Ольга Голотвина

Переполох на Буяне (сборник)

Переполох на Буяне

1

Весть эту на остров Буян принесла Яга. Да кому и принести было, кроме Яги! То ли впрямь, как уверяла, хотелось ей Черномора из беды выручить, то ли позлорадствовать замыслила, злыдня старая. («Люблю я, – призналась она как-то Кощею, – сунуть палку в муравейник да посмотреть, как мураши забегают!»)

Прилетела она на остров в верной ступе, битой-перебитой, с трещиной по левому борту, потому что правила Яга с лихостью и бесстрашием. В одной руке пест – ступу погонять, в другой помело – след заметать. Вроде бы какой след на море? А поди ж ты, орудовала бабка помелом азартно, не одна акула по сусалам получила. А от ударов песта огромная ступа даже приплясывала.

На краю ступы, свесив за борт ножки в аккуратных лапоточках, сидела Василиса, девчушка-подросток, ученица Яги. При особо лихих прыжках ступы девчонка раскачивалась над бездной, но рискованной позы не меняла.

– Держись, Васена! – покрикивала Яга. – Свалишься в море – подбирать не стану, пусть тебя рыбы съедят!

– Не свалюсь, бабушка! Уж больно интересно мне на окиян-море поглядеть… Что это там, слева? Остров, а над ним вода столбом стоит! Уже Буян, да?

– Нет, девонька, это чудо-юдо рыба-кит. А Буян – во-он, впереди виднеется!

* * *

Хоть и разболтались дружиннички на острове, вдали от супостатов да ока начальственного, но ступу на подлете углядели. Богатырь Двадцать Третий, прозываемый Твердолобом, азартно проорал командиру из кроны старого дуба:

– Так что, дядя Черномор, летит на нас какая-то зараза!

– Огнем поперед себя пыхает? – деловито отозвался снизу дядька их морской.

– Вроде нет.

– Стало быть, Яга! – рассудил Черномор и пошел встречать гостьюшку дорогую… чтоб ее раки съели…

* * *

Стоял Черномор на скалистом берегу, из-под руки в небо поглядывал – следил, как ступа на посадку с разворотом заходит.

Крепок был богатырь, статен, косая сажень в плечах. Борода хоть и с легкой проседью, но до того уж славно кольцами вилась! И зря некоторые путали Черномора с его тезкой-карлой, что о свою сивую долгую мочалку на ходу спотыкался!

– Каким ветром тебя, Яга Велесовна, в наши края занесло?.. Э, да ты и Васенушку, птичку-невеличку, с собой прихватила!

– Да напросилась, егоза, остров Буян посмотреть.

– Девкам-то оно в радость – на богатырей глазеть, – одобрительно сказал Черномор.

Василиса фыркнула и задрала курносый носик.

– А ведь я ей говорила: дядюшке Черномору сей день не до гостей будет, – спрятала Яга в голосе змеиную радость. – Дядюшка Черномор теперь пить-есть перестанет, покой и сон потеряет, головушка от тяжких дум заболит…

– Да что стряслось-то? – рявкнул Черномор.

– Идет на тебя, касатик, туча грозная, беда неминучая.

– Вороги, что ли? Отобьемся, не впервой.

– Да кабы вороги!.. Это горе было бы с полгоря. Ты, воевода, как возьмешь свой булатный меч, как пойдешь супротивников рубить! Махнешь правой рукой – будет улочка, махнешь левою – переулочек…

– Вместе со ступою в землю вколочу, – тихо, но доходчиво прервал бабку старшой богатырь.

Яга понятливо перешла к сути:

– Решил Кощей-наш-батюшка заявиться на Буян да самолично поглядеть, каково здесь его дружиннички верные службишку несут.

Черномора шатнуло.

– Когда? – прошептали непослушные губы.

– Завтра! – с торжеством выдохнула Яга.

2

Тут надобно кое-что обсказать про Черномора-богатыря.

Был Черномор семи пядей во лбу и мог во пиру, во беседушке, за медами хмельными вести разговор вежественно, учтиво. Но для дружинников имел он словеса отборные, особые, потому как понимал душу воинскую и ведал, что пробирают эти словеса бойца насквозь, от гланд до заднего проходу.

Но людей непривычных словеса те огнем обжигают да дрожь наводят до самых пяток. А ежели услышит те словеса дева чистая да нежная, жизни не видавшая, так с перепугу может даже родить до времени. А потому в этой сказке Черномор будет речи держать как человек обычный, чином воеводы не облеченный.

Ну, почти…

* * *

– А ну, равняйсь! Разговорчики в строю!.. Девятый, я сказал или ты глухой? Подтянулись! Брюхо подобрали!.. Ах, это вы уже подобрали? Да, разъелись вы тут на харчах некупленных… Слушай меня, орлы морские! Радость у нас невыносимая. Такое счастье грядет, что впору лечь да помереть! Потому как будет завтра к нам гость дорогой – сам Кощей-батюшка!

Над берегом нависло ошеломленное молчание. И понимали «орлы морские», что не к добру прилетела Яга, но такой подлости от жизни все-таки не ждали.

Наконец богатырь Первый, друг и правая рука Черномора, подал голос:

– Арсенал да хозяйство будет проверять? Аль только строевую подготовку?

– Да кто ж Кощеевы мысли-то знает? – с досадой отозвался воевода. – Придется недоделки доделывать и неполадки ладить.

Он покосился на пригорок, где возле ступы сидели Яга и Васенка, щелкали кедровые орешки да любовались на витязей, как на скоморохов.

– Катапульта, – озадаченно сказал Восьмой. – Там в ковше Жар-Птица гнездо свила.

– И яйца отложила? – встревожился Черномор.

Жар-Птица была самой крупной ценностью острова Буяна, каковую ценность следовало охранять от супостатов, во сне видевших ее в своих дворцах. Но и катапульта, чудо механическое, была выдана Черномору лично Кощеем с оговоркой: «Сломаешь – шкуру спущу!» А такое Кощей, как известно, говорит не для красного словца.

– Вроде не отложила еще, – неуверенно ответил Восьмой.

– Тогда гнать из ковша. Вот ты, Восьмой, и займешься, только хвост ей не поломай.

Физиономия Восьмого вытянулась.

– Вот надо было ему вылезать? – ехидно сказала Яга Васене. – Она же горячая. И клюется. Лихо Одноглазое почему Одноглазым стало-то, а?

– Которые посторонние и не военные, – огрызнулся на бабку Черномор, – те со своим мнением пускай дальше ступы не вылезают!

Яга с Васеной хором презрительно хмыкнули и разом сплюнули ореховую скорлупу.

– Третий, вытащи из сундука все берестяные грамотки. Ну, где список оружия, личного состава… приказы из Черного Замка… Вытащи да пыль стряси: вдруг Кощей на них взглянуть пожелает.

– Их мыши источили… – угрюмо отозвался Третий, не глядя на Черномора.

– Мыши? – вскинул бровь воевода. – А не на растопку зимой пошли?.. Ладно, после я разберусь самым тщательным образом и накажу кого попало. А сейчас недосуг. Навесь на сундук замок и ключ запрячь. Может, обойдется…

– Голубиная почта… – негромко подсказал Первый.

– И верно, – кивнул Черномор. – Голубей надобно перехватывать, пока Кощей их не углядел. А то тут некоторые приладились переписываться с подружками. Не буду никого называть, но это Седьмой и Двадцать Девятый. Вот прилетит голубь, снимет с него собственной рукой Кощей-батюшка цидулку берестяную да прочитает: «Целую тебя всего, от макушки до пяток…» Чего хихикаете? Кто давал команду хихикать?!

– Самогонный аппарат разбирать? – спросил Второй – изобретатель, золотые руки и мозговой центр дружины.

Чуть подумав, Черномор сказал веско:

– Успеется. Пускай покуда живая водичка капает. А вот русалок, этих Манек-Дунек, из жилой избы дружинной в шею вон! Да порядок в той избе наведите, а то живете, как свиньи в берлоге. Ты, Первый, у всех оружие проверишь. И ежели у кого в колчане паутина завелась, так тому дурню пять дён подряд морское дно чистить да акул гонять!.. Да, не забудьте еще Баюна запереть в сарай, не то он, котяра бестолковый, при Кощее чего-нибудь не то брякнет…

И тут с левого фланга донеслось:

– А со стеной что делать будем, воевода? Стена – это вам не Дуньки-Маньки…

Все замерли. Лицо Черномора перекосилось от бессильной злобы.

Тридцать Третий! Опять Тридцать Третий! Гнать бы его из дружины в три шеи, такого наглого и дерзкого! Ведь не просто подкапывается под начальство, а прямо-таки траншею роет!..

Нельзя гнать. Потому что этот ушлепок – двоюродный братец самой Марьи Моревны, прекрасной королевны. По ее словцу властному в дружину пристроен. А кто такая Марья Моревна и как на нее Кощей облизывается – про то даже воробьи под стрехой щебечут.

– Тридцать Третий, должны же у тебя в башке быть хоть какие-то мышцы! – сдерживаясь, произнес Черномор. – Если в голове дыра, то ее шапкой-невидимкой не прикроешь! Ты вот начальство перебиваешь, которое тебе по уставу дадено, а у самого с утра кольчуга не чищена. А ведь кольчуга – она что?

– Кольчуга – лицо богатыря! – хором грянул воинский строй. Воеводу своего бойцы знали не первый год и выучили наизусть его любимые присказки. А наглый юнец успел всем плешь проесть, и гарнизон всерьез обдумывал план – набросить умнику мешок на голову и отмутузить так, чтоб впредь неповадно было тину баламутить.

Но поддержка дружины не порадовала Черномора. Увы, сопливый змееныш был прав. Стена – это вам не Жар-Птица в ковше катапульты. Это горе в два счета не исправишь. И в три счета не исправишь тоже. Вон и старый друг Первый хмурится да на сапоги смотрит, головы не поднимет.

Стена – это беда…

* * *

Прибыли в свое время на Буян ладьи с лесом отборным, стоеросовым, стволами сосновыми да дубовыми, ровными да прямыми. А с бревнами прибыл и приказ: поставить град Детинец для дружины да обнести стеною высокою с четырех сторон, дабы супостату неповадно было покушаться на дуб заветный с сундуком запретным на ветвях да на Жар-Птицу редкостную.

Строились, чего не построиться, топоры так и стучали. Настоящий богатырь – он ведь не только мечом махать умеет, он на все руки мастер. И жилую избу для дружины поставили, и трапезную с кухней, и для арсенала воинского кладовую возвели и замок навесили. Стену? А как же, и стену возводить начали. С трех сторон Детинец обнесли… а на четвертую стену бревен не хватило.

А почему не хватило – тоже дело ясное. Соскучились дружиннички на казенных харчах, наперебой принялись за Детинцем сколачивать для себя курятники-свинарники, огороды разбили. На все лес нужен? Нужен…

Да жили и с тремя стенами – не тужили. Четвертую-то стену с моря не видать, ивнячок чахлый закрывает. Был бы хоть лес настоящий, свели бы его да стену поставили, а ива разве что на плетень годится.

Ну и ладно. Какие супостаты на Буян полезут? Ах, дуб здесь заветный? Да у Кощея-батюшки по разным землям таких дубов с сундуками столько посажено – хватило бы на чащу дремучую! Умен повелитель, ловко ворогов запутал – пускай бегают, ищут, где его смерть схоронена…

Все бы хорошо, да не чаяли богатыри, что Кощей сам на остров пожалует.

* * *

– Стена – это не тебе, а воеводе головная боль в заднице, – веско сказал Черномор, отгоняя горькие думы. – А тебе, Тридцать Третий, даю приказ в обе руки: отловить трепливого кота Баюна да запереть покрепче, чтоб Кощею срамную былину про наш град Детинец не спел.

– Да что былины? – вновь подал голос наглый королевич. – Былины ветром уносит, а вот как глянет Кощей на Детинец – тут ему все факты перед глазами.

Дружина онемела от такого нахальства. Факты? Где паршивец слов таких нахватался незнаемых, неслыханных?

Но воевода не дал себя посрамить.

– Факты? – переспросил он. – Ты, Тридцать Третий, не делай мне тут умное лицо, не забывай, что ты Кощеев дружинник. А я, между прочим, тоже высшую арифметику изучал. И словесами заморскими, латинскими, меня не запугаешь. Я кое-что краем уха читал…

(Если говорить честно, странное словцо растолковал воеводе мудрый Ворон Воронович. Но в этом Черномор признаваться не собирался.)

– Факты, – небрежно продолжил старый богатырь, – это ругательство чужеземное. Фак ты сам себя!

Богатыри довольно переглянулись: дядька их морской опять оказался на высоте.

– Поговорю с Морским Царем, чтоб по дружбе помог Кощея достойно принять, – закрепил успех воевода. – С лешим потолкую, чтоб в ивняке прекратил безобразия нарушать. Кстати, у лешего с лешачатами балалайки есть, можно гостя музыкой встретить. Особливо хорошо будет это дело с русалочьим хором. А стена…

И тут в мужской разговор вновь вступила Яга:

– А со стеной я, старая, могу помочь, ежели меня хорошенько попросят. Хоть я посторонняя и не военная…

Василиса показала язык вскинувшемуся Черномору.

3

Остаток дня прошел бурно и суматошно.

Командовать всем этим балаганом пришлось Первому богатырю. У воеводы дело было важное, в коем его никто заменить не мог (да и не рвался никто) – он уламывал Ягу. Завел ее в отдельный терем, специально для высоких гостей поставленный, велел принести выпивки-закуски, чтоб на пятерых хватило, приказал их с Ягой без спросу не тревожить, и заперся изнутри. А Яга в оконце крикнула Васенке, чтоб та в терем не совалась, бабке личную жизнь не портила.

А Василисе зачем в терем-то соваться? Куда интереснее было бегать по Детинцу и любоваться безумием, что творилось вокруг.

Два богатыря, добыв ведерко краски и кисти, красили стены жилой избы, а еще один, забравшись на стремянку, над их головами по свежей покраске выводил витиеватую надпись: «Кощей – ум, бесчестность и подлость нашей эпохи!» (Василиса тут малость задержалась: доказала богатырю, что в слове «эпоха» нет буквы «ять».)

Еще двое бедолаг безуспешно пытались посадить у входа в гостевой терем цветущий куст змееголовки – по слухам, любимых кощеевых цветов. Куст упорно падал.

«Где они об эту пору цветущую змееголовку нашли?» – удивилась Василиса, которая стараниями Яги стала уже опытной травницей. Подошла поближе – и обнаружила, что черные цветы, и впрямь похожие на змеиные головы, были сляпаны из глины, наспех покрашены и прицеплены на колючие ветки.

Седой дедок – должно быть, самый старый в дружине – из ведерка разбрасывал песок вокруг могучего кряжистого дуба. Это девочка и без объяснений поняла: пусть увидит Кощей-батюшка, что ничья нога к дубу не подступала, ничей след у корней не отметился. В надежности сохраняется могучий сундук на цепи железной!

Богатырь номер Тридцать Три, запомнившийся Василисе дерзким языком и огненно-рыжими кудрями, на вытянутых руках волок куда-то огромного черного кота. Кот извивался, стараясь дотянуться когтями до богатырской физиономии (судя по царапинам, старался успешно) и орал на весь Детинец, что изверги и сатрапы не заткнут поэту рот ничем, кроме разве что колбасы! Или окорока!

Вопли кота перекрывались красивым, слаженным пеньем, летевшим из окон жилой избы. Любопытная Васенка заглянула в окно. Две крепкие бабенки в длинных сарафанах, стоя на коленях, с песней мыли полы. Из-под длинных подолов торчали рыбьи хвосты.

«Дунька и Манька, – вспомнила девочка. – Как они на хвостах-то ходят, взглянуть бы!»

– Медузы спря-атались, поникли ка-амбалы, – выводили русалки, – когда застыла я-а от горьких сло-ов. Ох! Зачем вы, ба-абоньки, военных любите? Непостоя-анная у них любовь! Ох!

Васена пошла дальше – и залюбовалась поединком Восьмого с Жар-Птицей. Богатырь, надев толстые рукавицы, пытался ухватить большую огненную птицу, а та, мерзко гогоча, сверкала дикими глазищами, отбивалась длинным клювом.

Пожалев Восьмого (да и птицу тоже), девочка подсказала:

– Дядечка, так ты ее не возьмешь, не дастся. А пойди ты на кухню, возьми блюдо – только не деревянное, а глиняное. Нагреби из печки на блюдо угольков горячих да смани ее те угольки поклевать. А пока она есть будет, ты камни из ковша выбрось…

– Камни? Какие камни?

– Ну, не из прутиков же она гнездо вьет? Галька там и другие камешки, не то быть бы тут пожару. А снова их в ковш укладывать птица не станет, глупая она. Покричит да улетит…

Совет понравился Восьмому. Он быстро сбегал за полной миской сизо-багровых углей.

Пока птица, соблазнившись на «цып-цып-цып», уплетала угли с поставленного в стороне блюда, богатырь опустошил ковш – и замер в горестном изумлении:

– Эх… стерва жареная, все-таки прожгла изнутри ковш-то! Не починим мы катапульту до приезда Кощея, не успеем! Снимет он нам с плеч буйны головушки!

Василисе понравилось давать взрослому человеку советы, да к тому же захотелось внести свою долю в кружащийся вокруг кавардак. Она предложила:

– А давай, дядечка, я в леске цветов нарву, побольше венков совью. Мы венки тут развесим, вроде как для красоты, вот порча и не видна будет.

– Ай да Василиса! – просиял богатырь. – Малая, а уже премудрая! Делай, девонька!

Набрав полный передник цветов, Василиса уселась у ворот, неподалеку от берега. Руки ловко сплетали стебли, а глаза глядели в распахнутые ворота на то, как Первый отлавливает богатырей, которые не приводят в порядок Детинец:

– Что делаете, парни? Ах, ничего? Так делайте быстрее – и живо сюда, к воде. Буду прививать вам любовь к строю и бою. До самой темноты буду прививать, пока не полюбите! Не хотите жить как уважаемые люди – будете жить по уставу!

Василиса не могла наглядеться на Первого. Был он сейчас очень похож на Черномора, хоть и моложе: та же поза (ладони заложены за пояс), тот же разворот могучих плеч, тот же орлиный взор, та же манера разговаривать:

– А ну, в воду зашли – из воды вышли! Да не как попало, а чредой! И бегом! Пятнадцатый, чего плетешься? Я ему сказал «бегом», а он как шел, так и шлет! Эх, Пятнадцатый! Ты мне это кончай, не начиная! Был бы я Черномором – шарахнул бы тебя об дуб так, чтоб кирпичи полетели!.. Так, всем стоять! Задаю вопрос: что делать, если у тебя в бою кончились стрелы?

– Отберу колчан у противника!

– Шестой, неверно! А ежели у него тоже стрелы кончились? Нет, надо продолжать стрелять, чтобы ввести супостата в заблуждение!.. Ладно, отрабатываем наступление. Ворог – во-он в том деревянном ивняке! А ну, бегом шагом марш!..

* * *

Поужинала Василиса в трапезной вместе с богатырями. Наелась каши и похлебки с курятиной. А когда почти стемнело, растворились двери терема, вышел Черномор, осунувшийся, усталый, но очень довольный. Гаркнул на весь Детинец:

– Эй, дружина моя верная! Посулила Яга Велесовна на то место, где стена должна быть, навести морок. Вид будет такой, словно стена стоит, как ей уставом велено. Но чтоб получилось то колдовство, никто из вас на него глазеть не должен. Кто лишнее увидит, тот ослепнет. А потому всем отбой! И чтоб из избы никому до рассвета не высовываться!

Вслед за Черномором на крыльцо вышла Яга – тоже усталая, но веселая и словно помолодевшая.

Василиса к ней подошла, спросила тихонько:

– Бабушка, и впрямь никому видеть нельзя, как ты чары творишь? Ослепнуть можно?

Яга Велесовна ответила так же тихо:

– Я нарочно зевак разогнала. Ежели у меня ничего не получится, то сможем потихоньку удрать, не пришибут нас богатыри…

А потом сидела Василиса в ночи у костерка, глядела, как зеленым звериным огнем горят из мрака глаза Яги, и запоминала несущиеся из тьмы слова:

– Две сестры – заря вечерняя да заря утренняя, да братец их – мрак полночный! Вы сходитесь ко мне, Яге, Велесовой дочери, верой служить да работу исполнять! Ты, заря вечерняя, луну тучей занавесь! Ты, заря утренняя, буйный ветер уйми! А ты, мрак ночной, брат старшой, морок завей-сплети, людям очи отведи. Чтоб не видел правды ни стар, ни млад, ни сам Кощей!..

* * *

А наутро вся дружина с восхищением глядела на стену из потемневших от времени дубовых бревен, что замыкала ограду вкруг Детинца. Только Тридцать Третий сердито бубнил, что за подобный обман Кощей всех покрошит в капусту. Но его никто не слушал.

– Долго морок продержится? – спросил Ягу довольный Черномор.

– Доколе человек или зверь сквозь эту стену не пройдет.

4

Черный с серебряными кистями ковер-самолет мягко приземлился у распахнутых ворот. Тут же грянули на балалайках леший с лешачатами. Музыке ответил с моря хор русалок – они пели величальную дорогому гостю.

Ни один мускул не дрогнул на лице Кощея. Он стоял на ковре, высокий, худой, в вороненых латах. Лысую голову венчала черная корона. Лик казался мертвым, а глазницы полны были кипящим алым огнем.

Сойдя с ковра, он молча двинулся в ворота мимо выстроенных в почетном карауле дружинников. Длинный меч в серебряных ножнах концом чертил линию по земле.

Дойдя до жилой избы, гость поднял огненный взор и прочел надпись на свежевыкрашенной стене.

Наступила страшная тишина. Оборвалась музыка. Даже русалки в море почуяли неладное и умолкли.

– Ждали, стало быть, – негромко, хрипловато произнес Кощей. Каждое его тихое слово прокатилось по Детинцу и было услышано всеми. – И кто же предупредил? Яга, ты?

– Ну, я, – вынырнула из задних рядов старуха. – Уж больно любопытно было смотреть, как они тебя, Кощеюшка, до обморока уважают.

Яга держалась хоть и учтиво, но без подобострастия. Видно было, что говорит она не с грозным повелителем, а со старым приятелем – от которого, впрочем, могла и крепко схлопотать.

Не ответив ей, Кощей ровным шагом двинулся дальше. Проходя мимо крыльца гостевого терема, он носком блестящего сапога чуть тронул цветущий куст змееголовки. Куст послушно брякнулся в пыль.

Сзади кто-то негромко охнул. Кощей не обернулся. Его взгляд скользнул по увитой цветочными гирляндами катапульте. Василиса от волнения забыла дышать, но Кощей молча проследовал дальше. Дружина следовала за ним очень тихо, чуть ли не на цыпочках.

Над распахнутыми настежь дверями трапезной протянулась полоса белой материи с нарисованными на ней черными черепами, мечами, скрещенными костями, а также надписью, старательно выведенной: «Дорогой Кощея – в темное будущее!» (Василиса, которая вызнала уже все тайны острова Буяна, ухмыльнулась: была та нарядная ткань портянками, выстиранными, накрахмаленными и сшитыми вместе.)

Летел навстречу гостю дух аппетитный, наваристый. Здешние домовые, собравшись все втроем, всю ночь жарили, парили, варили да в горшках томили, а поутру на блюдах яства раскладывали. Хоть своего Кощея-батюшку принять, хоть заморских царей да королей – стыдно не будет!

У дверей Кощея встречали две русалки, Дунька да Манька, в чистых сарафанах, в венках из водорослей зеленых. Вдвоем они держали большущий поднос с хлебом-солью.

– А пожалуй, сокол ты наш, на пир, на весельице, – хором сказали русалки. – Хлеба-соли нашей отведай, медами да винами запей!

Кощей не бросил на русалок и взгляда. Его внимание устремлено было на небольшой хлипкий сарайчик возле трапезной. Неприметный такой сарайчик, скромный, да еще и бочкой заслоненный…

Не убыстряя шага, Кощей подошел к сарайчику, пинком отшвырнул бочку, вторым пинком вышиб дверь.

Всем взорам открылась странная штуковина, состоящая из витых трубок. Из штуковины капала в подставленную миску прозрачная жидкость.

Рядом со штуковиной сидел Баюн и грыз окорок. Увидав воина в черных доспехах, кот поперхнулся, выронил окорок и заголосил:

Уж чья слава-то на весь белый свет гремит?

Уж кого боятся вороги поганые?

То Кощей, орел наш грозный, ро́дный батюшка…

– Цыц, – тихо сказал Кощей, и кот заткнулся посреди фразы.

Кощей повел огненным оком на трубки и капающую из них жидкость:

– Это что?

Тут же пред начальственным взором возник лобастый, с умными глазами богатырь. (Василиса знала уже, что это Второй.) Вытянулся в струнку, браво доложил:

– Так что, Кощей-батюшка, новое оружие разрабатываем. На страх супостату. Пока не работает в полную силу, потому и не доложили.

Кощей протянул руку. Закатившаяся в угол серебряная чарка взлетела на воздух, зачерпнула из миски прозрачную влагу, подлетела к Кощею и легла в ладонь. Гость опрокинул чарку в рот. Губы его тронула… нет, не улыбка, лишь намек на улыбку. Он сказал серьезно, без гнева:

– Правильное оружие. Любой ворог поляжет.

Тем бы все и обошлось. Но тут раздался пронзительный визг. На глазах у всех сквозь бревенчатую стену проскочила большая чумазая свинья, с визгом заметалась по двору и юркнула за ворота.

И рассыпался-развеялся морок колдовской. Исчезла стена из стволов дубовых. Открылись – до дальнего ивняка – курятники, свинарники да огороды, обнесенные плетнями.

Все замерли. И в мертвой тишине громом прозвучали сорвавшиеся с уст Первого слова. От потрясения помянул богатырь и свинью, и Ягу, и Кощея, и их дедов-прадедов, и сплел их промеж собою в связи противоестественной.

Все взоры сошлись на несчастном Первом, и сильнее всего жег огненный взгляд Кощея.

Но тут вперед шагнул Черномор, заслонил друга:

– Я тут воевода, с меня и спрос. Твой, Кощей, меч – моя голова с плеч!

– Казнить надобно, – кивнул Кощей. – Да только не за морок наведенный, не за хитрость. Что ж за воевода, ежели он прост, как валенок? Казнить надобно за непредусмотрительность. Что ж ты не проверил, чтоб те свинарники-коровники заперты были?

Не дрогнул Черномор, взора не опустил. Так и смотрел, как рука в черной латной перчатке легла на рукоять меча.

Но тут вмешалась Яга:

– Что до свинарников-коровников, так я поутру все сама заперла – и в том ручаться могу.

Вот тут Кощей впервые изумился. У него даже голос по-человечески прозвучал:

– Да неужто ты, старая, выручая другого, на кару идешь?

– Вот еще! Никто от меня такого не дождется. А только любопытно мне в этом деле разобраться. А тебе, Кощей, не хотелось бы узнать, кто это задумал воеводу погубить? Дружина – она единством сильна. Сегодня воеводу подвел – завтра ворогу ворота отопрет.

– Твоя правда, – чуть помедлив, кивнул Кощей. – Ищи.

Пошла Яга вдоль строя, по-звериному принюхиваясь к каждому богатырю. И казалось замершим воинам, что рядом не старуха, а вставшая на задние лапы волчица, злобная и свирепая.

Остановилась возле Тридцать Третьего, побледневшего так, что остались на лице только огромные глаза да веснушки. Спросила сухо:

– Почему это от тебя, витязь, свинарником пахнет?

Дружина шарахнулась в стороны от Тридцать Третьего. А тот заверещал отчаянно:

– Кощей-батюшка, я ж для тебя старался!.. Я же козни воеводы разоблачить хотел!..

– Кто таков? – лязгнул голос Кощея.

– Лучезар-королевич я! Марьи Моревны двоюродный братец!

– Тот самый двоюродный братец, – уточнила Яга, – который прошлым летом с Марьей Моревной в саду в горелки играл да под рябиною целовался!

Яга еще и речь не закончила, а рука в черной латной перчатке уже поднялась в повелительном жесте. Сверкнула молния. Запахло, как после грозы. Дружина разом охнула.

Вместо Тридцать Третьего стоял среди толпы крупный подсвинок с рыжей щетиной. Огляделся, заметался, завизжал пронзительно…

– Вот теперь можно и за пир, – ровно сказал Кощей. Повернулся, пошел к трапезной. Все молча двинулись следом.

Василиса оглянулась на поросенка, в панике носившегося по двору. Тронула Ягу за руку, спросила тихо:

– Бабушка, неужто королевичу до конца дней своих в свиной шкуре ходить?

Яга остановилась, тоже глянула на того, кого недавно называли Тридцать Третьим богатырем. Ответила так же тихо:

– Раз не убил его Кощей на месте – стало быть, все-таки не хочет с Марьей Моревной из-за поганца ссориться. Вот уедет Кощей – я выжду как следует. Пусть Лучезар поймет, что без защиты остался. Потом-то, внучка, я поросенка снова молодцем оборочу. Но пока пускай похрюкает, про свининку копченую подумает, про ножи холостильные. Ему полезно…

Василиса заухмылялась. Обернулась на подсвинка и чисто, звонко запела:

Кипят котлы чугунные,

Звенят ножи булатные,

Хотим свинью зарезати…

Подсвинок завизжал так, что сорвал голос, и улепетнул в сторону свинарника.

Яга тронула девочку за плечо:

– Пойдем, внучка. Вон леший с лешачатами на балалайках плясовую завели. Эх, не удержусь я, старая, в пляс пущусь!

Старая женщина худого не присоветует

– Эй, хозяева! Открывай, живо! К вам прохожий-проезжий человек с добром да лаской явился! Вот сейчас избушку по бревнышку как раскатаю!

– Да открываю, открываю… И что тут за буян чудесит? Кто на старуху с угрозами попер? Лежала бабушка на печи, никого не трогала… Ты, орясина, еще лбом в дверь постучи! Только шлем сними, чтоб звонче стучалось! Садись, добрый молодец, на своего борзого коня и скачи, куда скакал, а меня не беспокой!

– Ты, старая, не шуми. К тебе гость пришел. Ты его накорми-напои, в баньке попарь, спать уложи, а потом расспрашивай.

– Да за каким лешим мне тебя расспрашивать? Нужен ты мне, как зайцу коромысло!

– Тогда без расспросов накорми-напои и все прочее. А не то как шмякну тебя о крыльцо – мокрое место останется!

– А… ага, поняла… Заходи в горницу, гостюшка желанный, долгожданный! Васена-а! Растопи-ка баньку!

– Это кто ж такова? Внучка твоя?

– Василиса-то? Нет, приемыш, ученица… А покуда банька топится, ты чарочку выпьешь, моченым яблочком закусишь. А после баньки и поужинаешь… И куда же тебя, гость дорогой, несло мимо моей избушки?

– Кощея воевать еду!

– Ах ты! Ох ты! Верно я, старая, догадалась! Как глянула в оконце, так Васене и сказала: а вон тот бравый богатырь Кощея воевать едет! Ишь, каков – кровь с молоком! Широк размах в молодецких плечах!.. Ты пей-пей, нет отваги без браги… И говорю я Васене: вот про кого вскорости будут по дорогам гусляры песни петь!

– А ты, бабушка, знаешь дорогу до Черного замка?

– Да тут любая сорока укажет. Прямо пойдешь – в Пиявочье болото упрешься. Путь через него есть, вроде как даже вешки стояли… если до сих пор никто не повытаскивал… Да ты не робей, иди напрямик!

– А в обход дорога есть? Чтоб не через болото?

– Как дороге не быть! Налево пойдешь – мимо пещеры пойдешь, где Змей Горыныч жил, покуда не сдох… или не сдох, по сей день проживает? Ой, стара стала, путаюсь… а направо пойдешь, там горы будут. Ты держи по тропочке налево, через карниз над пропастью… дальше мостик будет, хороший такой, а что трухлявый вроде, так то одна видимость… Иди, не бойся, старая женщина худого не присоветует!

– М-да… ладно, доберусь.

– Доберешься, валун ты наш несокрушимый, дуб стоеросовый! Оттяпаешь Кощейке уши по самые плечи! Хоть на бобах погадаю, хоть на квасной гуще разведу – а все выйдет, что быть тебе новым бессмертным владыкою, хозяином Черного замка!

– Владыкою? Еще чего! Лень мне править! Найду там телегу, нагружу золотом да каменьями самоцветными. И уеду домой.

– Неужто тебя, касатик, не предупредили? Черный замок не так-то прост! Впустить он тебя впустит, да не выпустит. Не увидишь больше света белого. Будешь по коридорам бродить, выход искать. Да только в каких комнатах ни побываешь – все равно выбредешь в зал, где стоит каменный трон и лежит железная корона.

– Да?.. Ну и ладно. Владыкой быть тоже хорошо. Чего захочу, за тем отправлю слуг своих верных. Буду сладко есть, меды пить, красных девушек целовать…

– Ой, касатик… Бессмертному-то придется так жить, как Черный замок повелит. Есть ты сможешь только с черной скатерти-самобранки… Кто там вошел? Ты, Васена? Вот не дай соврать: говорила я тебе про черную скатерть-самобранку в Кощеевом дворце?

– А как же, бабушка! Я, помнится, еще подумала: хорошо, что черная, реже стирать придется.

– Да чего ее вообще стирать? Пованивает малость – так за запахами от еды этого не учуять. Зато на ней столько яств по хозяйскому велению появляется: хвосты мышиные, глаза жабьи, лапы вороньи с тушеными поганками… У Кощея любимое лакомство – тухлявка вертлючая. Редкое блюдо, долго стряпается. Вот послушай, как его готовят…

(Через четверть часа.)

– …А тогда и к столу можно подавать… Ох, касатик, чего ты зеленый такой? Вот, скушай моченое яблочко!

– Уйди, бабка, со своими яблочками! У меня и те, что раньше съел, назад в горло просятся!.. Эй, а чего твоя ученица хихикает?

– А-а-а! Я не хихикаю, дяденька, я слезами горькими давлюсь! У-у-у!..

– И с чего это ты, девонька, в слезы ударилась?

– От мыслей, дяденька… Про Черный замок! Бабушка, надежа ты моя и защита, когда я в возраст войду, не отдавай меня к Кощею во постельницы! Боюсь я!

– Ишь ты о чем! А я вот слыхал, что Кощею князья да цари из подневольных земель каждый год присылают раскрасавиц – что лебеди белые! На тебя-то Кощей и не глянет.

– Ну, присылают, и что? Мне, дяденька, верные люди сказывали: как войдет такая лебедь в Черный замок, так враз чудищем оборачивается. На голове рога, на заднице хвост, кожа как у стриженой овцы, а морда лягушачья! Не хочу-у-у-у! А-а-а!

– Бабка, твоя девчонка правду говорит?!

– А… ну да. Черный замок всех под себя переделывает, он сам знает, какой красота быть должна.

– Это что же получается: я с такими страшилами во любови жить должен?!

– Не кричи, касатик. Тебе все равно будет, есть у них хвосты или нету. Потому как моченьки твоей на них все равно не хватит. За бессмертие платить приходится – молодостью да здоровьем. Сразу состаришься, в боку колотье начнется, спинушку заломит, ноженьки сведет. Ты тогда слуг своих за мной пошли, я сразу прибегу – с пиявками, с мазями из яду змеиного, с настойками на мухоморчике… Ты меня слушай, старая женщина худого не присоветует.

– Да иди ты к водяному под корягу со своими советами! Я тот Черный замок по камешкам разнесу!

– А и разнеси, касатик, разнеси! Дело достойное, богатырское! Тысячу годочков крушить будешь, на тысячный сломаешь. Тут, правда, твоему бессмертью и конец придет, помрешь ты, зато былину сложат!

– Нужна мне та былина, как чирей на заду! Раздумал я, бабка, Кощея воевать. Говоришь, слева от болота Змей Горыныч живет? Вот он и отведает моего меча!

– Как скажешь, так и будет, неукротимый ты наш. Дам тебе только один совет. Как увидишь по дороге дикую мяту – не поленись с коня сойти, собери. За пазуху напихай побольше, за пояс заткни, коню под седло да за узду…

– Это еще зачем?

– Ты, касатик, не спрашивай, ты делай. Сильная это трава. Старая женщина плохого не присоветует…

(Еще через четверть часа.)

– Ты катись, яблочко, по серебряному блюдечку! Покажи мне Черный замок, покажи Кощеюшку на каменном троне, в железной короне… Ох! Вот и ты, сокол мой!

– Привет, подруга! Что, снова у меня развлечение перехватила? Которого богатыря от меня отводишь – пятого?

– Шестого… Василиса, баньку больше не топи.

– А я, бабушка, и не начинала. У тебя ни один богатырь до баньки не досиживал.

– Ох, Яга, умная у тебя ученица растет. И подпевала тебе складно.

– А ты откуда знаешь? Опять, греховодник, за нами, двумя бабами, подглядывал? Мало тебе своих раскрасавиц?

– Не за бабами, за богатырем. Мои вороны его еще за Медвежьим урочищем углядели, оттуда за ним и слежу. Давно ни с кем не дрался, а тут случай размяться.

– Ты недавно на охоте размялся. Мне птицы сказывали: неделю со слугами верными по лесам зверье гонял, медведя ножом убил, кабана на копье взял.

– Было дело. Много дичи заполевали. Пир устрою. Слуги мне угодили: из земли французской, из города Парижа украли повара знаменитого, месье Фондю. Велит себя звать «шеф-кулинар». Уж такие слова говорит – прямо заклинания: профитроли да бланманже, фуа-гра да тартифлет! Вот на пиру себя и покажет. Сделай милость, Яга, зайди в гости, отведай блюд заморских!

– Ой, зайду! Люблю вкусно поесть!

– А особливо для тебя накажу ему сготовить тухлявку вертлючую. Я тебя слушал да запоминал, как ее стряпать.

– Тьфу на тебя, злыдень старый! Пакостник костлявый, чтоб тебя перевернуло да подбросило, чтоб тебе ни дня, ни ночи, ни дна, ни покрышки, ни жизни, ни смерти! Чтоб тебе не елось, не пилось, не хотелось, не моглось!.. Забудь про эту тухлявку! Слышишь? Забудь!

– Забуду. Если ответишь на вопрос.

– Ну-у… смотря на какой…

– Осторожничаешь? Вопрос простой: почему ты богатырю велела дикой мятой обвешаться?

– А-а… На этот отвечу! Змей Горыныч, сосед дорогой, пристрастился человечину и конину жрать с мятой. Говорит, совсем вкус другой и запах прельстительный. Так чтоб ему мяту по лесу не искать, пускай дичина придет уже с приправами. Ведь старая женщина – она худого не присоветует!

На своей земле

– Смотри, княже! Думай сейчас, потом обратного пути не будет. Бог, имени которого не называют, не отдает назад то, что взял.

– А что там думать? Чернолесье мне и даром не нужно! Ты, главное, не забудь свои посулы.

Два всадника остановились на берегу мелкой речушки. На белом жеребце – князь Горимир. Молод князь, красив, статен. Плечи широкие, кудри льняные, очи соколиные… то есть глядят жестко и беспощадно, как у хищной птицы, что сейчас добычу закогтит.

На вороном коне – чужеземец в странной одежде. Даже купцы, по всему свету развозившие свои товары, не смогли сказать князю, откуда родом заезжий странник. Вроде невидный человек: не молод и не стар, не низок и не высок… Лицо бледное, всегда спокойное, и какое-то обыкновенное: отворотишься да забудешь. Вот только глаза… да, в глаза ему лучше не глядеть. Имени своего не назвал. Как прилипло к нему прозвище «Чужанин», так все и звать стали. О себе сказал только, что он – жрец неведомого, незнаемого бога. Ищет землю, где поставить храм своего божественного повелителя. Князь сперва расхохотался: ему и своих-то богов много, поди всех ублаготвори! Но чужак объяснил, что землю возьмет не задаром. Тут князь и призадумался…

– Свои посулы я помню. – Чужанин вглядывался в стену леса на том берегу. – Можешь, княже, вести войска на соседей. Зимой будет твоих врагов буран бить, лютый мороз морозить. Летом на них ураганы обрушатся, змеи в домах заведутся. Но главное – и летом, и зимой будет их косить черный мор. А твои люди, Горимир Вышатич, целы будут, не возьмет их зараза.

Говорил он правильно, слова не коверкал, только была в его речи странность. То ли змеиное шипение слышалось в ней, то ли дальний свист ветра…

– Военная помощь – это хорошо. У меня удельные князьки пошаливают, да и к своим землям хотелось бы прирезать кусок… – Горимир улыбнулся мечтательно и нежно, словно красную девицу вспомнил. – Ежели твой бог силен, я рад буду ему жертвенник поставить. Пусть нам помогает, соседям вредит. Какие жертвы ему угодны?

– Человеческие, – легко откликнулся Чужанин.

– Только не дружинников! – рявкнул князь так, что белый конь заплясал на месте. – Ежели я дружину на алтаре перережу, с кем чужие земли воевать буду? Да и холопы мне самому нужны. Кому землю пахать, войско кормить? Баб отдать – кто новых воинов нарожает взамен тех, что в боях костьми полягут?

– То по первости, – спокойно объяснил Чужанин. – Отдашь богу нескольких малолеток. А там пригонишь из завоеванных земель толпы рабов, этих-то чего жалеть?

– Ну разве что так, – протянул князь. – И то сказать, сопливых дармоедов в каждой избе по дюжине. В голодную зиму все равно мрут, так чего бы их и не… Тогда еще можно подумать.

– Вот и подумай, княже, подумай. Я не торговец, что гнилой товар норовит всучить. Сразу говорю: назад Чернолесье взять не сможешь. – Голос чуть изменился: теперь в нем слышался холодный хруст крошащегося льда. – Жертвенник моего бога из земли жизнь высасывает. Вот этот лес, – Чужанин указал рукой на другой берег, – мертвым будет стоять. Ни зверя не останется, ни птицы, деревья посохнут, трава выгорит.

– А что мне за печаль? – хмыкнул Горимир. – Что живой лес стоит, что мертвый – пользы от него нет. Ни мужики на охоту не ходят, ни бабы за хворостом, ни детишки по ягоды. Я тоже дело честно веду. Сразу говорю: хорошего в лесу мало, почти все – зыбь-трясина бездонная. В трясине водится болотник, в Черной речке плещутся русалки, а где посуше – там леший шастает. Ну и другой дряни хватает.

– Дело знакомое, – понимающе кивнул Чужанин. – Везде есть свой genius loci – дух-хранитель этого места, как говорят мудрецы в одной далекой стране. Сущности эти весьма живучи, но вывести их можно, приходилось уже выводить… Что ж, поехали, поглядим!

Он тронул вороного каблуком, и конь пошел вброд через речушку.

Горимир ненадолго замешкался – видать, оробел. Крепко сидят в душе слышанные в детстве сказки! Но тут же кровь бросилась молодому князю в лицо, он сердито послал белого жеребца в реку и догнал своего спутника на том берегу.

Тишина стояла над опушкой, только звенели дикие пчелы да шуршали листья малинника. А дальше стеной стояли черные вековые ели, как богатыри, закрывающие путь в лес. Одуряюще пахли нагретые на солнце травы. Полынь, тысячелистник да зверобой стояли коням по брюхо, не примятые ни человеком, ни зверем. Меж ними островками голубел чабрец. Кони словно плыли по брюхо в траве, и не было ни одной тропинки, что вела бы от удобного речного брода к лесу.

Чужанин настороженно оглядывался, словно бы даже принюхивался. Черты лица вроде остались прежними, но сейчас оно не было неприметным и даже походило на морду хищного зверя.

– Ты что же, княже, морочишь меня? – спросил он. Вновь изменился голос. Теперь он был сухим и надтреснутым, словно ломались чьи-то кости. – Отдаешь мне то, чего я взять не смогу!

– Не сможешь? Почему?

– На опушку положены крепкие охранные чары. Корнями уходят и в глубь земли, и в древние времена. В этом лесу живет сильный колдун. И он просто так не отдаст свои владенья.

– А! Я же сказал – тут всякой дряни полно. Живет в лесу одна старуха. Все про нее знают. Зовут ее…

– Молчи! – Теперь в голосе Чужанина лязгнула сталь клинка. – Или не знаешь, что называть имя колдуна опасно? Услышит…

– Аль ты бабы боишься? – криво усмехнулся князь Горимир, стараясь не коситься на лесную опушку.

– Здесь – боюсь. Здесь она на своей земле, а значит – в полной силе. Колдун, если стоит на своей земле, может потягаться даже с моим господином. Вот если бы ее оттуда выманить, чтоб сила ослабла…

Чужанин оборвал себя на полуслове. Принюхался. И спросил со злым весельем:

– Говоришь, княже, люди сюда не ходят? А это кто?

Тут и Горимир заметил в малиннике синее пятно. Странно, только что не видал там ничего!

Всадники подъехали ближе.

Девочка в синем сарафане сидела под ветвями. Заметив, что ее обнаружили, поднялась на ноги. Глядела настороженно, но без особого страха. Белобрысая, синеглазая, лет этак десяти.

– Чья будешь, кроха? – строго спросил князь. – Как тебя зовут, что здесь делаешь?

Девчонка поклонилась князю в пояс, ответила без запинки:

– Зовусь Отрадой, княже, живу недалече, на Горелых Выселках, дочка Хмура-охотника. Сюда по малинку пришла. – Девочка, словно щит, подняла перед собой корзинку, дно которой было покрыто ягодами.

– Смелая… – начал было князь. Но замолчал, увидев, как подался в сторону ребенка Чужанин, как склонился с седла.

– Ты мне, девочка, не лги, – сказал он негромким, мягким, обволакивающим голосом. – Я умею различать правду и ложь. Кто ты? Откуда? Чья?

Девочка молчала, крепко сжав губы.

Чужанин протянул над детской головой руку с раскрытой ладонью:

– Назови свое имя!

Губы девочки шевельнулись, словно против ее воли:

– Василиса.

– Кто твои родители?

– Я сирота.

– Родня есть?

– Нету.

– У кого ты живешь?

Девочка промолчала. В синих глазах не было страха – только злое упрямство.

– Отвечай! – Чужанин согнул пальцы, словно когтил воздух над головой ребенка.

Девочка побелела как полотно, в глазах плеснулась боль. Попыталась сдержаться, промолчать, но что-то злое, враждебное было сильнее ее.

– У бабушки в ученицах, – выдохнула она.

– В ученицах? И чему она тебя учит?

– Премудрости.

– Чему-чему? – удивился князь.

Его голос разрушил чары. Девочка зло глянула на князя и промолчала.

– Что ж ты мне помешал, княже, – попенял Горимиру чужанин. – Сейчас она бы мне рассказала, чему ее учили. Или умерла бы.

Князь снял с пояса плеть:

– А вот у меня сейчас скажет… Так чему тебя бабка учит?

– Не бей, княже! – поспешно сказала девочка. – Отвечу. Вот этому научила…

И тут Василиса завыла по-волчьи, грозным кличем, каким вожак скликает стаю.

Белый жеребец взвился на дыбы, вороной под Чужанином шарахнулся в сторону, а девчонка, бросив корзинку, метнулась в кусты. И ушла бы…

Но тут рука Чужанина вытянулась, словно гибкая и невероятно длинная змея, скользнула над кустами, сцапала девчонку за локоть, притащила ее назад.

Князь видел это краем глаза, стараясь совладать с испуганным жеребцом. Когда успокоил его, рука уже была как рука, а девчонка лежала лицом вниз поперек седла и молча извивалась, пытаясь вырваться.

Горимир ни о чем не спросил спутника – должно быть, решил, что померещилось ему… Впрочем, он бы и не успел спросить: Чужанин бросил тяжело и властно, словно топором ударил:

– Шутки кончились, княже! Бежим!

Горимир носил плеть для людей, а не для коней. Вот и сейчас не ударил – лишь чуть тронул коня плетью. Умный жеребец тут же вошел в реку, понес всадника через брод. Вороной не отстал от него.

На том берегу кони сразу пошли галопом – через луг и в невысокую гору. Чужанин гнал вороного, глядя перед собой, а князь все время оглядывался назад. Когда кони уже спускались с горы, увидел Горимир, что от уходящих назад вершин Чернолесья плывет им вслед сизая туча… но поздно, поздно! Навстречу беглецам поднялись надежной защитой стены Град-Столицы, и кони ворвались в распахнутые ворота.

* * *

Непривычно тихим был княжий пир. Не были званы на него ни удельные князья, ни бояре Град-Столицы. Только дружина собралась за княжеским столом. Обычно на пиры не брали ни оружия, ни кольчуг – зачем? С пьяных глаз соседей покрошить в капусту? А сейчас дружинники сидели за столом в кольчугах. Шлемы лежали рядом на лавках – долго ли надеть! И каждый был при мече. Не в радость был воинам этот странный пир. Пили, ели, не поднимая глаз от стола, да слушали гусляра, который подрагивающим от страха голосом выводил былину. Не было слышно ни хмельных прибауток, ни дружеских шуток. И никто не смотрел туда, где во главе стола, меж князем и Чужанином, сидела девочка в синем сарафане.

Маленькая гостья глядела хмуро, ничего не ела. То ли от обиды, то ли от боли: губы ее были разбиты и вспухли, а на скуле разлился синяк. Все знали: от удара кулаком в лицо. Увернулась девчушка, вскользь пришелся удар, по скуле, не то и зубы ей бы вынесло. Знали люди и другое: то был княжий кулак. Разозлился Горимир, когда девчонка попыталась сбежать. И ведь хитра до чего: не со двора побежала, ее бы на воротах сразу поймали, а попробовала затесаться среди челяди. Пир готовили, много было чужих челядинцев, от бояр присланных помочь. Не девчонка, а лисица! И скрылась бы, переждала погоню, да чужеземец пошел за нею, как по следу, сыскал, представил пред княжьи очи да под княжий гнев…

Слуги, обносившие гостей яствами и вином, были бледны, старались быстрее сделать свое дело и выйти из трапезной.

Князь через голову Василисы спросил Чужанина:

– Думаешь, придет?

Чужанин ответил скучным, пыльным, серым голосом:

– Придет, и скоро. Наверняка знает, что я могу сделать с девочкой в полночь.

Василиса не вздрогнула при этих словах. Так и глядела куда-то мимо блюда с жареным лебедем.

– А я так думаю, не придет, – рассудил Горимир. – С чего это она ради чужой девчонки вылезет из чащобы? Неужто другую сироту не найдет?

Так же равнодушно, не пытаясь убедить князя, Чужанин ответил:

– Мать может не прийти за ребенком. Брат может не прийти за сестрой. Но наставник всегда придет за учеником. – И обернулся к Василисе. Сказал голосом сладким да мягким, словно медом плеснул: – Не бойся меня, маленькая.

Василиса разомкнула распухшие губы и сказала так звонко и четко, будто слова не причиняли ей боли:

– А чего мне тебя бояться? Пусть тебя тот боится, у кого бабушки нет!

Князь Горимир расхохотался, словно приглашая и гостей посмеяться над наивностью ребенка. Но фальшиво звучал смех, никто из дружины не поддержал его. Молчали даже те, кто всегда угодливо хихикал над княжьими шуточками.

Дружинники (да и сам князь, чего уж там!) понимали: бабушка бабушке рознь.

Не про каждую бабушку рассказывают страшные сказки.

Не каждая бабушка в ночи проносится меж землей и облаками в тяжелой ступе, заметая след помелом.

Не каждая бабушка может свистом призвать на свою поляну и зверей рыскучих, и птиц летучих, и гадов ползучих.

Не каждая бабушка железными зубами перегрызет хоть дуб, хоть березу, хоть горло врагу. И никому из тех, кто невесело пировали в трапезной, не хотелось, чтобы это было его горло. А потому все тревожно поглядывали на маленькое оконце, за которым сгущались сумерки, и с тоской ждали темноты.

Но она появилась еще до ночи – крепкая бабка в кацавейке мехом наружу, темной рубахе, потрепанной юбке и мужских поношенных сапогах. И ждали ее – а не заметили, как вошла. А когда заметили… нет, не прошел шепоток вдоль стола, все онемели, забыли потянуться к шлемам и мечам.

Вслед за бабкой в светлую трапезную вползли сумерки, заклубились у входа, свились в странные фигуры: не то звери, не то птицы. Потянуло лесной прелью, болотной тиной, мокрой шерстью.

А старуха сказала твердым, звучным голосом:

– Княже, не загостился ли у тебя мой приемыш? Мала она еще с мужиками на пирах гулять.

Князь молчал, как и все. А Чужанин поднялся на ноги. Глянул на стоящую у дверей старую женщину. Покачал головой:

– Так это тебя все боятся? Что ж, в лесу ты, может, и грозна. А сейчас – не страшнее нищенки. Но я не подаю милостыню!

Он вскинул руку раскрытой ладонью вперед. С ладони сорвалась молния – и ударила в старуху.

Василиса вскрикнула. Разом шумно вздохнули дружинники.

Старуху отшвырнуло к стене, ударило о бревна. Она упала, забилась в корчах, словно ломались кости. Сумрак стал багровым – и в этом жутком свете все увидели вместо женщины росомаху с седой от старости мордой. Маленькие темные глаза горели болью и ненавистью.

Но сумрак развеялся – и перед испуганными гостями вновь была старуха, стоящая на четвереньках и сплевывающая на пол кровь. С трудом поднялась колдунья на ноги. Из уголка рта ее бежала тонкая темная струйка.

– С четырех сторон соберу ворон, – злобно выдохнула она и взмахнула рукой.

С потолка посыпались сухие осенние листья. Они падали, но не достигали пола – на лету превращались в серых железноклювых ворон. Птицы яростно набросились на Чужанина.

– Не на полдень, не на полночь, не на всход, не на закат, а на мясо кровавое, – бормотала старуха, не сводя глаз со своего врага, – на кости белые, на потроха сизые…

Ни князь, ни дружинники не шевельнулись, чтобы помочь Чужанину. А тот не кричал, не пытался закрыть руками лицо, не берег себя. Ловко хватал он ворон на лету за крылья и лапы – и разрывал пополам. Разорванные птицы вновь превращались в сухие листья и падали к его ногам. Вороны нападали всей стаей, клювы метко били в лицо, в глаза, но чужой колдун продолжал без единого звука рвать их одну за другой.

Наконец карканье утихло, пол в трапезной был засыпан палой листвой. На Чужанина было страшно смотреть: один глаз выбит, лицо изодрано когтями в лохмотья, кровь бежала по груди и по шее, пятнала одежду. Но чародей даже не поднял к лицу пальцев, чтобы ощупать раны. И голос его, без тени боли, был тверд, даже полон радостного, злого азарта:

– Это была хорошая драка. Представляю, как сильна ты у себя в чаще. Но не тебе спорить со жрецом безымянного бога.

– Хвастать – не косить, спина не болит, – откликнулась неукротимая старуха. – Чего стоит бог, если ему даже свое имя назвать стыдно?

– Не тебе о том судить, жалкая лесная ведьма. Ты показала все, что могла. И теперь умрешь…

– Я только начала, – перебила его старуха. – И не тебя мне бояться! В пустой бочке звону много… Ты пришлый, а я стою на своей земле!

– Что? – впервые растерялся Чужанин. – Опомнись, старая! Ты же не княгиня, ты чужая в Град-Столице!

– Умеешь, сопляк, различать правду и ложь? – гневно прищурилась старуха. – Так слушай: я – стою – на своей – земле!

– Ты говоришь правду… – так же растерянно пробормотал Чужанин. Но опомнился и яростно крикнул: – И на своей земле сейчас сдохнешь!

Не было в его голосе прежней радости боя, даже взвизгнул колдун на крике. Но жест, которым он выбросил обе руки перед собой, был жестким и твердым. Выросли на его пальцах кривые когти, сверкнули алмазным блеском. Вытянулись руки, как две змеи, и через всю трапезную потянулись к старухе.

Дружинники сами не заметили, как сползли под стол. Один князь сидел, точно мертвый, с отвисшей челюстью и серым лицом. Видать, не было у Горимира сил двинуться с места.

Чародейка спокойно вскинула перед собой обе ладони, словно преграду поставила, и сказала негромко, с насмешкой в голосе:

– Не из всякой тучи гром, а и грянет, так не по нам!

Выглядывающие из-под стола дружинники с ужасом увидели, как длинные руки колдуна вдруг изогнулись, повернулись когтями к своему хозяину, вонзились ему в грудь и живот.

Два страшных рывка встряхнули откинувшегося к стене колдуна. Левая рука – его собственная рука! – распорола брюхо и глубоко ушла в ворох кишок, а правая вырвала наружу сердце. Мертвым комком лежало оно на когтистой ладони, не билось посмертно, не выталкивало из себя кровь, словно вынуто было из груди давно остывшего мертвеца. Чужанин глядел на собственное сердце единственным уцелевшим глазом, словно пытаясь понять: что это держит он в руке?

– Кукла, да? – прищурилась старая чародейка. – Я так и думала… Эй, холоп безымянного хозяина! Надоело мне на твою личину глядеть. Сыми ее, дай нам на твое лицо полюбоваться!

– Быть по сему! – гаркнул по трапезной страшный, чудовищный, нечеловеческий голос. И содрогнулись от этого жуткого возгласа все, кто забились в углы да под стол.

Полезла клочьями кожа с головы Чужанина, обнажилось мясо, на котором пронзительно сверкал единственный глаз. Потом мясо лохмотьями стало отваливаться с костей. Череп пошел трещинами, словно яйцо, из которого пробивался наружу чудовищный птенец. Брызнули осколки во все стороны, и подняла над плечами бывшего человека голову змея. Огляделась, высунула раздвоенный язык – и принялась кольцами выбираться наружу. Тело осело на пол ворохом, словно сброшенная одежда. А змея, кольцо за кольцом, выползла наружу – и метнулась к старухе.

Колдунья вскинула наперерез клюку, махнула по змее, сбила удар. Тварь, целившая в лицо, упала к ногам. Но, видно, запоздала старуха, ударила неточно. Змея вскинула голову, вцепилась противнику в ногу повыше сапога. И тут же клюка обрушилась на голову ползучей гадины, прижала ее к полу.

Чужанин был повержен – но в голосе, загремевшем по трапезной, звучало ликование победителя:

– Если б ты слышала наши преданья, карга, то знала бы, что от моего яда нет излечения. Я выиграл бой! Сдохни!

– Если б ты слышал наши сказки, – азартно откликнулась старая ведьма, – то знал бы, что у меня костяная нога. Нашел, дурень, куда кусать! Сам сдохни!

Люто, безнадежно завыл чародей. Змея превратилась в полосы пламени, полосы эти свились в огненный жгут, взвились над полом и улетели в оконце, сверкнув на темном ночном небе.

Старуха деловито оглядела свою клюку, убедилась, что та не обгорела, и неспешно подошла к длинному столу. Никто уже не сидел на скамьях, кроме князя: дружинники растянулись на полу, пытаясь вжаться в доски, а князь боялся пошевелиться.

Колдунья оглядела стол с перевернутыми блюдами, рассыпанными яствами и разлитым вином. Хмыкнула насмешливо:

– Какие гости, такой и пир… – И позвала строго: – Эй, Василиса!

Девочка еще в начале поединка тоже юркнула под стол и наблюдала бой оттуда – бледная, с горящими глазами. Сейчас она вынырнула из-под стола и бросилась к бабушке. Обхватила обеими руками, прижалась лицом к волчьему меху кацавейки. Наверное, расплакалась бы. Но колдунья оттолкнула ученицу, ворчливо приказала:

– Не вздумай слезы лить, ты не дождь осенний. – И добавила, чуть смягчившись. – Умница, что догадалась спрятаться. Кабы он тебя в заложницы взял и тобою прикрывался, было бы труднее его одолеть.

– Бабушка, а злодей не вернется? – совладала с собою Василиса.

– Чего ему возвращаться? Улетел искать тех, с кем легче управиться. – Старуха глянула на лицо девочки, на почерневшую скулу, на распухшие губы – и спросила спокойно, чуть насмешливо: – А и кто ж тебе такую красу несказанную на лице навел?

– Князь Горимир Вышатич, – с удовольствием наябедничала девочка. И даже рукой указала на князя, чтоб уж точно ошибки не вышло. Потому как Горимир Вышатич сейчас вид имел совсем не княжеский.

– Князь, да? – кошкой промурлыкала старуха. Хлопнула в ладоши – и рухнул набок длинный стол со всеми блюдами да кувшинами, раскатились по полу груды пирогов, разлилась ручьями медовуха. И открылась залегшая на полу дружина.

А князь только сейчас очнулся от творившегося вокруг кошмара – и понял, что попал в беду. И заступиться некому. Вскочил на ноги, дернулся бежать, забыв, что сзади стена. Завизжал по-поросячьи, штаны намокли…

И тут поднялся на ноги один из дружинников, совсем молодой рыжий парень. Встал с мечом в руке, заслонил собою князя. В зеленых глазах плескалось отчаянье. Сказал, заикаясь:

– Н-не убивай князя! Д-добром прошу, Яга Велесовна, уйди п-по-хорошему!

– Родня он тебе, что заботишься о нем? – цепко глянула старуха в лицо парня, побледневшее так, что одни веснушки остались да пронзительная зелень глаз.

– Н-нет… я п-присягу давал… к-клялся защищать…

Василиса пискнула из-под бабкиного локтя:

– Бабулечка, не убивай добра молодца!

Старуха даже взгляда не бросила на приемную внучку. Продолжала в упор разглядывать парня:

– И кто ж ты таков, защитник?

Мало кто прямо ответил бы Яге на этот вопрос. Опасно называть чужому, да еще и недоброму человеку свое имя. В другое время и молодой дружинник огрызнулся бы: «Как вчера звали, так и сегодня зовут!» Но сейчас был не тот случай, чтоб огрызаться. Парень ответил обреченно и честно:

– Имя – Найд-дён, п-прозвали Заикой…

– Вот как! Стало быть, не от страха заикаешься, а всегда так?

– Д-да…

– Что ж. Ты меня уважил, по имени-отчеству повеличал. За это исполню твою просьбу. Князя не убью. А наказать – накажу, здесь нужна не ласка, а таска, и тут ты со своим мечишком не защита. Подвинь-ка плечо, я взгляну на князюшку нашего…

Найдён зябко передернулся, но не отошел. Впрочем, парнишка был ниже рослого князя, и серое, как у мертвеца, лицо Горимира возвышалось над его плечом.

Яга жестко посмотрела в перепуганные глаза:

– Что ж, свет наш ясный, Горимир Вышатич, хотела я тебя по стене размазать али на веки вечные в вонючего козла превратить. Потому как козел ты и есть. Но заступился за тебя твой дружинник. Не тебя – его уважу. Вот только хочу я, чтоб ты этот вечер до погребального костра своего помнил. А память у тебя куриная, завтра все забудешь и сызнова начнешь ядом плеваться не хуже своего дружка чешуйчатого… Потому оставлю я тебе зарубочку на память. Возьму у твоего дружинника заиканье да тебе передам.

Князь всхлипнул в ужасе.

– И еще запомни, сокол ты наш, Горимир Вышатич: ежели будешь родимой землей торговать – тебя в нее заживо зароют. Понял меня?

Князь судорожно кивнул.

– Али я, старая, оглохла, что ответа не слышу? – строго спросила Яга. – Понял али нет?

– П-п-понял, – с трудом выдавил из себя князь.

Яга молча взяла Василису за руку и пошла прочь.

Найдён с мечом пошел следом – видать, боялся, что старая колдунья все-таки вернется и перебьет всех, кто остался в трапезной.

Выйдя за порог, Яга остановилась и негромко, задумчиво сказала Найдёну:

– Князю ты, молодец, сослужил добрую службу, а себе – дурную.

– Почему? – спросил парень хмуро. Он заговорил без заикания, но от волнения даже не заметил этого.

– Князь струхнул на глазах у дружины, а ты показал себя героем. И его, труса, спас. Думаешь, он тебе это забудет?

Найдён угрюмо промолчал.

– Убить он тебя не убьет, – продолжала Яга рассудительно. – Всякий князь силен своей дружиной. Без дружины он не князь, а таракан запечный. А ежели будет своим дружинникам головы с плеч без вины сносить – кто ему служить захочет? Думаю, станет он придумывать для тебя поручения, одно заковыристее другого. Такие, чтоб ты пошел исполнять – да погиб али опозорился. Коли придется совсем туго, приходи тогда в Чернолесье. Ежели сумеешь меня отыскать, поразмыслю над твоей бедой. Может, и совет умный дам.

– Спасибо тебе, Яга Велесовна! – поклонился парень в пояс старой женщине.

– Приходи, богатырь, – негромко, душевно сказала Василиса. – Мы с бабушкой тебя хорошо встретим. Блинов напечем, в баньке попарим…

– … и не съедим, – насмешливо закончила за нее Яга. – Пойдем, егоза. Мала ты еще парней завлекать.

* * *

Как вышли Яга и Василиса из Град-Столицы ночью, когда городские ворота были заперты? Про то наутро рассказал ошарашенным стражникам старый нищий, устроившийся на ночлег в канаве неподалеку от ворот. Он и видел, как подошли к воротам старуха с девочкой. Старуха коснулась ворот каким-то стебельком, пробормотала что-то неразборчиво – запоры упали, ворота распахнулись.

– Разрыв-трава то была, чем хошь поклянусь, – уверял стражников бывалый нищий. – Разрыв-трава любой замок откроет!

В другой день он получил бы от стражников по шее, чтоб впредь не врал. Но этим утром город полнился самыми невероятными слухами, так что стражники только руками развели…

Но это завтра, а пока луна бросала полотна света под ноги двум путницам, бредущим через луг. Луне было страшно, но она не рисковала укрыться в тучах, светила исправно.

Василиса уже скинула пережитый ужас, весело щебетала, только что не приплясывала. Яга шла медленно, ступала тяжело – видно, тяжело дался ей бой с чужеземным колдуном.

Вдруг девочка остановилась, вспомнив что-то непонятное.

– Ой, бабушка! Этот… которого ты побила… он же умеет отличать правду от вранья! А ты ему сказала, что стоишь на своей земле!

– Сказала. И он поверил. В этот момент я и выиграла бой. Не тогда, когда клюкой его прижала, а когда он дрогнул! Запомни, Васенка, на всю жизнь: если собьешь врага с толку – в тот миг и победишь!

– Но ты же солгала, бабушка! Ты в Град-Столице не хозяйка!

Даже в лунном свете можно было разглядеть ухмылку Яги – молодую, торжествующую ухмылочку.

– И это, Васена, запомни, пригодится: лучше всего врать правдой.

Старуха чуть приподняла подол, покачала носком здоровенного мужского сапога:

– Я на нашей поляне землицы нарыла, в сапоги насыпала. А потом на босу ногу эти сапоги натянула. Так что в трапезной я стояла перед князем и колдуном на своей земле, и было то правдой истинной! Полные сапоги своей землицы!

– Ой! Да разве же земля в сапогах помогает чары плести?

– Помогает, не помогает – откуда мне знать? Главное, враг поверил да испугался… О, вот и брод. Тебе, Васенушка, глубоко тут будет, лезь ко мне на закорки. А за рекой нам уже никто не страшен. Там мы уже дома. На своей земле.

Молодо-зелено

– Здравствуй, бабуля! По здорову ли живешь-поживаешь?

– Внучок! Родненький! Вспомнил, пришел навестить! Да что стоишь у крыльца?

– А чего твоя избушка от меня пятится?

– Ты ж ее прошлый раз пнул так, что долго на левую ногу хромала.

– Она тогда первая пинаться начала! Тпррру, проклятая, стой!.. Ну, то-то же!

– Ва-анька! Пусти меня, старую! Поставь сейчас же на крыльцо! Уронишь, орясина!

– Не уроню! Соскучился я по тебе, бабуля!

– Ну да, ну да, соскучился! Чай, живешь в далекой дали, за железными горами, за огненными реками!.. Поле да лесок тебе лень пройти, чтоб навестить бабушку.

– Не ворчи, бабуля, пришел же.

– А пришел, так в горницу заходи, на лавку садись. Сейчас блинков настряпаю… А чего ты – с мешком? Али подарок мне принес?

– Не-е… это… ну… припасы тут на дорогу маманя собрала. Ухожу я, бабуля. Проститься завернул.

– Ухо-одишь? Да что же это деется?! Далеко ли? Надолго ли?

– Как дорога ляжет. Пойду дела молодецкого искать, силушку свою пытать.

– А то здесь тебе дела молодецкого не найдется? Некому рыло начистить?

– Да начистить-то нашлось бы кому. Но мне и подраться в охотку не удается. И все из-за тебя, бабуля!

– Ох ты! Еще я и виновата, что дитё из дому собралось на четыре стороны!

– Надоело мне, бабуля, за спиной шепотки слушать: «Ивана не замай, он самой Яге внук!» Уйду в земли чужедальние, где о тебе никто слыхом не слыхивал!

– Ишь ты! Есть, стало быть, такие земли? Это я опростоволосилась, сплоховала. Коль туда добредешь, пошли мне весточку. Сяду в ступу, прилечу – будут меня и там знать!.. И кого ж ты воевать собрался?

– Для начала Тугарина Змеича заломаю. Он повадился к нашей деревне летать, коров таскает. Недоглядишь – и девок воровать начнет.

– А-а, эти-то края недальние. Чай, не земли басурманские.

– А рядом, за рекой Смородиной, на Брынском тракте Соловей-Разбойник засел. Заодно его с тракта и выбью.

– Ловко придумал, Иван-богатырь! Одной шапкой двух птиц сбить хочешь?

– Ну да! А нечего свистеть на прохожих-проезжих!

– Ай да внучок! Ай да молодец! А вот не замай наших! И не знаем, которые тут наши, а все равно не замай!

– Бабуля, ты что, смеешься надо мною?

– А ты только сейчас заметил? Ой, дурень ты, дурень! На Тугарина попер! Да с Тугарином даже сосед мой, Горыныч, тягаться не стал, миром округу поделили. И Соловей-Разбойник не единым свистом силен. Он на дубу сидит – под ним дуб гнется! У него железная палица в сто пудов. Как свистнет ею – мокрое место от тебя оставит! Эх, молодо-зелено! Мало тебя отец с матерью за уши драли!

– Они, бабуля, до моих ушей уже не дотягиваются.

– Оно и видно… Да нешто, внучок, все же пойдешь на верную погибель?

– Еще поглядим, чья погибель будет. Пойду, бабуля, и не проси.

– Не стану просить. Знаю: наше в тебе упрямство, семейное. Тебя уму-разуму учить – что лес боронить, что реку в хомут запрягать, что ежа против иголок гладить. Весь в меня, аж глядеть тошно… Смотри-ка, за разговорами и блины поспели. Ешь, касатик, да спать ложись. Утро вечера мудренее. Завтра тебя в путь провожу.

* * *

(В ту же ночь.)

– Ты катись-катись, яблочко, по серебряному блюдечку. Покажи ты мне пещеру Тугарина!.. Здравствуй, Тугарин свет Змеевич. Каково живется?.. Ну, что глаза вытаращил? Яги не признал?.. Ой-ой, какими словесами погаными меня, старую, честишь! Ну, были у нас споры-раздоры. Ну, сыпанула я кой-чего на козью шерсть, а ты потом ту козу унес, сожрал и брюхом маялся. Меж добрыми соседями и не такое случается. Зато сейчас докажу, что на тебя зла не держу. Хочу тебя, летучий ты наш, предупредить о беде. Идет на тебя страшный враг, могучий богатырь Иван Крестьянский Сын… Что-о? Это каких «таких» ты десятками едал? Иван Крестьянский Сын так силен, что намотает твой хвост на кулак, над головой раскрутит и забросит в землю Шемаханскую!.. Кто врет? Я вру?! Ну… может, малость и привираю. А вот правда чистая: уговорился Иван с твоим соседом, Соловьем Разбойником, что вдвоем тебя бить будут. Справишься с двоими сразу, а?.. Что-что?.. Мое какое дело? Да никакого! Я тебе даже советов давать не буду, да и на что тебе, чудищу грозному, бабьи советы? Я-то с врагами врозь бы силой мерилась: сначала Соловья бы пришибла, потом Ивана. А как ты поступишь – не знаю… Ну, прощай, сосед, мне почивать пора…

– Ты катись-катись, яблочко, по серебряному блюдечку. Покажи ты мне избу Соловья-Разбойника… Здравствуй, Соловей Одихмантьевич… Ох! И за что ж ты меня, старушку, такими словами кроешь? Даже блюдце серебряное застеснялось, зарделось! Все забыть не можешь, как я, в ступе пролетая, ненароком обронила на тебя жбан дубовый? Так ведь и на старуху бывает проруха, жбан мне по сей день жалко… Да погоди ругаться, ты меня послушай. За ту малую обиду я большую службу сослужу, о беде предупрежу. Идет на тебя богатырь, каких ты и не видывал. Зовут Иваном Крестьянским Сыном… Что-о? Это кто тебе «лапоть»? Да когда Иван идет, под ним земля гудит! Он твою палицу отберет да об тебя расколошматит! А хуже всего, что в соратники он позвал Тугарина Змеевича. Хотят вдвоем тебя одолеть. Ты богатырь великий, тебе, может, в охотку будет с двоими силачами тягаться. Я-то баба старая, я бы с ними порознь дралась. Сначала – с Тугарином, потом – с Иваном… Ладно, сам думай, мне недосуг! Прощай!

* * *

(Наутро.)

– Я тебе в мешок еще пирожков положила…

– Бабуль, да там и без того еды…

– Не спорь с бабушкой. И рубах теплых три пары…

– Бабуль, да лето же!

– А ночами холодно. Да, вот еще. Пойдешь через земли царя Гороха – зайди к нему во дворец, поклонись учтиво да молви: сказывала бабушка моя, Яга Велесовна, что есть у тебя в сокровищнице добрый меч-кладенец, так не одолжишь ли, царь-батюшка, для дела богатырского? А ежели царь ответит, что нету у него такого меча, то скажи: мол, бабушка, видно, стара стала, забывать начала, где у кого что лежит. На днях, мол, наведается, сама посмотрит… Ну, ступай!

* * *

(Три дня спустя.)

– Здравствуй, Ворон Воронович! Дождалась я тебя! Залетай, свет мой, в избу да рассказывай, не томи!

– Кар-р! Все сталось, как ты говорила! Сошлись Тугарин и Соловей на берегу Смородины. Бились день да ночь, к утру изнемогать стали, еле на ногах держались. А тут и твой Ивашка подоспел. Сказал: «Али добить вас, чтоб не мучились?» Отсек обоим головы кладенцом да прочь пошел.

– Ох… отлегло от сердца! Спасибо, Ворон Воронович! Теперь в деревню дам знать, чтоб героя с победой встречали!

– Герой вернется не скоро.

– Что еще случилось-то?

– Он у Тугарина и Соловья сокровища выгреб. Как услыхал про то Горох, так и предложил ему в жены царевну Настасью. Скоро честным пирком да за свадебку!

– Что-о?! Ребенку из дому выйти нельзя, враз его захомутают! Где моя ступа?! Сама разберусь, что там за Настасья такая! Эх, молодо-зелено!

Сказка о том, как изменились сказки

1

Эту историю можно бы начать величественно, эпично и грозно:

«Один-Вседержитель, владыка Асгарда и повелитель богов, опираясь на копье, называемое Гунгнир, встал у входа в пещеру. Два ворона сидели на его широких плечах. Два волка легли к его ногам. Голосом, от которого содрогнулись древние скалы, Всеотец возгласил:

– Мудрая вёльва-пророчица! Восстань из мертвых, поведай о грядущих битвах, о конце мира и гибели богов!..»

Можно бы так написать, да… тем более что все так и было… но это же не начало!

Эту историю можно бы начать весело:

«Перепуганная избушка подпрыгнула, взбрыкнула курьими ногами в воздухе. Изнутри послышался грохот, словно сундук погнался за столом – или они оба напали на кадку с водой. Оступившись, избушка села на шпагат – и угодила на большущий муравейник. Разъяренные муравьи облепили сбесившееся жилище. Избушка тряслась, пытаясь сбросить с себя насекомых. Мох клочьями летел из пазов меж бревнами. Из оконца выпорхнули друг за другом овчинный тулуп, пара валенок, засиженное мухами зеркало, связка змеиных шкур и серебряное блюдечко. Последним вылетело наливное яблочко, догнало в полете блюдечко и шлепнулось на него…»

Да, и так можно написать, ведь тоже все было, избушка об этом до сих пор забыть не может… Увы, и это не начало!

А началось все в читальном зале. Да-да, есть люди, которые и сейчас туда ходят. Наташа, например, не любила читать с экрана. Вот и работала над дипломом, обложившись книгами по фольклористике. Поверх научных работ лежал раскрытый том русских сказок, зачитанный так, что страницы едва держались.

У Наташи в детстве был именно такой том. И «Сказки» были раскрыты на иллюстрации, которую Наташа терпеть не могла.

Крепкая старуха, морщинистая и седая, с кривым носом и совиными глазами, стояла перед печью, держа в руках лопату, на которой сидел ребенок. Малыш глядел на людоедку удивленными круглыми глазами, словно пытался понять, во что с ним играет эта бабушка. На печи устроился здоровенный ворон, одобрительно взирая на злодеяние.

Когда-то маленькая Наташа до слез боялась этой картинки…

«Какая все-таки нудная у меня дипломная тема, – вздохнула девушка. – Образ Бабы-Яги в русских народных сказках. А что там за образ? Живет в лесу и ест людей. Детей ворует. И всё! Даже ворон, уж на что мрачная птица, может павшему богатырю живой воды принести. А эта… эта… эта злыдня монотонная! Про нее все сказки на одну колодку сшиты. Вся разница, что в одной сказке ребенок от нее убежит, а в другой она его все-таки съест. Нет, я, конечно, распишу… персонификация первобытных ужасов человека… Но скучища же!»

– Наташа, – окликнула девушку библиотекарь Зоя Павловна, – мне уходить пора. Ставь книги на полку, запираю дверь… Нет-нет, по отделам не расставляй, поставь их все вместе вон туда. Завтра утром придешь – снова их возьмешь.

Наташа сгребла книги, кое-как сунула их на полку, вышла за библиотекарем и так хлопнула дверью, что Зоя Павловна на нее неодобрительно покосилась.

Откуда было Наташе знать, каким приключениям положит начало этот неосторожный жест – и что он изменит в сказочном мире. Девушка ведь не видела, как от хлопка с полки упали две книги: «Мифы народов мира» и «Русские народные сказки». Старенький сборник сказок рассыпался на листки, и они попали меж страниц огромного тома «Мифов»…

2

За несколько мгновений до катастрофы Баба-Яга сидела на прогнившем, хлипком крыльце, лениво перебрасывала с руки на руку волшебный клубочек, краем уха слушала стоящего перед избушкой царевича (тот нес что-то про больного батюшку, жар-птицу и молодильные яблоки) и от скуки прикидывала: самой съесть этого юнца или со Змеем Горынычем поделиться?

Ежели есть самой, то больше достанется. Но тут надо слезать с крылечка, топить баньку, чтобы попарить добра молодца (немытую еду бабка не уважала), заниматься стряпней… а это лень. Если послать царевича с приветом к Змею Горынычу, стряпать не придется. Горыныч дыхнет огнем из пасти – и кушанье уже жареное. Но этот проглот ползучий добычу честно делить не любит, оставит Яге рожки да ножки…

Рядом с Ягой на крылечке сидел старый Ворон Воронович. Он тоже откровенно скучал и, зная хозяйку не первый век, прикидывал: что она в конце концов выберет?

Принять решенье бабка не успела: далеко-далеко, в ином мире, хлопнула дверь.

Гром прокатился по лесу. С плеском вынырнул из озера водяной, тревожно огляделся – и тут же прямо ему на руки упала с ветви дуба потерявшая сознание русалка. На болоте пошли по трясине пузыри, но ни сам болотник, ни его дочери болотницы высунуться не посмели. На кладбище за опушкой среди бела дня зашевелилась земля, приоткрылась крышка гроба. Выглянул старый упырь, бросил настороженный взгляд по сторонам, сплюнул, выругался и захлопнул над собой крышку.

На поляне перепуганная избушка подпрыгнула, взбрыкнула курьими ногами в воздухе. Изнутри послышался грохот, словно сундук погнался за столом – или они оба напали на кадку с водой. Оступившись, избушка села на шпагат – и угодила на большущий муравейник. Разъяренные муравьи облепили сбесившееся жилище. Избушка тряслась, пытаясь сбросить с себя насекомых. Мох клочьями летел из пазов меж бревнами. Из оконца выпорхнули друг за другом овчинный тулуп, пара валенок, засиженное мухами зеркало, связка змеиных шкур и серебряное блюдечко. Последним вылетело наливное яблочко, догнало в полете блюдечко и шлепнулось на него…

Но все утихло. Пришла в себя русалка. Уснул упырь. Болотник и болотницы вылезли из трясины, начали сплетничать и хвастаться своей отвагой. Избушка тоже прекратила выделывать скоморошьи коленца, утихомирилась.

Царевич, отошедший к краю поляны, чтобы его не затоптали мосластые курьи ноги, теперь вернулся – и с удивлением смотрел на опустевшее крыльцо. И хозяйка избушки, и ее ворон куда-то исчезли.

3

Баба-Яга огляделась настороженно, как волчица, даже воздух нюхала.

Не по-лесному пах воздух: солью, морем, заплесневелыми шкурами и мертвечиной. Значит, никто не напустил морок. Не привиделись Яге скалы, о которые бьются холодные пенистые волны, низкое серое небо и черная пещера, из которой и несло тлением.

В шаге от старухи на камнях зашевелился ком перьев. Поднялся на лапы, открыл клюв, потрясенно каркнул:

– Мидгар-рд!

Яга вскинула голову. Она слышала это слово от Ворона Вороновича, который в древние времена вместе с крылатыми собратьями прилетел на Русь вслед за викингами. Вороны и совы – птицы особые, кочуют из мира в мир, и пернатый вещун, прибившийся к избушке на курьих ножках, много рассказывал хозяйке о своей суровой родине.

Ворон пришел в себя. Спросил сипло:

– Возвр-ращаемся?

Яга развела руками. Ответила глухо:

– Лети куда хочешь. Ищи дорогу назад или тут падаль жри. А я силу потеряла. Не колдунья я здесь. Жалкая старуха…

Ворон насмешливо каркнул:

– Жалкая стар-руха? Так жалей себя сама, больше никто не пожалеет! Чар-ры растер-ряла? А мозги тоже обр-ронила в пути? Нор-ров свой растр-рясла? Тогда садись на камни и хнычь, пока не окочур-ришься!

– Поговори у меня, петух крашеный! – вскинулась Яга. – Перья повыдеру и по ветру пущу!

– Вот так вер-рнее! – отозвался довольный ворон. – Что в р-руке дер-ржишь?

Яга опустила глаза:

– Ох! Клубочек мой! Как я его не обронила-то? Как думаешь, Ворон Воронович, найдет он дорогу назад, к избушке?

– Пр-роведет!

– Так и пойдем. Только я в пещеру загляну, полюбопытствую…

В пещере было темно, но Яга и во мраке видела, как кошка. Разглядела и кучу сопревших, разлезшихся шкур, и лежащую меж них мертвую старую женщину. У покойницы было умное, решительное лицо с жесткими, почти мужскими чертами.

Что-то трепыхнулось рядом. Яга обернулась к влетевшему в пещеру ворону:

– Сейчас, выхожу уже…

– Нет, ты не выйдешь отсюда, смертная, посягнувшая на тайны богов!

Да, лишь сумрак помешал Яге спутать старого друга с этой птицей! Ворон был так же огромен, но говорил резко, четко, без раскатистых «р»:

– Я, Хугин Думающий, и брат мой, Мунин Помнящий, – священные птицы Одина, Отца Богов. Каждый день мы облетаем мир и возвращаемся на плечи господина, чтобы поведать об увиденном. Сейчас я полечу и расскажу ему про мерзкую старуху, которая тревожит сон вещей вёльвы…

– Не р-расскажешь! – раздалось от входа. И Ворон Воронович бросился на Хугина.

Два оперенных сгустка ярости заметались по пещере. Бойцы были достойны друг друга и, наверное, приходились друг другу роднёй: оба могучи, неистовы, железноклювы, крепки когтями. Но Хугин не ожидал встретить достойного противника – и короткая растерянность дорого ему обошлась. Меткий удар Ворона – и Хугин, завалившись на левое крыло, рухнул вниз. Возможно, он взмыл бы и продолжил бой, но Яга, словно рысь, метнулась на птицу, схватила обеими руками:

– Шею сверну, как курчонку! Говори, коль жить хочешь: далеко ли твой господин?

Хугин не зря носил имя «Думающий». Ему хватило мозгов сообразить, что хозяин еще не прибыл, а бешеная старуха рядом. И действительно может свернуть пленнику шею. А потому без лишних уговоров рассказал, что великий Один сейчас будет здесь, чтобы вопросить мертвую пророчицу о судьбах мира.

– Сматываемся, – приняла решенье Яга.

– Удир-раем, – полностью согласился с мудрым решеньем Ворон Воронович.

Не выпуская пленника из рук, старуха подбежала к выходу из пещеры… и поняла, что опоздала.

По воздуху, как по незримой горной тропе, уверенно спускался восьминогий конь с могучим всадником в седле. Рядом бежали два волка – уверенно, словно под лапами была не бездна, а твердая земля.

Да, Ворон был прав. Баба-Яга утратила возможность творить чары – но хитрость и уменье быстро соображать остались при ней.

Она кинулась в угол, где лежала вёльва, и забросала покойницу шкурами. Сама схватила еще одну шкуру – кажется, оленью – и, растянувшись на полу, укрылась ею. Хугина она сунула под шкуру и, сжав его левой рукой, предупредила:

– Кукарекнешь – задушу! И не трепыхайся!

Отсюда ей виден был спешившийся воин, высокий, одноглазый, с копьем в руке. Волки шли рядом с ним, шаг в шаг. Сверху свалился ворон, сел на плечо. Надо полагать, Мунин.

Умница Ворон Воронович метнулся навстречу, сел на второе плечо – со стороны пустой глазницы.

Один-Вседержитель, владыка Асгарда и повелитель богов, опираясь на копье, называемое Гунгнир, встал у входа в пещеру. Два ворона сидели на его широких плечах. Два волка легли к его ногам. Голосом, от которого содрогнулись древние скалы, Всеотец возгласил:

– Мудрая вёльва-пророчица! Восстань из мертвых, поведай о грядущих битвах, о конце мира и гибели богов!..

Яга чуть откинула шкуру – так, чтобы не видно было пленного Хугина, – и капризно спросила:

– Кто прервал мой вечный сон? Кто взывает ко мне из мира живых?

– Я, Один, Отец Богов. Я хочу знать, каковы приметы конца времен. Хочу знать, кто будет сражаться в последней битве и кто в ней победит. Хочу знать, какова будет гибель этого мира и встанет ли после него мир иной.

Баба-Яга сразу представила себе засыпанный снегом лес, спящих в норах зверей, укрытое льдом озеро. Мертвый мир, царство безжалостного Карачуна.

– Первой вестью о близком конце света будет страшная зима, – твердо заявила она. – Долгая. На три года. А потом грянет бой.

– Расскажи про битву, – деловито, без тревоги потребовал Один.

Яге сразу представилась голодная волчья стая, рыщущая по заснеженному лесу.

– Волки, – сказала она страшным голосом. – Огромные. Грозные. Один волк сожрет солнце, второй – луну. А третий, их отец и вожак, самый грозный и страшный…

– Фенрир-р, – негромко подсказал Ворон Воронович.

Мунин со своего плеча бросил на соседа пристальный взгляд – узнал чужой голос. Но Ворон Воронович так сверкнул на него взглядом, что Мунин предусмотрительно заткнулся. А Один ничего не заметил.

– Да, Фенрир, – поймала подсказку Яга. И мстительно добавила: – Вот он-то и загрызет тебя, Вседержитель.

Один нахмурился. Яга за долгую жизнь видела много мужчин такого склада (не богов, а людей, но велика ли разница?) и понимала, что его угнетает не мысль о смерти, а то, что он проиграет бой и останется неотмщенным. И поспешила добавить:

– Но твой сын этому волку пасть порвет и моргалы выткнет!

Лик бога прояснился.

– Который из сыновей? Тор? Видар? Вали?

– Видар. Но и на долю Вали хватит чудовищ.

С этого мгновенья предсказанье пошло на ура. Любая выдумка Яги охотно подхватывалась богом. Когда старуха вывела на сцену «такую змеюку, что крупнее и на свете нет», Один тут же признал в этой твари мирового змея Ёрмунганда.

– Во-во, Ёшкин гад, – подтвердила Яга. – Его тоже убьет твой сын… уже другой… Тор, да.

А когда бабка пришпорила фантазию и подогнала к месту действия корабль, сооруженный из ногтей мертвецов, оба ворона разинули клювы.

Завершила Яга свой яркий рассказ описанием пожара, в котором сгорает старый мир и возрождается новый, где будет счастливо молодое поколенье богов.

Один вдруг вспомнил нечто маловажное, почти забытое:

– Да, а люди? Все погибнут?

– Так людишки – что тараканы, – хмыкнула Яга. – Парочка уцелеет, от них сызнова пойдет людской род.

Один кивнул.

– Благодарю тебя, мудрая. Вернись к вечному сну и храни свои тайны.

Яга закрыла глаза. Один вышел из пещеры. Было слышно, как он приказывает воронам отправиться в полет вокруг мира.

А старуха внезапно почувствовала, что она счастлива. Так счастлива, как не была за долгие-долгие годы скучной жизни в лесной трущобе.

«Да, – подумала она, – это тебе не гусей-лебедей посылать детишек воровать. Тут не затоскуешь!»

Вскоре вернулся Ворон Воронович – и обнаружил, что Яга сидит на шкуре, держит за глотку Хугина и смеется нервным смехом. От удивленья верный птах растерял слова и лишь вопросительно каркнул.

– Я представила себе, – кивнула Яга в сторону шкур на мертвой вёльве, – что было бы, проснись она от голоса Одина. И если бы мы хором спросили, кто нам спать мешает…

Женщина справилась со смехом и строго сказала Хугину:

– Если ты не дурак – ничего не скажешь своему господину. Такие, как он, не любят побежденных. Как бы он не захотел сменить птичку у себя на плече!

Ворон по-человечески кивнул. Яга выпустила его из рук.

– Бер-ри клубок, – подсказал ей Ворон Воронович.

Но Яга не шевельнулась, глядя вслед улетающему Хугину.

– А правда, почему ты не остался с Одином? Он и впрямь уважает победителей. Был бы ты сейчас священной птицей.

И тут Ворон Воронович вдруг заметно смутился.

– Мы вр-роде… др-рузья…

– Друзья… – выговорила Баба-Яга непривычное слово. – Ладно, пошли. Где он, клубочек мой?.. А, вот!

4

Переход с одной страницы на другую оба путника почти не ощутили: пахнуло пыльной бумагой, вот и все. А на той странице их встретили такие же скалы и такое же море – только стояла непроглядная ночь, а впереди на камнях горел костер.

– Это все еще Мидгард? – негромко спросила Баба-Яга.

– Но др-ругое пр-редание, – так же тихо ответил Ворон.

Оба тихо приблизились к костру – настолько, чтобы разглядеть сидевших у огня, но не потревожить их. Как-то не хотелось беспокоить здоровенных, грубых, покрытых шрамами верзил с мечами.

– Викинги? – шепнула Яга. И разглядела во мраке кивок Ворона.

Клубочек нетерпеливо дергал нитку, тянул мимо костра. Но на огне жарилась коза, и мясной запах дразнил женщину и птицу. Оба были голодны.

Подойти к костру и попросить у воинов кусочек мяса? Нет, вряд ли от них дождешься этого самого… как его… «Милосердия и сострадания», – с трудом вспомнила Баба-Яга знакомые понаслышке слова.

А викинги не заметили подошедшую довольно близко путницу. Они были увлечены легендой, которую им рассказывал детина с перебитым носом:

– И тогда великаны сказали, что хотят проверить силу и ловкость Тора, сына Одина. Они велели ему поднять с пола кошку. Как Тор ни старался, а не сумел оторвать лапы кошки от пола. Тогда они дали Тору рог вина и велели его осушить. Тор пил-пил, но рог все равно остался полон. Тогда великаны заявили, что пришла пора испытать гостя в борьбе… но прежде пусть Тор сумеет победить старушку. Как ни старался Тор, но не мог он повалить старую женщину. А та дала ему подножку и поставила на одно колено.

– Ух ты! – дружно воскликнули викинги.

Рассказчик продолжил значительно:

– Не знал Тор, что был обманут. Великаны отвели ему глаза. Рог, из которого он пил, концом был соединен с морем, а кто может выпить море? Кошка, которую он пытался поднять, на самом деле была змеем, опоясавшим землю, а кто бы осилил такую тяжесть? А женщина, с которой он боролся…

Рассказчик замолчал, выдерживая паузу.

И тут из тьмы прозвучал твердый женский голос:

– Это была сама старость!

Викинги похватались за мечи.

Из мрака к огню вышла старуха с огромным вороном на плече. Одежда ее была поношена, как у нищенки, но глядела она, словно жена могущественного ярла.

– Эта женщина была старостью, – спокойно и уверенно повторила она. – Кто может потягаться со старостью? Ты? Или ты? Может, ты?

Она переводила взгляд с одного воина на другого, и матерые «ясени битв» подавались назад под этим взором.

Лишь рассказчик набрался храбрости, спросил хрипло:

– Кто ты?

– А не спрашивай у гостя имя, – холодно улыбнулась старуха. – Корми гостя.

Тут же несколько ножей отхватили от козлятины куски. На кончиках ножей мясо было протянуто загадочной старухе. Ворон без спроса цапнул один из кусков.

Гостья улыбнулась – и страх оледенил сердца вояк: у незнакомки были острые железные зубы! Этими зубами она принялась рвать козлятину. Все молчали.

Насытившись, женщина поднялась с места. Сказала ровно, без благодарности:

– Вы все сделали правильно. Поэтому останетесь живы. И вам будет сопутствовать успех в боях.

И пошла прочь, унося на плече ворона.

Не сразу викинги решились негромко заговорить:

– Кто это был? Старость? Смерть?

– Зубы-то, зубы видел?

– Да что зубы?.. Видел у нее в руке нитку, смотанную в клубок?!

– Точно! Одна из норн, что прядут нити человеческих жизней!

– Чья жизнь была у нее в руке? Твоя? Моя?

– Хорошо, что клубок в костер не кинула! А ведь могла бы!..

– Им понр-равились твои зубы, – сказал Ворон, когда странники отошли подальше.

Баба-Яга сдержанно ухмыльнулась. Эти железные клыки она в свое время заказала кузнецу, чтобы перегрызть сосну, на которой прятался сбежавший из избушки мальчишка. Правда, пока обалдевший кузнец выполнял заказ, мальчишка слез с сосны и сбежал… Вот почему Яга тогда не подумала, что такое запросто может случиться?

И сама себе призналась: обленилась, отупела от сытой людоедской жизни. А встряхнула ее судьба – сразу мозги на место встали. И Одина вокруг пальца обвела, и покушать раздобыла… Пожалуй, Баба-Яга и без колдовства не пропадет!

– Бумагой пахнет! Не знаешь, вещун, что дальше?

– Др-ревняя Гр-реция!

5

Грецию, солнечную, яркую и зеленую, такую теплую после Скандинавии, странникам не удалось толком посмотреть: клубочек упорно тянул их к следующей странице. Но в одно неприятное приключение Баба-Яга все-таки вляпалась…

Шла старуха по каменистой пустынной дороге, бегущей среди зарослей лавра. Лапти давно истрепались, шла босиком. Но лицо было куда бодрее, чем в лесу, у избушки, когда она слушала царевича и соображала, с какого бока его вкуснее жрать. Яга весело болтала с вороном, а когда услышала за спиной конский топот – просто сошла с дороги, чтобы колесница пролетела мимо.

Но лошади почему-то испугались старой бродяжки, рванули в сторону, вломились в кусты. Возница управился с ними, остановил… но богато одетый мужчина зрелых лет, стоявший позади возницы, от внезапного рывка не удержался и свалился на дорогу. Если и ушибся, то легко: тут же вскочил, бешено глянул на Ягу и выхватил у возницы бич.

– Как посмела ты испугать моих лошадей, нищая дрянь?! – рявкнул он и с размаху хлестнул старую женщину.

Удар пришелся по плечу. Яга не вскрикнула, не дрогнула, не поднесла руки к ушибленному месту. Она шагнула к обидчику. Встретила его взором, полным яростного огня. Подбоченилась и сказала жестко, словно колдовская сила была при ней:

– Ты поднял руку на старуху? Да чтоб тебя за это убили твои же дети!

Таким грозным и властным был ее голос, что бешенство в глазах противника сменилось страхом. Он выронил бич и, не сказав ни слова, вернулся в колесницу. Возничий поспешно подобрал бич, занял свое место и хлестнул лошадей.

Выйдя на дорогу, Баба-Яга молча глядела вслед уносящейся колеснице. Она не сделала ни шагу, словно ждала чего-то.

Чутье не подвело старуху.

Чистое, яркое небо вдруг потемнело, затянулось облаками. Огромная туча опустилась к дороге, нависла перед Ягой.

На туче восседал мощный, широкоплечий, с бычьей шеей мужчина без возраста. Молод ли он, стар ли – сказать было нельзя. Властью, грозной силой веяло от него. А в правой руке он держал нестерпимо сверкающую молнию.

Звучно и четко выговаривая каждое слово, мужчина произнес:

Жалкая смертная, как ты посмела обрушить проклятье

На благородного мужа, что правит достойно Иолком,

Жертвы приносит богам и взимает с народа налоги?

Пелий, правитель Иолка, племянник родной мне по крови!

Зевс Громовержец, властитель Олимпа велит: отвечай!

Яга не отвела взгляда, словно не молнию держал бог-тучегонитель, а простую свечу. Только чуть дрогнула ее бровь: мол, ты так? А и мы так умеем! И заговорила нараспев:

Ой ты, гой еси, владыка грозный, славный Зевс!

Хоть убей ты меня, старую, да выслушай!

А и честь ли то князю – невинных бить?

А и честь ли то – обидеть бабу слабую?

Говоришь ты, что князь Пелий – племянник твой?

Стало быть, не в поле ты бурьяном рос,

А семьею можешь честною похвастаться?

А скажи-ка мне, владыка, правду-истину:

Помнишь ли ты имя своей матушки?

Не забыл свою родную бабушку?

А вот если бы их изобидел злодей,

Так неужто б ты на то смотрел не гневаясь?

Сначала Зевс-Громовержец опешил от наглости смертной женщины. Потом вслушался в ее слова. А когда Яга замолчала, молния скользнула в тучу. Зевс чуть подался вперед и заговорил иначе – просто, очень по-человечески:

– Бабушкой своей я горжусь. Моя бабушка – Гея-Земля. Мать мне – дочь ее, богиня Рея. А вот с отцом, знаешь, не повезло. Нет, бог-то он был сильный, властный. Кронос – само время! Понимаешь ли, что это значит?

– Понимаю, – серьезно кивнула Яга, тоже оставив былинный распев. – Кто же с временем-то потягается!

– Вот-вот… А он все-таки боялся, что его погубят потомки. И глотал своих детей – одного за другим. Мать рожала, а он жрал! И меня бы не пощадил. Но мать его перехитрила, подсунула ему камень в пеленках. А потом мать и бабушка прятали меня на далеком острове, пока я не вырос и не смог с отцом поговорить по-мужски… – Зевс нахмурился. – Помню ли я мать? Да. И если бы кто-нибудь не то что ее посмел бы оскорбить, а хотя бы от ее священного дуба щепочку отколол, я бы его…

Громовержец сжал кулаки, борясь с волнением. Старуха молчала, глядя на него с сочувствием.

Успокоившись, Зевс продолжил:

– Ладно. Проклятие твое, конечно, страшное. Но и Пелий, честно сказать, дрянь человечишка. Хоть и сын Посейдона, а дрянь. Брата согнал с престола, племянника на верную смерть послал – золотое руно добывать… Что ж, коли убьют его родные дочки, мир это переживет.

Туча поднялась в небо и медленно поплыла прочь.

– Вот ведь – бог, а соображает, – тихо сказала Баба-Яга ворону. – Ладно, пойдем-ка мы за клубочком…

6

Мир, куда угодили странники, не был знаком ворону, а уж Бабе-Яге – тем более.

Он мог бы поразить своей красотой, этот мир, словно выписанный тонкой кисточкой на шелке: гора, деревья, люди у горной пещеры. Увы, он был тосклив и мрачен, полон даже не тьмы, а серых унылых сумерек, сочащихся то ли с бесцветного неба, то ли из пещеры. Деревья в полном безветрии склонились, словно под ураганом, и умоляюще тянули ветви к горе. Птицы не пели. Но и тишина не царила в мире: он полон был тихими рыданьями. У подножья горы, возле пещеры, собрались мужчины и женщины в странных одеяньях, плакали и негромко причитали.

Клубочек тянул мимо, на другую страницу. Но чтоб Яга прошла мимо чего-то непонятного… да сроду с нею такого не бывало! Ворон только неодобрительно каркнул, но отговаривать спутницу не стал. Умная птица хорошо знала свою хозяйку.

Когда Баба-Яга приблизилась к пещере, ворон встрепенулся на ее плече и тревожно, тихо произнес одно слово:

– Боги.

Это Яга уже сама поняла. И не только потому, что видала когда-то своих, славянских богов, а в странствии и с чужими познакомилась. Нет, просто собравшиеся у пещеры мужчины и женщины держались не так, как простые смертные. Они горевали искренне, но красиво. Они не бились в истерике, а произносили негромкие жалобные речи, изящно простирали руки к пещере, отирали слезы длинными рукавами…

Только теперь Яга разглядела, что дальше по склону, в стороне от группы богов, простерлась ниц огромная толпа людей. Эти тоже рыдали, не поднимая голов, тихо, безнадежно. «Смертные», – прикинула Яга.

Она бесстрашно подошла к богине, стоявшей чуть в стороне от остальных. Красивая, с добрым лицом молодая женщина, державшая в бессильно опущенной руке белую маску, печально посмотрела на странницу:

– Кто ты, бабушка? Откуда ты пришла, чтобы разделить наше горе?

– Люди зовут меня – Баба-Яга. А ваше горе я разделю, когда узнаю про него.

– О Бабаяга-сама, ты и впрямь пришла из дальних краев, если не знаешь, что солнце удалилось от нас в эту пещеру, оставив мир медленно погибать…

– Серьезная беда, – согласилась Яга. – А дозволь спросить, внучка… не знаю, как тебя зовут…

Молодая богиня пристально взглянула на странную старуху, которая осмелилась назвать небожительницу внучкой:

– Прости мою неучтивость, Бабаяга-сама. Мое имя – Амэ-но удзумэ. Еще недавно я была богиней радости и танцев. Но какая теперь радость? Кому нужны танцы?

– А скажи-ка, солнце у вас – кто? Мужчина или женщина?

– Несравненная Аматэрасу Омиками, прекраснейшая из богинь… Ее оскорбило неучтивое, недостойное поведение бога Сусаноо…

– Женщина?! – весело охнула Яга. – И вы ее вызываете мольбами и слезами?

На бодрый голос обернулись остальные боги, подошли ближе, обступили странную пришелицу.

– Ваша Аматэрасу, небось, уже сама соскучилась в той пещере, – разъяснила Баба-Яга. – И рада бы выйти, но как же не послушать мольбы да просьбы? Вы плачете, уговариваете ее вернуться… А ведь любую бабу, будь она хоть трижды богиня, надо на любопытство ловить! С любопытством ни одна не справится, по себе знаю!

– Любопытство? – медленно повторил пожилой бог с тонкими чертами лица, странной продолговатой головой и глазами мудреца.

– Ну да! Ее надо удивить – сама из пещеры выскочит! И вот еще… найдется ли у вас зеркало побольше?

Вскоре подножие горы преобразилось. Люди, ничком лежавшие в стороне, перестали плакать и робко приподняли головы, украдкой глядя на невероятное зрелище.

У всех богов откуда-то появились в руках миски, блюда, длинные ложки, а в середине их круга встал перевернутый чан. Рядом с чаном стоял длинноголовый мужчина, держа в руках петуха, вестника рассвета.

Петух заорал, пытаясь вырваться из рук бога. И тут же все небожители ударили ложками по блюдам, выбивая веселую мелодию. Амэ-но удзумэ легко вскочила на чан – и принялась плясать так отчаянно и легко, как может плясать только богиня танца. Ноги ее выбивали лихой ритм, подчинивший себе сумасшедшую «музыку», и боги хохотали, и петух орал…

Яга, не выдержав, сорвала с головы платок, взвизгнула: «И-иэх!» – и пошла в пляске вокруг чана. Коленца старухи нелепо смотрелись рядом с искрометным танцем молодой богини, и от этого боги хохотали еще заразительнее, хохотали так, что сами уже не могли остановиться…

И вот из пещеры заструился поток света. Прекрасная женщина, окруженная ореолом лучей, осторожно выглянула из пещеры и негромко спросила:

– Что здесь происходит?

Эти тихие слова не потерялись в хохоте. Яга пронзительно завопила в ответ:

– А мы, ясно солнышко, другую богиню нашли! Чай, краше тебя будет! Вон, глянь, ее портретик висит! Глаз не оторвешь!

Изумленная богиня шаг за шагом отошла от пещеры. За нею след в след крался самый сильный из богов, чтобы помешать вернуться. Но ему не потребовалось удерживать солнечную красавицу. Аматэрасу взглянула в зеркало – и расхохоталась так звонко и радостно, что на мир хлынул солнечный свет. Небо стало голубым, деревья распрямили ветви, птицы запели, люди поднялись с колен – и жизнь вокруг показалась всем такой прекрасной, словно не было в ней ни горя, ни смерти.

В честь возвращенья солнца был устроен пир. Яга и ворон уплетали странные блюда из риса и рыбы, Яга хлестала сакэ, чашечку за чашечкой, и тихо бормотала, что разве ж из наперстков пьют, дали бы ковш…

Про мудрую Бабаягу-сама было сказано немало хороших слов, а длинноголовый бог (даже сакэ не помешало Яге запомнить его имя – Фукурокудзю) раскрыл веер, кисточкой написал на нем несколько странных знаков и протянул Яге.

– Какие прекрасные стихи! – воскликнула сидящая рядом богиня, взглянув на веер.

Прочесть стихи Баба-Яга не могла. Но знаки были чудесны. Один походил на летящего журавля, другой – на странное деревце… Все вместе они складывались в тонкий и сложный рисунок. Принимая подарок, Яга с удивлением почувствовала, что руки ее дрожат.

– Мне предлагали остаться, – сказала Яга Ворону, идя за клубочком.

– Р-размякла? – съехидничал Ворон.

Яга сквозь одежду тронула спрятанный за пазухой веер и тихо сказала:

– Про меня всегда говорили: хитрая. А сегодня сказали: мудрая. И еще… до сих пор меня никто никогда не хвалил…

7

Новый мир встретил их шумом ветра в редких кривых соснах, веселым пеньем неглубокой горной речки, скачущей по камням, щебетом птиц и запахом разогретой на солнце сосновой коры.

– Славно тут, – сказала Баба-Яга, примериваясь, как по камешкам перейти на другой берег. – Интересно, как называется эта земля?

– Мы зовем ее Страной утренней свежести, – раздался сзади мужской голос.

Яга в тревоге обернулась – и сразу успокоилась. Наверняка этот добродушный молодой человек в синей одежде не собирался сделать ей ничего плохого. В раскосых темных глазах светилось дружелюбие.

И еще Яга сразу поняла, что перед ней не царевич и не княжич. Достаточно было взглянуть на его большие мозолистые руки.

«Мужик – он повсюду мужик», – сказала себе Яга и совсем перестала тревожиться.

А молодой человек вежливо предложил:

– Почтенная женщина, ты собиралась на тот берег? Давай я перенесу тебя на спине!

– А перенеси! – охотно согласилась старуха.

Молодой человек согнул широкие плечи, Яга тут же очутилась у него на закорках, и он двинулся по камням через реку. Ступал юноша уверенно, твердо, ношу свою нес легко, словно перышко.

– Как тебя зовут, такого учтивого да вежливого? – поинтересовалась Яга.

– Добрая женщина, меня зовут Ван Дон, а живу я в деревне вон за тем леском, на морском берегу. Там меня ждет больная матушка, и каждый день в разлуке с нею был для меня годом.

– Что ж ты, добрая душа, мать больную одну оставил?

– Я искал белый персик со столетнего дерева, чтобы исцелить матушку. А что долго искал – так путь был трудным. Приходилось драться то с тигром, то с речными драконами. Но теперь все будет хорошо. Феи из волшебного сада пообещали, что матушка дождется меня и исцелится.

Яга разбиралась в людях – и сразу поняла, что парень не врет.

«Так ты, стало быть, из добрых молодцев? – подумала она. – Знакомо. Мы таких и видали, и едали…»

Тут Ван Дон перешел реку и вышел на тропу. Старуха дернулась было слезть с его спины.

– Сиди, добрая женщина, – откликнулся Ван Дон. – Тут только одна тропа, нам по пути. А я не устал. Я до этой речки летел на спине волшебного журавля.

– Понятно, что ты о матушке печешься, – проворчала Яга, глядя на клубок, который бойко катился по тропе впереди, – а вот почему о чужой женщине заботишься?

– Так как же не заботиться о старых людях? Кто мудрее старого человека? Кто в беде даст умный совет? Мне вот столетний старик подсказал, где найти волшебное персиковое дерево. Не зря у нас говорят: «Старая лошадь хорошо знает дорогу». И еще: «Столетнюю лису не проведешь…»

«Ага!» – с гордостью подумала Баба-Яга, которой было куда больше ста лет.

– А какая ужасная история вышла у наших соседей, в Поднебесной империи, в провинции Синано… Не доводилось тебе слышать?

– Нет.

– Тамошний князь велел всех стариков увозить на пустынный остров – пусть, мол, там своей смертью помирают, нечего на них зря рис переводить. Только один крестьянин вырыл в подполе яму и спрятал там свою почтенную матушку. И кормил ее тайком…

– Погоди-ка, – прервала его Яга. – Я, кажется, смекнула, что случилось дальше. На провинцию посыпались беды. И спастись удалось лишь благодаря умным советам, которые давала единственная уцелевшая старуха.

– Так ты все-таки слышала эту историю?

– Нет. Но разве трудно догадаться?

– Вот видишь! Старому человеку ума не занимать… О, вот тут мне надо свернуть с тропы. Моя хижина там, за холмом. Пойдем со мной, матушка обрадуется гостье.

– Пошла бы, да домой спешу, – откликнулась Яга, вдруг испытав острую зависть к больной крестьянке, которой сын несет лекарство, добытое в битве с драконами.

– Да, верно, – согласился Ван Дон, бережно поставив женщину на землю. – Тебя, должно быть, ждут дети и внуки – с таким же нетерпеньем, как моя матушка ждет меня.

Яга промолчала.

– Добр-рели, – сообщил ворон, глядя вдаль. – Там наша стр-раница!

Яга остановилась, не сделала шага вперед.

Ворон вопросительно глянул на хозяйку: мол, ты чего?

– Слышь, птаха, – задумчиво сказала Яга, – а может, мне ученицу завести? Выращу могучую чародейку…

– Кр-рря! – потрясенно откликнулся ворон.

8

Лес, знакомый и родной, приветливо шумел вокруг возвратившейся Бабы-Яги. Не вовремя проснувшийся филин выглянул из дупла и уважительно ухнул. Леший высунулся из-под коряги, махнул рукой и тут же укрылся под шатром старой ели – кто знает злыдню старую, в духе она нынче или нет?

А Яга была счастлива. Она чувствовала, что волшебная сила заполняет ее всю, до кончиков сухих желтых пальцев. Глаза сверкнули кошачьим зеленым огнем. Согнутые плечи распрямились.

– Тыщу не тыщу, – поведала она ворону, – а лет пятьсот я точно сбросила!

– Кр-расавица, – поспешил подольститься к ней ворон.

Раздвинув кусты, Яга вышла на поляну. Избушка, завидев хозяйку, без приказа повернулась к лесу задом, к Яге передом. И от наплыва чувств даже сделала что-то вроде неуклюжего книксена.

Яга ахнула: крылечко, еще недавно подгнившее и хлипкое, белело свежетесанными досками.

Рядом с избушкой стоял царевич с топором в руках.

– Вернулась, бабушка? – обрадовался он. – А я, тебя дожидаючи, крылечко… того… подновил.

Крылечко вышло славное. Но Яга не умела благодарить. Сказала ворчливо:

– Ты ж царевич, по чину ли тебе топором махать?

– Царевич не царевич, а ремесло в руках лишним не будет, – гордо откликнулся парень.

Яга глянула на гостя искоса:

– Позабыла я: что тебе надо-то?

Парень вновь начал рассказ о жар-птице, клевавшей у них в саду золотые яблоки, и о царе-батюшке, заболевшем от желанья заполучить эту птицу.

Светлое лицо, голубые глаза, золотые кудри кольцами… нет, не похож был царевич на смуглого, чернявого, раскосого Ван Дона. Но голос звучал так же мягко. И слово «батюшка» царевич произносил с той же нежностью, с какой Ван Дон говорил о больной матери.

Яга поймала себя на странном ощущении: она улыбалась! Не скалилась ехидно, не ухмылялась хитро – просто улыбалась.

– Жар-птица сидит в клетке у царя Афрана, – сказала она. – Держи клубочек, как раз до дворца доведет.

– Спасибо, бабушка, – радостно поклонился царевич. – Не зря в народе говорят: старая женщина худого не присоветует! Тут неподалеку мой конь пасется, сейчас сыщу его да поскачу жар-птицу добывать…

Яга долго смотрела в ту сторону, где скрылся в подлеске царевич. Встрепенулась лишь тогда, когда слева послышался хруст.

Над кустами возвышалась громадная волчья башка.

– Привет, старая, – баском сказал Серый Волк. – Я тут, в кустах, чуть от хохота не сдох. Коня он пойдет искать! Косточки он найдет…

– Ты съел его коня? – медленно, тяжело спросила Яга.

– Ага, – сыто рыгнул зверь и вылез из кустов. Он и сам-то был в холке чуть ли не с лошадь.

– А раз съел, – так же тяжело и размеренно сказала старуха, – так ступай за ним следом. Служи ему конем и во всяком деле помогай.

В волчьих глазах вспыхнула злоба.

– Ты что, старая, трухлявый мухомор съела? – рыкнул Серый и подобрался для прыжка.

Еще недавно Баба-Яга не стала бы с ним спорить – зачем ей это надо? Им добычу не делить, лес прокормит. А неприятности ей, старой, не нужны, она лучше другим эти неприятности устроит…

Но сейчас у нее за спиной было путешествие сквозь миры – и там она встречала кое-кого поопаснее паршивого волка!

Размахнувшись, Яга врезала хищнику клюкой промеж ушей.

– Шавка ты блохастая! – рявкнула колдунья. – С кем спорить вздумал? Я ж с тебя шкуру спущу и навыворот напялю! А ну живо догоняй царевича! Если не добудет он того, за чем в путь пустился, – ты передо мной ответ будешь держать. – Тут в ее памяти всплыли непонятные, но сильные слова, клубившиеся на страницах чужой книги. – И неча корчить из себя хтонического зверя! Тоже мне Фенрир выискался!

Чужеземные слова добили Серого Волка. Он склонил голову в знак повиновения, а затем беззвучно повернулся и пустился по следу царевича.

Старуха знала, что на этом дело не закончилось. Волк со временем постарается устроить ей пакость. Ну и что? Если есть враги – жить не скучно!

Баба-Яга подняла лицо к небу, подмигнула сама не зная кому – и с удовольствием рассмеялась.

9

– Какая у меня интересная дипломная тема! – блестя глазами, рассказывала Наташа библиотекарю Зое Павловне. – Образ Бабы-Яги в русских народных сказках! С детства люблю Бабу-Ягу! Она такая… такая разная! В одних сказках – страшная, хоть под одеяло прячься! В других – помогает богатырям, советы им дает, не боится против Кощея Бессмертного идти! Я в дипломе так и напишу: с одной стороны – персонификация первобытного ужаса, хозяйка зверей и мира мертвых, а с другой стороны – воплощение вековой мудрости, образ матриарха племени, вещая старая женщина… Ой, а вот эта картинка мне в детстве больше всех нравилась!

На странице книги, раскрывшейся в руках девушки, была цветная иллюстрация: крепкая старуха, стоя рядом с кудрявым синеглазым царевичем, клюкой в вытянутой руке указывает ему путь.

Показалось Наташе или нет, что Яга ей подмигнула?

Сколько волка ни корми…

А что – королевна? Изобразим и королевну. Главное – ногой за ухом не чесать. Хоть и хочется…

– А и косы-то у невестушки – чистое золото! – ахают мамки-няньки, примеряя мне кокошник с самоцветами.

Дуры. Где они на своем болоте золото видали? Я же чую запах тины. Кощей согнал кикимор наряжать невесту к свадебному пиру.

– Ох, да как же Кощей-батюшка будет супружеский долг исполнять, в его-то годы! – Это мамки-няньки уже шепотом, чтоб невеста не слышала. Но у меня не только нюх, но и слух острый.

Супружеский долг? Вот еще! Ничего мне Кощей не должен. Мои должники вообще на свете не заживаются. Я долги беру натурой – только косточки хрустят.

Эх… я ныне сам в должниках хожу. У Ивана-царевича. За сожранного коня. В наказание.

Дурак я, дурак. Не коня надо было есть, а царевича. А потом уже коня. Нет царевича – нет вопросов. Всем хорошо, все довольны… ну, кто в живых остался.

А я… Ну, что уж теперь. Слово дал… И конец теперь моей свободе. Бегай, как лось, до мокрой шкуры. А прикажут, так прими облик королевны…

В горницу запахи лезут такие, что хоть вой. Быки печеные, лебеди жареные, осетры вареные, икра черная, икра красная, икра какая-то еще… Царевич, гад, не подумал, что я голоден! Весь день их с Еленой Прекрасной на себе тащил, да еще и без седла!

От двери – чей-то почтительный голос:

– Елена-королевна, краса ненаглядная! Изволь на пир пожаловать, гости заждались, жених истомился!

Да! Да!! Кормить меня, кормить!

Вскакиваю на ноги, едва не опрокинув шандал со свечами.

– Постой, раскрасавица! – всполошились мамки-няньки. – Фату златотканую накинь, белое личико скрой…

Угу. Пока я тут буду наряжаться, там все слопают!

Елена-королевна меня учила: гляди величаво, выступай, словно пава… Какая там пава, когда в брюхе кишки от голода в узел завязались! Несусь впереди присланных за мною бояр, подобрав подол, чтоб не спотыкаться. И дорогу не спрашиваю – по запаху иду.

Трапезная огромная, гостей полно, все на меня уставились, как на пятиногого лося.

– Проследуй, свет-королевна, за стол, садись рядом с женихом.

Вот это самое – жених и есть? Фу! Набор костей! Унести бы его отсюда и закопать в укромном уголке! Могли бы и кого получше найти. Можно подумать, я каждый день замуж выхожу.

Сижу. Слуги вокруг суетятся:

– Отведай, королевна, варенья из розы да пряника печатного…

Угу. Щаз. Я целый день был в пути, а мне подсовывают пряник непечатный!

Тянусь через весь стол, обеими руками беру блюдо с запеченным бараньим боком. Тащу к себе, сметая под стол хрустальные чарки и блюда с какими-то овощами. И принимаюсь за дело. Эх, мне бы сейчас мои клыки, а не эти зубки, ровные да мелкие! Ну ничего, несовершенство восполню усердием.

Гости молчат. Я жру. А жених… Краем глаза вижу, что жених сияет.

– Какая невеста! – восклицает он на всю трапезную. – Аппетит – прямо волчий! Это вам не полудохлая заморская мамзель! Эта мне крепких сынов родит!

Мечтай-мечтай, старый хрен. Прямо сейчас и рожу, из-за стола не выходя…

А мне подливают зелена вина. Не люблю это дело, но приходится пить. Потому как гости нам с Кощеем здравицу говорят.

– Горько! – орет какой-то хряк в алом кафтане.

Нет, вы подумайте, это ему горько? Это мне горько!

Что-о? Целоваться?.. И не выдумывайте! Я застенчивая! Я скромная!

– Горько! – орет уже вся стая.

Приходится встать. Жених тычется в меня губами.

Смотрите! Любуйтесь на срамоту! При всем народе целуют меня, волчару позорного!

Знал бы заранее – сроду бы у царевича коня не съел! Да что там – вообще бы мясо жрать бросил, на репу бы перешел.

Кстати, о репе… а подать невесте вон того гуся жареного!

Хмель-то разбирает с непривычки. Закачались стены, пошли расплываться ухмыляющиеся рожи гостей.

Еще один умник вылез:

– А пускай невеста наш обычай уважит, споет о волюшке девичьей, с которой расстается…

А мне и самому спеть хочется.

Ставлю локти на стол, запрокидываю голову, ищу на потолке луну. Не нахожу, но все равно начинаю выть.

Гости притихли. А как я закончил – тот же умник говорит уважительно:

– Слов не разберу, потому как языкам ненашенским не обучен. А только песня красивая и спета с душой.

Тут и Кощей не выдержал. Хлопнул ладонью по столу:

– А и пиру конец! Пора в опочивальню!

Как – в опочивальню? Не хочу-у! А куда денешься! Обступили гости со всех сторон… обложили меня, обложили… ик! Зачем я столько пил?!

В опочивальне оставили нас одних. А Кощей бормочет:

– Свет-Еленушка, я, пока шел, забыл, что мне делать-то надо! На пиру помнил, а пока шел – забыл!

Вот и хорошо…

– Не печалься, сокол мой, – говорю ему. – Ложись пока почивать. Утро вечера мудренее.

Ложись-ложись, старый дурень. А как уснешь – я убегу…

Сажусь на край постели. Снимаю кокошник. Скидываю сапоги. Потянул через голову сарафан. Хмель кружит голову.

И тут Кощей вскинулся:

– Еленушка, я вспомнил!

И обниматься полез…

Нет! Всё! Хватит!!

В голове стоит лихой, азартный, злой звон…

Лязгаю клычищами. Ошалевший жених сползает на пол…

* * *

Потрясенные стражники увидели, как в окне опочивальни разлетелся вдребезги витраж. В вихре разноцветных осколков на двор вылетела огромная серая тень.

Гигантский зверь сбил с ног часового у ворот и, не задерживаясь, волчьей рысью понесся к лесу.

Визит чародейки Мелюзины

В этот вечер на постоялом дворе дядюшки Рошбаха было многолюдно. И не беда, что комнаты для проезжих пустовали. Да, сейчас в вольный город Бреген прибывает не так уж много гостей – ни ярмарки, ни праздника. Ну и что? Зато пиво у дядюшки Рошбаха лучшее в городе. Так почему бы горожанам не собраться вечерком в трапезной, не посидеть за кружкой-другой, а то и за бочоночком? Хорошенькая служанка Люсетта уже забегалась подливать гостям «брегенское темное». Вот хозяин и с прибылью!

А раз собрались, так почему не обмозговать местные новости, не перемыть косточки соседям, не позубоскалить насчет жителей вольного города Амбурга, стоящего на другом берегу реки (каковые жители, бесспорно, сплошь дурачье и ослы), или не послушать бродячего сказителя?

– А расскажи-ка нам, добрый человек, про волшебницу Мелюзину! – попросила хорошенькая Люсетта. И сделала такую умильную мордочку, что ее поддержал даже господин Селиус, бургомистр, хотя обычно он предпочитает послушать про подвиги Болдуина, последнего здешнего короля.

А вот господин Геерц, городской судья, не был так любезен:

– Да выдумки все это! Такому вздору разве что амбургцы поверят!

– Почему – вздор? – вмешался дядюшка Рошбах, балансируя подносом, на котором высилась гора тарелок с закусками. – Мой покойный дед в молодости сам видал Мелюзину. Она через город проезжала, на нашем постоялом дворе останавливалась. Как в сказках говорится: приехала в карете, а на дверце ее герб: ворон держит в клюве розу.

– А как она выглядела, дядюшка? – с замиранием в голосе спросила Люсетта.

– Не юная, говорил дед, но красивая. И требовала, чтоб ее называли госпожой Мелюзиной.

– Еще бы не юная, – хмыкнул бургомистр. – Который век по земле бродит – второй или третий?

– Четвертый, – твердо заявил лавочник Вессель – и тут же скорчил брезгливую рожу, прикрикнул: – А ты чего сюда приперся, урод? Пожрал бы на конюшне! Нечего своим видом порядочным людям аппетит портить!

Вошедший в трапезную конюх, прозванный Чурбаном, не обратил на слова Весселя никакого внимания. Проковылял через трапезную, потянулся к кружке пива, которую несла Люсетта. Кстати, не так уж и мерзко выглядел бедняга – парень как парень, молодой еще. Вот только скособоченный какой-то, при ходьбе левую ногу приволакивал. И говорить толком не мог. Вроде не совсем немой, но сливались у него слова в мычание, с трудом разберешь…

– Не ори на убогого, – строго сказал Весселю трактирщик. – Люсетта, дай парню кружку пива да хлеба с сыром. И посади в уголке, чтоб глаза нам не мозолил.

Трактирщик старался не обижать работника. Где он найдет другого дурня, который бы вкалывал за жратву да за ночлег на сеновале?

А Чурбан хоть и с придурью, а старательный, к делу внимательный. Вот и сейчас: оставил недопитую кружку, вскинул голову, прислушиваясь. Замычал тревожно, вскочил, поковылял к двери.

Тут уж и все услышали за окном топот копыт, конское ржание, свист кучерского бича. Гости разом прекратили разговоры и игру в домино. Приезжие – это всегда интересно.

Первой на крыльцо выпорхнула Люсетта – и тут же возвратилась в трапезную. Глаза круглые, как талеры, рот некрасиво приоткрылся.

– Ой… там… там… кто приехал-то!..

Брегенцы известны неукротимой любознательностью, а потому все ломанулись на крыльцо и застряли в дверях, не пропуская вперед даже бургомистра: перед увлекательным зрелищем все равны. Только хитрый лавочник Вессель кинулся не к двери, а к окну – и уселся на подоконник.

Кое-как все устроились – глазеть подано! – и уставились на карету у крыльца. Точнее, на герб, нарисованный на дверце. Лукавого вида ворон держал в клюве розу.

Чернобородый кучер спрыгнул с козел, распахнул дверцу, откинул ступеньку и подал руку госпоже, помогая ей выйти из кареты.

Статная, с королевской осанкой дама. Не юная, но старухой не назовешь: ухоженное лицо, в меру положено белил и румян. Видно, что госпожа ведет войну с неумолимым временем – и время пока проигрывает. Темные волосы убраны в высокую прическу. Наряд старомодный, но богатый. В руке веер.

Дядюшка Рошбах, распихав зевак, поспешил навстречу незнакомке, поклонился ей.

– Мне нужна лучшая комната! – приказала дама красивым, музыкальным голосом.

Тут бы дядюшке Рошбаху еще раз поклониться и без вопросов провести эту особу в комнату. Проезжие господа не обязаны докладывать хозяину постоялого двора, кто они таковы, откуда и куда держат путь. Но дама приехала в карете с гербом, про который в городе слышал любой, ведь всем в детстве сказки рассказывали! А потому – пусть она изволит представиться! Не любит старый Рошбах загадочных личностей, после них всегда подсвечники пропадают.

– Не соизволит ли госпожа сказать, кого именно привела к нам счастливая судьба?

– Называйте меня «госпожа Мелюзина».

– Редкое имя. А… а фамилия?

– А фамилию я обронила по дороге, так что называйте меня по имени.

«Вот винный погреб в заклад ставлю, что она воровка!» – тоскливо подумал бывалый, опытный Рошбах и твердо решил даму у себя не селить. Пусть снимет комнату в городе. Здесь, конечно, не Амбург, но дураки тоже найдутся, если поискать.

– Вы, госпожа моя, назвались очень громким именем. Про госпожу Мелюзину в Брегене наслышаны. Уж не прогневайтесь, извольте доказать, что вы – она и есть.

– А если не докажу? – строго сдвинула тонкие бровки дама.

– Уж не обессудьте, – нагло сказал Рошбах, – тогда попрошу вас вернуться за оброненной фамилией. Может, ее ветром не унесло, на обочине лежит. – И добавил, понимая, что ничем не рискует: – Зато ежели докажете – ни медяка с вас не возьму, дорогой гостьей в лучшей комнате жить будете.

– Так, да? – жестко спросила дама и огляделась.

Огляделся и трактирщик – и заметил, что конюх уже взял лошадей под уздцы, чтобы отвести их в каретный сарай.

– Эй, Чурбан! – окликнул дядюшка Рошбах работника. – Не спеши. Может, госпожа тут не остановится.

Госпожа чуть сощурила глаза, разглядывая конюха:

– Юноша, подойди-ка сюда!

Чурбан поспешил на зов дамы, приволакивая левую ногу.

– Как твое имя? – спросила незнакомка, назвавшая себя Мелюзиной. – Ты родственник хозяина?

Лицо Чурбана исказилось. Он попытался выдавить из глотки ответ, но вышло, как обычно, натужное «ы-ы-ы»…

– Вот как… – негромко сказала дама (но каждое ее слово четко разобрали зеваки на крыльце). – Значит, повреждены тело, речь… и ум, кажется… Что ж, юноша, смотри сюда, на кончик моего веера!

И она взмахнула сложенным веером перед лицом конюха.

Что случилось потом – про то рассказывали по-разному. Бургомистр уверял, что с кончика веера сорвалась маленькая молния и ударила Чурбану в грудь. Люсетта заявила, что от веера вспорхнула стайка прозрачных мотыльков. Но наблюдательный судья Геерц твердо стоял на своем: не было молнии, не было мотыльков. Но плечи конюха вдруг расправились, спина выпрямилась, голова высоко поднялась. Молодой человек потрясенно огляделся, словно впервые увидел белый свет вокруг, и с неожиданным изяществом опустился перед Мелюзиной на одно колено.

– Прекрасная госпожа, – произнес он звучным, выразительным голосом, – да вознаградят вас господь бог и все святые за то, что сжалились над несчастным и свершили чудо, изменившее всю мою жалкую, ничтожную жизнь!

Рядом раздалось громкое «бух»! Все нервно дернулись на звук, но ничего страшного: это свалился с подоконника лавочник Вессель.

Мелюзина милостиво кивнула конюху и перевела взгляд на хозяина:

– Убедились ли вы, что я не самозванка? Или мне придется привести новые доказательства? Например, передать кому-нибудь недуг, от которого я избавила этого юношу?

Трактирщик умел понимать намеки.

– Прекрасная госпожа Мелюзина! – возопил он. – Для меня честь и счастье принимать вас в этих стенах! Люсетта, живо горячей воды в лучшую комнату, госпожа захочет умыться с дороги!

– Мне кажется, вы говорили «ни медяка не возьму»? – педантично напомнила дама.

Рошбах снова поклонился, пряча кислую физиономию:

– О каких деньгах речь, благородная госпожа, после того чуда, что вы сейчас сотворили?

На что Мелюзина благодушно ответила:

– Ах, что вы, это пустяк. Но на днях я сотворю настоящее чудо. Оно заставит весь мир заговорить про город Бреген. Для этого я сюда и приехала…

* * *

Уже стемнело, но никто не расходился. Уйдешь, когда тут такое творится! Гости трактира попробовали расспросить чернобородого кучера о его госпоже, но тот наотрез отказался сообщить что-нибудь интересное.

– Я вам, господа, одно скажу, – мрачно произнес он, – очень неприятно, когда тебя превращают в жабу. А потому не будем сплетничать. И дайте мне спокойно поужинать.

Исцеленный конюх говорил охотно, но из его речей нельзя было выудить ничего сверх увиденного во дворе. Кстати, когда дядюшка Рошбах по старой памяти назвал парня Чурбаном, тот возразил учтиво, но твердо:

– Мои батюшка с матушкой дали мне имя Марк, так меня и крестили. Уж сделайте милость, Марком меня и зовите.

Масла в огонь подлила Люсетта. Примчалась бледная, перепуганная, бухнулась на скамью, не сразу смогла выговорить хоть словечко. Ей поднесли вина, только тогда она пришла в себя и рассказала: мол, принесла Мелюзине воды, а та в зеркало смотрится. Люсетта не утерпела, через ее плечо глянула. А там, в зеркале-то, вместо отражения змея колыхается.

– Как я не померла на месте – сама не знаю, господь уберег. А госпожа-то обернулась и спокойно так говорит: «Все тебе, девушка, померещилось…»

Было уже темно, когда дядюшка Рошбах заявил, что трактир закрывается. Все неохотно разошлись, а бургомистр Селиус предупредил хозяина, что рано утром он вернется – и не один.

* * *

Бургомистр сдержал слово. Ранним утром он вернулся на постоялый двор. С ним был весь городской магистрат, все шесть почтенных горожан (и седьмым за ними увязался лавочник Вессель). Но как они ни спешили, а опоздали узреть еще одно чудо.

Посреди двора стоял конюх Марк – тот, кого еще вчера называли Чурбаном – и с изумленным видом гляделся на себя в лохань с водой. Поглядеть было на что. Еще вчера на парне были штаны и рубаха, когда-то принадлежавшие дядюшке Рошбаху и заношенные до такой степени, что их отказался купить старьевщик. Сейчас же конюх был одет в черный бархатный наряд с отложным воротником, отделанным белым кружевом, и с кружевными манжетами. Наряд сидел на парне как влитой.

– Я нес через двор лохань с водой для коней, – восхищенно поведал Марк магистрату. – Госпожа Мелюзина окликнула меня через окно. Я поклонился, а она засмеялась: «Обидно тратить чары на оборванца…» Госпожа взмахнула веером – и я понял, что вторично облагодетельствован…

Члены магистрата переглянулись, а затем бургомистр сказал рассудительно:

– Раз госпожа изволила уже проснуться, мы можем ее навестить.

Вся процессия двинулась к крыльцу. Дядюшка Рошбах на правах хозяина увязался за ними. Задержался лишь, чтобы желчно сказать батраку:

– Ты теперь этаким принцем будешь в конюшне навоз выгребать?

Марк не задержался с ответом:

– Можно и навоз, но сначала не мешало бы поговорить о плате. Я у вас работаю почти месяц, а до сих пор не видел ваших денег и не слышал, как они звенят.

Рошбах покрутил головой, сообразив, что придется ему искать нового работника. Нет, вот зачем было из дамского каприза добавлять конюху ума, а? К чему вообще конюху ум?

* * *

Магистрат почтительно обступил стоящую у окна даму. Бургомистр Селиус только что закончил краткую приветственную речь и перешел к тому, что его больше всего интересовало:

– …И мы почтительно просим, госпожа Мелюзина, поведать нам, какое именно чудо вы собираетесь сотворить в нашем древнем и славном городе, дабы мы, по мере скромных наших сил, могли содействовать вам.

Слушая господина Селиуса, Мелюзина поглядывала в окно. А когда он замолчал – спросила:

– Вот там, меж домами, виднеется край шляпы. И острие воздетого меча. Кому воздвигнут этот памятник?

Надувшись от гордости, бургомистр с удовольствием ответил:

– Сей конный монумент в натуральную величину, отлитый из бронзы, – гордость нашего города. Он увековечивает память Болдуина Последнего, правившего в нашем городе сто двадцать лет назад. Болдуин не оставил потомков, и горожане, почитавшие своего правителя, решили, что он будет последним нашим королем.

– Вы помните короля Болдуина? Уважаете его?

На эту благодатную тему заговорили все наперебой:

– Да как же его не уважать! Девять войн начал, две так даже выиграл!

– Ага, крепкий был дядя, кулаком быка мог зашибить!

– Болдуин Последний расширил принадлежащие городу земли до самого Старого Тракта!

– А дальше и не надо, за Старым Трактом уже болото!

– Защитник наш! Грозный и мудрый повелитель!

– А теперь он – символ нашего города! Символ, вот!

– Ага, точно! Вот у амбургцев такого нету!

– Вообще-то есть. У них Змееклювая Дева, основательница города…

– Ну вы сравнили, сударь! Великий воин Болдуин – и какая-то Змееклювая Дева!

– До этакого только амбургцы могут додуматься! Дурни они!

– Точно, дурни…

– Я рада слышать, – мило улыбнулась Мелюзина, – что вы так почитаете Последнего Короля. И я решила сделать Брегену подарок – оживить Болдуина.

Все онемели.

Наконец торговец Вессель робко вякнул из-за спины бургомистра:

– Из могилы поднять, что ли? Так от него же одни кости…

– Зачем – из могилы? – учтиво ответила Мелюзина. – Я вселю его дух вот в эту бронзовую статую… А теперь, господа, позвольте мне остаться одной. Такие чары потребуют много сил, и день-другой я должна отдохнуть…

* * *

Ошалевший магистрат вывалился в коридор. Господин Селиус, отирая с бледного чела пот, сказал:

– Господа, это надо обдумать. Убедительно прошу всех держать услышанное в секрете.

Все закивали, полностью соглашаясь с бургомистром.

Увы, это мудрое решение запоздало: их недавняя беседа с чародейкой была подслушана!

На лестнице вихрем взметнулись юбки. Хлопнула дверь в трапезную. Весь дом огласил вопль Люсетты:

– Она хочет оживить Болдуина Последнего!

* * *

В этот день весь город, от богатого купца до мусорщика, ушел в глубину истории. Горожане жили в прошлом веке.

Бондарь:

– Слышь, сосед… Болдуин-то этот, король наш распоследний… у него такой, говорят, кулачище был!.. Идешь ты ему навстречу по улице, а он нынче не с той ноги встал. Он тебе в лоб – бряк! Ты с копыт – брык! Тебя поднимают и несут хоронить.

Шорник (боязливо):

– А ежели он бронзовый, так удар-то еще сильнее… И хоронить-то нечего будет…

Пекарь:

– Не о том думаете! Бряк, брык… вы лучше поспрашивайте стариков, какие при том Болдуине были налоги…

Плотник (тоскливо):

– А еще он по женской части был силен. Бывало, как увидит на улице бабу, сразу волочет ее во дворец, как волк – овечку…

Шорник (еще боязливее):

– Так он вроде будет… это… бронзовый?..

Плотник (еще тоскливее):

– Так моя Лина и в бронзовой кукле мужика разбудит!

Лавочник Вессель (мечтательно):

– Да, сосед, твоя Лина в ком хочешь мужика разбудит!

Все, хором:

– И куда, матерь вашу, смотрит магистрат?

* * *

А магистрат, собравшись в ратуше, говорил примерно то же самое и в тех же выражениях.

Разница была лишь в том, что бургомистр пригласил на совет городского архивариуса Розенкряка, лучшего брегенского историка. Архивариусу был задан четкий вопрос: что сделает король Болдуин Последний, вернувшись к жизни и власти?

Господин Розенкряк, весьма польщенный таким интересом к его научным изысканиям, ответил, что первым делом, вернувшись к власти, король Болдуин прикажет повесить магистрат в полном составе.

– За что?! – схватился за сердце Селиус.

– Не «за что», а «зачем», – сияя, ответил ученый муж. – Дабы ни с кем не делиться властью. Вторым шагом его величества будет требование о немедленной выплате городом налогов за все сто двадцать лет.

Тут уж за сердце схватился весь магистрат. Кроме тихого старичка, дремавшего в углу.

Никто уже не помнил, сколько лет было господину Кассиусу, владельцу нескольких доходных домов. Поговаривали, что он ровесник Последнего Короля. На собраниях магистрата старик обычно спал, а если просыпался, то ругал амбургцев.

Но сейчас бургомистр был готов ухватиться даже за такую ненадежную соломинку.

– Господин Кассиус, – воззвал он, – а каково ваше мнение о происходящем?

Старик приоткрыл один глаз.

– Мое мнение? – переспросил он ворчливо. – Мое мнение таково, что все амбургцы – ослы.

Бургомистр почувствовал, что последняя соломинка ломается в его пальцах. В самом деле, до чего он дошел – спрашивает совета у выжившего из ума старикашки!

– Додумались тоже! – продолжил Кассиус. – Поставили у реки статую Змееклювой Девы! Мрамора не пожалели! Вот что они станут делать, если их уродина оживет?

Селиус похлопал глазами… широко улыбнулся и низко, почтительно поклонился мудрому старцу.

* * *

В тот же день на постоялый двор заявилась делегация, причем весьма многолюдная: к магистрату присоединилась толпа горожан (как уже было сказано, брегенцы известны неукротимой любознательностью).

– Что там, у Селиуса? – поинтересовался пекарь, глядя на сундучок, который бургомистр нес сам, не доверяя никому.

– Там ар-гу-мен-ты! – важно выговорил лавочник Вессель, гордясь недавно подцепленным словом. – Причем аргументы хорошей чеканки и без спиленных краев.

Но пустить аргументы в ход бургомистр сумел не сразу, потому что всех отвлекла происходящая перед крыльцом безобразная сцена.

Хорошенькая Люсетта прижалась к стене. Ее золотистые кудряшки растрепались, голубые глаза были полны слез. А перед нею стояла гневная Мелюзина.

– Это ты, негодяйка, подслушивала у моих дверей? – тихо, страшно говорила пожилая женщина. – Это ты растрепала о моих намерениях всему городу? Ну и во что мне тебя за это превратить?

Бледная Люсетта вскинула руки ко рту, словно хотела задавить рождающийся там звук. И все же наружу вырвалось мерзкое кваканье.

Толпа глядела на это жуткое зрелище. Никто не посмел вмешаться.

Кроме одного человека.

Конюх Марк встал между чародейкой и ее жертвой, закрыл собой девушку.

– Прекрасная госпожа! – воскликнул он. – Если девочка виновата – молю о прощении! Молю во имя твоей волшебной силы, во имя прожитых тобой лет – и лет, которые ты еще проживешь! Что перед тобой эта бедняжка? Что перед тобой все мы? Капли росы на солнце! Миг – и нас нет! Так будь же снисходительна!

– Каким ты получился красноречивым… – криво усмехнулась Мелюзина. – Что ж, будь по-твоему… Брысь, паршивка!

Люсетта в ужасе умчалась, а чародейка обернулась к бургомистру:

– Ну, с чем пожаловали?

Бургомистр произнес заготовленную по пути речь. О, это была очень красивая речь! Суть ее сводилась к тому, что бронзовая статуя короля Болдуина – всего лишь фигура мужчины на коне. Разве требуется особое искусство, чтобы оживить человеческую фигуру? В древности это сделал Пигмалион, а ведь он не был даже волшебником – так, камнерез! А вот на том берегу реки, в Амбурге, стоит мраморная статуя, изображающая Змееклювую Деву, основательницу города. Это настоящее чудовище, изваянное большим мастером. Тот, кто сумеет оживить Деву, прославится в веках!

То ли сыграло роль ораторское искусство бургомистра, то ли произвели впечатление аргументы хорошей чеканки, но вскоре к крыльцу была подана карета с гербом на дверце. Отдохнувшие, сытые кони нетерпеливо перебирали копытами, кучер уже распахнул дверцу перед Мелюзиной.

Но тут на колени перед чародейкой бросился Марк.

– Госпожа! Ты сделала для меня больше, чем любой человек на свете, больше, чем отец с матерью. Окажи еще одно благодеяние – возьми меня с собой! Жизнь моя без тебя станет холодной, пустой и черной! Я буду твоим слугой, твоим защитником. Или убей, или позволь сопровождать тебя!

– Ах, милый мальчик! – проворковала растроганная волшебница. – Что ж, садись в карету!

– Надо же! – шепнула лавочнику Весселю Лина, жена шорника, глядя, как карета выезжает со двора. – А я думала, что конюх женится на служанке. Он так ее защищал от старухи!

– Такие старухи бывают аппетитнее молоденьких! – со знанием дела ответил Вессель.

* * *

Обогнув рощу, дорога свернула к речному берегу. Тут кучер вдруг резко остановил коней. Сидящие в карете недоуменно и тревожно переглянулись, но не успели ничего сказать. Дверца распахнулась. В карету впорхнула раскрасневшаяся, запыхавшаяся Люсетта в сбившейся набок шляпке.

– Уф, успела! – выдохнула она, садясь рядом с Марком. – Вы в объезд, а я напрямик бежала, берегом…

Она захлопнула дверцу. Кучер щелкнул бичом над конскими спинами, карета вновь тронулась.

– Это что за фокусы? – рявкнул Марк. – Ты что, сестричка, спятила? Мы же договорились: ты задерживаешься еще на неделю, потом уходишь. Чтоб никто не связал твое исчезновение с нами!

– Ничего! – отмахнулась от него Люсетта. – Я оставила записку: мол, люблю Марка, без него мне не жизнь, пошла топиться… Пусть ищут мое тело ниже по течению! Не хочу оставаться! Ты уедешь, а мне еще неделю пиво разносить и терпеть, чтоб за задницу щипали, да?

– За задницу ее щипали! А ты бы попробовала, как я, месяц навоз выгребать! Я на этот постоялый двор пришел раньше тебя! Бабушка, скажи хоть ты ей…

– Дети, дети, не ссорьтесь, – укоризненно сказала пожилая женщина, открыв сундучок и перебирая талеры. – Главное, мы сотворили чудо. Наш театр спасен. Теперь можно выкупить из заклада костюмы, подновить декорации, купить двух новых лошадок, починить фургоны…

Над ее головой открылось оконце, в нем показалась бородатая физиономия кучера.

– Еще заплатить за карету, когда будем ее возвращать хозяину, – подсказал он.

– Да-да, я помню, Только не забудь смыть с дверцы герб.

– Ой, я так боялась… – призналась Люсетта.

– А чего бояться-то? – улыбнулась пожилая женщина. – Я с самого начала знала, что у нас все получится.

– Так уверена в своем таланте? – хмыкнул Марк.

– И в вашем тоже. Но главное не это. Сначала я немного беспокоилась – но лишь до тех пор, пока не услышала, как эти господа издеваются над амбургцами.

– И что? – не понял юноша.

– Те, кто упорно считают соседей дураками, почти всегда сами дураки и есть. Запомни это, мой мальчик.

На минуту воцарилась тишина, только позвякивали талеры в руках женщины.

– Хороший городок, – сказала наконец Люсетта. – Жаль, что придется проехать мимо, когда будем гастролировать в здешних краях. Тут были бы славные сборы.

– Почему же? – благодушно улыбнулась бабушка, продолжая считать монеты. – Обязательно сюда завернем.

– Но нас же узнают! – удивился Марк.

– С какой стати? Главное – подобрать подходящую пьесу. Я могу играть старую колдунью, сводню или гадалку – с горбом и бородавками. Из Люсетты сделаем знойную восточную красавицу в черном парике. А ты пока обойдешься без главных ролей, будешь играть убийцу в маске или льва в шкуре…

Над пассажирами снова возникла физиономия кучера:

– А мне только бороду снять – и никто меня не узнает! Я могу сыграть все роли Марка!

– Что-о?! – возопил Марк. – Робер будет играть мои роли?! Бабушка, скажи, что ты этого не позволишь! Я покончу с собой! Или уйду из театра! Завербуюсь в солдаты, вот!.. Ну, ба-абушка!..

Мелюзина захлопнула крышку сундучка и сурово посмотрела на внука.

– Слушай, молокосос! – отчеканила она. – Годы мои, конечно, не те. И силы не те. Но если ты сейчас же не заткнешься – я превращу тебя в жабу!

И так уверенно, так властно она это произнесла, что у Марка холод пробежал по спине.

И он заткнулся.

Тень на плетень

(притча-шутка)

– Я это облако от самого леса притащила! – подбоченилась румяная, статная Мальва. – Ты что, соседка, Охренелл тебя забери, не понимаешь: моему салату тень нужна, он на солнце пожухнет!

– Салат?! – взвизгнула со своего двора быстроглазая, шустрая Уклейка. – А мои огурцы кто поливать будет – Охренелл?

Уклейка наскоро пробормотала заклинание – и спорное облако двинулось в сторону ее огорода.

– Ну, змея, Охренеллово отродье! – возмутилась Мальва. – Вечно мне пакостишь! Думаешь, не знаю, почему у меня в погребе бочка пива скисла?

Бабка Сыроежка, из-за плетня с упоением следившая за ссорой, негромко хихикнула: это она сглазила пиво Мальве…

(На селе, кстати, давно забыли вкус настоящего пива, поскольку здешние хозяйки сводили друг с другом счеты упорно и неотвратимо.)

– Ах ты, Охренеллова душонка! – Мальва взглядом сорвала с плетня глиняную корчагу и отправила в полет – в голову супостатке Уклейке.

Корчага, не долетев до цели, врезалась в нечто незримое и разлетелась в осколки. Посреди осколков обнаружился Жмых, муж Уклейки, который невидимкой крался домой с пьянки.

Сообразив, что чары разрушены, Жмых поспешил задобрить жену – вмешался в ссору:

– Ты, Мальва, того… не того… Охренелл тебя заешь… наше облако не лапай, не то порчу наведем!

– Уж ты наведешь! – не приняла помощи Уклейка. – Дождется от тебя жена защиты, как же! Хотел по весне сглазить Угрюмку, обидчика моего, а что вышло? Наш цепной кобель облысел!

Заскрипели доски крыльца под немалым весом – из дому на шум вышел Битюг, муж Мальвы. Сразу разобрался в сути спора:

– Тень? Наша тень, и нечего тут свары разводить, Охренелла тешить! Гони облако назад, жена, я тебе помогу!

Колдуном Битюг был никудышным. От его чар облако с места не сдвинулось, зато почернело и ударило молнией – аккурат в сеновал Стрижа, другого соседа Уклейки.

Пламя-то Стриж потушил простеньким заговором, зато сам воспылал гневом, схватил вилы и помчался выяснять отношения с поджигателями:

– У вас тень да салат, а другие пусть огнем горят?! Охренелл знает что! Ой, смотри, соседушка дорогой, дождешься – боровом оборочу!

Заслышав гам, Комар с соседней улицы выдернул кол из ограды (заклятия заклятиями, а хороший дрын надежнее!) и побежал на голоса. Облако было Комару ни к чему, но разве упустишь возможность свести счеты с Уклейкой, которая на днях превратила его петуха в ястреба! Прямо посреди курятника превратила, вот такая охренелльщина получается!..

Скандал ширился и разрастался, потому что жили в селе люди неравнодушные и пылкие.

– …Мать твою Охренелл через пень да об корягу!

– …Думаешь, не знаю, с чего у меня индюшка нестись перестала?

– …Заклинаю светом и мраком, заклинаю небесным огнем, заклинаю сердцем гор, заклинаю глубью морей…

– …Ведро брал взаймы, а вернул дырявое!

– …Будь мое слово крепко, а тому – ключ и замок! Ключ – в воду, замок – в гору!..

– …Облако не трожьте, Охренеллово семя! На клочья раздергали, от него уже и тени никакой!..

* * *

А в это время в своем подземном дворце смотрел в хрустальный шар великий маг Охренелл, по старости и лени давно уже не поднимавшийся на поверхность.

Уютно сложив руки на круглом животике, маг наблюдал, как пляшут в хрустальной глубине разноцветные огоньки. Наверху, на земле, творились чары!

«Все-таки правильно я сделал, что подарил людям магию! Какие же они отважные – не боятся повелевать древними силами! Должно быть, вершат великие дела, изменяют облик мира, управляют ходом истории… Интересно, а мне они очень благодарны? Хоть памятник-то воздвигнуть догадались? Надо бы подняться, поглядеть… да за размышлениями всё недосуг!»

Кузнец

Кузнец покосился на дверной проем, за которым сгущался прозрачный сумрак, и устало бросил мальчишке-подручному:

– Кончаем. Полей-ка мне…

Нагнулся над лоханью. Широкие плечи, темная спина, жилистые руки в пятнах ожогов – сам словно из железа выкован. И весь лоснится от жаркого пота.

Мальчишка подхватил ковш, зачерпнул воды – и вдруг ойкнул, шарахнулся к стене.

Кузнец застыл над лоханью, чувствуя, как потянуло от входа холодом. Не осенним ветерком, что дерзко влетел в жаркую кузницу, а промозглым дыханием разрытой могилы. Даже запашок кладбищенский – затхлый, сладковато-смрадный – пополз, пробился сквозь честные запахи работы с огнем и железом.

Мысленно ругнув себя за нелепую оторопь, кузнец выпрямился и обернулся.

Она стояла на пороге кузницы – невысокая, щуплая, востроносая старуха. Вся она была сухая и легкая, словно мертвая кость, много лет битая ветрами и мытая дождями.

Серые обноски, темный плат до бровей… не замечалась ее одежка, потому что внимание притягивали глаза. Тусклые, как речная галька, неподвижные, слепые… Нет! Кузнец сразу понял, что старуха вовсе не слепа и подмечает каждое его движение.

Молча стояла неведомая гостья на пороге. Не пожелала хозяину здравствовать, не попросила у бога для него помощи в работе.

Мастер хотел уже спросить неучтивую старуху, зачем она сюда пожаловала. Но женщина опередила его. Вроде маленький сделала шажок – а сразу очутилась у наковальни и положила на нее тяжелую монету с обрезанным краем.

Кузнец всем телом дернулся к наковальне. Это было золото, конечно же, золото, он сразу узнал его, хоть и не видел никогда: кто бы платил ему золотом в этой богом забытой деревне?

Окажись здесь, в кузнице, городской ученый человек, глазам бы он своим не поверил: такая древность глянула бы на него тускло-желтым неровным зрачком. И понес бы тот ученый человек околесицу о неведомых курганах, о гробницах древних царей…

Но не было рядом городского чудака – а кузнецу что за дело до того, откуда взялась монета да какими знаками украшена? Рука его накрыла золотой кругляш, такой холодный на теплой наковальне.

– Что тебе надобно… – начал кузнец, но поперхнулся вежливым словом «матушка», которым величал всех пожилых женщин. Что-то толкнуло в сердце и остерегло: нельзя!

В ответ прошелестело сухо и негромко, словно разлетелся под ветром ворох палой листвы:

– Сделай-ка ты мне, мастер… железные зубы.

За спиной кузнеца сдавленно ахнул мальчишка.

А в душе мастера словно закричал кто-то погибающий: «Ты же понял, кто это! Назови ее по имени! Назови!..»

Но оттягивало ладонь золото, впервые взятое в руку. Но глядели сквозь ребра в сердце тусклые холодные глаза…

– Раздувай горн! – бросил кузнец пареньку. Тот метнулся к рукоятке меха, закачал ее вверх-вниз.

Мастер, словно потеряв рассудок, подхватил клещами сошник, откованный для соседа, швырнул на угли. Впервые портил он добротную работу.

Гостья неслышно отступила на порог и оттуда неотрывно глядела, как раскалялся металл, как смял его молот, как летели искры во тьму, что вползла в кузницу. Смирно стояла – но то было смирение ножа в ножнах.

А с мастером творилось неладное. Он ничего не видел перед собою, он ослеп, черная пелена застила ему глаза, но он не прекращал работы, руки наугад били молотом по железу, а в душе была черная, отчаянная уверенность, что он не испортит работу…

И вдруг все закончилось. Стихли грохот и лязг, руки бессильно повисли, вернулось зрение. И вздрогнула душа: да разве такое можно сделать одним молотом, да еще из обычного сошника?

Две дуги – как распахнутый капкан. А на них – грозные, хищные, острые клыки. Оскал страшнее волчьего…

Почему-то мастер не опустил готовую работу в чан с водой. Жуткая поковка остывала на воздухе, темнела, подергивалась сизым…

Старуха, внезапно оказавшись рядом, протянула руку к наковальне. Кузнец дернулся было предупредить, что поковка горячая, но сдержался, промолчал, без удивления глядя, как сухая легкая рука бестрепетно взялась за темную дугу.

– Хорошая работа, – прошелестела гостья. – За это пока останешься жив. – Скользнула взглядом по сжавшемуся от ужаса мальчишке-подручному, добавила брезгливо: – Ты тоже.

Шагнула к порогу – и тьма поглотила ее… кузнец и не заметил, что уже настала ночь.

А наутро на деревню обрушился мор. Обрушился тяжело и страшно, как град, выбивающий посевы. Не в одном доме – во всех разом заголосили по покойникам.

Деревня гибла. Деревня кричала и выла в агонии. И слепо шатался по умирающей деревне кузнец, раздавленный общим горем. Сквозь стоны больных, сквозь рыдания над могилами мерещился ему лязг железа. Он-то знал, кто вершит пир, пробуя новехонькие, не сточенные еще зубы…

Деревня умерла вместе с осенью. В ночь, когда первый мороз сковал грязь в колеях и выбелил увядшую траву, пошли кузнец с мальчишкой-подручным от дома к дому, факелами поджигая соломенные крыши: людям жилье уже ни к чему, а лихоманке незачем давать приют.

А потом они ушли по звонкой, подмороженной, схваченной инеем тропе в далекий город. Оба молчали, чувствуя, как связывает их смутная и горькая тайна.

В мешке у кузнеца, на самом дне, лежала тяжелая монета с обрезанным краем. Была мысль – зашвырнуть ее с размаху в непролазный малинник… да рука не поднялась: золото же!

Еще лежал в мешке громоздкий кузнечный инструмент. Кузнец не подозревал, что тащит его зря: мастерство свое он оставил в спаленной кузнице. Не знал, что отныне клещи и молот будут беспомощно дрожать в его трясущихся руках, что уйдет за гроши то, что делало его хозяином железа и огня, а гроши будут пропиты – лишь бы залить память о пламени над соломенными крышами.

Не знал он и того, что мальчишка-подручный перережет ему, пьяному, горло за ту самую монету – золото же! – а сам прибьется к лихим людям и сгинет, словно и не жил на свете…

Всего этого не мог себе представить кузнец. Зато знал, что отныне и до последнего мгновения жизни будет звучать в его памяти шелест, залетевший из дальней дали, куда нет дороги человеческой душе:

«Сделай-ка ты мне, мастер… железные зубы».

Шел кузнец, молча казнил себя за жадность и трусость и беспомощно думал:

«Эх, надо было назвать ее по имени! Ушла бы, прахом рассыпалась, мороком развеялась…»

Рассказы Улисса, пиратского кока

1. Морской ужас

Рассказ под Хэллоуин? Всякие духи-призраки, да? Ну, знаю я байку о призраке, охранявшем клад… но кого этим испугаешь? Нас, просоленную матросню? Да мы сами из кого угодно призрака сделаем!

Нет, я про то, что действительно страшно…

Говорила мне гадалка Геката, что в шестой день творения создал господь тварей земных, небесных и морских. (Везде-то она была, сука старая, всё-то она видела, всё-то помнит!) Захотел и дьявол умение испытать. Он тогда еще против бога мятеж не поднял, но дерьма в душонке у него уже хватало. И создал он тварь. Одну-единственную. Но нам, матросам, этого хватает, чтобы костерить дьявола большим и малым морским загибом до тех пор, пока на свете существуют океаны и ходят по ним корабли. Всем нам встали поперек жизни потомки той дьяволовой твари!

Ну, парни уже поняли, о чем я. Конечно, об акулах.

Что призраки? Туман! А вот когда догорали на волнах обломки шхуны «Нож на Испанию»… когда уходили на шлюпке те, кому удалось спастись… когда сгущался вокруг сумрак – наша последняя надежда… Не об испанцах с их пушками думали мы тогда, а о скользящих вокруг треугольных плавниках. Когда я налегал на весло – а оно задевало под водой что-то плотное… или когда днище шлюпки что-то крепко толкало снизу… вот тогда самые отъявленные безбожники припоминали «Отче наш».

И если бы в тот миг к нам через борт шагнул из ночи скелет в треуголке и с абордажной саблей, мы бы сказали ему: «Осторожно, дурак, не раскачивай шлюпку, перевернется же!..»

Сколько существуют корабли и моряки, столько и слагаются истории об акулах. Об акулах-оборотнях. Об акулах, что чуют и ждут крушение корабля. Об акулах, которых колдуны насылают на рыбачьи лодки…

А уж сколько ходит баек про содержимое акульих желудков! Вам расскажут, как свихнулся испанец Хорхе Домингес, боцман «Санта-Розы», когда потрошил на палубе пойманную акулу – и нашел в брюхе серебряный крест, на оборотной стороне которого ножом было вырезано: «Эберардо». Этот крест он купил сыну-моряку, когда провожал юношу в первый рейс. И имя на кресте написал, чтобы ангелы господни не забыли, кого им надо хранить. Боцман зажал крест в руке – и махнул за борт, где кругами ходили товарки пойманной акулы…

Еще я слышал, как француз Пьер Жуайёз нашел в акульем пузе костяную коробочку, в которой оказалась целехонькая колода карт. Сколько Жуайёз ни играл той колодой – всегда выигрывал… Но я так думаю, что был он попросту шулер, а акулу приплел, чтоб не побили.

Но расскажу я вам не то, что слышал от других, а то, что видел сам. Расскажу про Сола Хьюза… Заткнись, Чертяка Хэтч! Да, я знаю, что ты помнишь Сола Хьюза, но если будешь меня перебивать – получишь в глаз. Кстати, джентльмены, это ко всем относится.

Храбрый моряк был Сол Хьюз. Высоченный, рыжий, плечистый. В кабацкой драке орудовал лихо, как будто в абордажной команде, а на абордаж шел легко и весело, как в кабак.

А только был и у бравого пирата свой страх. И я видел, как этот страх родился.

Разнесли мы как-то маленькое испанское поселение на Санто-Доминго… не поселение даже, так, деревушка, на большее у «Ножа на Испанию» клыков бы не хватило. Жители вовремя ушли вглубь острова, мы их преследовать не стали, принялись грабить дома. Нам досталось в основном съестное – маис да бананы. Но мы за этим и пришли, сокровищ не искали. Мы как раз подъели запасы, сидели на одной рыбе.

Как я уже сказал, деревня досталась нам без драки. Капитан на радостях запретил жечь дома. Но в одном домишке все-таки обнаружилась молодая женщина, которая забилась за сундук, пыталась спрятаться. Индианка. Может, служанка, может, жена кого-то из поселенцев. Вытащил ее из-за сундука Сол Хьюз и в азарте попытался ее тут же опрокинуть на сундук. Но индианка защищалась, да так яростно, что прокусила Солу запястье. Тот взвыл, отшвырнул девчонку. Упала она и ударилась виском об угол сундука.

Я рядом был. Еще, помню: нагнулся, посмотрел – жива ли? Какое там… череп проломлен.

Одна покойница – это деревня легко отделалась. Собрали мы мешки с маисом, ром нам подвернулся – совсем хорошо. И потащили добычу по крутой узкой тропинке к морю. Погрузили добро в шлюпки, уже собрались сталкивать их в воду… как вдруг слышим сверху, с кручи, женский крик.

Глянули мы наверх… спаси нас, Мария-дева! Стоит среди кустов та индианка, рукой на Сола указывает и что-то кричит. Не по-испански кричит – на своем родном языке… Проговорила что-то – и рухнула наземь.

Мы с Солом переглянулись – и бегом по тропинке наверх. Вот не буду привирать, на бегу я крестился. Кажется, даже молитву бормотал.

Лежит. Мертвая. Конечно, для меня индианки все на одно лицо, но эту я узнал не по платью, красному с желтыми лентами, а по пробитому виску.

– Как же так, старина? – бормочу я. – Она же еще в деревне покойницей была… я же ей пульс щупал…

Хьюз на меня зыркнул исподлобья:

– Значит, плохо щупал. Значит, живая она была, только без сознания. Очнулась, за нами потащилась. Сам знаешь: перед смертью у людей еще и не такие силы появляются. Прокричала чего-то – и вконец померла.

Прозвучало это разумно. Сам бы поверил, если бы там, в деревне, не держал в своей руке руку покойницы.

А был среди нас метис Хорхе, по прозвищу Кайман. И приметил я, что, пока мы гребли, он всё на берег озирался да по сторонам поглядывал. А чего поглядывать-то? Море спокойное, сиди да греби.

Ладно. Вернулись мы на борт шхуны. Беру я метиса за грудки и говорю:

– Ты, Кайман, понял, о чем та баба кричала. И не вздумай отпираться. И ты нам сейчас всё переведешь.

Парень было заартачился, но в команде не я один был такой любопытный. Нажали мы на Каймана – он и рассказал, что женщина перед смертью призвала праматерь всех акул подняться из бездонных глубин и покарать убийцу. И на Сола указывала.

Сол заорал, что акул он жрал во всяком виде, и сырыми даже, и что плевал он и на этих рыбок, и на их праматерь, и на их прабабку…

Но тут уж мы на него хором рявкнули: «Заткнись!» Этак хорохориться можно на берегу. А в море не стоит дразнить глубинную нечисть.

Прошло немного времени – и приметили мы, что Хьюз изменился. В драке все тот же герой, но разговаривать стал меньше. Всё думал о чем-то. И еще ему снились акулы. Мы это точно знали, потому что он во сне орал на всю шхуну, да так, что все поначалу сбегались на вопли. А потом привыкли, только говорили: «Опять Сола акула дерет…»

Закончилось это на Ямайке, дивной теплой ночью… Нет, вечер-то мы начали, как нормальные люди, в кабаке. А потом кому-то из нашей компании пришла в голову мысль – уйти из табачного дыма на бережок, прихватив с собой рому и закусок. Поваляться на песочке, слушая крики попугаев и шум прибоя. Дурацкая, кстати, затея: что мы, волн не слышали?.. Эй, Чертяка Хэтч, не помнишь, кто из нас додумался тащиться на ночной пляж?.. Как – я?! А… ну, может быть, я. Кстати, хорошая была идея. Что мы, пьяных воплей не слышали? А там, на берегу… До сих пор помню запахи кампешевого дерева и ночных цветов. А небо опустилось низко-низко, чтобы мы разглядели поближе каждую из огромных звезд. А такого белого-белого песка я не видел нигде, кроме Ямайки.

Кроме нас с Хэтчем, были там Фрэнки-марсовый, Том Скотт и Сол Хьюз. Сначала искупались… ну, побарахтались, там толком не поплаваешь, мелководье тянется далеко. Вчетвером купались, Сол остался на берегу. Потом снова напали на ром и понемногу начали засыпать вокруг бочонка. Вскоре не спали только двое: Сол, который вообще пьянел медленно, и я, потому что рассказывал какую-то историю и выпил меньше других. Тогда-то Сол, прервав мой рассказ, заявил, что хочет уйти со шхуны. Куда податься – еще не решил, но с морем собирается завязать.

Я удивился, хотел было с ним заспорить… но тут появилась она.

Маленькие босые ножки по щиколотку тонули в песке. Черты лица африканские, но кожа светлая… квартеронка, наверное. Красное платье приспущено с узких плеч, Копна мелко вьющихся черных волос схвачена красной головной повязкой.

Белозубо улыбнулась и спросила:

– Не скучно ли джентльменам?

Я только собрался произнести витиеватый и красивый ответ, как Хьюз уже вскочил на ноги и заявил, что не будет скучно, если удастся такую красотку уложить на спину.

Она засмеялась и сказала:

– А почему бы и не лечь на спину для мужчины, который меня догонит?

И побежала по пляжу – легко, но не очень быстро.

Хьюз рванул следом. Обычно он бегал хорошо, но в ту ночь порядком нагрузился ромом. А она не убегала далеко, оборачивалась, дразнила его улыбкой. И вбежала в море – на мелководье, до колен.

Хьюз замешкался на границе моря и земли, но она снова расхохоталась – и он, как бык, рванулся в прибой. Догнал ее, подхватил на руки, закружил, снова поставил на ноги и обнял.

Теперь она стояла спиной ко мне – и я со страхом увидел, что вместо копны мелких коротких кудряшек по ее плечам и спине бегут длинные прямые волосы, заплетенные в две косы, как носят индианки.

Я вскочил на ноги.

И тут Хьюз закричал.

А я… не знаю, что случилось с моим зрением, но перед глазами все изменилось. Я стоял на утесе, глядел вниз, а внизу был ад. Только вместо языков пламени там ходили седые бешеные волны, клокотали, завивались в кошмарный водоворот. Хьюз плыл, изо всех сил стараясь не дать волнам затянуть себя в воронку, а рядом неподвижно завис плавник, острый, как абордажная сабля. Вот плавник нырнул…

«Она ложится на спину!» – потрясенно понял я…

И все исчезло.

Когда мы проснулись, было утро. В мелких волнах на песке лежал Сол Хьюз, и мертвое лицо его было искажено запредельным ужасом.

Эти придурки – да-да, Чертяка, и ты в их числе – решили, что Сол полез купаться и спьяну утонул на мелководье. А мне, мол, всё примерещилось, потому что пить не умею.

Но я знаю то, что я знаю. И да хранит господь всех, кто ходит зыбкими путями над вечной бездной, от хищных дьявольских творений!

2. Туман

– Что, парни опять к камбузу притащились? – приветствовал Улисс собравшихся вокруг моряков. В темных глазах кока плясали веселые искорки. – Историю вам рассказать?.. Ах, не историю тебе, Чертяка Хэтч, а окорока отрезать? Обойдешься! А ты, Рваный Бок, старина, все на свои кости жалуешься?.. Ломят? С чего бы это?.. Что-о? Какой еще туман? Ах, сейчас… ну, разве же это туман? Ты бы лучше не поминал его, туман-то, да еще и аккурат под Хэллоуин! Туман, брат, такой бывает, что храни нас господь и все святые… Слыхали небось, на какую беду нарвались Терье и Мерль со шхуны «Марсельская красотка»?

Хор грубых веселых голосов ответил коку, что про беду эту никто не слыхал – и чтоб парень не тянул морского черта за хвост, а рассказывал поскорее.

– Можно и рассказать, – изобразил Улисс неохотное согласие (хотя ему и самому хотелось почесать языком). – Антуан Терье был капитаном «Марсельской красотки», а Мерль у него штурманом ходил. Шхуна была небольшая, гуляла себе от острова к острову. Терье с туземцами торговал. Ну знаете, как оно делается: ты им – бусы да зеркальца, они тебе трюм кокосовой копрой набьют или шкур натащат…

И вот на одном острове вышла у них осечка. Выполз на берег старый шаман, начал соплеменников проклинать: мол, только подлые предатели торгуют с белым человеком, а надо незваных гостей копьями закидать во славу богов Таринарги и Маугану…

Ну, Терье – бродяга тертый. Он с шаманом и разговаривать не стал. Вытащил из-за пояса пистолет да разрядил старику в грудь. Дикари разбежались, шамана раненого утащили с собой.

Видит Терье – торговли тут не будет. Ладно, думает, завтра воды наберем да уйдем.

Стоят они на рейде у острова и слушают, как по всему острову, от берега до берега, переговариваются индейские барабаны.

И вдруг в барабанный бой вплелся человеческий голос. Кто-то с берега орет, окликает матросов. Терье вышел на борт, послушал да ушел. Мол, кому мы нужны, те и до завтра подождут.

Но индеец настырным оказался. В море прыгнул, до шхуны доплыл, криком кричит: на борт просится.

Не утерпел Терье, любопытно ему стало. Велел вытащить горластого краснокожего.

Глядят матросы – а это мальчишка-подросток. Смотрит смело и говорит, что его послал шаман. Мол, старик помирает – и просит прийти к нему белого человека, великого воина, владыку огня и железа. Хочет, мол, перед смертью открыть своему победителю великую тайну.

Кто другой бы не пошел, а Терье такой парень был – сошел на берег, одного только штурмана Мерля с собой прихватил, а команде велел на всякий случай быть начеку и, если что, бежать на выстрелы…

Что?.. Да, Чертяка Хэтч, так ночью и пошел. Знаешь, не хотел бы я плавать с таким капитаном. Есть такие люди – нарываются на приключения, где можно и где нельзя. Смелость смелостью, но и мозги, знаешь ли, для капитана вещь не лишняя…

Но на берегу обошлось без стрельбы. Шаман и впрямь при смерти был. Лежит на куче листьев, глаза уже закатывает. И говорит капитану: мол, только перед смертью понял, как велик и непобедим белый человек. Именно к нему и добры боги Таринарги и Маугану. Белый человек достоин великой тайны богов, которую шаман не хочет унести в Леса Счастливой Охоты. Мол, на восход солнца отсюда есть островок с бухтой, похожей на крокодилью пасть. В сердце у островка есть скала с пещерой, а в брюхе у той пещеры…

Не договорил шаман – на полуслове умер.

Вернулись Терье и Мерль на борт. Капитан велел штурману не говорить никому о последних словах шамана. Снялся с якоря и пошел на восток.

Островок быстро нашли. И бухта сыскалась – точь-в-точь пасть крокодила с острыми скалами вместо клыков. Пристать к берегу было нельзя. Велел Терье спустить шлюпку. Вместе со штурманом высадился на берег, велел гребцам себя ждать – и отправились два француза искать скалу.

Островок был крохотный, порос кокосовыми пальмами. А скала всего одна – словно коготь, угрожающе направленный в небо. Прошли сквозь рощицу, нашли вход в пещеру. Вроде как небольшая пещерка, и от входа видно, что ничего там нет.

«Ну и хвала всевышнему, – говорит Мерль. – Пошли отсюда, капитан!»

«Погоди, – отвечает ему Терье. – Ты рукой потрогай…»

И впрямь, вход в пещеру словно стеклом залит. И нет ничего – а не войдешь, что-то твердое не пускает…

«Это вход в ад, – затрясся Мерль. – Сам подумай, капитан: стал бы нам тот шаман рассказывать про что путное? Уходим, а?»

Но Терье поднял свою абордажную саблю и с маху ударил по невидимой преграде.

Раздался низкий гул, словно капитан саданул по бронзовому колоколу. А ответил гулу далекий стон, да такой тяжкий и горький, что у моряков дух перехватило.

Не трусом был Мерль: и с туземцами рубиться приходилось, и под носом у пиратов через узкие проливы пробирался – а тут ноги сами прочь понесли.

Недалеко отбежал моряк: сообразил, что капитана бросил. Обернулся и видит: возле пещерки туман вьется, белесый, с перламутровым отливом. Полосы змеями вздымаются, норовят окутать Терье. Капитан в этот туман разрядил оба пистолета, а теперь шаг за шагом отступает, саблей машет.

Смекнул Мерль, что напоролись они на что-то такое, что пулей не возьмешь.

«Капитан! – закричал он. – Давай сюда, на пальму лезем! Может, отсидимся!»

Вскарабкался на пальму, вниз глядит. Терье его услышал, бросил саблю и тоже к дереву кинулся. Да не повезло ему – споткнулся. А туман пеленой его укрыл.

Мерль потом Олимпом клялся, что никогда ему не доводилось слышать такого страшного голоса, как тот, что донесся из тумана. Терье кричал так, словно его заживо на части рвали… может, оно так и было. Да недолго кричал капитан. Затих.

А туман поплыл к дереву, на котором сидел Мерль. Поднялся почти до башмаков. Бедняга уже и святым не молился, только слушал свое сердце, как оно в груди колотится.

А туман осел к земле, как оседает весной подтаявший сугроб, и пополз меж деревьев туда, где капитан и штурман оставили шлюпку с двумя гребцами. И штурман не удивился, когда услышал от берега предсмертные крики.

И хотелось ему слезть, да руки как в ветви вцепились, так и не разгибались. Так и сидел, так и глядел сверху, как по морской глади заструились белесые полосы, как поползли они вверх по борту «Марсельской красотки», что мирно, не ожидая беды, покачивалась себе на якоре… А что на борту творилось, того Мерль не видел: далеко было, да и застил ему взор солнечный свет и слезы…

А потом проклятый туман снова белым комом соскользнул на воду. Мерль уже к смерти приготовился: вернется, мразь, на остров, разыщет человека… Но гигантский белый ком, похожий издали на облако, расстелился по воде и заскользил прочь.

Когда он скрылся за горизонтом, штурман слез с дерева и заковылял к тому месту, где упал злосчастный Терье.

Не так уж много от капитана осталось: клочья одежды да ободранные кости. Не обглоданные – Мерль не видел следов зубов – а словно кто-то мясо со скелета полосами сдирал…

Мерль даже похоронить останки капитана не смог. Сил не было. Заковылял к шлюпке. Она оказалась там же, на месте. Дно кровью залито, матросов не видно. Глянул Мерль с берега: вода прозрачная, спокойная, на дне каждую песчинку видно… и два черепа на него снизу скалятся.

Вернулся штурман на корабль. Трап еще не убран был, он по трапу на палубу взобрался. А на палубе – словно племя людоедов погуляло. Кровь, голые кости, ни одной живой души…

Когда Мерля кто-то по имени окликнул, он чуть за борт не сиганул: решил, что с ним мертвецы заговорили. Но это оказался мальчишка-юнга по кличке Медный Нос. Паренек нес вахту в «вороньем гнезде» на верхушке мачты, оттого и жив остался. Не дотянулся до него туман.

Штурман с юнгой вдвоем кое-как паруса поставили да пошли прочь…

А только с тех пор стали в этих водах корабли пропадать. Про «Стремительного» слыхали? А про «Санта-Хуану»? Куда они делись, а?.. Чего-о? Ты, Роб, говоришь, «Санта-Хуану» на абордаж брал и ко дну пустил?! Ну, раз ты такой умный да бывалый, то чего я стараюсь, рассказываю для тебя? Иди-иди от моего камбуза!..

Ради внуков

Дарья поставила ведра на крыльцо. Осмотрела куртку, оторвала прицепившиеся у локтя отростки пиявочного куста, бросила наземь и старательно раздавила подошвой сапога.

Ри выскочила навстречу, обеими руками схватила одно из ведер.

– Погоди, – остановила ее Дарья и повернулась спиной. – Сзади ко мне никакая гадость не прилипла?

– Нет, бабушка, чисто, – откликнулась Ри и потащила ведро в дом.

Хорошая внучка. Старательная. Но к роднику ее Дарья не пустит. Мало ли какие крылатые твари налетят.

Будь дома зять, отвадил бы хищников. А так – обнаглели, скоро над двором крутиться начнут.

Ничего. Вот вернутся дочь и зять с охоты, привезут полный прицеп дичи. Несколько дней уйдет на веселую заботу: ощипывать перья, потрошить, разделывать, коптить. А потом можно будет запереть двери, погрузить на флайер все ценное и перебраться на зиму в Город.

Внуки ждут не дождутся, когда очутятся в Городе. Скучно им в лесу. Ни сверстников, ни кино, ни еженедельных забавных концертов, на которые Гил и Джемма собирают актеров-добровольцев.

Дарья и сама охотно вернется в милый поселок с таким нахальным названьем. Ведь это она когда-то небрежно бросила: «Наш город…» И другие подхватили.

Сейчас об этом уже не помнят. Почти некому помнить. Кто остался в живых из первого поколения? Ричард, Джоанна, Петрович, Наталья… да, еще Клаудиа из химлаборатории… Ну и она, Дарья.

Вот и все, кто своими глазами видел Землю. Кто был на борту «Стрелы» в тот миг, когда неведомый катаклизм бросил ее в неизвестную точку вселенной… или в иную вселенную, кто знает?

Физики спорят до сих пор – хотя второе поколение уже не с таким азартом. А Дарья, диетолог из пищеблока, этих споров не понимала и не понимает. Зато сердцем помнит ужас и отчаянье, которые охватили команду, когда оказалось, что «Стрела» не дошла до колонии имени Гагарина. Они в ином мире – и обратной дороги нет.

Дарья никогда не была героиней. Сейчас кажется, что тогда ей не дало сойти с ума лишь одно: Сергей был рядом.

Им повезло, да. Удалось найти планету с кислородной атмосферой, похожую на Землю. Дети и внуки считают ее родиной, Землю-то они видели только в фильмах.

А у Дарьи есть уже и правнуки! Старший сын стал дедом. Вот только Сергей не дожил…

Помрачнев, Дарья подхватила ведро, вошла в дом – и оказалась на поле битвы. Лин лупил рукояткой щетки Тима, обвязанного подушками и стоящего на четвереньках.

– Это что за игра? – грозно вопросила Дарья, отбирая у внука щетку. – Римма, а ты куда смотришь?

– Я стираю! – возмущенно откликнулась из кухни Ри.

– А я охочусь на бронета! – так же возмущенно заявил Лин.

– На бронетов с палками не охотятся, – стараясь быть спокойной, объяснила Дарья. – Их броню даже ружья не берут.

– А корабельные лазеры?

– Лазер, может, и возьмет. Но его не снимешь с борта «Стрелы».

– А я все равно буду охотиться на бронетов. Они дедушку убили.

Дарья задохнулась. Это мать ему рассказала? Или старшая сестра?

– Так. Всё. Чтоб я еще хоть раз согласилась с вами остаться… Вот прямо сейчас беру рацию и рассказываю отцу, какие вы неслухи!

Дарья сняла очки, положила их на тумбочку – она только вдаль видела плохо, а нажимать кнопки рации удобнее без очков. Конечно, она не собиралась ябедничать Дональду на Лина. Просто пора узнать, как там у них с Надей.

Сняла рацию с пояса – и задумалась, глядя перед собой.

Бронеты…

Из-за этих чудовищ люди не могут сунуться за Сизый хребет, где хорошие пахотные земли. Но там хозяйничают бронированные хищники, издали выглядящие неповоротливыми, но быстрые и грозные, когда нападают.

Люди сначала надеялись отгонять их огнем и выстрелами. Поставили за Сизым хребтом поселок. Сергей как раз повез им из Города медикаменты. А потом связь оборвалась.

Те, кто летал в поселок после трагедии, рассказывали, что от домов не осталось бревна на бревне. Люди пытались спрятаться в подвалах, но твари вломились и туда…

Стряхнув страшное воспоминание, Дарья включила рацию.

Дональд откликнулся сразу. Рассказал об удачной охоте, о том, что они с Надей уже грузят прицеп, чтобы вернуться.

– Сейчас и тут дичи полно, – отозвалась Дарья, недовольная тем, что молодые подались за добычей так далеко. – От родника за мной до крыльца крался лисан. Да такой красивый, шкура пышная!

– Дарья, по лисану лучше не стреляй, они верткие, зря переведешь патроны.

– Понимаю, но уж больно хорош! И цвет такой… не серый, а желтый, песчаный…

– Желтый? – неожиданно тихо переспросил зять.

Секундное молчанье – и из рации посыпалось быстрое, горячее:

– Мама, бери детей, уходите в подпол. Скажи им: мы уже летим! – И в сторону: – Надя, бросай прицеп, без него пойдем быстрее…

Похолодев, Дарья вскочила на ноги. Она не требовала объяснений. Зять никогда не называл ее мамой, только по имени, а тут…

– Римма, – крикнула она, – бросай стирку, хватай братьев, беги сюда.

На кухне что-то громыхнуло. На пороге возникла умница Ри. Одной рукой в мыльной пене она держала за руку недоумевающего Лина, другой – за шиворот Тима.

Прицепив на пояс рацию, Дарья упала на колени, потащила на себя за кольцо тяжелую крышку подпола. Ри, бросив близнецов, кинулась ей помогать.

А из рации несся голос Дональда:

– Желтые лисаны живут за хребтом. Они крутятся возле бронетов. Наводят их на дичь, как рыбы-лоцманы – акулу. Я переключаюсь. Надо предупредить Город…

Крышка с грохотом откинулась, ударив Дарью по руке. Но женщина не заметила боли.

Бронет – по эту сторону Сизого хребта? Такого никогда не бывало.

Если он повернет к Городу… что ж, люди укроются в звездолете. Город кольцом разросся вокруг «Стрелы», теперь она станет крепостью.

Но желтый лисан крутился именно здесь. Возле охотничьего домика.

Хорошее, прочное сооружение. Защитит от любого зверя.

Кроме бронета.

– Быстро в подпол! Мама и папа уже летят, они увезут нас отсюда.

Притихшие близнецы подчинились без обычных споров и возражений. Бледная Римма снизу вверх глядела на Дарью.

А та кинулась к окнам – захлопнуть ставни. Да, это не остановит бронета, но вдруг да задержит хоть на несколько лишних минут. А там прилетит Дональд и что-нибудь придумает. Он охотник, он все знает про зверей…

Глянула в окно.

Пошатнулась.

Не тронув ставни, метнулась к подполу и одним рывком захлопнула тяжелую крышку.

Поздно. Все поздно.

Он уже стоял на опушке, у зарослей пиявочных кустов. Ошибиться нельзя.

Дарья машинально зашарила на тумбочке, зачем-то ища очки. Мелькнула мысль: очки утащил обиженный паршивец Лин. И тут же это забылось. Потому что в сознании умещалось сейчас только одно воспоминание.

Страшная видеосъемка с камеры на борту исследовательского флайера. Гибель Антуана Жерве. Жуткая лапа с длинными когтями вцепляется в человека, валит наземь, тащит по песку. По панцирю щелкают пули – и бессильно отлетают.

Тогда группа спаслась лишь потому, что бронету хватило одной жертвы. Пока хищник терзал Жерве, остальные смогли вернуться к флайеру и улететь.

Теперь Дарья знала, что надо делать. Выйти на крыльцо. Просто выйти. Пусть жрет, зараза. Сытый зверь не полезет ломать дом. Может, и вовсе уйдет. А Надя и Дональд заберут детей…

Оказавшись на крыльце, Дарья захлопнула за собой дверь, прислонилась к ней спиной и с недоуменьем глянула на собственные руки. Ружье? Она успела снять его со стены? Ох, да зачем? Вон там, на опушке, поднялась на дыбы темно-коричневая тварь, которую не возьмешь пулей. Неспешно, чуть враскачку хищник двинулся к дому.

«Наверное, не понимает, почему я не бегу…»

Пальцы впились в ружье. Подарок старшего сына, Сережки, Сергея Сергеевича Воинова, лучшего в Городе оружейника. Да, с этой вещью в руках было не так страшно умирать.

Бронет шел навстречу. Без очков Дарья видела его нечетко – ну и хорошо. Но страх в душе сменился ненавистью. Эта тварь пришла, чтобы убить ее внуков. И ее, Дарью, да… но вот внуков отдавать нельзя!

На расплывчатом коричневом фоне сверкнули белые клыки.

«Пасть распахнул… – подумала женщина. – Может, он и убил Сергея?»

И тут страх окончательно сгорел, исчез. Дарья Воинова расправила плечи, шагнула вперед и вскинула ружье.

– Глотай, гад! – молодо, яростно и азартно крикнула она – и выстрелила, целясь меж полосами клыков. Отдача привычно ударила в плечо.

Что произошло дальше, Дарья поняла не сразу.

Коричневая туша запнулась, коротко захрипела и тяжело грохнулась у крыльца.

Дарья вглядывалась в неподвижного врага, не веря, что он мертв. Затем осторожно спустилась с крыльца, легонько стукнула прикладом в броню. Зверь не шевельнулся.

Отказали ноги. Женщина опустилась на траву рядом с убитым бронетом, прижав к груди ружье, словно младенца.

«В пасть? В упор – и в пасть?»

Сил подняться не было, так бы и сидела до прилета Нади и Дональда… Но в подвале оставались малыши. И им было страшно. Поэтому Дарья заставила себя встать.

«А если бронет был не один? – безразлично, как о чем-то постороннем подумала Дарья. – Дональд говорил – они обычно бродят поодиночке… но они и за Сизый хребет обычно не ходят…»

Кое-как она проковыляла в дом и первым делом зарядила ружье. Это было трудно, руки дрожали. Но страха не было. Женщина знала: в случае чего она снова будет стрелять в пасть. Даже если придется вставить дуло ружья меж клыков твари.

Поднять крышку подпола она не смогла. Заболело сердце.

– Ри, – крикнула Дарья, – Ри, толкни крышку снизу!

Вдвоем они открыли подпол. Ри цыкнула на близнецов, чтоб не высовывались, сбегала на крыльцо, ойкнула и вернулась обратно. Дарья тем временем безуспешно пыталась включить рацию.

– Не могу… – протянула она рацию внучке. – Скажи отцу, чтоб на подлете посмотрел сверху – нет ли поблизости второго бронета.

Ри кивнула. Девочка была еще бледна, но голос ее не дрожал:

– Па, привет! На подлете проверь, не шляются ли по лесу бронеты. А то бабуля одного пришибла, так ей еще хочется… Нет, ты правильно расслышал. Бабушка. Убила. Бронета. Интересно, если содрать панцирь, его мясо можно есть?

Детская ручонка тронула Дарью за локоть.

Неслух Лин все-таки вылез из подпола. Теперь он смотрел на бабушку огромными глазищами. И протягивал ей очки.

Content

Ольга Голотвина
Переполох на Буяне (сборник)

Переполох на Буяне

Старая женщина худого не присоветует

На своей земле

Молодо-зелено

Сказка о том, как изменились сказки

Сколько волка ни корми…

Визит чародейки Мелюзины

Тень на плетень (притча-шутка)

Кузнец

Рассказы Улисса, пиратского кока

Ради внуков