Дмитрий Быков

Статьи из газеты «Вечерний клуб»

Эдуард Лимонов: «В жизни народа много скуки и подавленного зверства»

— Эдуард Вениаминович, в последнее время с самых высоких трибун говорят о семейных, моральных и иных ценностях. Должно ли государство вообще заботиться о морали?

— Любое государство по своей природе аморальнее всякого серийного убийцы. Но власть в России выглядит особенно цинично, когда начинает регламентировать мораль своих граждан: достаточно зайти в любую российскую тюрьму. Наши тюрьмы страшнее турецких, всегда служивших эталоном дикости. Я не говорю о кошмарах русской бюрократии. Российская государственность больше, чем любая другая, топчет частного человека. Это все компенсация собственных тайных комплексов. Мораль и разговоры о ней вообще чрезвычайно удобны для имитации государственной политики.

— Спросим иначе: государственная идеология должна существовать или нет?

— Как нечто искусственно насаждаемое и преподаваемое в школе — нет, не думаю. Но у руководителей государства должны быть свои четкие представления — в том числе и о морали, которая при желании может трактоваться как часть идеологии. Что такое пребывание у власти людей без каких-либо взглядов, мы уже видели.

— И как вам в этом смысле Путин?

— Путин — вовсе не такая тайна, как о нем принято говорить. Для писателя, привыкшего судить о людях по деталям их поведения, он довольно прозрачен. По тому, как он говорит, как ходит, как держит свою папочку, — вполне очевидно, что это классический чиновник, четкий, исполнительный и призванный сводить концы с концами. Жириновский, которого иногда посещают удивительные прозрения, сказал точно: мы вступаем в скучное время.

— А чеченская война, с точки зрения морали, какие у вас вызывает чувства?

— Я не чеченолюб, хотя и не чеченофоб. Вполне разделяя чувства русских, которые, наконец, отомщены за великое национальное унижение, — я все-таки испытываю некую брезгливость в отношении этой войны. Она слишком явно приурочена к выборам. И это как-то… противно.

— Сейчас Путину адресуют бесчисленные народные письма с требованием навести порядок. Не знаю, кем они инспирированы, но выглядят пугающе. Один тульский завод — пять тысяч подписей, если не больше, — всем коллективом потребовал убрать с телеэкрана секс и насилие и ввести нравственную цензуру…

— Народу вообще надо бы хорошо дать в лоб за такие инициативы. Прямым ударом. Отвечать на это надо четко: пусть сначала этот народ уберет из своей жизни все те зверства, которые ему так больно видеть на экране. Пусть они не рубят топорами своих жен, пусть не насилуют самыми зверскими способами собственных дочерей и племянниц, пусть не пьют плохую водку в таком количестве — тогда, возможно, и чужая нравственность на телеэкране станет волновать их несколько меньше… Я считаю себя патриотом. Но патриот не обязан стоять на коленях перед народом. Никаких иллюзий насчет его жизни и взглядов я не питаю и другим не советую.

— А как вы относитесь к нравственной цензуре на ТВ?

— Нравственная цензура омерзительна, а вот против эстетического ценза я бы не возражал. Я терпеть не могу американских боевиков с разливанными морями поддельной крови. Но не думаю, что авторы народных писем о морали оперируют какими-то эстетическими категориями.

— Во многих ваших поздних книгах утверждается, что женщина безнравственна по своей природе. Вы и теперь так думаете?

— Я не столько пишу об этом сам, сколько цитирую Эволу. И потом, не забывайте, что мои герои — как правило, архетипические мужчина и женщина. Женщина тянется к сильному самцу, поскольку заинтересована в деторождении. Но и самый сильный самец не может удержать ее надолго. Мужчина — это долг, олицетворение последовательности (опять-таки в идеале). С архетипической женщиной говорить о морали бессмысленно. Но большинство живущих в России отнюдь не беспримесные образцы. Это усредненные типажи, в чьей жизни много скуки и подавленного зверства. Кроме того, страна вот уже больше десяти лет не живет, а выживает. А выживанием личность подавляется, мужское и женское поневоле нивелируется…

— Вы сейчас пишете что-то?

— Я обещал больше не писать — по крайней мере, довольно долго. Отошел сейчас даже от газеты, отдал ее молодым. Иногда мне хочется сесть за стол и начать книгу, несколько таких начал скопилось. Есть специальная папка, в которую складываются только начала, первые строчки или абзацы, камертоны будущих книг. Но вернусь ли я к литературе — не знаю: «Анатомия героя» задумывалась как последняя книга. Сейчас я занят делами партии. И докажу всем, что умею это ничуть не хуже, чем все остальное. Когда-то я доказывал пролетариям, что могу работать не хуже них. Потом доказывал писателям, что могу писать лучше многих из них. Сейчас докажу политикам, что возглавляемая мной партия рано или поздно заставит считаться с собой.

17 марта 2000 года

Алтурин и кружевные перчатки

(Дмитрий Быков и Ирина Лукьянова)

У культового писателя Харитона Алтурина пропал его лучший роман. Он пропал не один, а вместе с компьютером, тоже лучшим и столь же новым. Алтурин купил этот навороченный, изящный ноутбук на гонорар за свое предпоследнее сочинение в серии «Гимназический детектив». В новом романе — «Антропос и кружевные перчатки» — сквозной персонаж серии, школьный учитель Беликов по кличке Антропос, которого за скрытность называли также человеком в футляре, разыскивал аптекаря-маньяка. Маньяк отравил губернаторшу при посредстве белых кружевных перчаток, пропитанных ядом кураре. Именно такие перчатки Алтурин недавно купил в подарок жене, но ей они оказались малы и она подарила их дочери — пускай играет…

На самом деле Алтурина звали не Харитоном, да и фамилия его была другая, кавказская. В мире академической науки он был известен как редактор солидного литературного журнала, автор книги «Творец и конец», в которой исследовались насильственные смерти сотни крупных литераторов. В издательстве «УФО» («Уникальные Филологические Откровения») книга вышла трехтысячным тиражом и была нарасхват. Еду же для себя и семьи Алтурин добывал при посредстве филологических детективов, в которые стаскивал по крупице все, что помнил из мировой классики. Он написал продолжение «Войны и мира», в котором Пьер Безухов раскрывал международный масонский заговор, и серию книг о лучших делах Порфирия Петровича (первым романом серии было сильно сокращенное и гораздо более остроумно изложенное «Преступление и наказание»), Алтурин стал культовой фигурой, раздавал интервью о своих кулинарных пристрастиях и вообще не жаловался на жизнь. Его интригующие фотографии с лицом, закрытым руками, или в черном плаще, спиною к зрителю, — обошли все издания от изысканно-эротичного журнала «Уй» до радикального клубного ежемесячника «Глюк».

Теперь любимец интеллектуалов в полной растерянности стоял перед своим письменным столом, на котором от великолепного миниатюрного «Пентиума» (между прочим, с модемом и си-ди-ромом) только и остался жалкий коврик, на котором беспомощно, кверху шариком, лежала бесполезная мышь. Писатель хотел было в отчаянии швырнуть ее об стену, но вспомнил по собственной прозе, что на месте преступления ничего трогать нельзя.

А потрогать было что: на роковом столе, за которым Алтурин только вчера поставил последнюю точку в «Антропосе и кружевных перчатках», стояли два хрустальных бокала с прозрачной жидкостью внутри. Жидкость по виду и запаху напоминала белое вино. На прозрачных бокалах с изысканным узором (цветочки, птички) не просматривалось никаких отпечатков. Писатель в отчаянии обвел взглядом комнату: ничего другого из нее не пропало. Черт же его дернул задержаться в родной редакции! Ведь с утра и компьютер был тут как тут, и никаких бокалов… Третий из набора, кстати, валялся на полу, разбитый вдребезги. Похититель, судя по всему, нервничал. Алтурин не имел привычки копировать свои сочинения на дискету, пока они не закончены: невинный ритуал… Обычно на роман уходил месяц напряженного труда. Теперь все ухнуло, а завтра подходил срок сдачи рукописи (точнее, дискеты) в издательство «Хазаров», где Алтурин получил — и уже проотдыхал с семьей в Греции — немалый аванс! Тьфу ты, черт… сапожник без сапог… Порфирия бы мне сюда или на худой конец Беликова! Писатель заглянул в детскую (в его скромной квартире было по-прежнему две комнаты, плотно уставленных книгами и японскими сувенирами). Его семилетняя дочь Соня Мармеладова, прозванная так за сонливость и сластолюбие (на самом деле ее звали Лизой), гуляла с няней. Мать прохлаждалась в салоне у визажиста. В детской было тихо и уютно от множества прелестных вещиц: Алтурин обвел рассеянным взором столик для занятий, стоящую на нем коробочку с иголками и нитками, начатую неумелую вышивку, огромную коробку с куклами, новую — видимо, только что купленную — импортную кукольную постельку, двуспальную, с крышкой, со множеством подушечек и одеялец… Жена не жалела денег на игрушки: над кроваткой был укреплен полог. Писатель и не помнил, когда у дочери появилось все это… Взгляд его упал на детскую железную дорогу: здрассте, совершенно избаловали девку! Пока он тут пишет, они тут… Ничего, голубушки, подумал он со злорадством. Придет теперь конец вашему роскошеству. Творец и конец. Как я перепишу книгу? В другой раз так не напишешь… Писатель вспомнил сцену, в которой Беликов в неизменных черных очках на цыпочках крался в будуар губернаторши, схватился за голову и завыл.

Однако воем делу не поможешь — надо было звонить Хазарову. Он тут же прибыл — толстый, красный мужчина, страдающий от августовской жары, весь в поту и горестном негодовании.

— Я знаю, — пропыхтел он с порога. — Это «Виагрус», их рука, их почерк… Они давеча у «Уйма-пресс» ровно таким же способом выкрали новый роман Наценке — «Бешенство бешеного»…

— Поймали?

— Где там — поймали… За три часа сверстали и выпустили, доказывай теперь! — Хазаров в отчаянии махнул рукой. — А этого… Орбитмана… вообще пытали три дня, прежде чем он им не продиктовал наизусть новый роман Бурского «Иметь президента»… Короче, наше издательское дело становится опасным. И знаете — я бы не советовал вам обращаться в милицию. У «Виагруса» схвачено все. С тех пор, как они издали автобиографию этого… нашего… ну, помните — «По первое число»… в общем, я бы посоветовал разбираться своими силами. Сейчас вызову одного нашего человека…

Одним нашим человеком оказалась Анастасия Павловна Знаменская, дочь небезызвестного Пал Палыча и судмедэксперта Алексеевой. Знаменской было чуть за тридцать. Ей вот уже лет шесть было чуть за тридцать. У нее было бледное, одутловатое лицо, неопределенно-мутные глаза, бесформенная фигура и бесцветные брови. Чувствовалось, однако, что если прислонить ее в тихом месте к теплой стенке и около часу поработать над ее универсальной внешностью, из нее вполне может получиться как минимум Елена Яковлева. Знаменская немедленно потребовала кофе, без которого не функционировала, и закурила, не спросясь. Тут же у нее в сумке затрезвонил мобильник.

— Да, — сказала она досадливо, — слушаю… Опять ты, Леша? Да не забуду, не забуду, — она достала из сумки какую-то таблетку и поспешно проглотила. — Да, обедала… Да, схожу… Нет, не болит… Да, обязательно помажу… Не следи ты так за мной, честное слово, я же не маленькая! Что? Нет, не постирала… Ты постирал их? Спасибо, Лешик… Высморкаться? Да не забуду я высморкаться! — И Знаменская с остервенением отключилась. После она долго терла лоб.

— Скажите, — обратилась она к писателю, — я видела у вас на двери следы взлома. Это не может иметь отношения к делу?

— Нет, — стыдливо потупился писатель. — Наверное, нет… Видите ли, я возвращался вчера домой… ну, позволил себе в редакции, с друзьями, глоток-другой шартреза… И неправильно вставил ключ в замок. Пришлось выколачивать отверткой. Но там все работает, можете проверить…

— Это я проверю, — устало отмахнулась Знаменская. Голос ее становился все тише, глуше, глаза анемически закатывались. — А вот бокалы… вы что, и за работой пьете… свой шартрез?

— Никогда! — горячо воскликнул писатель. — В моем исследовании «Творец и конец» как дважды два доказано, что это ведет к стремительной деградации!

— Ну, все мы с годами не улучшаемся, — добавила Знаменская. Слова ее были уже почти неразличимы. — Можно еще кофе? И булочку, пожалуйста…

Чувствовалось, что основным занятием и топливом этой женщины было непрестанное кофепитие, поскольку ничего другого от нее как аналитика и не требовалось.

— Как назывался ваш роман? — спросила она после очередной порции спасительного напитка.

— «Антропос и кружевные перчатки», — выдавил Алтурин.

— Перчатки, перчатки… Что-то мне это напоминает… Обратите внимание, на бокалах нет отпечатков. Это ваши бокалы?

— Мои, — кивнул писатель.

— И вино ваше?

— Да, у меня в баре стояла бутылка мартини, теперь она открыта и ополовинена…

— Хм, — хмыкнула Знаменская, закуривая. — Отпечатков тоже нет… Явно кто-то в перчатках. Это не мог сделать кто-нибудь из ваших героев?

— Загнули, матушка, — сочно рассмеялся Алтурин. — Герои оживают только в детективах.

— Тогда вы находитесь под гипнозом, — тихо, но решительно сказала Знаменская. — Можно еще кофе? Так вот: некий специально обученный сотрудник КГБ… строго засекреченный… обладающий редким даром гипноза… получает приказ устранить вас, писателя, потому что вы в своих детективах точно угадали фабулу будущего покушения на президента. Сотрудник по кличке Бизон зазомбировал вас в автобусе… вы ездите в автобусе?

— У меня «семерка», — признался писатель.

— Значит, он зазомбировал вас в «семерке», — не смутилась Знаменская. Попал он туда сквозь дверь, незаметно для вас. Их там этому учат. Как вам такая версия?

Алтурин понял, что работа в издательстве и профессия матушки наложили на Знаменскую несмываемый отпечаток. Дождавшись, когда после очередной кофейной инъекции она снова обретет способность шевелиться, он сослался на дела и выпроводил хазаровскую следовательницу. Через полчаса по его звонку явился рыжеусый, высокий и неуместно веселый лейтенант милиции.

— Пингвинов, — представился он. — Что пропало?

— Все пропало, — вздохнул Алтурин и рассказал свою историю.

Пингвинов долго и придирчиво изучал бокалы.

— Отпечатков губ нет, — сказал он с усмешкой. — Только наливали, но не пили. И руки дрожали — то ли перепугали вы их своим романом, то ли бутылка тяжелая…

— Обычное «мартини», ноль семьдесят пять, — вздохнул писатель.

Его жена давно вернулась от визажиста, дочь пришла с прогулки и теперь наряжалась перед зеркалом в материнскую белую кружевную ночную рубашку, купленную во время семейного отдыха в Греции. Вот пустозвонка растет, подумал писатель. Вся в мать, одни наряды и шоколад на уме…

— Харитон! — воскликнула жена Алтурина, открывая свой платяной шкаф. — Смотри, у меня тоже все перерыто!

Пингвинов легко вскочил с места, вежливо спросил: «Вы позволите?» — и отодвинул хозяйку в сторону. После того, как дверца была открыта, смятые вещи большими комками повалились с полок: похоже, их сначала вывалили на пол, затем спешно, кучей затолкали обратно. Полировка двери хранила на себе большую и давнюю коллекцию хозяйских отпечатков — взрослых повыше и детских пониже; похоже, мебель давно не чистили. Пингвинов был уверен, что ничего не найдет, но на всякий случай снял отпечатки.

Затем была призвана няня Света. Двадцатитрехлетняя выпускница иняза, хлопая длинными ресницами и нервно обдирая дотоле безупречный вишневый лак с ногтей, сообщила, что с утра они с Лизой занимались математикой и английским, затем обедали, потом Лиза тихо-тихо играла у себя в комнате под ее пристальным наблюдением, а с шестнадцати ноль-ноль до девятнадцати тридцати они пребывали на длительной прогулке в парке.

— Следовательно, в это время и произошло ограбление, — напряженно и не вполне естественно произнес писатель.

— Больше ничего не пропало?

— Пропало! — вскрикнула Алтурина, которая как раз пересчитывала свои драгоценности. — Брошка, большая золотая брошка с рубинами, в форме змеи.

— Где-то я это уже слышал, — подумал писатель и в десятый раз потер лоб рукой. — Какие, по вашему, шакалы? В форме змеи… Тьфу ты, черт, какая чушь лезет в голову…

Жена Алтурина меж тем бушевала:

— Самая безвкусная моя вещь! Я полгода ее не надевала! Кто мог польститься?

— Ну, если взяли и роман, — стало быть, вкус у них приличный, — самодовольно заметил Харитон.

Пингвинов усмехнулся в усы, продолжая осматривать комнату.

— Скажите, — спросил он вдруг, — а девочка ваша часто наряжается в чужое?

— Бывает, — рассеянно ответил писатель. — Вообще, спросите у жены, у няни…

— Няню я о многом еще расспрошу, — хитро подмигнул красавице рыжий лейтенант. — Например, о том, что она делает сегодня вечером.

— А вам-то что? — брезгливо дернула плечиком выпускница иняза.

— А то, голубушка, — назидательно промолвил лейтанант, поднимая палец, — что не по клубам надо ходить, а с детьми заниматься!

— Откуда вы знаете? — побледнела она.

— Да вон у вас из нагрудного кармашка билетик торчит, в клуб «Убиться веником», — засмеялся лейтенант. — А дети — они внимания требуют. С ними надо играть…

— В нерабочее время куда хочу, туда и хожу, — презрительно отвечала девица.

— Да вы и в рабочее не умеете девочку занять, — вскользь заметил лейтенант, глядя, как Лиза кружится перед зеркалом. — Лизочка, ты во что играть любишь?

— Во всякое, — отвечала ангелоподобная девочка. — В маленькую хозяйку большого дома, например. Будто я хозяйка, вся такая разодетая, и у меня прием.

— Нечего сказать, хорошие игры, — буркнул Алтурин. — Ты хоть раз видела, чтобы у нас был прием? Работаю, работаю, а ребенок вот о чем мечтает…

— А еще во что ты играешь? — не слушая его, продолжал лейтенант.

— В Барби и Кена. Я им кроватку сделала… ой, — девочка покраснела и потупилась.

— А что такое? — заинтересовался Пингвинов.

— А они у меня там… в общем, живут. — Больше из Лизы не удалось выколотить ничего.

— Так-так, — задумчиво оглядеся Пингвинов. — А подметаете вы тут часто?

— К нам приходит женщина, помогает, — ответила жена Алтурина. — Но сейчас лето, она у себя в деревне. Вернется только в сентябре.

— И вы с тех пор не подметали?

— Почему же… случается… иногда…

— Да, — сказал Пингвинов. — Ну что же, — он подошел к Алтурину и почти отечески похлопал его по плечу. — Случай ваш ясен. «А не видит ничего, что под носом у него». Эдгара По читали?

— Издеваетесь? — спросил Алтурин.

— Плохо читали, — усмехнулся Пингвинов. — Я бы «Похищенное письмо» в школе велел проходить… И вообще, лист надо прятать в лесу.

Алтурин смотрел на него в недоумении, Лиза-Соня — в испуге.

Кто же преступник? Сообщайте ваши ответы в редакцию по телефону 229-52-52 во вторник 29 августа с 10 до 18 часов. Имена первых десяти отгадчиков будут опубликованы в следующем номере «ВК», а первые трое получат наши призы — книги и видеокассеты.

23 августа 2000 года

Заявка на гимн

…Лично у меня, впрочем, есть прекрасный вариант для государственного гимна. Прямо-таки идеальный. И уже почти народный: в программе «В нашу гавань заходили корабли» мальчик уже спел эту песню, назвав народной, хота написал ее молодой еще человек, тридцатисемилетний бард Михаил Щербаков. Это его Окуджава (в последнем интервью, которое дал «Вечернему клубу») назвал единственной надеждой и оправданием жанра. Щербаков человек замкнутый, он моего предложения, скорее всего, не одобрит, — а я на нем все-таки настаиваю. Давно пора сделать гимном России авторскую песню, где красивая и простая мелодия сочетается с изысканными и точными словами. Предупреждаю: поется эта вещь на два голоса. И она очень красивая, хота нот я не знаю и нотной записи здесь привести не могу. Однако прошу рассматривать как официальную заявку на гимн — в отличие от плохих и злопыхательских стишков «Новой газеты». Я серьезно. Итак:

— Ах, ну почему наши дела

так унылы?

Как вольно дышать мы бы

с тобою могли!

Но где-то опять некие

грозные силы

Бьют по небесам

из артиллерий Земли.

— Да, может, и так,

поторопиться не надо:

Что ни говори, небо не ранишь

мечом.

Как ни голосит, как ни ревет

канонада,

Тут, сколько ни бей,

все небесам нипочем.

— Ах, я бы не клял этот удел

окаянный,

Но ты посмотри, как выезжает

на плац

Он, наш командир,

наш генерал безымянный —

Ах, этот палач,

этот подлец и паяц.

— Брось! Он ни хулы,

ни похвалы не достоин.

Да, он на коне, только не стоит

спешить:

Он — не Бонапарт,

он даже вовсе не воин,

Он — лишь человек,

что же он волен решить?

— Но вот и опять слез наших

ветер не вытер,

Мы побеждены,

мой одинокий трубач.

Ты ж невозмутим, ты горделив,

как Юпитер:

Что тешит тебя в этом дыму

неудач?

— Я здесь никакой неудачи

не вижу:

Будь хоть трубачом,

хоть Бонапартом зовись —

Я ни от кого, ни от чего

не завишу:

Встань, делай как я,

ни от кого не завись.

И, что бы ни плел,

куда бы ни вел воевода,

Жди, сколько беды,

сколько воды утечет.

Знай, все победят

только лишь честь и свобода —

Да, только они,

все остальное не в счет.

Классно, да? А слышали бы вы, как это поется! Впрочем, вы слышали. На последней церемонии «ТЭФИ» именно этот фрагмент программы «В нашу гавань заходили корабли» был показан как символ ужасной независимости нашего телевидения. Жаль только, что независимость его простирается так далеко, — хоть автора-то можно бы указать.

Это единственная песня, при исполнении которой мне не стыдно было бы встать. То есть не единственная, может, — но самая убедительная. Ибо за последние десять лет мы так и не создали ничего, чем можно было бы гордиться, — все у нас старое, им мы и гордимся за неимением лучшего. А я хочу гордиться пусть немногим, да новым.

Это немногое, что все-таки появилось, — не то чтобы честь и свобода (до них нам еще далеко), но уверенность в том, что кроме них, ничего хорошего на свете точно нет.

Боюсь только, что этот гимн не подойдет. В нем и куплета три, и припева три, и музыка динамичная, — но с тем, что говорится о генерале, подлеце и палаче, власть вряд ли смирится. Ей же не объяснишь, что между генералом внутренних войск и внутренним генералом, сидящим в каждом из нас, есть значительная разница…

Так что будем пока без гимна.

27 октября 2000 года

Последний герой Достоевского

Игорю Волгину исполняется шестьдесят. Поверить в это сложно — элегантный, самоуверенный, красивый Волгин, как и большинство шестидесятников, остается мужчиной без возраста.

На самом деле его долгая и плодотворная молодость объясняется тем, что в полную меру Волгин осуществился довольно поздно — как писатель, которого мы сегодня знаем, он сложился к сорока годам. Помню случайно обнаруженный в университетской библиотеке «День поэзии-69», где большинство участников на анкетный вопрос — кого они считают главной надеждой молодой поэзии, — в числе самых перспективных молодых назвали Волгина. Многие его стихи хороши и на сегодняшний вкус, хотя процентов восемьдесят советской поэзии мертвы, увы, безнадежно. Впоследствии Волгин прославился как бессменный руководитель «Луча» — университетской поэтической студии, которую считали лучшей в Москве. Не было в городе серьезного поэта, который хоть раз не выступил бы перед студийцами, не было молодого литератора, который не обсуждался бы у Волгина или хоть раз не зашел бы в гости в этот удивительный полудиссидентский клуб, где в семидесятых запросто цитировали Бродского и Галича. Ирония, такт и вкус Волгина выручают его и сейчас, когда он ведет семинар в Литинституте — и вынужден там обсуждать, увы, куда более слабый контингент, нежели тот, что сидел у него когда-то в студии. Но и нынешним своим студентам Волгин умеет сказать нечто ободряющее — а главное, внушить им высокие представления о поэтическом братстве: поэтом можешь ты не быть, этому не учат, — но представление о добрых нравах литературы иметь обязан.

Однако все эти заслуги Волгина отошли на второй план, когда он взялся за свою документальную сагу о Достоевском. Сегодня Волгин известен России (и всему миру) как один из ведущих специалистов по Достоевскому. Этот прыжок в филологию, фактический отказ от собственного сочинительства требовал немалой отваги — но Волгин раньше многих, еще в конце восьмидесятых, почувствовал исчерпанность традиционных жанров и ушел в так называемый «научный роман» — синтез биографии, эссе, филологической штудии и документального расследования.

Он ввел в научный обиход множество новых документов, выстроил и обосновал экзотические, но убедительные версии, оригинально интерпретировал «Братьев Карамазовых», первым подробно разработал роковую для русской истории тему «Достоевский и императорский дом», написав попутно замечательную теоретическую работу о психологии и технологии русской власти.

Волгин исследует Достоевского не как библиограф и не как архивист: он вписывает его в современный контекст, спорит, реконструирует, воскрешает. В своей последней, эталонной, на мой вкус, работе «Пропавший заговор» — она уже не столько о Достоевском, сколько о Петрашевском в частности и о русских мальчиках-заговорщиках вообще, — Волгин отвечает на самый мучительный для сегодняшнего литератора вопрос: в какой мере писатель может быть лояльным к власти, возможно ли быть государственником и не стать адвокатом дьявола? Он не только ставит вопрос, но дает собственный ответ, вызвавший резкие, непримиримые русские споры (споров было бы и больше, выйди книга не таким мизерным тиражом и продавайся по более доступной цене).

Не будет большим преувеличением сказать, что из всех современных исследователей Достоевского Волгин наиболее адекватен — поскольку писать о художнике должен художник (понятное дело, о масштабах дарований тут речи нет). Сочинения Волгина — не столько беллетризованные исследования, сколько философские документальные романы, в которых много пристрастности, остроумной полемики и безумных на первый взгляд предположений. С ними можно и должно спорить, но Достоевский в них живой: в известном смысле Волгин сделал для него то же, что Набоков для Пушкина. А Набоков на эту тему высказывался без ложной скромности: «Я сделал для него не меньше, чем он для меня».

6 марта Игорь Волгин отмечает юбилей в Центральном доме литераторов. Зазывать туда гостей я не вижу смысла — желающие все равно едва ли вместятся, поскольку одна волгинская студия, функционирующая тридцать лет, способна заполнить своими выпускниками и Большой, и Малый залы; а есть еще выпускники МГУ и МГИМО, которые когда-то записывали его лекции на магнитофоны. Поздравить Волгина придут поэты, которым он ставил голос, и читатели, которым помогал новыми глазами перечитать канонические тексты. И тем не менее приглашаю туда тех, кто хотел бы Волгина поблагодарить или с ним поспорить: и тех, и других, я знаю, достаточно. Лекции — театр Волгина, его сладкая каторга: это давно уже не только заработок, но и экспериментальный полигон для будущих сочинений. Но на лекции ходят студенты, а поговорить с автором «Последнего года Достоевского» наверняка хотят не только они. Традиция творческой встречи у нас в достаточной степени утрачена. Тем, кто хочет вернуться в насыщенный, напряженный русский контекст рубежа прошлого и позапрошлого веков, тем, для кого Достоевский так и не стал классиком, а остался живым собеседником, иногда до слез раздражающим, — я посоветовал бы на этот вечер прийти. Что до тесноты — так ведь в «Луче» иной раз сидели на полу, и ничего.

28 февраля 2002 года

В когтях у сказки. Почему сегодня модно впадать в детство

«Мода на сказки», якобы установившаяся во всем мире, — никакая не мода, а нормальное возвращение к должному порядку вещей. Это реализм был модой, уродливой и задержавшейся дольше времени; теперь, слава Богу, сказка берет реванш. Такую точку зрения предложил недавно Михаил Успенский, главный сказочник новой России, номинированный даже на Госпремию за свою трилогию о богатыре Жихаре (но, конечно, до финала не дошедший: когда это у нас награждали фантаста, да еще и в сравнительно нежном возрасте пятидесяти лет?!). «В старину рыбаки, уходя в море, брали с собой бахаря — рассказчика, — говорит Успенский. — Если бы он начал им рассказывать про скудный их быт да про то, как деспот пирует в роскошном дворце, — они бы скормили его рыбам и были правы».

Нам очень нужен бахарь. без него и путина не путина, и рыба не ловится, и зимой скучно при лучине. Вся лучшая русская литература была по своей природе сказочна: Лев Толстой, желавший говорить непременно только правду, причем всю, — очень быстро убедился, что правдой нам всегда кажется худшее из того, что мы знаем о мире и людях. Правда заключается в том, что такой-то глуп, а такой-то похотлив, а еще такой-то — тщеславен, а за всеми благими намерениями стоит жажда наживы и признания. Это очень скучный подход, и гениальный Чехов остроумно его просмеял в моем любимом рассказе «Сущая правда». Никому такая правда не нужна, потому что человек — это тайна, и история человечества празднична (так, между прочим, назвал ее Набоков, очень чуткий ко всякой жестокости, а все-таки признавший преобладание праздника в нашей истории). Без романтики и фантастики литература очень быстро вырождается, и даже пресловутый «социалистический реализм» призывал литераторов, по существу, сочинять сказки о «действительности в ее революционном развитии».

Во времена торжества убогого, ползучего реализма (который гораздо точнее было бы назвать буквализмом) сказка воспринималась как глоток кислорода — вот почему лучшим российским романом о тридцатых годах стала в результате готическая сказка «Мастер и Маргарита». Сказочка, прямо скажем, неровная, не без послаблений врагу рода человеческого, однако в самой ткани ее — сверкающей, звездной, дышащей — куда больше Божественного, нежели в мстительной и кривоватой концепции. Да и хармсовская «Старуха» — страшная сказка, в которой одни часы без стрелок чего стоят, больше рассказала об атмосфере террора, чем вся реалистическая проза того времени. Высокое понятие «реализм» отстаивал в своем романе «Потерянный дом» блистательный петербуржец Александр Житинский, написавший, что реализм в подлинном смысле слова — всегда немного сказка. Иначе он из полноводной реки с цветущими берегами превращается в пыльную заводь со стоячей водой и соответствующим запахом.

Нет ничего удивительного в том, что весь мир сегодня смотрит «Властелина колец» и «Гарри Поттера». И в том, что читает он почти исключительно фантастику, — тоже нет ничего странного или дурного. Рискну сказать, что сказка и фантастика в пятидесятые — семидесятые годы спасали честь советской литературы, потому что на так называемую «серьезную прозу» власть обращала больше внимания. Приговор советской системе братья Стругацкие вынесли еще в шестидесятые годы — какому реалисту-деревенщику удалось бы написать более точную и беспощадную вещь, чем «Улитка на склоне»?! Фантастический элемент оказался необходим и Распутину (искренне считаю его великим писателем): чем было бы «Прощание с Матерой» — лучшая русская повесть середины семидесятых — без образа Хозяина острова, этого странного зверька, полукошки-полусобаки, мифического создания бедного русского сознания? Россия — вообще сказочная страна, в ней все делается чудом, история ее полна сказочных свинств и чудесных спасений — а потому не думаю, что о ней вообще можно писать в духе кондового правдоподобия. Вся русская драматургия советского периода вполовину не так реалистична, как пять сказочных пьес Шварца.

Так что сказка вернулась закономерно — неинтересно же писать про то, что есть.

Я от души порадовался, обнаружив в «Перевале Дятлова» Анны Матвеевой — это одна из лучших и самых увлекательных книг последнего десятилетия — элемент фантастики, сказки, мистики. В документальном-то романе! Детективы Александры Марининой (к которой я тоже, кстати, отношусь не без пиетета) тоже сказочны: в них не так важны интеллектуальные способности сыщиков, как чудесные совпадения и таинственные способности персонажей.

Иной критик заметит, что в наше время деградирует все — вот и читатель упростился, не в силах больше интересоваться действительно серьезными вещами. Извините, братцы, подвиньтесь. «Гарри Поттер» гораздо сложней нынешней британской «серьезной» прозы. Впрочем, и в серьезную полным ходом двинулись сказочные персонажи — от фей до леших. И даже российская фантастика, кажется, выбирается наконец из загончика, где ее так долго держали…

Разумеется, «фэнтези — жанр, имеющий чрезвычайно высокие шансы быть глупым», как заметил отличный наш критик и социолог Сергей Переслегин. Имеющий, но не обязанный, как подчеркнул он же. Я не люблю Толкиена, но экранизацию его книги считаю чрезвычайно удачной и увлекательной, не говоря уж о том, что это по-настоящему красиво. Я считаю сюжетную линию «Гарри Поттера и потайной комнаты» крайне искусственной, но отдельные придумки Роулинг и общий демократический пафос ее книг мне глубоко симпатичны, да и литературное качество ее сочинений вполне сопоставимо с качеством, скажем, кинговских романов (а Кинг — писатель большой, настоящий, наделенный сильной интуицией и железной авторской дисциплиной. Он уж точно скучать не даст). У нас полно слабой и однообразной фантастики, но у нас есть упомянутый Успенский с его потрясающим недавним романом «Белый хрен в конопляном поле», есть Лазарчук, Рыбаков (Ван Зайчик) и Брайдер с Чадовичем, да и Пелевин, слава Богу, был и остается фантастом.

Только киноиндустрии нормальной пока нет. чтобы экранизировать по-настоящему Стругацких, Гансовского, Мирера или Ефремова.

Все вышесказанное не значит, что не надо писать «про жизнь». Обязательно надо! Просто не надо воспринимать жизнь как скучную повинность. Тогда у нас обязательно появится свой Гарри Поттер, который будет уж как-нибудь получше Тани Гроттер. Нам вовсе необязательно лямзить у других — своего хватает. Если бы наши литераторы во второй половине века поменьше писали о Ленине, а вместо того придумали бы своего Карлсона (Л.Гераскина, автор блистательной книги «В стране невыученных уроков», вполне бы это потянула), у нас и сейчас была бы своя, а не переводная современная сказка. Я не большой любитель довольно циничных поздних сказок Э.Успенского, но ранние его сочинения были безоговорочно прекрасны.

Есть еще порох в пороховницах, и на нашем материале вполне возможно выстроить воздушный замок. Потому что жизнь — она и есть чудо. И если не терять этого мироощущения, можно сочинить прекрасную литературу. Оно и коммерчески гораздо выгоднее, чем вечно чернуху лепить. В мире сказок очень любят булочки, и любой, кто в этой стране добровольно прописывается, получает этих булочек сколько влезет.

16 января 2003 года

Content

Дмитрий Быков
Статьи из газеты «Вечерний клуб»

Эдуард Лимонов: «В жизни народа много скуки и подавленного зверства»

Алтурин и кружевные перчатки (Дмитрий Быков и Ирина Лукьянова)

Заявка на гимн

Последний герой Достоевского

В когтях у сказки. Почему сегодня модно впадать в детство