для тысячи. Да, мы отличаемся от «призраков» – но мы вовлечены в то же самое великое делание, в расширение человеческого потенциала и возможностей. А оно – отнюдь не угроза людям Земли, но обещание счастливого гармоничного будущего.

– Увы, будущее очень зыбко и неопределенно, – посетовал Лок. – А несомненно в нем только то, что мы увидим лишь немного его, а затем перестанем быть. Мистер Барр, не лучше ли пока оставить мечты о будущем и задуматься над тем, как пережить настоящее?

Идрис Барр повесил полотенце на шею, задумчиво поглядел на дипломата и сказал:

– Вам тридцать пять.

– Что-то около того, – подтвердил Лок, стараясь скрыть замешательство.

Чертов дальний угадал точнехонько.

– Вы – из того же поколения, что и мы с друзьями. Вы – не часть геронтократии, все портящих стариков. Сколько вашему новому президенту? Сто десять? Сто двадцать? А он заменил женщину, умершую в сто девяносто.

– В сто девяносто семь, – поправил Лок. – Но разве возраст важен? Терапия продления жизни…

Идрис мощно хлопнул в ладоши – будто выстрелил из пистолета перед лицом Лока. Тот поневоле отшатнулся.

– Конечно же, важен! На Земле власть давно захватили старики. Хотя города Сатурна и Юпитера любили похвастаться тем, что они – последняя крепость демократии, голосование шло всегда в пользу стариков. И у них было больше кредита! Конечно, ведь они дольше накапливали его, обменивались им между собой, потому молодежи было очень трудно затеять большой проект либо добиться чего-либо выгодного для себя. Видите ли, мистер Ифрахим, по обе стороны фронта Тихой войны управляли старики и старухи, которых вела вражда столетней давности. Древняя злость, древнее соперничество. В истории всегда бывало так: старики шли войной друг на друга из-за старых обид. А мы с друзьями оставили древнюю ненависть позади – как и «призраки». Мы ушли за грань человеческого опыта, на край ойкумены, где так много новых миров и впечатлений, где мы пытаемся создать новое, иное. Мне кажется, мистер Ифрахим, вы отчасти симпатизируете нам. Вас тоже гложет жажда перемен.

– Хорошо, допустим, что это правда, – сказал Лок. – И что же вы хотите от меня? И чего, как думаете, я хочу от вас?

– Хорошие вопросы – но неправильные. Ваши друзья говорят о мирных договорах и торговле, но по-настоящему нам не нужно от вас ничего. Мы способны добыть из доступных здесь материалов все, необходимое нам. Нам нет нужды в хламе, должном символизировать статус, мусоре, подобном тому, что сгребают в кучу птицы и рыбы, делая гнездо, чтобы привлечь самку. Конечно, общество дальних было основано людьми, удравшими с Земли на Луну из страха за свое положение и состояние. Но все поменялось тогда, когда земные правительства решили отобрать лунный город. Дальним пришлось бежать снова. Худшие отправились на Марс, но большинство, включая людей, управлявших городом и бывших залогом его жизни, – ученых, техников, художников, – ушли к Юпитеру и дальше, к Сатурну. Они основали новое общество, где человек владел лишь необходимым, а статус определялся способностями к исследованиям и искусству, работой на общее благо, а не имением. Мы еще цепляемся за те принципы. Само собой, ведь это единственный логически разумный способ жить. По сути, лучший способ. А это значит, что пока у нас есть свобода заниматься наукой и искусством, пока мы способны выжить сами – нам не требуется больше ничего.

С тем Идрис Барр оттолкнулся и полетел в открытое пространство, кричать и толкаться с друзьями в игре, к пониманию смысла которой Лок так и не приблизился ни на йоту.

Потом он и капитан Невес лежали, целиком одетые, в объятиях друг друга и дышали паром в тесноту маленького жилого модуля.

– Он ошибается, – заключил Лок. – Его идеальное общество, где каждый разделяет те же идеалы и движим теми же идеями и мечтами, может существовать лишь в особых ситуациях вроде нынешней. В изоляции от остального человечества. Там, где простое выживание требует максимума усилий, тяжелого совместного труда – как на старых исследовательских станциях Антарктиды или на Луне. В местах, куда люди вызвались ехать добровольно, а не там, где родились. У этих людей – сознание своей миссии. Когда-то дальнее Внеземелье и в самом деле было таким маргинальным сообществом выживателей. Каждый день и час были заполнены борьбой за выживание. Но когда жизнь стала легче, общество дальних расслоилось. Разные люди хотели разного – и начали торговать, пусть и за кредит, но принцип оставался тем же: удовлетворение желаний за деньги. Потом дальние захотели того, что производили только мы, и начали торговать с нами. Идрис Барр просто не понимает. То же самое начнется и здесь – конечно, если не война. Человеческую природу не изменить. Он говорит, что им ничего не нужно от нас – но будет нужно. Обязательно. И первый, кому придет в голову эксплуатировать эту нужду, сделает состояние.

Капитан Невес внимательно смотрела в лицо Лока. Ее глаза настороженно и пытливо глядели из-под густых неухоженных бровей, почти смыкавшихся редкой порослью над широким носом. Локу казалось, будто он отражается в чернильной глубине ее зрачков, во тьме, где жило ее «я». Лок ощутил ее дыхание на щеке, когда она сказала:

– Мне кажется, ты допустил Идриса Барра к себе в голову и душу. Он заставил тебя поверить в то, что у его людей есть будущее здесь.

– Они тут меньше десяти лет – и уже строят города. Это поселение они сплели за считаные недели. А что еще смогут дальние, если дать им время?

– Не важно, что они могут, в чем нуждаются сейчас и чего захотят потом. Либо они потерпят крах, потому что не хватит ресурсов или человеческих сил, либо преуспеют – и их уничтожат как потенциальную угрозу, – заметила Невес.

– Как я сам сказал Идрису Барру, в будущем нет ничего определенного, – напомнил Лок.

– Ну, по крайней мере, наши желания на будущее вполне определенные: как можно скорее вернуться на Землю, использовать наш опыт и связи, чтобы сколотить настоящее состояние, когда начнется война. Хороший план.

– Да, оно так. Мы обеспечим себя на всю жизнь. Но ты не та, кто добровольно уйдет на пенсию. Да и я тоже не такой. Мы захотим иного. И, наверное, займемся этим.

– Ты серьезно? Или хочешь побуянить от скуки? – осведомилась Невес.

– Макиавелли сказал уже давным-давно: если хочешь успешно управлять страной, поддерживай слабых, не усиливая их, и дави сильных.

– Мы изучали Макиавелли в офицерской школе, – вспомнила Невес. – Он говорил, что избежать войны нельзя – можно лишь оттянуть ее.

Лок пошевелился в ее ленивых объятиях.

– Это так, случайная идея. Дитя момента. С «призраками» разговаривать бесполезно. Они фанатики и на сделку не пойдут. Они об этом заявили с самого начала, а с нами встретиться согласились потому, что хотели изучить нас, похвастаться и пригрозить. Тщеславные болтуны. Посмотришь, переговоры оборвутся через пару дней. Толку не будет. А вот Идрис Барр и его люди – совсем другое дело. Они – не «призраки».

– Ты влюбился, – улыбаясь, определила Невес.

– Но я всего лишь хочу поговорить, – улыбнувшись в ответ, сказал Лок. – Какой в том вред?

Как Лок и предсказывал, переговоры скоро зашли в тупик. Бразильцы и европейцы выдвигали предложения, «призраки» сидели и зловеще молчали, а потом часами разбирали предложения буквально по слову, придирались, выдвигали абсурдные требования – и сводили предложения на нет. «Призраки» игнорировали Лока, но охотно заговаривали с другими дипломатами, расспрашивали о жизни и работе, без сомнения, надеясь увеличить свои познания о социально-экономическом и политическом устройстве Великой Бразилии и о городах на спутниках Юпитера и Сатурна. Конечно, бразильцы и европейцы пытались делать то же самое. Но хотя «призраки» отчаянно хвастались боевыми качествами своих людей и кораблей и своей готовностью пожертвовать всем ради будущего, открытого великим учителем и вождем, но – про свой город и жизнь его населения они поведали на удивление мало.

Однако опыт Сары Повоас, энергичный оптимизм Идриса Барра и Свободных дальних не дали переговорам сорваться. Лок наблюдал за всем, анализировал сильные и слабые стороны каждого игрока, его привычки и настроение, манеру обращаться, нападать и отступать, ощущал силу, взаимное влияние. Лок честно пытался объяснить суть и радость этой человеческой игры капитану Невес, которая скучала и злилась, наблюдая за тем, как час за часом проходят в разговорах ни о чем, без малейшего продвижения в какую-либо сторону. Невес видела гордиев узел, Лок – живую паутину, напряжение интриги, бурлящий котел возможностей.

Свободные дальние приходили в отчаяние от тактики «призраков», но не решались в открытую выступить против них – отчасти, наверное, из солидарности. Как-никак, дальние должны держаться вместе. Но, конечно, большую роль играл страх. Свободные были горсткой изгнанников, живущих рядом с агрессивным тоталитарным культом. Однако Свободные, очевидно, хотели убедить бразильцев и европейцев в своей легитимности, нащупать общую почву, чтобы, основываясь на ней, в будущем разработать мирный договор. Лок все сильнее убеждался в том, что смог бы уцепиться за надежды и страхи Свободных, убедить их открыть секретный канал связи с властями альянса, вести переговоры без влияния «призраков». Если бы удалось провернуть интригу, Лок, несомненно, приобрел бы немалый престиж – а потом, возможно, заработал бы немало денег.

Да и в любом случае, чем еще тут заниматься?

Но прямо подходить к Идрису нельзя. Сара и Сада мгновенно почуют неладное. А вот Мэси Миннот… Все знают, как она не любит Лока Ифрахима. Он ведь однажды пытался ее убить. Так что с Мэси можно общаться без риска возбудить подозрения. Тут никому и в голову не придет предполагать двойную игру. На третий день после общего ужина Лок отыскал Мэси на платформе у полюса станции-шара. Мэси глядела на залитую синим светом пропасть, где летали и смеялись Свободные дальние, гонялись за мячиком и друг за другом, отскакивали от стен, облетали опоры, неслись туда и сюда.

– Я все еще не понимаю правил игры, – пожаловался Лок.

– Тот, кто с мячом, должен как можно быстрее передать его другим, – не глядя на дипломата, объяснила Мэси.

– И все?

– И все.

– Вижу, вы не играете, – заметил Лок.

– Я пробовала. Но я не настолько быстрая. Я торможу игру.

– Как «призраки» – переговоры?

– Мистер Ифрахим, это не слишком тонко. Вы теряете хватку.

– Я думал, мы уже достигли той стадии, когда можно опустить словесные увертки, – заметил Лок.

Мэси угрюмо и настороженно – как обычно – посмотрела на него.

– Если хотите выяснить, отчего «призраки» ведут себя так, – спросите у них самих.

– Ясно, что они хотят всего лишь похвастаться своей силой и решимостью, – сказал Лок. – А заодно позаботиться о том, чтобы ваши друзья не получили выгоды от переговоров. Обидно, правда?

– Простите? – произнесла Мэси.

– Ваши друзья здесь, потому что они захотели быть здесь. Они поверили в то, что они – фронтир человеческой эволюции. Передовое слово, зерно, из которого вырастут тысячи утопий. Но вы-то здесь случайно. Вы сумели как-то наладить свою жизнь. И, честное слово, я этим поражен и восхищен. Вы гораздо крепче и предприимчивей, чем я полагал. Но разве вы по-настоящему хотите именно такой жизни?

– А разве хоть кто-то из нас получает то, чего хочет по-настоящему? – спросила Мэси. – Мистер Ифрахим, как насчет вас? Думаете, вас достойно наградят после всех ваших трудов?

– После трудов я уйду в отставку. Мы с капитаном Невес вернемся на Землю. Мы поженимся, откроем консультационную фирму в Бразилиа. Мисс Миннот, вы когда-нибудь бывали в Бразилиа? Некоторым не нравится климат. Мол, слишком сухо и жарко. Для других слишком многолюдно. Но если хватает денег, Бразилиа – хорошее место для жизни.

– Уверена, вы будете счастливы, – сказала Мэси.

– Я не был на Земле с самой войны. Я очень скучаю по ней.

– Мистер Ифрахим, почему бы вам не сказать прямо, чего вы хотите от меня? Или вы явились только для того, чтобы глумиться?

– Вы полагаете, я задумал что-то гнусное? – осведомился Лок.

– Судя по моему опыту – да.

Лок улыбнулся наивной колкости. Мэси ему без малого нравилась. Шри Хон-Оуэн однажды спросила, верит ли он в судьбу. Конечно, трудно не верить в то, что нельзя управлять местом и временем своего рождения. Возможно, это и есть судьба или просто случайность. Но сама жизнь – всего лишь то, что ты сам решил из нее сделать. Однако так и хочется поверить, что именно судьба переплела жизни Мэси Миннот и Лока Ифрахима в двойную спираль – как у ДНК. Ветви, дополняющие друг друга. Светлая и темная половины. Мэси – тень Лока.

– Я не хотел лететь сюда, – признался Лок. – Мне приказали сопровождать дипломатов, потому что Эуклидес Пейшоту – я уверен, вы его помните – хотел получить сведения из первых рук, а заодно наказать меня. И вот я здесь – наблюдатель, отстраненный от переговоров. Я не могу влиять ни на миссис Повоас, ни на ее начальство. Но это не значит, что я хочу краха переговоров. Если позволите, я кое-чем поделюсь с вами. Официально альянс не различает вас и «призраков». Но есть и те, кто вполне понимает ваши трудные и деликатные отношения с соседями, которые многочисленней, лучше вооружены и намного агрессивнее вас.

– И какое «тем» до нас дело? – осведомилась Мэси.

– Конечно, у вас достаточно причин не доверять альянсу. Но времена меняются. Атака на Уран была самовольством самовлюбленного эгоиста, понесшего самое тяжкое наказание за свою дерзость. Кое-кто из нас верит в то, что война с дальними – не в наших интересах. Единственное, что можно вынести из этих переговоров, – так это возможность продолжить их.

– Мистер Ифрахим, возвращайтесь на Землю. Живите спокойно и счастливо. И не пытайтесь изображать здесь всемогущего бога.

– Мисс Миннот, я всего лишь делюсь с вами парой наблюдений. Я не хочу никому навредить.

Они посмотрели друг на друга, будто любовники, впервые увидевшие друг друга нагими. Затем Мэси пожала плечами.

– Разговоры бессмысленны. Мы уже поговорили с Томми Табаджи – и что получили?

– Мне кажется, это не совсем верно, – заметил Лок. – Вы же потратили немало времени и сил, чтобы построить эту станцию и встретиться на ней с альянсом.

– Мы хотим найти способ договориться. Нам мало пустых слов, – сказала Мэси.

– Слова – наш инструмент. Без них как бы мы могли прийти к согласию? – изрек дипломат и прыгнул в пустоту, полетел вдоль длинного лонжерона.

Лок двинулся к модулю, который занимал вместе с капитаном Невес. Но на полпути его перехватила Сада Селене, свалилась просто из ниоткуда, затормозила, ухватившись за тонкий нейлоновый шнур, натянутый вдоль лонжерона. Она сделала сальто и встала на ноги перед Локом, словно пират, берущий на абордаж чужой корабль, – такая высокая, стройная, величественная в чисто-белом комбинезоне. Тонкие холодные губы растянулись в усмешке.

– На вашем месте я бы не стала рассчитывать на Мэси Миннот, – посоветовала Сада. – Вряд ли она простила вас за Радужный Мост.

– А вас она простила за ее похищение?

– Она научилась жить с этим. Все Свободные дальние научились жить рядом с нами. Мы все – здесь и вместе. Деться некуда.

– Тем не менее они равноправные партнеры на переговорах, – заметил Лок.

– От них немалая польза. Прежде всего, вы гораздо охотнее говорите с ними, чем с нами. И вряд ли вы проделали такой путь, чтобы встретиться с нами одними.

– Если бы вы одни определяли, с кем нам встречаться, не сомневаюсь, что ваши умозаключения были бы совершенно верными.

– Хм, – сказала Сада Селене. – Кстати, мы прослушиваем все разговоры. Мы вообще слушаем все.

– Я и вообразить не мог бы нечто иное, – заверил Лок.

– Так вот, вы сказали Идрису Барру, что будущее очень зыбко и неопределенно. Но вы ошиблись. Будущее – не туман. Его можно и нужно направлять в должное русло. И зарубите на носу: мы сделаем ради этого все.

С тем Сада Селене оттолкнулась и уплыла прочь, промчалась мимо Лока в черную округлую путаницу ветвей огромного дерева в центре спутника-пузыря, где устроили себе жилище «призраки».

Лок посчитал угрозу пустой – как и прочие угрозы Сады Селене. К несчастью, он ошибся.

Ранним утром его разбудила капитан Невес и сказала, что «призраки» исчезли. Они вывели из строя подслушивающую аппаратуру, расставленную дипломатами, прорезали шлюзы в стене спутника и улетели. Большинство ушло на свой корабль, двое пытались прошмыгнуть на бразильский фрейтер. Морпехи перехватили их, «призраки» взорвали себя и повредили корабельный корпус. Разгерметизировалась часть жилого отсека, повреждена система жизнеобеспечения. Проводится срочный ремонт, корабль готовится к отлету.

– Мы уходим прямо сейчас, пока не случилось худшее! – сказала Невес.

Ее угрюмое лицо в зеленоватом свете жилого модуля казалось пепельным. В правом ухе – пилюля-антенна коротковолновой рации.

– Но неприятности уже случились, – возразил Лок. – Почему бы нам не переждать тут, пока не отремонтируют корабль?

– Это приказ! – буркнула капитан Невес и пропихнула Лока сквозь щель в стене.

Созвездие блуждающих огоньков поселения отключили, густую тьму рассеивал лишь мягкий свет жилых модулей, рассеянных по лонжеронам. На внешней оболочке – пятна света. Роботы искали следы саботажа. Капитан Невес оттолкнулась и, таща любовника за собой, поплыла к большой сети перед входом в главный шлюз. Там отделение морпехов в полном боевом облачении наблюдало за тем, как Свободные дальние надевают скафандры.

Лок ухватил линь у края сети, подтянулся вдоль него к капитану морпехов и спросил, что происходит.

Капитан уставился на дипломата сквозь золоченую лицевую пластину и процедил в микрофон:

– Сэр, мы держим этих ради вашей защиты.

– В заложниках? Сэр, это не очень хорошая идея! Они не имеют ничего общего с чудовищной тупостью «призраков»! – громко выговорил Лок, надеясь, что его услышат Свободные дальние. – И, что еще хуже, «призраки» относятся к ним не лучше, чем к нам. И не лучше, чем к самим себе, если уж на то пошло. Им наплевать на собственную жизнь и смерть.

– Сэр, надевайте скафандр, – приказал капитан. – Мы эвакуируем поселение.

– Капитан, отпустите их, – попросил Лок. – Нам не требуются заложники, но может понадобиться их доброе отношение.

– Идите к другим гражданским. Мы сейчас эвакуируем вас.

Лок пропихнулся сквозь толпу, забившую пузырь шлюза, встал перед Сарой Повоас и спросил, одобрила ли она взятие Свободных дальних в заложники.

– Мне следовало догадаться, что вы встанете на их сторону, – прошипела она.

– Я пытаюсь спасти нас от ошибки!

– Вы пытаетесь спасти вашу сделку с ними, чтобы набить карманы, – заметила Сара. – Мистер Ифрахим, не думайте, что я не заметила ваших усилий.

– Мисс Повоас, возможно, я смог бы преуспеть там, где вы потерпели крах.

Лок сказал бы и больше, но его схватила капитан Невес, развернула, пихнула к шкафу со скафандром, расстегнутым на груди и спине и походящим на разрубленного топором человека, и приказала одеваться.

– Они же совершают страшную ошибку! – запротестовал Лок.

– Так не делай ее еще хуже!

Опершись друг на друга, они разделись до нижних комбинезонов, влезли в скафандры, застегнулись и проверили системы жизнеобеспечения. Морпехи выкрикивали имена, выводили названных по одному. Как показалось Локу, его с Невес специально оставили последними. Где-то под ложечкой комом скопился страх, тяжелый, как тошнота.

Сквозь прозрачную стену камеры было видно, как Свободные в разноцветных скафандрах балансируют, словно акробаты на колышущейся сети, а морпехи в тяжелой боевой броне хватаются за веревки и пытаются держать дальних под прицелом. Лок догадался переключиться на общий канал и услышал, как Идрис Барр пытается объяснить капитану, что Свободные желают улететь на своем корабле.

Капитан перебил Идриса, сказал, что все дальние теперь – военнопленные и, если они не выстроятся в шеренгу и не подчинятся приказам, он, капитан, кого-нибудь пристрелит в назидание остальным.

– Я не могу этого допустить, – сказал Идрис Барр.

– У тебя нет выбора!

– Конечно же, есть, – заверил Барр и рассмеялся.

Повсюду вокруг: и выше, и ниже, и вдоль экватора от оболочки поселения вдруг отлетели панели. Паутина распорок задрожала, сжалась, пространство внутри наполнилось водоворотами тумана. Он сделался тоньше, прозрачнее, а потом исчез, высосанный в открытое пространство сквозь выбитые панели. Мощные фонари дронов погасли, остался лишь тусклый свет жилых модулей, мазки розового и оранжевого в огромной черной пустоте.

В передней камере шлюза Лок вцепился в капитана Невес, судорожно дышал в шлем и смотрел, не веря своим глазам, на то, как морпехи полосуют мрак лучами фонарей, пытаясь уловить в них дальних, а те мечутся сквозь ночь, появляясь на мгновение на свету и снова растворяясь в темноте. Часть солдат кинулась вдогонку, остальные оперлись на лонжероны или тросы и целились из импульсных винтовок. Два скрещенных луча поймали дальнего, но тот исчез за мгновение до того, как импульс ударил в край дыры и часть стены вывернулась наружу, словно цветок, по оболочке побежали длинные разрывы.

Солдат схватил Невес и Лока, протащил сквозь открытую дверь и закрыл ее за ними. Резко хлопнуло – шлюз сбросил давление – наружная дверь раскрылась, ожидавший снаружи морпех помог забраться в жесткий треугольник подвесной кабины-петли, прищелкнул фалы к поясам скафандров и включил мотор кабины. Та поехала вдоль каната.

– Не беспокойся, все будет в порядке, – сказала капитан Невес.

Черный шар станции пропал за спиной, кабина волочила дипломата к фрейтеру, такому маленькому, резко очерченному слабым светом далекого Солнца. По радару в скафандре Лока, до корабля оставалось три километра, и он приближался с постоянной скоростью в восемнадцать километров в час. Вокруг разостлался мрак, утыканный точками звезд. Лок вцепился в каркас кабины так, что заболели пальцы в тяжелых перчатках скафандра. Дыхание громко и хрипло отдавалось в шлеме, система жизнеобеспечения гнала в лицо холодный сухой воздух. Прошло несколько спокойных минут. Фрейтер делался больше. Лок поверил, что на этот раз пронесло.

Сбоку, на самом краю поля зрения, что-то вспыхнуло. Лок неуклюже повернулся в жутко неудобном скафандре и увидел вторую вспышку внутри поселения. Багровый сполох высветил, как выворачивается лопнувшая оболочка, как тянутся резкие тени от распорок.

Сполох угас.

– Они взорвали станцию! Кто-то додумался взорвать станцию! – выпалил Лок.

– По военному каналу передают, что это «призраки». Они запустили стаю дронов, – сообщила Невес.

Кабина дернулась, остановилась – и мир закружился.

Лок закричал от невыносимого страха. Невес отсоединила свой фал от кабины, прикрепила его к поясу Лока, потянулась, желая отсоединить и его фал, – но канат, несший кабину, вдруг резко выгнулся, ушел вбок, стремительный, будто хлопок кнута. Невес и Лока мощно тряхнуло, он стукнулся головой об обивку шлема. Все закрутилось. Мелькнула ослепительно яркая звезда – фрейтер включил термоядерный реактор и уходил сквозь облако красных вспышек. Затем снова ужасно тряхнуло – и капитан Невес полетела, вращаясь, прочь от кабины. Фал Лока лопнул, осталась лишь веревка, соединяющая с Невес. Звезды стали размытыми полосами. К горлу подкатывала тошнота, кожа покрылась липким потом. Он закрыл глаза. Сейчас вырвется наружу рвота, испортит скафандр – либо забьет глотку и удушит.

Фал ослаб. Спустя секунду в Лока ударилась Невес, он схватил ее.

Серия коротких резких толчков – и тошнота отступила. Невес использовала реактивный пистолет, чтобы погасить инерцию.

Лок рискнул открыть глаза. Звезды еще крутились, но уже гораздо медленней и регулярней – словно танцевали медленный, исполненный достоинства вальс. Невес снова и снова запрашивала помощь. Лок догадался: она проверяет разные каналы, и тогда сам вызвал коммуникационный пакет, запросил помощь.

Никакого ответа. Быть может, фрейтер ушел из зоны досягаемости?

Лок оглянулся по сторонам, отыскивая свет термоядерного выхлопа. Невес подтянула Лока ближе и сказала, чтобы не двигался, а то оба закувыркаются снова. Вокруг Лока словно разлилось озеро ледяного звенящего покоя.

– Они уничтожили наш корабль, – равнодушно выговорил он.

– Может быть. А может, он отключил все коммуникации, когда его атаковали, – сказала Невес.

В ее голосе слышалось всхлипывание. Лок посмотрел – и увидел, что ее левая рука нелепо свисает вдоль тела, странно искривленная в локте, и там что-то выплеснулось наружу, черное на фоне желтого скафандра.

– Тебя ранило? – спросил он.

– Канат ударил меня о кабину, сломал локоть скафандра. Но сейчас все в порядке. Скафандр запечатал прореху, изолировал у плеча.

– О боже! – выдохнул Лок.

– Все нормально. Я не собираюсь умирать – по крайней мере, сегодня.

– Кровь идет?

– Теперь уже немного. Думаю, рука почти замерзла. Все будет в порядке. Меня подлатают на корабле.

– Скажи мне, что ты выживешь!

– Оно только выглядит страшно, – пояснила Невес.

– Куда уж хуже!

– Лок! Лок! Посмотри на меня! Все в порядке! Успокойся. Нам нужно сохранять трезвую голову, – сказала Невес.

Ее лицо придвинулось вплотную к лицу Лока – насколько позволяли шлемы скафандров. Она приказала Локу глубоко вдохнуть, задержать дыхание, затем медленно выдохнуть. И повторить это несколько раз.

Пару минут они лишь согласно дышали.

– У тебя все будет нормально, – заверила капитан Невес.

– Я знаю, что мы в настоящей беде, потому что ты никогда раньше не звала меня по имени, – сказал Лок.

Он хотел пошутить, но вышла совсем не шутка.

– «Призраки» напали на корабль и станцию, выслали рой боевых дронов. Потому корабль пошел прочь, отстрелил канат – и тот хлестнул по нам. Я видела, как он несется к нам, пыталась высвободить нас…

– Не твоя вина, – сказал Лок.

– Надо оставаться спокойными и собранными. Корабль возвратится – за нами и морпехами.

– Можно попробовать вернуться на станцию – верней, в то, что осталось от нее. Морпехи помогут нам.

Мысль о том, чтобы спрятаться за стены, пусть и дырявые, казалась необыкновенно привлекательной. Что угодно лучше бесконечного падения сквозь пустоту.

– Станция тяжело пострадала, – напомнила капитан Невес. – Внутри нее взорвался дрон. Возможно, морпехи пережили взрыв – а возможно, и нет. Но их нет ни по каким каналам связи… К тому же мы слишком далеко и движемся слишком быстро. Оставайся спокойным и собранным, дыши глубоко, медленно. Мы выберемся из этой переделки вместе, и все у нас будет хорошо, я обещаю.

– Не умирай, пожалуйста, я прошу, не умирай! – взмолился Лок.

– Я стараюсь изо всех сил.

Звезды вращались вокруг. Яркий бриллиант Солнца прочерчивал небо слева направо каждые несколько минут. Капитан Невес сказала, что не может отыскать фрейтер, но это еще ничего не значит. Корабль в стелс-режиме, а радар скафандра короткодействующий. Корабль Свободных дальних тоже не виден, но капитан Невес запеленговала сигнал от крошечной луны, Несо, и решила, что, наверное, Свободные поселились где-то там.

– Если «призраки» не атаковали и их тоже, – заметил Лок.

– На месте Свободных я бы отсиделась до тех пор, пока не станет безопасно двигаться домой. Но перед отлетом я бы прочесала пространство в поисках выживших. Как только мы засечем сигнал радара на нас, то включим аварийные маяки и передадим «СОС» по всем каналам. Договорились?

– Радар может принадлежать «призракам».

– Придется рискнуть, – сказала Невес.

В ее голосе все сильнее слышалось напряжение – но она оставалась спокойной, словно выполняла тренировочное упражнение. Лок глядел в ее лицо, в темно-карие глаза, закрытые лицевой пластиной, недосягаемые. Он говорил о том, чем они займутся, когда вернутся на Землю, но Невес приказала заткнуться, чтобы экономить воздух. Они висели, сцепившись. Лок видел, как затуманивается ее взгляд, и попросил ее не засыпать. А затем сказал себе, что она всего лишь спит.

Он говорил и говорил с ней. Во рту пересыхало, и, хотя Лок то и дело тянул воду, она не утоляла жажды. В конце концов он прекратил пить, боясь, что вода кончится раньше воздуха. Лок включил радио – но никого не обнаружил. Звезды медленно кружили вокруг. Лок крепко сжимал капитана Невес. Он понимал, что умрет, – но ему было наплевать. Он в любое время мог отключить обмен воздуха. Без него уровень углекислого газа постепенно поднимается, появляется сонливость, приходит забытье – и смерть. Неплохая тихая смерть.

Лок больше не видел станции. Из всех звезд вокруг ярчайшей было Солнце, за которым неотрывно следовал голубой серпик Нептуна. Он восходил у левого колена, миновал бедра, плечи, исчезал над головой.

Наверное, Лок уснул, потому что вдруг послышался голос. Лока захлестнула радость. Невес! Она очнулась!.. Но голос был чужой, звавший по имени его и капитана.

Сбоку сверкнуло, включилось и выключилось бледное пламя выхлопа, и Лок внезапно понял, что между ним и Несо повисла тень. Она разрослась, приобрела очертания. Корабль. Фрейтер вернулся…

Нет, это не его тонкий как бритва профиль, но нечто прямоугольное, тяжелое – подобравшийся вплотную буксир дальних. Лок включил аварийный маяк и нашлемный фонарь, направил на корабль. Вблизи хорошо виднелся каркас грузового трюма, округлое окно рубки. Различались даже дефекты черной краски, местами облупившейся и показывающей розовое нутро под ней.

У подбородка вспыхнул огонек. Кто-то пытался заговорить по общему каналу. Лок переключился на него, сказал, что сам жив и невредим, но партнеру нужна помощь.

– Поспешите, пожалуйста, – взмолился Лок.

– Сейчас будем, – пообещал женский голос.

Лок вздрогнул. Это была Мэси Миннот.

Часть пятая

Колокола свободы

1

Свободные дальние убегали к Солнцу – восемь кораблей, триста с небольшим душ. Те, кто выжил на станции переговоров, и те, кто сумел покинуть колонию за час, данный на сборы «призраками». Их корабли сели рядом с поселком перед атакой на бразильский фрейтер. Дроны с тепловыми копьями тут же принялись выкашивать поля вакуумных растений вокруг Стремления, а на алмазный купол колонии спроецировали послание десятиметровыми буквами. Свободным сообщалось, что объявлена святая война за освобождение Внешней системы от оккупантов. Свободные дальние могут присоединиться к ней – либо немедленно покинуть систему Нептуна. Свободные попытались выйти на связь с «призраками» и обнаружили: то же самое известие все время передается по всем каналам. Ньют рассказал Мэси, что буквально за минуту взял мешок с аварийным набором всего нужного, заранее подготовленный на случай срочной эвакуации, подхватил близнецов и кинулся прочь по туннелю, к «Слону», чтобы запустить реактор и сняться до истечения срока ультиматума.

– Настоящее совсем не походило на наши репетиции, – добавил Ньют. – Хан и Хана понимали, что мы не играем, но справились отлично. Никаких капризов. А когда мы забрались в «Слон», Хана спросила, умрем ли мы. Она была очень напугана. Хан, конечно, тоже перепугался, но прямо скакал от возбуждения. Ведь приключение. А девочка знала, что все висит на волоске. Я не мог объяснить детям, за что нас так. Черт возьми, ну какие же скоты эти «призраки»! Зачем было так? Они же могли просто попросить!

– Они? Попросить? Им это даже не пришло в голову, – сказала Мэси. – Думаю, они посчитали, что проявляют к нам уважение. Ведь нам дали возможность свободно выбирать. Они не хотели ничего обговаривать с нами. По их мнению, присоединиться или нет – вопрос веры. А веру не обсуждают.

– А ведь многие остались. Слишком многие.

– Может, они подумали, что «призраки», в конце концов, правы, – заметила Мэси. – Но скорее, их ужасала необходимость бежать в никуда и снова начинать на пустом месте.

– Ты поразительно миролюбива. А ведь они пытались убить тебя.

– Как мне еще относиться к произошедшему? Мы согласились встретиться с дипломатами Великой Бразилии и Европы, Сада Селене сказала, что мы сделали правильный выбор. Она не имела в виду, что наш выбор был наилучший для наших интересов или морально правильный. Она имела в виду, что такой ответ хорошо укладывается в их, «призраков», стратегию, в их видение настоящего и будущего. «Призраки» делают то, что считают необходимым для поворота истории в нужном направлении. Потому с «призраками» нет смысла спорить, а уж тем более злиться на них. Они безумны – но не так уж злы и плохи.

– Нет, так уж, – сказал Ньют. – На все сто.

– А что ты ответил Хане?

– Когда она спросила, умрем ли мы?

– Да, – подтвердила Мэси.

– Я ответил, что мы собираемся искать тебя.

– И вы нашли.

– Именно, – подтвердил Ньют.

– Мы выжили.

– Мы выжили.

– И пойдем дальше, – сказала Мэси.

– Само собой.

Все на кораблях беглецов были усталыми, измученными донельзя. Когда Идрис Барр с Ньютом предложили новое место, все согласились почти без споров. Возвращаться в систему Урана нельзя – она, скорее всего, охраняется бразильскими дронами. К тому же, как показал опыт, там особо не спрячешься. Но, хотя настроение было хуже некуда, люди еще не дошли до того, чтобы мыслить о сдаче в плен властям альянса. И потому маленький разномастный плот вышел из плоскости эклиптики на рандеву с Нефелой, объектом, относящимся к классу «кентавров», то есть обращающимся по переменным орбитам между Юпитером и Ураном.

Некоторые «кентавры» – планетоиды, другие – ядра уже не активных либо гаснущих комет; все их выбросило из пояса Койпера после столкновения с тамошними карликовыми планетами. Нефела, один из крупнейших «кентавров» – грубой формы эллипсоид с главной осью длиной около двухсот километров, с темно-красной поверхностью, богатой тиолинами, зернами оливина, метановым льдом и углеродной сажей. Нефела вращается вокруг Солнца за девяносто один год, с апогеем, обращающимся внутри орбиты Сатурна, и перигеем, касающимся орбиты Урана. Нефела только что прошла перигей и направлялась к Солнцу. Сейчас она была в полутора миллиардах километров от Сатурна – десятикратное расстояние от Земли до Солнца.

Свободные дальние вышли на орбиту Нефелы спустя пятьдесят восемь дней после того, как покинули систему Нептуна, и сразу принялись за работу. Люди обрадовались занятию. Уязвленную гордость как нельзя лучше лечила потребность решать простые насущные проблемы инженерии и добычи материалов изо льда и древнего осадка на нем: проблемы извлечения полезного из окружающего.

Строительных роботов пришлось оставить, но взяли модифицированных роботов-ткачей, сделавших временную станцию-пузырь, где происходили неудачные переговоры. Свободные построили добывающий и обогатительный комбинат, обрабатывающий органику на поверхности Нефелы, плавящий лед и очищающий воду. Добытые материалы использовали, чтобы построить поселение всего в двести метров диаметром, с заполненным водой пузырем в центре, с платформами, прикрепленными к распоркам, – часть отводилась под гидропонные фермы, часть – просто под жилое и общественное пространство.

Свободные позабыли о своих мечтах: о городах на Уране и Нептуне, о расширении в сторону пояса Койпера. Мечты остались на Протее вместе со всем брошенным там. Однако, когда строительство закончилось, крошечный новый спутник Нефелы походил на хрупкое прекрасное сокровище с рядами озаренных светом зеленых садов и ядром из чистой воды. Спутник висел между кораблями, шныряющими вокруг темного, полного рытвин и выступов «кентавра». Свободные согласились, что с учетом ситуации поступили наилучшим образом, – и взялись думать о дальнейшем строительстве, как только въехали в новый дом. Вокруг спутника-пузыря можно сплести ледяную оболочку и усилить ее псевдоплесенью, вакуумным организмом из огромного списка изобретений Авернус. Псевдоплесень может прорасти сквозь лед, выпустить тонкую, но неимоверно прочную сеть фуллереновых волокон. Усиленный лед станет надежной защитой от постоянного барража космических лучей и случайных микрометеоритов. Аэрогелевая изоляция на внутренней стороне ледяной оболочки позволит уменьшить выход тепла, а отражающая излучение оболочка на поверхности льда и слой сажи превратят поселение в невидимку. Смолистую поверхность Нефелы можно засадить вакуумными растениями. К тому же можно использовать трюк «призраков»: снять с корабля реактор и выплавить выхлопом глубокие ямы в поверхности «кентавра», изолировать их, перекрыть – и создавать в них биомы. Плюс к тому в каждой тонне добытой воды – несколько грамм дейтерия и трития. Со временем Свободные дальние смогут построить линейный ускоритель и синтезировать антипротоны.

Но для того, чтоб реализовать амбициозные планы, надо было пережить ближайшее будущее – неясное, полное угроз. А пока – катастрофически не хватало сырья и материалов.

Пока не наладили производство КАВУ-еды и не созрели первые урожаи, Свободным пришлось ввести строгие рационы. Топлива тоже не хватало. Лишь половина маленького флота смогла бы достичь Сатурна или Урана. Все, что оставалось Свободным, – это затаиться и надеяться, что их не станут искать, пока «призраки» и альянс заняты войной друг с другом.

То, что эта война неизбежна, было единственным, в чем не сомневался никто.

2

Тюрьму устроили внутри огромного пространства кратера Королёва на обратной стороне Луны, рядом с экватором на южной стороне – огромный купол, построенный конфискованными у дальних строительными роботами. Он перекрывал кратер четырех километров в поперечнике от края до края. Под куполом поддерживалась разреженная атмосфера – двести миллибар углекислого газа, разбавленного двуокисью серы и водяным паром, – при температуре в приятных восемнадцать градусов по Цельсию. Большую часть поверхности занимали поля способных к фотосинтезу вакуумных растений, поглощающих углекислый газ, извлекающих из почвы минералы, синтезирующих пластики и экзотические биохимикаты. Буйная поросль осенней раскраски тянулась куда хватало глаз. Долгими ночами ее освещала череда подвесных ламп, днем обходились солнечным светом. Фелис Готтшалк уже забыл, насколько ярок на Луне солнечный свет – и как жарко под ним. Фелис ощущал жар сквозь тонкую ткань облегающего комбинезона, надетого для работы на полях. Там Фелис надзирал за трудом своих подопечных заключенных, суетившихся, уткнувшихся в землю и не глядящих на купол, золотой от рассеянного света. Заключенные – большей частью бывшие политики, лидеры движения за мир и сотрудничество с Землей – и надзиратели оказались предоставлены самим себе. Тюрьма была экспериментальной, построенной для того, чтобы проверить, смогут ли дальние жить в самоуправляемых изолированных сообществах. Бразильская и европейская охрана использовала систему видеонаблюдения за заключенными и предпочитала не входить под купол сама. Порядком, распределением работ, соблюдением правил и указов тюремной администрации ведали Фелис Готтшалк и другие надзиратели. Заключенные растили культуру дрожжей, изготовляли КАВУ-пищу, собирали и обрабатывали пластики и биохимикаты, произведенные вакуумными организмами. Продукцию обменивали на свежую еду и прочую роскошь, свободное время каждый проводил как хотел.

Фелис жил вместе с другими надзирателями с Реа в двухэтажном многоквартирном доме с плоской крышей в Трасти-тауне, «городе надзирающих», состоящем из десяти одинаковых белых зданий-кубов, разбросанных среди газонов и тонких деревьев под вторым шатром на краю большого тюремного купола. Признанным королем Трасти-тауна был энергичный молодой психопат по имени Эдз Желот. Он переделал себя так, чтобы развить до абсурдности огромные, словно из мультфильма, мышцы, и проводил свободное время за поддержанием их тонуса и рельефа массивных рук и ног, широких плеч и внушительной грудной клетки. Эдз любил расхаживать голым или скудно одетым в компании свиты из помощников и девок. Он постоянно находился под наблюдением психиатра с тех пор, как в возрасте четырнадцати лет зарезал свою младшую сестру. А теперь с молчаливого одобрения администрации Эдз своевольно и жестоко управлял тюрьмой.

Вскоре после того, как Фелиса выписали из больницы, двое помощников Эдза попытались подстеречь новенького и задать ритуальную трепку. Фелис нокаутировал одного и сломал руку второму. После чего Фелиса оставили в покое, и он старался не замечать того, что делает Эдз и его шайка.

Надзиратели имели доступ в любую часть тюремного купола. Они бегали трусцой или катались вдоль его края, прогуливались в скалах и среди каменных россыпей. Фелис обнаружил в себе талант свободного лазания. Он прошел в одиночку несколько новых маршрутов и нашел любимое место вблизи высшей точки западной гряды скал, окружающих кратер, возле края купола. Там Фелис мог наблюдать за полями вакуумных организмов, за шеренгой белых, как соль, тюремных бараков, за голубоватым куполом Трасти-тауна над ними, на перевале окружающей кратер гряды. Там и сям на полях работали группки заключенных, похожих на крохотных жучков, над ними в ярком небе висели черные пятнышки наблюдающих дронов. Вот и весь мир, оставшийся теперь Фелису Готтшалку. Возможно, больше ничего в жизни он и не увидит.

Несмотря на регулярные упражнения и большие дозы стероидов, его мучило постоянное онемение суставов, пальцы на руках и ногах теряли чувствительность. Фелис все чаще бывал неуклюжим, ронял предметы или опрокидывал их. Медик, Эми Ма Кулибэли, уверяла, что болезнь прогрессирует медленнее ожидаемого. Фелис пытался думать о ней не как о смертном приговоре – но знание всегда сидело в рассудке, не уходило даже в самые счастливые моменты. Оно было словно тень от утеса на поверхности озера в спокойный солнечный день.

Во время долгого выздоровления от травмы, нанесенной гибернацией, Эми Ма Кулибэли научила Фелиса азам шахмат. Он заходил в клинику три-четыре раза в неделю на пару партий. Он постоянно проигрывал – старуха была свирепым и проворным игроком, ходила быстро, решительно, тыкала большим пальцем в виртуальную доску, раз-два и готово, а Фелис долго и мучительно размышлял над ответом. Как удивительно: несколько простых ходов, открывающих партию, приводят к созданию сложнейшей сети возможностей, сила и влияние меняются странным, непредсказуемым образом. Шахматы очень походили на боевой анализ. И почему шпиона и его братьев не учили игре в шахматы во время подготовки? Может, из-за невероятного, пронзительного интеллектуального удовольствия, которое приносит погружение в игру? Детство и обучение Фелиса были строго утилитарными, учителя прямо запрещали и порицали любое развлечение.

Во время игры они с Эми говорили о скромных местных новостях: о соперничестве, интригах, романах среди заключенных и надзирателей, о безобразиях, учиненных Эдзом, о значении очередных поправок к правилам и установлениям, внесенных администрацией. Больше говорила Эми. Она любила посплетничать, резко и недвусмысленно отзывалась обо всех и каждом в тюрьме. Эми принадлежала к первому поколению дальних, к первопроходцам. Ей было полторы сотни лет, она родилась в Новой Зеландии, куда переехали многие богатые и могущественные люди, чтобы избежать худших последствий изменения климата, голодных бунтов, отключений энергии, терроризма и общего упадка цивилизации в конце двадцать первого столетия. Но обстановка накалялась даже в таких убежищах, как Новая Зеландия, и, когда Эми было пять лет, семья решила купить долю в поселении Афины, которое строилось вблизи кратера Архимеда в северо-западном квадранте Луны. Через год после того, как Эми покинула Землю, внезапное раскрытие подледных газовых полей Антарктиды привело к испусканию миллионов тонн метана в атмосферу – а это спровоцировало всепланетную катастрофу, хаотическое резкое изменение климата – Переворот. Тогда погибли несколько миллиардов людей, кардинально изменился мировой расклад сил. Через двадцать лет после Переворота могущественные кланы военных и преступников, завладевших большинством земных стран, обратили внимание на лунных эмигрантов. А те пустились в бега прежде, чем земляне смогли реализовать свою угрозу и аннексировать Афины. К тому времени колонисты приобрели немалый опыт в устройстве поселений на чужих планетах – и расселились на Марсе, втором спутнике Юпитера – Каллисто, колонизировали другие луны Юпитера и Сатурна. А потом Земля выступила против Марса.

Фелис знал немного об этой истории: о том, как марсианские колонисты задумали предательство – направить астероид на Землю. А герои Китайской Демократической Республики сорвали злодейский план, пожертвовали собой, проведя водородную бомбардировку поселений на Марсе. Герои изменили траекторию кометы, разбили ее на части, направили их к экватору Марса. Обломки обрушились на марсиан и перебили всех до одного. Такую версию истории Фелису вдалбливали в его странном детстве. Но, согласно Эми Ма Кулибэли, китайцы напали первыми после того, как марсиане отказались подчиняться. Предательский удар уничтожил поселения в долине Ареса и на равнине Хеллы. Горстка выживших марсиан попыталась отомстить за зверство, изменить орбиту троянского астероида, чтобы тот пересек орбиту Земли. Но план не удался, и китайцы добили кометой выживших после первой атаки. Эми сказала, что, если бы китайцы не потеряли половину своего небольшого флота при атаке на Марс и при возне с кометой, они бы атаковали и новорожденные колонии в системах Сатурна и Юпитера.

Чудовищность марсианской катастрофы заставила задуматься обе стороны. Был поспешно составлен и ратифицирован мирный договор. Эми присутствовала на церемонии подписания в разрушенном городе своего детства, Афинах. Но из тех суровых и страшных событий никто не вынес ни урока, ни долгой памяти. Хрупкий мир между Землей и дальними продержался целое столетие – но лишь потому, что ведущие силы на Земле были заняты восстановлением планеты, исправлением вреда, нанесенного Переворотом, веками глобального потепления и индустриализации.

Эми обзавелась семьей и вместе с партнером строила город Радужный Мост на Каллисто. После смерти партнера она переехала в Афины на Тетисе и начала новую карьеру – медтехника. Эми подружилась и временами сотрудничала с геномагом Авернус и, как и она, участвовала в движении за мир и сотрудничество с Землей. Потому альянс и посадил Эми в тюрьму после войны.

– Но я никогда не была отказницей, – призналась она. – Я слишком стара и труслива, чтобы участвовать в ненасильственных протестах. Потому меня и послали сюда вместе с прочим старьем.

Фелис преподнес ей приукрашенный рассказ о своих путешествиях в поиске Зи Лей: о годе, который он провел, расчищая и отстраивая Париж на Дионе, о путешествии с бродячим геологом Карилом Межидовым. У Фелиса не хватило духу рассказать о том, сколько у них общего с Эми. Ведь оба они в прошлой жизни росли на Луне, где Фелис был рожден и генетически модифицирован с тем, чтобы напоминать дальнего, превратиться во взрослого всего за две с половиной тысячи дней, стать шпионом и диверсантом. Если Эми и заподозрила его истинную натуру, то ничем не выдала этого, не спросила, кто спроектировал его генные модификации, откуда он явился и что делал до войны. Похоже, он ей нравился как есть. В самом деле, прошлое – это то, что уже прошло. Его незачем поминать. Нынешняя жизнь – это ежедневная тюремная рутина, день за днем – словно бусина в четках, каждый – крошечная доля искупления грехов.

Спустя полторы сотни дней после того, как Фелис Готтшалк очнулся в тюремной клинике, прибыла новая партия заключенных: геномаги, инженеры, эксперты в самых разных областях науки и технологии. Новеньких поселили в Трасти-тауне, а не в бараках и заставили сотрудничать с учеными Евросоюза и бразильцами с территорий, контролируемых кланами Пейшоту и Набуко. Одна из новеньких, Бель Глайз, худая как скелет женщина лет шестидесяти, была старой подругой Эми. Теперь она частенько сидела рядом, когда Эми играла с Фелисом в шахматы. Бель Глайз была математиком и поэтессой. Если верить Эми – знаменитой во всех обитаемых мирах Внешней системы. Но Бель почти ничего не рассказывала о своей работе – да и вообще мало говорила.

– Сейчас не то время, – скупо улыбнувшись, ответила она, когда любопытство побороло робость Фелиса и он осмелился спросить, написала ли она что-нибудь в тюрьме.

Ему Бель не очень-то нравилась. Большинство дальних скрупулезно поддерживали телесную чистоту, но от Бель постоянно исходил кислый запашок, длинные бледные волосы свисали сальными прядями, ногти были обгрызены до подушечек. Бель сидела, сгорбившись, потерянная, одинокая, наблюдала за игрой со сбивающим с толку напряженным вниманием и походила на молчаливого укоризненного призрака.

Эми сказала Фелису, что ему следует поменьше критиковать Бель и побольше стараться понять ее. Она потеряла на войне несколько ближайших родственников. Ее арестовали по высосанному из пальца обвинению, чтобы европейцы и бразильцы могли использовать ее опыт и знания в области математики, связанной с поиском данных. Бель с трудом приспосабливалась к тюремной жизни.

– Она – самый умный человек из всех, кого я знаю, – сказала Эми. – Ее разум работает на очень абстрактном уровне. Допросчики не понимали ее, даже когда она изо всех сил старалась что-то объяснить им. Потому ее запугивали и били. Ее пичкали огромными дозами «сывороток правды», подвергали через имплант мощным болевым импульсам, когда казалось, что Бель в особенности упряма. Но из-за того ей было еще труднее рассказывать. А ее били и наказывали все суровее и безжалостней. Такая вот жуткая петля обратной связи. Я пытаюсь лечить Бель когнитивной терапией, наблюдение за нашей игрой – часть процесса.

Эми была хорошим другом Фелиса – и единственным. Он нуждался в ее медицинских познаниях, в лекарствах, смягчающих симптомы болезни. А это значило, что он должен попытаться стать другом Бель Глайз. Та была очень одинока в Трасти-тауне. Она или сидела в комиссариате, или бродила между жилыми блоками, заламывала руки, потирала их, словно пытаясь содрать невидимое, но стойкое пятно, непрестанно шевелила губами, глядела в никуда. Она часто захаживала на променад, туда, где стена меньшего купола вплотную подходила к наружной стене. Там с длинной плоской полосы строительного алмаза открывался вид на лунную поверхность. Ничего особенного: обычная холмистая равнина, испещренная мелкими кратерами и грудами щебня с несколькими крупными скалами там и сям, тянущаяся до низкой гряды на горизонте – кромки другого кратера. Но панорама завораживала и успокаивала Бель.

Фелису Готтшалку тоже нравился пейзаж. Он любил наблюдать за тем, как меняют форму тени, как цвета плавно переходят от оттенков серого к бронзе и золоту, когда в черном небе восходило Солнце. Это напоминало последние дни учебы, когда Фелиса с братьями выпустили на поверхность и он был полон радостных надежд, мечтал об ответственных заданиях, о победах, которых поможет добиться, и – немного – о бегстве. Уже тогда он мечтал о том, чтобы стать другим, найти настоящего себя. А иногда при взгляде на пейзаж в голову помимо воли приходили простые выводы: длина экватора Луны – одиннадцать тысяч километров, кратер Королёва чуть в стороне от экватора. Если пройти две тысячи километров на восток, можно увидеть, как восходит Земля. Поход займет около двухсот часов – немногим более восьми дней.

Однажды Фелис стоял, погруженный в размышления, – и вдруг услышал за спиной шум. На дальней стороне газона, покрытого редкой сухой травой, двое холопов Эдза Желота ходили вокруг Бель Глайз, насмехались, не давали уйти. Фелис подошел ближе и узнал того из мучителей, кто был длиннее: Жанг Хилтон. Его руку Фелис сломал в короткой стычке полгода назад. Жанг пытался – впрочем, без особого энтузиазма – расстегнуть комбинезон Бель. Та яростно и молчаливо защищалась, одной рукой прикрывала замок, второй отпихивала нагло пристающего Жанга. Его приятель ухмылялся и отпускал сальные шуточки.

Высоко над головой висел дрон, отчетливо видимый на фоне голубого купола. Идя по траве, Фелис слышал шелест его роторов. Жанг повернулся к Фелису, спросил, хочет ли новенький тоже малость пощупать.

Фелис не обратил на него внимания, спросил у Бель, все ли с ней хорошо. Она коротко кивнула, плотно сжав бескровные губы.

– Я провожу вас до вашей комнаты, – предложил Фелис.

– Мы ее разогрели, а значит, ты пришел на готовенькое? – спросил Жанг. – Не получится!

Он улыбался, но в глазах виделась откровенная угроза.

– Как рука? – спросил Фелис.

– У меня кости срастаются быстро. А у тебя?

– Если хочешь драться со мной, не вовлекай других, – предупредил Фелис. – Просто подойди сам и получи.

Он смотрел надзирателю в лицо, выжидая, пока тот решится на драку, – но боковым зрением видел и приятеля Жанга.

А тот вдруг повернулся. Тогда Фелис мотнул головой – доля секунды, не больше – и увидел, что с запада приближаются двое мужчин, а еще – мужчина и женщина – с востока, все – ленивой вальяжной походочкой хозяев жизни. Понятно. Банда Эдза. Фелис заметил, что выражение лица Жанга чуть переменилось, тот сунул руку за пазуху – но не успел завершить движение. Фелис поймал запястье, повернул, швырнул надзирателя наземь и сильно пнул под челюсть, в нервный узел, затем выдернул из-за пояса короткую дубинку и повернулся к приятелю Жанга. Приятель откуда-то вытащил кистень с тремя шариками, держал его низко и мотал из стороны в сторону, отходя боком.

Фелис шагнул к нему, но не упускал из виду и приближающихся, вооруженных нелетальным оружием, разрешенным администрацией.

Дрон завис над головой. Он не поможет. Вначале охрана вмешивалась в любую ссору, отключала всех ее участников. Теперь дроны вступались, только если кого-то собирались убивать.

Крутя короткой дубинкой, Фелис подошел к типу с кистенем. Тип ударил, Фелис шагнул ближе, три железных шарика на цепях просвистели мимо, а дубинка ткнула типу в ухо. Тот завыл, упал на колени и выронил кистень. Но Фелис не успел его подхватить – кинулась подошедшая свора.

Мужчина ткнул своей дубинкой в лицо Фелису, тот ударил в колено, свалил противника наземь, развернулся и сломал женщине локтем нос. Слева подскочил еще один тип, замахнулся дубинкой, сделанной из набитого песком и гравием пластикового чехла. Фелис отбил первый удар левой рукой, и та онемела от локтя до плеча. Второй удар пришелся по голове. Фелис упал на колени. Бель Глайз кинулась на окровавленную женщину, Жанг, шатаясь, пошел к Фелису, чуть держа дубину в руке, чехол с песком снова засвистел вниз, пролетел над головой, но четвертый приспешник Эдза пнул сзади в копчик, и запыхавшийся Фелис рухнул наземь.

Но вывел его из строя не этот удар, а дрон, раздавший всем поблизости разряды раскаленной добела боли, – и Жанг Хилтон не успел разбить Фелису голову.

Очнувшись, Фелис обнаружил себя лежащим на спине и глядящим на Эдза Желота и синий купол за ним. Свет резал глаза. Голову словно раскололи надвое, левая рука распухла и казалась горячей. Фелис поднялся на колени. В глазах поплыли черно-красные полосы, мир качнулся, и Фелис чуть не упал снова.

– Ты начал драку! – заявил Эдз. – Я такого не допущу в моем городе.

Вокруг собралась толпа: подружки и прихлебатели Эдза, другие надзиратели, ученые. На юном гиганте был лишь спущенный до пояса комбинезон. Белый эластомер плотно прилегал к мышцам, бугрился на мощных гениталиях. На широченной груди медленно извивался спутанный ком змей из огненных языков. Блестела молочная кожа, черные волосы сальными кольцами падали на плечи.

– Если хочешь драться с кем-нибудь, дерись со мной! – прорычал он и ударил в гнездо змей ладонью, в которой мог бы уместить всю голову Фелпса. – Я даже позволю тебе ударить первым!

Фелис не ответил – бесполезно. К тому же все его внимание занимало то, как удержать себя на ногах. Земля качалась, лицо Эдза раздваивалось, уходило в темноту. Гигант произнес речь о том, как важно держаться вместе и как опасно считать, что можно творить произвол и игнорировать общее благо. В толпе зашумели, задвигались – Эми Ма Кулибэли остановил подельник Эдза и завернул ей руку за спину. Фелис шагнул к ней. Эдз перехватил его руку, развернул и облапил, взял в безукоризненный замок. Мгновение мужчины смотрели друг на друга, затем Эдз откинул голову назад – и ударил твердокаменным лбом в нос Фелиса. Тот упал на спину, ошеломленный, почти ослепший от боли, перекатился, приподнялся – но Эдз пнул его в грудь, и Фелис отлетел. Потом Луна ударила в него всей своей безжалостной массой, и свет погас.

Он снова очнулся в клинике Эми Ма Кулибэли, глядя на бледный свет с потолка. Фелис ощущал себя так, словно болезнь перескочила все промежуточные стадии и пришла к самому финалу. Тело и левая рука жутко болели и покрылись синяками, ребра хрустели всякий раз, когда Фелис пытался вдохнуть, нос был сломан и распух. Эми сказала, что налицо сотрясения мозга, и обрушила на Фелиса целую батарею неврологических тестов. Он подозревал, что их слишком много и они не слишком-то нужны. Но противиться не было сил. Он растерянно спросил про Бель Глайз. Эми ответила, что у Бель всего лишь пара синяков и легкий шок.

– Я рад, – заключил он.

– А следовало бы постыдиться, – укорила Эми и ткнула пальцем в планшет, листая изображенные в псевдоцвете иллюстрации мозговой активности. – Фелис, отчего ты учиняешь безобразия? Из гордыни? Или потому что не можешь по-настоящему понять людей?

– Я не мог оставить ее. Я должен был помочь.

– А ты не понял того, что это – шоу, рассчитанное на тебя? – спросила Эми.

– Когда увидел других – да, понял. А сначала – нет.

– Но ты же понимал: они используют Бель, чтобы заманить тебя в ловушку. Они не смогли бы сделать ей ничего в особенности плохого – вмешалась бы охрана. Тебе следовало просто уйти.

– Я разозлился, – признался Фелис. – Ведь они использовали ее. А опасности ее подверг я.

– И как ты сейчас? По-прежнему злишься?

– Нет. Я сконфужен и пристыжен. Я отравляю все, чего коснусь. Я подверг вашу подругу опасности, в опасности теперь и вы сами. Мне нужно идти…

Он попытался сесть – но будто взорвалось в голове, мускулы на груди скрутило болью. Он снова упал на кровать. Потолок плыл и колыхался – глаза застило слезами.

– Наше общество вряд ли можно назвать нормальным, – сказала Эми. – Мы сейчас – банда диких приматов, управляемая альфа-самцом с помощью группки женщин и мужчин, ведущих себя подобно ему из страха оказаться в эксплуатации, подвергаться побоям и унижениям, как все остальные. Поскольку Эдз Желот – глава племени, оно устроено согласно его представлениям. А его представления, мягко говоря, нездоровы. Ты захотел его игнорировать – и тем бросил вызов его власти. Он не мог этого оставить, поскольку страдала его репутация. А она – все, что Эдз имеет. Потому у тебя и неприятности.

– Если бы он хотел драться, так вызвал бы на бой!

– Он хотел унизить тебя. Надеюсь, он считает, что добился своего, – заметила Эми. – Если нет – он возьмется за тебя снова. Все, хватит об этом. Давай-ка я закончу с работой, и ты отдохнешь.

Фелис заснул, а проснувшись, снова увидел Эми. Она сидела у кровати, выпрямившись, сложив руки на коленях, будто в церкви. Она спросила, как он себя чувствует, Фелис сказал, что чувствует, будто она собралась преподнести ему важную новость.

– Сломанные ребра срастаются на удивление быстро, – сообщила Эми. – Твой нос уже не будет выглядеть так благородно, как раньше, – но срастается тоже. Кстати, ты не испытывал в последнее время головокружений, дурноты, потери ориентации?

– А, надо думать, моя болезнь прогрессирует?

– Тесты показывают повреждения периферической нервной системы. Естественный процесс – не медленнее и не быстрее ожидаемого.

– Так вот почему Эдз смог побить меня, – заметил Фелис.

– Вот с таким-то отношением ты и угодил в переделку, – укоризненно сказала Эми, и он сжался под ее суровым взглядом.

Ведь он понимал: Эми права. Он-то считал себя непохожим на остальных заключенных и надзирателей – целиком сам по себе, сильный, обреченный на смерть жуткой неизлечимой болезнью, неуязвимый, благородный, доблестный. Эдз показал, что подобное мнение о себе – глупое заблуждение. Фелис Готтшалк – такой же человек, как и все остальные. Наверное, за это стоит быть благодарным и не следует ненавидеть Эдза – но Фелис не мог побороть ненависть. Быть может, это тоже признак того, что он – такой же человек, как и всякий другой.

3

Приграничный лагерь части 897 АР представлял собой ряд бараков-полуцилиндров из гофрированного металла, примостившийся у основания башен и цистерн фабрики, производящей почву. На юге стальной лентой блестела Платтер-ривер, вьющаяся среди восстановленных зарослей тростника и лугов. Вокруг нее лежала голая пустыня, лишенная почвы столетием чудовищных бурь, обширная бесплодная земля, испещренная расщелинами, провалами, ложбинами, выметенная неугомонными ветрами. Ветрами, которые завывали в скалах, трепали жесткую выносливую траву, сумевшую уцепиться за ломаные камни. Ветер кружил песок вокруг кавалькады, направляющейся к лагерю, трепал плащи и пончо – словно из прошлого, из легенды Дикого Запада вынырнула лихая банда и ушла в алое пламя заката.

Авангард прибыл в лагерь еще несколько часов назад. Когда всадники показались на гребне и пошли вниз по древнему шоссе, у ворот лагеря собралась небольшая толпа, радостно орущая, ухающая и улюлюкающая. Кэш Бейкер придержал лошадь, поправил широкополую шляпу и осмотрелся. У ворот – мужчины и женщины в зеленых джинсовых рубахах и синих штанах. Все залиты бледным светом фонарей, установленных вдоль изгороди, и нетерпеливо глядят вверх. Именно такие встречи и порождали больше всего тревоги. Из толпы мог выступить убийца, холодный и безжалостный, как змея, нацелить револьвер, дернуть взрыватель бомбы. Из теней у цистерн завода могли выскочить солдаты.

Люди тянули руки к Кэшу. Он пожал несколько. Другие всадники тоже пожимали руки, вожак остановился посреди толпы, оперся на луку седла и говорил с офицером, взявшим лошадь под уздцы. Затем вожак выпрямился. Свет фонарей заблестел в его волосах. Вожак поднял руки над головой – и толпа испуганно затихла. Все повернулись к нему. Он поблагодарил за гостеприимство и добавил:

– Мы очень долго ехали сюда. Надеюсь, вы извините нас за то, что мы проведем час, ухаживая за лошадьми и освежаясь.

Но затем мы непременно поговорим. Нам нужно обсудить очень многое!

Кэш Бейкер уже полгода был вместе с Альдером Хон-Оуэном и его людьми. Сначала они пошли на север вдоль Скалистых гор, навещая группы изгнанников-диких – людей, отказавшихся уйти со своей земли, превратившихся в кочевников, в тысячу мелких групп с тысячью названий. Одни – коренные американцы, гордые, готовые до последнего защищать свою независимость. Другие – потомки беженцев с разбившегося корабля цивилизации, чабаны и козопасы с летних пастбищ высоко в горах, группки охотников и собирателей, разбивающих палатки из смарт-ткани там и сям на несколько дней или недель, устраивающих огородики между скал, на полянах в сосновых, березовых и ольховых рощах – а потом уходящих на новое место. Дикие устроили деревню на скальных полках в отвесном каньоне, разбили огороды и сады на дне каньона, спрятали турбины ветрогенераторов в туннелях, продолбленных в скале. Группа, разводящая кроликов, подарила каждому в группе Альдера жилетки из лоскутов черных и белых кроличьих шкурок. Группа, обжившая древнее ядерное убежище, поддерживала в рабочем состоянии гидроэлектростанцию, блок старых, еще докризисной эпохи серверов – и коммуникационную сеть вдоль всех Скалистых гор.

Повсюду Альден Хон-Оуэн раздавал семена народного дерева, говорил о революции и обсуждал последние новости Великой Бразилии, систем Юпитера и Сатурна.

Бандиты, грабители и подобные им отщепенцы нечасто попадались в горах. Дикие охотились за преступниками и либо убивали их в перестрелках, либо оставляли раздетых донага и связанных, с вытатуированным списком преступлений, на окраинах больших городов. Но когда команда Альдера отправилась вниз, спасаясь от зимних холодов, и пошла через северную окраину Великой пустыни, то дважды наткнулась на банды. Первый раз напали ночью, перерезали глотки двум охранникам и в дикой суматохе растревоженного лагеря увели пять лошадей. Второй раз, снежным днем в начале декабря, когда ехали среди руин Колехарбора, к югу от большой соляной котловины на месте того, что когда-то было озером Сакагавея, бандиты выстрелом из винтовки убили женщину. Команде пришлось залечь под редким, но прицельным огнем. Когда сгустились сумерки, Кэш повел людей в контратаку. Они стреляли по силуэтам, возникающим там и тут среди руин, потеряли свой единственный дрон и не ослабляли натиска, пока не наткнулись на место, оставленное бандитами всего несколько минут назад: каменную подковообразную изгородь у рощицы безлистых сикомор. Вокруг догорающего костра валялась одежда и окровавленные бинты, цепочки следов вели по снегу на север. На следующее утро, покинув руины, команда проехала мимо окровавленных голов гризли на шестах, воткнутых у обочины. Вьюжило, головы качались на ледяном ветру, на макушке – шапки алеющего снега, уши обрезаны, глаза закатились. То ли жуткие тотемы были знаком уважения, то ли угрозой – разбираться не стали.

Рождество отметили в деревеньке диких, сооруженной из грузовых контейнеров среди блеклой равнины на юг от реки Миссури – на бывшей земле Северной Дакоты. В деревне странники отдохнули до Нового года, а потом двинулись на юг вдоль края Великой пустыни по извилистой дороге, временами ведшей назад, выписывающей петли то к западу, то востоку. Сейчас уже команда говорила с членами АР – сперва с одиночками и группками, выехавшими навстречу, потом с целыми лагерями.

Этой зимой в городах не хватало еды, вспыхивали бунты. На большинстве территорий бывших Соединенных Штатов объявили военное положение. В Панама-сити солдаты открыли огонь по голодающим людям, пошедшим к особняку отпрыска клана Эскобар. В тот день погибло больше семисот человек, а потом многие тысячи пострадали в бунтах, разрушивших половину города. Епископ Манауса начал молитвенное бдение за мир. На третий день прямо посреди службы сквозь толпу в переполненном соборе протолкнулся убийца и застрелил епископа, когда тот освятил гостию. На площади снаружи солдаты начали стрелять в разбегающуюся толпу. Власти объявили епископа-мученика агентом Тихоокеанского сообщества, последовали массовые аресты священников и прочих диссидентов по всей Великой Бразилии, суды над наиболее значительными «преступниками» и образцово-показательные казни транслировались по сети.

Получив приказ идти на помощь армии и подавлять бунты, несколько бригад корпуса АР отказались покидать бараки. Армейские части прорвались в лагеря, хватали первых, кто попадется под руку, и казнили на месте. Верховный главнокомандующий АР запротестовала, ее и многих старших офицеров арестовали и заключили в печально известную военную тюрьму под Сан-Паулу. Рядовой состав и младшие офицеры АР бунтовали – но их некому было возглавить, пока Альдер Хон-Оуэн, сын знаменитого геномага Шри Хон-Оуэн, не проехал по лагерям на западном краю Великой пустыни и не поговорил с людьми.

Визит в лагерь части 897 почти не отличался от множества таких же. Первым заговорил Кэш, использовавший весь арсенал трюков и приемов, которым обучился у пропагандистов ВВС. Кэш встал на стол в забитой людьми столовой и рассказал, как делал героев генерал Арвам Пейшоту и как такого героя унизили и уничтожили в заговоре против генерала. Кэш объяснил, что его пример – один из множества подобных. Великие кланы всегда обращаются так с обычными людьми: используют, а потом выбрасывают. Затем Кэш повысил голос, чтобы пробиться сквозь крики и аплодисменты, и пригласил на импровизированную сцену Альдера Хон-Оуэна.

Альдер говорил с подкупающей откровенностью и простотой. Его бледные руки, казалось, лепили воздух, его мелодичный голос плыл над головами. Альдер рассказал о том, как гангстеры, торговцы оружием, пираты и плутократы завладели властью в суматохе после Переворота и основали новые правящие династии. А эти так называемые великие семьи – присвоили идеи «зеленого» движения: восстановление земли, возврат к дочеловеческому состоянию, экологически оптимальное управление, разумная эксплуатация природы и все прочее – и использовали присвоенное, чтобы упрочить власть. Великая и хорошая работа по восстановлению земной экосистемы превратилась в тираническую веру. Людей согнали в города, ставшие тюрьмами во всем, кроме названия, заставили работать на исполинских стройках. А чтобы держать людей под контролем, правительство изобретало врагов. Пока люди боятся врагов, они не сомневаются во власти. Сначала врагом было Тихоокеанское сообщество, потом дальние, потом снова сообщество. И постоянно – дикие и бандиты на границах. Но те, кто управлял народом, отнюдь не делили с ним страдания и невзгоды.

– Вы, обычные люди, выносящие голод, нужду и непосильный труд во имя Геи, посмотрите, как же живут так называемые великие семьи Бразилии, – сказал Альдер и вызвал на виртуальном экране изображения богатых домов.

Некоторые были из его личных архивов, другие снял Кэш Бейкер, третьи – фото со спутников: особняки, охотничьи ложи, огромные, огороженные высокими стенами поместья, острова, превращенные в рукотворный рай.

Альдер ответил на все вопросы. Давно миновала полночь, когда наконец он и его люди раздачи семена народного дерева и объяснили, как сажать их.

Назавтра ранним утром из тумана, пронизанного холодным дождем ранней весны, выехала группка всадников. Ветер терзал саженцы ив и тополей на полях, рвал туман в клочья. Всадники миновали понтонный мост на широком разливе реки, поехали по грунтовой дороге, рассекавшей восстановленный луг, и двинулись на юг.

А через два часа они попали в засаду.

Трое ехавших в авангарде исчезли во вспышке рыжего пламени и клубах черного дыма. По лугу раскатился грохот, уцелевших осыпало землей, ошметками людского и конского мяса. Всадники придерживали испуганных лошадей, перекрикивались. Из высокой – по пояс – травы у дороги поднялись люди в пятнистых комбинезонах, двое слева, трое справа. Они сразу начали палить из автоматических винтовок, с расстояния меньше двадцати метров. Пули вспарывали воздух, выбивали фонтаны пыли из дороги. Кэш уполз за свою раненую лошадь. Он потерял шляпу, в ушах звенело. Коню прострелили шею, животное пыталось приподнять голову, из ноздрей летела кровавая пена. Кэш вытащил пистолет, но руки жутко тряслись, мушка прыгала. Кэш попытался подстрелить ближайшего бандита, но пули летели куда угодно, кроме цели. Рядом врезалась в землю очередь, забрызгала жидкой грязью. Кэш протер глаза, упер рукоятку в старую кожу седла, но чем крепче он сжимал пистолет, тем сильнее тот дергался. Бандит сложился, будто ему подрезали колени, другой нагнулся и помчался прочь, скрылся в травяном море. Кэш перекатился, нацелил трясущийся пистолет на другую сторону дороги. Но трое бандитов с другой стороны уже лежали, подстреленные. Один еще полз по канаве, словно змея с перебитым хребтом. Кэш встал и захромал вслед за Арни Эколсом, ухватил за руку с пистолетом.

– Он скажет нам, кто их послал!

Но бандиту прострелили оба легких. Когда Кэш перевернул его на спину, тот закашлялся, разбрызгивая кровь, – и умер. На квазиживом камуфляже замелькали темные кляксы – костюм пытался приспособиться к цвету пыли, смешанной с кровью.

– Кто они? Армия? – спросил Арни.

– Армия окружила бы лагерь АР танками. Думаю, это охотники за головами – и, на наше счастье, любители. Если бы они по-настоящему знали свое дело, ударили бы по нам сразу на выходе с моста.

Кэш обыскал мертвеца, но не обнаружил никаких документов, только три запасных магазина с пулями в стальных рубашках, пару наручников и пачку жевательной резинки в карманах, охотничий нож на поясе, в ухе – капсулу радиотелефона ближней связи. Кэш смыл кровь с рук холодной водой из канавы, затем пошел вслед за Арни. Два тела укрыты с головой плащами, мертвые и умирающие лошади, лошади без всадников, растерянно стоящие под дождем. Люди опускались на колени подле раненых друзей, резали одежду, ломали упаковки пакетов первой помощи. Раненый уперся спиной в брюхо мертвого коня, на плече по зеленому нейлону пончо расползлось кровавое пятно, светлые волосы слиплись в сосульки, лицо было бледнее мела.

Альдер Хон-Оуэн.

Все согласились, что нельзя возвращаться в лагерь АР. Очень похоже, что предатель именно там. Арни Эколс вышел по телефону на связь с коммуникационной сетью диких, договорился о встрече. Мертвых похоронили у дороги, раненых уложили в гамаки, закрепленные между парами лошадей, и пошли через луга в пустыню за ними. Вечером странники повстречались с группой диких, вставших лагерем в глубокой расселине. Дикие повели на восток, пересекли реку по бродам между цепочкой островов. Когда звезды начали тускнеть, странники наконец прибыли в лагерь среди гор за рекой.

Левое плечо Альдера Хон-Оуэна было раздроблено винтовочной пулей, во время поездки к лагерю развилась пневмония. Из большой базы АР у Омахи приехал медтехник, повозился над раной и сказал, что Альдеру нужна операция и послеоперационное лечение, которое возможно лишь в больнице. Альдер отказался покинуть лагерь, техник воззвал к остальным, но те поддержали вождя.

– Он может потерять руку, – сказал техник.

– Это лучше, чем потерять жизнь, – заметил Кэш.

Техник оскорбился, посчитав, что под вопросом его профессионализм, и спросил об этом. Кэш ответил, что ничуть не сомневается во врачебной квалификации техника, и добавил:

– Один бандит удрал, а у него наверняка есть дружки. Он мог рассказать и военным, надеясь на часть награды. То есть нам нельзя показываться там, где нас могут искать.

Альдер был молод и силен. Через несколько дней он уже использовал сеть диких для того, чтобы следить за расползающимся по Великой Бразилии бунтом и говорить с лидерами ячеек «всадников свободы» в городах, разбросанных по всей огромной стране. Неделей позже Альдер выбрался из постели и ковылял по лагерю, потел и кривился, поминутно садился передохнуть – но шел дальше. Еще через две недели Альдер перестал употреблять болеутоляющие средства и объявил себя полностью готовым к путешествию.

На следующий день они с Кэшем и парой диких поехали в песчаные холмы за лагерь. Рука Альдера лежала в петле из черной ткани и была прибинтована к груди, – но он отлично управлялся с лошадью одной рукой, и если при этом рана тревожила его, то он никак не выказывал признаков боли. Путники остановились у рощицы народных деревьев, таких зеленых и буйных, в мелкой широкой долине за хребтом, присели в тени среди узловатых корней и черных канатов симбиотической наномашинерии, вцепившейся в скалу, перекусили хлебом, сыром и маринованными помидорами. Альдер сказал, что Кэшу следовало бы ехать на восток и повстречаться с кое-какими знакомыми в Индианаполисе. Тем нужен пилот.

Кэш поднял руки, чтобы показать, как дрожат пальцы.

– Мне нужно закинуться стаканом-другим, чтобы сесть за штурвал. Вряд ли кому с того может быть польза.

– Возможно, мой друг смог бы помочь тебе. У нас мало тех, кто умеет водить шаттлы, а ты уж точно единственный, кому я доверяю.

– Ты имеешь в виду космические шаттлы?

– Да. Те, на которых можно полететь на Луну, когда придет время, – сказал Альдер.

4

Новости о растущих в Великой Бразилии беспорядках просочились в Трасти-таун от сочувствующего европейского ученого, который сотрудничал с одним из геномагов. Но большинство надзирателей посчитали, что ни к чему хорошему беспорядки не приведут. Великие семьи могущественны. Всякое недовольство будет безжалостно подавлено, и в конце концов ничего не изменится.

– Надзирателям надо верить, что революция захлебнется. Они лично заинтересованы в сохранении статус-кво, – пояснила Эми Ма Кулибэли Фелису Готтшалку. – Надзиратели, возможно, и не осознают сами, но они политизированы настолько же, насколько и обычные заключенные.

– Беспорядки – не революция, – ответил Фелис. – Смутьяны и зачинщики, может, и хотели бы сделать свой бунт революцией – но до сих пор ни у кого не получалось. И вряд ли получится когда-либо.

Они играли в шахматы, и, как обычно, Фелис попал в безнадежный эндшпиль – однако сдаваться не спешил, надеясь на ошибку Эми, хотя опыт давно показал: она не ошибается.

– Насколько я понимаю, обычным людям Великой Бразилии пришлось платить за Тихую войну, оккупацию систем Сатурна и Юпитера – а большие кланы богатели на украденных технологиях, – заметила Эми. – А теперь правительство хочет воевать с Тихоокеанским сообществом из-за кусков льда в пустоте. Дочерей и сыновей призовут в армию, исчезнут последние крупицы свободы, города превратятся в мишени для вражеских ракет. Людям надоело. Они хотят перемен.

– Но ведь простым хотением ничего не изменишь, – сказал Фелис и передвинул пешку на шестую горизонталь, угрожая уцелевшему слону Эми.

– Это ты из личного опыта? – с лукавой усмешкой осведомилась она.

Пару недель назад она коротко остригла волосы и выкрасила их в иссиня-черный цвет, а теперь накрасила и губы темно-пурпурной помадой, положила черные тени под глазами, подчеркивающие хрупкую белизну кожи.

– Нужно понимание того, что и как следует менять, – заметил Фелис.

– Возможно, они хотят того, что было у нас до войны, – сказала Эми и передвинула ладью на клетку в сторону. – А не хватает лишь вождя, который бы показал правильную сторону.

Фелис увидел, что если он возьмет слона, то ходом ладьи ему будет поставлен мат, и двинул вперед последнюю оставшуюся пешку. Эми вывела слона из-под угрозы, поставила шах, заставила отступить вражеского короля, затем привела вторую ладью на ту же горизонталь – и поставила мат.

– Я уже давно проиграл, – потирая онемевшие пальцы левой руки, объявил Фелис.

Теперь он получал дозы стероидов внутримышечно и инъекциями, но эффект был не лучше прежнего.

– Всегда дерешься до конца, – заметила Эми.

– Так учили.

– Твой нос выглядит совсем неплохо – по крайней мере, в здешнем свете.

– Думаю, я начал меняться еще до того, как Эдз Желот сломал мой нос. Надеюсь, перемены продолжаются, – сказал Фелис.

– Но не с твоими эндшпилями.

– Если не доигрывать всякую игру до конца, как надеяться на выигрыш?

– А что бы ты сделал, если бы пало правительство? – спросила Эми.

– Если бы случилась революция?

– Если бы она победила.

– Не знаю, – признался Фелис. – Это еще не значит, что нас освободят.

– А если освободят?

– Полечу на Землю, если смогу.

– Разве ты не хочешь сначала вылечиться? – спросила Эми.

– Но меня ведь смогут вылечить на Земле, разве нет?

– Мы можем полететь вместе, – улыбаясь, сказала она.

– В Новую Зеландию?

– Почему бы нет? Я уверена – она еще существует и в порядке.

На тюремную платформу сел военный корабль, роботы сгрузили строительные материалы, перенесли под большой купол и соорудили еще один малый в виде полусферы рядом с западным краем кратерной стены. Через два дня после завершения работ над куполом и проверок на герметичность явился второй корабль и выгрузил толпу заключенных с Земли. Их отвели под новый купол и сразу приставили к работе – сооружать бараки. Пошли слухи, что на Луну привезли ученых-измеников и отпрысков сильных кланов, выказавших симпатию к бунтовщикам, – но в точности никто не знал, потому что новых заключенных держали в полной изоляции от старых обитателей лагеря.

Эми сказала, что новые секретные заключенные – признак слабости правительства Великой Бразилии.

– Если бы президент Набуко был уверен в победе над революцией, то убил бы пленников, а не посылал сюда.

– Они заложники, – определил Фелис.

– Именно. Если правительство падет, они станут залогом в торге о милосердии.

– А как насчет нас?

– Будем надеяться, что мы тоже представляем ценность или для одной стороны, или для другой, – сказала Эми.

Вскоре после прибытия новых заключенных исчез один из узников-дальних, Гетер Лайл, специалист по многомерной топологии. Когда он не явился на ежедневный сеанс связи с коллегами из Великой Бразилии, администрация приказала надзирателям обыскать бараки и поля вакуумных организмов. Ближе к вечеру труп нашли в нескольких сотнях метров от нового купола. Гетер Лайл сидел, скрестив ноги, склонив голову, а его кислородная маска, баллон и снаряжение лежали рядом. Идеальная картина самоубийства.

Вечером Фелис спросил Эми, заговаривал ли Гетер о самоубийстве.

– Я плохо знала его, – ответила она.

– Как и ты, он был из Афин.

– Как и многие другие здесь.

– Заговаривал ли он вообще про самоубийство в то время, когда ты проводила очередную медицинскую проверку? – спросил Фелис.

– Если и заговаривал, то конфиденциально. Между доктором и пациентом.

– Разве теперь это важно?

– Для меня – важно, – отрезала Эми. – Фелис, что у тебя на уме?

– Это не самоубийство.

– Не самоубийство?!

– Видишь ли, – поскреб в затылке Фелис, – повсюду в тюрьме системы слежения постоянно, каждую минуту фиксируют сигналы с наших имплантатов. Но Гетера Лайла искали несколько часов. То есть его имплантат был отключен либо удален.

– Ты же понимаешь, что это невозможно.

– Кто-то из охраны мог отключить имплантат Гетера через систему слежения, заманить математика на поля и убить его.

– Если нас сейчас прослушивает охрана, ты создашь себе большие проблемы, – предупредила Эми.

– Да им наплевать на то, что мы думаем.

– Похоже, ты так по-настоящему и не изменился, – заключила она. – Ты все еще ищешь тех, кого мог бы спасти.

– Гетера Лайла я спасти уж точно не могу.

– Ты думаешь, что кто-то убил его, и хочешь спасти других от той же участи, – сказала Эми.

– Ты могла бы поговорить со своим приятелем, европейским доктором. Спроси его, не оказалось ли на теле Гетера Лайла необычных синяков, признаков борьбы.

– Фелис, Гетер убил себя, – с необычной суровостью отрезала Эми. – Он нашел слепое пятно в системе наблюдения и снял маску. Способ не худший для самоубийства, почти безболезненный. От высокой концентрации углекислого газа человек теряет сознание раньше, чем начинаются внутренние кровотечения из-за низкого давления. Люди и раньше убивали себя так здесь. И будут еще. Оставь. И не делай глупостей.

– Когда умрет кто-нибудь еще, ты поймешь, что я прав, – сказал Фелис.

5

Кэш Бейкер выехал из Омахи на грузовичке АР, который вела жизнерадостная женщина средних лет. Кэш выскочил на складе у окраин Сент-Луиса, и она от всего сердца посоветовала ему поберечь себя. Затем Кэш забрался на грузовой поезд до Индианаполиса, останавливавшийся на каждой станции. В Индианаполисе шли дожди. В семь вечера небо затянуло низкими облаками, включились прожектора, залившие светом рельсы на товарной станции, дождевые струи ударили по вереницам грузовых вагонов. Следуя инструкциям, Кэш дождался автобуса, который шел на восточную сторону города, вошел, уселся – и за спиной сели двое мужчин.

Когда автобус тронулся, один из пары наклонился вперед и сообщил, что они пришли помочь.

– С кем я разговариваю? – спросил Кэш и взялся за рукоять лежащего в сумке пистолета.

Но сейчас не было смысла его вытягивать. Во-первых, мужчины могли носить оружие. Во-вторых, если устроить беспорядки в автобусе, ИИ замкнет двери и вызовет полицию.

– С друзьями, которые не хотят, чтобы ты попал в лапы охранки, – объяснил мужчина.

– Твой контакт в Двадцать восьмой башне провален, – добавил второй. Тебе повезло, что мы заметили тебя раньше ЦТРС.

– Выходим на следующей, – предупредил первый.

Они вышли. У тротуара под большим народным деревом, роняющим дождевые струйки с листьев, ждал бананово-желтый электромобиль. Ливень хлестал по опустевшей площади за спиной. Сквозь пропитанную влагой ночь виднелись пунктиры огоньков жилых высоток. Кэш забрался на заднее сиденье, один мужчина сел за руль, второй – рядом с Кэшем, протянул руку для пожатия и долго не выпускал ладонь Кэша. Тому жест показался искренним – таким простым, безыскусным выражением человеческой теплоты, и на душе немного полегчало, хотя Кэш и отправился с незнакомцами непонятно куда. Машина шла с час, петляла и поворачивала, после очередного поворота оказалась на обсаженной деревьями аллее и остановилась перед большим, выглядящим ровесником старых США домом с белым портиком. Дождь по-прежнему неустанно хлестал сквозь темноту.

В больших – в два человеческих роста – дверях, окаймленный желтым светом, стоял коренастый темнокожий старик с подстриженной седой бородой. Он позвал Кэша поскорее уходить с чертова дождя.

Так Кэш Бейкер впервые повстречал полковника Беара Стэмфорда.

Мужчины в желтом автомобиле уехали, а Кэш пошел вслед за полковником в гостиную, капая дождем на паркет, дивясь деревянной лестнице и деревянным же панелям на стенах.

– Сначала мы тебя высушим, а уж потом поговорим, – объявил старик.

Из теней за лестницей выплыл домашний робот, привел Кэша в спальню. Бывший пилот принял душ, натянул свежие джинсы и свитер, разложенные на кровати. Кэш немного поколебался, решая, сунуть пистолет за пояс джинсов или нет. Но, в конце-то концов, какой здесь толк от оружия? Пистолет Кэш не взял и спустился вслед за роботом в большую комнату, где на настоящих деревянных полках теснились старые книги, а дисплей показывал вид на Землю с геостационарной орбиты.

Приветствуя гостя, полковник Стэмфорд поднялся из глубокого кожаного кресла. Пара их стояла по сторонам резного каменного очага, где горели настоящие деревянные поленья. Полковник спросил, что предпочитает Кэш: виски или бренди? Кэш ответил, что кофе. Другой робот, меньше первого, налил кофе из серебряного кувшина в крохотную чашечку. Тем временем полковник расспрашивал о приключениях во время путешествия с Альдером Хон-Оуэном, об охотничьих домиках и виллах, которые Кэш взорвал в прошлом году. Полковник использовал дисплей, чтобы показать эти места, крутил самые свежие данные со спутников, изображающие почерневшие руины среди разнообразной первозданной природы.

– Вы остановились после четырех актов, – заметил полковник.

– Моя задача была не уничтожить все эти места, но дать людям знать о них, – сказал Кэш. – Потому я фотографировал и снимал видео. Думаю, оно сработало – иначе почему я тут сейчас?

– Возможно, вы не ожидали встретить кого-то вроде меня, очевидно принадлежащего к истеблишменту?

– Полковник, за прошлый год я успел убедиться в том, что у нас есть друзья в самых разных местах.

– Капитан Бейкер, когда вы ели в последний раз?

– Я провел почти весь день в дороге. Но с утра я неплохо позавтракал.

– Для меня будет честью, если вы останетесь ночевать у меня и разделите со мной ужин, – сказал полковник Стэмфорд.

Они ужинали в комнате, которая, похоже, и делалась специально для трапез: с длинным дубовым столом, дубовыми же стульями с изогнутой спинкой и сиденьем, обшитым потрескавшейся красной кожей. Маленький робот на шаре-колесе непрерывно сновал между столовой и кухней. Сначала был луковый суп со свежим хлебом, потом блюдо из риса с кусочками овощей и тремя разными соусами в серебряных кувшинчиках. Полковник пил вино, темно-красное, будто кровь. Кэш хотел сохранить голову ясной и потому ограничивался водой.

Как и коридоры, столовая была облицована дубом. Вдоль одной стены висели портреты мужчин и женщин в военной форме: холсты, написанные маслом, в полный рост. Трое – в древних космических скафандрах. Полковник Стэмфорд сказал, что одна из трех – первая женщина, ступившая на поверхность Марса. Где-то в доме лежит привезенный с Марса камень.

– У моей семьи долгая история службы Соединенным Штатам Америки. У вашей – тоже. Конечно, те дни давно уже миновали, но мы еще поддерживаем старые традиции.

Наконец Кэш осмелился задать вопрос, который вертелся на языке с первого шага в особняк Стэмфордов:

– Так это вы возглавляете то, к чему я присоединился?

– Вряд ли можно сказать, что кто-то определенный возглавляет что-то определенное.

– Так все говорят. Но мне трудно поверить.

– Я понимаю, это у вас из-за военной выучки, – заметил полковник. – Но мы сейчас не в армии. Мы – части горизонтально организованного, очень разветвленного сообщества. Крайне важно поддерживать его именно в таком состоянии. Во-первых, такую организацию нельзя уничтожить, обезглавив ее. Во-вторых, она принадлежит в равной мере всем. Я просто связан с людьми, заинтересованными тем, что вы с друзьями делали в прошлом году. Эти люди поддерживали движение за мир и сотрудничество до Тихой войны, а сейчас они очень против войны с Тихоокеанским сообществом.

– Вы имеете в виду клан Фонтейн? – осведомился Кэш. – Ведь это их территория. Я знаю, что они всегда голосовали против затрат на армию, хотя мы и воевали за них. И я когда-то воевал за них и для них – под Чикаго. Вы связаны с Фонтейнами?

– Капитан Бейкер, я был солдатом Великой Бразилии тридцать лет. Я дрался с так называемыми бандитами и дикими, чтобы укрепить власть Фонтейнов над этими землями, чтобы АР смогли беспрепятственно войти и приняться за очистку региона Великих озер. Сейчас я в отставке. Это мой фамильный особняк. Мой прапрапрадедушка купил его в тысяча девятьсот сорок восьмом году. Мы удержали этот дом во время Переворота, и гражданской войны, и передачи страны в состав Великой Бразилии – так же, как ваша семья удержалась в Бастропе.

– Мы не то чтобы удерживались или как там. Мы попросту никуда не уезжали, – заметил Кэш.

– У моей семьи – военные традиции. Мы воевали в каждой большой войне и в большинстве мелких. Среди моих предков – два конгрессмена и сенатор, плюс к тому женщина, возглавившая ополчение Индианаполиса в скверные времена Переворота. Но я – последний в роду. Моя жена умерла спустя год после того, как наш сын погиб в перестрелке в руинах Детройта. Вскоре после того я уволился и заинтересовался историей. Я тратил большую часть времени на то, чтобы написать историю своей семьи, историю, которую никто бы не прочел. Затем мой друг попросил контакта с «всадниками свободы» – и я присоединился к ним. И постепенно пришел к выводу, что и я могу сделать полезное, помогу исправить вред, причиненный во имя Геи. О да, было сделано и много хорошего – но это скорее вопреки великим семьям, а не благодаря им. Думаю, вы хорошо представляете, как великие семьи извратили к собственной выгоде священный проект восстановления и обновления Геи. Вас не требуется убеждать. А большинство – требуется. Мы помогаем им понять. Мы выучились у дальних коммунитаризму и ненасильственному сопротивлению. Мы помогаем желающим перемен сформировать демократическое движение. Мы заключили союзы с дикими, у которых гораздо больше общего с простыми людьми, чем у любого из великих кланов. Капитан Бейкер, вкратце, мы посеяли – и скоро пожнем урожай. Я готов внести небольшой посильный вклад. Надеюсь, и вы тоже.

Кэш сказал полковнику, что он понадобился кому-то как пилот шаттла. Но вряд ли пилот Бейкер сможет снова усесться за штурвал корабля.

– Это из-за того, что с вами случилось в Тихой войне? – осведомился полковник.

– Да, сэр.

– Капитан, вы искренни со мной. Это требует мужества. Но что касается повреждений вашей периферической нервной системы – возможно, мы кое-что и сможем сделать. Постепенно.

– Сэр, доктор из ВВС сказал мне, что повреждения уже навсегда, – сообщил Кэш.

– Думаю, вам стоит спросить кое-кого другого, – посоветовал полковник, налил себе остатки вина и лукаво подмигнул Кэшу. – Ох, много я пью. И говорю тоже. Типичная стариковская немощь. Мы не можем делать, потому болтаем. Тем не менее, надеюсь, моя компания не наскучит вам за несколько дней. Мои друзья хотят проверить вас. Несмотря на вашу долгую связь с нашим общим другом, несмотря на все его заверения, друзьям нужно убедиться, что вы не двойной агент. Лично я не питаю ни малейших подозрений. Но мне нечего терять. А они в случае моей ошибки потеряют все – и потому должны быть очень осторожными. Надеюсь, вы понимаете.

– То есть я здесь – заключенный?

– Капитан, вы – мой гость. Вы можете идти куда угодно в доме и на территории усадьбы. За ее пределами вы – на земле клана Фонтейн. Их полиция сможет удержать вас взаперти, пока не закончится проверка. Но информация может просочиться в ЦТРС. А они сотрут вас так основательно, что никто не заподозрит даже факта вашего появления на свет. Так что, как видите, вам придется идти на компромисс. Надеюсь, это не слишком травмирует вас.

– Похоже, я впутался в кое-что большее, чем ожидал.

– Капитан Бейкер, оно больше, чем может представить любой отдельно взятый человек.

Кэш сидел взаперти целых три дня. Все время дождило. Низкое небо и тусклый свет подстегивали мелкий, цепкий страх, прочно угнездившийся внутри. Кэш играл с видами Земли на терминале в библиотеке, рассматривал знакомые и незнакомые места, но старался даже случайно не попадать туда, где побывал в прошлом году. Кэш разговаривал с полковником об истории полковничьей семьи и узнал многое об истории Соединенных Штатов. Он пробовал разговаривать с домашними роботами, но большинство не отличались умом, а пара способных поддержать разговор понимала, что лучше такие разговоры не поддерживать. Кэш подолгу гулял по усадьбе под дождем. Такие места он когда-то взрывал и жег: длинные, заросшие мягким мхом газоны, магнолии, поднимающие к дождю цветоложи, похожие на свечи, заросли рододендронов с набухшими почками, готовые взорваться цветами, деревья, покрывающиеся молодой листвой. Усадьба была больше квартала, где родился и вырос Кэш – там жили больше пяти тысяч человек. А в этой зеленой роскоши обитали только полковник да старуха-садовница.

На нее Кэш наткнулся на второй день, когда забрел в дальний угол сада. Там обнаружилась старая женщина в мешковатом темно-зеленом клеенчатом плаще с капюшоном, непромокаемых штанах, забрызганных грязью. Она наблюдала за тем, как пара строительных роботов насыпает курган над каменным строением внутри круга недавно посаженных берез. Она сказала, что там похоронят полковника.

– И все это станет гробницей всего одного человека? – спросил Кэш.

– Он оставляет этот дом и сад людям Индианаполиса – дар прошлого будущему. А я дарю ему гробницу.

Садовница была низенькая, широкобедрая, слегка сутулая. Она затянула капюшон, чтобы он плотно прилегал к коричневому лицу, глубоко изборожденному морщинами. Из-под краев выбивалась пара седых прядей, похожих на клочки шерсти. Садовница была настолько старой, что Кэш терялся в догадках о ее возрасте. Она напоминала давнюю школьную учительницу Кэша: спокойный, мудрый, терпеливый взгляд, низкий хрипловатый голос. Она объяснила, что гробница скопирована с древнего захоронения из старой Англии, откуда в незапамятные времена явились несколько полковничьих предков.

– Когда закончатся земляные работы, я засажу курган дикими цветами и травой из прерии: кустарниковой травой, мятликом, шалфеем, молочаем, очитком, желтыми эхинацеями – и так далее, и тому подобное.

– Вы могли бы попробовать и синий люпин, – предложил Кэш.

– Кажется, вы из Техаса?

– Да, мэм. Восточный Техас. Город Бастроп.

– Сейчас там нелегко.

– Думаю, им бы не помешало малость здешнего восхитительного дождя, – заметил Кэш.

Они стояли под деревом, на мокром слое перегнивших прошлогодних листьев. Дождь просачивался сквозь молодую листву, падал на траву, чистую белую кору молодых березок, плясал на желтых панцирях роботов. Те невозмутимо елозили по грязи. Вода скапливалась на полях шляпы Кэша, стекала вниз. Он сунул кулаки глубоко в карманы плаща, чтобы скрыть тремор. Сегодняшним утром он был в особенности скверный.

Садовница спросила, есть ли в Бастропе сады.

– У богатых есть. Остальные живут в квартирах многоэтажек. Мой дядя растит всякое на крыше, большей частью помидоры и перец.

– Мудрый человек, – заметила садовница.

– Я бы сказал, он знает, чего хочет и чего не хочет.

– У вас есть другие родственники в Бастропе? Возможно, жена? – спросила старуха.

– Я был женат – но не срослось. Но далеко от Бастропа. А там живет большая часть моей семьи. Черт возьми, да вообще все. Мы давным-давно поселились там и оказались слишком упертыми и тупыми, чтобы куда-нибудь съехать. Мэм, а вы сами отсюда?

– Я родилась в Сан-Диего.

– Не знаю такого, – признался Кэш.

– Это на западном побережье. Раньше те места назывались Калифорнией. Теперь их нет. Часть забрал океан, остальное докончила пара крупных землетрясений.

– Простите…

– Не за что. Это случилось задолго до вашего рождения, – заметила старуха.

– Я слышал про Калифорнию.

– Теперь ее остатки называют Северной Тихуаной – по крайней мере южный край, где был Сан-Диего. Там территория клана Гузман. Вы хотя бы еще называете Техас Техасом.

– Думаю, мы просто не знаем, как еще его звать, – сказал Кэш.

Садовница расспросила про Техас, про путешествия и места, где Кэш побывал, про его участие в Тихой войне. Он поинтересовался, как долго она работает садовницей. Женщина отнеслась к вопросу очень серьезно и ответила, что, по идее, всю жизнь.

– Наверное, вам очень нравится ваше дело? – спросил Кэш.

– Какой смысл заниматься тем, что не нравится?

– Думаю, у некоторых нет выбора.

– Значит, что-то не так с этими людьми. Или с обществом, в котором они живут, – заключила садовница.

– Думаю, понемногу и того и другого.

– Моя работа – это моя жизнь. Моя жизнь – это моя работа. Я создала много садов в самых разных местах, но среди них нет моего дома. Больше нет, – сказала женщина, задумалась, затем добавила: – У меня была дочь. Мы расстались во времена большой опасности и невзгод. Позднее она умерла. Вернее, ее убили.

Кэш сказал, что ему очень грустно это слышать.

– Вы служили в ВВС. Несомненно, вы слышали о генерале Арваме Пейшоту.

– Да, мэм, – подтвердил Кэш. – Я даже встречался с ним пару раз.

– Он захватил мою дочь, допрашивал ее. Она выбила ему глаз, чтобы в начавшейся панике сбежать. Но моей дочери… не удалось. Я не сразу узнала об этом. До меня дошли новости лишь после того, как генерал угодил в опалу. Новость разнесли его враги, выложили ее на официальный канал новостей. Так я и узнала о смерти дочери – из программы новостей. Знаете, я сама сделала дочь такой, какой она была. Я вообще сделала многое. Моя дочь злилась, говорила, что я сотворила ее монстром. Возможно, она была права. Я создала компаньона и помощницу – но не настоящую дочь. И я не была ей настоящей матерью. Однако мы любили друг друга – по-своему… Что за человек был Арвам Пейшоту?

– Мэм, я в точности не могу сказать. Я служил под его началом – но не знал его.

– Был он добрым? Мудрым? Или жестоким и капризным, как утверждают его враги?

– Я бы сказал, что он знал себя, – ответил Кэш. – Он понимал, чего хочет, и знал, как добиться желаемого. Я слышал, что он бывал вспыльчивым и свирепым, – но сам я ничего такого не видел.

– Он был способен на убийство?

– Мэм, он был хорошим офицером. Я это знаю.

– Хорошим офицером. Да. В конце концов, он ведь выиграл войну, – сказала старуха.

Она произнесла эти слова без горечи – констатировала факт. Потом они с Кэшем стояли молча. Там, где землю не защищала листва деревьев, по лужам и грязи скакали дождевые капли. Неустанно суетились роботы: первый ездил и сыпал землю и гравий, второй разравнивал и трамбовал.

Наконец садовница нарушила молчание:

– Когда я узнала о смерти дочери, я решила вернуться на Землю. И я рада этому решению. Я долго создавала сады в бутылках: герметичные экосистемы, идеально ограниченные стенами, неспособные превратиться во что-то кардинально новое. Застывшие узоры. Конечно, иногда очень сложные – но застывшие. Я забыла о том, насколько динамичны земные сады, как они подвержены капризам погоды и вторжению чего угодно снаружи, любому случайному воздействию. Я могу с большой точностью определить, как будет выглядеть этот сад через пять лет, если его оставить без присмотра. Но через век? Здесь может быть и дикий лес, и заросли колючих кустов, и болото.

Кэш обрадовался смене темы и с радостью подхватил новую:

– Наверное, надо постоянно отбиваться от природы, чтобы сохранить хоть что-нибудь в первоначальном виде.

– Такой взгляд подразумевает, что сад отделен от природы, – сказала старуха. – Но это неверно. Они соединены так же, как и мы. Нет, сад – попросту кусочек мира, на который мы наложили наши представления о красоте. А откуда наш идеал красоты, как не от природы, в конечном и начальном счете? Мы всегда хотим исправить, улучшить природу… Вы знаете, что за дерево защищает нас от дождя?

– К сожалению, я мало знаю о деревьях и всяком таком, – признался Кэш. – Я видел много глухомани за последние полгода, и многое мне очень даже понравилось. Но к знанию я не приблизился ни на шаг.

– Это сапиум салоносный. Впервые его в эту страну – в то, что было Соединенными Штатами Америки и, по словам нашего друга полковника, все еще осталось, – привез Бенджамин Франклин, один из наших первых ученых. Он привез сапиум в конце восемнадцатого столетия ради масла для свечей и ламп. Садовники полюбили дерево за чудесные тона осенней листвы. Но, хотя полезное и красивое, это дерево крайне агрессивно. Оно быстро растет, его палые листья испускают вещества, делающие землю непригодной для других растений. Под ним ничего не растет. Так должны ли мы осуждать сапиум за это? Или нам следует исправить его, сделать чуть менее агрессивным, чуть более красивым?.. Кое-кто считает, что мы похожи на сапиум. После выхода из Африки мы стали агрессивней, упорней и разрушительней любого другого животного либо растения нашей планеты. Мы изменили мир так же необратимо, как Чиксулуб либо Деканские траппы. Когда-то я тоже считала так. Но теперь я считаю нас чем-то большим, чем просто разрушительной силой. В нас больше доброго, чем злого. Мы не враги природы, и мы не отделены от нее. Мы – садовники, способные превратить в сад не только Землю, но и множество миров за ее пределами.

Затем старуха извинилась и пошла кричать на робота, который непонятном образом застрял в вязкой земле на дальней стороне гробницы.

Вечером третьего дня, когда Кэш развлекался с дисплеем, со стороны фасада донесся шум подъезжающих машин, мужские и женские голоса. Кэш скользнул в приемную, к полкам, загроможденным устаревшей электроникой, к мебели, укрытой белыми полотнищами, и отдернул пыльную занавеску. За окном полицейские в клеенчатых плащах, с пластиковыми мешками на шлемах суетились вокруг джипов и лимузина. Подъехавших заливал свет прожекторов, которые покрывали весь фасад дома, дождь летел, будто сквозь полотнища белого сияния, барабанил по машинам и полицейским.

Кэш похолодел от страха и кинулся на кухню, надеясь выйти через заднюю дверь. Но путь преградил робот. Он сообщил, что полковник желает видеть Кэша в холле.

– В чем дело? Зачем тут полицейские? – спросил тот.

– Сэр, мне никто ничего не говорит, – ответил робот и повел Кэша к большому парадному холлу, где полковник Стэмфорд разговаривал с грузным мужчиной в черном костюме, за спиной которого терпеливо ждали полдюжины мужчин и женщин. С ними была и садовник, с ее зеленого плаща на мраморный пол капала вода. Когда Кэш подошел, грузный мужчина посмотрел на него, улыбнулся, сверкнув зубами, ослепительно белыми на фоне черной, аккуратно подстриженной бороды, и протянул руку.

– Я – Луис Фонтейн. Капитан Бейкер, мне очень приятно видеть вас. Я слышал о вас много хорошего.

Кэш потряс протянутую руку и сказал, что хотел бы соответствовать хоть малой толике того, что о нем рассказывают.

А потом полковник сказал Кэшу:

– Я полагаю, вы уже встречались с Авернус.

Садовница потрясла руку Кэша, но не отпустила, а внимательно посмотрела Кэшу в лицо и произнесла:

– Думаю, настало время для разговора о том, как я могла бы помочь вам.

6

Спустя шесть дней после смерти Гетера Лайла Фелиса Готтшалка подняло с постели отделение тюремной охраны. Произошло новое убийство, на этот раз подопечного Фелиса, Джаэля Лай Ли. Он раньше был сенатским лидером в Афинах на Тетисе. Бразильцы сместили его по надуманному обвинению и заменили человеком посговорчивее. Джаэля задушили и его кровью написали на стене ванной «Эдз Желот». Допросам подвергли всех в бараках, включая Эдза и Фелиса. Того накачали «сыворотками правды», надели ЯМР-шлем и два часа расспрашивали. Фелис честно отвечал, что не имеет ни малейшего понятия о последнем убийстве, и был в конце концов возвращен в Трасти-таун. За главным шлюзом ожидали несколько приспешников Эдза. Когда Фелис прошел мимо, ему в спину спросили, кого он собирается убить следующим.

Он пошел прямиком в клинику. Там ожидали Бель Глайз и Эми Ма Кулибэли.

– Мне нужно переговорить с тобой с глазу на глаз, там, где нас бы не подслушали, – сказал он.

– Нам с Бель тоже нужно поговорить с тобой, – сказала Эми, – а это место не хуже любого другого. Бель разобралась с подслушивающими устройствами.

– Мы хотим, чтобы ты помог нам отыскать убийцу наших друзей, – попросила Бель.

– Ты же сказала мне, что Гетер Лайл убил себя, – возразил Фелис Эми.

– Все мы живем в обстановке чудовищного стресса, а Гетеру приходилось тяжелее других, – заметила Эми. – Гетеру постоянно казалось, что администрация узнала о его делах. Потом, когда его тело нашли в полях, я отчаянно уцепилась за версию самоубийства. Я надеялась, что это – самоубийство. Но смерть Джаэля показала, что я ошиблась.

Женщины объяснили Фелису, что перед войной Гетер Лайл интенсивно исследовал так называемый софт свободы – коды, когда-то использовавшиеся революционерами для того, чтобы уйти от систем наблюдения капиталистических режимов далекого прошлого. Гетер и несколько его друзей, допущенных к компьютерам по работе, использовали принципы тех давно умерших активистов, чтобы создать простой ИИ, внедрившийся в тюремную сеть. ИИ мог включать и отключать имплантаты заключенных, создавать «слепые пятна» в системе наблюдения и обеспечил тайный выход в систему бартера, дававшего заключенным товары взамен на пластики и биохимикаты, собранные с полей вакуумных организмов. Гетер Лайл с друзьями заказали скафандры и прочие необходимые вещи, подделали списки имущества и фактуру товара, чтобы скрыть истинную природу контрабанды.

– Вкратце, мы планировали сбежать, – призналась Эми.

– На Землю, – добавила Бель Глайз.

– В Великую Бразилию. Мы нужны там, – сказала Эми.

– Революционерам? – осведомился Фелис.

– «Всадникам свободы», – ответила Эми. – Мы с ними на связи уже несколько недель. Им нужна наша помощь. Они знают о демократии только в теории, а на практике… Мы советуем им, как можем, но емкость нашего канала очень малая, и мы не можем выходить на связь часто – нас могут раскрыть.

– Вы хотите выйти отсюда, а что потом? Угоните корабль? – спросил Фелис.

– Мы возьмем власть над куполом и подождем, пока за нами не придет корабль, – ответила Эми.

– Тюремная администрация отключит питание лагерю, – сказал Фелис. – Люди останутся без воздуха и воды.

– Об этом мы позаботились, – сообщила Бель Глайз.

– В деле наверняка были не только четверо афинян, двое вас и Гетер с Джаэлем, – заключил Фелис.

– Надеюсь, ты понимаешь, почему мы не можем рассказать, сколько нас? – осведомилась Эми.

– Когда погиб Гетер, Джаэль в качестве предосторожности проверил его сетевой аккаунт, – сообщила Бель Глайз. – Обследование заняло немало времени, но в конце концов Джаэль обнаружил несоответствие в таблицах баз данных. Похоже, в систему наблюдения вломился кто-то еще.

– И он, кем бы он ни был, выследил Джаэля и убил его – как и Гетера до того, – сказала Эми.

– Кто-то из тюрьмы. Один из нас, – предположил Фелис.

– Скорее всего, – подтвердила Эми.

– Эдзу Желоту не хватит ума, чтобы выдумать подобное, – сказала Бель Глайз. – Но он мог кого-нибудь заставить.

– Может быть кто угодно. В том числе из новых заключенных, – добавила Эми.

– А отчего вы исключаете из списка подозреваемых меня? – осведомился Фелис.

Эми отнеслась к вопросу серьезно.

– Если бы ты был убийцей и знал о нас, то первой бы убил меня.

– Эми говорит, у вас есть определенные полезные для нас умения, – заметила Бель Глайз. – Полагаю, я видела, что она имеет в виду, когда вы помогали мне.

– Тогда эти умения оказались не слишком полезными, – скривившись, выговорил Фелис.

– Врагов было слишком много, – возразила Бель. – На этот раз противник лишь один.

Какие же они все-таки разные женщины: Эми смуглая и плотная, такая живая, Бель бледная, тонкая будто тростинка, встревоженная – но решительная. У обеих – общая цель. Интересно, насколько же глубока их интрига? Может, Эми и подружилась с Фелисом исключительно из-за его возможной полезности? Но он вдруг понял, что ему совсем не важно, из-за чего он попал в круг заговорщиков. Главное, что попал. И теперь он с радостью взялся за дело, счастливый помочь, чем сможет.

– Вы хотите, чтобы я стал приманкой для вашей ловушки, – сказал он. – Я проверю аккаунт Гетера Лайла и возьму след, открытый Джаэлом Лай Ли. Меня обнаружат и рано или поздно за мной придут. Убивший двоих явится за третьим.

Женщины переглянулись.

– Если не хочешь – не нужно этого делать, – предупредила Эми.

– Конечно, я хочу. Для того меня и сделали, – сказал Фелис.

Он понимал, что Эми и Бель хотели его помощи прежде всего из-за его умений, а не из-за того, что он такой уж чудесный человек. Его использовали – но впервые за шесть лет, состоявших из одинаковых, неотличимых друг от друга дней и ночей, у Фелиса появилась миссия. Он бы взялся за нее, и если бы Эми не посулила захватить его на Землю и отыскать средство от болезни. Бель Глайз модифицировала больничный анализатор крови, который мог загружать данные прямо в личные файлы заключенных, и теперь Фелис мог использовать его выход в сеть, чтобы зайти в аккаунт Гетера Лайла. Фелис провозился целую ночь, восстанавливая простейшего демона и приспосабливая его к тюремной сети. А когда зашел туда, ощутил, что шагает вниз с обрыва. Фелис немного поковырялся в файлах: обрывках текстов о метатопологии, написанных сжато и совершенно непонятно. С таким же успехом в файлах могли оказаться египетские иероглифы. Среди текстов было несколько простых виртуальных моделей, отображавших различные многомерные вселенные, записи долгих консультаций с бразильскими математиками, черновик презентации. Где-то среди этого хлама лежал черный ход к тюремной системе наблюдения, но Фелис не стал тратить время на его поиски. Фелис загрузил демона: очень простую и надежную программу-привратника. Она задавала вопрос любому, кто зашел в аккаунт Гетера Лайла или проверил его логи, вешала маячок и пыталась отследить гостя. Затем Фелис приказал себе отключиться и отдохнул оставшуюся пару ночных часов. Все, он уже превратил себя в мишень. Осталось только ждать.

На следующее утро к месту, где завтракал Фелис, подошел Эдз Желот с оравой прихлебателей. Фелис выпрямился, посмотрел на врага – и не двинулся, когда лакей Эдза пихнул два пальца в овсянку Фелиса, зацепил кусок каши, сунул в рот и смачно облизал пальцы. Эдз потер гнездо огненных змей на голой груди и улыбнулся Фелису. Ногти Эдза были аккуратно подпилены и подкрашены чем-то, дающим перламутровый блеск.

– Мы с охраной неплохо так поговорили о смерти Джоэла, – сказал Эдз.

– Тем не менее они отпустили тебя, – заметил Фелис.

– Они знали, что я ни при чем. Ведь я вчерашней ночью был вот с этим прекрасным созданием, – сказал Эдз.

Он подтянул к себе и крепко обнял симпатичную молодую женщину, медленно, сладострастно поцеловал ее, зашарил по ее телу. Лакеи хохотали и хлопали в ладоши. Эдз оттолкнул женщину, улыбнулся Фелису и сказал:

– Охранники попросили меня помочь в поисках убийцы. Потому мы и присматриваем за тобой, мертвец. Я подумал, честно будет сказать тебе об этом.

– Если бы я был убийцей, ты был бы уже трупом, – заметил Фелис, встал и пошел прочь.

Вслед понеслись презрительный смех и колкости.

Фелис вывел свою бригаду на поля. Люди работали лениво, много разговаривали о последних событиях в Великой Бразилии.

Один из подопечных, Ротко Янг, сказал Фелису:

– Приятель, не беспокойся. Когда это место закроют, я дам тебе хорошую рекомендацию.

Ротко верил, что гражданская война в Великой Бразилии неизбежна и вскоре освободит лунных узников. Остальные в бригаде не были так уж уверены в этом. Тихая война и события после нее показали, что бразильцы способны на что угодно, а их союзники-европейцы уж точно не станут смягчать бразильские нравы. Люди спорили без конца, перебрасывались аргументами, нападали и защищались, а потом смена кончилась, и Фелис отвел бригаду назад, в бараки.

Он немедленно пошел в свою комнату и проверил демона-привратника. Ничего.

Вечером Эдз сидел в дверях столовой, окруженный приспешниками. Все они, за исключением вождя, уставились на Фелиса.

– Убийца! – издевательски пропищал высокий юнец.

Другой изобразил пистолет из пальцев, третий сообщил, что все наблюдают за Фелисом.

– Мы будем всюду, куда ты пойдешь!

Фелис думал об этом, пока обедал. Затем он пошел повидаться с Эми Ма Кулибэли и сказал, что Эдз хочет его подставить, обвинив в убийстве Джаэля Лай Ли. Затем Фелис объяснил, чего хочет от Эми.

– Один из его прихлебателей пришел за мной сюда. Думаю, теперь они будут постоянно следовать за мной. Мне придется очень тяжело, когда настанет время действовать.

– А ты можешь как-нибудь оторваться от них?

– Возможно, да. А возможно, и нет. Хочешь рискнуть? – спросил Фелис.

– Я не хочу рисковать и раскрывать наши возможности до того, как придет время использовать их по назначению.

– Ты уже рисковала и раскрыла их, решив науськать меня на убийцу.

Оба сидели на тугих подушках в боковой комнатке, между ними светилась шахматная доска с фигурами. Фелис наблюдал за задумавшейся старой женщиной. Ее лицо стало сосредоточенным, отчужденным, глаза будто глядели на что-то в космической дали.

– Я не могу позволить тебе распоряжаться всем этим делом, – наконец выговорила Эми.

– Тогда пусть тогда кто-нибудь займется ими, пока я занимаюсь убийцей.

– Я посмотрю, что можно сделать, – пообещала Эми. – А пока, как мне кажется, нам стоит сыграть хотя бы один раз ради вашего друга снаружи.

Она коснулась доски указательным пальцем, передвинула королевскую пешку белых на две клетки – первый шаг «английского начала».

Фелис сделал вид, что не замечает человека, сопроводившего его до самого дома. В своей комнате Фелис подключился к анализатору крови, соединился с аккаунтом Гетера Лайла и почти не удивился, обнаружив, что кто-то оставил послание у нелепого демона-привратника – простую коммуникационную программу. Фелис проверил ее, вырезал пару строчек кода, раскрывавшего координаты собеседника, и запустил. Программа выдала пустое двухмерное окошко, где тут же появились слова. Они выступали буква за буквой, ползли справа налево и пропадали.

>> зачем спрашиваешь родился ли я в котле на Луне?

>> я думал что нашел своего брата, – напечатал Фелис на клавиатуре анализатора крови, мучительно выискивая символы.

>> я нашел тебя не ты меня я ничей не брат если хочешь узнать кто я найди меня и выясни

Тот, кто был на другом конце линии, не любил тянуть резину. Поплыла вереница букв и цифр – привязка к координатной сетке.

>> знаешь где это >> смогу найти

>> приходи один >> конечно

>> иначе я найду тебя потом и разберусь с тобой

>> я понимаю

>> через два часа, у меня еще есть небольшое дело

>> пожалуйста не делай ничего пока мы не поговорим

Его слова поплыли слева направо и растворились, будто набежавшая на песок волна. Ответа не последовало.

Время было слегка за полночь. Купол Трасти-тауна поляризовался, стал черным, свет уличных фонарей был приглушен, позволял различать лишь смутные контуры объектов. Повсюду воцарились тишина и сон, нарушаемые лишь жужжанием дрона высоко под куполом да шарканьем сандалий Фелиса Готтшалка, идущего через площадь. Он остановился, когда из теней по обе стороны входа в туннель, ведущий к главному шлюзу, выступили мужчины и женщины.

Раздался мягкий шлепок – кто-то ударил по ладони мешочком, набитым песком. Щелкнуло, заискрило – кто-то опробовал дубинку с разрядником.

Нервно хихикнула женщина.

Сзади тоже подошли люди, но Фелис не обращал на них внимания, стоял, сунув руку в карман блузы. Свет у входа в туннель разгорелся ярче, и наружу ступил Эдз Желот – босоногий, голый по пояс, в мешковатых белых штанах.

– Мы знаем, куда ты направлялся, – улыбаясь, выговорил Эдз. – Ты шел в бараки, правда? Мы знаем, что ты собирался делать.

– Убийца, убийца! – пропели фальцетом из теней слева. Вокруг одобрительно загудели. Эдз щелкнул пальцами.

К нему подошел Жанг Хилтон, вручил две пары красных рабочих перчаток и отошел в тень.

– Мы можем прикончить тебя на месте, но это было бы неинтересно, – сообщил Эдз Желот. – Наша справедливость – это не только наказание плохих людей. Это еще и стиль. Возьми-ка свою пару. Мы разберемся один на один, ты и я.

Фелис был совершенно спокоен и наслаждался моментом.

– Ты полагаешь, что охрана позволит нам дуэль?

– Но я же не собираюсь убивать тебя. Я сокрушу тебя в честном поединке, а потом сдам охранникам. А после этого ты уж точно пожалеешь, что не принял от меня почетную смерть, подобающую мужчине.

– Он ее не заслуживает! – буркнул Жанг Хилтон.

– Мой друг злится оттого, что ты сделал ему больно во время двух ваших встреч, – пояснил Эдз. – Но ему теперь не о чем беспокоиться. Я тебя побью – но обещаю, я сделаю это очень тщательным и научным образом.

– Кто-нибудь подсказал вам, что я иду сюда? Анонимное сообщение? – спросил Фелис. Он думал о том, что убийца мог подставить его.

Эдз расхохотался, обвел взглядом приспешников.

– Но мы же наблюдаем за тобой! Мы же и сказали, что будем наблюдать. А ты что, не обратил внимания? Ведь так очевидно, куда ты идешь и зачем.

– А, так все это твоя идея, – заключил Фелис.

– Я ведь только что это и сказал, – заметил Эдз и бросил пару перчаток к ногам Фелиса.

Тот не поднял их. Здоровяк запрокинул голову, растянул губы в безжизненной ухмылке и процедил:

– Убийца, если хочешь, мы будем драться голыми кулаками. Так или иначе, но мы будем драться.

– Нет, не будем, – спокойно заверил Фелис.

Все это время он держал руку в кармане блузы, сжимал клавиатуру и коммуникационный блок, свинченные с анализатора крови, соединенные в грубое подобие телефона, запрограммированного на посылку сигнала при нажатии любой клавиши.

Фелис надавил большим пальцем.

Секунду ничего не происходило. Затем все вокруг попадали, дрожа и дергаясь, словно оглушенные рыбы. Фелис позвонил Бель Глайз, а та использовала черный ход в систему наблюдения, чтобы послать сигналы имплантатам Эдза и его банды, сообщая, что те вышли за периметр лагеря.

Фелис прошагал между лежащими, подобрал дубинку и пару разрядников. Он подождал, пока имплантаты пройдут полуминутный восстановительный цикл и все вокруг расслабятся, вдохнут, всхлипнут от боли, застонут и примутся чертыхаться. Пораженные сейчас ощущали себя так, словно упали с большой высоты, были оглушены, парализованы болью – но все же остались в живых.

Эдз пытался подняться на колени. Фелис взмахнул дубинкой, и та с резким хрустом врезалась в висок главаря банды. Эдз упал ничком. Фелис уперся коленом ему меж лопаток, одной рукой схватил за челюсть, ладонь второй прижал к уху Эдза, резко запрокинул его голову вверх и одновременно крутнул вбок – и сломал шею.

Фелис понимал: Эми, скорее всего, посчитает, что он убил Эдза из мести. Но убил он ради Эми, чтобы помочь ей осуществить мечту об освобождении тюрьмы, об удержании ее до тех пор, пока сюда не явятся революционеры.

Жанг Хилтон и еще несколько приспешников сумели подняться на ноги. Жанг сплюнул кровью, вытер трясущейся рукой подбородок и сказал Фелису, что тот – мертвец.

– Нет, я призрак, – поправил его Фелис, отвернулся и зашагал по туннелю.

Спустя десять минут он вышел наружу и поехал на трайке по горной дороге к полям вакуумных организмов.

Пересланные координаты приходились на центр маленького, сильно разрушенного кратера вблизи края купола, в четырех километрах от Трасти-тауна. Фелис ощущал себя до глупого уверенным, лениво мурлыкал под нос песенку, гоня трайк по окольной дороге. Пусть и ненадолго – но он свободен! Его нет на тюремной карте. Бель Глайз объяснила, что это как слепое пятно в системе наблюдения: дроны и камеры видят Фелиса, но следящий ИИ не регистрирует его присутствие, а демон вырезает его изображение из видеопотока с камер. Потому Фелис невидим и для охраны.

Конечно, долго такое не продлится. Охрана, наверное, уже обнаружила взлом системы и, вопреки заверениям Бель, может в любой момент запустить запасную версию – или послать под купол вооруженные наряды, чтобы отыскать надзирателя, убившего человека, зашедшего в шлюз и вдруг испарившегося. Но даже если охрана не отыщет Фелиса, в Трасти-таун возвращаться нельзя – разве только ради капитуляции перед тюремной администрацией. Единственная надежда – жить, снабжаясь с фермы, стать призраком, невидимкой, каждую ночь пробираться в тюремные бараки за едой, водой и свежими баллонами кислорода, а в остальное время прятаться среди скал и осыпей у подножия стен купола, надеясь на революцию и свободу. Но это – зыбкая надежда, Фелис особо не рассчитывал на такое.

Однако хорошо было снова взяться за настоящую работу, делать дело, которому его учили. Если убийца не солгал насчет рандеву, будет вдосталь времени, чтобы познакомиться с местностью и подготовиться.

Еще только час ночи, но солнце уже поднялось над западным горизонтом и залило ленивым золотистым сиянием обширные бурые, черные, темно-фиолетовые поля, расстилающиеся под куполом. Дорога шла по плоской равнине, покрытой сцементированной вакуумом серо-коричневой пылью и усеянной повсюду кратерами, размером от булавочной головки до миски, и кучками выброшенного материала, приобретшими мягкие очертания за эпохи микрометеоритной бомбардировки. Слева вздымался голый склон кратера, крутые конусы и скругленные холмы осыпей, справа изрезанный склон спускался к огромному полю вакуумных организмов.

Фелис был менее чем в километре от точки рандеву. Дорога резко шла вниз, к проходу, вырезанному в куче обломочного материала. Фелис вдруг заметил краем глаза движение, но отреагировать не успел. Дротик из тазера ударил в трайк, закоротил мотор. Секунду спустя на Фелиса упала ловчая сеть, скользнула по телу, волокна миоэлектрического пластика сработали как мышцы, сдавили, зафиксировали руки, грудную клетку. Трайк остановился. Фелис забарахтался, стараясь высвободиться, но сеть прочно зажала руки, и он не мог даже отстегнуть ремни безопасности. Осталось только сидеть и ждать, пока человек в черном комбинезоне и маске охранника – женщина, стройная в достаточной мере, чтобы быть дальней, но всего метр семьдесят ростом – за три прыжка спустится с крутого склона. Еще за два прыжка женщина достигла Фелиса.

Она выдрала с его пояса разрядник, дубинку, коммуникатор и клавиатуру, нажав кнопку, высвободила Фелиса из ремней, вытянула с сиденья и оттащила от дороги.

Женщина уложила Фелиса на спину рядом с трайком, припаркованным в тени каменной глыбы величиной с дом. За спиной резко зашипело – женщина выпустила большую часть кислорода Фелиса. Затем она отступила, направила на Фелиса пистолет-рейлган и спросила:

– Ты один?

– Абсолютно.

– Не надейся на помощь. Здесь мы в мертвой зоне. Никто нас не видит. Кто ты?

Голос охранника был приглушен маской, искажен низким атмосферным давлением, но Фелис отчетливо различал любопытство, нетерпение, злую радость. Женщина была возбуждена, готова убить. Она считала себя полной хозяйкой ситуации, а значит, могла допустить ошибку – и дать Фелису шанс.

– Я родился здесь, на Луне, и получил не имя, но номер, – сказал Фелис. – Меня обучали тут, а потом внедрили в Париж на Дионе, перед началом Тихой войны. Потом я дезертировал и убил человека – одного из моих братьев – в Ксамбе на Рее. Я убил его, потому что он нашел меня и захотел вернуть. Европейцы арестовали меня и посадили в тюрьму. Потом я прилетел сюда как надзиратель, чтобы присматривать за политическими заключенными. Зачем я рассказываю это тебе? Потому что верю: ты – такая же, как я. И я не хочу, чтобы ты повторила мои ошибки.

– Ты – одно из созданий Пейшоту, выращенное в пробирке, шпион, сделанный похожим на дальних.

– Да, – подтвердил Фелис.

– Ты прожил много лет среди них и теперь скучаешь по собратьям. Ты думаешь, что похож на меня, и хочешь подружиться со мной.

– Ты правильно поняла смысл моего послания.

– Пейшоту – не единственный клан, делавший шпионов, – сказала женщина. – Ты – старый, переживший свою полезность. Я – последняя модель, я быстрее и сильнее, чем ты и твои братья были когда-либо.

– Значит, ты работаешь на другой клан?

– Разве я не сказала это только что? Старик, не думай, что я расскажу тебе еще что-нибудь… Чего ты улыбаешься? Я сказала что-то смешное?

– Я думал, что у революции нет шансов на успех, но я ошибался. Великие семьи разъединены. Они грызутся за военную добычу и не работают ради блага страны. Ты здесь для того, чтобы убить ведущих работников – или чтобы похитить их?

Женщина уставилась на него сквозь круглые линзы маски холодными безжалостными карими глазами.

Фелис потупился, будто подчиняясь новой хозяйке.

– Позволь же мне спросить тебя: зачем быть верной людям, которые рассматривают тебя как расходный материал? У тебя впереди много лет жизни. Не подчиняться приказам – много легче, чем ты думаешь. Ты уже не подчинилась им, когда ответила мне. Тебе остался всего один шаг. Позволь мне помочь тебе. Если мы объединим усилия, мы переживем это. Мы найдем способ убежать.

– Ты и в самом деле считаешь, что болтовня может спасти тебя? – спросила женщина.

– Я говорю тебе о том, что ты могла бы сделать, если бы захотела. Я долгое время жил среди обыкновенных людей. Возможно, я не знаю их так хорошо, как следовало бы, но одно уяснил крепко: они боятся нас – и не потому, что мы другие, а потому, что мы – та их часть, в существовании которой они не хотели бы признаться сами себе. Мы – их темная половина. Я сумел выжить до сих пор лишь потому, что тщательно прятал свою истинную суть. Если позволишь, я могу научить тебя, как добиться этого.

– По мне, так это крайне скучная и унылая жизнь. Но, кстати, мне нужно закончить работу – и это напоминает мне кое о чем.

Она шагнула к своему трайку, вынула что-то размером в баскетбольный мяч, кинула Фелису. Предмет медленно покатился по земле, покрытой слоем пыли. Фелис понял, что это, отчаянным усилием встал на ноги, дергаясь, стараясь высвободиться из сети, чуть не крича от ужаса и отчаяния. К его ногам подкатилась отрубленная голова Эми Ма Кулибэли.

– Я оставила тело в клинике, – сообщила охранница, – и добавила забавное сообщение кровью на стене.

– Тебе не нужно было убивать ее. Я уже знаю, что ты можешь делать.

– Нет, ты не знаешь. И не проживешь столько, чтобы узнать.

Фелису стало тяжело ясно мыслить. Разум захлестывало дикими тяжелыми волнами эмоций: ненавистью, горечью, жалостью, гневом. Он в бешенстве уставился на охранницу, забыл, что изображал робость перед ней, изо всех сил борясь с желанием просто кинуться на нее – и покончить со всем прямо сейчас. Но в то же время холодная спокойная часть рассудка, не затронутая никакими эмоциями, последняя часть того, кем он был когда-то, спокойно изучала местность, проход и стены по обеим его сторонам и оценивала критически важные расстояния.

– Твоя миссия провалилась, – выговорил Фелис со всем возможным спокойствием.

– А по-моему, нет, – заметила женщина.

– Она провалилась, когда ты убила мою подругу. Ты убила не ради успеха своей миссии, а чтобы показать свое превосходство надо мной. Ты хотела показать, что я не смог ее защитить.

– Но ведь ты не смог.

Фелиса захлестнуло лютым гневом, сильней, чем он ощущал когда-либо, – будто он заново родился. Кровь колоколом гудела в висках. От усилия сдержаться Фелис взмок, задрожал.

– Тебе не следовало убивать Эми, равно как и Гетера Лайла, и Джаэля Лай Ли. Гетер Лайл не знал, кто ты, – как и Джаэль.

Даже если бы они и открыли, кто ты, они не смогли бы рассказать тюремной администрации. Ты ошиблась, когда убила Лайла, и сделала еще хуже, убив Джаэля. Это привело меня к тебе и убедило заключенных, что настала пора освободить себя.

– Чепуха!

– Я знаю, что ты знаешь о моем имплантате. Он не в сети. Иначе ты бы попыталась использовать его против меня. А если ты посмотришь, то увидишь, что имплантаты всех заключенных сейчас не в сети.

Охранница не ответила, но Фелис заметил, что наклон ее головы чуть изменился. Она подключилась к системе наблюдения. Женщина была умна и быстра, ей потребовалась всего пара секунд, чтобы оценить ситуацию, – но Фелису хватило.

Он прыгнул в сторону и в то же самое время разрядил сверхпроводящий контур, который вынул из батареи разрядника и приклеил к ладони одной из перчаток. Фелис собирался использовать контур против охранницы, но вместо того закоротил волокна пластика, связывавшего руки. От разряда, казалось, онемела вся кожа. Фелис стряхнул сеть на бегу, прыгая на манер кузнечика к самому верху стены у прохода. Затем Фелис помчался по склону к отвесу скалы и узкому карнизу между складками серого камня.

Фелис был на полпути, когда в левую ногу врезалась пуля и заставила покатиться кувырком по пыльным камням. Он попытался встать, но пуля раздробила бедренную кость, и Фелис шлепнулся ничком. Это спасло ему жизнь. Вторая пуля просвистела рядом с головой и вышибла фонтан осколков из выщербленного камня. Опираясь на костяшки пальцев и здоровую ногу, будто калека, Фелис забрался в горный камин, трещину, скрывшись от охранницы, и полез наверх.

Камин шел под острым углом к скальным складкам. Когда охранница подобралась к основанию камина и попыталась стрелять, то сумела только выщербить скалу под ним. Несмотря на сломанную ногу, Фелис далеко обогнал преследовательницу. Камин заканчивался через пару сотен метров, Фелис вылез, перевалился на край узкой площадки. Перед ним пологий склон уходил к основанию купола и массивной бетонной опоры, поддерживающей один из несущих кронштейнов купола. Кронштейн выгибался огромной параболой, по обе ее стороны располагались огромные прозрачные панели. Сквозь них лилось раскаленным золотом солнечное сияние, безжалостно высвечивало изъязвленные голые склоны. Спрятаться было негде.

Левая нога Фелиса стала скользкой от крови, вспухла и почернела вокруг дыры, оставленной в бедре пулей. Он блокировал боль, привстал, балансируя на правой ноге и костяшках пальцев, держа раненую левую ногу так, что ступня лежала боком на земле. Он слегка покачивался, будто искалеченная обезьяна, терпеливо и тихо ожидал, помня уроки, вколоченные давным-давно электрической дубинкой отца Соломона.

Фелис увидел, как чуть передвинулись тени у выхода из камина. Он кинулся вперед – в тот же момент, что и женщина, прыгнувшая с тазером в одной руке и пистолетом в другой. Она описала грациозную дугу – а Фелис просто врезался в нее, оплел руками бедра, и оба покатились по крутому камину. Фелис чуть не разжал руки, когда ударился спиной о скальный выступ, обоих подбросило, они полетели, Фелис вцепился в пояс женщины и сумел повернуться лицом к ней. Та потеряла пистолет, но попыталась ткнуть Фелиса тазером. Фелис ударил ребром ладони по нервному узлу у локтя, и тазер выпал из онемевших пальцев. Острые камни неслись навстречу. Фелис прижал левую перчатку к диагностическому порту чужой системы жизнеобеспечения и разрядил последнюю батарею.

Сквозь порт потек достаточный ток, чтобы на мгновение оглушить женщину. Затем оба врезались в землю и откатились друг от друга, подняв пыльное облако. Фелис сжался в мяч, крепко обнял руками колени, втянул голову в плечи, прижал подбородок к груди, позволил себе катиться и подпрыгивать. Что-то твердое размером в кулак ударило в ребра, камни поменьше разлетались в облаке пыли, оседающем вокруг. Фелис встал на здоровой ноге и костяшках пальцев. Левая нога казалась далекой страной в пламени войны.

В щиколотке пульсировала боль. Фелис вывихнул ее при беспорядочном кувыркании в обнимку с врагом. Всякий раз при вдохе словно кто-то вонзал нож под саднящие ребра. Под скафандром каждый квадратный сантиметр кожи ощущался сплошным кровоподтеком.

Нелепо раскоряченная женщина лежала у подножия склона. Когда Фелис пытался перенести вес на правую ногу, та подогнулась, всю ее от щиколотки до бедра пронзила боль. Потому Фелис сел и стал отталкиваться от земли, продвигаясь на пятой точке. Одна линза на маске женщины треснула, за ней виднелась раздувшаяся почернелая плоть – от разницы давлений в теле и снаружи произошло подкожное кровоизлияние. Здоровый глаз следил за Фелисом. Женщина попыталась ударить его камнем величиной с кулак, но у нее не осталось сил. Фелис поймал ее запястье, выдернул камень и отбросил его, одной рукой прижал ее ладони к земле, второй рукой отстегнул и сорвал маску. Женщина закашлялась, изогнулась, попыталась задержать дыхание. Губы посинели, лицо почернело, из ноздрей потекли пузырившаяся кровь и слизь. Фелис удерживал ее руки и спокойно глядел в ее обезумевшие от ярости и страха глаза. Потом она мимо воли вдохнула разреженный углекислый газ, задрожала и утихла.

Фелис перекатил ее тело на бок, отключил клапан, чтобы система не подавала кислород в разбитую маску. Женщина выпустила почти весь его запас кислорода, но Фелис посчитал, что сможет выжить на том, что осталось в ее баллоне. Он попытался встать, но щиколотка подалась снова, и он сел. Конечно, можно подползти к трайку, но как на него вскарабкаться? А вдруг убийца отключила машину?

Как бы оно ни было, шанс на то, что Бель Глайз и ее друзья подумают о поисках надзирателя Фелис Готтшалка, очень зыбкий. Однако он не хотел умирать. Кислорода хватит на шесть часов бодрствования и даже гораздо больше, если Фелис усилием воли погрузит себя в глубокий сон, замедляющий метаболизм до черепашьего. А если Фелиса не найдут, то, по крайней мере, его смерть будет милосердней, чем он того заслуживает.

7

Ньют и прочие члены команды реакторщиков собрали из запасных и снятых откуда только можно частей пару дюжин маленьких спутников, оборудованных радиоантеннами и телескопами, и поместили их на орбиту вблизи блуждающей точки Лагранжа Нефеле, так что спутники присматривали за Нептуном и Сатурном. Пузырь-поселение был практически готов, но все спали на кораблях и каждую неделю тренировались в эвакуации. Когда начнется война, колонисты на Нефеле станут легкой целью и для альянса, и для «призраков», так что нужно удирать при малейших признаках угрозы. Но долгое время ничего не случалось. «Призраки» рассылали предупреждения, призывали эвакуировать системы Сатурна и Юпитера или готовиться к худшему – но не спешили претворять угрозы в жизнь или начинать освободительную войну. В то же время и альянс не спешил организовывать экспедицию к «призракам», чтобы отомстить за потерянные корабли.

Лока Ифрахима это не удивило. Военная экспедиция на край Солнечной системы требует долгой подготовки, детального планирования, сбора большого количества разведданных. К тому же отношения между Великой Бразилией и Тихоокеанским сообществом сильно ухудшились, и все ожидали, что вот-вот разразится война. То есть Великая Бразилия не могла выделить корабли для атаки на Нептун, в особенности учитывая группировку вероятного противника на Япете. Тихоокеанское сообщество после Тихой войны сильно укрепило ее.

Но мало кто из Свободных дальних обращал внимание на мнение Лока. В конце концов, он ведь не только бразилец, но еще и был шпионом до Тихой войны. Конечно, с ним обращались вежливо и предупредительно как с гостем, но ясно дали понять: ему не очень-то рады и совсем не доверяют. Несколько человек предложили выгнать его в отдельную палатку на поверхности Нефеле, но большинство посчитало это варварской и отталкивающей идеей. Потому Мэси Миннот поручили заботиться о нем, раз уж она настояла на его спасении.

А она почти жалела бедолагу. Он отчаянно тосковал по дому и был вне себя от горя. Он потерял любимую и даже не мог ее толком оплакать. Тела двух Свободных, убитых во время бегства с Несо, и тяжело раненного морпеха, умершего до того, как его поместили в гибернацию, предали погребению со всей торжественностью. Мертвые тела разложили на питательные компоненты и пустили на питание растительности поселения-пузыря. Но Лок Ифрахим отказался отдавать тело капитана Невес. Оно пребывало в глубокой заморозке, ожидая возвращения на Землю – чего никто не предполагал в ближайшем будущем. А Лок остался на крошечном комке льда и камня на окраине Солнечной системы и отказался работать в общине, даже ухаживать за своим жилищем, потому что считал себя военнопленным и хотел, чтобы остальные уважали его права военнопленного.

– Вы не можете быть военнопленным, потому что мы не воюем, – объяснила ему Мэси.

– Это вы так думаете! – возразил он.

– Если вы хотите стать военнопленным, мы можем отослать вас на Нептун, и пусть о вас заботятся «призраки».

– Вы могли бы отправить меня домой, – сказал Лок.

– Если бы это было возможно, я бы услала вас немедленно, лишь бы избавиться от вас.

Разговоры Лока с Мэси почти всегда происходили именно так. Хотя со временем Лок успокоился. Сразу после спасения он то обиженно молчал, то бывал саркастичен и насмехался над самим собой, то изливал злобу на всех и каждого. Теперь он слонялся тихо, будто привидение, и проводил большую часть времени в одиночестве, изучая виды, пойманные спутниками Ньюта, или грубую пропаганду «призраков».

Мэси, на себе испытавшая то, как подтачивает силы тоска по дому, в конце концов начала искренне жалеть Лока и очень обрадовалась, когда тот вдруг вызвался помочь с гидропонными садами. Может, он примиряется со своим положением, как Мэси когда-то примирилась со своим? Наконец-то он начинает вести себя как мужчина, а не капризный ребенок?

Мэси показала ему, как пересаживать ростки: помидоры, огурцы, бобы, салат, шпинат – сорта, модифицированные для быстрого роста и созревания за пару недель. У Лока не очень получалось, но он упорно старался, работал один, медленно и неуклюже, в то время как дети и остальной персонал фермы превращали работу в игру. После нескольких дней Лок начал потихоньку расслабляться и сказал Мэси, что думает над возможностями Свободных дальних использовать свое положение.

– Я слушал то, как ваш партнер и его друзья обсуждали возможность скрыть поселение, подобное вашему, оболочкой изо льда и отражающих излучение покрытий, – сказал Лок. – Я восхищен изобретательностью вашего партнера, но позволю себе заметить: существование в укрытии, в страхе лишнего движения – жалкое и унылое. Да и в любом случае до сих пор попытки сбежать и скрыться не очень удавались вам. Вас выгнали из системы Урана, а потом – из системы Нептуна. А теперь, терпя невзгоды и лишения, сильно уменьшившись в числе и снаряжении, вы цепляетесь за замороженный кусок мусора, живете ручным трудом и надеетесь, что история не обратит на вас внимания.

– Мы знаем: она обратит, – заметила Мэси. – Потому мы и строим планы на будущее. Некоторые из нас, по крайней мере.

Мэси и Лок отдыхали рядом у основания одного из главных кронштейнов, прямо над большим пузырем центрального ядра. Вдоль кронштейна висела череда гидропонных платформ, ориентированных на фонари, прикрепленные к экваториальному лонжерону поселения. Сверху и снизу под разными углами шли другие кронштейны, там и сям, будто паутины на чердаке, висели сети – места, где Свободные играли, либо собирались для обсуждений, либо попросту наслаждались теплом и светом. Стайка детей с визгом носилась сквозь этот лабиринт, заразительно хохоча и воя от восторга. Дети скакали с лонжерона на лонжерон, будто обезьянье племя, Хан и Хана – с ними.

Лок был в комбинезоне под скафандр, как и все остальные, выплел все бусины из бороды, обрезал ее до недельной щетины и, казалось, постарел лет на десять.

– Я знаю все о ваших планах, – сказал дипломат. – Кое-кто из ваших считает, что сможет отсидеться здесь, накопить силы и перекочевать на другой забытый богом снежный ком. Другие надеются на то, что «призраки» исполнят свое обещание и выгонят альянс из систем Юпитера и Сатурна. А этому просто не бывать никогда.

– А может, альянс пожрет сам себя? – предположила Мэси.

– То есть Великая Бразилия сцепится с Тихоокеанским сообществом, а победитель этой ужасной войны так ослабнет, что «призраки» без труда победят его?

– Или он сам попросит мира.

– Наивная фантазия людей без военного опыта, – сказал Лок. – Мэси, видите ли, войну никогда не начинают без тяжелых раздумий и подготовки. Нация, готовящаяся к войне, строит заводы, чтобы выпускать оружие, танки, самолеты, производит армады космических и обычных кораблей. Нация призывает и тренирует для войны десятки тысяч людей и намного больше вовлекает в обеспечение войны. Ученых и техников тоже мобилизуют для разработки эффективных методов массового уничтожения людей. Для войны собираются все без остатка силы, вся политическая воля. В случае войны между Великой Бразилией и Тихоокеанским сообществом победитель окажется сильнее, а не слабее прежнего. К тому же сколько всего «призраков»? Пять тысяч? Десять? Великую Бразилию населяют два миллиарда людей, вдвое больше – в Тихоокеанском сообществе. Мне кажется, с какой стороны ни посмотришь, баланс сил безнадежный.

Мэси знала, что, если самой не сделать первый шаг, Лок будет вечно ходить вокруг да около.

– Если мы не можем полагаться на «призраков» и прятаться, что же нам делать?

– А зачем, по-вашему, Великая Бразилия послала дипломатическую миссию к Нептуну? – спросил Лок.

– Вы хотите сказать мне, что миссия вовсе не собиралась заключать мирный договор?

– Переговоры были важны в той мере, в какой заключение мирного договора пресекло бы отношения «призраков» с Тихоокеанским сообществом. Но миссия явилась и за сбором данных. Всегда полезно знать как можно больше о врагах – даже столь незначительных, как «призраки».

Мэси ненадолго задумалась.

– …Хм, вы хотите сказать, что следует поведать бразильцам все, что нам известно о «призраках»? А что потом? Они будут настолько благодарными, что оставят нас в покое?

– Нет, Мэси, я не думаю, что нам стоит связываться с бразильцами, – терпеливо, будто маленькому ребенку, объяснил Лок. – Идти с ними на контакт – это идти на контакт с Эуклидесом Пейшоту, а ему нельзя доверять. Но, возможно, к нам по-другому отнесется Тихоокеанское сообщество?

– Надо признать, он чертовски прав, – сказала потом Мэси Ньюту. – У нас даже есть с кем связываться. Для дипломата Томми Табаджи вовсе не плохой парень, прямой и откровенный. Плюс к тому, даже если половина того, что он рассказывал о положении людей на Япете, правда – тихоокеанцы обойдутся с нами честно.

– Я согласен. Но что мы можем предложить этому хорошему парню сверх того, что он и так уже знает? – спросил Ньют. – В конце концов, он и его команда посещали «призраков» и провели больше времени на Тритоне, чем я.

Партнеры сидели в рубке «Слона». Они уже уложили близнецов спать и теперь отпивали по очереди из пакетика с водкой, которую безвестный умелец выгнал из забродившей КАВУ-еды и разбавил гаммой ароматизаторов. Мэси и Ньют передавали друг другу пакет прямо через виртуальный экран, показывавший размытое увеличенное изображение системы Сатурна.

– Думаю, наш дипломат не слишком много знает о нападении на бразильский корабль, – сказала Мэси. – Томми наверняка не знает и о том, что учинили с нами «призраки». А ведь мы жили бок о бок с ними пять лет. Мы понимаем, как думают «призраки» и чего хотят…

– Они не делают секрета из своих желаний, – протянув мешочек, сказал Ньют. – Кстати, остался всего глоточек.

– Можешь прикончить его за меня. Лок говорит, что истинный объем наших знаний не очень важен, пока Тихоокеанское сообщество верит в их полезность.

– А, так вот большая идея нашего мистера Ифрахима, – высосав мешочек досуха, подытожил Ньют. – Мы стучим на «призраков» Сообществу в надежде купить от них защиту.

– Грубо говоря, да.

– Все так это и расценят, – сказал Ньют.

– Включая тебя?

– Чего я не понимаю, так это его причин помогать Тихоокеанскому сообществу, – заметил Ньют, будто не расслышав вопроса. – Ведь он же станет предателем – а Сообщество собирается воевать с Великой Бразилией.

– Лок говорит, что не сможет вернуться в Бразилию. Никто не поверит, что он – не предатель и не двойной агент, раз уж он пережил нападение «призраков». Он говорит, что если вернется, то ему устроят образцово-показательный процесс, а потом повесят перед мемориалом аборигенов на Эйшо Монументал, большом парке в центре Бразилиа. Такое учиняют с неугодными в Великой Бразилии – убивают и оставляют тела воронам и стервятникам, чтобы плоть вернулась Гее наихудшим возможным образом.

– Он хочет спасти шкуру, продавая информацию врагу, – заметил Ньют.

– Я понимаю: это звучит скверно. Но может быть полезным и нам.

– А как он собирается торговать информацией? Мы не можем направить передачу в систему Сатурна – это выдаст наши координаты альянсу.

– Мы можем выдвинуть дальше один из наших спутников, использовать его как ретранслятор, чтобы передача казалась исходящей из другого места. А вообще мы можем отправить спутник прямо к Япету, – предложила Мэси.

– А, так вот в чем дело. Мы возвращаем Лока Ифрахима к тому, что он зовет «цивилизацией».

– Собственно, да – но это может помочь нам. К тому же разве тебе хочется всю жизнь держать его тут?

– Дерзкий ход, – согласился Ньют. – Но мне кажется, ты не сумеешь пробить свой план…

– Само собой, я еще чужая для большинства. Но если уговаривать возьмутся другие…

– Эй, не суй меня в это варево, – предупредил Ньют.

– Погоди. Почему мы вообще здесь? Потому что так сказал ты – и сумел настоять на своем. Ты поддерживал идею распространения и экспансии, и я согласилась с тобой. А теперь я настаиваю на своем, – сказала Мэси.

– Теперь все по-другому. Теперь нельзя просто так сорваться с места и отправиться в погоню за дикой идеей. Нам нужно то, что будет наилучшим для всех. Ты можешь поставить вопрос на обсуждение, но после обсуждения будет голосование. А если большинство решит против – значит, ничего не выйдет.

– Иногда большинство ошибается, – возразила Мэси. – Думаю, ты это понимаешь. Иначе бы нас не занесло сюда.

Теснота «Слона» показалась ей совершенно невыносимой. Мэси ушла в поселение, надела ласты и акваланг и долго плавала в водяном пузыре среди длинных черных и красных водорослей, растущих из расставленных там и сям в пузыре поддонов с почвой.

Мэси не могла бегать в нулевой гравитации, так и не сумела по-настоящему научиться летать, но плавать туда и сюда в гигантском аквариуме успокаивало почти так же, как и бег, и упорядочивало мысли.

В конце концов Мэси вернулась на «Слон» и помирилась с Ньютом. Но продолжала поддерживать идею Лока, а Ньют не хотел менять статус-кво. Между партнерами будто завязался неприятный узел, и не было видно способа развязать его.

– Ты изменился, – заметила Мэси. – Ты стал как другие.

– Ну, возможно, я немного вырос – и стал более здравомыслящим, – сказал Ньют.

– А кто тогда я? Психопатка?

– Я согласен с тем, что сейчас наше будущее довольно зыбкое. Но мы работаем, и, думаю, многое изменится со временем, – заверил Ньют.

– Со временем? Думаешь, у нас есть время?

Конечно же, близнецы замечали ссоры взрослых, теперь они слишком часто бывали спокойными и угрюмыми. Они приставали к Ньюту: спрашивали, любит ли он еще Мэси. Они приставали к Мэси: спрашивали, собираются ли Мэси с Ньютом расходиться. Мэси сказала близнецам, что очень любит Ньюта, потому и спорит с ним. А затем Мэси с Ньютом рассорились, обсуждая, какое впечатление их ссоры производят на детей.

Мэси проводила бóльшую часть времени, устраивая гидропонные сады, Ньют долгими часами пропадал с приятелями из реакторной команды. Они пытались дешифровать сообщения из системы Сатурна, фильтровали ключевые слова и фразы из сильно зашумленного, ослабленного сигнала, применяли стохастические модели для анализа, чтобы выстроить из хаоса связное сообщение. Пока не отыскалось ничего важного – лишь обычная болтовня пассажирских кораблей с центрами контроля полетов. Военные использовали направленные передачи. Их не только очень трудно перехватить на расстоянии – они еще и фундаментально зашифрованы. Мэси давно уже потеряла всякую веру в эффективность сбора информации спутниками, но однажды Ньют прибежал к ней, сияя, и выложил целую кучу невозможно чудесных новостей.

Тогда Мэси с близнецами собирали первый урожай кофейных зерен с нитей модифицированного мха, разросшегося, висящего над гидропонной полкой. Хана с Ханом чувствовали себя при нулевой гравитации как рыбы в воде, бесшумно и без усилий крались на цыпочках, быстро заполняли свои мешочки, притом играя в сложные пятнашки. Мэси никак не могла понять правила этой игры, хотя близнецы объясняли ей несколько раз. Завидев Ньюта, близнецы кинулись навстречу, столкнулись и, конечно же, сбили его с ног, и ему пришлось упасть набок, на ближайший лонжерон, а близнецы вцепились ему в шею. Ньют не без усилия оторвал их, кинулся к Мэси и закричал, что перехватили передачу из поселения Тихоокеанского сообщества на Япете.

– Это про Великую Бразилию! Там революция!

– Революция? То есть война, где стреляют?

– Еще нет. Клан, который управляет твоими родными землями, Фонтейны, – ее часть. А вместе с ними большинство твоих старых сослуживцев из корпуса АР. Авернус прилетела на Землю – и Авернус прямо в центре событий!

8

Позже все согласились, что революция началась с проповеди архиепископа Бразилиа в кафедральном соборе Носса Сеньора Апаресида. Архиепископ призвал остановить подготовку к войне с Тихоокеанским сообществом, а затем повел две тысячи горожан по Эйшу Монументал к Эспланада дос Министериус, где люди встали, молчаливо протестуя. Офицеры ЦТРС, поддержанные армией, приказали толпе разойтись. Люди не поддались. Тогда солдаты атаковали их с дубинками-разрядниками, пулевым оружием, ручными гамма-лазерами и парализующим газом. Было убито тридцать с лишним человек, ранено намного больше. Вечером следующего дня на молчаливый протест собралось десять тысяч человек. Впереди шли раненные предыдущей ночи, протестующие сенаторы и члены кланов Фонсека, Пейшоту и Фонтейн. Люди несли свечи и портреты убитых. Затем вперед вышли женщины, возложили венки на камни, еще запятнанные кровью невинных демонстрантов, цепляли цветы на щиты солдат, выстроившихся на восточной стороне. Демонстрация прошла мирно, и на третью ночь мирные протестующие собрались у правительственных зданий по всем крупным городам Великой Бразилии. Люди несли цветы и свечи, лазерные проекторы высвечивали образы Геи во всех ее воплощениях в ночном сумраке над головами собравшихся. Люди пели вековой давности гимн матери-Земле, положенный на музыку «Оды к радости» Бетховена:

Все земляне встанут дружно,

Чтобы Землю-мать спасти…

Спустя два дня части АР покинули бараки, взяли под контроль правительственные здания, коммуникационные и транспортные центры и начали раздавать еду со складов. Вооруженные лишь винтовками, лопатами и отчаянной храбростью, как позднее написал о них историк, втрое превосходя численностью полицию и армию, за сутки солдаты АР завладели половиной бразильских городов.

После этого пути назад не было. Работу Сената временно прекратили, в Бразилиа и четырнадцати крупнейших городах объявили военное положение. Президент удрал на земли своего клана и организовал так называемое экстренное правительство в Джорджтауне. По всей стране толпы грабили и бушевали, штурмовали тюрьмы и тюремные лагеря ЦТРС, освободили всех заключенных, подожгли здания или целенаправленно уничтожили их. На ветвях народных деревьев вдоль авенид и площадей появились жуткие плоды: офицеры ЦТРС, правительственные чиновники, мужчины и женщины, обвиненные в том, что они – агенты правительства. Тысяча комитетов, комиссий и советов пытались одновременно договориться друг с другом. Старших членов клана Пейшоту арестовали в аэропорту Бразилиа – те пытались сесть на борт шаттла. Остальные члены клана заключили союзы с кланами Фонсека и Фонтейн и вместе выпустили заявление о том, что они организуют народный парламент и проведут открытые честные выборы, основанные на демократических принципах, развитых в Радужном Мосту на Каллисто.

В Великую Бразилию пришла революция.

Когда разгорелась буча, Кэш оправлялся от вирусной и наномеханической терапии, которой Авернус подвергла его искусственную невральную сеть. Интерфейс между нею и двигательными нейронами, по сути, зарубцевался – так мозг постарался исправить повреждения, полученные во время Тихой войны. Кэша погрузили в глубокий сон, микророботы вычищали и переделывали интерфейс, а специально спроектированные вирусы вводили в клетки искусственные гены, меняющие потенциалы покоя и возбуждения. Когда нагрянула революция, Кэш только выбрался из постели. Он проходил всевозможные тесты, когда настал вечер расстрела людей, мирно шедших от собора по Эйшу Монументал.

Спустя восемь дней Кэш прибыл на базу АР на окраине Индианаполиса и доложил о готовности к службе. Полковник Стэмфорд советовал подождать, поскольку Кэш понадобился бы сразу после освобождения космопорта в Бразилиа, но Кэш заявил, что не собирается пилотировать космический корабль, пока не опробовал себя на обычном самолете. Пилотов катастрофически не хватало, так что в процессе опробования Кэш мог бы помочь общему делу. Кэш прошел все неврологические тесты, тремор исчез, впервые за много лет Кэш был абсолютно трезвым и не хотел приложиться к бутылке, а рвался поскорее за штурвал.

Революция почти не потревожила земли клана Фонтейн, потому что Луис Фонтейн убедил старших военных офицеров оставить войска на базах и пригласил представителей каждого города наблюдать за процессом передачи власти. Но на соседних землях, на квадратном куске на юг от Северной Виргинии до самой Флориды и на запад от реки Миссисипи, все члены клана Пессанья, большинство старших чиновников и политиков сбежали, оставив армию драться с народом. Серьезные беспорядки произошли в Атланте, Бирмингеме, Хантсвилле, Джексоне, Нэшвилле, Мемфисе, Монтгомери, Рэлее и еще в дюжине городов поменьше. Лояльные клану Пессанья солдаты, перед тем как сбежать, подожгли склады, магазины были разграблены, и фермеры, вооруженные старыми ружьями и инвентарем, с трудом удерживали людей от грабежа.

В тот же день Кэша отправили с медикаментами на грузовом самолете АР в Атланту, столицу территории Пессанья. Толпа штурмовала штаб-квартиру городской полиции, одолела солдат, оставленных охранять ее, забила их до смерти и вывесила тела из окон, освободила узников и разбила серверы, содержащие данные о каждом мужчине, женщине и ребенке на территории клана Пессанья. Запылали многие дома в центре города и в Каскад Хейтс, прежнем пристанище богатых и политической элиты. Дым повис над городом, будто смог в давние индустриальные времена.

Кэш посадил свою неуклюжую птицу на площадку в военной части аэропорта Декалб-Пичтри. Его удерживали части команды АР‑45 и Девяносто второй танковой бригады. На другой стороне главной полосы из военных грузовиков вылезали гражданские и волокли чемоданы к ангарам, где держали в целях безопасности правительственных чиновников и их семьи. Кэш едва успел выпить кофе, как его птицу снова загрузили и отправили в Чаттанугу, где был устроен распределительный склад. Когда Кэш уже покидал город, что-то взорвалось на юге и выбросило в голубое летнее небо огромный столб черного дыма. У его основания вспыхивало пламя меньших разрывов. Как сообщили из диспетчерской аэропорта, это взлетели на воздух склады боеприпасов у армейской базы Хартсфилд.

– Похоже, у вас новая гражданская, – заметил Кэш.

– Надеюсь, нет, – сказал диспетчер. – Во время двух последних Атланту сжигали до основания.

В восстановленном лесу к северу от города все выглядело мирным и спокойным, разве что по шоссе шли на юг вереницы военных машин. Над военной базой в Форт Оглторп вились вертолеты, будто пчелы над ульем. Кэшу пришлось сделать два круга, прежде чем он смог приземлиться. Пока самолет заправляли и загружали, Кэш наспех поел – и снова отправился в путь. Первую ночь Кэш спал в Атланте, вторую – в Мемфисе, где 12‑й корпус АР строил понтонную переправу – отступающие войска взорвали все мосты через Миссисипи. Руины крупнейших правительственных зданий еще дымились, но бунты в основном стихли. Гнев и безрассудная ярость улеглись, их место заняли страх будущего и заботы повседневного выживания: поиски еды, восстановление связи, подача электричества и воды.

Луис Фонтейн выступил по всем уцелевшим сетям. Он объявил, что правительство потеряло контроль над четырнадцатью территориями Великой Бразилии, призвал солдат и полицию в областях, взятых под контроль народом, оставаться в казармах и участках, а граждан – сдерживаться, не поддаваться желанию нападать на то, что символизирует государственную власть, не стараться уничтожить правительственных чиновников. Клан Фонтейн и другие семьи, управлявшие захваченными территориями, сдержат обещание как можно скорее организовать выборы. А пока все должны объединиться ради восстановления порядка и обеспечения равного снабжения всех едой. Каждый квартал жилых домов должен выбрать или назначить представителя, а каждый представитель должен координировать усилия добровольцев по восстановлению порядка. Представитель также должен поддерживать связь с властями, назначенными, чтобы обеспечить функционирование города, заботиться о запасах еды и медикаментов.

– Революция завершилась! – объявил Луис Фонтейн. – Страна в руках народа. И ее нельзя упускать из рук!

На следующий день Кэш вернулся в Атланту, привез команду переговорщиков. Склады боеприпасов к югу от города еще дымились, но в городе большинство пожаров уже погасили. В аэропорту переговорщиков посадили на бронетранспортеры и повезли к Капитолию, где еще держались градоначальник и прочие чиновники прежней администрации. Кэшу сказали отправляться в Индианаполис. Когда Кэш опустил свой летающий подъемный кран в центре посадочной площадки в зоне загрузки, там уже ожидали полковник Стэмфорд, старая геномаг Авернус и симпатичный молодой человек в синих джинсах и жилете из кроличьих шкурок. У Альдера Хон-Оуэна левая рука все еще висела на перевязи, длинные светлые волосы были собраны в пучок на затылке. Альдер и Кэш бросились друг другу в объятия, захлопали по спинам. Вокруг сновали и урчали грузовики, подвозящие припасы, ревели, опускаясь и поднимаясь, вертолеты, конвертопланы и флиттеры, их винты гнали горячий ветер.

– Я слышал, тебя отремонтировали, – сказал Альдер.

– Авернус сделала хорошую работу, как по мне, но, похоже, сподвигнул ее на это ты – и за то огромное спасибо.

– Ты готов подбросить меня? – спросил Альдер.

– Да куда хочешь, только скажи!

– А как насчет Луны? – спросил Альдер.

– На обратной стороне Луны есть тюрьма, – сообщила Авернус.

Как обычно, она была одета в серенькую, ничем не примечательную блузку и такие же брюки – очень старая, усталая женщина с коричневым лицом, изборожденным морщинами, как иссохшая земля трещинами, со спутанной копной седых волос, спокойная, скромная. Только пронзительный пытливый взгляд выдавал ее необычность.

– Там держат многих людей из городов систем Юпитера и Сатурна, – сказала Авернус. – Ученых, художников, вождей движения за мир и сотрудничество.

– Там и многие из моих людей, – добавил Альдер. – Их перевезли туда с Тьера дель Фуэго – то ли как важный ресурс, то ли как заложников.

– Мне сказали, что я еще способна оказывать влияние на них, – сообщила Авернус. – Я в этом сомневаюсь – но сделаю что смогу.

– У них огромный опыт практической демократии, – сказал Альдер. – Нам понадобится их помощь и совет. Сейчас заключенные – хозяева тюрьмы, но охрана и администрация пока остаются на месте. Ситуация очень шаткая. Весьма возможно, что европейцы захотят воспользоваться суматохой и овладеть тюрьмой. Потому мы должны прибыть туда как можно скорее.

Полковник Стэмфорд рассказал Кэшу, что аэропорт Бразилиа уже в руках революции, но крайне мало сочувствующих революции пилотов.

– Многие с начатом событий бежали на орбиту, – сообщил полковник. – Те, кто отказался подчиниться, попали в руки ЦТРС. У нас есть шесть пригодных кораблей, но нет пилотов с боевым опытом.

– Как ты? – спросил Альдер.

– Я уже на борту, – ответил Кэш.

Он изучил вводные по миссии, пока летел с Альдером и Авернус в Бразилиа на небольшом самолете с прямоточным реактивным двигателем. Этим самолетом раньше владел губернатор территории клана Пессанья. Суборбитальная петля подняла самолет высоко над Карибским бассейном и огромной зеленой глухоманью Центральной Бразилии, потом самолет пошел вниз, и вот – покатился по главной дорожке военной авиабазы, примостившейся рядом с шахтами и стартовыми конструкциями космопорта и рядами его снежно-белых ангаров.

Кэшу дали гражданский шаттл полувековой давности. Его корпус избороздили следы тысяч взлетов и посадок, управление было архаичным, но корабль выглядел крепким и надежным, хорошо ухоженным. К тому же его оснастили новым быстрым термоядерным реактором. Кэш вооружил старую посудину как смог, встретился и переговорил с командами других кораблей, а потом, впервые за семь лет, пошел на взлет. Кэш свирепо ухмыльнулся, когда ускорение прижало его к креслу и древняя птица кинулась в небо.

Шесть кораблей вышли на одну и тут же орбиту, выстроились, получили подтверждение того, что никто не собирается атаковать их, включили реакторы и пошли к тощему полумесяцу Луны. Спустя семь часов они миновали ее видимую сторону. Кэш не доверял обещаниям свободного полета, проигнорировал сообщения диспетчеров из Афин, требования обозначить себя с баз Евросоюза и Тихоокеанского сообщества и открыл люк в грузовой трюм. В трюме торчала батарея линейных ускорителей, заряженных «умной галькой». Кроме того, Кэш поставил на «мертвецкий переключатель», срабатывающий даже при потере пилотом сознания, однозарядный рентгеновский лазер. Если что-то подозрительное показалось бы на радаре, пришлось бы оценивать обстановку и за доли секунды решать, позволить ли ИИ оружия взять дело на себя.

Кэш снова вернулся за штурвал корабля, способного нападать и защищаться, но с болезненной ясностью понимал: теперь возможности его – всего лишь человеческие, с обычными скоростями реакции. Кэш не был интегрирован в корабельные сенсоры и систему управления, не мог заглянуть в каждый их уголок – он оставался запертым в костяной коробке собственного черепа, глядел на светящиеся перед глазами виртуальные дисплеи, неуклюже дергал джойстик управления, то и дело допускал раздражающие неточности, медлил, «тормозил». Ощущение было такое, словно пытаешься выполнить сложнейшую операцию, управляя хирургом-марионеткой с ложкой и вилкой в руках. Истребитель с чертовым новичком-пилотом мог выскочить из ниоткуда и разнести шаттл в клочья прежде, чем Кэш успел бы отреагировать.

Но конвой мирно скользил сквозь лунную ночь на восток, и никто не встал на пути пришельцев. Кэша кольнула ностальгия – он летел над местностью, так хорошо знакомой по многим упражнениям во время испытаний J-1 и J-2. Все было озарено светом Земли, погружено в зыбкий сумрак. Вот черная, как сажа, равнина Океана Бурь. Вот огромная лучевая система, расходящаяся от кратера Коперника – словно снежок расплющился о черное ветровое стекло. Вот мятые складки гор по краям темных лавовых равнин Моря Спокойствия и Моря Изобилия…

Когда пролетали над Морем Спокойствия, Авернус сказала:

– Здесь все и начиналось.

Это были единственные слова, произнесенные ей за весь полет.

Высоко над Морем Смита, у восточного края видимой стороны Луны, Кэш включил двигатели шаттла, чтобы вывести его на орбиту вокруг спутника Земли. Другие корабли шли след в след на скорости в восемьсот метров в секунду, на высоте двухсот километров среди облака обманных целей, передающих поддельные позывные и электронную болтовню, чтобы запутать возможных нападающих. За спиной скрылась Земля, над кривым горизонтом взошло Солнце, резко высветило поле древней космической битвы на обратной стороне Луны. Тут не было темных морей, высокогорных равнин – но лишь следы чудовищной бомбардировки, разбившей поверхность вдребезги, изрывшей ее кратерами всевозможных размеров. Там были цепи и линии кратеров, перекрывающиеся кратеры, меньшие кратеры посреди больших кратеров либо разрушающие их края – следы безжалостной, всеобъемлющей жестокости, превышающей масштабами все человеческое, воплощающей первозданное уродство.

Альдер переговорил с кем-то из тюрьмы, затем сообщил Кэшу, что приближаться безопасно. На всякий случай Кэш пустил вперед несколько ложных целей. Они заблестели, словно падающие звезды в черном небе. После того как они спокойно пролетели над тюрьмой, шаттл Кэша и прочие корабли ненадолго включили моторы и перешли на траекторию спуска.

У приплющенной, потрепанной гряды, окружающей кратера Королёва, Кэш перешел на ручное управление, готовый вышибить системы защиты, если они хотя бы подмигнут ему. Шаттл опускался по длинной дуге, шел над террасированным внутренним склоном кратера, усеянным приплюснутыми кучами каменных обломков, заскользил над равниной, столь же выщербленной и усеянной ямами, как и местность за кратером. Кэш использовал маневровые движки, чтобы проходить над кучами. Он выбивался из сил, стараясь сосредоточиться, компенсировать раздражающую задержку между мыслями и реакциями тела на них. Система навигации синхронизировалась с диспетчерской службой тюрьмы, на навигационной системе зажглись указательные стрелки, протянулись линии – и тогда Кэш увидел ледяной блеск на горизонте. Тюремный купол накрыл маленький, идеально круглый кратер, похожий на фасетчатый глаз насекомого.

Альдер снова разговаривал с кем-то на поверхности. Кэш и другие пилоты ожидали разрешения на посадку, балансировали на маневровых движках, позволяя шаттлам немного смещаться вбок. Наконец Альдер сообщил: можно. Кэш оповестил других пилотов, что сядет первым, добавил скорости, перескочил купол, развернул свою птицу и посадил на площадку, взметнув облако пыли выхлопом маневровых движков.

Сорок минут спустя одетые в бумажные комбинезоны поверх подскафандровых Кэш Бейкер, Альдер Хон-Оуэн и Авернус сидели за столом в комнате совещаний в административном корпусе и глядели на Эллу Линдеберг, управляющую тюрьмой от имени Евросоюза, и на временного главу службы безопасности, полковника Карлоса Хондо-Ибарген. Элла Линдеберг была худой, бледной, суровой женщиной.

Говорила главным образом именно она и объясняла, что в тюрьме проводился эксперимент по самоуправлению. Надзиратели, контролируемые охраной, следили за порядком. Заключенные сами выращивали себе еду и управлялись со всем жизнеобеспечением тюрьмы. Вскоре после начала революции в Великой Бразилии губернаторы из кланов Набуко и Пейшоту и прочие старшие бразильские чиновники удрали в Афины. Заключенные арестовали надзирателей, завладели шлюзами, отключили систему наблюдения и контроля имплантатов, закрыли администрации доступ к управлению термоядерным реактором и системами жизнеобеспечения и самой тюрьмы и административного блока. Под угрозой лишения кислорода и энергии, учитывая наличие двадцати с лишним охранников в заложниках на территории тюрьмы, администрация согласилась договориться с заключенными. Теперь им позволяется заправлять всеми делами внутри купола, администрация обещала не штурмовать его. Договор соблюдался уже две недели. Заключенные не могли убежать из-за отсутствия скафандров, Эллу Линдеберг начальство проинструктировало сохранять порядок и спокойствие до тех пор, пока не выработается мирное решение.

– Мое правительство всегда было младшим партнером в этом предприятии, – сказала Элла Линдеберг. – Оно с радостью уступит власть вам, если вы гарантируете свободный вылет всему персоналу.

– У меня нет полномочий на то, чтобы принять от вас власть, но я с радостью позволю вам улететь, – сказал Альдер Хон-Оуэн.

– Я думала, вы представляете правительство Бразилии, – заметила Элла Линдеберг.

– Пока нет никакого правительства, – рассмеявшись, сообщил Альдер. – Но, думаю, я могу связать вас с кем-нибудь старше полковника по званию. Это вам подойдет?

– Тут есть проблема, – изрек Карлос Хондо-Ибарген, коренастый крепкий мужчина с темно-коричневой кожей и черной шевелюрой, выстриженной в любимый морпехами прямоугольник короткой щетины на темени.

Полковник сидел, уложив на стол перед собой большие руки, плотно сцепив пальцы. Полковник нервничал.

– Дело касается здешнего контингента ЦТРС и раскрытых заключенными модификаций тюремного воздуходела. Если бы модификации активировали, давление углекислого газа в спальных комнатах увеличилось бы до летального уровня. У ЦТРС были тайные инструкции активировать эту схему, если бы администрация потеряла контроль над тюрьмой. Заключенные нашли способ обезвредить угрозу и проинформировали нас о своем успехе после окончания переговоров.

– Я хочу, чтобы вы знали: я не имела понятия об этих приказах, – заверила Эмма Линдеберг. – Не знал и полковник, и его непосредственные подчиненные.

– Я взял всех людей из ЦТРС и посадил под домашний арест, – сказал полковник. – Проблема в том, что вы собираетесь делать с ними.

– Они пытались использовать модификации против заключенных? – спросил Альдер Хон-Оуэн.

– Логи показывают, что нет, – ответил полковник. – Хотя, конечно, логи можно подделать.

– Но у вас нет доказательств их подделки?

– Нет, сэр. У нас нет необходимого криминалистического оборудования.

– И никто из людей ЦТРС не сознался? – спросил Альдер.

– Каждый уверяет, что ничего не знал.

– Приказы были еще запечатанными?

– Кажется, да, – ответил Карлос Хондо-Ибарген.

– Значит, люди ЦТРС свободны, – заключил Альдер. – Не нам гадать, что могли, а чего не могли люди, получив приказ от старого режима. До того времени, когда мы покончим со старыми проблемами, нам придется простить очень многое – а иначе большая часть страны превратится в тюрьму.

– Само собой, многое сейчас изменилось, – согласился полковник. – Я счастлив принять перемены.

– Да, многое изменилось – и еще продолжит меняться некоторое время, – заключил Альдер.

Альдер, Авернус, Кэш Бейкер и команды других шаттлов зашли в главный тюремный шлюз без сопровождения, одетые в скафандры, со шлемами-пузырями в руках. В грузовом ангаре за шлюзом перед хлипко выглядящими складскими ангарами гостей встречала небольшая толпа. Кэш воевал против дальних в Тихой войне, но впервые видел их лицом к лицу: высоких, неимоверно тощих мужчин и женщин в серых комбинезонах, с нарисованными под трафарет номерами на груди и спине. Встречающие были вежливы, спокойны, полны достоинства, они подошли к спасителям, пожали руки. Затем Авернус и Альдер ушли вместе с дюжиной дальних обсудить условия сдачи.

Команды шаттлов принялись перевозить в лагерь на салазках скафандры и прочее снаряжение. Кэш помогал разгружать их. Внезапно вернулась Авернус и сказала, что срочно нужна его помощь.

– Человек серьезно болен. Его нужно эвакуировать как можно скорее.

– Кто-то знакомый? – спросил Кэш.

– Я и моя дочь знали его. Пожалуйста. Чтобы дать ему хоть один шанс на спасение, его надо эвакуировать прямо сейчас.

Среди скафандров и снаряжения были несколько объемистых раковин для перевозки раненых, по сути, гробов с системами жизнеобеспечения. Авернус повела Кэша в клинику, он потащил с собой гроб на колесиках. Геномаг спросила, знает ли Кэш что-нибудь о шпионах, выглядящих как дальние и внедренных бразильцами в города дальних до Тихой войны.

– Я помню не все о тогдашних событиях, – признался Кэш. – У меня дыры в памяти. Наверное, они останутся навсегда.

– Эти люди были созданиями матери Альдера, обученными для того, чтобы проникать в города дальних и организовывать саботаж.

– Если этот парень – один из них, что он делает здесь?

– Он сказал мне, что работал на бразильцев, но дезертировал, – ответила Авернус. – Он рассказал и о том, что разместил «жучки» в доме, где я жила вместе с дочерью, а потом хотел похитить нас. Это было в Париже на Дионе прямо перед войной. Мэр Парижа арестовал нас и еще многих, участвовавших в движении за мир и сотрудничество. Нас держали в тюрьме за городом. Когда началась война и на Париж напали, шпион вломился в тюрьму и нейтрализовал охрану. Но моя дочь победила его, мы освободили остальных заключенных и бежали. Шпион сказал мне, что помнит мою дочь. Она оказалась слишком сильной и быстрой для него, ударила его парализующим дротиком. Несомненно, так оно и произошло. Это видели немногие, и большинство из них мертвы… да, он когда-то хотел причинить зло мне и моей дочери. А я теперь отчаянно хочу спасти его жизнь. Странно, правда? И как же такое назвать?

– Наверное, милосердием, – предположил Кэш.

– Да, милосердием. Почему бы и нет?

Парень оказался в скверном состоянии: почти без сознания, лихорадка, высокая температура, страшные фиолетовые синяки на бледной коже тела, левая нога от щиколотки до бедра – в надувной шине. Женщина по имени Бель Глайз, которая заботилась о нем, помогла Кэшу уложить шпиона в гроб. Когда гроб везли к шлюзу, она озабоченно семенила рядом с Кэшем и Авернус и рассказывала длинную запутанную историю про убийство двух математиков, взломавших систему слежения для подготовки восстания, смерть надзирателя «зверя Желота», убийство медтехника Трасти-тауна, единственной подруги шпиона. Похоже, шпион был тяжело ранен, когда сражался с убийцей, которая оказалась охранником и тоже шпионом.

Кэш не знал, чему верить. Когда он ожидал перевозки на шаттл, то сказал Альдеру Хон-Оуэну, что раненый, Фелис Готтшалк, с такой же вероятностью может быть и убийцей.

– Он убил тех двух математиков, потому что хотел воспользоваться их планом бегства, – заметил Кэш. – А затем он убил надзирателя и охранника, потому что они помешали плану.

– Моя мать до войны занималась по меньшей мере двумя секретными проектами, – задумчиво сказал Альдер. – Оба – на Луне, оба имели отношение к эктогенной программе разведения модифицированных людей. Мать выращивала младенцев в искусственных матках, модифицировала зародыши.

Она не рассказывала в подробностях, но я знаю, что именно ее работа привела, в конечном счете, к созданию быстрого термоядерного реактора.

– А ведь я привез ее однажды сюда, – признался Кэш, испуганный внезапно обнаружившимся воспоминанием. – Но давным-давно. Я тогда забрал ее с какого-то места в Антарктиде.

– Где-то за год перед войной? – странно поглядев на Кэша, спросил Альдер.

– Где-то так. Да, прямо перед тем, как я отправился в систему Сатурна. Удивительно, как я могу вспомнить одно и не могу вспомнить другого.

– Тогда один ее проект на Луне пошел наперекосяк. Мать вернулась в дурном настроении, сильно напуганная, но чем – она не рассказала.

– То есть этот парень может быть настоящим монстром? – спросил Кэш.

– Он может оказаться моим братом. Моя мать – гений, но она чудовищно эгоистична и тщеславна. Она вполне могла использовать свои яйцеклетки или соматические клетки, чтобы получить эктогены… в любом случае, лучше не отдавать парня в руки европейцам. Надо забрать его у Авернус. Она сейчас слишком озабочена, и от нее никакой пользы.

– Думаю, это все напоминает ей о том, что случилось с ее дочерью, – предположил Кэш.

– Наверное. Я останусь и присмотрю за эвакуацией охраны и администрации. Переговоры предстоят нелегкие и деликатные, но, к счастью, мать одарила меня способностью нравиться людям и влиять на них. Воистину судьба ведет странными тропами.

– Мир тесен, – заметил Кэш. – Но мне не хотелось бы оказаться тем, кому приходится мерить его ногами.

Он полетел на северо-восток, пересек северный край кратера Герцшпрунга, перешел на видимую сторону, посмотрел на встающее полукружие Земли. У западного края Океана Бурь Кэш включил реактор, чтобы коротким яростным толчком выпихнуть корабль с лунной орбиты, затем понизил тягу до стабильных двух десятых g.

Спустя несколько минут из пассажирского салона донеслись странные звуки. Кэш переключился на внутренние камеры и увидел Фелиса Готтшалка, который подтягивался по лестнице, шедшей по потолку каюты, из-за направления тяги ставшего стеной. Фелис двигался быстро, волочил искалеченную ногу, за ним над головами первой партии эвакуируемых дальних лезла Авернус. Дальние сидели в двух первых рядах противоперегрузочных кресел.

Шаттл шел на автопилоте. Кэш отстегнул ремни своего кресла, вцепился в поручень, развернулся, уперся в переборку у люка. Фелис Готтшалк посмотрел прямо на Кэша. Лицо шпиона было бледней бумаги, усеяно каплями пота, он с трудом держался за лестницу, потому что большой палец и еще два пальца на левой руке были вывихнуты. Наверное, Фелис искалечился, выдираясь из ремней.

– Я не причиню вреда, – пообещал он. – Я хочу посмотреть на Землю.

Из-за его спины Авернус сказала, что все в порядке.

Фелис взглянул в маленькое окно с левой стороны пилотской рубки и произнес:

– Я не знал, что она такая красивая. Мне так хотелось хоть раз посмотреть на нее перед смертью.

– Мне тоже, – странно и глухо выговорила Авернус.

Она убедила Кэша позволить Фелису занять кресло второго пилота. Шпион сел неловко – мешала сломанная нога, – но, казалось, он не обращал внимания на неудобство и боль, глядя с немым благоговением на Землю. Он улыбался. Отраженный Землей свет искрился в его глазах.

Авернус сказала, что у него все будет в порядке.

– Мне все равно, кто ты и что делал на Дионе. Прошлое осталось в прошлом. Главное для меня то, что ты спас заключенных от тех, кто хотел навредить им. Ты поступил правильно, и я хочу поступить правильно с тобой.

Кэш увидел, как голова Фелиса опускается на грудь.

– Сейчас вы уже никак не поступите с ним и ничем не поможете, – сказал Кэш.

Он осторожно закрыл мертвому глаза.

9

Для большинства Свободных дальних революция не изменила ничего. Альянс по-прежнему управлял системами Сатурна и Юпитера, генерал Набуко в системе Юпитера и Эуклидес Пейшоту в системе Сатурна отказались признавать власть революционного правительства. Потом Свободные получили сообщение от Томми Табаджи. Он пригласил выслать представителей на Япет, гарантировал возможность свободно прилететь и вернуться и право голоса в организованной Тихоокеанским сообществом дискуссии о будущем внешнего края Солнечной системы.

На собрании, организованном для обсуждения новостей, Лок Ифрахим с большим красноречием и страстью убеждал в необходимости посылки представителей. Он говорил, что перед дальними – поворотный пункт истории. Структура управления Великой Бразилии разбита и создана заново. Ее люди с радостью взялись сами нести бремя власти. Ведь свобода и власть – воистину тяжкое бремя. Они не даются просто так, за них нужно драться, а потом защищать с неусыпной бдительностью. Нужно принять приглашение на переговоры, участвовать в великом историческом свершении, помочь людям Земли и дальним преодолеть рознь и вместе выковать будущее. Отказаться – значит обречь себя и детей на прозябание вдали от человеческой истории и цивилизации.

Речь была встречена глухим недоброжелательным молчанием. Немного помедлив, слово взял Идрис Барр и сказал, что речь замечательная, ковать будущее вместе, без сомнений, здорово, но будущее ничего не значит для тех, кто до него не дожил. Перед тем как бросаться с головой в неизвестность, следует выждать и выяснить, насколько прочно взяла власть революция и что она значит для систем Сатурна и Юпитера и для Великой Бразилии. Мари Жанрено с энтузиазмом согласилась. Она сказала, что Свободные пришли сюда ради открытия новых миров и выковывания новой жизни. Нельзя возвращаться к старому и уж точно нельзя поддаваться влиянию чужаков. Больше дюжины других высказались в том же духе, и простым открытым голосованием было решено выждать и посмотреть, как обернутся дела на Земле и как повлияют на оккупацию систем Юпитера и Сатурна, – а уж потом высылать делегации для участия в переговорах.

Двумя днями позже спутники Ньюта засекли активность вблизи Нептуна: «призраки» отправили четыре корабля к системе Сатурна. Посланное с Тритона сообщение, нацеленное на Юпитер и Сатурн и перенаправленное Свободным дальним через ретрансляторы Тихоокеанского сообщества на Япете, ясно давало понять: «призраки» не расположены к переговорам. Сообщение было полно рассуждениями об истории и предназначении, перемежалось яростными диатрибами против грехов альянса, развращенности и слабости Земли и ее людей pi, по существу, содержало единственное недвусмысленное пожелание: уходите, а то будет хуже. Либо «призраки» верили, что альянс в растерянности и слабости и может быть побежден быстрой дерзкой атакой, либо выслали фанатиков в самоубийственную миссию, первую в долгой войне на истощение.

Свободные дальние снова устроили дебаты и снова решили никого не посылать на Япет. Слишком велик риск. После дебатов Мэси ушла плавать в жидкое ядро и оставалась в его прозрачных глубинах очень долгое время. Там она слышала лишь собственное дыхание и журчание текущей воды. Вокруг колыхались черные и красные ленты водорослей, словно длинные волосы с утонувших париков.

Лок Ифрахим говорил о поворотном пункте в истории. Мэси чувствовала, как история плавно разворачивается в ней, медленная и неотвратимая, как прилив.

Ночью Мэси рассказала Ньюту о своем плане. Партнер спокойно выслушал ее и спросил, отчего она считает необходимым такой поступок. Они с Ньютом лежали рядом на соединенных противоперегрузочных креслах в рубке «Слона» и тихо разговаривали. Их лица разделяло всего несколько сантиметров. Близнецы спали в главной части жилого отсека.

– Потому что так поступить – правильно, – ответила Мэси. – Лок Ифрахим прав, все остальные – ошибаются. Да, я чужая и не понимаю всего в обществе дальних, но ведь у нас теперь нет общества дальних. Оно разбито вдребезги. Мой план – лучший способ восстановить его. Я понимаю: многие надеются, что «призраки» пойдут на войну с альянсом ради всех дальних. Но ведь очевидно: они выслали флот, потому что так им велел их пророк, и ничего более. «Призраки» пытаются формировать будущее согласно своему видению.

– Ты понимаешь одно, я – другое, – сказал Ньют. – Но большинство не обрадуется тому, что ты пошла против демократического решения всей общины. А у тебя начнутся проблемы. Очень большие. В свое время и я из-за своеволия имел немало проблем.

– Я не хочу, чтобы ты попал в беду из-за меня. Я ясно дам понять: все это – моя идея. Но мне надо совершить задуманное.

– Похоже, тебя никак не отговорить, – улыбнувшись, констатировал Ньют.

– Я не представляю, как бы ты смог.

– Тогда позволь мне разработать план полета, – улыбаясь, предложил Ньют.

– Я получила его от корабельного ИИ, он утверждает, что маршрут вполне правильный.

– Корабельный ИИ утвердит что угодно, если задавать ему неправильные вопросы, – возразил Ньют.

Они еще поговорили о том, что нужно для полета, что сказать близнецам и что может случиться, если Мэси изгонят из общины. Партнеры не обсуждали, правильное ли решение приняла Мэси. В этом не было необходимости.

Как и все корабли, «Слон» уже имел полный комплект топлива и припасов и был готов сняться в считаные минуты. Похитить Лока Ифрахима оказалось до смешного простым. Мэси сказала, что есть новости о революции в Великой Бразилии и ему лучше увидеть их до того, как их увидят все. Когда Лок пришел на «Слон» и снял скафандр, Мэси приставила к своему лицу кислородную маску и выпустила в атмосферу жилого отсека дозу севофлурана. Лок даже не успел спросить, что же Мэси делает. А она пришлепнула ему пластырь с анальгетиком, подготовила для гибернации и сунула в гроб. Труднее всего было прощаться с близнецами, воображавшими, что Мэси вернется через день-два. Бедному Ньюту придется объяснять им, что к чему, – и к тому же объяснять остальным Свободным поступок Мэси.

Она много раз пилотировала «Слон», но никогда – в одиночку. В первый час Ньют постоянно оставался на связи, помогал настраивать параметры реактора, чтобы точно выйти на курс к Сатурну. Затем вдруг в разговор вмешался Идрис Барр, удивленно и зло спросил, что она вздумала делать.

– Историю, – ответила Мэси, попрощалась с Ньютом и отключила связь.

«Слону» потребовалось шестьдесят три дня, чтобы прийти от Нефеле к Сатурну. Мэси занимали обыденные хлопоты: уход за кораблем, восстановление тонуса мышц усердными упражнениями с инерционными массами и на велотренажере, обучение основам навигации, упражнения на взлет и посадку в виртуальном симуляторе буксира, проверка системы жизнеобеспечения спящего Лока Ифрахима. Дважды в день, утром и вечером, а иногда и чаще Мэси разговаривала с Ньютом и близнецами. Но Нефеле оставалась все дальше за спиной, временной лаг рос, и в конце концов пришлось ограничиться текстовыми посланиями и видеоклипами.

Ньют пересылал новости, которые транслировались с тихоокеанской базы на Япете. Революционный комитет заседал в Бразилиа и уже назначил даты выборов – но еще не подчинил всю территорию страны. Арман Набуко с остатками своего правительства держался в Джорджтауне и контролировал кусок территории от реки Куара на севере до Амазонки на юге. Еще не сдались шесть территорий, лояльных прежнему президенту, повсюду действовали банды, руководимые бывшими сотрудниками ЦТРС. Больше миллиона людей жили в лагерях беженцев, где не хватало еды, и каждый день тысячи умирали от болезней – а на территориях, прилегающих к Карибскому морю, начался сезон ураганов. Единственные хорошие новости: Евросоюз отказался прийти на помощь свергнутому правительству. Тихоокеанское сообщество заявило, что готово предоставить помощь, если его о том попросят, – но в общем и целом уважает бразильский суверенитет и не вмешивается во внутренние дела Бразилии.

Народный Революционный комитет и группа дальних политиков, которые побывали в заключении на Луне, попросили альянс немедленно начать переговоры о мирном завершении оккупации. Бразильские силы в системах Сатурна и Юпитера пока не ответили. В системе Сатурна силы Евросоюза и Сообщества дали понять, что готовы начать переговоры, – но Эуклидес Пейшоту объявил, что не будет участвовать ни в каких переговорах, пока не повернут назад корабли «призраков», направляющиеся к Сатурну. А если они выкажут враждебные намерения любым образом, возмездие будет быстрым и безжалостным.

Большинство Свободных дальних хотело видеть, что произойдет, когда корабли «призраков» достигнут системы Сатурна.

– Нелепо надеяться, что кризис урегулируется сам собой, – сказал Ньют Мэси, когда сообщил о последних спорах насчет кризиса.

Близнецы взялись создавать сад на гидропонной полке. Мэси изо всех сил старалась подбодрить их, смотрела и пересматривала видеоклипы об их работе и играх. Близнецы работали с энтузиазмом, играли бесшабашно. Они прислали сканы своих рисунков. Мэси распечатала их и расклеила по стенам жилого отсека. Она рассказывала истории, записывала и отсылала Ньюту. Но разве это полноценная замена разговорам с глазу на глаз, когда сидишь у детской кроватки? Мэси жутко тосковала о малышах, постоянно думала о них и Ньюте и, чтобы отогнать нехорошие мысли, все время занимала себя хлопотами.

Впервые за много лет Мэси была настолько одинокой. Лок Ифрахим, запечатанный в гибернационном гробу, вряд ли мог считаться компанией. Мэси первый раз шла на «Слоне» без Ньюта. Она помнила долгое, ленивое – и сладострастное путешествие к Урану в конце Тихой войны. Ньют и Мэси занимались любовью повсюду, во всех доступных воображению позах. Ньют учил ее радостям секса в невесомости, когда отключены реакторы. Тогда впервые Мэси и Ньют увидели друг друга нагими, изучали тела друг друга, впитывали знание друг о друге всеми пятью чувствами. Дух Ньюта отпечатался на всем в его маленьком корабле. Но сам Ньют казался все дальше, все отстраненней по мере того, как между ним и Мэси росла черная пропасть холодной пустоты.

Когда Мэси работала в АР на северном краю территории клана Фонтейн, то однажды попала в снежную бурю и провела девять дней в маленькой хижине без радиосвязи с базой. Она лежала, скорчившись, одетая во все, что имела, на обогревателе – или под горой одеял на койке, жила на сухих пайках и растворимом кофе, а за замерзшим окном хижины все превратилось в сплошную белую пелену. Сейчас Мэси чувствовала похожее одиночество и страх, хотя тогда не приходилось тревожиться о нехватке воздуха или воды, и, хотя Мэси была отрезана от всего мира, база лежала всего в тридцати километрах. Всего полдня езды на снегоходе, когда уляжется метель, среди засыпанных снегом сосен под ослепительно-голубым небом, среди кристально чистых сугробов, сияющих под солнцем.

Но теперь Мэси оказалась по-настоящему далеко от всех. Несмотря на повседневные хлопоты и разговоры с Ньютом и близнецами, Мэси никогда не забывала, что заключена внутри хрупкого пузырька с воздухом, теплом и водой – искорка в безбрежном небе, пылинка в колоссальном соборе. Давний страх полетов подступал в самые неожиданные моменты. Мэси плохо спала, подскакивала, отчего-то убежденная в том, что все плохо, и кровь тяжко стучала в ушах. Целую вечность тянулись мучительные секунды сомнений, пока сквозь обивку спальной ниши не проникал мерный инфразвуковой рокот двигателя, жужжание и вздохи вентиляторов и насосов, гоняющих по кругу воздух, обогащающих и очищающих его.

Наконец Мэси подошла к точке выхода в дрейф. Хотя она долго и упорно тренировалась и к тому же поддерживала постоянный контакт с Ньютом, работа по выключению реактора, развороту буксира и включению двигателя для торможения была тяжелым, изматывающим нервы кошмаром. Когда все закончилось, Мэси содрала с себя комбинезон, стерла губкой с кожи остывший и закисший пот, заползла в спальную нишу и проспала двенадцать часов подряд.

Пришел день, когда Ньют переслал ей снимки флота «призраков», сделанные, когда те максимально приблизились к Нефеле – что на самом деле вовсе не было близко. Флот прошел на расстоянии в несколько миллиардов километров. Четыре корабля выстроились в линию, будто обломки кометы, каждый – не более дюжины пикселей, крошечные скопления ярких квадратиков. Мэси понимала, что различить хоть какую-то важную деталь невозможно, но все равно упорно рассматривала их. Такое высокое альбедо. Наверное, их выкрасили в белое – тотемную раскраску «призраков». Корабли были намного больше всего, чем «призраки» располагали раньше.

– У них странный и спектр выхлопа, – сообщил Ньют. – На стандартные сигнатуры быстрого реактора накладываются линии поглощения водорода и кислорода. Похоже, что они усиливают тягу, выбрасывая водяной пар, и с такой скоростью, что молекулы ломаются на составные части. С моим оборудованием сложно оценить красное смещение, но, похоже, выхлоп идет на скорости в девять тысяч километров в секунду – целых три процента скорости света.

– Но если они могут выжать такую тягу, отчего они не ускоряются быстрее «Слона»? – спросила Мэси.

– Их корабли крупнее. А большей массе нужна большая тяга. Я проверил архивы и нашел там полдюжины проектов двигателей, работающих на разогреве и выбрасывании молекул среды. Наверное, «призраки» претворили один из проектов в жизнь.

– Честно говоря, мы почти не понимаем ни замыслов, ни дел общины «призраков», – заметила Мэси.

– Ну да, совершенно непонятно, что они уже настроили и еще построят.

– Кое-что я вскоре увижу своими глазами.

– Обещай, что не будешь лезть к ним близко, – попросил Ньют.

– Обещаю, что не стану намеренно делать ничего идиотского, – сказала Мэси.

Спустя несколько дней Ньют сообщил, что корабли «призраков» не стали разворачиваться и тормозить. Они по-прежнему ускорялись.

– Похоже, они пролетят систему Сатурна насквозь, – гласило сообщение Ньюта. – Наверное, они используют гравитацию Сатурна, чтобы развернуться в сторону Юпитера или Земли. Скорее всего, Юпитер. Большинство «призраков» оттуда.

– Но ведь они могут ударить по целям в системе Сатурна во время пролета, – возразила Мэси. – А потом они направятся к Юпитеру или Земле, или где там еще они захотели учинить беду. Но я не могу развернуться. Нам нужно больше, чем просто найти способ ужиться с альянсом.

Ожидая, пока Ньют ответит, Мэси перекусила: размазала творог по грубой галете, вынула из холодильника горсть маленьких кислых томатов. Хотя не было нужды экономить еду, Мэси не могла справиться с иррациональным страхом голода.

На виртуальном экране висело изображение Сатурна с корабельного телескопа. Гигант был всего в трехстах сорока миллионах километров: крошечный полудиск, выглядящий слегка деформированным из-за колец – будто размытое изображение разбитой чашки. Через девять дней Мэси прибудет на место, и вот тогда начнутся настоящие проблемы. Мысли об этом наполняли Мэси холодным ужасом. Ведь может ничего и не получиться, и она не сумеет убедить нужных людей. Ее могут бросить в тюрьму. Или хуже. Мэси может никогда больше не увидеть Ньюта и близнецов. Непереносимая мысль!

Коммуникатор пискнул – прибыло сообщение от Ньюта.

– Если ты хочешь заключить сделку, тебе нужно поторапливаться. Ты замедляешься, чтобы выйти на орбиту вокруг Сатурна, а «призраки» ускоряются. У тебя не будет трех недель. «Призраки» явятся к Сатурну через пять с небольшим дней после тебя.

Остаток дня Мэси с Ньютом провели за обсуждением возможностей. Их было немного – и все не слишком хорошие. Мэси могла ускориться снова, но у Сатурна все равно пришлось бы тормозить. «Слон» не был рассчитан на движение в атмосфере, не имел тепловой защиты, так что не получилось бы затормозить в верхних слоях атмосферы Сатурна или Юпитера. Самое большее, Мэси могла идти на тяге еще день. Но это добавило бы от силы пару часов к промежутку между прибытием на Япет и приходом «призраков». К тому же торможение необходимо включало бы серию сложных маневров, которые съели бы весь выигрыш. Конечно, Мэси могла ускоряться, как и «призраки», миновать Сатурн и сохранить преимущество – но ведь непонятно, куда они направляются. И пока «Слон» не минует Сатурн, цель «призраков» не определишь. Например, они могут идти на Марс, чтобы отбить планету, потерянную больше века назад.

И, в любом случае, возможности ограничены запасами топлива.

В конце концов Мэси и Ньют решили придерживаться изначального плана: продолжить торможение, развернуться вокруг Сатурна, используя его гравитацию, выйти на орбиту и как можно скорее явиться в Париж на Дионе. Они также решили, что настало время будить Лока Ифрахима.

Бóльшую часть работы проделал сам гроб. Мэси напоила Лока фруктовым соком, выжимая ему в рот крохотные порции, обтерла лицо и тело влажными салфетками, помогла приподняться. Мэси дважды пробуждалась после долгой гибернации и знала, насколько это тяжело и мучительно. Лок съел горсть вареного риса, тщательно прожевав каждое зерно. Затем дипломат прохрипел сквозь опухшую после гибернации глотку:

– Мэси, я был готов вернуться на Сатурн с того момента, как ты подобрала меня. К чему эта драма? Тебе стоило только попросить.

– Нужно экономить запасы еды и кислорода.

– А, ты не хотела провести девять недель в маленьком корабле наедине со мной. Я понимаю. Наши чувства взаимны, – сказал Лок и выдавил подобие прежней лукавой улыбки.

– Да, из нас чудесная команда, – заметила Мэси. – Мне одной никто не поверит, тебе – тоже. Но вдвоем…

– Кстати, вы случайно не захватили с собой тело капитана Невес?

– Не было времени.

– А-а.

– Но все получится, – виновато выговорила мучимая совестью Мэси, – вы сможете сами забрать ее на Землю.

– Конечно. А что еще случилось, пока я спал?

Мэси рассказала про отказ бразильцев на Сатурне и Юпитере отдать власть, про корабли «призраков», еще ускоряющиеся к Сатурну, и объяснила, что это может означать.

– …Так ты еще не говорила с альянсом, – немного подумав, сказал Лок. – И с тихоокеанцами на Япете – тоже.

– Мы подумали, что лучше будет соблюдать радиомолчание.

– Но теперь ты уже так не думаешь – и потому разбудила меня. И как раз вовремя. Хорошо, посмотрим, что можно сделать.

После некоторых пререканий с Ньютом Мэси сумела направить главную антенну «Слона» на Диону и передала коммуникатор Локу. А тот погрузился в обмен сообщениями с персоной по имени Нота Макдональд – якобы старым приятелем Лока по дипкорпусу.

Йота объяснил, что бразильская революция привела к тектоническому сдвигу в балансе сил на Сатурне. Изрядная часть бразильского контингента, включающая дипломатов, полицию и гражданских чиновников, четырех из пяти губернаторов и их подчиненных в контролируемых бразильцами городах, хотела прийти к соглашению с дальними. Но Эуклидес Пейшоту, старшие офицеры армии и ВВС отказались идти на сближение. Похоже, Эуклидес решил закрепиться на Сатурне – не из лояльности к старому правительству, а потому что не хотел отдавать власть над своей маленькой империей. Но его больше не поддерживали европейцы и Тихоокеанское сообщество, а без этого он мог удержать власть только грубой силой. Непрерывные забастовки и мирные протесты уже долго шли в Камелоте на Мимасе, в Багдаде на Энцеладе, в Афинах и в Спарте на Тетисе. Губернаторы городов отказались подавлять протесты, Эуклидес угрожал в случае бездействия послать войска. Противостояние пока ничем не разрешилось, потому что приближался флот «призраков» и все внутренние проблемы отошли на задний план. Теперь не осталось сомнений в их враждебности. Эуклидес Пейшоту объявил, что ответный удар окажется впечатляющим и город «призраков» на Тритоне будет уничтожен. Если у Мэси с Локом есть полезная информация о «призраках», несомненно, Эуклидес Пейшоту захочет поговорить с делегацией Свободных дальних.

– Мы никого никому не собираемся продавать, – заверил Лок. – Наши сведения крайне важны, и мы хотим сообщить их совету безопасности альянса.

– Эуклидесу это не понравится.

– Ему придется согласиться, если он хочет узнать, что мы принесли, – заключил Лок.

Йота с Локом обсудили, как держаться с разными администрациями, чтобы добиться твердого обещания выдать гарантии неприкосновенности. Когда Лок наконец вдоволь пообщался с другом, Мэси сказала, что пришло время поговорить с Томми Табаджи.

– Мы собираемся приземлиться на тихоокеанской базе, на Япете – если ты, конечно, не сумеешь меня убедить в чем-нибудь другом.

– Да нет, никаких возражений. Но давай не будем торопиться. Прежде всего нам нужны гарантии неприкосновенности. Получить их не составит труда, если мы сумеем убедить альянс в ценности нашей информации о «призраках». Тогда – и только тогда – начинаем переговоры о сдаче. Думаю, мы выживем – но не стоит ожидать при встрече ликующих толп.

– Я буду счастлива не попасть в тюрьму, – заметила Мэси.

– Так или иначе, я верю в то, что ты сделала правильный выбор.

Его улыбка показалась Мэси настоящим произведением искусства. И впервые Мэси решила ему поверить.

– Думаю, нам нужно обговорить и уточнить все, что мы знаем о «призраках», – сказала она.

– Отличная идея! Мы отрепетируем все до последней буквы. Хотя, думаю, тебе стоит оставить пару резкостей про запас. Люди часто считают грубость признаком честности.

– Тебя уж в этом точно не упрекнешь, – сказала Мэси.

– Да, мои таланты лежат не в этой области, – улыбнувшись, ответил Лок. – Потому из нас и получится такая убедительная команда.

Когда не приходилось совместно проводить нудные и долгие репетиции будущих разговоров и продолжительные, запутанные беседы с Томми Табаджи, бразильским послом и различными членами совета безопасности, Мэси и Лок держались как можно дальше друг от друга. У них возникло что-то вроде настороженного взаимного уважения, притом нисколько не напоминающего дружбу, – скорее, деловое сотрудничество людей, которым поневоле приходится верить друг другу.

Сатурн, окруженный чередой спутников, уже казался громадным. Из-за разности положений Нептуна и Нефеле относительно Сатурна корабли «призраков» оказались по другую сторону газового гиганта от буксира Мэси. Сначала телескопы «Слона» показывали только крошечный конус яркого света, испущенного термоядерными двигателями и масс-реакторами. На максимальном увеличении различались длинные тени, отбрасываемые кораблями. В конце концов Мэси смогла разглядеть и отдельные суда – но затем их закрыл Сатурн, и она не увидела никаких деталей.

В этот день «Слон» прошел мимо свиты из внешних спутников, обращающихся по сильно вытянутым орбитам: четыре луны галльской группы; три десятка лун скандинавской, обращающихся по ретроградным орбитам, включая Фебу, самую большую из внешних лун; пять лун эскимосской группы. Остальные части системы лежали за ними: двуликий Янус, кувыркающийся, изъеденный пещерами Гиперион, туманный Титан, потрепанная Рея. Затем – меньшие внутренние луны: Диона, Тетис, Энцелад, Мимас. Опоясанный кольцами Сатурн обладал самой разнообразной системой лун в Солнечной системе и тащил за собой еще и свиту коорбитальных спутников, «спутников-пастухов» и множество крупных ледяных и скальных обломков в кольце А.

Диспетчерская служба на Япете вышла на связь с Мэси по направленному лазеру, и та передала на одобрение свой полетный план. Это было чистой формальностью – буксир уже начал сближение с луной. Мэси изгнала Лока в жилой отсек, проверила и перепроверила летные параметры и не спускала глаз с движения между лунами. Очень живо вспомнилось бегство с Ньютом и Авернус с Дионы во время Тихой войны и то, как бразильский истребитель и его дроны преследовали беглецов среди колец. А ведь в любой момент из темноты может вынестись дрон или ракеты. Крупинка «умного щебня», летящая на высокой скорости относительно «Слона», может пронзить корпус и оболочку реактора и за микросекунды превратить буксир в огненный шар и кучу разлетающихся обломков. Тогда умрешь, так и не поняв, что тебя убило. И ведь никак не защитишься.

Однако облет Сатурна произошел без каких-либо неожиданностей. Буксир шел практически сам, следуя курсу, проложенному Ньютом. Мэси оставалось только лежать в кресле и обозревать окрестности. Крошечный кометный хвост эскадры «призраков» пропал у окольцованного серпа Сатурна, «Слон» приблизился к ночной стороне, все больше заслоняющей звездное небо. Буксир задрожал, включив тягу, перешел на траекторию вокруг Сатурна и двинулся вдоль ночной стороны, озаряемой только призрачным сиянием колец. Между зловещим огромным полумесяцем и чернотой пространства лучилась яркая жемчужина – Солнце. Дуги колец светились впереди, словно диковинная радуга.

«Слон» лег на курс к Япету.

За внешним краем системы колец диспетчерская Япета предупредила о перехвате и посоветовала не сходить с курса. Прошло меньше часа, и Мэси поймала радарный сигнал приближающегося сзади корабля – шаттла класса орбита – земля, округлого, похожего на тыквенную семечку. У хвоста – размашисто намалеванная зеленая звезда, эмблема сообщества. Шаттл совместил курс, завис в трех километрах по левому борту.

Мэси открыла канал связи и передала управление «Слоном». Шаттл выстрелил тросы с якорями, корабли подтянулись друг к другу. Сквозь шлюз буксира один за другим ввалились три морпеха в огромных угловатых черных боевых скафандрах, заняли почти все свободное пространство. На их выстывшей броне оседал иней. Один немедленно взялся за управление «Слоном», двое других отконвоировали Мэси и Лока сквозь провал между кораблями к ярко освещенной пещере шлюза в черной тени корпуса шаттла. Мэси полностью дезориентировало прибытие незнакомцев, шум, новая обстановка в просторном пассажирском отсеке шаттла. Ее скафандр казался таким хлипким и непрочным в сравнении с огромными бронированными тушами морпехов. Мэси казалась себе удравшим ребенком, которого поймали и хотят отдать родителям.

Всю дорогу до Япета и маленького города, построенного тихоокеанцами в кратере Отона на темных северных равнинах стороны, обращенной к Сатурну, Лок вовсю изливал свой шарм, болтая со старшим офицером. По прибытии Мэси с Локом запихнули в герметичный бронетранспортер и повезли с космопорта по шоссе к главному поселению. У главного транспортного узла их повстречала фаланга чиновников всех трех членов альянса и делегаты пяти свободных городов. Главным среди встречающих был Томми Табаджи.

Почтенный дипломат долго тряс гостям руки и сердечно пригласил их в Хевенс Гейт. Томми был в сером костюме с высоким воротником, седые дреды стянуты золотой сеточкой – но вел себя он по-прежнему дружелюбно и неформально и был в приподнятом веселом настроении.

Если мы сможем покончить с этой чепухой, пока она не стала серьезной проблемой, – можно считать, жизнь прожита не зря, – сказал он и объяснил, что сейчас его помощники проводят Мэси и Лока в их апартаменты.

Там у гостей будет час на то, чтобы помыться, привести себя в порядок и подготовиться к первой встрече с членами Тактической группы.

– Я посоветовал им быть полегче с вами, – сказал Томми Табаджи. – Вам нужно отдохнуть перед приемом. Не бойтесь, ничего формального – всего лишь возможность поздороваться со всеми участниками нашего большого дела. А теперь прошу меня извинить, я вынужден бежать. Дела. Мы поговорим позже. Нам многое нужно обсудить – а времени так мало.

После долгих часов поучений и репетиций с Локом Ифрахимом, после разбора всех возможных ошибок и неверных поворотов предварительное интервью с комиссией дипломатов и офицеров альянса Мэси восприняла даже с чувством некоторого облегчения. Что ж, она прибыла на место, худшие страхи оказались беспочвенными, и наконец можно заняться работой, ради которой Мэси и прилетела сюда.

В знак того, что председатель комиссии назвал «политикой открытости и полноценного сотрудничества», капитан бразильских ВВС ознакомил Мэси с последними данными по эскадре «призраков». Одноразовые дроны прошмыгнули мимо эскадры несколько дней назад и переслали фото кораблей. Каждый одет в оболочку льда толщиной в полсотни метров в виде копейного острия. А толстый лед – очень эффективная броня против кинетического оружия, взрывчатки и абляции высокоэнергетическим оружием. Поверхность льда покрыта отражающим материалом, изборождена причудливой сетью канавок, где слоями уложена сверхпроводящая сеть для защиты от импульсов электромагнитных мин. Форма ледяных оболочек подразумевала, что их можно использовать в качестве атмосферного щита. То есть корабли «призраков» могли сильно затормозиться, идя через атмосферу Сатурна. Тогда они сумели бы совершать маневры вокруг Титана и других спутников, выбирая цели по своему усмотрению. Конечно, ускорение на начальном этапе торможения превысило бы 15 g, но и это можно пережить, если команда погрузилась бы в гель для защиты от перегрузок и заменила бы воздух в телесных полостях жидким флюорокарбоном, обогащенным кислородом.

– Но даже если они просто опишут петлю вокруг Сатурна, они смогут причинить немалый ущерб ракетами, дронами и кинетическим оружием, – заключил капитан. – Насколько велик может быть ущерб – пока трудно предсказать.

Насколько понимала Мэси, последнее утверждение фактически и представляло собой краткое описание всего, что в действительности было известно о «призраках».

После капитанской презентации комиссия засыпала Мэси вопросами. Мэси сказала, что не знает, каковы размеры и население Города Нового Горизонта, описала увиденное во время последнего визита туда и передала впечатления других Свободных дальних, посетивших «призраков». Мэси сказала, что никогда не встречалась с вождем «призраков», Леви, и не знает, жив он или мертв. Но, похоже, «призраки» верят в то, что он жив, ибо как иначе его будущее «я» шлет пророчества в прошлое? Да, «призраки» получили чертежи быстрых термоядерных двигателей от дезертировавших Свободных дальних. Неизвестно, сколько кораблей у призраков, когда и где они построили те, что сейчас идут к Сатурну. «Призраки» явились на Тритон за десятилетие до Тихой войны. Они планировали на многие годы вперед. Корабли могли быть построены задолго до прибытия Свободных в систему Нептуна – а могли быть сооружены за последний год в доках под поверхностью Тритона.

Комиссия спросила об атаке на бразильский корабль у Нептуна, и Мэси кратко рассказала о переговорах, внезапном уходе «призраков», нападении на корабль, объяснила, как сумели убежать Свободные дальние, хотя и не все, как встретились с беглецами с Протея.

Мэси не могла избавиться от чувства абсурдности происходящего. Получалось, что она проделала весь путь от Нефеле для того, чтобы под присягой дать показания о кораблях, предположительно собирающихся атаковать другую планету. А потом Мэси представляла себе похожие на кометы корабли «призраков» на фоне туманного лимба Сатурна – и по спине полз холодок.

Один из членов комиссии, лейтенант европейского флота, был психологом. Он задал несколько очень глубоких вопросов об участии Сады в побеге Мэси из города Восточный Эдем, где Мэси содержалась практически как заключенная после дезертирства из команды строителей Радужного Моста. Затем глава комиссии поблагодарил Мэси за труд. А потом та долго говорила с лейтенантом о Саде и пыталась ответить максимально полным образом на серию вопросов о том, как Сада может повести себя в различных возможных ситуациях.

– Вы думаете, она возглавляет атакующую эскадру? – спросила Мэси.

У психолога была раздражающая привычка, возможно, результат профессиональной деформации, – отвечать вопросом на вопрос.

– А вы так считаете? – спросил он.

– Я знаю, что она непременно захотела бы поучаствовать в таком деле.

– У нас есть ИИ модели наиболее выдающихся деятелей в обществе «призраков». Мы разработали модели по материалам бесед с людьми, знавшими нынешних «призраков» до ухода в культ, из бесед с мистером Табаджи и его командой и из заметок, которые наши дипломаты успели передать до того, как «призраки» убили их. Сада Селене – мощная доминирующая фигура, воплощение характеристик, идеализируемых остальными членами культа. Сада – их Жанна Д’Арк.

– Вам следует принять во внимание то, что они отнюдь не считают себя верующими, – сказала Мэси.

– Кем же тогда?

– Новым человеческим видом. Самым последним и наилучшим. Они верят, что будущее принадлежит им, потому что так сказал их вождь из будущего.

Одна из помощниц Томми Табаджи – стройная, очень вежливая девушка по имени Гита Ло Джиндал – провела Мэси в жилой модуль в одном из кварталов, разбросанных среди леса, заполняющего крытый каньон города. Мэси брела по дороге, мощенной пунцовым квазиживым дерном, вдыхала прохладный воздух и запах высоких сосен, растущих по обочинам дороги. Сквозь их густые ветки и зеленые иглы пробивались полосы яркого света. Мэси больно уколола ностальгия, вспомнились леса вдоль северной границы территории клана Фонтейн. Мэси трудилась там, а потом ее выбрали для престижной работы в команде строителей, собранной для создания нового биома в Радужном Мосту на Каллисто. Там жизнь Мэси навсегда изменилась. Она отправилась в длинное странное путешествие, приведшее на самый край Солнечной системы, а потом назад.

Перед интервью с комиссией Мэси послала Ньюту письмо, сообщила о благополучном прибытии на Япет и о том, что если ее и арестовали, то деликатно до полной незаметности. Вернувшись в модуль, она обнаружила ответ: короткое видео от Ньюта и близнецов, сгрудившихся у камеры и говорящих, что болеют за нее. Хан послал рисунок, изображающий коренастую рыжеволосую женщину в синем скафандре, идущую по линии раздела на черно-белом Япете, напоминающем соединенные инь-ян. Мэси попросила Гиту Ло Джиндал распечатать рисунок и приклеила на стену так, что могла видеть его, лежа в спальной нише. Затем Мэси легла и проспала несколько часов.

Когда вернулась помощница, Мэси спросила, можно ли отыскать кого-нибудь, способного справиться с птичьим гнездом, в которое превратилась ее шевелюра. Гита ответила, что специалист прибудет немедленно, и предложила немножко помочь Мэси с макияжем. Так, пару мазков там и сям.

– Кстати, а что за прием? – осведомилась Мэси.

– А, обычное сборище всех, кто хоть что-нибудь значит. Но вам не стоит беспокоиться ни о чем, – заверила Гита. – Вы – звезда, а значит, вы в принципе не можете сделать ничего предосудительного.

Прием устроили на крыше самого большого здания: закрученного спиралью скопления платформ, офисов и залов для совещаний, нанизанных на общий стержень. Когда пришли Мэси с Гитой, прием был в полном разгаре, люди бродили, стояли, сбивались в группки на широкой террасе, откуда открывался вид поверх деревьев на торцевую стену, где тонкие шелковистые водопады сверкали меж шпилей и колонн черного камня. Девушек перехватил Лок Ифрахим, поклонился Гите и сказал, что хотел бы ненадолго позаимствовать мисс Миннот. Ей нужно повстречаться с кое-какими людьми. Лок сбрил бороду, подстригся, заплел волосы во множество маленьких косичек, которые блестели, будто смазанные маслом, оделся в серебристый костюм, белую рубашку и белые же мокасины. Лок почти вернулся к прежней импозантности и высокомерию. Его возбуждала толпа, внимание, людской гомон повсюду. Лок был в своей стихии.

– Я поговорил с другом Йотой и принес новости, – сказал Лок Мэси, проводя ее вдоль террасы. – Сегодня будет объявление. Эуклидес Пейшоту наконец решил принять участие в переговорах.

– И это хорошо?

– Это значит только то, что он считает их важными, а не то, что он согласен с нами. Йота думает, что Эуклидес постарается расстроить переговоры, и я тоже склонен так думать – но посмотрим. А пока нужно улыбаться гостям и делать вид, что мы ничего не знаем про Эуклидеса.

– И что я должна говорить? – спросила Мэси.

– Будьте собой – и все, – посоветовал Лок.

Затем он представил ее бразильскому послу, Паулине Фонтейн, нескольким ее старшим помощникам и гражданским чиновникам, а также существу-андрогину в белом обтягивающем комбинезоне, сообщившему Мэси, что у них есть кое-что общее.

– Вы когда-то работали на профессора Шри Хон-Оуэн в Радужном Мосту на Каллисто. А я имею честь работать на нее сейчас.

Похоже, Шри Хон-Оуэн жила вместе с небольшой командой сотрудников на ко-орбитальной луне Янусе, строила поселение и работала над секретным проектом – по словам андрогина Рафаэля, над чудесным даром, который изменит жизнь всех, кто обитает на внешних окраинах Солнечной системы.

– «Призраки» знают, что профессор-доктор Шри Хон-Оуэн – великий гений генетики. И, само собой, чудесная добыча для них. Они несколько раз связывались с ней, предлагали дезертировать. Конечно, она отказала – и они дурно восприняли отказ. Теперь они идут сюда. Все в опасности, и мы предлагаем любую помощь, какая в наших силах.

Разговор переключился на последние новости об эскадре «призраков». На циклически повторяющееся послание, которым альянс бомбардировал Тритон и эскадру, ответа так и не пришло. Время выжидать подходило к концу. Очень скоро потребуется решать, атаковать ли корабли «призраков» и как лучше это сделать. Все хотели узнать мнение Лока и Мэси. А она была счастлива препоручить разговоры Локу. Она устала, ее угнетала толпа незнакомцев. Мэси не могла уже сосредоточиться на разговорах, спокойно слушать то, что походило на давно заготовленную обойму мнений, употребленную уже в четвертый или пятый раз.

Вдруг перед Мэси явился высокий старик с сухой, по-старчески дряблой кожей и широкой, как лопата, снежно-белой бородой. Он встал между Мэси и группкой беседующих с ней и представился как Тарик Амир Тагор-Миттал, мэр Камелота на Мимасе. Старик хотел знать, почему Свободные не вернулись с флотом кораблей, которые, по утверждению Тарика, Свободные просто угнали. Мэси начала объяснять, что часть кораблей оставили на Миранде, когда бразильцы вторглись в систему Урана, другие были потеряны, когда «призраки» ударили по бразильской делегации. Старик перебил Мэси, сказал, что корабли нужны прямо сейчас для обороны системы Сатурна. А она оказалась беззащитной из-за эгоизма Свободных.

Мэси обуял праведный гнев, и она сказала старому зануде, что ей смешно слышать такое от чиновника администрации, не так давно позволившей бразильским и европейским кораблям беспрепятственно и спокойно выйти на орбиту Мимаса перед Тихой войной. Если уж говорить об эгоизме, то лучшего примера не сыскать.

Мэси сказала бы и больше, но тут в разговор непринужденно вмешался Лок Ифрахим и вежливо объяснил мэру, что мисс Миннот устала и не вполне контролирует себя.

Это было правдой. Мэси устала, причем настолько, что не стала протестовать против наглого вмешательства Лока. Она хотела вернуться к себе и посмотреть, нет ли нового письма от Ньюта и близнецов. Она хотела спать. Она поднялась на цыпочках, высматривая Гиту Ло Джиндал, и увидела плотный клин старших дипломатов и офицеров под предводительством Томми Табаджи и белого человекоподобного робота, движущийся через террасу. На экране, занимающем лицевую часть головы робота, виднелось лицо Эуклидеса Пейшоту.

– Сейчас будет интересно, – пообещал Лок Мэси.

– Он не осмелился явиться сам.

– Несмотря на все свои недостатки, Эуклидес – уж точно не трус. Он что-то затевает.

– Тебе лучше знать, – заметила Мэси.

– Всего лишь потому, что я когда-то работал на него? Так я сейчас не работаю и имею массу причин не доверять ему.

Мэси кольнула совесть. Так вот бестактно взяла и разбередила свежую рану. Лок ведь еще переживает. Мэси взялась извиняться, но Лок прервал ее, тронул за плечо и заверил, что это пустяки.

– Но все же мне не следовало…

– Тс-с. Давайте послушаем, что нам скажет великий отпрыск великой семьи.

Робот-аватар и Томми Табаджи встали посреди террасы. Перед лицом дипломата повис маленький дрон, исполняющий функции микрофона. Томми объявил, что имеет честь представить человека, который, в общем-то, не нуждается в представлении собравшемуся выдающемуся обществу, потому лучше встать в сторонку. Пусть говорит сам мистер Пейшоту!

Аватар повернулся, рассматривая людей вокруг, – и от него словно разбежалась волна тишины. Белый пластик человеко-подобной оболочки маслянисто сиял в лучах плывущих над террасой фонарей. Аватар на секунду замер, заметив Мэси и Лока, затем продолжил осмотр. На экране лицо Эуклидеса было совершенно бесстрастным, с неподвижным, застывшим взглядом. Стайка дронов направила на аватар камеры. На мгновение жужжание их винтов было единственным звуком на террасе.

– Я не займу много вашего времени, – пообещал Эуклидес Пейшоту. – Я скажу прямо и сразу: я не хочу присоединяться к вашей инициативе. Вы все тратите слишком много времени на разговоры. Вы все заражены пагубным вирусом демократии, идеей честности, мыслью о том, что любое мнение столь же ценно, как и остальные. Эту глупость в Великой Бразилии искоренили много лет назад. Ее носителей убил Переворот. В тех, кто выжил, она уже не могла укорениться, ибо выживают только сильные, способные выдержать все, что Вселенная обрушит на них. Они доказали силу, побеждая слабых, а не считая их равными себе. Леди и джентльмены, собравшиеся здесь на роскошную вечеринку, вы забыли простую истину. Жизнь – это борьба, а не сотрудничество всех со всеми. Это борьба сильных между собой. И потому, если позволить вам поступить по-вашему, все погибнет. Вы уже потеряли слишком много времени на переговоры, а враг все ближе и ближе. И чем он ближе, тем он быстрее. Он не замедлится ради дебатов и голосований. Он знает, чего хочет, – и, клянусь богом и Геей, он этого добивается… Я тоже знаю, чего я хочу и что должно быть сделано. Потому я явился сюда попрощаться с вами. Я готов выйти и встретить врага лицом к лицу за вас и вместо вас. Не благодарите. Мне не нужна ваша благодарность. Я разобью врага, отправлюсь на Юпитер и вместе с генералом Набуко решу, что нужно сделать для восстановления силы и чести наших семей. А потом я вернусь сюда – но не для того, чтобы вы благодарили меня. Как вы скоро узнаете, сильные не нуждаются в признательности слабых… Да, и напоследок еще кое-что.

Аватар подошел к буфетному столу, поднял левую руку и обрушил ее на край, отломив в локте.

– Мне еще нужно воздать должное за скверный поступок, до сих пор остававшийся безнаказанным, – сказал Эуклидес. – Подарок оказался фальшивкой. Да, мистер Ифрахим. Я уверен, вы понимаете, о чем я.

Аватар пригнул голову и кинулся на дипломата с такой скоростью, что показался размытым белым пятном. Зазубренный обломок руки воткнулся Локу в горло. Робот вцепился в Лока, упал вместе с ним и тыкал его снова и снова в грудь и лицо. Брызнувшая кровь запятнала белый пластик. Мэси схватила за окровавленную обломанную руку, попыталась оттащить – но робот стряхнул женщину. Она отлетела, шлепнулась на ягодицы, подскочила снова, встала на ноги, разозленная и перепуганная. Кто-то орал, приказывал застрелить чертову машину, но на вечеринке не оказалось вооруженных. Офицер ВВС схватил серебряный нож со стола и воткнул в шейный шарнир робота. Мэси выхватила у летающего дрона поднос и молотила по голове аватара до тех пор, пока экран не треснул и не погас. Аватар отключился – то ли потому, что был тяжело поврежден, то ли попросту из-за Эуклидеса, отключившего связь.

Мэси помогла офицеру оттащить в сторону вялое и на удивление легкое тело аватара. Лок Ифрахим лежал в расползающейся луже крови. Глаза закатились, дыхания не было. Мэси не смогла нащупать пульс. Она раздвинула губы Лока, прильнула своими губами к его рту, ощутила его кровь, попыталась дать ему свое дыхание, ритмично давила на его грудь сцепленными руками – раз, два, три, – затем возобновляла искусственное дыхание.

Когда прибыла пара медтехников, Мэси еще работала. Но они не смогли ничего сделать ни на месте, ни в больнице.

Лок умер.

10

«Хоть раз в жизни бедняга попытался совершить что-то хорошее, – написала Мэси. – Лок сыграл какую-то глупую шутку с Эуклидесом Пейшоту, и тот отплатил сторицей. Мне Лок не понравился с первой встречи, но мне очень жаль его теперь. Думаю, в последнее время он очень изменился. Он и в самом деле хотел помочь. Конечно, тут не без эгоизма. Он желал лично участвовать в том, что сам звал „поворотным моментом истории“, мечтал упрочить свое положение, добыть толику влияния и власти. Но все же – он хотел помочь. И пусть бы он жил. Честно говоря, недавно я и вообразить не могла, что стану жалеть его. А тем временем Эуклидес Пейшоту отправился за тем, что он понимает под „славой“. Он пошел на край системы во главе небольшого флота, готовый противостоять „призракам“. Мы не знаем о его стратегии, но Эуклидес забрал с собой большую часть сил альянса – конечно, все бразильские корабли плюс европейские одноместные истребители, базирующиеся на „Лесном цветке“. То есть у Эуклидеса два линейных корабля и две эскадрильи истребителей, плюс небольшой флотик переделанных кораблей дальних. И маленький такой арсенал водородных бомб. Если Эуклидес и в самом деле победит „призраков“ и не соврал нам – а я еще сама не знаю, где он говорил правду, где хвастался, а где просто фантазировал в той маленькой речи, о какой я писала тебе в прошлый раз, – то чертов Пейшоту собирается заключить союз с губернатором Юпитера. А генерал Набуко – старый закоренелый вояка, отказавшийся принять новое правительство Великой Бразилии. Так что, даже если нам все удастся здесь, хлопотать придется немало…»

Мэси писала в полумраке, сидя по-турецки на кровати. Было два ночи по местному времени. Мэси устала как собака, измученная пережитым и гравитацией Япета. От переживаний и адреналинового шока в теле ощущалась свинцовая мертвая тяжесть. После убийства Лока Ифрахима совет по безопасности альянса и делегаты от свободных городов устроили долгое совещание. Мэси, как единственную оставшуюся представительницу Свободных дальних, попросили участвовать. Она сидела в задних рядах, еще мокрая от душа, который приняла, чтобы отмыть засохшую кровь Лока, и со все возрастающим раздражением следила за нудной и бесплодной перепалкой. Пустая болтовня, никаких признаков даже возможности согласия, все защищают давно занятые позиции, все думают только о своем, не хотят прислушаться к остальным и не доверяют им. Мэси поразилась тому, что никто не упомянул то единственное, что было способно привлечь дальних на сторону альянса. Когда около полуночи по-прежнему бесплодную встречу прервали и участники разбились на группки по интересам, Мэси подошла к Томми Табаджи, попросила несколько минут внимания и выложила свою идею.

Он осторожно выслушал и заметил, что предложение Мэси – первое, чем нужно заняться после кризиса.

– Не после! – сказал Мэси. – Нужно именно сейчас. Наверное, я объяснила недостаточно внятно. Речь идет не о доказательстве вашей готовности к сотрудничеству и примирению с дальними. Хотя и это важно, вне всякого сомнения. Но не менее важно то, что сейчас там заперто множество талантливых людей. А единственное, в чем вы все согласны, – это критическая нехватка ресурсов. Разве те люди – не ресурс? Нам не хватает пилотов. Так пусть дальние пилотируют свои корабли. Может, нам скажут, где корабли и склады оружия, спрятанные перед Тихой войной. И может быть – пусть маловероятно, но все же, – они помогут договориться с «призраками» и не допустить полномасштабной войны.

Мэси и Томми Табаджи немного помусолили идею, затем он позвал бразильского посла Паулину Фонтейн, выслушавшую Мэси. Паулина сказал, что, хотя и она и поддерживает новое правительство Великой Бразилии и его обещание освободить города и поселения Внешней системы, переход должен быть упорядоченным, а не внезапным – а это вряд ли возможно в нынешних условиях.

– Самое важное, что я узнала из моего опыта жизни с дальними, – это их невероятное умение решать проблемы, – сказал Мэси. – В преодолении трудностей они дадут фору любому. Они умны, умеют организовываться, знают, как заставить работу двигаться. Иначе как бы они вообще выжили здесь? Вам не нужны детальные планы по передаче власти. Дальние разработают их на ходу и решат проблемы в мгновение ока. А вам жизненно важно привлечь дальних на свою сторону, показать им, что власть Эуклидеса Пейшоту уже миновала. Пусть он гоняется за «призраками», если захочет, – а тем временем дальние помогут вам разобраться с делами.

В два часа ночи Мэси сообщила Ньюту о принятом решении, выслала сообщение, отключила планшет, легла и попыталась уснуть. Завтрашний день обещал быть долгим. Предстояло освободить Париж.

Назавтра Мэси, Томми Табаджи, бразильский посол и андрогин Рафаэль оказались на Дионе, в забитой людьми однокомнатной квартире в так называемом Новом городе – построенном бразильцами тюремном куполе. Гости говорили с делегатами о заключенных дальних, а висящий в углу квартиры дрон транслировал переговоры всем остальным.

Одним из делегатов была Эбби Джонс, мама Ньюта. Перед началом переговоров Мэси едва успела сказать ей, что она стала приемной бабушкой. Говорили долго – три, четыре часа. Поначалу делегаты предсказуемо разделились на тех, кто считал предложение обманом, а «призраков» – спасителями, тех, кто вообще не хотел иметь никаких дел с альянсом, и большинство под главенством Эбби Джонс, которая понимала, что сейчас – лучший шанс восстановить независимость. Наконец Мэси, ошалевшая и усталая, умолкла и, попивая мятный чай, массировала натруженное горло – а делегаты организовывали референдум. Результаты огласили через час: большинство пожелало оставить Новый город и перейти в Париж.

Бразильский посол произнесла краткую и замечательную благодарственную речь.

– Перед тем как вы начнете организовывать людей для перехода, я хотела бы попросить об одолжении, – сказала посол. – Мы откроем связь с другими городами системы Сатурна. Поговорите с людьми. Расскажите о наших переговорах. Пусть люди узнают, что вы пришли на помощь в наш отчаянный час.

Затем дальние взялись за работу. Политика «нулевого роста» Эуклидеса Пейшоту привела к тому, что в городе не было беременных женщин, младенцев и маленьких детей. Довольно значительное меньшинство, безоговорочно отказавшееся сотрудничать с альянсом, согласилось остаться вместе с медтехниками и нетранспортабельными пациентами и присмотреть за городом. Все остальные набили багажные сумки, надели скафандры, собрались на улицах и площадях поблизости от шлюзов. Старшие групп по двадцать человек доложили руководителям, те доложили спонтанно собравшемуся комитету. Вскоре все были готовы, и началась эвакуация. Группа за группой проходили через шлюзы, кто-то карабкался в ожидающие роллигоны, остальные пошли пешком. Толпа заполнила шоссе, люди шли и рядом по пыльному льду обочин – целая медленная неудержимая река, ведомая общей целью, текла по дну кратера Ромула к Парижу.

Мэси шагала впереди длинной колонны рядом с Эбби Джонс и другими из клана Джонс-Трукс-Бакалейникофф, включая дядю Ньюта, Пита Бакалейникофф, и Джанко с Джанпеем Асаи, – с членами маленькой телескопной бригады, к которой однажды принадлежала и Мэси. Они рассказывали истории о жизни при бразильцах, Мэси отвечала историями про жизнь Свободных дальних.

– Великое вы сделали дело: выжили, отбились от бразильцев. а потом от «призраков», – сказал Пит Бакалейникофф. – Когда все кончится, ты вернешься домой?

– Не знаю, – ответила Мэси и вдруг поняла, что совсем не думала об этом. – Мы построили на Нефеле неплохой дом. Думаю, кто-то захочет остаться там. А другие пожелают вернуться на Миранду, возродить поселение или построить новое, если бразильцы уничтожили прежнее. Но сперва надо завершить дела здесь.

Будущее грозило множеством бед – но Мэси была счастлива. Хорошо идти вместе со старыми друзьями во главе огромной армии людей, которым ты помогла выйти из тюрьмы и ведешь домой. Роллигоны катились со скоростью идущего человека впереди колонны, везли припасы и тех, кто не мог передвигаться сам из-за болезни или старости. Туда и сюда сновали несколько трайков, снимая то, как идут люди, привыкшие к малой гравитации, разговаривают друг с другом по общему каналу, вторят пению. В колонне то и дело запевали, и вся процессия казалась красочным карнавальным шествием среди мрачного пейзажа под черным небом, где низко висело на западе маленькое яркое Солнце, а над головой плыл огромный шар Сатурна. Мэси отвыкла далеко ходить. Вскоре заболели ноги и спина, дыхание тяжело отдавалось в аквариуме шлема, жесткий скафандр натирал на бедрах и коленях – но Мэси твердо решила закончить переход на своих двоих.

Они шли и шли, пока наконец на близком горизонте не показался Париж – яркий осколок на темном внутреннем склоне кратерной стены. По колонне прокатился радостный крик, люди рванулись вперед, миновали поля вакуумных растений, космопорт, некоторые бежали впереди роллигонов, прыгали, будто газели, торопясь первыми пройти через шлюз. Большие шлюзы грузового порта могли принять до сотни людей за раз. Однако в Париж явилось больше пяти тысяч. Хотя все проходило так же гладко, как эвакуация Нового города, шлюзование заняло несколько часов. Мэси, Эбби Джонс и другие представители терпеливо ждали своей очереди. По другую сторону шлюза их встретили Томми Табаджи и бразильский посол. Повсюду вокруг из пещер шлюзов выходили люди, толпа плыла по погрузочным платформам и подъездным площадкам, все еще в скафандрах, со шлемами под мышкой, с сумками с пожитками за плечами. Люди расходились по пустым улицам и аллеям, организовывались в группы и бригады, чтобы открыть пустые жилые дома, устроить кухни в парках, впервые накормить всех в родном городе, взять в свои руки снабжение водой и энергией и управление городским жизнеобеспечением.

Дроны снимали все это, ролики редактировались на ходу, их сжимали и отправляли эскадре «призраков» и на Нептун.

Позднее, ночью, на крыше самого высокого административного здания альянса, высоко над городом, ожившим от света и музыки сотен вечеринок, Мэси застряла в бесконечном споре между представителями Парижа и старшими чиновниками альянса. Обсуждали, как не позволить силам Эуклидеса Пейшоту заново захватить Париж. Решили раздать стрелковое оружие из арсенала, организовать отряды волонтеров, обсудили размещение боевых дронов, снятых с патрулирования Нового города. Кораблей дальних оказалось меньше, чем ожидали. Обнаружилось только несколько шлюпов и буксиров, оставленных Эуклидесом Пейшоту. Бывшие пилоты и инженеры разработали планы по оснащению кораблей рельсовыми пушками, дронами с зарядами мощной взрывчатки. В общем, обозначилось небольшое, но ценное дополнение к силам, собранным европейцами и Тихоокеанским сообществом для обороны от «призраков», пока никак не отреагировавших на видео освобождения Парижа.

Дела закончили уже за полночь. Мэси поужинала с Эбби Джонс, рассказала про свою цыганскую жизнь с Ньютом и близнецами.

– Мне нужно послать им письмо, – сказала Эбби. – А вообще надо отыскать семьи всех ваших людей и попросить их тоже отослать сообщения.

Идея была хорошая. Мэси претворяла ее в жизнь все следующее утро. Эбби отыскала пару техников, и они направили одну из городских параболических антенн на Нефеле.

К передатчику постоянно шли и шли люди, записывали сообщения, и они непрерывно транслировались до тех пор, пока Нефеле не скрылась за Сатурном.

Мэси при помощи бразильского психолога записала свое обращение к Саде Селене и попросила начать диалог. Обращение стали циклически передавать эскадре «призраков» и на Нептун. Затем Мэси в виде аватара предстала перед комиссией Тактической группы на Япете и ответила на вопросы о «призраках» и об их городе.

На следующее утро эскадра «призраков» подошла к заслону, состоящему из кораблей «Лесной цветок», «Жетулиу Дорнелис Варгас», двух эскадрилий истребителей, небольшого флота шаттлов и буксиров дальних. Бразильцы ожидали в сотне миллионов километров от Сатурна. «Призраки» не дали ответа ни на обращение к Саде Селене, ни на какое другое послание.

Пит Бакалейникофф, Джанко и Джанпей Асаи разбудили облако телескопов, многие годы дремавших на орбите вокруг дрейфующей троянской точки Сатурна, и нацелили их на заслон. По всему Парижу люди сгрудились вокруг планшетов или надели спексы и смотрели трансляцию в реальном времени. Мэси и члены нового городского правительства наблюдали события на большом виртуальном экране на крыше административного здания альянса. Техник выставил огромное голографическое изображение часов, показывающих остающееся до рокового момента время. Когда пошла последняя минута, все на крыше умолкли. Затих и насторожился весь город.

Бразильские корабли выстроились в линию длиной в сотню тысяч километров параллельно ожидаемому курсу «призраков». В окрестностях их траекторий были рассыпаны облака кинетического оружия, лазерных орудийных платформ, ложных целей, ударных роботов, ядерных и ЭМИ зарядов. Четыре корабля «призраков» включали и выключали масс-двигатели в непредсказуемые моменты, меняли вектор скорости, чтобы затруднить предсказание курса, описывали друг за другом резкие повороты на скорости почти в три тысячи километров в секунду – одном проценте световой. Хотя эскадра растянулась на десять тысяч километров, она прошла бразильский заслон чуть более чем за тридцать шесть секунд, проломилась сквозь барраж кинетического оружия, гамма-лазеров, обычных и ядерных мин, чьи вспышки, как цветы, распускались и увядали за кормой кораблей.

Внешние слои ледяных щитов на двух первых кораблях, ближайших к бразильскому строю, отваливались огромными кусками. Но щиты двух последних, хотя и изрытые воронками от кинетического оружия, остались практически целыми. Техники повторили увеличенный фрагмент того, как три истребителя кинулись на пролетающий ледяной корабль, паля в дюзы из гамма-лазеров. Другой фрагмент показал, как туча дронов ударила по «Жетулиу Дорнелис Варгас». Из носа большого корабля вырвалось пламя, фонтаны мусора брызнули из прорех в корпусе. Третий фрагмент показал, как кинетический снаряд пронизал «Лесной цветок» от носа до кормы и вышел в массивном выбросе пламени рядом с дюзами термоядерного реактора. Сверкающие облака обломков вылетели из разбитого корпуса.

Спасти с двух погибших кораблей не удалось никого. За их разбитыми корпусами лихорадочно тормозили уцелевшие истребители, чтобы погасить скорость, развернуться и вернуться в систему Сатурна. А эскадра «призраков» все так же шла дальше. Ей оставалось меньше девяти часов до Титана, чуть больше – до Сатурна.

Так завершился первый раунд сражения за систему Сатурна. Скоро ожидался второй. Корабли Тихоокеанского сообщества пошли вперед, собираясь броситься в отчаянную самоубийственную атаку. Над городами обитаемых лун на синхронных орбитах повисли дистанционно управляемые буксиры и шлюпки, наспех переоборудованные в орудийные платформы. В городах и вокруг них готовилось наземное оружие. Стратегические команды на верхнем этаже административного здания альянса в Париже прорабатывали все возможные сценарии. Не было общего согласия насчет того, что предпримут «призраки». Скорее всего, они опишут петлю вокруг Титана и Сатурна и направятся прямиком в глубь системы, к Юпитеру, Марсу или Земле. Но при пролете «призраки» могли обстрелять из кинетического оружия базы альянса и города дальних или выпустить облака дронов, способных затормозиться глубоко в атмосфере Сатурна, а затем выйти на орбиты среди колец вокруг разных лун и угрожать системе еще долгое время после ухода эскадры.

Люди все шли и шли с вопросами к Мэси. На большинство она не могла ответить и сама поражалась тому, что сумела ответить хотя бы на часть из них. Она уже послала Ньюту видео прорыва кораблями «призраков» бразильского заслона и регулярно отсылала новости о местных дискуссиях и предположениях. Ньют сообщил, что его телескопы заметили взрывы водородных бомб, а Свободные устроили дебаты. Подавляющее большинство проголосовало за то, чтобы признать новое правительство Парижа и начать переговоры с администрацией альянса.

«Конечно, мы зашевелились слишком поздно, – написал Ньют. – Но что нам остается еще? Даже если бы у нас было топливо, нужно девять недель на полет к вам».

«Оставайся на связи, – сообщила Мэси. – И готовься принять кучу беженцев, если дела пойдут кисло».

Потом Мэси вдруг ощутила зверский голод и проглотила порцию КАВУ-йогурта, отдающего жженой резиной. Голографические часы запустили заново, и они показывали время до встречи эскадры «призраков» с Титаном. Оставалось меньше часа.

В переполненной комнате вспыхивали раздраженные споры. Бразильский посол и Эбби Джонс стояли перед виртуальным экраном, разговаривали с Томми Табаджи и членами Совета безопасности на Япете. Рафаэль, представитель Шри Хон-Оуэн, что-то обсуждал с Питом Бакалейникофф – и вот они оба протолкались сквозь толпу к Мэси.

– Он хочет, чтобы я направил телескопы на кольца, – сообщил Пит. – Говорит, что-то случится, и всем обязательно надо видеть.

– Надо прямо сейчас, иначе пропустите, – сказал Рафаэль.

Его лицо, настолько красивое, что казалось немного жутким, было совершенно непроницаемым.

– Пожалуйста, Мэси, не спрашивайте о том, что сейчас произойдет. Это проще увидеть, чем описать, – добавил он.

Он сам вызвался отправиться на Диону и помочь с эвакуацией. Мэси и тогда с тревогой думала, что же может двигать андрогином. А теперь тревога превратилась в страх, в ледяной ком на дне желудка.

– Сколько времени нужно на поворот телескопов? – просила Мэси.

Старик почесал бледное веснушчатое темя.

– Ну, недолго. Но мы тогда упустим лучший вид на эскадру «призраков».

– Сейчас важнее всего то, что произойдет среди колец, – сказал Рафаэль. – Конечно, есть и другие телескопы. Но ваш подходит лучше всего, поскольку он над плоскостью колец.

– Думаю, вреда не будет, если глянем разок, – предложила Мэси Питу.

– Так я и думал, – сказал он. – Но ответственной будешь ты.

– Куда ж я денусь, – нервно рассмеялась она.

– Ну да, именно, – спокойно подтвердил Пит, надел спексы и принялся гладить воздух.

Большой виртуальный экран в центре зала почернел, затем показал молочно-карамельный шар Сатурна и освещенную сторону колец – широкой дуги, причудливого соединения полос и нитей разной яркости и оттенка: золотистого, коричневого, кремового, серого, – разбиваемых тонкими черными прорехами и большой, черной как сажа полосой деления Кассини.

Рафаэль – изящный, тонкий – грациозно ступил к экрану и указал на сгущение маленьких ярких огоньков близ щели Килера, на внешнем краю кольца А. Пять десять, двадцать огоньков двигались от Сатурна.

– Корабли! – закричали в толпе.

Кто-то сказал, что это невозможно, их слишком много, а для кораблей они ускоряются слишком быстро.

– Чем бы они ни были, они на курсе перехвата, – заметил Пит.

Он открыл окно, показывающее схему системы Сатурна, нарисовал изгибающуюся от Сатурна дугу. Та пересеклась с курсом «призраков» у самого Титана.

Все уставились на экран. Рафаэль обвел толпу взглядом, широко безмятежно улыбнулся и поднял руки в жесте благословения.

– Это – дар от Шри Хон-Оуэн, – объявил Рафаэль. – Она решила пожертвовать этими зернами ради немедленной пользы.

– Зерна? Да это же «спутники-пропеллеры» с двигателями! – воскликнула женщина. – Я прямо сейчас регистрирую изменения в структуре колец.

Мэси спросила, что это значит. Пит ответил, что в узкой полосе кольца А обращаются многие тысячи обломков от тридцати до ста метров в поперечнике – останки маленькой луны, разбитой столкновением с астероидом или с кометой. Их тяготение вызывало характерные завихрения в плоскости колец – будто волны от множества скоростных лодок.

Рафаэль переждал бурю вопросов, снова поднял руки и сказал, что у людей Шри Хон-Оуэн не было времени на то, чтобы превратить все «спутники-пропеллеры» кольца А в зерна, но значительная часть стала ими.

– Если первая волна зерен не покончит с «призраками» – у нас более чем достаточно времени для второй попытки.

Снова посыпались вопросы, но Рафаэль пообещал, что скоро все разъяснится. Но тем временем все должны вернуться к работе.

– Нам пока неизвестны намерения «призраков», – добавил он, – так что наш наилучший шанс на успех – это приготовиться ко всем мыслимым угрозам.

– Я не знаю, пнуть вас или поцеловать, – сказала Мэси андрогину.

– Шри попросила меня не раскрывать наших мер без надобности, – объяснил он.

– А вы подчиняетесь всем капризам госпожи!

– Ее просьбы могут показаться странными или неуместными – но они никогда не бывают капризами.

Пит Бакалейникофф вывел на экран размытое изображение зерна, несущегося прочь от колец, – покрытый оспинами кусок льда в форме картофелины, обмотанный полосами фуллеренового композита. С одного края – нечто вроде капсулы или конуса, с другого – набор масс-движков. По оценкам, длина астероида – около восьмидесяти метров, в поперечнике – сорок. Рядом побежали строчки с расчетами. Зерно ускорялось на двадцати g и потеряло бы значительную часть своей массы по пути к Титану. Но в точке пересечения с эскадрой «призраков» астероид сохранит еще шестьдесят тысяч тонн и будет двигаться со скоростью в тридцать два километра в секунду относительно эскадры.

– Столкновение даже с одной такой штукой разнесет их щиты вдребезги, – заметила женщина.

– Но они могут ударить до столкновения, – возразила другая. – Нельзя исключать отчаянной предсмертной атаки.

– Мы в любом случае ожидаем нападения, – сказала первая.

Все вернулись к оценке результатов столкновения и выработке стратегий защиты. Мэси рассматривала изображение зерна, размышляя над тем, что же находится в передней капсуле. Она очень походила на головку человеческого сперматозоида. Зерно. То, что содержит все необходимое для зарождения новой жизни.

Мэси спросила у Пита, из чего состоят «спутники-пропеллеры».

– Большей частью из грязного льда.

– А углеродные соединения есть?

– Ну конечно, – прищурившись, ответил Пит. – Думаешь, из них и сделали фуллереновую пленку, а заодно и масс-движки?

– Да, наряду с многим прочим, – ответила Мэси, думая о чудесном маленьком поселении, обращающемся вокруг Нефеле.

Прошло двадцать минут. Полчаса. Кто-то вывел на экран видео с дрона, глядящего почти прямо вслед стае «пропеллеров». На нем летели обрывки теней и огромные облака ледяных частичек. Оранжевый диск Титана вышел из-за Сатурна, а спустя две минуты включились термоядерные реакторы и масс-двигатели «призраков». Конечно же, они заметили астероиды и оценили, что те пересекут курс эскадры в опасной близости от кораблей непосредственно перед Титаном. «Призраки» уже не могли изменить курс, но если бы ускорились, то имели шанс проскочить перед «пропеллерами».

Все в зале молча стояли и наблюдали за тем, как эскадра выписывает дугу, утыкающуюся в Титан.

– Не успеют, – с угрюмым удовлетворением заметила Эбби Джонс.

Через тридцать секунд головной корабль столкнулся с зерном. В разлетающемся кольце раскаленного добела газа сверкнул лед. Взрыв пожрал половину массы одетого в лед корабля. Сияние разгорелось еще ярче, когда сдало поле, удерживающее плазму в камере реактора. Но новая звездочка быстро потускнела и начала обрушиваться внутрь себя, огибая Титан и направляясь прямо к Сатурну. Затем вспыхнул второй корабль, за ним – третий.

Над залом повисла тяжелая тишина. Последний корабль остался невредимым и шел к цели. Но он глубоко нырнул в дымчатую атмосферу Титана, и тяжело поврежденная в бою ледяная оболочка лопнула. Часть обломков описала яркие параболы в атмосфере, окутанные раскаленным паром, и врезалась в поверхность северного полушария, создав цепочку новых кратеров. Другие обломки прошли атмосферу без сильных повреждений и, словно куски распавшейся кометы, закувыркались в шлейфе газов к Сатурну, поспешили за остывающими облаками плазмы – всем, что осталось от трех кораблей.

Наконец напряжение спало. Все бросились обниматься, закричали. Мэси тискала Пита Бакалейникофф, незнакомцы обнимали ее. А затем она оказалась перед Рафаэлем, а тот привлек ее к себе и прошептал:

– Мне нужна помощь. Я могу рассчитывать на вас?

– Конечно.

– Хорошо. Я возвращаюсь домой. И очень бы хотел, чтобы вы отвезли меня.

– Прямо сейчас?

– Пожалуйста. Если мы не отправимся прямо сейчас, мы пропустим все веселье, – сказал Рафаэль.

Мэси улучила момент переговорить с Эбби Джонс, сказала, что должна лететь, спросила, хочет ли Эбби заглянуть на Нефеле – навестить сына и внуков, посмотреть на сделанное и узнать планы на будущее. Эбби сидела на мешке с бобами с планшетом на коленях, выглядела смертельно усталой – но спокойной, решительной и сосредоточенной. Она ответила, что полетит, как только сможет, но пока здесь и вообще в системе Сатурна слишком много неотложных дел.

– Надо поставить нормальное правительство, установить связь с другими городами, запустить корабли, – загибая пальцы, говорила Эбби. – Еще нужно помириться с правительством Камелота и вообще всеми, кто пытался спасти шкуры нейтральностью…

Мэси, сидящая по-турецки перед ней, загнула и пару своих пальцев:

– Управиться с «призраками», гарантировать, что европейцы и тихоокеанцы не отступятся от соглашения…

– …И убедить их отправится по домам, – добавила Эбби, – и найти способ начать переговоры с бразильцами в системе Юпитера. Люди Каллисто, Ганимеда и Европы тоже заслуживают свободы. Мы планировали, обсуждали и спорили, что делать, когда настанет этот день. Он настал, и всем нужно заниматься быстро и сразу. Мэси, береги себя. Спокойно возвращайся домой и позаботься о том, чтобы мой сын не кинулся в какую-нибудь головоломную экспедицию. Позаботься о том, чтобы он дождался меня.

Уже миновала полночь, но никто в городе не спал. Люди сидели в открытых кафе, в парках, толпами и группками шатались по улицам, смеялись и пели, бродили рука об руку. Собравшиеся в парке встали кругом и били в барабаны, прыгали и скакали, словно обезумевшие балетные танцоры.

Над плоскими крышами старых жилых домов в черном небе вспыхивали фейерверки. Одетые в скафандры Мэси и Рафаэль поехали на трайке в индустриальную зону. Затем их подхватил один из роллигонов, перевозивших в город груды оружия и боеприпасов. Мэси прилетела на «Слоне» с Япета на Диону. Буксир был заправлен и обеспечен всем необходимым, в грузовой отсек поместили посадочный модуль. Мэси пристегнулась к противоперегрузочному креслу в рубке, запустила проверку системы и спросила Рафаэля, куда он хочет лететь.

– На орбиту вокруг Сатурна, приблизительно в ста семидесяти тысячах километров от него.

– Край кольца F?

– Скорее, немного за краем кольца. И я бы предпочел, если бы вы отклонились от плоскости экватора градусов на десять.

– И вы не собираетесь рассказывать мне зачем? – осведомилась Мэси.

– Думаю, достаточно сказать, что случится необыкновенное. Чудесное.

Мэси повозилась с ИИ навигатора, протестировала его, затем стартовала. Это был ее первый настоящий самостоятельный полет на «Слоне». Она пошла прямо вверх из мелкого гравитационного колодца Дионы, ускорилась в направлении Тетиса. После того как буксир обогнет ледяную луну, он окажется на правильном курсе и с нужной скоростью, чтобы выйти на орбиту в нужном месте и под углом, о каком говорил Рафаэль.

Мэси очень нервничала. ИИ вычислил параметры полета и вводил их в системы корабля, но она знала: если случится непредвиденное, выбрать лучший образ действия она не сможет. Так что, когда после короткого маневра при выходе на орбиту включился коммуникатор, сердце Мэси ушло в пятки. Похоже, с ней захотела поговорить одновременно вся система. Мэси отправила ворох посланий Рафаэлю, спросила, может ли он ответить хотя бы на часть их.

– Ответы уже есть, – казал Рафаэль. – Мэси, посмотри на кольца.

Широкие дуги колец остались под орбитой «Слона», изгибаясь, уходили в огромную черную тень Сатурна. А в ней загорались крошечные звезды, облако их, вытягивающееся в линию. Мэси проверила показания датчиков, направила спектрометр на звездочки. Несомненно, это луны-астероиды, толкаемые масс-двигателями, выходят из плоскости колец. И идут они – к Солнцу.

– Зерна, – определила Мэси.

– Именно так.

– А груз на них – это же компоненты для поселений-пузырей? Мы сами построили такой. Нашли его чертежи в Общей Библиотеке.

– Мы тоже – но мы существенно модифицировали его, – сообщил Рафаэль. – Когда астероиды достигнут предназначенных орбит, строительные роботы используют оставшуюся массу, чтобы выстроить поселения-пузыри. Внутри их другие роботы создадут сады из материала библиотеки ДНК и углеродного материала – тысячи садов, все разные, все обращающиеся сразу за «снеговой линией» в поясе астероидов.

– Для кого эти сады?

– Для всех, кто захочет жить там. Мэси, Шри – великий человек. Да, ее гений оторвал ее от других людей, но она – величайшая из гениев генетики всех времен. Она превзошла даже Авернус. Это ее последний дар человечеству. Теперь – время доставить меня домой. На Янус. У нас еще много работы там.

Мэси снова проконсультировалась с навигационным ИИ. Когда наконец курс был рассчитан и включилась тяга, Мэси сказала Рафаэлю, что сможет уравнять скорость с Янусом, но из-за наклона теперешней орбиты «Слона» для выхода к Янусу нужно описать пару петель вокруг Сатурна.

Застегивающий скафандр Рафаэль сказал, что это не важно. Посадочный модуль доставит его в нужное место.

– Мэси, простите меня, но пока Шри не принимает гостей, – добавил андрогин. – Когда-нибудь – возможно. Но не сейчас. Можно мне попросить о последнем одолжении?

– Конечно. Думаю, у каждого из нас перед вами кармический долг размером с Луну. Я бы хотела сократить мой до комфортного размера как можно скорее.

– Если вы когда-нибудь повстречаете Авернус, пожалуйста, передайте ей, что она будет желанным гостем в любое время. Шри верит, что ей нужно о многом поговорить с Авернус.

– Если увижу – обязательно передам. Хотя я не уверена, послушает ли она меня.

– Мэси, вы спасли ей жизнь. Авернус послушает, – заметил Рафаэль.

– А я думала, вы попросили меня подвезти потому, что я понравилась вам, а не потому, что я знаю кого-то нужного.

– Мэси, вы – сила. Пусть вы не столь могущественны, как Шри или Авернус, но вы – сила в своем праве. Я уважаю вас за это. И, возможно, когда-нибудь мы узнаем друг друга в достаточной степени, чтобы называться друзьями.

Рафаэль прошел через шлюз, с легкостью обогнул корпус, направляясь к люку грузового шлюза. Через пару минут посадочный модуль выплыл в облачке газа. В нескольких сотнях метров от «Слона» включился химический движок модуля, и тот, сбрасывая скорость, исчез вдали. Янус превратился из искорки в наполовину затененную бугристую глыбу, затем «Слон» миновал его, идя под небольшим углом к плоскости колец. Мэси проследила в телескоп за модулем. Он пошел к маленькой луне, заскользил к огромной сети, натянутой между пилонами в несколько сотен метров высотой, ударил в нее – а она обволокла модуль. Пилоны согнулись, амортизируя удар.

Мэси опять справилась с навигатором. Она собиралась описать петлю вокруг Титана, вернуться к Сатурну, обогнуть его и тогда уже набрать скорость, достаточную для выхода из гравитационного колодца планеты-гиганта. Оставалось еще двадцать минут до того, как двигатель затолкнет буксир на траекторию, нужную для рандеву с Титаном. Мэси использовала эти минуты для того, чтобы написать сообщение Ньюту и близнецам.

Мэси написала, что летит домой.

Часть шестая

Существовать полнее – это все больше объединяться[4]

1

Похороны стали самыми многолюдными и торжественными из всех случившихся в Париже на Дионе со дня его основания. В просторном парке на северной окраине города, созданном лишь полгода назад, собралась половина населения и множество гостей с поселений Дионы, городов и поселений других лун Сатурна. На Большом Лугу образовалась огромная толпа. Люди устраивали пикники, разговаривали, собирались группками и танцевали под музыку, передаваемую по общему каналу, медитировали, встав в кружки, гоняли в футбол и пятнашки, поднимались в маленьких одно- и двухместных дирижаблях, плывущих под куполом, будто стая тропических рыб. В центре огромного сборища, вокруг балдахина над погребальным ложем сошлись представители всех городов и поселений каждого обитаемого спутника Сатурна, Юпитера и Урана и новых поселений в поясе астероидов, послы Великой Бразилии, Евросоюза, Тихоокеанского сообщества, нескольких меньших наций Земли, ученые, «зеленые святые», гении генетики, бывшие коллеги и друзья мертвой. Уважение к ней было настолько велико, что все решили явиться лично или послать представителя-человека, а не аватар. Явилась даже пара приунывших «призраков», разговаривавших друг с другом на особом языке жестов.

Авернус, урожденная Барбара Рейнер, появилась на свет в Сан-Диего, Калифорния, в городе, давно уже потерянном из-за глобального потепления и лежащем на дне океана, словно Атлантида или страна Оз, умерла в возрасте двести двадцать два года. Все соглашались, что смерть дочери надломила Авернус. Она отказалась возобновить какой-либо из своих курсов по продлению жизни и работала в исследовательском институте, подаренном ей людьми Великой Бразилии, до самой смерти. Она умерла после краткой болезни, во сне. Хотя Авернус родилась на Земле и жила на ней последние годы, великий гений генетики провела большую часть жизни во Внешней системе. После непродолжительной дискуссии о месте похорон тело Авернус привезли в Париж на Дионе. Все знали, как Авернус пыталась добиться мира перед Тихой войной и скольким она пожертвовала.

Гения генетики одели в древний белый лабораторный халат, в нагрудный карман вложили изготовленные вручную скальпель, ручку, логарифмическую линейку. Лицо Авернус было исхудавшим, очень спокойным, отстраненным. Она лежала на простых козлах, обложенная цветами. Их приносили пришедшие, чтобы почтить память. Похороны Авернус стали праздником жизни, воплощенной в ее творениях. Любой из пришедших мог попросить слова и занять место в очереди желающих выступить с трибуны у погребального ложа, поделиться воспоминаниями об усопшей, поблагодарить ее за работу, одолжение или акт милосердия, прочитать немного стихов или прозы. Лучший певец фаду[5] города Восточный Эдем пропел долгую скорбную песнь. Струнный квартет с Радужного Моста, Каллисто, исполнил «Адажио» Барбера. Приковылял жестяной человечек-робот, испускающий струйки пара из суставов, и в небольшой, изящной пантомиме изобразил, как пытается посадить цветок и полить из лейки с дымящимся сухим льдом. Это представление подготовили в одном из микротеатров Парижа. Хотя Авернус верила в то, что Вселенная произошла из-за случайного сочетания множества факторов и подчиняется физическим законам, священники, раввины, имамы, монахи сопроводили ее уход по-своему: произнося молитвы, крутя молитвенные колеса, сжигая фальшивые банкноты, зажигая свечи и благовония.

В конце дня на трибуну поднялся Альдер Топаз Хон-Оуэн. Дроны слетелись к нему, чтобы заснять, и толпа во всех уголках сада умолкла. Альдер говорил в обычной простой и прямой манере. Он сказал собравшимся в парке и зрителям в городе и во всех обитаемых мирах, что Авернус рисковала жизнью ради мира не один раз, а дважды: сперва в Париже перед Тихой войной и после возвращения на Землю, где примкнула к подпольному движению, в конце концов сумевшему свергнуть власть великих кланов. Авернус не только помогла людям Великой Бразилии обрести свободу, но и одарила их возможностью исследовать и обживать глухомань, так долго недоступную народу. Люди, конечно же, должны очень внимательно и осторожно относиться к природе и жить большей частью в самоподдерживающихся городах – но города больше не тюрьмы. Люди свободны отправляться в странствия как по землям, возвращенным к прежнему состоянию, так и по запущенным местам, передвигаясь от оазиса к оазису по сети, раскинувшейся по всей Великой Бразилии от тринадцатой параллели на севере до Огненной Земли на юге. Каждый оазис базировался у рощи новой разновидности народных деревьев, созданной Авернус. Эти деревья росли в тундре, в прерии, в безводных пустынях и высокогорье, процветали в местах, где прежде могла выжить лишь малая толика другой жизни, давали пищу, воду, убежище и одежду. Альдер сказал, что Авернус живет не только в памяти, но и в плодах ее труда – в каждом измененном ею растении и животном, в каждом созданном биоме и саду. Авернус живет в созданной ею жизни.

После речи Альдер поговорил с глазу на глаз с Рафаэлем, посланником матери, а потом пообщался с полусотней других. Некоторых Альдер помнил еще со времен визита в систему Юпитера вместе с матерью двадцать лет назад – например, Бартона Деланси, сумевшего когда-то увлечь Шри, а затем свозившего Альдера в путешествие по расколотой, заваленной обломками поверхности Каллисто к тайному саду Авернус. Теперь Бартон стал старшим членом сената Каллисто. Альдер встретил престарелого гения генетики Таймона Симонова с Минаса на Европе. А еще – Мэси Миннот, которую Альдер прежде не встречал лично, но о которой так много слышал, ее мужа Ньютона Джонса и их младшего сына. Они в последнее время переехали на Титан, где Мэси создавала поселения с садами и помогала программе терраформирования.

Подходил вечер, и огромные светильники биома померкли. Под гигантским городским куполом вспыхнули фейерверки. Летуны с хроматофорами, с кожей, переливающейся всеми оттенками, словно у кальмара в брачный сезон, плясали в воздухе. Наконец ложе с мертвой женщиной взяли носильщики. Полсотни мужчин и женщин в белых набедренных повязках выбивали медленный, глубокий ритм на подвешенных к поясу барабанах – и процессия покинула парк, огромной змеей поползла сквозь железнодорожный туннель, по сумрачным улицам. На обочинах стояли люди с зажженными свечами в руках – десять тысяч огоньков, высвечивающих такие разные человеческие лица. В конце концов тело Авернус внесли на станцию переработки, толпа рассеялась, и над городом воцарились ночь и тишина.

Альдеру поручили вернуть часть пепла Авернус в Великую Бразилию и рассеять вокруг саженца народного дерева на Эйшо Монументал в Бразилиа. Но прежде следовало уладить семейные дела.

Последние десять лет младший брат Альдера, Берри Малахит, почти безвылазно сидел в номере отеля в Камелоте, на Мимасе. Номер был люксовый, построенный для приема особо важных гостей во времена альянса. Счета оплачивались деньгами матери и ее кредитом. Сам Берри не работал и давно не поддерживал связи с прежними друзьями и партнерами по бизнесу. Берри никогда не отвечал на поздравления, которые Альдер прилежно посылал на каждый день рождения, День Геи и Рождество. Альдер хотел помочь брату любым возможным образом, но Кэш Бейкер, побывавший в Камелоте раньше, сказал, что сперва придется иметь дело с женщиной, объявившей себя законным партнером Берри.

Отель располагался в крытой траншее на испещренной кратерами равнине за городскими куполами и был биомом прерии. Сплошной ковер травы прорывали редкие группки деревьев. В траве паслись стада мамонтов, зебр и туров. Купол был гигантским виртуальным экраном, и казалось, что над прерией – голубое земное небо, а сама она тянется бесконечно. Когда гости ехали в повозке по дороге – колее, выбитой в красной земле прерии, – Кэш сказал, что во времена альянса гостям позволялось охотиться на животных.

– Все подстреленное забивалось на месте и отправлялось на шашлыки, – добавил Кэш. – А есть еще и рыбные места – заводи в мелкой речке, которая петляет по равнине. Конечно, дальние, которые сейчас управляют этим местом, контролируют численность животных противозачаточными имплантатами. Когда я думаю о том, как оно было после войны, что мы тогда выделывали… варвары, ей-богу.

Повозка катилась со скоростью пешехода. Она лениво обогнула большую заросль бамбука и цветущей желтой мимозы – и остановилась у жилища Берри, купола с дерном и роскошной высокой травой наверху, усыпанного круглыми окошками, будто кроличьими норами. Близ круглой же двери у основания купола ждала партнер Берри, Ксбо Ксбейн. Ее темное лицо морщилось в угрюмой гримасе, руки были сложены на груди, прикрытой пластиковым фартуком.

Однако Ксбо не стала грубить гостям, но пригласила их в сиденья-гамаки в тени зонтичного дерева, предложила чай и суши и сказала, что сегодня Берри не в лучшей форме.

– Он знает, что я здесь? – спросил Альдер.

– Простите мою искренность: думаю, будет не очень хорошо, если сказать ему. У него сейчас скверный период, а его скверные периоды в последнее время по-настоящему скверные. Шок от встречи с вами легко может спровоцировать истерику, а то и хуже. Если вы придете завтра, а лучше послезавтра, возможно, ему немного полегчает. Хотя – не обещаю. Но постараюсь его уговорить, как могу. А пока – если хотите что-то узнать, да что угодно… Конечно, это, наверное, слишком дерзко с моей стороны, но все-таки я часть семьи. А родственники не должны утаивать важное друг от друга.

Альдер сразу раскусил эту наивную попытку потянуть время. Но даже если женщина заботилась о Берри исключительно ради дохода, Альдер чувствовал, что обязан ей. Хм, она даже достойна уважения за то, что осмелилась противиться. Кэш накопал достаточно данных о ее прошлых и настоящих преступлениях, чтобы шантажом и угрозами принудить ее к покорности. И потому Альдер не стал напоминать, что брак с Берри – фальшивка, свидетели получили взятки от Ксбо Ксбейн, и что о мошенничестве с перепродаваемым имуществом отеля давно известно. Вместо того Альдер поговорил с ней о плохих и хороших днях Берри, выслушал поток слезных жалоб и спросил, нуждаются ли они с Берри в чем-нибудь.

– В кредите, – ответила Ксбо Ксбейн, и ее дерзкий прямой взгляд удивил Альдера. – С того, что отель доставляет в номер, много не заработаешь. С небольшим кредитом я могла бы позаботиться о вашем брате гораздо лучше.

Альдер пообещал, что сделает все возможное, пожелал увидеть Берри, пусть и не в лучшем состоянии.

– Вас послала ваша мать? – спросила Ксбо. – Вы думаете, я не понимаю, что к чему? Конечно же, понимаю.

– Я хочу поговорить с ним, потому что он – мой брат.

– Сюда приходило одно из созданий вашей матери, – сообщила Ксбо и улыбнулась, видя, что для Альдера это новость. – А, так она не сказала вам? Как похоже на нее. Это случилось спустя пару дней после того, как объявили о планируемых похоронах Авернус в Париже. Думаю, ваша мать узнала, что вы приедете, и послала сюда своего агента. Тварь сказала, что, мол, вы будете, и пусть Берри придет с вами. Такое вот семейное воссоединение. Ну, я скажу вам то же самое, что и тому созданию: Берри уже пытался повидаться с матерью. Это случилось перед тем, как я повстречала его, – с дюжину лет назад. Он нанял буксир, чтобы добраться до Януса, – а мамочка отказалась повидать сына. Вот тогда он начал по-настоящему пить и сел на наркотики. Понимаете? Он хотел забыться. Когда я впервые повстречала его, он был совсем плох. Гораздо хуже, чем сейчас. Но под всем этим, глубоко внутри, он же такой беспомощный, милый…

– Я знаю, – сказал Альдер.

– Она очень ранила его. И у нее нет права ранить его снова. Вот это я и ответила созданию, а потом прогнала его. И вот явились вы, снова мучить его и меня.

– Это правда, что мать хотела бы видеть нас обоих. Но я бы пришел сюда в любом случае.

Ксбо замялась, затем вздохнула и пожала плечами.

– Конечно, я вас не сумею остановить. Но если вы попытаетесь заговорить о матери и Берри выйдет из себя – помните, что я предупреждала. А ваш приятель пусть остается здесь.

Она впустила Альдера сквозь круглую дверь в куполе в большой зал с квазиживой травой на полу и стенах и с расставленной на ней мебелью, сделанной вручную из дерева и стали.

– Я сперва думала: ну, так изысканно. Роскошь, – заметила Ксбо. – Все, что только захочешь для чудесной жизни. А теперь – что это за жизнь?.. Идите вон туда. Он в бассейне.

Спиральный коридор спустился в подвал – сплошь белая плитка и яркий свет, внизу круглый бассейн, покрытый синими пластиковыми шарами. Они качались на медленных волнах. А в центре колыхалось что-то огромное, розовое – чудовищных размеров мужчина плавал на спине. Он был голый, если не считать спексов и осязательных перчаток. Он дергал пышные складки жира на животе, барабанил по ним пальцами.

– Эй, время просыпаться, – громко произнесла Ксбо. – Берри, возвращайся в реальность. К тебе пришел друг.

– Я на Рифе десяти тысяч цветов, – сообщил Берри.

Рядом с его головой в воздухе парил маленький дрон, поддерживавший колбу с густой белой жидкостью. Когда Берри приподнял голову, дрон опустился ниже и вставил соломину меж опухших губ. Берри шумно пососал, затем изрек:

– Я сейчас пройду Замок чудовища.

– Это старый приятель. Друг семьи, – сказала Ксбо.

– Скажи ему, что я поговорю через пару минут.

Вот теперь Альдер узнал брата. Прежний капризный визгливый голос, полный раздражения.

– Он любит свои фильмы, – сообщила Ксбо, – Он почти все время лежит здесь и уходит то в одну сагу, то в другую. И выпивку любит. В особенности банановые «Маргариты». Вливает в себя пару литров в день. И кое-что другое: дизайнерские психотропы. Их я покупаю, продавая товар, который приходит на заказ в комнату.

– Я знаю, – сказал Альдер.

– Мне приходится. Вашему брату нужны наркотики, а в отеле их нет в ассортименте доставки. А ведь нужно еще и покупать лекарства. Необходимо раз в месяц прочищать кровь и печень. Берри так любит мороженое и сэндвичи с арахисовым маслом. Он почти ничего другого и не ест, но я подсовываю необходимое в «Маргариты». Единственное, что он любит, кроме саг и быть под кайфом, это потрахаться. У него еще получается. Трудно и не без проблем – но выходит. Вот такая наша жизнь. Думаете, я бы терпела ее, если бы не любила его?

Ксбо мрачно и вызывающе уставилась на Альдера.

– Позвольте, я уж буду полностью искренней, – выговорила она. – Конечно, профессор-доктор Шри Хон-Оуэн очень умная. Она спасла всю систему Сатурна, раздала эти поселки-пузыри. Ходят слухи, что она превратила себя во что-то радикально постчеловеческое там, на Янусе. Но мать она, как мне кажется, из рук вон. В особенности для Берри.

– Она по-своему любит его, – выдавил Альдер, чувствуя, что должен защитить мать.

– Вы его видели. Как по-вашему, ему и в самом деле стоит съездить повидать ее?

– Ксбо, я вижу, что вы стараетесь защитить Берри. Я очень признателен за это. Очень. Но Берри должен решить сам.

– Я понимаю, что не могу помешать увезти его. Но прошу: не делайте, если он сам по-настоящему не захочет, – попросила Ксбо.

– Разумеется. Только так и никак иначе.

– Ну, тогда ладно, – согласилась Ксбо. – Вы подождите снаружи, а я попробую уговорить Берри вылезти.

Кэш Бейкер сидел под зонтичным деревом и рассеянно срывал виноградины с лозы, обвившейся вокруг тонкого ствола. Альдер рассказал об увиденном и заключил:

– Думаю, можно забыть о том, чтобы везти его к матери. Или куда-либо еще.

– А как насчет женщины? – спросил Кэш.

– Она заботится о нем – по-своему, конечно.

– Она – вампир, – заметил Кэш и ущипнул виноградину пластиковым гребнем, которым ему заменили зубы, готовя к пилотированию истребителей. – Когда-то давно меня учили тому, что, дескать, дальние превратили себя и своих детей в монстров. Мол, они считали себя лучше обычных людей. А оказывается, они совсем как мы. Может, чуть умнее и добрее, но с таким же успехом поганят свои и чужие жизни, причем совершенно на наш манер.

– Не жизнь с Ксбо сделала Берри таким, какой он есть, – сказал Альдер. – Если уж кого винить, так это мою мать.

– Но с тобой-то все вышло хорошо.

– У меня преимущества, которых нет у него. И я не имею в виду свои генетические модификации. Когда мать прилетела сюда вместе с Берри, я остался на Земле и возглавил исследовательский институт в Антарктиде. Я сумел уйти из материнской тени, смог выяснить, что же я могу, кто я на самом деле… А у Берри не было шансов. Думаю, он начал пить и принимать наркотики, взбунтовавшись против матери, против ее власти и контроля. Оно сработало – по-своему. И уничтожило его. Кэш, ему пришлось убить себя, чтобы освободиться от нее.

Повисло неловкое молчание. Альдер сорвал пригоршню ягод – прохладных, восхитительных. Каждая будила немного разные оттенки вкуса на языке.

Из круглой двери в заросшем травой куполе вывалился Берри – голый, огромный, розовый. Перекрывающие складки жира свисали до колен, ноги так распухли, что Берри едва передвигал их, семенил по-черепашьи за дроном, несущим колбу с «Маргаритой».

– О боже. Ты говорил, что он большой, но чтобы настолько, – выдал изумленный Кэш.

– Я тоже не подозревал. Ведь большая его часть была под водой, – сказал Альдер.

Берри смог пройти полдюжины шагов, шлепнулся брюхом на траву, перевернулся на спину. Жирные складки катались по телу и схлестывались, будто приливные волны. Дрон опустился ниже и сунул соломину в рот. Ксбо села рядом на колени и принялась натирать ноги Берри кремом, пахнущим кокосовым маслом.

– Он может ходить, если захочет, – объяснила она, – но ему больно даже при микрогравитации, потому он почти всегда лежит на спине. А лампы излучают ультрафиолет. Он нужен растениям. Потому мне приходится смазывать кожу, чтобы он не сгорел. Если собираетесь поговорить, то лучше прямо сейчас. Он скоро захочет свои наркотики, а после того какой с него толк?

– Позвольте, я помогу, – сказал Альдер.

Он опустился на колени рядом с Ксбо, взял пригоршню крема, начал втирать в складки на шее, на плечах. Берри хрюкал от удовольствия, как животное.

– Ты знаешь, кто я? – спросил Альдер.

– Друг Ксбо. Хочешь что-нибудь из ассортимента? Спроси у нее. Ей позволяют подписывать за меня.

– Спасибо, не надо, – сказал Альдер и спросил, не помнит ли Берри что-нибудь о жизни на Земле.

– Почти ничего, – ответил тот.

Альдер заговорил про исследовательскую станцию, фьорд и горы и спросил, помнит ли Берри о них.

– Замок чудовищ тоже в горах, – сказал Берри.

– Ты любил играть в березовом лесу. А больше всего тебе нравилось играть в бассейне с братом. Помнишь те игры?

– Я всегда побеждал Альдера.

– Да, – согласился Альдер. – Ты всегда побеждал. Ты – прирожденный пловец. Как дельфин.

– Альдер был умный, его любили. Но плавать не умел ни хрена, – выговорил Берри и захихикал.

– Ты когда-нибудь думал о том, чтобы вернуться на Землю? – не обращая внимая на яростный взгляд Ксбо, спросил Альдер.

– Мне бы там не понравилось.

– Если не хочешь – не надо. Никто тебя не заставит. Но ты когда-нибудь думал об этом?

– Мы с Ксбо счастливы здесь, – выговорил Берри и, не без усилий повернув голову в сторону Альдера, пробормотал: – А я тебя знаю.

– В самом деле? Так кто же я?

– Ты был здесь раньше. Тебя послала моя мать. Ты дал нам это место.

– Он иногда путается, – заметила Ксбо.

– Тебе тут нравится, – сказал Альдер Берри.

– Ну да. Ксбо и мне. А зачем ты здесь? Ксбо, эй, Ксбо, зачем он здесь?

Берри попытался подняться, тяжело дыша, взгромоздился на колени, лицо побагровело. Ксбо Ксбейн успокоила его: погладила лоб и щеки, сказала, что все в порядке, никто ничего у них не отберет, можно оставаться здесь, сколько захочешь. Берри расслабился, снова лег. Дрон сунул в рот соломину, и Берри счастливо всосал «Маргариту».

– Лучше вам уйти, – посоветовала Ксбо. – Ему вредно так возбуждаться.

– Я должен спросить его, – сказал Альдер.

– Он не полетит.

– Я знаю. Но я должен спросить, так или иначе, – сказал Альдер и сообщил Берри, что собирается навестить Шри. – …Берри, хочешь лететь со мной? Мы всего на два дня, туда и назад. Если захочешь, Ксбо полетит с нами. А я привезу тебя прямиком сюда.

– Тебе не следует подходить к моей маме. Она – опасная, – пробормотал Берри.

– Ты знаешь, что она делает на Янусе? – спросил Альдер. – Она когда-нибудь говорила тебе о своих планах?

Конечно, Альдер пытался узнать хоть что-нибудь о работе матери, но его шпионы и агенты так и не сумели прорваться сквозь завесу слухов и откровенных небылиц. А Рафаэль изящно увильнул от вопросов, заверив, что в скором будущем Альдер все увидит сам.

– Там – плохое место. Полное монстров, – сказал Берри.

– В самом деле? И каких же?

– Не хочу про это думать. Хочу «Маргариту». Они так хорошо заходят. Я и искорки люблю. Они не пускают плохие мысли.

Альдер попытался снова – не смог добиться ничего вразумительного. Мозг Берри был поврежден алкоголем и наркотиками: целые области закрыты, не реагируя на возбуждение, реакции блокированы или, наоборот, включались при малейшем стимуле. Берри вел себя как примитивный робот, способный следовать простым программам, но с трудом справляющийся с любой мало-мальски нестандартной ситуацией. Когда он снова заволновался, Ксбо шлепнула пластырь на складку над ухом и сказала, что настало время немного поспать.

– Дорогой, спи глубоко, без снов.

– Больше никаких вопросов…

– Да, никаких вопросов, – глядя на Альдера, подтвердила Ксбо.

Уходя вместе с Альдером от травянистого купола, Кэш заметил:

– Эта женщина что-то знает.

– Разумеется, – согласился Альдер. – Но она не скажет.

– У подобных людей есть цена. Заплати – и скажет. Она даже может поведать что-нибудь похожее на правду. Если хочешь, я вечером вернусь и побеседую с ней наедине.

– Она не заговорит, – заметил Альдер. – Она может влиять на меня лишь тем, что знает о Берри только она. А еще она хочет защитить его.

– Хочешь сказать, залог ее роскошной спокойной жизни? – осведомился Кэш.

– Они намертво связаны: Берри со своей головой и плохими мыслями в ней, Ксбо в номере с ним. Может, сначала она и не любила Берри – но теперь, думаю, любит. Она привязалась и не хочет его отпускать. И сама не уйдет – не потому, что приохотилась к роскоши, а потому, что любит его. Мне жаль ее. Это роскошный номер с сервисом для нее – тюрьма.

– Значит, хочешь оставить его? Тогда включаем план «Б», – предложил Кэш.

– План «Б»?

– Конечно. Он всегда есть. Мы хватаем твоего брата за задницу, волочем на Луну, суем в реабилитационную программу, повсеместно вычищаем. Только скажи – и я немедленно ухвачу и поволоку его.

– Если бы я считал, что Берри от того будет счастлив, – я бы так и поступил. Но он вряд ли будет счастлив.

– И что же ты собираешься делать? – спросил Кэш.

– Поговорить с моей матерью.

Нанятый буксир прошел по широкой – в шестьдесят градусов – дуге сквозь кольца, идя от Мимаса к Янусу. Кэш почти не обращал внимания на потрясающие виды снаружи и болтал с пилотом о торговых маршрутах между лунами. Альдер был благодарен за то, что друг вызвался лететь с ним. Альдер совершенно не представлял, что увидит и кого повстречает. Перед вылетом из Камелота Альдеру снова довелось поговорить с Рафаэлем – и встреча оставила на редкость неприятный осадок.

– Она хочет, чтобы вы увидели ее дом без всяких предрассудков и были готовы к любым неожиданностям, – сказал андрогин. – Зовите это как угодно, хоть гордостью или тщеславием, – но это и вправду понадобится вам.

Буксир пересек щель Кассини, пошел над кольцом А. За внешним краем кольца Янус превратился из искорки в бусину, затем в бледный неровный комок. Пилот пообщался с диспетчером-ИИ, буксир с непринужденной точностью уравнял скорость с луной и закрутился вокруг нее с частотой в сорок минут на оборот на высоте в сотню километров. Луна казалась исполинской горой, испятнанной оспинами кратеров с длинными кляксами тени на дне. Окрестности кратеров сплошь заросли серебристыми и черными вакуумными растениями. На скошенном склоне одного из больших кратеров высились колоссальные, похожие на хлысты колонны с натянутой между ними сетью. Невдалеке от их подножия светился зеленью купол – джунгли Авернус, где дальше, внизу, на дне кратера, находился лаз в подземную лабораторию Шри.

Пилот буксира указал на длинную цепь шахт и скважин, окружающих внешнюю стену кратера. Там строительные роботы глубоко врезались в лунный реголит. Затем пилот заметил защитную автоматическую систему в тридцати километрах по левому борту и вывел Альдеру и Кэшу изображение смертоносной маленькой машины: с одной стороны – тарелка радара и микроволновая антенна, с другой стороны – раздутая колба мощного движка.

– Я был бы признателен, если бы вы вернулись поскорее, – заметил пилот. – Я нервничаю от таких штуковин.

– Сколько потребуется, столько там и будем, – сказал ему Кэш. – А тебе мы платим за каждую секунду.

Альдер с Кэшем запечатали скафандры, про очереди протиснулись сквозь крохотный шлюз и вскарабкались на импульсный скутер, закрепленный на рельсе снаружи. Кэш молчал, ведя машину, целиком сосредоточившись на задаче, когда-то бывшей для него проще дыхания. Он описал широкую дугу, чтобы избежать облака выбросов, вылетевшего из шахты и нарисовавшего длинный узкий эллипс яркого свежего льда на лунной поверхности.

Скутер сел на посадочной платформе у внутреннего края кратера, в двух километрах от купола джунглей. Гостей никто не встречал. Команда Шри жила и работала теперь на коорбитальном партнере Януса, Эпиметее. Но Рафаэль оставил подробные инструкции, и друзья отправились по широкой дороге, полого спускающейся среди плотных зарослей высоких черных вакуумных растений ко дну кратера и куполу.

Альдер уже много лет не надевал скафандр. В исчезающе малой гравитации Януса он чувствовал себя очень неловко и неуклюже. Хотя бледно светящуюся дорогу покрывало нечто похожее на клеящую пленку, присасывающуюся к подошвам, он ступал осторожно и неуверенно, будто старик, переходящий ледяную полосу. Через пару минут такой ходьбы Кэш взял его за руку и повел сквозь чернильные тени от высоких растений с обеих сторон в сторону неяркого солнца. Друзья шли мимо небольших серебристых куполов и угловатых палаток с тропической зеленью, мимо белого куба, в котором Альдер узнал ядерный реактор, мимо чего-то напоминающего нефтеперегонный завод – все из баков и труб, местами светящихся в инфракрасном спектре, – к округлому входу в шахту, залитому черной тенью.

На платформе, подвешенной у края шахты, ожидала пара детей во флуоресцирующих оранжевых скафандрах.

– Ты случайно не знаешь, кто они такие? – осведомился Кэш.

– Не имею понятия.

– Тебе не обязательно идти одному.

– Если бы я считал путешествие сюда хоть в какой-то мере опасным, меня б здесь не было, – заметил Альдер.

– Не-а, ты бы все равно прилетел.

– Нет, это уж вряд ли. И я безмерно благодарен за то, что ты согласился лететь со мной.

– Я тут попросту турист, – буркнул Кэш. – Наблюдаю приятные виды.

– Я про все тебе расскажу, когда вернусь.

– Искренне надеюсь, что ты вернешься. Напомни ей обо мне. И скажи: как бы то ни было, я очень благодарен ей за то, что переделала меня и я смог пилотировать истребители.

Две маленькие фигурки в оранжевых скафандрах не ответили, когда Альдер приветствовал их по общему каналу. Лица встречающих скрывали золотистые стекла шлемов. Дети не двинулись, когда Альдер ступил на платформу. Та немедленно пошла вниз по закрепленному на стене рельсу и опустилась больше чем на километр. По дороге платформа пробила с дюжину жестких мембран, разваливающихся на длинные кривые осколки и тут же встающих на прежние места. Должно быть, эти мембраны формировали шлюз. Вскоре после прохода сквозь последнюю из них платформа очутилась над полукольцом скальных террас, спускающихся к роскошной зеленой чаще. Лес простирался куда хватало глаз под резким светом сотен летающих ламп.

Платформа замедлилась, плавно скользнула вниз по дорожкам в скале, облицованной черным пещерным ониксом. Скала выводила к верхней террасе, заросшей высокой красной травой. Провожатые Альдера соскочили, кинулись наутек и скрылись в густом зеленом лесу. Скафандр сообщил Альдеру, что атмосфера тут – стандартная обогащенная кислородом смесь, какую используют в большинстве поселений дальних. Когда Альдер открыл застежку шлема, уши заложило от легкой разницы давления. В ноздри ударил душный запах земли и молодой поросли. Альдер подвесил шлем к поясу и побрел сквозь траву высотой до плеч.

Альдер не боялся – хотя чуть не дрожал от нетерпения. Что же его мать создала здесь? Странно, удивительно – но не страшно. Совсем.

Провожатые так и не показались на глаза, но он вскоре обнаружил дорожку из черного гравия, идущую меж папоротников и подушек мха, спускающуюся среди мохнатых низкорослых сосен, раскидистых пальм, древовидных папоротников. Альдер шел по лесу и видел червей, похожих на отрубленные пальцы, копошащиеся в жирном перегное, змею с бледной шкурой и человеческими глазами, ускользнувшую в папоротники, стайку голых маленьких долгопятов, глядящих с верхушки пальмы.

Альдер прикрыл глаза рукой, чтобы заслониться от резкого света ламп, и посмотрел в глубь леса. Никаких признаков дороги или строений на террасах ниже, ничего похожего и на дне зала – а он тянулся километра на три-четыре в туманной дымке. Там ничего не двигалось. Разве что стайки птиц описывали ленивые круги под яркими солнцами летающих ламп. Птицы пикировали на гостя, кричали на удивление приятно и музыкально. Они больше походили на летучих мышей, чем на птиц, с кожистыми крыльями в размах человеческих рук, с человеческими руками вместо ступней, со сморщенными человеческими лицами. Те поворачивались к гостю, когда мышептицы неслись мимо лужайки, сухо шелестя крыльями.

Что-то сверкнуло среди деревьев и поплыло навстречу Альдеру в ярком свете. Нагой человек? Нет, робот-аватар, покрытый блестящим белым пластиком, непонятно как удерживающийся на изогнутой, словно черепаший панцирь, платформе с винтами по углам. Когда робот приблизился, Альдер увидел лицо на его визоре – лицо матери в последний перед расставанием день, двадцать лет назад, перед тем как Альдера тайком вывезли из Бразилиа и он отправился в долгое скрытное путешествие в антарктический исследовательский институт. Мать тогда угнала корабль и вместе с Берри улетела в систему Сатурна.

Платформа подплыла к лугу, и аватар легко шагнул вниз, встал перед Альдером. А тот стоял в скафандре, со шлемом на поясе, будто рыцарь древности, исполнивший трудное задание властелина. Из чащи папоротников по обеим сторонам поляны вышли нагие дети, такие бледные и тощие, что казались полупрозрачными, будто рыба в подземных озерах. Несоразмерно маленькие детские головы походили на клинья, свод черепа начинался прямо от покрытых кожей ямок, оставшихся на месте глаз. Большие уши растопыривались, словно крылья нетопырей, на руках – по три пальца, расставленные как захваты на подъемном кране.

– Добро пожаловать в мой дом, – выговорил аватар голосом Шри, хотя лицо на экране не шевелило губами. – Как он тебе? Ведь он прекрасен?

– Кажется, у тебя, как ни странно, появился вкус к мелодраме.

– Ты хорошо выглядишь. Постарел – но по-прежнему мой прекрасный мальчик. Ты не привез Берри?

– Я попросил его лететь со мной. Он отказался, – ответил Альдер.

– Тебе следовало привезти его. Мы бы позаботились о нем здесь.

– Не сомневаюсь. Но у него своя жизнь и свой способ выживать. Свой способ убежать, наконец. О нем заботятся.

– Женщина, – выговорил аватар.

– Да. Его законный партнер. Похоже, она – единственная, кто по-настоящему любит его.

– Ты считаешь меня плохой матерью.

– Думаю, мы оба подвели его, – сказал Альдер.

– Я старалась как могла – но постепенно поняла, что никакие мои действия или слова не помогут ему. Потому я оставила его разбираться самого. Мне было больно оставлять его. Мне больно, когда я думаю о теперешних несчастьях Берри, о том, как он вредит себе.

– Он когда-то прилетал сюда. Но ты отвергла его.

– Я тогда… изменялась, – нерешительно произнес аватар. – Процесс закончен. Теперь я готова позаботиться о Берри, но я не заставлю его делать то, что ему не нравится. И никогда не повезу его сюда против его воли.

– Вина и на мне. Ведь он – мой брат. Я мог прийти к нему давно – и не пришел. А сейчас уже слишком поздно.

– Как думаешь, он счастлив?

– По-своему, – ответил Альдер.

– Сын, я с большим интересом слежу за твоей карьерой. И с немалой гордостью. Возможно, ты зол на меня за то, что я не отвечала на твои письма. Ну, во-первых, это вопрос безопасности. А во-вторых…

– Я понимаю. Ты была занята. Я понимаю тебя лучше, чем ты думаешь.

– Да, я занята. Ведь столько работы – и так мало времени. А я изменялась. Мы изменялись – и росли. Эти джунгли сейчас – это мы, одна плоть и одна цель.

– Я вижу, – заметил Альдер.

– В самом деле? Ты по-настоящему понимаешь? – изумился аватар.

– Думаю, я неплохо представляю, что именно ты сделала. Хотя и не понимаю зачем.

– Пойдем со мной, – попросила Шри.

– Я уже видел лес. И его жителей.

– Ради меня, – попросила мать.

Альдер неловко ковылял рядом с грациозным аватаром сквозь зеленую тень под деревьями. Оба следовали за бледными слепыми детьми и стаей лемуров, перелетавших с дерева на дерево. На дне глубокого озера с прозрачной водой сети бледных труб пульсировали и дрожали на черном песке, словно обнаженные артерии. Рой бабочек величиной с ладонь закружился вокруг косого луча, пробившегося сквозь кроны. Крылья бабочек покрывал мех из тончайших черных волосков.

Шри объяснила, что пострадала от последствий эксперимента по достижению бессмертия. Когда она решилась его провести, еще были не совсем ясны последствия. В теле возникли опухоли, и в них развилась независимая жизнь. Исследовательская группа Шри и экспертные машины, наделенные памятью и навыками Шри, погрузили ее в спячку на время поисков лекарства. Теперь опухоли под контролем – но Шри заключена в несколько емкостей. Впрочем, это не важно. Она произвела клонированием семью сестер-дочерей, использовала свой геном как основу для создания генной инженерией и ускоренной эволюцией десятков видов животных. Шри породила целую ветвь фундаментально различных фенотипов, обладающих одинаковыми геномами и заполняющих все экологические ниши саморегулирующейся экосистемы биома. После того как сестры-дочери принялись управлять биомом, Шри начала изменять себя.

Она изменила и улучшила созданные Авернус вакуумные организмы, чтобы те прямо преообразовывали солнечную энергию в электричество. Когда растения распространились по поверхности Януса, модифицированное тело Шри разрослось еще больше. Там и тут в огромной массе растений находились копии Шри – и все думали одними и теми же мыслями, осязали, обоняли, слышали и видели одно и то же. Эти копии были настолько одинаковыми, насколько это вообще мыслимо, – настоящие аватары, готовые отправиться на исследование вселенной.

– Скоро мы вырвемся с этой крохотной луны, покинем Солнечную систему и отправимся к Фомальгауту, – сказала Шри. – Путешествие займет десять тысяч лет – но мы способны выжить в путешествии в десять раз дольше. Вокруг Фомальгаута есть кольцо пыли и протопланетного мусора в два раза большее Солнечной системы. Там миллионы комет, планетоидов и астероидов. Планет тоже много – но нам безразличны планеты. Мы заполним пылевое кольцо копиями нашей ветви. Некоторые из них полетят к другим системам, где не сформировались планеты. Мы – первые настоящие постлюди, новый вид! Дальние были первым шагом эволюции, первой двоякодышащей рыбой на берегу вселенной. Мы уже зашли гораздо дальше – и продолжим путь. С точки зрения индивида, эволюция жестока. Чтобы выжил вид, индивиды гибнут. Но гибнет и большинство видов. Лишь удачные виды выживают долго. Наша ветвь расколется на тысячи, миллионы разных разновидностей – но все останутся одной плотью, единым геномом. Когда-нибудь мы заселим всю галактику – и никогда не умрем.

Альдер рассмеялся и сказал матери, что не упрекнет ее за такие амбиции.

– Ты не шокирован моим рассказом? – удивилась Шри.

Ее нестареющее лицо на визоре аватара казалось спокойным и неподвижным, словно медицинский образец в банке с формалином.

– Я очень рада! Очень. То, что ты принимаешь нас такими, значит для нас очень многое.

Альдер вспомнил слова Кэша о том, как он благодарен Шри, и сказал:

– Я – твой сын. Ты сделала меня таким, какой я сейчас, наделила талантами и способностями, чтобы я помог тебе добиться желаемого. Некоторые время мы были командой – по крайней мере, я так считал. Я не обижался, когда ты оставила меня на Земле, потому что ты вручила мне ответственность за целый институт. Но за годы после войны, когда ты не отвечала на мои письма, я стал ненавидеть и презирать тебя. Ведь ты нашла что-то новое – и бросила меня ради него. И я понял, что работа всегда значила для тебя гораздо больше, чем все мы. Однако и у меня была работа, и со временем у меня появилась семья. У тебя не стало власти надо мной – и моя ненависть понемногу ушла. Но я никогда не забывал о тебе. Я посылал новости о своей семье, собирал слухи о твоей работе на Янусе, обдумывал и анализировал, чтобы отыскать зерна правды. Теперь я ее знаю. Я увидел дело твоих рук и могу позабыть о тебе. Да, я поражен увиденным.

Но я не одобряю его. Ты всегда была далека от людей – и даже от меня, в конце концов. А теперь ты превратилась в настоящего монстра. Конечно, твои достижения изумительны. Но есть в них что-то печальное и отчаянное. Похоже, ты поставила крест на всякой попытке общаться с людьми. Ты стала народом из одной себя.

– У тебя сейчас своя семья, – сказала мать. – А у меня – своя. И у нее есть я.

– Знаешь, когда ты прибудешь на Фомальгаут, возможно, там уже окажутся люди. И что ты будешь делать тогда?

Шри рассмеялась. Дети вокруг рассмеялись тоже – тоненькими, чистыми, будто колокольчики, голосами. Но от их звонкого смеха пробирала дрожь.

– Тебя ограничивает твоя старая манера мыслить, – сказала мать. – Но мы уже превзошли ее.

– Посмотрим.

Он и мать еще долго бродили по дорожкам и разговаривали. Он рассказал про семью и работу на Земле, про похороны Авернус и про людей, встреченных на Дионе и Мимасе. Шри рассказала про свою надежду на возвращение старого гения генетики в систему Сатурна. Шри так хотела поговорить с Авернус.

– Но, увы, не судьба, – сказала Шри. – Впрочем, я поняла, что на самом деле это не так уж и важно. Я знаю теперь, что я, по меньшей мере, равна ей. А ведь я еще могу идти вперед, могу делать новое…

– У Авернус свое место в истории, у тебя – свое, – заключил Альдер.

Он не мог сказать матери о том, что она не сравнялась с Авернус и никогда не сможет. Это было бы слишком жестоко и к тому же бесполезно. Мать никогда не признает ошибок. Она слишком горда и тщеславна, настоящий монстр эгоизма. Она всегда была такой. Проживи она тысячу лет – вряд ли изменится. И никогда не научится понимать людей. Как и Берри, она ушла в мир фантазий. Но у Берри по крайней мере есть Ксбо Ксбейн. А у матери – только ее копии.

Наконец они вышли к тропе, по серпантину забирающейся к лугу, на самый верх скалы, где ждала платформа.

– Мы рады, что ты навестил нас, – выговорила Шри. – Мы изменились превыше твоего понимания, и мы продолжим изменяться. Но мы никогда не забудем тебя.

– Не знаю, смогу ли я сюда вернуться, – сказал Альдер. – Но я не прощаюсь. Мы еще можем поговорить с тобой как сын с матерью, когда пожелаем.

Но он знал, что разговаривать больше не захочет, – и понимал, что она не захочет тоже.

Они попрощались. Аватар глядел ему вслед, стоя в толпе странных детей. Альдер ступил на платформу и понесся к жерлу шахты. Одна плоть, одна ветвь, одна семья. Они уменьшаются, пропадают вдалеке. Платформа миновала крышу, разлетающиеся мембраны шлюзов, пошла к черному небу наверху, где ожидал друг.

2

Спустя двенадцать лет после смерти Авернус Мэси Миннот все еще жила на Титане и работала над проектом терраформирования. Теперь большая часть ее времени уходила на оживление Горячих озер. Они занимали череду новых кратеров к югу от горного хаоса Ксанаду. Озера создали обломки ледяного щита корабля «призраков», отвалившиеся при проходе атмосферы Титана во время кризиса тридцать первого года. Лед растаял от удара, и кратеры заполнились богатой аммиаком водой. Теперь радиаторные решетки, питаемые термоядерными реакторами, не давали озерам замерзнуть. Экоинженеры и геномаги засеивали озера разными видами метанообразующих бактерий и цианобактерий – создавали основание для простейшей экосистемы из водорослей, планктона, нескольких разновидностей креветок и крабов.

Когда прилетел Ньют, Мэси работала вместе с группой циклического использования ресурсов на исследовательской станции у крупнейшего озера, Виндермере Лакус. Ассистент отвез Мэси вверх по крутому склону к посадочной площадке, где стоял маленький атмосферный шаттл Ньюта в фирменной розовой раскраске его транспортной компании – будто орхидея, брошенная в угольный подвал. Внизу расстилалось озеро, все в плавающих льдинах и тумане, курящемся над открытой водой. Несмотря на сеть термоядерных ламп на орбите и постоянный впрыск поглощающих ультрафиолет химикатов высоко в атмосфере, чтобы не допустить образования тиолов, главных поглощающих компонентов мутной атмосферы, на поверхности Титана не хватало света. Но теперь Солнце ясно виделось в небесах, словно крошечный рубин в пыли, и Сатурн тоже – его лежащий на боку полумесяц висел в небе над клубящимся беспокойным туманом.

Мэси с ассистентом проследили за тем, как робот выгружал ящики герметичных контейнеров из роллигона и складировал в трюме шаттла. Контейнеры содержали всевозможные образцы для коллег в Афинском университете и лабораторий в дюжине исследовательских институтов и станций на Земле. Когда погрузка благополучно завершилась, Мэси вскарабкалась на борт. Ньют поднял шаттл прямо вверх, сквозь атмосферу, на стыковку с транзитной станцией. Там Мэси и Ньют перенесли груз на «Слон», перебрались на него сами и отправились на Шестую конференцию, посвященную «Великому прыжку вдаль». Она должна была состояться через восемь недель в Афинах на Луне, но супруги решили сделать крюк и завернуть на Марс.

Брак Мэси и Ньюта длился уже тридцать с лишним лет. Супруги давно притерлись друг к другу, сгладили все острые углы, научились взаимопониманию с полуслова, приспособили свои привычки и обыкновения к долгим совместным путешествиям на тесном корабле. Во время перелета Мэси поддерживала связь с исследовательской станцией на Горячих озерах и терраформирующей командой в новом городе Кольридже. Ньют разбирался с проблемами и рутинной административной работой своей транспортной компании, небольшого флота кораблей, летающих в постоянно меняющемся треугольнике маршрутов между Юпитером, Сатурном и Марсом. Коньком Ньюта были особые поручения и экзотические грузы.

Полет проходил обычным образом. Корабль шел в глубь системы под небольшим углом к эклиптике, пересек орбиту Юпитера и пояс астероидов. И вдруг Ньют высветил на виртуальном экране истинную цель путешествия – небольшую звездочку рядом с крошечным красным диском Марса.

Тремя днями позже Ньют перешел на ручное управление и пролетел последние десять тысяч километров на глазок. Цель закрывал вращающийся щит, заслоняющий ее от избытка света и тепла, а за ним возник слабо светящийся голубоватый кружок, постепенно превратившийся на экранах в пометное ядро – осколок горы, семя, искру. «Слон» проплыл мимо его изъязвленных боков к кораблю, пришвартованному в пятидесяти километрах от поверхности. Он казался крохотным, резко и ярко очерченным на фоне океанического свечения противосолнечного щита.

Комета была короткоживущим спутником Юпитера, грязным снежком массой в тридцать два миллиарда тонн, с поверхностью, покрытой слоями ледяных хлопьев и углеродной пылью, хрупкой, как сигаретный пепел. Нутро снежка – кое-как слипшиеся обломки протопланетного материала, водяной лед, пузыри застывших во льду газов. Снежок летел к Солнцу, а на пути его траекторию заботливо корректировали, позволяли нагреваться определенным местам, и те испускали фонтаны газов и пыли. Через восемьдесят три дня комета уткнется в Марс, распадется на части над его поверхностью и существенно увеличит давление марсианской атмосферы, пока составляющей лишь тридцать два миллибара.

Компания Ньюта выиграла контракт на поставку кометы. Младший сын Ньюта и Мэси, Дарвин, возглавлял команду, регулирующую траекторию кометы, гасил изменения вектора скорости, вызванные хаотическим испусканием газов до того, как развернулся и встал на место солнечный щит, не позволяющий Солнцу глубоко прогреть рыхлый субстрат и взорвать пузыри метана. Но временами, даже несмотря на щит, прогрев достигал критических величин. Когда «Слон» бочком подобрался к кораблю Дарвина, как раз происходил спонтанный выброс газов. Фонтан ударил из бока кометы, обращенного к Солнцу. Шлейф выметнуло на десять тысяч километров. Дарвин с командой был очень занят – срочно корректировал легкое вращение, вызванное толчком. Так что родители встретились с сыном и его соратниками лишь шесть часов спустя, за ужином.

Мэси не видела сына больше года – и с приятным удивлением отметила, как же он похож на отца: бледный долговязый юноша с взлохмаченной копной черных волос, яркими голубыми глазами, быстрой кривоватой усмешкой. Дарвину исполнилось двадцать пять – столько же, сколько его отцу, когда тот помог Мэси сбежать из Восточного Эдема. И, точно как Ньют тогда, Дарвин пытался выбраться из тени родительской репутации, найти свой путь в мире. Дарвин в свое время учинял немало скандалов и ссор с родителями – но теперь был очень счастлив видеть их. Они славно поговорили: посплетничали о братьях и сестрах Дарвина, обсудили планы использования комет для создания поселения-океана вокруг скального астероида. Увод и разборка полудюжины комет, требуемых для такого объема воды, – задача со множеством сложностей и закавык. Дарвин считал, что при должной поддержке ее решат уже в ближайшем десятилетии.

– У нас хватит кармы на то, чтобы организовать исследование проблемы, – позднее этим вечером сказал Ньют Мэси на борту «Слона». – Продвинем немного идею – а вдруг он подхватит?

– Как думаешь, он одобрит нашу помощь? – осведомилась Мэси.

– Должен, по идее. Ведь работать придется ему. Я даже не подумаю лезть в бюрократические джунгли, которыми обязательно обрастет подобный проект. Но вот создать зародыш этого дела мы сыну поможем.

Увы, иногда Ньют ничего не видел прямо под носом, кроме своих проектов.

– Я имела в виду, представь себя в возрасте Дарвина, – терпеливо посоветовала Мэси. – Как бы ты почувствовал себя, когда бы родители полезли в твои планы?

– Черт возьми, да не было у меня тогда никаких планов!

– И ты был крайне благодарен всякий раз, когда Эбби вытаскивала тебя из беды?

Ньют рассмеялся.

– Уела, сдаюсь. Но я все-таки хочу найти способ помочь парню. А ты – разве нет? Для компании это может быть фантастической возможностью. Начальные затраты будут ого, но потенциальный выигрыш – куда выше.

– Конечно же, я хочу помочь, – согласилась Мэси. – Но я не хочу управлять его жизнью вместо него самого.

Ньют немного подумал.

– …Хм, думаю, пусть парень основывает свою компанию – а мы выступим как субподрядчики. Мы дадим ему кредит, но распоряжаться всем станет он. Пусть сам продвигает дело, а там будь что будет. Но парнишка-то умный. Думаю, у него выйдет, если ему не наскучит и он не вздумает бросить и заняться чем-нибудь другим.

Мэси с Ньютом гостили у Дарвина два дня. Мэси обсудила последние теории панспермии с экзобиологом. Тот уговорил ребят взять его на комету, чтобы достать образцы из глубины ядра. Пока он не смог обнаружить признаков биологической активности, но его коллекция биомолекул, замороженных с момента создания Солнечной системы, несомненно, будет ценным добавлением в обширную копилку знаний о первичном диске околосолнечной материи. Родители поговорили с сыном о поселении-океане, не критикуя и не вмешиваясь, постарались поддержать идею – и уверили себя в том, что, даже если ничего не выйдет, никакой беды не случится. Дарвин молод, в Солнечной системе – море возможностей.

Затем Мэси с Ньютом попрощались, «Слон» стартовал, описал петлю вокруг Марса, чтобы вернуться в плоскость эклиптики, и понесся к планетам-сестрам, Земле и Луне.

Мэси не была на конференциях, посвященных «Великому прыжку вдаль», уже восемнадцать лет. Она прекратила заниматься исследованиями планет в других звездных системах из-за работы на Титане, отнимающей почти все время. На первый взгляд, на конференции ожесточенно спорили все о том же: от картирования экстрасолярных планет до Святого Грааля преодоления скорости света. Все такая же социальная динамика: молодежь желает показать себя, старики – защитить репутацию. Присутствовала даже пара «призраков», как обычно, держащихся особняком. Все смотрели на них как на изгоев, истраченных, бессильных парий, наконец-то помирившихся с великим обществом Солнечной системы, но еще находящихся в долгом и мучительном процессе интеграции.

Мэси знала большую часть делегатов – старых друзей, ставших чуть более седыми и медлительными, но в остальном практически прежних. Кое-кого не хватало, и прежде всего – Пита Бакалейникофф, выговорившего себе место на Фолусе, планетоиде – «кентавре», снабженном масс-движками и теперь направляющемся к Дельте Павлина, в путешествие, которое продлится тысячу лет. Джанко и Джанпей Асаи все еще исследовали землеподобную планету Дельты Павлина, Терру. Используя составной телескоп с огромной базой – целое облако, растянувшееся между Юпитером и Сатурном, – Джанко и Джанпей добились разрешения меньше километра и теперь обсуждали с Питом и командой, направившейся к Фолусу, где лучшие посадочные места, местность, пригодная для постройки города, модели климата, карты растительности и многое другое.

Так что главная разница была в том, что первая конференция, которую видела Мэси, ограничилась чистой теорией. А теперь вдобавок к Фолусу еще несколько планетоидов были переделаны в корабли, где могли жить целые поколения. Восемь лет назад Шри Хон-Оуэн и ее ветвь ушли к Фомальгауту на куске реголита, вырезанном из Януса, – и до сих пор ускорялись. Они уже достигли середины кометного пояса – семьдесят пять триллионов километров от Солнца.

После окончания конференции, загруженные приглашениями посетить всевозможные исследовательские институты, Мэси с Ньютом стартовали с Луны и пошли к Земле по древней траектории возвращения – медленное, ленивое трехдневное путешествие. Материнская планета медленно росла перед ними – и вот «Слон» вышел на орбиту в полутысяче километров над экватором. Мэси указывала на горы, моря, города и реки, с удовольствием называла их. Ньют сказал, что, конечно, все уже обсудили и решили еще перед отлетом, но если Мэси все-таки передумала, есть захваченная на всякий случай пара экзоскелетов. Можно спуститься вниз на шаттле.

Мэси задумалась. Ньют внимательно глядел на нее.

– …Нет, – наконец выговорила она. – У нас впереди еще много встреч и перелетов, а я хочу успеть к Хане до срока. Может, в другой раз.

– Но мы так близко – рукой подать. А мне интересно повидать место, откуда ты произошла.

– Откуда произошли все мы, – уточнила Мэси.

– Не я. Я родился на Титании.

– Там, внизу, то же самое, что и в любом другом месте. Плюс к тому давящая гравитация, переполненные города, кусающие твари, болезни…

– И ветер, и дождь, и все прочее, по чему ты скучаешь…

– Я переросла эту скуку. Мы летим дальше, – заключила Мэси.

Они ненадолго пристыковались к орбитальной станции, висящей на синхронной орбите над экватором, разгрузились, а затем направились к внутреннему краю пояса астероидов, к поселениям-пузырям, созданным из мелких спутников Сатурна Шри Хон-Оуэн и ее командой, – тонкой, прерывистой дуге садов, опоясывающей Солнце. Приемная дочь Ньюта и Мэси, Хана, жила на самом большом из садов-пузырей, названном Паньгу в честь китайского первочеловека-демиурга, с мужем Ксандером Элиотом и близнецами Эбби и Китом. Близнецам уже исполнилось семь лет, а Хана донашивала новую пару близнецов естественным образом, так же как Мэси носила Дарвина, и собиралась рожать через три недели – потому Ньют с Мэси и отправились в гости.

Паньгу был двадцать километров диаметром, опоясан бугристой оболочкой из наполненных водой пузырей для защиты от солнечной и космической радиации, но в остальном он немногим отличался от поселения, построенного Свободными дальними на Нефеле. Домом Ханы и Ксандера был купол-палатка с садом на поверхности самого астероида, откуда открывался вид на огромный простор до внешней оболочки, усеянный платформами с лесами и фермами, подвешенными к ее распоркам. Над платформами сияла сеть ламп, слой над ними – инфраструктура, обеспечивающая жизнь поселения.

Ксандер был пилотом и уходил вместе с Ньютом на многие часы. Зять с тестем осматривали корабли в ангарах, с головой ныряли в споры о крохотных улучшениях маршрутов между внутренними и внешними планетами и последних достижениях в разработке быстрых термоядерных реакторов. В отличие от братьев – одержимого кометами Дарвина, Хана, теперь увлеченного улучшением садов, оставленных Авернус в атмосфере Сатурна, а через год-другой наверняка столь же пламенно увлеченного чем-нибудь другим, – Хана была человеком очень здравомыслящим и прагматичным. Она обзавелась домом с партнером и детьми, состояла в команде, поддерживающей экосистему поселения – модификацию структуры «фитопланктон – криль – рыба», свойственной земным антарктическим морям, – в водяных пузырях, окружающих астероид. Хана любила свою жизнь и не видела причин радикально менять ее.

Однажды, когда Ньют с Ксандером снова спрятались в ангарах Паньгу, Мэси с Ханой взяли близнецов в лес на острове. На организацию экспедиции потребовалось целое утро. Они двинулись в путь далеко за полдень и поехали на вагончике по монорельсу, проложенному в центре огромной полой опоры внешней оболочки.

Остров представлял собой фуллереновую платформу поперечником в километр, заполненную невысокими холмами с лужайками. Он был исчерчен дорожками с квазиживой травой, усеян натянутыми канатами, проходящими сквозь плотный можжевельник, густые кроны сосен и дубов. Эбби с Китом мчались впереди мамы с бабушкой, с балетной грацией перелетали с каната на канат, потом исчезли за купами деревьев и через несколько минут показались снова, закричали, призывая старших, желая показать особо удивительное место. А оно вправду оказалось удивительным: укрытая седловина, мягкий луг, усыпанный дикими цветами, с трех сторон – густой лес, а с четвертой – чудесный вид на воздушный океан и цепочки-архипелаги островов, уходящих вдаль, к сиянию ламп, будто упражнение на перспективу из учебника рисования.

Хана с удовлетворением вздохнула и присела. По ее же словам, она была огромной и неуклюжей, как морж, половину каждого дня проводила в центрифуге ради здоровья малышей и потому страдала от назойливых болей в спине. Хана с Мэси приготовили место для пикника, достали еду и уговорили близнецов посидеть немного на месте. Еще пришлось и поспорить с ними насчет того, как скоро можно отправиться полетать. Хана твердо сказала, что не раньше чем через час – или разболятся животы.

Подошла еще пара из команды Ханы: Джек и Кристоф и их сын Чоу, серьезный парень двух лет от роду. Эбби захлопотала над малышом, принялась кормить его лакомыми кусочками, поить глоточками шоколадного молока. Кит снова лазил по поляне, собирая жуков для вивария, Мэси и Хана говорили с Джеком и Кристофом об идущих проектах по терраформированию Марса и Титана и о конференции на Луне. Хобби Джека и Кристофа было разведение виноградных лоз и изготовление вина. Мэси отхлебнула из пакетика с новейшим их продуктом, розовым «Цинфандель».

Прилетел Кит, решивший показать Мэси найденную колонию ворончатых пауков. Мэси послушно встала и, перебирая руками и цепляясь за канаты, потащила себя в лес. Кит окинул ее критическим взглядом и заметил, что лучше бы она не пыталась при этом идти.

– Дерзкий щенок, – сообщила ему Мэси. – Я занимаюсь этим дольше, чем ты живешь.

Паучьи ловушки оказались множеством полупрозрачных плетеных трубок в волокнистом сплетении древесных корней. Кит показал, что волокна липкие, если совать палец в одну сторону, и гладкие, если в обратную. Так что жуки могут залезть внутрь, а обратно не вылезут.

– Как хитро! – удивилась Мэси. – Это кто-нибудь изобрел или они ведут себя так на Земле?

Кит пожал плечами, изображая безразличие, чтобы скрыть смущение. Он не знал.

– Мы посмотрим, когда вернемся домой, – пообещала Мэси.

– Я хочу, чтобы мне дали полный интернет-доступ, а мама говорит, что я еще очень маленький, – пожаловался Кит.

– Это потому что лучше запоминать самостоятельно. Это упражняет мозг.

Мэси посмотрела вверх, на переплетение ветвей и листьев – и вцепилась в канат обеими руками. Голова кружилась от вина, и показалось, что если отпустишь канат – улетишь в небо.

– А что происходит с мертвыми листьями? – спросила она. – На Земле они просто падают вниз. Тут – уплывают прочь. Так отчего небо не заполнено ими?

– Весь мусор собирают маленькие дроны. Они летают стайками, будто птицы. А если поймаешь одного, он пищит, и все громче и громче, потому что ему одиноко.

Мэси с внуком поговорили о разных типах дронов, ухаживающих за поселением, о почве, которая на самом деле была не почвой, а сложной структурой из квазиживых волокон. Мэси сказала Киту, что ему следовало бы прилететь и навестить Кольридж, чтобы посмотреть, как все растет в настоящей почве. Затем оба подтащились к остальным, и Хана помогла Киту и Эбби надеть снаряжение для полета: шлемы безопасности, шпоры для приземления, гофрированные крылья из мономолекулярного пластика, тянувшиеся от рук вниз и прикрепленные к щиколоткам. А потом близнецы заковыляли, словно летучие мыши по земле, к самому краю сети, огораживавшей остров, прыгнули, замахали крыльями, чтобы набрать скорость, помчались наперегонки к ближайшему острову. Эбби была в красном, Кит – в желтом. Кит летел впереди. Близнецы нырнули за край острова и скрылись из виду.

Когда они исчезли, сердце Мэси неприятно дернулось в груди. Мэси спросила, боится ли Хана за них.

– Не то чтобы очень, – ответила дочь. – Крылья не слишком эффективны, не разовьешь скорость больше двадцати километров в час. Когда Кит только начал летать, то сломал кисть, стараясь произвести на нас впечатление. Но теперь он, в общем, летает лучше Ксандера. Кит хочет полностью освоить полеты: попробовать в разной гравитации, разных окружениях, выучить все премудрости. То есть, если он решит заняться этим серьезно, ему придется попутешествовать.

– Как его деду и дядьям, – заметила Мэси.

– Как его бабушке, – заметила Хана.

Мэси рассмеялась.

Потом они поговорили о женщине, с которой жил Хан в водяном поселении, в атмосфере Сатурна, о планах Дарвина расширить дело с кометами. Появились близнецы – красная и желтая точки далеко в бескрайнем небе. Кит гнался за Эбби, размеренно махал крыльями, Эбби не уступала. Пара пронеслась над островом и нырнула за край. Мэси подумала, что это больше похоже на плавание, чем на полет. Без гравитации приходится махать крыльями, чтобы набрать скорость, а если прекратишь – не упадешь, но сопротивление воздуха постепенно затормозит летуна, и тот остановится, будто рыба, застывшая над рифом.

Позвонил Ньют и сказал, что собирается компания для визита на недалекий астероид – всего девяносто тысяч километров.

– Говорят, он целиком покрыт садом вакуумных растений, и его сделала Авернус. Очень странно и красиво, – добавил Ньют. – Компания отправляется через два дня. Нужно знать точно, сколько полетит людей. Я сказал, что ты заинтересуешься. Ты как?

– Лети. Я как-нибудь в другой раз.

– Уверена?

– Уверена, – подтвердила Мэси. – Иди к нам. Тут вино, много еды. Близнецы играют в пятнашки в небе.

Мэси хотелось просто отдохнуть, остаться здесь, привязанной к теплому лугу, рядом с дочерью, сияющей чудным здоровьем, готовой вот-вот родить, с двумя мужчинами и их сыном, прекрасным двухлетним мальчуганом-крепышом, радостно подскакивающим в своей сбруе, с потеком йогурта на подбородке.

– Ты не хочешь спускаться на Землю? – спросила Хана.

– А, так ты слышала?

– Я знала, что Ньют планировал сюрприз для тебя.

– Когда-нибудь мы все прилетим туда, – сказала Мэси.

– Но не я, – заметила Хана. – У нас слишком много работы здесь. К тому же мне придется упражняться, как безумной, а мне уже хватило центрифуги. По мне, так гравитация – это для неудачников.

Потом она прикрыла глаза ладонью и глянула вверх. Мэси тоже приложила ладонь ко лбу, посмотрела вверх и увидела плывущих высоко в небе Кита и Эбби. Желтые и красные крылья взмахивали медленно, лениво – близнецы гасили скорость. Вдруг оба повернулись и понеслись, набирая скорость, быстро и мерно махая крыльями, смеясь и крича. Хохочущие близнецы низко промчались над мамой и бабушкой и взмыли над деревьями, чтобы зайти в пике снова.

И как же чудесно они летали!

3

Каждый день девушки команды № 001 просыпались в шесть утра и выплывали из своих спальных ниш – стайка бледнокожих извивающихся русалок, скользящих сквозь насыщенный кислородом жидкий флюорокарбон, наполнявший трубы коридоров, каюты и рабочие площадки корабля. Флюорокарбон гораздо лучше подходит для постоянной микрогравитации, чем воздух. От рождения девушки стали взрослыми менее чем за пятьсот дней. Девушки носили вокруг талии рабочие пояса с инструментами, но больше – ничего похожего на одежду. Массивные грудные мышцы качали флюорокарбон сквозь складчатые легкие, полные волоконцев, богатых кровеносными сосудами. На длинных руках по два сустава, сросшиеся ноги заканчивались гофрированными, похожими на веер плавниками. Лица – круглые, с маленькими выступающими ртами, плоскими носами, большими черными глазами. У каждой на правой щеке – татуировка из колючих точек и линий, соединяющихся в очертания созвездия Гидры.

Девушек – двадцать одна. Сначала было двадцать четыре, но две погибли в аварии, случившейся во время работы на поверхности. Третью, уже не подлежавшую исцелению, пришлось подвергнуть эвтаназии.

Девушки собирали мешочки с едой со ствола-моллюска, быстро высасывали соленую кашицу, полную витаминов и аминокислот, и отбрасывали опустевшие мешочки. Те представляли собой квазиживые организмы. Ими управляли простые запаховые рецепторы, и мешочки, извиваясь, словно плоские медузы, двигались назад к моллюску. Девушки по очереди плыли сквозь короткую трубу к отсеку со снаряжением. Там уже светились два экрана, показывающие духовных наставников корабля: ИИ-конструкции, оживленные личностями, происходящими от героев-воинов Сады Селене и Феникса Лайла. Они информировали об успехах других команд, давали задания на день. Затем включался экран на другой стороне сферического зала. Синхронным движением плавников все девушки одновременно разворачивались – и смотрели на лицо любимого и доброго вождя, Леви.

Иногда во время работы девушки ожесточенно спорили о том, кто такой Леви: ИИ-конструкция вроде учителя; или нечто большее – истинный ИИ; или образ настоящего живого существа, присутствующего на корабле. Конечно, это существо – не истинный Леви, но, возможно, его клон. Девушкам хотелось верить, что он с ними не только душой и разумом, но и телом. Девушки мечтали о том дне, когда их работа закончится и им будет дарована последняя, высшая награда – встреча с Леви.

Леви, как всегда, говорил о великом проекте, в котором участвуют девушки, как день за днем медленно, но верно продвигаются к осуществлению дарованных в прошлом пророчеств, которые сам Леви направил из будущего. Великое кольцо времени неотвратимо шло к замыканию, к неизбежному величественному финалу.

Леви говорил и говорил.

Девушки и раньше слышали множество вариаций на ту же тему. Но каждый день они неизменно целиком превращались во внимание, впитывали слова умом и душой. Слова Леви катились волнами сквозь флюорокарбон, вибрировали на коже и тугих барабанных перепонках, волновали кровь, проникали до мозга костей.

Наконец лицо пророка исчезало с большого экрана. Девушки расстегивали пояса, помогали друг другу залезть в скафандры, по три проходили шлюз, летели прочь от корабля над поверхностью крохотного планетоида. Он – испещренный кратерами потрепанный кусок планетного мусора, ядро из водяного льда и силикатов, смерзшихся прочнее гранита, покрытых толстыми слоями древних гидрокарбонатов. Планетоид был одиноким остатком плотной стаи протопланетного материала из первичного газопылевого диска, глубоко замороженным ископаемым в далекой черноте за Нептуном, пронизанной шальными кометами. С тех пор как корабль «призраков» достиг планетоида двести сорок шесть дней назад, произошло множество изменений: строительные роботы выкопали глубокие ямы вдоль оси вращения, команды собрали три огромных масс-двигателя, каждый – со своим термоядерным реактором. Другие роботы добывали воду, формовали ее в гранулы – материал для масс-двигателей, плели фуллерены, строительную алмазную проволоку и другие экзотические материалы из смолистого реголита, прокапывались к ядру.

Работы еще оставалось много. Девушки из команды № 001 сменили сестер из команды № 003 и радостно начали двенадцатичасовую вахту. Когда работа закончится, планетоид преобразится в каплю, одетую в алмазно-фуллереновую оболочку и подвешенную за зонтиком из фуллеренов и аэрогеля, с фабрикаторами, библиотеками генетической информации и сообществом ИИ в уютных камерах в ядре.

Девушки из строительных команд проживут достаточное время, чтобы завершить работу, проконтролировать запуск масс-двигателей и наблюдать за началом очень долгого путешествия к звездам.

Девушки не достигнут звезд. Но их братья и сестры – достигнут обязательно.

Примечания

1

КАВУ – аббревиатура от «кислород-азот-водород-углерод», обозначающая базовую пищу, поставляющую необходимые для выживания вещества. – Прим. пер.

2

Quid pro quo (от лат. «то за это») – услуга за услугу. – Прим. ред.

3

Построение «погибший пилот» выполняется пилотами американских ВВС на памятных церемониях и похоронах: четыре самолета летят в форме буквы V, а затем второй ведущий пилот внезапно набирает высоту и покидает построение, в то время как остальные машины продолжают полет. – Прим. пер.

4

Этот афоризм принадлежит Пьеру Тейяру де Шардену. – Прим. пер.

5

Фаду – португальский музыкальный жанр. – Прим. ред.

Content

Пол Макоули
Сады Солнца

Часть первая Военные потери

1

2

3

4

5

6

7

Часть вторая Школа ночи

1

2

3

4

5

Часть третья Смена караула

1

2

3

4

5

Часть четвертая Бунтовщики

1

2

3

4

5

6

7

Часть пятая Колокола свободы

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Часть шестая Существовать полнее – это все больше объединяться

1

2

3

Примечания