Вирджиния Вулф

Мысли о мире во время воздушного налета

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2024

От издателя

Первая, почти в два раза меньшая по объему, версия этого сборника выходила уже более десяти лет назад под названием «Кинематограф», что ввело тогда многих читателей в заблуждение. Новый состав отправляется в типографию под вывеской «Мысли о мире во время воздушного налета», одного из последних публичных выступлений писательницы (предшествующего реальной бомбардировке, разрушившей лондонский дом Вулфов и ту самую свою комнату менее чем полгода спустя). Оно также может увести внимание в другую сторону и добавить этим статьям излишней определенности. Дабы противопоставить определенности, безусловно, присутствующей в названии, мимолетность, создающую внутреннюю динамику опытов Вулф, подчеркнем его произвольность, которая демонстрирует не только обстоятельства написания, но и воздушность ее мысли.

Большинство эссе, вошедших в эту крайне субъективную и случайную подборку, не были изданы при жизни гранд-дамы модернистской литературы Вирджинии Вулф (1882–1941). Все они относятся к зрелому периоду творчества, написаны уже признанным творцом, после принесшего первую серьезную славу романа «Мисс Дэллоуэй» и книги «Обыкновенный читатель», в которую вошли эталонные эссе – размышления о книгах, писателях и литературе. Впрочем, некоторое общее движение вошедшие в эту книжечку статьи объединяет: это все тексты-мгновения, трудно уловимые наброски, картины и интуиции нового века, в которых Вулф проявила себя как чуткий регистратор современности, посвящены они чему угодно, но не литературе в конвенциональном смысле слова. Модернизм, modernity здесь не столько художественная стратегия, сколько сама реальность, пронизываемая новой чувственностью, складывающейся под влиянием новых медиа, мировой войны и урбанизации. Предметом медитаций Вулф становятся размышления о кинематографе, свет электрических фонарей, звуки машин и шум лондонских улиц, наблюдения за рождением актуального медиапространства, культуриндустрии и, конечно, открытие феминистической позиции, позволяющей по-новому взглянуть и на мир, и на себя. Еще одно и, пожалуй, самое важное общее свойство этих текстов – они появились на русском в результате конгениального творческого усилия переводчицы Светланы Силаковой. Те немногие эссе, которые уже существовали на русском, переведены для этого издания заново и звучат так, как, кажется, до этого Вулф еще не звучала. Светлане Силаковой удалось передать ту амбивалентность, флюидность, которая есть и условие возникновения, и главное содержание письма Вулф. Проект перевода продолжается и можно надеяться, что через пару лет эта книга дополнится новыми текстами и тем самым будет длиться во времени как летний вечер в Сассексе, увиденный из почти недвижущейся в пейзаже машины.

Михаил Котомин

Три картины

Написано в июне 1929 года

Картина первая

Невозможно не видеть картин, оглянувшись вокруг; понимаете, если мой отец был кузнец, а ваш – пэр Англии, мы с вами обязательно будем картинами в глазах друг дружки. И никакими усилиями не вырвемся из рам, хотя оба произносим абсолютно естественные для нас слова. Вы видите меня в дверях кузницы: как я стою с подковой в руках, прислонившись к косяку, – видите и думаете, проезжая мимо: «Картинно!» А я увижу, как вы вальяжно расселись в своем автомобиле и, кажется, вот-вот милостиво кивнете простолюдинам, увижу и подумаю: вот живая картина старой роскошной аристократической Англии! Конечно, мы оба глубоко заблуждаемся, но наши заблуждения неизбежны.

Только что, у поворота дороги, я увидела одну такую картину. Она могла бы называться «Возвращение моряка» или как-то в этом роде. Статный молодой моряк с узелком; девушка берет его под руку; соседи толпятся вокруг; буйство цветов в саду коттеджа; проезжая мимо, читаешь под картинкой пояснительный текст: мол, моряк вернулся из плавания в Китай, и в гостиной его ждет обильное угощение, а в узелке лежит подарок для молодой жены, а жена скоро родит ему первенца. Всё хорошо, всё как надо, всё так, как и должно быть, – вот какое чувство вселяет эта картина.

Что-то здоровое, что-то отрадное содержалось в зрелище этого безмерного счастья, и жизнь вдруг показалась приятнее и завиднее, чем прежде.

С этой мыслью я проехала мимо, стараясь впитать картину целиком, насколько это было в моих силах: подметила цвет ее платья и цвет его глаз, увидела кошку песочной масти, которая выскользнула из дверей.

Какое-то время эта картина плавала в моих глазах, и сквозь нее почти всё казалось намного ярче, теплее и проще, чем обычно; а что-то еще – пустяшным; а что-то третье – неправильным, а что-то четвертое – правильным и более осмысленным, чем прежде. В тот день и назавтра эта картина приходила мне на ум в самые неожиданные моменты, и тогда думалось с завистью – с белой завистью – о счастливом моряке и его жене; чем-то они заняты в эту минуту, о чем разговаривают? Фантазия подбрасывала другие картины, которые отпочковались от первой: вот моряк пилит дрова, достает воду из колодца, и говорят они о Китае; вот девушка ставит его подарок на каминную доску, чтобы видели все, кто ни зайдет, и она шьет вещи для малыша, и все двери и окна распахнуты настежь, в сад, чтобы птицы порхали и пчелы жужжали, и Роджерс – так его фамилия – прямо выразить не может, до чего ему всё это приятно после китайских морей. А сам покуривает трубку, выставив ноги в сад.

Картина вторая

Посреди ночи по деревне прокатился громкий крик. Затем послышалось какое-то глухое шарканье, и больше ничего – мертвая тишина. Из окна ничего не видать, кроме ветки сиреневого куста на той стороне улицы, ветки, обвисшей неподвижно и жутко. Ночь была душная, безветренная. Безлунная. После крика всё приобрело зловещий оттенок. Кто кричал? Отчего она кричала? Голос был женский, но какое-то переживание, дошедшее до крайности, сделало его почти бесполым, почти бессмысленным: он словно бы не выражал никаких чувств. Казалось, сама человеческая натура возопила против какой-то несправедливости, какого-то невыразимого ужаса. Тишина была мертвая. Звезды сияли, не изменившись ни капельки. Поля раскинулись недвижно. Ни одно дерево не шевелилось. Но всё казалось виновным, приговоренным к суровой каре, зловещим. Появилось чувство, что надо что-то сделать. Вот-вот засияет какой-нибудь огонек – пусть он дрожит над землей, взволнованно приближаясь. Пусть кто-нибудь прибежит с того конца улицы. Пусть в окнах коттеджа загорится свет. А потом, пожалуй, – потом пусть послышится другой крик, но не столь бесполый, не столь бессловесный, а крик облегчения, успокоения. Но свет всё не загорался. Не слышались шаги. Второго крика не было. А первый растворился, и мертвая тишина длилась.

Лежишь в темноте, напряженно прислушиваясь. Это был только голос. Невозможно увязать его с какой бы то ни было причиной. Не возникла ни одна картина, способная истолковать его, пролить на него свет. Но когда мрак наконец-то развеялся, стал виден только смутный человеческий силуэт, почти бесформенный, воздевающий гигантскую руку, тщетно пытаясь заслониться от какой-то чудовищной несправедливости.

Картина третья

Хорошая погода установилась надолго. Если бы не тот одинокий крик в ночи, могло бы показаться, что наша планета зашла в гавань; что жизни надоело идти полным ветром[1]; что жизнь добралась до какой-то тихой бухты, встала на якорь и почти бездвижно замерла посреди зеркальной глади. Но голос не унимался. Куда ни пойди – допустим, прогуляться к вершинам дальних холмов – под поверхностью самых обыденных вещей словно бы что-то встревоженно ворочается, и тогда покой и стабильность, окружающие тебя со всех сторон, кажутся немножко наигранными. На склоне холма сгрудились овцы; долина образует длинные, сужающиеся к концу уступы, точно каскад из ровных гладких волн. Набредаешь на уединенные фермы. Во дворе катается по земле щенок. В зарослях дрока резвятся бабочки. Тишь да гладь, спокойнее и быть не может. И всё же тебя не оставляет мысль: эту тишину вспорол крик; в ту ночь вся эта красота была соучастницей преступления; она согласилась; согласилась хранить невозмутимость, сиять прелестью, как сияла; в любой момент ее вновь могут разъять на части. Эта благостность, эта безопасность – только фасад.

И тогда, чтобы ободрить себя, прогнать тревожное настроение, цепляешься за картину «Возвращение моряка». Снова видишь ее всю целиком, и всплывают мельчайшие подробности – синева ее платья, тень дерева с желтыми цветами, – которыми ты не дополняла ее прежде. Как стояли они у двери коттеджа, он – с узелком, перекинутым через плечо, она – легко-легко касаясь пальцами его рукава. А из двери выскользнула кошка песочной масти. И так, постепенно рассматривая каждую деталь картины, мало-помалу убеждаешь себя: если что и скрыто под зримой поверхностью вещей, то скорее уж этот покой, отрада и добросердечие, чем какое-то коварство, чем зловещие пучины. Овцы на пастбище, волны долины, ферма, щенок, пляска бабочек – все они внутренне таковы, какими кажутся снаружи. Поворачиваешь, направляешься обратно домой, и думаешь только о моряке и его жене, и рисуешь себе картины из их жизни, одну за другой, чтобы картины счастья и приволья, одна за другой, заслонили собой эту тревогу, этот ужасающий крик: пусть налягут на него, заглушат всей своей толщей, раздавят его в порошок.

И вот наконец деревня и погост, через который нужно пройти; и, входя в его ворота, думаешь, по своему обыкновению: «Как тут мирно», думаешь о тени под тисами, истертых надгробиях, безымянных могилах. Кажется, здесь сама смерть жизнерадостна. И верно: гляньте, какова картина! Мужчина копает могилу, а дети устроили пикник прямо на краю ямы, где он работает. Из могилы вылетают бурые комья глины, дети, развалившись на земле, жуют хлеб с вареньем, запивая молоком из больших кружек. Жена могильщика, белокурая толстушка, привалилась спиной к надгробию, ее расстеленный фартук заменяет стол. Между кружек и блюдец упало несколько комьев. Я спрашиваю, кого это хоронят. Что, старый мистер Додсон наконец испустил дух? «О нет! Это для молодого Роджерса, для моряка, – отвечала женщина, пристально глядя на меня. – Позавчера ночью помер, от какой-то заморской лихорадки. Разве вы не слышали, как его жена?.. Она выбежала на улицу, вскрикнула… Эй, Томми, да ты же весь изгваздался глиной!»

Какова была картина!

Кинематограф

Впервые опубликовано в Arts в июне 1926 года

Говорят, в нас уже ничего не сохранилось от дикарей, а наша цивилизация – точно почти докуренная сигарета, говорят, что всё уже сказано и больше не к чему стремиться. Но философы, которые так говорят, наверняка забыли о кинокартинах. Они ни разу в жизни не видели, как дикари XX века смотрят кино. Никогда эти философы не усаживались перед экраном, никогда не задумывались над тем, что, несмотря на все предметы одежды, стягивающие их тела, несмотря на ковры под их ступнями, сами они не так уж далеко ушли от голых людей с горящим взглядом, которые азартно колотят железкой об железку и различают в этом лязге предчувствие музыки Моцарта.

Правда, в случае с кинематографом железки подверглись настолько искусной обработке и настолько обросли инородными наносами, что почти ничего не расслышишь отчетливо. Только шум да гам, толчея да катавасия. Мы заглядываем в котел, где словно бы варятся на медленном огне обрывки и ошметки самых разных форм и вкуса; иногда из пучины всплывает какой-то исполинский силуэт и, кажется, уже готов выскочить из хаоса наружу. Между тем на первый взгляд искусство кинематографа кажется незамысловатым и даже глупым. Вот король здоровается за руку с футболистами, вот яхта сэра Томаса Липтона[2], а вот Джек Хорнер приходит первым на Больших Национальных скачках[3]. Взгляд слизывает всё это мгновенно, а мозг, чувствуя приятную щекотку, ограничивается созерцанием происходящего, не понукая себя к размышлениям. Ибо обычный глаз, глаз английский, не склонный эстетствовать, – это несложный механизм, который оберегает тело от падения в угольные бункеры[4], снабжает мозг игрушками и сладостями, чтобы не капризничал, и вообще берет на себя обязанности надежной, опытной няньки, пока ум сам не сочтет, что пора просыпаться. Сами посудите, как удивится мозг, если посреди сладкой дремы его внезапно растолкают и попросят о помощи? У глаза трудности. Глаз нуждается в подсказках. Глаз говорит мозгу: «Не пойму, что тут творится. Без тебя не обойтись!» Вместе они рассматривают короля, яхту, скакуна, и мозг сразу подмечает, что все эти существа и предметы обрели свойство, которым не наделен обыкновенный фотоснимок действительности. Они стали красивее, в том смысле, в каком красивы картины, но заодно… попробуем назвать их (наш лексикон, увы, слишком скуден) «более реальными» или «реальными, но по-иному», не похожими на то, как мы воспринимаем реальность нашей повседневной жизни. Мы зрим их такими, каковы они, когда нас рядом нет. Видим жизнь такой, какова она, когда мы к ней непричастны. Нас словно бы изъяли из реального существования со всеми его красотами, вытащили наружу, и теперь мы предаемся созерцанию. Конь не сшибет нас с ног. Король не прикоснется к нашим рукам. Волна не замочит нам ступни. Пока мы пребываем на этой выгодной смотровой площадке, пока мы наблюдаем со стороны за нелепыми выходками своих собратьев, у нас вдруг появляется свободное время для того, чтобы испытать жалость и изумление, сделать обобщения, приписать одному человеку свойства всего рода человеческого. Глядя, как плывет яхта, как разбиваются о ее корпус волны, мы находим время для того, чтобы впустить красоту в широко распахнутые двери своего сознания и на самом пике поймать себя на странном ощущении: эта красота уцелеет, эта красота будет цвести вне зависимости от того, видим мы ее или нет. Да что там: мы же видим то, что случилось десять лет назад, как нам поясняют. Зрим мир, уже поглощенный волнами. Из Аббатства выходят невесты – сегодня они уже матери; витийствуют шаферы – сегодня они умолкли; плачут матери невест; веселятся гости; что-то мы приобрели, а что-то другое – потеряли, и всё прошло и быльем поросло. Прямо у подножия всей этой невинности и невежества разверзла свою пропасть война, но именно так мы танцевали и выписывали пируэты, трудились и вожделели, именно так сияло солнце и неслись по небу облака, неслись до последней минуты.

Но кинофабрикантов явно не устраивают такие самоочевидно интересные темы, как ход времени или способность реальности нашептывать нам глубокие мысли. Полет чаек, суда на Темзе, принц Уэльский, Майл-Энд-роуд и Пикадилли-сёркус – всё это они презирают. Им хочется всё усовершенствовать, перекроить, создать собственные произведения искусства, и это естественно, ибо, казалось бы, их власть огромна. Казалось бы, множество разных искусств уже толпится вокруг, с готовностью предлагая свою помощь. Например, литература. Все знаменитые романы всего мира, их общеизвестные персонажи, их знаменитые сцены, кажется, прямо просятся на экран. Что может быть легче и проще? Кинематограф жадно накинулся на эту добычу и по сей день питается преимущественно телом своей несчастной жертвы. Но плоды его трудов – катастрофа как для кинематографа, так для литературы. Противоестественный союз. Глаз и мозг тщетно пытаются действовать в связке, но их безжалостно тянут в разные стороны. Глаз говорит: «Вот идет Анна Каренина». Перед нами возникает пышная дама в черном бархате и жемчугах. Мозг, однако, возражает: «Это такая же Анна Каренина, как королева Виктория». Ибо мозг знает Анну почти исключительно по фибрам ее души: ее очарованию, ее страсти, ее отчаянию. А кинематограф делает упор исключительно на ее зубах, жемчугах и бархате. Затем «Анна влюбляется во Вронского» – иначе говоря, дама в черном бархате падает в объятия некого господина в военном мундире, и они целуются очень сочно, с крайней медлительностью и нескончаемой жестикуляцией на софе в великолепно обставленной библиотеке, пока садовник – так уж случайно вышло – стрижет газон. Так, шатаясь и спотыкаясь, мы пробираемся через самые знаменитые в мире романы. Так мы разжевываем их, излагая немудрящими словами, которые словно бы записаны корявым почерком незадачливого школьника. Поцелуй – это любовь. Разбитая чашка – ревность. Ухмылка – счастье. Катафалк – смерть. Ничто из этого не имеет ни малейшего отношения к роману, написанному Толстым, и только когда мы опускаем руки, перестав тщетно искать соответствия между картинками и книгой, то догадываемся по какой-нибудь случайной сцене – например, с садовником, стригущим газон, – что мог бы совершить кинематограф, если бы его обязали обходиться собственными силами.

Но в чем же он силен? Если кинематограф перестанет паразитировать на литературе, как ему обучиться прямохождению? В данный момент мы можем строить гипотезы только по смутным намекам. Например, на днях показывали «Доктора Калигари», и вдруг в углу экрана возникла тень, похожая на головастика. Она разбухла до исполинской величины, дрогнула, вздулась и исчезла, утонула в небытии. На миг почудилось, что она олицетворяла какую-то чудовищную, больную фантазию в мозгу безумца. На миг почудилось, будто контуром можно выразить мысль эффективнее, чем словами. Казалось, этот чудовищный, дрожащий головастик был сам испуг, а не утверждение «Я испугана». На деле тень возникла случайно, ее эффект был непреднамеренным. Но если в определенный момент всего лишь тень способна пробудить больше мыслей и переживаний, чем реальные жесты и слова испуганных мужчин и женщин, то, очевидно, у кинематографа прямо под рукой есть бесчисленные символы чувств, для которых по сей день не нашлось способов выражения. У ужаса, кроме его обычных форм, есть форма головастика; он растет, пухнет, вздрагивает, исчезает. Гнев – это не только ругань и тирады, не только багровые лица и стиснутые кулаки. Возможно, он – еще и конвульсии черной линии на белом листе. Анне и Вронскому больше не обязательно хмуриться и строить гримасы. В их распоряжении есть… но что именно? Существует ли, спросим мы, некий тайный язык, который мы чувствуем и видим, но никогда на нем не разговариваем, а если существует, то можно ли сделать его видимым для наших глаз? Есть ли у мысли какое-то свойство, которое можно сделать зримым без посредства слов? Мысль наделена быстротой и низостью, прямотой копья и расплывчатостью клубов дыма. Но также, особенно когда эмоции вскипают, у мысли есть способность рисовать картины и потребность переложить свое бремя на другого носильщика; устроить, чтобы ее, ни на шаг не отставая, сопровождала картинка. Не знаю уж почему, но портрет, написанный с мысли, всегда красивее, понятнее, доходчивее, чем сама мысль. Как знает всякий, у Шекспира сложнейшие мысли сцепляются в спиральные цепочки образов, по которым мы карабкаемся, делаем пересадки, описываем круги, пока не выбираемся из тьмы на дневной свет. Но, очевидно, поэтические образы не предназначены ни для отливки в бронзе, ни для обводки карандашом. Это компендиумы с тысячами намеков, где визуальные смыслы – лишь самые очевидные или лежащие на поверхности. Даже самый незамысловатый образ – «Любовь, как роза, роза красная, / Цветет в моем саду»[5] – дарит нам ощущения (влажность, тепло, нежность лепестков, сияние алых оттенков), которые сливаются в единое целое и нанизываются на певучий ритм, а этот ритм – уже сам по себе голос горячности и робости влюбленного. Всего этого – того, что подвластно слову и только слову, – кинематограф должен избегать.

И всё же, если наши мысли и чувства столь тесно связаны со зрением, то кинематограф всё-таки дождется каких-то рудиментов «визуальных эмоций», которым не нашли применения ни живописец, ни поэт. Подозреваю: скорее всего, подобные символы окажутся совершенно не похожи на реальные предметы, которые мы видим вокруг. Это будет нечто абстрактное, развивающееся в такт с сознательным и тщательно управляемым художественным творчеством – то, что прибегает к содействию слов и музыки лишь по мелочам, лишь для вящей понятности, а использует их благоразумно, точно раболепных слуг, – возможно, именно из таких движений и абстракций со временем будут складываться кинокартины. В любом случае несомненно одно: когда обнаруживается какой-то новый символ для выражения мыслей, в распоряжении кинематографиста оказываются колоссальные богатства. Дотошность реальности и ее поразительная способность навевать мысли будут к его услугам, только попроси. Анны и Вронские – вот они, во плоти. Если кинематографист сможет вдохнуть чувства в эту реальность, сможет силой мысли оживить идеальные формы, то его трофеи удастся достать из котла. И тогда, подобно дыму, что валит из кратера Везувия, нашему взгляду откроется мысль в ее первозданном состоянии, ее красота, ее странность, – как мысль извергается из сознания мужчин, облокотившихся о столы, и из сознания женщин, роняющих сумочки на пол. Мы сумеем увидеть, как эти чувства переплетаются между собой и оказывают влияние друг на друга.

Мы будем способны видеть резкие перемены чувств, вызванные их соударениями. Самые фантастические контрасты промелькнут перед нами с быстротой, которой тщетно добивался бы писатель, сколько бы ни корпел над фразами; перед нами наяву могли бы воплотиться архитектурные грезы: арки и бойницы, ниспадающие каскады и устремленные к небу фонтаны, которые иногда приходят к нам во сне или мерещатся в полумраке комнат. Ни одна фантазия не окажется чересчур несусветной или беспочвенной. Прошлое можно будет развернуть, как свиток, расстояния – отменить, а расселины, которые разрывают пространство прозы (когда, например, Толстой вынужден переключаться с Левина на Анну, и сюжет поневоле подпрыгивает на ухабах, и наше сопереживание героям спотыкается и хромает), удавалось бы сгладить при помощи единообразного фона или повтора какой-то сцены.

Как попробовать это сделать – и не просто попробовать, но сделать успешно – пока не сможет присоветовать никто на свете. Смутные догадки осеняют нас, пожалуй, разве что в уличной толчее, когда некое мимолетное сочетание красок, звуков, движений подсказывает: вот сцена, ожидающая нового искусства, которое ее запечатлеет. Или порой в кино, среди ловких ухищрений и колоссального технического мастерства, вдруг раздвигается какая-то завеса, вдруг брезжит вдали какая-то неведомая, нежданная красота. Но только на миг. Понимаете, у кинематографа странная судьба: все другие искусства родились нагими, а он, младший в роду, – полностью одетым. Он может высказать всё что угодно, но пока не имеет что сказать. Словно племя дикарей отыскало уже не пару железок, с которыми можно забавляться, а разбросанные на морском берегу скрипки, флейты, саксофоны, трубы, рояли фабрик Эрара и Бехштейна, отыскало и принялось с невероятной энергичностью, но не зная ни единой ноты, бить-колотить по всем этим инструментам одновременно.

Мастерство

Выступление по радио[6] в эфире «Би-би-си» 20 апреля 1937 года

Цикл озаглавлен «Слов не нахожу», а эта конкретная лекция называется «Craftsmanship» – «Мастерство». Напрашивается предположение, что лектору следует высказаться об умении мастерить словами – писательском мастерстве. Но когда термин craftsmanship применяют к словам, он кажется каким-то неуместным, несообразным. Толковый словарь, к которому мы всегда обращаемся в минуты затруднений, подтверждает наши сомнения. Согласно словарю, у слова craft два значения: первое – «делать полезные предметы из твердых материалов», например горшки, стулья, столы. Второе значение слова craft – «улещивание, хитрость, обман»[7]. Правда, мы мало что знаем о словах наверняка, но две вещи всё же знаем: слова никогда не делают ничего полезного; только слова говорят правду и ничего, кроме правды. Следовательно, если мы будем рассуждать о craft: о мастерстве, о хитрости, о хитростях мастеров – в применении к словам, то соединим два несообразных понятия, которые могут породить разве что чудовище, место которому – за стеклом в музее. Стало быть, заглавие лекции нужно срочно изменить, подыскать другое – возможно, «Прогулка вокруг да около Слов». Если лишить лекцию заглавия, она станет вести себя, словно обезглавленная курица. Станет бегать по кругу, пока не упадет замертво, – я говорю со слов тех, кто забивал кур. Именно таким – кружным – путем должна двигаться эта обезглавленная лекция. Итак, возьмем за отправную точку утверждение, что слова не приносят пользы. К счастью, это вряд ли нуждается в доказательстве, поскольку и так всем нам известно. Например, когда мы спускаемся в метро, когда мы на платформе ждем поезда, перед нами висят на подсвеченном табло слова «Минует „Рассел-cквер“». Мы смотрим на эти слова, повторяем их, силимся врезать этот полезный факт в память; следующий поезд минует «Рассел-cквер». Снова и снова проговариваем, меряя шагами платформу: «Минует „Рассел-сквер“, минует „Рассел-сквер“». А затем, пока мы их проговариваем, слова тасуются и изменяются, и мы обнаруживаем, что говорим: «Минует понемногу, молвил мир[8]… Истлеет лес, истлеет лес и ляжет, туман придет и выплачется в почву; Придет, уйдет под землю земледелец…»[9] А затем, очнувшись, обнаруживаем себя на «Кингс-Кросс».

Возьмем другой пример. В железнодорожном вагоне мы упираемся взглядом в надпись – слова «Не высовывайтесь в окно». При первом прочтении они доносят полезный смысл, поверхностный смысл; но вскоре, пока мы сидим, рассматривая эти слова, они тасуются, изменяются; и вот мы уже произносим: «В окно – ах да, в окно, да, в створки тайного окна над морем сумрачным в стране забвенной»[10]. И, не успев спохватиться, уже высовываемся из окна – высматриваем заплаканную Руфь среди чужих колосьев. Расплата за это – двадцать фунтов или перелом шеи.

Это доказывает – если тут вообще нужны доказательства, – что природная способность слов приносить пользу крайне мала. Если же мы упорно заставляем слова, вопреки их природе, приносить пользу, то сами себе делаем хуже – обнаруживаем, что слова вводят нас в заблуждение, дурачат, отвешивают нам оплеухи. Сколько раз мы позволяли словам нас дурачить, сколько раз они давали нам понять, что ненавидят приносить пользу и по своей природе склонны выражать тысячу возможных вариантов, а не какое-то одно простое утверждение; уже столько раз, что в конце концов, мы, к счастью, начинаем смотреть правде в лицо. И начинаем изобретать другой язык, превосходно и ловко подогнанный для выражения полезных утверждений, – язык знаков. Среди наших современников есть великий мастер этого языка, перед которым мы все в долгу, – анонимный автор (никому не известно, кто это – мужчина, женщина или бестелесный дух), составляющий описания гостиниц для путеводителя «Мишлен». Он хочет сообщить нам, что эта гостиница – среднего качества, другая – хорошая, а третья – лучшая во всём городе. Как он это делает? Не словами; слова моментально вдохнули бы жизнь в кусты и бильярдные столы, мужчин и женщин, восход луны и размашистый летний прибой – всё это хорошо, но здесь некстати. Он обходится типографскими знаками: крыша с одним щипцом, с двумя щипцами, с тремя щипцами. Вот всё, что он говорит, и всё, что он должен сказать. «Бедекер» поднимает язык типографских знаков на новый уровень, в возвышенные сферы искусства. Когда этот путеводитель хочет назвать картину хорошей, он ставит одну звездочку; когда хочет назвать картину очень хорошей – две звездочки; а когда считает ее шедевром богоравного гения, на странице сияют три черных звездочки – и больше ничего. Хватило бы горстки звездочек и кинжалов, чтобы уместить всю художественную критику, всю литературную критику на шестипенсовой монетке; и порой нам жаль, что так не делается. Но это наводит нас на предположение, что в грядущем к услугам писателей будет два языка: один для фактов, другой для вымысла. Когда биограф найдет нужным сообщить нужный и полезный факт (например, что Оливер Смит поступил в университет и в 1892 году окончил его с отличием третьей степени), он выразит это нулем наверху цифры «5». Когда прозаик вынужден уведомить нас, что Джон позвонил в дверь, и немного погодя горничная открыла дверь и сказала: «Миссис Джонс нет дома», он к вящей пользе для нас и ради своего удобства выразит это отвратительное утверждение не словами, а знаками – допустим, прописной «Д» наверху цифры «3». Итак, мы можем рассчитывать, что в один прекрасный день наша биографическая и художественная литература станет стройной и мускулистой; а железнодорожную компанию, которая выразит предупреждение «Не высовывайтесь в окно» словами, оштрафуют на сумму, не превышающую пяти фунтов, за использование языка в неположенных целях.

Итак, слова не приносят пользы. А теперь давайте исследуем другое качество слов, положительное качество – их склонность говорить правду. Вновь обратимся к словарю. Он знает не меньше трех разновидностей правды: правда Божья или евангельская, правда литературы и правда жизни (обычно нелестная). Но рассматривать каждую разновидность отдельно было бы слишком долго. Для простоты понимания предположим: раз единственное мерило правды – долговечность, а слова выдерживают метания и капризы времени намного дольше, чем любая другая субстанция, то на свете нет ничего правдивее слов. Здания рушатся; даже земля гибнет. Где вчера было жнивье, сегодня – вилла. Но слова, если применять их правильно, способны, по-видимому, жить вечно. В таком случае напрашивается следующий вопрос: как применять слова правильно? Мы уже отметили, что для полезных утверждений они непригодны; ведь полезное утверждение может иметь только один смысл. А словам по самой их природе свойственна множественность смыслов. Возьмем простую фразу «Минует „Рассел-сквер“». Она оказалась бесполезной, потому что вместе с поверхностным смыслом содержала много потаенных. Слово «минует» навеяло мысли о бренности всего сущего, беге времени и переменах в человеческой жизни. Затем слово «Рассел» откликнулось шорохами: «расс-» – рассыпаются опавшие листья, шуршат по начищенному паркету шлейфы, а попутно приходят мысли о Бедфордском герцогском доме[11] и половине английской истории. И, наконец, слово «сквер» обрисовало контур, форму «square» в изначальном значении: квадрат на пересечении улиц, а в придачу смутный зрительный образ суровой шереховатости штукатурки. Итак, одна незамысловатая фраза возбуждает воображение, память, зрение и слух: в момент прочтения они объединяются.

Но всё же объединяются они бессознательно. Стоит сделать то, что мы только что сделали, – выудить навеянные словами образы и заострить на них внимание, образы становятся какими-то ненастоящими, да и мы тоже: мы уже не читатели, а специалисты, фразеры, коллекционеры крылатых слов. При чтении лучше не ворошить потаенные смыслы: пусть они так останутся потаенными, пусть внушают исподволь, а не утверждают прямо, пусть переливаются и перетекают друг в друга, точно тростники у русла реки. В любом случае о фразе «Минует „Рассел-сквер“» слова, безусловно, крайне примитивные. В них нет и следа той странной, той дьявольской силы, которой обладают слова, если они не отбарабанены пишущей машинкой, а возникли в человеческом уме на свежую голову; сила эта исподволь внушает нам представления об авторе, отражая его характер, внешность, жену, дом – даже кошку на коврике у камина. Никто не знает, отчего слова это проделывают, как им это удается и как их от этого удержать. Слова проделывают это не с подачи пишущего, а частенько прямо вопреки его воле. Навряд ли хоть один писатель захочет навязываться читателю, обнажив перед ним свой скверный нрав, тайные секреты и пороки. Но удалось ли хоть одному пишущему, если он не пишущая машинка, остаться абсолютно безличным? Мы всегда, неизбежно, знаем писателей так же хорошо, как их книги. Слова обладают столь мощной силой внушения, что частенько обращают дрянную книгу в человека, которого нельзя не любить, а хорошую книгу – в человека, чье общество для нас почти невыносимо. Этой силой обладают даже слова многовековой давности; если же слова новы, их мощь оглушает нас настолько, что мы не замечаем смысла, который вложил в слова автор, – не видим и не слышим ничего, кроме самих слов. Потому-то (правда, не только поэтому) наши мнения о ныне живущих писателях непоследовательны до сумасбродства. Только после смерти писателя его слова проходят какую-никакую дезинфекцию, очищаясь, хоть и не вполне, от нечаянных выделений живого организма.

Собственно, эта сила внушения – одно из самых загадочных свойств слов. Ее наверняка осознает отчетливо или хотя бы смутно всякий, кто хоть раз в жизни написал хоть одну фразу. Слова, английские слова, полны отголосков, воспоминаний, ассоциаций, что вполне естественно. Сколько веков они уже гуляют по свету, сколько веков они провели на устах у людей, в домах людей, на улицах, в полях. И в этом чуть ли не главная трудность, когда сегодня заносишь эти слова на бумагу: они настолько нагружены смыслами и воспоминаниями, что успели пережениться, образовав знаменитые супружеские пары. Например, великолепное слово «празелень» – кто сможет употребить его, не вспомнив сразу о «тьмочисленных морях»[12]? Разумеется, в старые времена, пока английский язык был нов, писатели могли придумывать новые слова и употреблять их. Нынче придумывать новые слова – дело нехитрое: они сами срываются с языка, стоит нам увидеть что-нибудь новое или испытать какое-нибудь новое чувство, но употреблять их мы не в силах, потому что язык состарился. Новехонькое, неношеное слово не влезает в старый язык, а объясняется это абсолютно очевидным, но загадочным фактом: любое слово – составная часть других слов, а не отдельная, обособленная единица. Строго говоря, пока слово не станет частью фразы, оно вообще не слово. Слова принадлежат друг другу, хотя, разумеется, только великие писатели знают, что «празелень» и «тьмочисленные моря» – слова-суженые. Мешать новые слова со старыми – необратимо подрывать здоровье фразы. Чтобы правильно употреблять новые слова, пришлось бы придумать новый язык; когда-нибудь мы наверняка к этому придем, но в настоящий момент у нас другая задача. Наша задача – посмотреть, что мы можем сделать средствами английского языка в его нынешнем состоянии. Как нам сочетать старые слова на новый лад, чтобы они продолжали жить, творили прекрасное, говорили правду? Вот в чем вопрос.

А человек, который сумеет ответить на этот вопрос, достоин всех корон и панегириков, которыми в силах одарить его мир. Задумайтесь: если бы писательскому мастерству можно было бы научить, если бы писательскому мастерству можно было выучиться, что бы это значило? В таком случае каждая книга, каждая газета говорила бы правду, творила бы прекрасное. Но, видимо, есть какая-то помеха, какая-то загвоздка, препятствующая учить словам. Ведь в эту самую минуту не меньше ста профессоров просвещают своих слушателей, читая лекции о литературе прошлого, не меньше тысячи критиков пишут рецензии на литературу настоящего, а сотни сотен юношей и девушек сдают на отлично экзамены по английской литературе, и всё же… стали ли мы лучше писать и лучше читать, чем четыреста лет назад, когда мы были непросвещенными, нераскритикованными, неучеными? Годится ли наша георгианская литература в подметки елизаветинской? А если нет, кого нам в этом винить? Не наших профессоров, не наших рецензентов, не наших писателей, а слова. Виноваты слова. Это же самые необузданные, самые вольные, самые безответственные, совершенно необучаемые создания. Разумеется, ты можешь переловить их, рассортировать, расставить в словарях по алфавиту. Но слова живут не в словарях, а в умах. Хотите доказательств – задумайтесь: как часто в минуты переживаний, когда слова нужны позарез, мы вообще не находим слов. Но вот же словарь; к нашим услугам примерно полмиллиона слов, и все расставлены по алфавиту. Но можем ли мы их употреблять? Нет, ведь слова живут не в словарях, а в умах. Снова заглянем в словарь. Несомненно, в нем содержатся пьесы еще великолепнее «Антония и Клеопатры», стихотворения еще красивее «Оды соловью», романы, рядом с которыми «Гордость и предубеждение» или «Дэвид Копперфильд» покажутся корявым бумагомаранием дилетантов. Вопрос лишь в том, как найти правильные слова и расставить в правильном порядке. Но нам это не под силу, потому что слова живут не в словарях, а в умах. А как они живут в умах? Как придется и с большими чудачествами, во многом совсем как люди: странствуют там и сям, влюбляются и сочетаются браком. Правда, они гораздо меньше, чем мы, скованы церемониалом и условностями. Царственные слова сходятся с простонародными. Английские слова по велению сердца женятся на французских, немецких, индийских, негритянских. Собственно, чем меньше мы расспрашиваем о прошлом родной английской речи, нашей дражайшей матушки, тем лучше для репутации этой дамы. Ходила-гуляла девица-краса, эх, всласть погуляла девица.

Так что вводить для этих неисправимых бродяг законы – хуже чем бессмысленно. Обойдемся двумя-тремя пустячными правилами грамматики и орфографии – других ограничений мы на них наложить не сможем. Всё, что мы можем сказать о словах, пока рассматриваем их, свесившись с обрыва, заглядывая в их обиталище – глубокую, сумрачную, освещаемую лишь нечаянными озарениями пещеру ума… Всё, что мы можем сказать о словах: им, вероятно, нравится, когда люди, прежде чем употреблять слова, глубоко задумываются – но только не о словах, а о чем-то еще – и глубоко переживают – но только не по поводу слов. Слова крайне ранимы и чуть что теряются. Слова не любят пересудов об их чистоте или нечистоте. Если вы учредите «Общество чистоты английского языка», они, разобидевшись, учредят общество нечистоты английского языка; вот почему в современной речи так часто прорывается неестественная грубость – это протест против пуритан. Также слова весьма демократичны; они полагают, что ни одно слово не хуже прочих; неученые слова ничем не хуже ученых слов, некультурные – культурных, в их обществе нет ни сословий, ни титулов. А еще они не любят, когда какое-нибудь слово подцепляют кончиком пера и, поднося к глазам, изучают в отрыве от других. Слова держатся кучно – фразами, абзацами, иногда периодами на несколько страниц. Им претит приносить пользу; им претит погоня за наживой; им претят публичные лекции о них самих. Короче, им претят любые попытки навесить им ярлыки, приписать каждому слову какой-то единственный смысл или однозначную позицию – ведь по самой своей природе слова ветрены и изменчивы.

Возможно, самая поразительная их странность – потребность меняться. Дело в том, что правда, которую они пытаются уловить, многогранна, и, чтобы отразить ее, слова тоже становятся многогранными, поворачиваясь к свету так и сяк. Вот почему для разных людей они значат разное, вот почему одному поколению они непонятны, а следующему поколению – ясны, как дважды два. И именно эта замысловатость – залог их живучести. Пожалуй, это отчасти объясняет, почему среди нас, среди тех, кто работает сегодня, нет ни одного великого поэта, прозаика или критика, – вся беда в нашем нежелании дать словам свободу. Мы берем булавку и пришпиливаем к груди слова какой-нибудь единственный смысл, полезный смысл, тот смысл, с которым мы не прозеваем нужный поезд, тот смысл, с которым мы не провалим экзамен. Однако если тыкать булавками в слова, они складывают крылья и умирают. И, наконец, необходимо особо подчеркнуть: чтобы слова чувствовали себя непринужденно, им, как и нам с вами, требуется уединение. Конечно, им нравится, когда мы размышляем и переживаем прежде, чем их употреблять; но также им нравится, когда мы берем паузу, впадаем в забытье. Наше забытье – их возможность побыть в уединении; наша темнота – их свет… Мы взяли эту паузу, опустили эту завесу темноты, чтобы соблазнить слова сочетаться одним из тех спешных браков, которые становятся бесподобными образами и творят прекрасное на века. Но нет – сегодня вечером ничего не получится. Маленькие негодники не в духе; сегодня они нелюбезны, непослушны, упорно отмалчиваются. Что это они бурчат? «Время истекло! Молчите!»

Middlebrow

Письмо, написанное, но так и не отправленное в редакцию журнала The New Statesman

Редактору The New Statesman.

Сэр, позвольте мне, пожалуйста, привлечь ваше внимание к тому факту, что в рецензии на одну из моих книг (см. октябрьский номер) ваш рецензент запамятовал одно слово, а именно ни разу не употребил термин «высоколобый» (highbrow). Рецензия, если не считать этого упущения, так меня порадовала, что я, рискуя показаться неподобающе себялюбивой, решилась спросить у вас: может быть, ваш рецензент, человек, очевидно, умный, намеревался оспорить мои права на это звание? Я выбрала слово «права», ибо я определенно могу предъявлять такие права, когда великий критик и одновременно великий прозаик (сочетание завидное и редкостное) непременно называет меня «высоколобой» на страницах одной из величайших газет, если снисходит до внимания к моим опусам; и, более того, никогда не жалеет места на газетной полосе, чтобы известить, известить не только меня, ибо я уже осведомлена, но и всю напряженно ловящую его слова Британскую империю, о том, что я живу в Блумсбери? Может быть, ваш критик просто не знает, где я живу? Или он, при всём своем интеллекте, полагает, что в книжной рецензии излишни упоминания о почтовом адресе автора? Ответ вашего рецензента на эти вопросы был бы воистину ценен для меня, но, как я прекрасно сознаю, никоим образом не может заинтересовать широкого читателя. И всё же, поскольку тут затронуты более глубокие проблемы, поскольку, как мне говорили, по вечерам воздух сотрясается, взбудораженный Битвой Лбов, поскольку в последнее время умнейшие люди нашей эпохи бросились дискутировать – не без запальчивости, подобающей столь благородной цели, – о том, кто такие «высоколобые» и «низколобые» (lowbrow) и кем лучше быть… Итак, не позволите ли вы мне воспользоваться этим удобным случаем, чтобы высказать мою точку зрения и заодно указать на определенные аспекты, которые, как мне представляется, незаслуженно упускаются из виду?

О том, кто такие «высоколобые», двух мнений быть не может. Высоколобые – это мужчины и женщины с чистокровным интеллектом, которые, оседлав свой ум, скачут галопом по бездорожью в погоне за какой-нибудь мыслью. Именно поэтому я всегда горжусь тем, что меня называют «высоколобой». Именно поэтому я стала бы еще высоколобее, будь это в моих силах. Я чту и уважаю высоколобых. Некоторые из моих родственников – высоколобые, и некоторые, но далеко не все, из моих друзей – тоже. Стать высоколобой, полноценной и типичной высоколобой, высоколобой подобно Шекспиру, Диккенсу, Байрону, Шелли, Китсу, Шарлотте Бронте, Скотту, Джейн Остен, Флоберу, Гарди или Генри Джеймсу (я перечислила лишь нескольких, выбранных наугад высоколобых из числа моих коллег по писательскому цеху) – о, это, естественно, не грезилось мне даже в самых отважных мечтах. И, хотя я охотно распростерлась бы в пыли и поцеловала бы отпечатки ног высоколобых, ни один благоразумный человек не станет отрицать, что их страстное увлечение – погоня за мыслями по бездорожью – часто доводит до бед. Еще бы – так недолго и шею сломать. Взять хоть Шелли – до чего он запутал свою жизнь! А Байрон – спал то с одной женщиной, то с другой, а умер в грязи в Миссолонги. Поглядите на Китса: не знал удержу в любви к поэзии и к Фанни Брон, и что же – сгорел, умер от чахотки в двадцать шесть лет. А Шарлотта Бронте! Сведущие люди заверяли меня, что она была наихудшей – за исключением ее сестры Эмили – гувернанткой на Британских островах. А Скотт – прогорел и оставил наследникам, если не считать нескольких блестящих книг, всего один дом – Эбботсфорд – пожалуй, самый уродливый дом во всей империи. Осмелюсь предположить, этих примеров достаточно – и я могу не подкреплять другими доказательствами тезис, что высоколобые по тем или иным причинам абсолютно неспособны успешно управиться с так называемой реальной жизнью. Именно поэтому – и тут я подхожу к аспекту, который, как ни странно, часто игнорируется, – высоколобые столь безоговорочно ценят так называемых низколобых и полностью от них зависят. Естественно, под «низколобыми» я подразумеваю здесь людей с чистокровной жизнестойкостью, которые, оседлав свое тело, несутся по жизни галопом в погоне за хлебом насущным. По этой самой причине я уважаю и почитаю низколобых – как и все высоколобые, с которыми сводила меня судьба. В той мере, в которой я принадлежу к высоколобым (а я прекрасно знаю, что мне до них еще расти и расти), я обожаю низколобых; я их изучаю; в автобусе всегда усаживаюсь рядом с кондуктором и пытаюсь его разговорить – выведать, каково быть кондуктором. В любом обществе я обязательно пытаюсь выведать, каково быть: кондуктором, матерью, у которой десять человек детей и тридцать пять шиллингов дохода в неделю, биржевым брокером, адмиралом, банковским клерком, портнихой, герцогиней, шахтером, поваром, проституткой. Все дела низколобых возбуждают во мне колоссальный интерес и изумление, поскольку в той степени, в какой я принадлежу к высоколобым, сама я ни к какому делу не способна.

Тут мне вспоминается другой аспект, который тоже, как ни странно, проходит незамеченным. Низколобые нуждаются в высоколобых и почитают их не меньше, чем высоколобые нуждаются в низколобых и почитают их. Это тоже не требует особых доказательств. Достаточно пройтись по Стрэнду в сырой зимний вечер и посмотреть на толпы, осаждающие кассы кинотеатров. Низколобые, отработав весь день, выстаивают в очередях под дождем иногда по несколько часов, чтобы, купив дешевый билет и опустившись в кресло в душном зале, взглянуть со стороны на свою собственную жизнь. Понимаете ли, низколобые заняты по горло своим замечательным увлекательным делом – несутся вскачь от старта до финиша жизни в погоне за хлебом насущным, так что у них нет возможности взглянуть на эту скачку со стороны. Но для них нет ничего интереснее. Для них нет ничего важнее. Для них это одна из первейших жизненных потребностей – как-нибудь устроить, чтобы им показали, как выглядит жизнь. И, разумеется, показать им это не может никто, кроме высоколобых. Поскольку одни лишь высоколобые ничего не делают, одни лишь высоколобые имеют возможность увидеть, как делается всё на свете. Вот так-то – и я уверена, что всё так и есть; но, однако же, нас уверяют – в ночи об этом гудит ветер, при свете дня об этом тараторит пресса, исключительно об этом кричат ослики на сельских лужайках, исключительно об этом лают дворняжки на городских улицах: «Высоколобые ненавидят низколобых! Низколобые ненавидят высоколобых!», хотя высоколобым нужны низколобые, а низколобым – высоколобые, хотя те и другие не могут прожить врозь, ибо дополняют друг дружку! Откуда только взялось это измышление? Кто пустил этот клеветнический слух?

Ответ на этот вопрос тоже не вызывает сомнений. Тут постарались «среднелобые» (middlebrow). Должна признаться: на среднелобых я редко смотрю с прочной симпатией. Они – посредники, назойливые господа и дамы, которые бегают по всем домам со своими сплетнями и, в отличие от остальных людей, сеют раздоры. Повторяю, таковы среднелобые. Но кто такие «среднелобые»? – спросите вы. Честно говоря, на этот вопрос не существует простого ответа. Они – ни то ни се. Они не высоколобые, ибо у тех лбы высокие, и не низколобые, ибо у тех лбы низкие. Их лбы какой-то средней – ни то ни се – высоты. Живут они не в Блумсбери – не на возвышенности, но и не в Челси – не в низине. И поскольку, по идее, должны же они где-то жить, я предположу, что живут они где-то посередке – допустим, в Южном Кенсингтоне. Среднелобые – мужчины или женщины со средним умом-полукровкой, которые едут иноходью или шагом то по одну, то по другую сторону забора и гонятся не за чем-то одним – не только за искусством, не только за жизнью, а сразу за искусством и жизнью, к которым неотделимо – и довольно неприглядно – примешаны деньги, слава, власть или престиж. Среднелобый одинаково рьяно подлизывается к обоим слоям. Идет к низколобым и говорит им: я не совсем таков, как вы, но я вам почти друг. В следующую же минуту он звонит высоколобым по телефону и столь же ласково спрашивает, нельзя ли забежать к ним на чашечку чаю. Видите ли, некоторые высоколобые – а я лично знаю высоколобых герцогинь, как и домработниц, – признавались мне в тех энергичных выражениях, которые столь часто объединяют аристократию и трудящиеся классы, что предпочли бы вместе сидеть в угольном погребе, чем угощать среднелобых чаем в гостиной. Меня саму просили – позвольте мне, ради краткости, придать сходство с вымыслом этой сцене, вымышленной лишь отчасти? – меня саму звали прийти и повидать среднелобых – какая у них странная страсть к тому, чтобы их «видали»! Итак, около одиннадцати утра мне звонят и приглашают на чай. Я подхожу к шифоньеру и погружаюсь в тягостные размышления: как правильно одеться? Мы, высоколобые, можем одеваться элегантно или убого, но никогда – так, как положено: в нашем гардеробе просто отсутствуют подходящие для этого вещи. Я перехожу к следующему вопросу: о чем положено говорить? Каким ножом положено пользоваться за столом? Какую книгу положено хвалить? Мой ум бессилен перед этими загадками. Мы, высоколобые, читаем то, что нам нравится, занимаемся тем, что нам нравится, хвалим то, что нам нравится. Мы также знаем, что нам не нравится, – например, тоненькие ломтики хлеба с маслом, подаваемые к чаю. Я всегда полагала, что одна из самых непреодолимых жизненных проблем – тонкие бутерброды с маслом, когда ты в гостях и на руках у тебя, соответственно, белые лайковые перчатки[13]. Не нравятся мне и издания классиков в кожаных переплетах, стоящие в шкафах со стеклянными дверцами. У меня также не вызывают доверия те, кто говорит «Билл», подразумевая как Шекспира, так и Вордсворта, – эта привычка еще и чревата недоразумениями. Если вернуться к одежде, то мне нравится, когда люди одеты либо очень хорошо, либо ужас как плохо; мне не нравится, когда люди одеты «как положено». Затем встает вопрос игр. Сама я ни во что не играю: я же высоколобая. Зато обожаю наблюдать за людьми, которые увлекаются играми. Однако среднелобые бьют по мячу вяло, на крикетном поле машут битами неуклюже и вечно мажут мимо калитки. А когда бедняга Среднелоб садится на коня и его скакун переходит на легкий галоп, для меня нет печальнее зрелища на всей Роттен-роу[14]. Вернусь к истории, которую я хотела рассказать, и подведу итоги: чаепитие прошло не совсем удачно, но и не закончилось полным провалом; ибо Среднелоб – а он писатель – проводил меня до прихожей, жизнерадостно хлопнул по спине и сказал: «Я вам пришлю свою книгу!» (Или он сказал: «Свою вещицу»?) И вот, как и следовало ожидать, я получаю книгу. Правда, название у нее весьма символичное – «Не влезай» (ассоциируется с препаратом для собак, который применяется в определенный сезон, чтобы отвлечь самца от самки). Раскрываю книгу – прочту страницу, перелистну сразу несколько, прочту еще кусочек (во время завтрака в постели, такая у меня привычка). Написано не хорошо, но и не дурно. Не целомудренно, но и не фривольно – короче говоря, ни то ни се. Что ж, если и есть на свете книги, к которым я не питаю прочной симпатии, то это книги из разряда «ни то ни се». Итак, несмотря на свою утреннюю подагру, – что ж, если два или три столетия твои предки напивались в стельку и по вечерам еле доползали до спальни, ты заслужила легкую форму этой хвори, – я встаю. Одеваюсь. Бреду на подгибающихся ногах к окну. Беру распухшей правой рукой эту книгу и, как следует прицелившись, швыряю за изгородь, на поле. Голодные овцы – не забыла ли я упомянуть, что эта часть истории происходит в деревне? – голодные овцы задирают головы, но не насыщаются.

Однако, чтобы расстаться с художественной прозой и ее склонностью соскальзывать в поэзию, я лучше перескажу здесь, самыми простыми словами, абсолютно прозаичную беседу. Когда мы пьем чай с маффинами и медом, я часто спрашиваю своих низколобых друзей: почему, хотя мы, высоколобые, никогда не покупаем книг среднелобых, не ходим на лекции среднелобых и не читаем (если только не за особую плату) рецензий среднелобых, почему же низколобые, напротив, столь серьезно относятся к плодам трудов среднелобых? Отчего, спрашиваю я (конечно, не в радиоэфире), вы столь чертовски скромны? Или причина другая – может быть, вы думаете, что ваша жизнь, если описать ее правдиво, никогда не покажется светлой, а будет выглядеть лишь убого и отвратительно? Может, потому-то вы предпочитаете взгляд среднелобых на то, что они нахально именуют «человечеством, каково оно на самом деле»? Сооружение из благодушия и сантиментов, склеенное липким, склизким холодцом из телячьих ножек? Правда – если только вы в нее поверите – во много раз красивее любой лжи. И еще, – продолжаю я, – как только вы позволяете среднелобым учить вас писать? Вы же пишете прекрасно, когда пишете от сердца, я дала бы обе руки на отсечение, чтобы писать так, как вы, – а потому никогда даже не пробую, а вместо этого силюсь, как подобает нам, высоколобым, совершенствоваться в писательском мастерстве. И вот еще что, – не унимаюсь я, потрясая маффином, насаженным на чайную ложку, – как вообще смеют среднелобые учить вас правильно читать – например, читать Шекспира? Просто читайте его, и всё. Кембриджское издание – хорошее и дешевое. Если «Гамлет» покажется вам сложным, пригласите его на чай. Он высоколобый. Позовите Офелию встретиться с ним. Она низколобая. Побеседуйте с ними так, как вы беседуете со мной, и вы узнаете о Шекспире больше, чем смогут вам поведать все среднелобые на свете, – кстати, судя по некоторым фразам, я крайне сомневаюсь, что Шекспир или Поуп питали симпатию к среднелобым.

На всё это низколобые отвечают (но я не в силах воспроизвести их манеру речи), что они считают себя людьми простыми, необразованными. Среднелобые по доброте своей пытаются нести им культуру. И, в конечном итоге, – добавляют низколобые, – среднелобым, как и всем прочим, надо чем-то зарабатывать. Лекции и книги о Шекспире – верный заработок. В наше время всем приходится чем-то зарабатывать себе на жизнь, напоминают мне мои друзья, низколобые. Я с ними вполне согласна. Даже те из нас, чьи тетушки сломали шею, упав с лошади в Индии, и оставили четыреста пятьдесят фунтов годовой ренты (нынче, из-за войны и прочих роскошеств, усохшей до двух сотен с небольшим), даже мы должны как-то зарабатывать. И мы зарабатываем тем, что пишем обо всех, кто кажется нам занятным, – а о Шекспире уже предостаточно написано – на Шекспире мало что заработаешь. Мы, высоколобые, – соглашаюсь я, – должны зарабатывать себе на жизнь; но стоит нам заработать достаточно, чтобы можно было прожить, мы начинаем жить. У среднелобых всё иначе: заработав достаточно, чтобы прожить, они продолжают зарабатывать: теперь им нужно подзаработать и купить… что там вечно покупают среднелобые? Мебель в стиле королевы Анны (поддельную, но всё равно дорогостоящую); первые издания покойных писателей – непременно худших; картины или репродукции картин покойных художников; дома в так называемом георгианском стиле… Но ничего нового они никогда не покупают: ни картин ныне живущих художников, ни стульев ныне живущих краснодеревщиков, ни книг ныне живущих писателей, – ибо невозможно покупать живое искусство, не имея живого вкуса. И поскольку живое искусство и живой вкус – это, как скажут среднелобые, штучки в духе «высоколобых» и «Блумсбери», то несчастный Среднелоб тратит бешеные деньги на подложный антиквариат и вынужден год от года корпеть за письменным столом, пока мы, высоколобые, звоним друг другу и отправляемся на денек за город. Этим-то, конечно, наиболее ужасна жизнь в своем кружке – человеку становится приятно проводить время со своими друзьями.

Четко ли я изложила свою мысль, сэр, что, на мой взгляд, истинный конфликт – не между высоколобыми и среднелобыми? Что в действительности одна из конфликтующих сторон – кровное братство высоколобых и низколобых, а ее противник – бескровные вредоносные паразиты, занимающие промежуточное положение? Если бы «Би-би-си» не была такой «Ни-то ни-си», она бы воспользовалась своей властью над эфиром не для того, чтобы ссорить братьев, но чтобы призвать: воистину, высоколобые и низколобые должны сообща уничтожить паразитов, которые стали грозой всего мыслящего и живого. Не исключено, что, говоря языком ваших рекламных колонок, «необычайно восприимчивые» дамы-писательницы переоценивают липкость и серость этой грибковой болезни. Я могу сказать лишь одно: когда я забредаю в поток, который люди называют странным словом «сознание», и подбираю клочья шерсти вышеупомянутых овец, и брожу по своему саду в пригороде, мне повсюду мерещатся среднелобые. «Что такое? – вскрикиваю я. – Среднелобые на капустных листьях? Среднелобые заражают бедных дряхлых овечек? А как там луна?» Я поднимаю глаза и – смотрите, смотрите! – вижу лунное затмение. «Опять козни среднелобых! – восклицаю я. – Среднелобы застят, притупляют, пачкают и огрубляют даже серебряную кромку серпа самих Небес». (Я «впадаю в почти поэтическое настроение», см. вышеупомянутые рекламные объявления.) А затем мои мысли – как уверяет Фрейд, за мыслями такое водится, – устремляются (Среднелоб приосанивается и жеманной улыбкой выражает свое уважение к Цензору) к половому вопросу, и я спрашиваю у чаек, стонущих на пустынных песчаных берегах, и у подвыпивших батраков, возвращающихся домой к женам, что станется с нами – и с мужчинами, и с женщинами, если Среднелоб добьется своего и не будет никаких полов, кроме среднего, – ни мужей, ни жен? Следующую реплику я, со всем смирением, адресую премьер-министру. «Какая судьба, сэр, – настойчиво спрашиваю я, – постигнет Британскую империю и наши доминионы на морях и океанах, если Среднелобы возьмут верх? Не могли бы вы, сэр, зачитать по радио заявление официального характера?»

Таковы мысли, таковы фантазии, посещающие «культурных болезненных дам с личным капиталом» (см. рекл. объяв.), когда они прогуливаются по своим садам в пригородах и созерцают капустные грядки, а также виллы из красного кирпича, выстроенные среднелобыми, чтобы другие среднелобые могли полюбоваться видами. Таковы мысли «одновременно веселой, трагической и глубоко женственной» (см. рекл. объяв.) дамы, пока еще не «вынужденной бежать из Блумсбери» (снова рекл. объяв.) – из местности, где низколобые и высоколобые счастливо живут вместе на равных правах, а жрецы и жрицы там не проживают, да и эпитет «жреческий», честно говоря, звучит нечасто и без особого пиетета. Таковы мысли дамы, которая останется в Блумсбери до тех пор, пока герцог Бедфордский[15], резонно испугавшись за респектабельность своих площадей, не поднимет арендную плату до таких высот, что в Блумсбери станет безопасно жить среднелобым. Тогда наша дама сменит место жительства.

Позвольте мне закончить письмо тем, с чего я начала, – поблагодарить вашего рецензента за его чрезвычайно любезную и интересную рецензию, но, если позволите, сказать ему: хотя он по причинам, лучше всего известным ему самому, не стал называть меня высоколобой, на свете нет ни одного звания, которое я предпочла бы этому. Я приложу все силы, чтобы его заслужить. При желании ваши рецензенты могут добавлять к этому званию Bloomsbury, W. C. 1 – таков мой доподлинный почтовый адрес. Мой телефонный номер есть в телефонной книге. Но если ваш рецензент, или любой другой рецензент, посмеет намекнуть, будто я живу в Южном Кенсингтоне, я подам на него в суд за клевету. Если любой человек – будь то мужчина или женщина – и вообще любое живое существо – собака, кот или полураздавленный червяк – посмеет назвать меня «среднелобой», я возьму свою перьевую ручку и заколю его насмерть.

Ваша и т. п.

Зачем?

Перевод с английского Светланы Силаковой

Должна признаться: когда вышел первый номер «Лисистраты»[16], я испытала глубокое разочарование. Очень уж хорошо он был издан, на очень хорошей бумаге. Поглядеть – солидный, преуспевающий журнал. Я листала его с чувством, что на Сомервилль, верно, свалилось богатство, и едва не отклонила просьбу редактора о статье, но тут, с величайшим облегчением, прочла, что одна из авторов плохо одета, а из слов другой заключила, что женские колледжи пока недостаточно влиятельны и престижны. Это приободрило мое сердце, и толпа вопросов, давно требовавших их задать, попросилась на уста, восклицая: «Это наш шанс»!

Должна пояснить: мне, как и очень многим сегодня, не дают покоя вопросы. Даже по улице пройти не могу без того, чтобы замешкаться – пусть даже на середине мостовой – и вопросить: «Зачем?» Церкви, пабы, парламенты, магазины, громкоговорители, автомобили, гул самолета в облаках, мужчины и женщины – всё и вся вдохновляют на вопросы. Но что проку задавать вопросы себе? Вопрошать следует открыто и прилюдно. Однако главная помеха для открытого и прилюдного вопрошания – конечно же, богатство. Маленький скрюченный знак на конце вопросов – для богачей почему-то как нож острый; власть и богатство обрушивают на него всю свою мощь. Так что вопросы – эти деликатные, спонтанные и часто глупые вопросы – научились осмотрительно выбирать места. В атмосфере власти и преуспеяния, в каменных стенах, источенных столетиями, вопросы хиреют. На пороге редакций крупных газет вопросы мрут дюжинами. Оттуда они стараются ускользнуть в кварталы, не столь обласканные судьбой, не столь зажиточные, в кварталы, где люди бедны и, следовательно, ничего не могут дать, где люди бессильны и, следовательно, им нечего терять. И вот теперь вопросы, не дающие мне покоя, решили – к добру или к худу, – что их можно задать в «Лисистрате». Они сказали: «Мы не рассчитываем, что вы зададите нас „в…“ (и перечислили ряд наших самых авторитетных газет и еженедельников) „или в…“ (и перечислили ряд наших самых почтенных институций)». «Но слава небесам! – вскричали они. – Ведь женские колледжи бедны и молоды, правда? Они же находчивы и отважны, правда? Они берутся создать новую?..»

«Редактор запрещает феминизм», – сурово вмешалась я.

«Что такое феминизм?» – загомонили они единодушно, и, поскольку я замедлила с ответом, ко мне устремился новый вопрос: «Не кажется ли вам, что давно пора создать новую?..»

Но я оборвала их речи напоминанием, что в их распоряжении всего две тысячи слов. Они отошли в сторонку, посовещались между собой и, наконец, выдвинули требование: я должна поставить один-два вопроса из числа самых простых, самых безобидных, самых очевидных. Например, вопрос, непременно всплывающий в начале семестра, когда просветительские общества рассылают приглашения и университеты открывают свои двери: «Зачем читать лекции? Зачем слушать лекции?»

Чтобы поставить перед вами этот вопрос беспристрастно, опишу – ибо моя память сохранила картину во всех красках – один из редких, но (как выразилась бы королева Виктория) «достойных непреходящего сожаления» случаев, когда из уважения к друзьям или в судорожных потугах собрать информацию, допустим, о Французской революции находишь необходимым посетить лекцию. Для начала отмечу, что комната была обставлена как-то гибридно – не для приема гостей и уж тем более не для приема пищи. На стене, возможно, висела карта; определенно имелись стол на возвышении и несколько рядов довольно низких, довольно жестких, отрицающих комфорт маленьких стульев. На стульях размещались вразброс, словно чураясь друг друга, особы обоих полов; некоторые вооружились блокнотами и постукивали авторучками, другие же не вооружились ничем и созерцали потолок с безучастностью и безмятежностью лягушек-голиафов. Большие часы выставляли на обозрение свою хмурую физиономию, а в назначенное время вбежал издерганный мужчина, с чьего лица нервозность или тщеславие, либо тягостность и неосуществимость его задачи стерли все обыкновенные человеческие черты. Все ненадолго встрепенулись. Он написал книгу; так или иначе, на людей, написавших хоть одну книгу, интересно поглядеть минутку. Все взоры обратились к нему. Лыс, а не волосат; у него есть рот и подбородок; словом, человек как человек, хоть и написал книгу. Он откашлялся, и лекция началась. Вообще-то человеческий голос – инструмент с богатыми возможностями; он может завораживать и может успокаивать; может гневаться и может отчаиваться; но голос, читающий лекцию, почти всегда нагоняет скуку. Говорил он вполне разумно; в лекции чувствовались эрудиция, аргументированность, рассудительность; но, пока голос звучал, внимание рассеивалось. Часы как-то нехорошо побледнели, их стрелки тоже наверняка сковал какой-то недуг. Подагра? Водянка? Стрелки еле-еле шевелятся. Так ползет через силу трехлапая муха, пережившая зиму. Сколько в среднем мух переживает английскую зиму и какие мысли возникли бы у подобного насекомого, если бы, очнувшись, оно было бы вынуждено слушать лекцию о Французской революции? Этот приступ любознательности оказался роковым. Нить рассуждений утеряна, целый абзац пропущен. Просить лектора повторить было бы бессмысленно; он продолжал c муравьиным упорством продираться сквозь материал. Здесь углублялись в первопричины Французской революции… а также в мысли мухи. Тут начался один из тех равнинных отрезков лекции, когда мельчайшие подробности того, что поджидает вас впереди, видны за две-три мили. Мы умоляли его перескочить к следующей части. Тщетно. Он не перескакивал. Прозвучала шутка. Затем голос зазвучал вновь; затем стало ясно, что окна давно следовало бы помыть; затем одна женщина чихнула; затем голос зачастил; затем была заключительная часть, а затем – слава небесам! – лекция закончилась.

Зачем, если в жизни ограниченное количество часов, терять час на прослушивание лекции? Почему бы – ведь типографские станки изобретены несколько сот лет назад – докладчику не напечатать лекцию вместо того, чтобы читать ее самолично? Тогда, зимой у камина, летом под яблоней, ее могли бы прочесть, обдумать, обсудить; призадуматься над сложными мыслями, поспорить об аргументах. Ее можно было бы насытить и загустить. Можно было бы обойтись без воды и повторов – всего того, чем приходится разбавлять и оживлять лекции в попытке удержать внимание разношерстной аудитории, которая так и норовит призадуматься о носах и подбородках, чихании женщин и долголетии мух.

Может статься, сказала я этим вопросам, есть некий, непостижимый для профанов резон делать лекции непременной частью университетского образования. Но почему бы – выскочил вперед другой вопрос – почему бы, хотя лекции необходимы как форма обучения, не отказаться от них как от формы досуга? Едва в парках заалеют крокусы или клены из всех университетов Англии, Шотландии и Ирландии непременно, одновременно разлетаются письма отчаявшихся секретарей: мольбы к Иксу, Игреку и Зету приехать и выступить на темы искусства, или литературы, или политики, или нравственности… Но зачем?

В старые времена, когда газеты были редкостью, когда викарий ненадолго, обещая быть аккуратным, брал их почитать в господской усадьбе, – тогда столь трудоемкие методы оттачивания умов и сеяния идей были, бесспорно, совершенно необходимы. Но теперь, когда каждый день недели заваливает наши столы статьями и брошюрами, где выражены все оттенки позиций, причем куда лаконичнее, чем в устном изложении, зачем держаться за отживший обычай, не только выливающийся в напрасную трату времени и душевных сил, но и потакающий самым низменным людским страстям: тщеславию, позерству, самоуверенности и жажде обращать других в свою веру? Зачем поощрять представителей старшего поколения становиться педантами и пророками, если все они – самые обыкновенные мужчины и женщины? Зачем заставлять их стоять перед нами по сорок минут на возвышении, пока мы размышляем о цвете их волос и долголетии мух? Почему бы не разрешить им говорить с нами и слушать нас непринужденно, по доброй воле, разместившись так, чтобы никто ни над кем не возвышался? Почему бы не создать новую форму общества, основанную на бедности и равенстве? Почему бы не собрать вместе людей всех возрастов и обоих полов, людей всех градаций известности и безвестности: пусть поговорят без возвышений и докладов, без необходимости в дорогих нарядах и дорогостоящем угощении? Разве такое просветительское общество даже как форма обучения не окажется ценнее всех лекций об искусстве и литературе, прочитанных с начала времен? Почему бы не упразднить педантов и пророков? Почему бы не изобрести межчеловеческие связи? Почему бы не попробовать?

И тут, страшно устав от слов «зачем» и «почему», я собралась было побаловать себя парой-тройкой широких замечаний об обществе: мол, каким оно было, каким стало, а каким могло бы стать, – замечаний с прибавлением двух-трех исторически-аллегорических картин (миссис Трейл принимает доктора Джонсона, леди Холланд занимает лорда Маколея), но в толпе вопросов поднялся такой ропот, что я перестала слышать даже собственные мысли. Причина ропота скоро выяснилась. Я неосторожно, глупо обронила слово «литература». А слово «литература», как ни одно другое, будоражит вопросы и доводит их до белого каления. Вот они и раскричались, распоясались, стали сыпать вопросами о поэзии, прозе и критике, и каждый вопрос требовал, чтобы его услышали, и каждый был уверен, что только он заслуживает ответа. Наконец, когда они не оставили ни клочка от всех моих исторически-аллегорических картин с леди Холланд и доктором Джонсоном, один вопрос добился, чтобы его задали, уверяя: каким бы глупым и неосторожным он ни был, остальные еще хуже. Вот вам этот вопрос: зачем изучать английскую литературу в университетах, когда ее можно самостоятельно вычитать из книг? Но я сказала, что глупо задавать вопрос, на который уже имеется ответ: по-моему, английскую литературу уже преподают в университетах. Вдобавок, если мы затеем спор об этом, понадобится не меньше двадцати томов, а у нас осталось каких-то семьсот слов. И всё же, уступив его настырности, я сказала, что задам этот вопрос: вынесу его на обсуждение, как умею, умолчав о своем личном мнении, – просто записав по памяти нижеследующий фрагмент разговора.

На днях я навестила одну свою подругу; она зарабатывает на жизнь рецензированием рукописей в издательстве. Когда я вошла, мне показалось, что в комнате полумрак. Но окно стояло нараспашку, день был погожий, весенний, а, значит, полумрак был, верно, душевного свойства, испугалась я. Первые слова подруги подтвердили мои опасения.

«Ох, бедный мальчик!» – воскликнула она, жестом отчаяния швырнув на пол рукопись, которую только что читала. С кем-то из родственников несчастный случай? – спросила я. Где он разбился – на шоссе? В походе в горы?

«Если только ты назовешь несчастным случаем триста страниц о развитии елизаветинского сонета», – сказала она.

«Всего лишь?» – переспросила я с облегчением.

«Всего лишь? – огрызнулась она. – Разве этого мало?» И, меряя шагами комнату, вскричала: «Когда-то он был умненьким мальчиком, когда-то с ним было о чем поговорить, когда-то он любил английскую литературу! Но теперь…» Она воздела руки, словно не находя слов… Впрочем, что-что, а слова у нее нашлись. Причитания и поношения хлынули таким потоком (впрочем, я ее мысленно оправдала, вспомнив, что живется ей тяжело – каждый день приходится читать рукописи), что я не поспевала за ходом мысли. Удалось лишь уловить, что все эти лекции по английской литературе – «Если уж вы хотите научить их читать по-английски, – процедила она, – научите их читать по-древнегречески», все эти экзамены по английской литературе, влекущие за собой сочинение всех этих трудов об английской литературе, в конце концов сживут английскую литературу со свету и уложат в гроб. «А могильной плитой, – продолжала она, – станет том в кожаном переплете…», но тут я прервала ее и велела не болтать вздор. «Тогда скажи мне, – сказала она, стоя надо мной, стиснув кулаки, – начинают ли они после этого лучше писать? Стала ли поэзия лучше, стала ли проза лучше, стала ли критика лучше после того, как их научили правильно читать английскую литературу?» И вместо ответа на свой вопрос зачитала абзац из брошенной на пол рукописи. «И все они на одно лицо, на одну колодку!» – простонала она, устало возвращая рукопись на положенное место – на полку вместе с остальными.

«Но подумай: они, верно, столько всего знают», – попыталась я возразить.

«Знают? – повторила она, как эхо. – Знают? Что ты хочешь сказать этим „знают“?» Вопрос не из тех, на которые легко ответить экспромтом, и я, чтобы увильнуть, заметила: «Ну-у, в любом случае они смогут заработать на хлеб и учить других». При этих словах она вышла из себя и, схватив злополучный труд об елизаветинском сонете, запулила в дальний угол. Всё остальное время, пока я не откланялась, мы подбирали с пола осколки чайника, унаследованного моей подругой от бабушки.

Собственно, теперь еще дюжина вопросов требует задать их: вопросов о церквях, парламентах, пабах, магазинах, громкоговорителях, мужчинах и женщинах; но, по милосердию судьбы, время истекло; воцаряется безмолвие.

Профессии для женщин

Доклад, прочитанный в Лиге женской службы[17]

Пригласив меня сюда, секретарь вашего Общества[18] сообщила, что оно заботится о трудоустройстве женщин, и порекомендовала рассказать вам, с чем я столкнулась в профессиональной деятельности. Да, я женщина; да, я трудоустроена; но с чем я столкнулась в профессиональной деятельности? Трудно сказать. Моя профессия – литература, а в ней женщины реже, чем в любой другой профессии, кроме театральной, сталкиваются с чем-то… я хочу сказать, с чем-либо, с чем сталкиваются только женщины. Дорога давно проторена: Фанни Бёрни, Афра Бен, Гарриет Мартино, Джейн Остин, Джордж Элиот – много знаменитых женщин и еще больше безвестных и забытых – прошли по ней до меня, сровняв ухабы, указав мне путь. Итак, когда я начала писать, осязаемых препятствий было очень мало. Писательство слыло добропорядочным и безобидным родом занятий. Скрип пера по бумаге не нарушал лад в семье. И ничуть не обременял семейный бюджет. Пачки бумаги за десять шиллингов шесть пенсов вам хватит, чтобы написать все пьесы Шекспира, если придет такая фантазия. Рояли и натурщики, Париж, Берлин и Вена, хореографы и хористки – всё это писателям без надобности. Конечно же, именно дешевизной бумаги объясняется, почему в литературе женщины достигли успеха раньше, чем в других профессиях.

Но если говорить о моей истории, она проста. Вам достаточно вообразить девушку[19] в ее спальне[20], с пером в руке. Ей требовалось всего лишь водить пером слева направо, с десяти утра до часа дня. А потом она догадалась проделать то, что несложно и не слишком затратно, – вложить несколько листков в конверт, наклеить в углу однопенсовую почтовую марку и опустить конверт в красный ящик на перекрестке. Так я стала журналисткой; и первого числа следующего месяца – поистину великий для меня день – мои усилия вознаградило письмо редактора с приложением чека на один фунт десять шиллингов шесть пенсов. Но чтобы вам стало ясно, как мало я заслуживаю звания женщины, работающей по профессии, как мало я ведаю об этой тяжкой доле, должна признаться: вместо того, чтобы истратить эту сумму на хлеб и масло, квартплату, туфли и чулки или на погашение долга в мясной лавке, я пошла и купила кота – красавца кота, персидского кота, который очень скоро втянул меня в жесточайшие ссоры с моими соседями.

Что может быть легче, чем писать статьи, а на вырученные деньги покупать персидских котов? Но погодите-ка. Статьи пишут о чем-то. Моя статья, насколько припоминаю, была о романе, написанном одним знаменитым мужчиной. И, работая над рецензией, я обнаружила: если я намерена рецензировать книги, мне придется повоевать с одним фантомом. Фантом был женского пола, и, узнав эту женщину получше, я нарекла ее в честь героини знаменитого стихотворения «Ангел в доме»[21]. Именно она то и дело зависала над моим листом бумаги, когда я садилась писать рецензию. Именно она допекала меня, отнимала у меня время и до того измучила, что в конце концов я ее убила. Возможно, ваше молодое, более счастливое поколение слыхом не слыхивало о ней, – возможно, вам неясно, кого я подразумеваю под Ангелом-В-Доме. Постараюсь описать ее как можно лаконичнее. Она была сама отзывчивость. Она была само очарование. Ее переполняла самоотверженность. Она в совершенстве владела трудным искусством семейной жизни. День ото дня она жертвовала собой. Если на обед была курица, она брала себе куриную ножку; если из окна сквозило, она усаживалась на сквозняке, – словом, по своему складу она никогда не имела собственных мнений и желаний, ей было милее отзывчиво разделять мнения и желания других. Превыше всего – об этом я могла бы и не упоминать – она была чиста. Чистота считалась ее главной красой: ничто не шло ей лучше, чем стыдливый румянец. В те дни – в последние дни королевы Виктории – в каждом доме был свой Ангел. И когда я села работать, то, не написав и нескольких слов, столкнулась с ней. Тень ее крыльев упала на мой листок; в моей комнате зашелестели ее юбки. Она тотчас – едва я взялась за перо, чтобы отрецензировать тот самый роман знаменитого мужчины – шмыгнула мне за плечо и зашептала: «Милочка, вы молоды, вы женщина. Вы пишете о книге, которую написал мужчина. Будьте отзывчивы; будьте нежны; льстите; обманывайте; пускайте в ход все искусства и ухищрения нашего пола. Никогда ни перед кем не подавайте виду, что у вас есть собственное мнение. Превыше всего будьте чисты». И она сделала такое движение, будто хотела сама водить моим пером. Теперь я должна отчитаться об единственном поступке, который отчасти вменяю себе в заслугу, хотя по справедливости это заслуга моих предков, замечательных людей: они оставили мне определенную сумму – скажем, пятьсот фунтов годового дохода – так что я могу прожить, не полагаясь только на свое очарование. Я набросилась на нее, схватила ее за горло. Изо всех сил постаралась ее прикончить. Моим оправданием, предстань я перед судом, была бы необходимость самообороны. Не убей я ее, она убила бы меня. Она вырвала бы сердце у написанных мной слов. Ведь я тотчас, едва взяв в руки перо, обнаружила: невозможно отрецензировать даже роман, если не имеешь собственного мнения, не высказываешь свою правду об людских взаимоотношениях, морали, сексе. Однако Ангел-В-Доме уверяет, что всего этого женщинам не подобает касаться свободно и открыто; женщины должны очаровывать, должны располагать к себе, должны – выразимся без экивоков – говорить неправду, если хотят иметь успех. Итак, едва заметив на своем листке тень ее крыла или отблеск ее нимба, я всякий раз хватала чернильницу и швыряла в нее. Она умирала тяжело. Вымышленность придавала ей много сил. Убить фантом куда сложнее, чем реальное существо. Всякий раз, когда мне уже казалось, что я ее прикончила, она прокрадывалась обратно. Хотя я тешу себя надеждой, что всё-таки в конце концов ее убила, битва была яростной и заняла много времени, которое лучше было бы потратить на изучение грамматики древнегреческого языка или странствия по всему миру в поисках приключений. Но столкновение было самое настоящее; в те времена такие столкновения неизбежно ожидали всех пишущих женщин. Убийство Ангела-В-Доме входило в профессиональные обязанности писательницы.

Но продолжу свою историю. Ангела больше нет; что же осталось? Вы можете сказать, что осталось нечто простое и обыкновенное – молодая женщина с чернильницей у себя в спальне. Иначе говоря, теперь, когда эта молодая женщина избавилась от фальши, ей требовалось просто быть самой собой. Да-да, но что значит «самой собой»? Я имею в виду, что представляет собой женщина? Клянусь, я этого не знаю. И, думаю, вы тоже не знаете. Я не верю, что хоть одна женщина это выяснит, пока не выразит себя во всех искусствах и профессиях, которые под силу людям. Собственно, в том числе поэтому я пришла сюда – из уважения к вам, ведь вы мало-помалу показываете нам своими экспериментами, что представляет собой женщина, мало-помалу, на примере своих неудач и успехов, снабжаете нас этой чрезвычайно важной информацией.

Но вернемся к тому, с чем я столкнулась в профессиональной деятельности. Первой рецензией я заработала один фунт десять шиллингов шесть пенсов; а на вырученные деньги купила персидского кота. А потом во мне взыграли амбиции. Персидский кот – это совсем неплохо, сказала я, но мне недостаточно персидского кота. Я должна иметь автомобиль. И тогда я стала прозаиком: ведь, как ни странно, люди обеспечат тебя автомобилем, если ты расскажешь им какую-нибудь историю. А ведь, что еще более странно, рассказывать истории – первейшее удовольствие на свете. Оно намного приятнее, чем рецензирование знаменитых романов. И всё же, если я должна внять совету вашего секретаря и рассказать, с чем я столкнулась в профессиональной деятельности, нельзя не поведать о престранном случае из моего опыта прозаика. А чтобы понять этот случай, вам вначале придется вообразить душевное состояние прозаика. Надеюсь, я не разглашу никаких профессиональных секретов, если скажу вам, что главное желание прозаика – как можно глубже впасть в бессознательное состояние. Он должен ввести себя в непробудную летаргию. Ему совершенно необходимо, чтобы жизнь текла ровно и размеренно. Пока он пишет, ему угодно день за днем, месяц за месяцем видеть одни и те же лица, читать одни и те же книги, делать одно и то же, чтобы ничто не могло разрушить иллюзию, внутри которой он живет, чтобы ничто не могло стеснить или спугнуть таинственные разнюхивания, прощупывания, рывки, метания и внезапные открытия такого робкого, такого иллюзорного духа – его воображения. По моим подозрениям, это состояние одинаково у мужчин и женщин. Как бы то ни было, попрошу вас вообразить, что я пишу роман в состоянии транса. Попрошу вообразить, как девушка сидит с пером в руке: проходят минуты – сказать по чести, проходят часы – а она ни разу не обмакивает его в чернильницу. Образ, который навевают мне мысли об этой девушке, – это образ рыбака[22], лежащего, погрузившись в грезы, у глубокого озера, с удочкой, закинутой далеко в воду. Девушка отпустила свое воображение бесконтрольно рыскать по всем расщелинам и закоулкам мира, скрытого в пучинах нашего бессознательного бытия. И вот началось то, о чем я хочу рассказать; то, с чем писательницы на своем опыте сталкиваются, полагаю, намного чаще писателей. Леска стремительно разматывалась, удочка вырывалась из рук. Воображение девушки умчалось далеко-далеко. Разыскивало омуты, глубины, сумрачные бездны, где дремлют самые крупные рыбы. А потом – удар! Взрыв. Клочья пены, смятение. Воображение с налета ударилось об что-то твердое. Девушка очнулась от грез. Ее, несомненно, терзало острейшее, мучительное беспокойство. Скажем прямо: секунду назад она подумала о чем-то, о чем-то, связанном с телом, со страстями, – о чем-то, о чем ей, женщине, не подобает говорить. Мужчины, подсказывал ей разум, будут шокированы. Сознание этого – всего, что мужчины наговорят о женщине, которая говорит о своих страстях правдиво – вывело ее из бессознательного состояния, из творческого состояния. Она обнаружила, что больше не может писать. Транс прервался. Ее воображение отказывалось работать. Думаю, писательницы очень часто сталкиваются с подобными вещами – с крайней консервативностью противоположного пола. Ибо, хотя в таких вопросах мужчины благоразумно дают себе широкую свободу, они, по-моему, почти неспособны осознать, что крайне сурово осуждают ту же свободу у женщин, – как осознать, так и удержать в узде свою суровость.

Вот два невыдуманных столкновения из моего личного опыта. Два приключения в профессиональной деятельности. Первую проблему – я говорю об убийстве Ангела-В-Доме – я, по-моему, решила. Ангела больше нет. Но вторую – как мне правдиво рассказать о своем телесном опыте? – я, по-моему, не решила. И сомневаюсь, что это доныне удалось хотя бы одной женщине. На пути женщин всё еще остаются невероятно большие препятствия – но сформулировать, в чем эти препятствия, очень трудно. Поглядеть со стороны – что может быть проще, чем писать книги? Поглядеть со стороны – какие такие препятствия, которых нет у мужчин, есть на пути женщин? Но, полагаю, если взглянуть изнутри, всё предстанет в совсем ином свете: женщине только предстоит взять верх над множеством фантомов, преодолеть множество предрассудков. Собственно, на мой взгляд, еще много воды утечет, прежде чем женщина сможет взяться за работу над книгой, не сталкиваясь с фантомами, которые необходимо уничтожить, или со скалами, о которые ударяешься с налета. А если так обстоит дело в литературе – профессии, где женщины чувствуют себя всего свободнее, каково же им в новых профессиях, в которые вы сейчас приходите впервые?

Все эти вопросы я охотно задала бы вам, будь у меня время. Вообще-то я сосредоточилась на том, с чем сама столкнулась в профессиональной деятельности, только потому, что уверена: вы сталкиваетесь с тем же самым, хоть и в иных формах. Даже когда чисто номинально путь открыт – когда ничто не препятствует женщинам становиться врачами, юристами, госслужащими, на их пути, полагаю, полно фантомов и препятствий. Обсуждать и выявлять эти препятствия я считаю очень ценным и важным: только таким образом нам удастся объединить усилия, найти решение. Но в то же время необходимо обсуждать цели и задачи, ради которых мы ведем борьбу, ради которых мы штурмуем эти грозные препятствия. Эти цели нельзя бездумно принимать как данность: нужно постоянно анализировать их, ставить под сомнение. Позиция в целом, как вижу ее я: вижу здесь, в этом зале, в кругу женщин, которые впервые в истории пришли в множество – даже не могу счесть сколько – разных профессий, – необычайно интересна и важна. Вы отвоевали себе свои комнаты в доме, который до недавних пор был исключительной собственностью мужчин. Вы в силах – правда, ценой тяжелого труда и гигантских усилий – оплачивать аренду этих комнат. Вы зарабатываете пятьсот фунтов в год. Но эта свобода – только начало: комната ваша, но в ней пока голо. Ее необходимо обставить, ее необходимо украсить, ее необходимо с кем-то разделить. Как вы ее обставите, чем вы ее украсите? С кем и на каких условиях вы ее разделите? Вот, по-моему, самые важные и интересные вопросы. У вас впервые в истории есть возможность их задать, у вас впервые в истории есть возможность самим выбрать ответ. Я охотно задержалась бы поговорить об этих вопросах и ответах – но не сегодня. Мое время истекло; я должна умолкнуть.

Блуждая по улицам: лондонское приключение[23]

Простой грифельный карандаш вряд ли может возбуждать страстные чувства в ком бы то ни было. Но есть обстоятельства, когда обладание карандашом кажется верхом желаний, – когда мы твердо решаем кое-что купить, а заодно, под этим предлогом, между ланчем и ужином обойти пешком пол-Лондона. Как охотник охотится, чтобы сохранить поголовье лис, а гольфист играет в гольф, чтобы уберечь от застройки открытое поле, так и мы: когда нас посещает желание побродить по городу, карандаш – вполне достаточный предлог, и, поднявшись, мы говорим: «Я непременно должна купить карандаш» – таким тоном, словно под этим прикрытием безнаказанно можем предаваться величайшему из удовольствий, возможных в городе зимой, – бродить по лондонским улицам.

Самое подходящее время суток – вечер, время года – зима, когда воздух игристо прозрачен, а улицы встречают нас как старого знакомого. Совсем не то что летом, когда в городе нас изводит тоска по тени деревьев, уединению и сладким запахам свежескошенной травы. Вечерний час, вдобавок, вселяет в нас чувство безответственности – подарок темноты и фонарного света. Мы отчасти уже не «мы». Выходя из дома в погожий вечер между четырьмя и шестью часами, мы сбрасываем то «я», по которому нас опознают друзья, и становимся частицей огромной республиканской армии анонимных пешеходов, чье общество столь отрадно после уединения в «своей комнате»[24]. Ибо, сидя у себя в четырех стенах, мы окружены предметами, которые неизбывно отражают всю странность наших личных темпераментов и закрепляют воспоминания о нашей личной биографии. Вот эта, к примеру, миска, стоящая на каминной доске, была куплена одним ветреным днем в Мантуе. Когда мы уже выходили из лавки, зловещая старуха ухватила нас за юбки и прошипела, что не сегодня-завтра по миру пойдет, но, так уж и быть… «Забирайте!» – вскричала она и сунула нам в руки синюю с белым фаянсовую миску таким жестом, словно желала поскорее забыть об этом минутном приступе донкихотства. И мы, чувствуя себя мошенницами, но всё же догадываясь, с каким бесстыдством нас околпачили, вернулись с миской в маленькую гостиницу, где посреди ночи хозяин столь шумно рассорился с женой, что все мы высунулись из окон во внутренний дворик посмотреть, что стряслось, и увидели, как вьются среди колонн кружевные лозы и как белы в небе звезды. И это мгновение отвердело, отчеканенное, как монета, единственное исключение из миллионов мгновений, пролетевших незаметно. А еще там был меланхоличный англичанин: среди кофейных чашек и маленьких кованых столиков он встал и открыл нам тайны своей души – так уж водится у путешественников. Всё это: Италия, ветреное утро, кружево дикого винограда на колоннах, англичанин и тайны его души – витает облачком над фарфоровой миской, стоящей на каминной доске. А вот – наш взгляд опускается долу – коричневое пятно на ковре. Это дело мистера Ллойд Джорджа[25]. «Дьявол, а не человек!» – выпалил мистер Каммингс, когда заваривал чай, и, в сердцах бухнув чайник с кипятком на пол, выжег на ковре кольцо.

Но когда за нами захлопывается дверь, всё это исчезает. Покров, который наши души смастерили, как моллюск мастерит свою раковину, покров-жилище, покров, придающий нам отличительную форму, – этот покров рвется, и от всех его складок и шероховатостей остается лишь сердцевина, устрица восприимчивости, исполинский глаз.

Как прекрасна улица зимой! Обнажена и одновременно сокрыта. Тут смутно различаешь прямые симметричные прямоугольники окон и дверей; а там, под фонарями, – плавучие островки бледного света, сквозь которые торопливо проносятся блистающие мужчины и женщины: они – бедные, убого одетые, но в то же самое время отмеченные некой печатью ирреальности, – смотрят победителями, словно сумели ускользнуть от жизни, и та, одураченная своей добычей, слепо бредет дальше с пустыми руками. Впрочем, наши впечатления мимолетны. Мы лишь скользим взглядом по поверхности вещей. Глаз – не шахтер, не ныряльщик, не искатель кладов, закопанных в земле. Он плавно несет нас по речному течению; разглядывая, мозг отдыхает, устраивает себе передышку – возможно, даже спит.

Итак, до чего же прекрасна в этот час любая лондонская улица с ее островами света и протяженными рощами тьмы; быть может, по одну ее сторону прячется пространство леса с травой и деревьями, где ночь складывает свой полог, чтобы немного отдышаться, и, шагая вдоль кованой ограды, слышишь, как тихонько шелестят и трепещут листья и ветви, навевая ощущение, будто вокруг, со всех сторон, сельская тишь – разве что сова заухает да в далекой долине промчится с лязганьем поезд. Но это Лондон, подсказывают нам: высоко среди голых деревьев подвешены продолговатые рамы, заключающие в себе красновато-желтое сияние, – окна; а вот блестящие, равномерно светящиеся точки, точно звезды над самым горизонтом, – лампы; этот незастроенный участок, напомнивший о деревне и сельском покое, – всего лишь лондонская площадь, окаймленная особняками и конторами, где в этот час ослепительные светильники горят над картами, над документами, над столами, за которыми, склонившись, сидят клерки и, слюнявя указательный палец, листают бесконечную корреспонденцию; либо, заливая комнату светом, пляшет в камине огонь, и лампа озаряет заветный мирок некой гостиной, ее мягкие кресла, ее обои, ее фарфор, ее инкрустированный стол и фигуру женщины, тщательно отмеряющей, сколько ложечек чая положить… Тут женщина оборачивается к двери, словно услышав снизу звонок и чей-то голос, осведомляющийся, дома ли хозяйка.

Но глубже нам дороги нет, и возражения не принимаются. Мы рискуем забраться дальше, чем позволяет глаз; чинить помехи своему плавному дрейфу, цепляясь за ветки или корни. В любой момент спящая армия может зашевелиться и пробудить в нас тысячу ответных скрипок и труб; целая армия людей готова вскочить на ноги, выставляя на наше обозрение все свои странности, невзгоды и мерзости. Давайте еще немного побудем праздными зеваками, довольствуясь одними поверхностями: глянцевым блеском омнибусов на механической тяге; чувственным великолепием мясных лавок, где красуются желтые бараньи бока и пурпурные бифштексы; синими и красными букетами, которые столь отважно сияют за толстыми стеклами цветочных магазинов.

Ибо у глаза есть одно странное свойство: он останавливается лишь на прекрасном; подобно бабочке, он летит на яркие цвета и нежится на солнышке. В такие зимние вечера, когда природа из кожи вон лезет, чтобы прихорошиться и придать себе лоск, глаз приносит с улицы самые красивые трофеи и на каждом шагу отламывает себе крохотные кусочки изумрудов и кораллов, словно вся вселенная сделана из драгоценных камней. И только одно ему не под силу (мы говорим о рядовом, не получившем профессиональной выучки глазе) – объединить трофеи в композицию, которая бы высветила их малозаметные грани и взаимосвязи. И потому, вкусив вдоволь этой грубой приторной пищи, красоты чистой и незамысловатой, мы чувствуем пресыщение. Мы задерживаемся у дверей обувного магазина и выдумываем какой-то мелкий предлог, не имеющий ничего общего с подлинной причиной, чтобы скатать уличную пестроту в рулон и ретироваться в одно из более сумрачных помещений бытия, где мы, возможно, спросим себя, покорно поставив левую ногу на скамеечку: «Каково же быть карлицей?»

Она вошла в сопровождении двух женщин, которые, будучи нормального роста, рядом с ней выглядели добродушными великаншами. Женщины улыбались продавщицам, словно бы подчеркивая: «Мы – не то, что она, нас судьба не обделила», одновременно заверяя карлицу в своем покровительстве. Она стояла с кислой и вместе с тем извиняющейся миной, столь характерной для уродцев. Людская доброта была ей и необходима, и тягостна. Но когда подозвали продавщицу, и великанши, милостиво улыбаясь, попросили принести туфли для «этой дамы», и девушка пододвинула ей скамейку, карлица выбросила вперед ногу с порывистостью, требующей от нас неотступного внимания. Смотрите-ка! Смотрите-ка! – словно бы призывала она всех нас, водрузив ступню на скамейку, ибо – узрите и уверуете! – то была красивая, безупречно пропорциональная ступня рослой женщины. Стопа аристократическая, с высоким подъемом. Рассматривая свою ступню на скамейке, она стала держать себя совсем иначе. Вид у нее теперь был довольный, умиротворенный. Движения выражали уверенность в себе. Она посылала продавщицу за всё новыми и новыми туфлями; примеряла пару за парой. Встала и покружилась перед зеркалом, отражавшим только ступни в желтых туфлях, в бежевых туфлях, в туфлях из шкурки ящерицы. Она приподняла свои детские юбочки и показала свои детские ножки. Так и сяк крутила в голове мысль, что ступни, как ни посуди, самое главное в человеке; были женщины, сказала она себе, в которых влюблялись за одни только их ступни. Не видя в зеркале ничего, кроме ступней, она, возможно, воображала, что всё ее тело под стать этим божественным ступням. Одета она была бедно, но за туфли была готова выложить любые деньги. И поскольку наступил тот исключительный момент, когда она не страшилась чужих взглядов, но положительно жаждала внимания, она шла на любые уловки, лишь бы затянуть процедуру выбора и примерки. Да посмотрите же на мои ноги, словно бы говорила она, семеня то в одну, то в другую сторону. Продавщица, верно, по доброте своей сказала что-то лестное, ибо лицо карлицы внезапно просияло восторгом. Но всё же у великанш при всём их добродушии было полно своих забот; пробил час решиться, отдать предпочтение одной из пар туфель. Наконец обувь была выбрана, и, когда карлица зашагала к дверям меж двух своих опекунш, помахивая коробкой, восторг угас, знание вернулось, вновь проглянула былая досада, былая виноватая мина, и ко времени, когда женщина вышла на улицу, она снова сделалась просто карлицей.

Но настроение города она изменила: наколдовала атмосферу, которая, когда мы вышли вслед за карлицей наружу, принялась, словно бы сама собой, порождать горбунов, кособоких, уродцев всех мастей. Двое бородачей – по-видимому, братья – совершенно слепые, шагали, положив ладони на макушку мальчика, шедшего между ними. Они шли и шли твердой, но одновременно боязливой поступью, из-за которой в приближении слепых ощущается нечто общее с их ужасной, непоправимой участью. Маленькая процессия, двигаясь прямо и никуда не отклоняясь, словно бы рассекала толпу на своем пути, воздействуя на нее силой своего безмолвия, своей прямоты, своего несчастья. Воистину карлица затеяла гротесковый танец вперевалочку, к которому присоединились все встречные: тучная дама, затянутая в блестящий котиковый мех; слабоумный мальчик, сосущий серебряный набалдашник тросточки; старик, сгорбившийся на ступеньках крыльца, – казалось, он внезапно осознал, как нелепо зрелище людской толпы, и, потрясенный своим открытием, присел понаблюдать повнимательнее, – все были вовлечены в танец карлицы, в это ее ковыляние вприпрыжку.

В каких трещинах и расселинах, хочется спросить, обитают они – это увечное племя слепых и хромых? Должно быть, здесь же, в мансардах этих старых узких домов между Холборном и Сохо, где люди носят столь странные имена и занимаются столь чудны́ми ремеслами: отбивают листы сусального золота, складывают гармошкой меха для аккордеонов, обтягивают тканью пуговицы, если не кормятся еще более невероятной торговлей: перепродажей чайных чашек без блюдец, фарфоровых ручек, которые отломаны от зонтиков, да аляповато раскрашенных картинок со святыми мучениками. Тут-то они и обитают, и, по всей видимости, дама в котиковом жакете находит жизнь вполне сносной, проводя время с ювелиром-сусальщиком или с мастером по обтяжке пуговиц; жизнь столь фантастичная не может быть беспросветно трагична. Они не завидуют – размышляем мы – нашему благополучию; но внезапно, завернув за угол, мы наталкиваемся на бородатого еврея, одичалого, изнуренного голодом, свирепо зыркающего на нас из глубин своего отчаяния; либо минуем сгорбленную старуху, чье тело одиноко скрючено на ступенях административного здания, поверх наброшен плащ – так наспех прикрывают павшую лошадь или осла. От подобного зрелища возникает ощущение, будто нервы спинного хребта встают дыбом; нам словно бы тычут в глаза огненным факелом; возникает вопрос, никогда не находящий ответа. Очень часто эти отверженные устраивают лежбища в двух шагах от театров, там, где отчетливо слышна музыка и, когда наступает вечер, можно, протянув руку, коснуться расшитых пайетками накидок и ослепительно сверкающих ног тех, кто ужинает или танцует. Изгои распростерты у тех витрин, где торговцы предлагают старухам, валяющимся на ступенях, слепцам, ковыляющим карликам диваны, опирающиеся на позолоченные шеи гордых лебедей, столы с инкрустацией, изображающей разноцветные фрукты в корзинах, комоды, облицованные зеленым мрамором, способные выдержать вес кабаньих голов, и ковры, которые так распушились от времени, что их узоры из пунцовых гвоздик почти истаяли в бледно-изумрудном море.

Когда смотришь мимоходом, не сбавляя шаг, кажется, будто всё вокруг по случайности, по чудесной случайности припорошено хлопьями красоты: словно приливные волны торговли, изо дня в день выбрасывающие свою ношу на берега Оксфорд-стрит, в этот вечер принесли одни сплошные сокровища. Когда ничего не думаешь покупать, глаз игрив и щедр: он творит, одевает в нарядные уборы, приукрашивает. Стоя снаружи, на улице, ты можешь возвести воображаемый дом со всеми комнатами и обставить их по своей прихоти, наполнив диванами, столами, коврами. Этот коврик сойдет для коридора. Алебастровую вазу поставим на резном столике у окна. Наши веселые пирушки отразятся вон в том круглом зеркале из толстого стекла. Но, построив и обставив дом, ты, к счастью, вовсе не обязана им владеть; ты можешь в мгновение ока разобрать его на части, тут же построив и обставив другой дом с другими стульями и другими бокалами. Или давайте побалуем себя в антикварной лавке среди разложенных колец и развешанных бус. Остановим свой выбор, к примеру, вот на этих жемчугах и вообразим, как изменится жизнь, если мы их наденем. Место действия моментально меняется: третий час ночи, ослепительно белым светом горят фонари на обезлюдевших улицах Мейфэра. В эту пору снаружи никого – только проносятся автомобили и ты остро чувствуешь, как пусто вокруг, сколько воздуха, как весело веселье поодаль от всех. В жемчугах, в шелках ты выходишь на балкон, нависший над садами спящего Мейфэра. Кое-где горят огни в спальнях сильных мира сего – вернувшихся из дворца пэров, лакеев в шелковых чулках, вдовствующих герцогинь, пожимавших руки государственным мужам. По каменному забору крадется кошка. В укромных уголках зала, за плотными зелеными шторами, звучат уверения в любви: шелестящие, страстные. Степенно вышагивая, словно бы прогуливаясь по террасе, под которой, озаренные солнцем, раскинулись герцогства и графства Англии, престарелый премьер-министр поверяет кудрявой леди Такой-то, увешанной изумрудами, подлинную историю некоего серьезного внутриполитического кризиса. Мы словно бы плывем в вышине, находясь на самой высокой мачте самого большого корабля; но одновременно сознаем, что всё это ровно ничего не значит: не так доказывается сила любви, не так вершатся великие дела; и потому мы спокойно транжирим время, беспечно чистим перышки, стоя на балконе и наблюдая за кошкой, которая, залитая луной, крадется по забору сада принцессы Мэри[26].

Но что может быть абсурднее? На самом деле вот-вот пробьет шесть; зима, вечер; мы идем на Стрэнд купить карандаш. Как мы можем одновременно находиться на балконе в июне, с жемчугами на шее? Что может быть абсурднее? Но виной тому блажь природы, никак не наша. Когда природа взялась за свой величайший труд – сотворение человека, ей следовало бы сосредоточиться на чем-нибудь одном. Но она зазевалась, озиралась по сторонам и допустила, чтобы в каждого из нас заползли инстинкты и желания, прямо противоположные его коренной сущности; ох, чего в нас только не понамешано: сплошная рябь да пестрота, краски выцвели и полиняли. Которое из «я» – истинное: стоящее на тротуаре в январе или опирающееся о балконные перила в июне? Где я: здесь или там? А может, истинное «я» – ни то и ни другое, не здесь и не там, но нечто настолько переменчивое и непоседливое, что лишь отдавшись на волю его желаний и позволяя ему невозбранно выбирать себе дорогу, мы действительно становимся самими собой? Цельность – результат давления обстоятельств; для удобства окружающих человек вынужден быть единым существом. В миг, когда добропорядочный гражданин вечером берется за дверную ручку своего дома, его долг – быть банкиром, любителем игры в гольф, мужем, отцом; а вовсе не бедуином, скитающимся по пустыне, не мистиком, созерцающим небо, не распутником в притонах Сан-Франциско, не солдатом, поднявшим народ на восстание, не парией, воющим от одиночества и неверия. Войдя к себе домой, он должен пригладить рукой волосы и, как все, поставить свой зонтик в корзину.

Но вот перед нами – давно пора! – букинистические лавки. Здесь в этих неблагоприятных течениях бытия мы находим временную стоянку и бросаем свои якоря; здесь мы приходим в себя после блеска и нищеты улицы. Один только взгляд на жену букиниста – как она сидит у жаркого огня, поставив ногу на каминную решетку, загороженная от двери ширмой, – бодрит и отрезвляет. Читать она никогда не читает – разве что газеты; если она отклоняется – и с превеликой охотой – от темы книготорговли, то любит поговорить о шляпках; ей по душе, как она сама признается, шляпки удобные, а не просто красивые. О нет, они не при лавке проживают, в Брикстоне – вот где они живут; здесь бы она не выдержала – ей надо отдохнуть взглядом хотя бы на самом маленьком клочке зелени. Летом, чтобы оживить лавочку, на какой-нибудь пыльный штабель водружается стеклянная банка с цветами, выращенными в ее собственном саду. Книги повсюду; и всякий раз, как мы сюда заходим, нас переполняет то же самое предчувствие приключения. Букинистические книги – книги дикие, бездомные, они сбились в огромные разномастные стаи и обрели очарование, которого недостает одомашненным томам нашей библиотеки. Кроме того, в этой случайной пестрой компании мы можем оказаться рядом с незнакомцем, который, если нам посчастливится, станет нашим лучшим другом на всём белом свете. Всегда есть надежда, когда мы вытаскиваем с верхней полки какую-нибудь книжку в серовато-белом переплете, привлеченные ее обшарпанно-заброшенным видом, встретиться здесь с человеком, который более сотни лет тому назад отправился верхом на лошади изучать рынок шерсти в Центральных графствах и Уэльсе; безвестный путник, он ночевал на постоялых дворах, выпивал, по своему обыкновению, пинту пива, примечал пригожих девушек и солидных клиентов, и всё это записывал каракулями, пыхтя от натуги, из чистой любви к процессу письма (книга была издана за его собственный счет); был бесконечно сух, прозаичен, озабочен делами и потому-то, сам того не заметив, впустил в книгу даже запах мальвы и сена вкупе с собственным автопортретом, чем навек и заслужил почетное место у камелька в нашей душе. Теперь его можно приобрести за восемнадцать пенсов. Здесь его оценили в три шиллинга шесть пенсов, но жена букиниста, видя, как обтрепан переплет и как долго простояла здесь книга с тех пор, как ее купили на распродаже книг какого-то саффолкского джентльмена, уступит его со скидкой.

Итак, оглядываясь по сторонам, мы внезапно, по чистому капризу, заводим дружбу с безвестными и бесследно исчезнувшими, в память о которых только и осталось что, например, эта маленькая книжечка стихов, столь красиво набранная и изящно гравированная, с портретом автора. Он был поэтом и безвременно утонул, а его стих, пусть бледный, сухой и нравоучительный, всё еще будит в душе нежный отзвук, похожий на беззащитный голос шарманки-пианолы, ручку которой смиренно крутит где-то в переулке старый итальянец-шарманщик в вельветовой куртке. А вот и путешественницы: дружными рядами эти неукротимые старые девы по-прежнему сообщают всю доподлинную правду о неудобствах, которые они претерпевали, и закатах, которыми они восхищались в Греции в те годы, когда королева Виктория была еще маленькой девочкой. Путешествие в Корнуолл с посещением оловянных шахт считалось достойным предлогом для составления пространного отчета. Люди неспешно плыли вверх по Рейну и рисовали тушью портреты друг друга: за чтением на палубе, среди бухт каната; они измеряли пирамиды; на многие годы теряли связь с цивилизацией; обращали в христианство негров среди болот, дышавших миазмами. Все эти сборы в дорогу и отъезды в дальние края, исследования пустынь и лихорадки, десятки лет среди индусов, вылазки до самого Китая и, по возвращении, мирное обывательское существование в Эдмонтоне – всё это бушует и кипит на пыльном полу, как море в шторм; такой уж беспокойный народ эти англичане, и то сказать – у самого их крыльца плещутся волны. И кажется, что прибой путешествий и приключений разбивается об островки бесконечного прилежания и усердного труда всей жизни, выстроившиеся неровными шеренгами на дощатом полу. В этих стопках томов в красновато-коричневых переплетах с золочеными монограммами на корешках дотошные священники толкуют Евангелие; слышится звон – это ученые молотками и зубилами сбивают позднейшие наслоения с древних текстов Еврипида и Эсхила. Процесс мышления, аннотирования, толкования кипит в фантастическом темпе повсюду, куда ни глянь, – так из века в век, подобно неутомимому прибою, плещется древний океан вымысла. Бессчетные тома повествуют, как Артур любил Лауру и как они разлучились и страдали, а потом встретились и счастливо жили до конца своих дней, как и полагалось, пока этими островами правила Виктория.

В мире несть числа книгам: поневоле, кинув беглый взгляд, обменявшись парой слов, внезапно постигнув чужую душу, идешь дальше – так снаружи, на улице, по одному подслушанному слову, случайной фразе домысливаешь целую жизнь. Толкуют о какой-то женщине по имени Кейт, как «я ей вчера вечером так в глаза и сказала… если ты думаешь, что я и однопенсовой марки не стою, говорю…» Но кто такая Кейт и что это за кризис в их дружеских отношениях, связанный с однопенсовой маркой, нам узнать не дано; ибо Кейт тонет в горячих волнах многословия собеседниц; а здесь же, на перекрестке, книга жизни раскрывается на другом месте благодаря другой картине: двое мужчин беседуют под фонарем. Они досконально разбирают последнюю телеграмму из Ньюмаркета[27] в экстренном выпуске вечерней газеты. Значит, верят, что фортуна когда-нибудь превратит их отрепья в меха и тонкое сукно, подарит им часы на цепочке, которая будет вальяжно свисать из кармана и наполнит сиянием брильянтовые булавки в том месте, где сейчас и галстука-то нет – одна лишь рваная, распахнутая на груди сорочка? Но в этот час основной поток пешеходов движется слишком быстро, чтобы мы успевали задаваться такими вопросами. Этот краткий переход от работы до дома пешеходы совершают, окутанные коконом какого-то наркотического сновидения, – ведь они наконец-то вырвались из-за конторского стола и их щеки обвевает свежий воздух. Вечером они надевают те яркие одежды, которые затем, днем, будут вынуждены убрать в шкаф и запереть на ключ: они – великие крикетисты, знаменитые актрисы, воины, чья отвага в решающий час спасла отечество. Мечтая, жестикулируя, иногда бормоча что-то вслух, они катятся волной через Стрэнд и по мосту Ватерлоо на вокзал, откуда длинные грохочущие поезда помчат их в направлении маленького аккуратного домика в Барнсе или Сарбитоне, где мыльный пузырь мечты лопнет, напоровшись на часы в прихожей и запах ужина с кухни.

Но мы уже вышли на Стрэнд, и, пока мешкаем у края тротуара, перед нами, словно шлагбаум, сдерживающий стремительность и изобилие жизни, возникает хлыст длиной в наш палец. «Я непременно должна… я непременно должна…» Ага, вот оно! Не раздумывая над приказанием, разум по привычке лебезит перед своим деспотом. Мы должны, ежеминутно должны делать то или это; просто так наслаждаться жизнью нам не позволено. Уж не по этой ли причине мы давеча измыслили предлог, выдумали, будто что-то такое нужно купить? Купить, но что? Ах да, вспомнили: карандаш. А вот сейчас пойдем и его купим. Но едва мы поворачиваемся, чтобы выполнить повеление, другое «я» возражает деспоту: какое он имеет право настаивать на своем? Завязывается всегдашний спор. Под хлыстом долга перед нами раскинулась от края до края река Темза – широкая, одетая в траур, умиротворенная. И мы видим ее глазами того, кто, не зная никаких забот, перегибается летним вечером через парапет набережной Виктории. Отложим покупку карандаша, пойдем искать этого человека: и вскоре становится ясно, что этот человек – мы сами. Если только мы сможем встать на то же место, где стояли шесть месяцев назад, не станем ли мы такими, как тогда: спокойными, отрешенными, всем довольными? Попробуем. Но река теперь не та: она была не такая бурная, не такая серая. Начинается отлив, и воды бегут к морю, увлекая за собой буксир и две баржи с грузом соломы, надежно увязанной и укрытой брезентом. А вот совсем рядом с нами стоит пара, облокотившись о балюстраду с тем поразительным отсутствием стеснительности, которое характерно для влюбленных: как будто их роман – дело столь важное, что ему буквально обязано потакать всё человечество. Вещи, которые мы видим, и звуки, которые мы слышим сейчас, не чета былым; точно так же нет в нас и капли спокойствия того человека, который шесть месяцев тому назад стоял ровно там же, где мы. Ему принадлежит счастье смерти, нам – неопределенность жизни. У него нет будущего, а в наш покой будущее вторгается, нарушая его, в эту самую минуту. Только обращая взгляд в прошлое и удаляя из него элемент неопределенности, мы можем наслаждаться полной безмятежностью. Раз так, мы должны повернуться к реке спиной, мы должны вновь перейти Стрэнд, мы должны найти магазин, где даже в этот час нам согласятся продать карандаш.

Входить в незнакомую комнату – всегда приключение, ведь в ней, как в результате перегонки, витают в дистиллированном виде жизнь и характеры ее хозяев; и вот, войдя, мы сразу же натыкаемся на свежую волну эмоций. Несомненно, здесь, в канцелярском магазине, произошла ссора. Молнии гнева рассекли воздух. Оба человека за прилавком немедленно примолкли; старушка – очевидно, жена владельца – ретировалась в подсобное помещение; старик, чей округлый лоб и шаровидные глаза прекрасно смотрелись бы на фронтисписе какого-нибудь елизаветинского фолио, остался нас обслужить. «Карандаш, карандаш, – повторял он, – разумеется, разумеется». Он говорил рассеянным, но экспансивным тоном человека, чьи разбушевавшиеся чувства вдруг были осажены на полном скаку. Он открывал и вновь закрывал коробку за коробкой. Жаловался, что ничего нельзя найти, когда держишь в лавке такое множество самых разных разностей. Принялся рассказывать о злоключениях некоего джентльмена из юристов, который попал в скверную историю из-за поведения своей жены. Он знал этого джентльмена много лет; джентльмен был полвека связан с Темплом[28], сообщил старик, словно адресуясь к жене за стеной, и уронил коробку с резинками. Наконец, разозлившись на себя за неловкость, он толкнул вращающуюся дверь и грубо крикнул: «Где ты держишь карандаши?», словно обвиняя жену в том, что она их спрятала. Старушка вышла. Ни на кого не глядя, она с праведной укоризной положила руку на нужную коробку. Вот они, карандаши. Куда ж ему без нее? Неужто он без нее обойдется? Чтобы удержать их на месте стоящими бок о бок в вынужденном состоянии нейтралитета, пришлось выбирать карандаш крайне привередливо: один слишком мягок, другой, пожалуй, чересчур тверд. Старик со старухой молча стояли и смотрели. Чем дольше они стояли, тем больше успокаивались; пыл остывал, обида рассеивалась. И наконец, хотя ни одна из сторон не проронила ни слова, был заключен мир. Старик, не посрамивший бы своим присутствием титульный лист самого Бена Джонсона, поставил коробку на положенное место, низко поклонился, желая нам доброй ночи, и оба удалились. Она достанет свое шитье, он раскроет свою газету, канарейка будет беспристрастно пулять семечками в них обоих. Ссоре конец.

За те минуты, которые были потрачены на напрасные розыски призрака, улаживание ссоры и приобретение карандаша, улицы совершенно опустели. Жизнь отступила на верхние этажи, и зажглись лампы. Тротуар сух и тверд под ногой, мостовая – вся из кованого серебра. Шагая домой по пустыне, ты можешь рассказывать себе историю карлицы, слепцов, приема в мейфэрском особняке, ссоры в писчебумажном магазине. В любую из этих жизней ты можешь чуть-чуть погрузиться, достаточно глубоко, чтобы создать иллюзию, будто человек не прикован к какой-то одной душе, но способен ненадолго, на пару минут примерять на себя чужое тело и душу. Ты можешь превратиться в прачку, владельца паба, уличного певца. Что может быть приятнее и чудеснее, чем расстаться с прямыми линиями индивидуальности и сойти с дороги на те тропки, которые, ныряя под кусты ежевики и виляя между исполинскими деревьями, приводят в самое сердце чащи, где живут эти дикие звери, наши собратья по роду человеческому?

Воистину, побег – величайшее из удовольствий, блуждание по улицам зимой – величайшее из приключений. И однако же, когда мы вновь приближаемся к дверям своего дома, приятно почувствовать, как наши старые вещи и старые предрассудки вновь окутывают нас и как наше «я», развеянное ветром на стольких перекрестках, пробивавшееся мотыльком к огню стольких неприступных светильников, находит себе приют и убежище. Вот дверь – она всё та же, вот стул, стоящий боком к столу, – так, как мы его оставили, и фаянсовая миска, и коричневое кольцо на ковре.

И вот – рассмотрим его с нежностью, притронемся к нему благоговейно – единственный трофей, который нам удалось вынести из города, полного сокровищ. Простой грифельный карандаш.

Вечер над Сассексом: размышления в автомобиле

Вечер добр к местности по имени Сассекс, ибо госпожа Сассекс уже немолода и молча благодарит за вуаль вечерней дымки, совсем как старушка – за то, что лампу прикрыли абажуром и видны только смутные контуры ее лица. Своими контурами Сассекс по-прежнему может похвалиться. Отвесные скалы выдаются далеко в море, одна за другой. А весь Истборн, весь Бексхилл, весь Сент-Ленардс, и все их променады и пансионаты, и все лавки с бусами и конфетами, и все афиши, и все инвалидные коляски, и все экскурсионные «шарабаны»[29], – исчезли, стерты сумраком. Остается то, что было здесь десять столетий назад, когда из Франции приплыл Вильгельм: череда скал, убегающих далеко в море. Поля тоже спасены. Веснушки красных вилл на берегу скрываются под волнами полупрозрачного лучезарного озера, в которое сгустился рыжий воздух, скрываются и тонут вместе со своей краснотой. Пока рано зажигать лампы, и слишком рано для звезд.

Но, подумала я, в такие чу́дные минуты всегда остается какой-то осадок раздражения. Пусть психологи растолкуют, в чем причина; поднимаешь глаза, и тебя ошеломляет красота, с экстравагантным размахом превосходящая все твои ожидания: вот над Бэттлом[30] повисли розовые облака, а поля стали пестрые, мраморные, – и восприимчивость твоих органов чувств стремительно разрастается, словно воздушные шары, подставленные под порыв ветра, и вот, когда, казалось бы, всё наполнилось целиком и разгладилось окончательно, когда всё звенит красотой, красотой, красотой, в тебя вонзается булавка, и шарик сдувается. Но что же колет тебя булавкой? По моим догадкам, булавка каким-то образом зарождается из ощущения собственной беспомощности. Я не могу это вместить – не могу это выразить – оно ошеломило меня – я в его власти. Вот приблизительно откуда берется твоя досада, а под ручку с досадой приходит мысль, что твоя натура требует себе власти над всем, что воспринимает; а в данном случае повелевать – суметь выразить то, что ты видишь сейчас в небе над Сассексом, выразить, чтобы другие люди могли это разделить. И вдобавок – новый укол булавки: ты сейчас прозеваешь свой шанс, ибо красота простирается по правую руку от тебя, и по левую, и за спиной тоже, и прямо на глазах ускользает; в лучшем случае тебе удастся подставить наперсток под ливень, способный наполнить целые ванны и озера.

Но нет, отбрось, сказала я (как известно, в таких обстоятельствах происходит раздвоение личности: одна личность – пылкая и вечно всем недовольная, а другая – стоическая, философски настроенная), отбрось эти неосуществимые желания; довольствуйся панорамой перед нами и поверь мне на слово, что лучше всего тихо сидеть и впитывать впечатления; не суетиться; принимать всё как оно есть и не переживать из-за того, что природа, вручив тебе лишь полдюжины перочинных ножей, велела разделать китовую тушу.

Пока эти две личности обсуждали, как всего разумнее действовать при встрече с красотой, я (третья участница, заявившая о себе только в этот момент) мысленно промолвила, что они – счастливицы: наслаждаются столь немудреным занятием. Обе они сидели в автомобиле, несущемся по дороге, и замечали всё вокруг: стог сена; красную, оттенка ржавчины, крышу; пруд; старика, идущего домой с мешком на спине; так они сидели, находя в своей палитре соответствия всем оттенкам небес и земли, мастеря крохотные модели сассекских амбаров и фермерских домов, подсвеченных багряными лучами, – всё это пригодится в январский мрак. Но я, не совсем их поля ягода, держалась холодно и меланхолично. Пока они упоенно развлекались, я говорила себе: «Вот и проехали, проехали»; «мимо, мимо»; «прошло и быльем поросло, прошло и быльем поросло». Я чувствую, как жизнь остается позади, совсем как дорога. Вот мы проехали очередной отрезок, и нас уже забыли. Вот чьи-то окна на секунду озарились лучами наших фар, и свет уже погас. Вслед за нами движутся другие.

Затем вдруг четвертая личность (та, что, якобы прикорнув, таится в засаде, и захватывает тебя врасплох, и часто отпускает замечания совершенно невпопад, но к ним стоит прислушиваться именно ввиду их внезапности) сказала: «Глянь-ка». Это был огонек, блистающий, причудливый, необъяснимый. В первую секунду я не могла подобрать ему имени. «А, звезда»; и, пока длилась секунда, огонек сохранял диковинный блеск нежданности, приплясывал и сиял. «Я понимаю, к чему ты клонишь, – сказала я. – Ты у нас личность сумасбродная и импульсивная, и ты полагаешь, что свет, который брезжит вон там, над меловыми скалами, выглянул из будущего. А ну-ка, попробуем в этом разобраться. Давай рассуждать логично». Мне вдруг показалось, что я соединена нитью не с прошлым, а с будущим. Я задумалась о Сассексе спустя пятьсот лет. Полагаю, к тому времени много пошлого исчезнет начисто. Многое будет выжжено каленым железом, искоренено. Появятся волшебные ворота. Прибираться в домах станут сквозняки на электрической тяге. Яркие, скрупулезно управляемые огни будут двигаться над землей и выполнять всю работу. Взгляни на огонек, бегущий по холму; это же автомобильные фары. Спустя пять веков Сассекс будет денно и нощно кишеть очаровательными мыслями, проворными, ловкими лучами.

Солнце уже скрылось за горизонтом. Тьма быстро распространялась. Теперь ни одна из моих личностей уже не могла ничего разглядеть за пределами световых конусов, которые вырывались из наших фар и утыкались в придорожную живую изгородь. Я созвала все личности вместе. «Час пробил, – сказала я, – пора подвести наш баланс. Теперь все мы должны объединиться; стать единой личностью. Тут больше ничего не увидишь, кроме одного и того же клинообразного куска дороги и обочины, которых бесконечно тиражируют наши фары. Мы прекрасно обеспечены всем необходимым. Мы тепло укутаны пледом; ветер и дождь нам не страшны. Мы одни. Время подводить итоги. Сейчас я, председатель нашего собрания, разложу по порядку трофеи, добытые всеми нами. Дайте-ка взглянуть; сегодня был собран большой урожай красоты: фермы; скалы, выступающие далеко в море; поля мраморные; поля пестрые; небеса в красных перьях; всё вышеупомянутое. Были также пропажа и смерть индивидуальности. Исчезающая дорога и окно, которое осветилось на секунду и тут же погасло. А также – тот нежданный пляшущий огонек, зависший где-то в будущем. Итак, что же сделано нами сегодня, – проговорила я, – а сделано вот что: эта красота; смерть индивидуальности; и будущее. Смотрите, я создам крохотную фигурку, чтобы вы были довольны плодами труда; вот она шагает. Удовлетворяет ли вас эта малюсенькая фигура, шагающая вперед сквозь красоту, сквозь смерть, к экономному, могучему и эффективному будущему, когда дома будут очищаться одним дуновением горячего воздуха? Посмотрите на этого человечка; вот он, у меня на коленях». Мы сидели и смотрели на фигуру, которую создали в тот день. Ее окружали огромные крутые каменные глыбы с хохолками рощ. На секунду она страшно посерьезнела. Воистину показалось, что здесь, в складках пледа, нам явилась истинная реальность. Неистовый трепет охватил нас, словно бы электрический разряд пробежал по жилам. Мы хором воскликнули: «Да, да», как бы что-то провозглашая в миг познания истины.

И тут тело, которое всё это время помалкивало, завело свою песню, поначалу не громче, чем шелест шин по шоссе: «Яичница с беконом; хлебцы и чай; камин и ванна; камин и ванна; рагу из зайца, – продолжало оно, – с джемом из красной смородины; бокал вина, и чашечку кофе, и чашечку кофе – и баиньки, и баиньки».

«Кыш, – сказала я собранию своих личностей. – Ваше дело сделано. Я отпускаю вас. Спокойной ночи».

Остаток пути я проделала в приятнейшем обществе моего собственного тела.

Мысли о мире во время воздушного налета

Написано в августе 1940 года для американского симпозиума о проблемах современных женщин

Прошлой ночью над этим домом пролетали немцы, и позапрошлой – тоже. И вот опять. Ощущения странные: лежишь в темноте и вслушиваешься в жужжание шершня, который в любой момент может зажалить тебя до смерти. Этот звук не дает спокойно и последовательно размышлять о мире. Но именно он, и намного энергичнее, чем псалмы и молитвы, должен подталкивать к мыслям о мире. Если нам не удастся силой мысли установить мир, то мы – а под этим «мы» я подразумеваю не конкретное живое существо на этой конкретной кровати, а миллионы пока не рожденных живых существ – так и будем лежать в темноте и слушать всё те же предсмертные хрипы прямо у себя над головой. Давайте поразмыслим, что же в наших силах, как нам изобрести единственное эффективное бомбоубежище, поразмыслим, пока на холме гремят пушки – бам, бам, бам-м, – а пальцы прожекторов прощупывают тучи, а иногда – то совсем рядышком, то где-то вдали – падают бомбы.

Там наверху, в небесах, сражаются друг с другом молодые мужчины – молодые англичане и молодые немцы. Защитники – мужчины, захватчики – мужчины. А женщинам в Англии не выдают оружия ни для борьбы с врагом, ни для самозащиты. Этой ночью англичанка вынуждена, безоружная, лежать в своей спальне. Но если англичанка убеждена, что в этом небесном бою английские мужчины дерутся за свободу, а немецкие – за изничтожение свободы, то дело англичанки – в меру своих способностей сражаться на стороне английских мужчин. Способна ли англичанка сражаться за свободу, не имея винтовки? Кое на что – да, способна: изготавливать оружие на заводе, или шить одежду, или готовить еду. Но есть и еще один способ воевать за свободу, доступный безоружным, – работать головой. Идеи, до которых мы способны додуматься, помогут молодым англичанам, воюющим в небесах, разбить врага.

Но чтобы идеи принесли пользу, дайте нам возможность ими выстреливать. Воплощать их на практике. И тут шершень, жужжащий в небесах, будит другого шершня – в голове. Сегодня утром один такой прожужжал на страницах «Таймс» – из уст женщины прозвучало: «В политике женщины не могут ни слова сказать». Ни одной женщины в кабинете министров, ни одной женщины на ответственных должностях. Все кузнецы идей, имеющие возможность воплощать их на практике, – мужского пола. Вспомнишь об этом – и мысль цепенеет, пропадает желание брать на себя ответственность. Почему бы не уткнуться лицом в подушку, не заткнуть уши, не забросить мысли – всё равно, мол, усилия пропадут даром? Но нет. Есть и другие столы, помимо столов в штабах и столов в залах международных конференций. Ведь, перестав размышлять за обеденным столом, сочтя, что от мыслей частного человека нет никакого толку, мы оставим молодого англичанина без ценного оружия, разве не так? Не потому ли мы выставляем себя ни к чему не способными, что боимся: наши способности станут лишь мишенью для брани или насмешек? «Духовный бой не прекращу», – написал Блейк. Вести духовный бой – значит мыслить против течения, а не в согласии с ним.

А течение в этой реке яростное и стремительное. Река выходит из берегов, вздувается словесный паводок, извергаемый политиками и радиорепродукторами. Каждый день политики и репродукторы твердят, что мы – народ свободных людей, воюющий за свободу. Это течение завертело молодого летчика, забросило высоко в небо и побуждает кружить в облаках. А здесь, внизу, где нас защищает крыша, а под рукой всегда есть противогаз, наше дело – посрамить пустозвонство и докопаться до зерна истины. Неправда, что мы – свободные люди. Сегодня все мы – пленники: пилот, держа руку на гашетке пулемета, заперт в своем летательном аппарате, а мы, держа руки на противогазах, лежим в темных спальнях. Будь мы свободны, нам сейчас подобало бы гулять на свежем воздухе, танцевать, смотреть спектакли или посиживать у окна, беседуя между собой. Что нам мешает? «Гитлер!» – кричат репродукторы хором. Гитлер? Кто таков? Что он собой представляет? Он – агрессия, тирания, безумное властолюбие во плоти, отвечают репродукторы. Уничтожьте всё это, и вы получите свободу.

Теперь самолеты жужжат так, словно у нас над головой пилят ветку. Звук всё кружит и кружит, ветку всё пилят и пилят прямо над домом. И тут другой звук вонзает пилу в череп, подбираясь к мозгу. «Способным женщинам, как заявила сегодня утром на страницах „Таймс“ леди Астор, не дают ходу, потому что в мужских сердцах гнездится подсознательный гитлеризм». И верно, нам не дают ходу. Сегодня ночью мы все в одинаковой мере пленники – англичане в своих самолетах, англичанки в своих спальнях. Но если англичанин отвлечется от дела, призадумается, его могут убить; а заодно и нас. Так позвольте нам думать за него. Позвольте нам выволочь на всеобщее обозрение подсознательный гитлеризм, не дающий нам ходу. Этот гитлеризм – не что иное как склонность к агрессии, склонность порабощать и господствовать. И мы видим его воочию даже в темноте. Видим, как сияют витрины магазинов, а женщины на них глазеют: накрашенные женщины, расфуфыренные женщины, женщины с малиновыми губами и малиновыми ногтями. Они – рабыни, пытающиеся поработить других. Если мы сумеем освободиться от рабских оков, нам следует и мужчин освободить от тирании. Гитлеров плодят рабы и рабыни.

Падает бомба. Дребезжат стекла всех окон. Зенитки удваивают рвение. Там, на холме, под сеткой, к которой прицеплены зеленые и коричневые лоскутки – имитация оттенков осенней листвы, – прячутся пушки. Все орудия палят одновременно. В девять часов радио известит нас: «За ночь было сбито сорок четыре самолета противника, в том числе десять – огнем зенитной артиллерии». И, как твердят репродукторы, одним из условий мира станет разоружение. В будущем не останется ни пушек, ни армии, ни флота, ни военно-воздушных сил. Молодых мужчин перестанут обучать борьбе с применением оружия. И это предположение будит в закоулках моей головы еще одного мысленного шершня – еще одну цитату. «Воевать с самым настоящим врагом, заслужить бессмертный почет и славу, стреляя в совершенно незнакомых людей, и вернуться домой – вся грудь в медалях и знаках отличия – такова была вершина моих надежд… Вот к чему доселе готовили меня вся моя жизнь, мое образование, моя выучка, всё…»

Это слова молодого англичанина, участника прошлой войны. Неужели после таких фраз нынешние мыслители могут искренне верить, будто им достаточно просто написать на бумаге слово «Разоружение»? Профессия Отелло устареет, но сам он останется прежним Отелло. Там, в небесной вышине, молодым летчиком руководят не только голоса репродукторов; им руководят голоса в его собственной душе – древние инстинкты, инстинкты, вскормленные и воспетые образованием и традициями. Виноват ли он, что у него такие инстинкты? Способны ли мы, женщины, отключить свой материнский инстинкт, если нам прикажет толпа политиков за столом? Вообразите, что одним из условий мирного договора станет распоряжение: «Допускать к деторождению только очень узкий слой специально отобранных женщин», но подчинимся ли мы? Или мы будем вынуждены заявить: «Для женщины материнский инстинкт – то же самое, что слава. Именно то, к чему доселе готовили меня вся моя жизнь, мое образование, моя выучка, всё…» Но если бы во имя человечества, ради мира во всём мире потребовалось ограничить деторождение, подавить материнский инстинкт, женщины попытались бы это сделать. А мужчины помогли бы им. Превозносили бы женщин за отказ рожать. Дали бы им другие отдушины для творческих способностей. Вот еще одно дело, которое мы должны совершить, борясь за свободу. Мы должны помочь молодым англичанам, чтобы они изгнали из своих сердец любовь к медалям и знакам отличия. Мы должны изобрести более благородные профессии для тех, кто пытается побороть в себе инстинкт воина, подсознательный гитлеризм. Мы должны компенсировать мужчине утрату оружия.

Пила визжит над головой всё громче и громче. Все лучи прожекторов встали торчком. Они указывают на точку прямо над моей крышей. В любой момент непосредственно на эту комнату может упасть бомба. Раз, два, три, четыре, пять, шесть… проходят секунды. Бомба так и не упала. Но в эти секунды неизвестности у человека пропадают все мысли. Пропадают все чувства, кроме тупого ужаса. Всё мое существо словно бы прибито гвоздем к жесткой доске. Следовательно, чувство страха и ненависти – чувство бесплодное. Но стоит страху хоть немножко отхлынуть, как душа выглядывает из убежища и инстинктивно воскрешает себя, пытается заняться творчеством. В комнате темно, творить можно только в памяти. Душа тянется к воспоминаниям о других августах – в Байройте, где мы слушали Вагнера, в Риме, где мы гуляли по Кампанье, в Лондоне. Снова слышатся голоса друзей. Возвращаются обрывки стихов. И любая мысль, пусть даже в воспоминаниях, – это мысль позитивная и творческая, целительная, воскрешающая, и перед ней меркнет тупой ужас, сотканный из ненависти и страха. Значит, чтобы компенсировать молодому мужчине утраченные славу и оружие, мы должны открыть ему мир творчества. Мы должны сотворить счастье. Выпустить мужчину из его боевой машины, как из темницы. Вывести его из тюрьмы на вольный воздух. Вот только какой смысл освобождать молодого англичанина, пока молодой немец и молодой итальянец остаются рабами?

Лучи прожекторов мечутся по стенам комнаты. Уже нащупали самолет. В окне видно: мелкое серебристое насекомое крутится так и сяк на свету, пытается увернуться. Гремят – бам, бам, бам-м! – пушки. И умолкают. Вероятно, захватчика сбили за холмом. На днях тут у нас, в полях, благополучно приземлился один летчик. Людям, которые взяли его в плен, он сказал, сказал на неплохом английском: «Как я рад, что окончен бой!» Затем один англичанин угостил его сигаретой, а одна англичанка – чаем. По-видимому, это доказывает: если вы сможете выпустить человека из машины на волю, семя упадет не на самую каменистую почву. Есть вероятность, что семя прорастет.

Наконец все пушки умолкли. Все прожекторы погасли. Снова сгущается естественная темнота летней ночи. Снова слышатся невинные голоса природы. Стукается об землю упавшее яблоко. Ухает, перелетая на другое дерево, сова. И в памяти всплывают полузабытые слова одного старинного английского писателя: «В Америке уж встали охотники…»[31] Давайте пошлем эти обрывочные заметки охотникам, которые уже встали в Америке, – мужчинам и женщинам, чей сон пока не раздирают пулеметные очереди, – с надеждой, что они любезно и великодушно доведут эти идеи до ума, постараются сделать из них что-нибудь толковое. А мы, на затемненной половине планеты, пока немножко поспим.

Смерть мотылька

Мотыльков, вылетающих днем, неверно называть мотыльками; они не возбуждают то приятное ощущение – настроение темных осенних вечеров и цветения плюща, – которое непременно навевает нам обыкновеннейшая совка желтокрылая, дремлющая в тени шторы. Это создания-гибриды – не беззаботны, как бабочки, но и не мрачны, как их собратья-мотыльки. И всё же присутствовавший в моей комнате экземпляр с узкими крыльями цвета сена, отороченными кисточками того же цвета, выглядел вполне довольным жизнью. Утро было приятное, в середине сентября, мягкое, благожелательное, но его дыхание было суровее, чем в летние месяцы. Плуг уже размечал бороздами поле напротив моего окна, и там, где прошел лемех, земля была разглажена и влажно блестела. С полей и с холма позади них накатывалась волна такой бодрости, что было трудно не отрывать глаз от книги. Грачи тоже устраивали одно из своих ежегодных празднеств, взмывая и кружа у верхушек деревьев, пока не создалось впечатление, что высоко в воздух закинули огромную – тысячи и тысячи черных узелков – сеть; спустя несколько мгновений она стала медленно спускаться к деревьям, пока не создалось впечатление, что на конце каждой ветки чернеет по узелку. А потом, внезапно, сеть снова подбрасывали в воздух, и ее окружность на сей раз увеличивалась, с неимоверным гвалтом и гамом, словно быть подброшенным в воздух, а потом неторопливо спуститься и расположиться на верхушках деревьев, – это неимоверно увлекательно.

Та же энергия, которая вдохновляла грачей, пахарей, лошадей и даже, казалось, тощие голоспинные холмы, побуждала мотылька порхать от края до края его квадрата оконного стекла. И не захочешь, а посмотришь на него. Собственно, осознаешь, что он внушает тебе странную жалость. Спектр достижимых удовольствий казался в то утро таким необъятным и разнообразным, что представлялось: играть в жизни всего лишь роль мотылька – к тому же дневного – тяжкая судьба, а рвение, с которым он наслаждался своими скудными возможностями, – жалкое. Он энергично полетел в один угол своего отсека и, выждав там секунду, перелетел в противоположный. Что ему оставалось, кроме как перелететь в третий угол, а затем в четвертый? Вот всё, что он мог делать, невзирая на громадность холмов, ширь небес, далекие столбы дыма над домами и романтичный, доносящийся время от времени, голос парохода в море. Что он мог делать, то и делал. Приглядываешься – отчетливо кажется, что в его хрупкое, крохотное тельце вонзилась фибра колоссальной мировой энергии – очень тонкая, но чистая. Всякий раз, когда он пересекал окно, я могла вообразить, что нить животворного света становится видна. Он состоял только – или почти лишь только – из жизни.

Однако, поскольку он был такой маленькой и такой простой формой энергии, которая втекала через открытое окно и пробивала себе путь по такому множеству узких и запутанных коридоров в моем мозгу и мозгах других людей, в нем было что-то чудесное, а не только жалкое. Казалось, кто-то взял крошечную бусинку чистой жизни и, как можно бережнее украсив пухом и перьями, заставил танцевать и выписывать зигзаги, чтобы показать нам истинную природу жизни. Когда она явлена таким образом, невозможно свыкнуться с ее странностью. Мы склонны напрочь забывать о жизни, видя ее сгорбленной, затюканной, принаряженной и нагруженной до такой степени, что она вынуждена передвигаться с крайней осторожностью и степенностью. И снова мысль обо всём, чем могла бы стать его жизнь, родись он в любой другой форме, заставила смотреть на его немудрящие занятия с чем-то вроде жалости.

Спустя некоторое время, по-видимому, притомившись от танцев, он присел на брусок оконного переплета, озаренный солнцем, и, поскольку диковинное представление закончилось, я забыла о мотыльке. А потом, когда подняла глаза от книги, он притянул мой взгляд. Он пытался возобновить танец, но то ли суставы свело, то ли стал неловок, – никак не мог вспорхнуть над рамой; а когда попытался перелететь в другой угол, ничего не вышло. Сосредоточившись на других вопросах, я какое-то время наблюдала за этими тщетными попытками бездумно, бессознательно ожидая возобновления полета – так ждешь, что машина, которая на миг встала, снова заведется, ждешь, не задумываясь о причине сбоя. После, наверное, седьмой попытки он соскользнул с деревянного бруска и, затрепетав крыльями, рухнул на подоконник, упав на спину. Беспомощность его позы взволновала меня. Мне открылось, что у него затруднения, он больше не мог приподняться, его лапки тщетно силились уцепиться за воздух. Но, когда я протянула ему карандаш, вздумав помочь ему перевернуться, меня осенило, что неудача с полетом и неловкость – знак приближения смерти. Я положила карандаш на стол.

Лапки снова пришли в движение. Я огляделась, словно бы высматривая недруга, которому он силился сопротивляться. Выглянула наружу. Что там за это время произошло? Предположительно, наступил полдень, и полевые работы прервались. Былое оживление сменились неподвижностью и тишью. Птицы снялись с места, чтобы покормиться у ручьев. Лошади замерли. Но сила всё равно оставалась там, скопившаяся снаружи, безразличная, безличная, не заботящаяся о чем-либо конкретном. Она отчего-то настроена против этого маленького мотылька сенной расцветки. Бесполезно даже пытаться что-то сделать. Тебе остается только наблюдать за экстраординарными усилиями этих крохотных лапок, противостоящих року, который, если вздумает, может захлестнуть целый город, не только город, а неоглядные людские массы; ничто на свете, знала я, не имеет шансов в поединке со смертью. Тем не менее после перерыва, вызванного изнеможением, лапки снова затрепыхались. Он был великолепен, этот последний протест, такой отчаянный, что в конце концов мотыльку удалось перевернуться. Конечно, в таких случаях все твои симпатии – на стороне жизни. А еще, когда нет никого, кого бы это волновало, нет никого, кто об этом знал бы, столь циклопические усилия ничтожного маленького мотылька при сопротивлении силе такого размаха, усилие сохранить то, что больше никто на свете не ценит и не желает уберечь, странным образом тебя трогают. И вновь почему-то видишь жизнь – чистую бусинку жизни. Я снова протянула карандаш, хоть и знала, что всё бесполезно. Но, едва я это сделала, проявились несомненные признаки смерти. Тело расслабилось и в следующий миг закостенело. Борьбе конец. Теперь ничтожное маленькое создание познало смерть. Когда я смотрела на мертвого мотылька, этот мелкий, одержанный по пути к великим целям триумф столь огромной силы над столь слабым противником всколыхнул во мне изумление. Если несколькими минутами раньше ощущалась странность жизни, то теперь, не меньше, странность смерти. Мотылек, сумевший перевернуться, теперь лежал, обряженный, с самым благопристойным и безропотным видом. О да, словно бы говорил он, смерть сильнее меня.

«Наружная» речь Вирджинии Вулф. Вместо послесловия

Все эссе, представленные в этом издании, впервые получили книжную публикацию уже post mortem, в сборниках, подготовленных Леонардом Вулфом: «Смерть мотылька» (1942), «Мгновение» (1947) и «Смертное ложе капитана» (1950). Вместе с четвертым томом, «Гранит и радуга» (1958), они составляют основной корпус короткой внелитературной публицистики Вирджинии Вулф (литературную критику она выпустила в двух томах «Обыкновенного читателя», 1925 и 1932 годов). Более полный архив эссе Вулф издавался уже в 1980-х, на волне ее новой популярности.

Вулф как эссеистка знакома широкому читателю в первую очередь благодаря большим эссе-проектам: «Три гинеи» (1938), «Быть больным» (1926) и, разумеется, «Своя комната» (1929) – текст, навсегда изменивший подход к обсуждению гендерного неравенства. Но если приглядеться, ее работы в малой форме оказались не менее живучими и цитатными. Как бумажные суденышки, они разошлись по сборникам, сноскам и упоминаниям, а некоторые заняли место «базовых» текстов, как «Кинематограф» в киноведении или «Блуждая по улицам» в урбанистике. Нередко случается, что человек, не очень-то принимающий художественную прозу Вулф, при этом страстно привязан к ее эссе размером с пост в соцсетях, прочитанному когда-то в студенчестве.

Это письмо легкое, но образное, афористичное, но доверительно болтливое, чертовски точное, но играющее гиперболой как тестом на дурака, с очевидной я-позицией, юлящей, однако, в тени юмора – в общем, письмо более понятное нынешнему читателю, выкормленному постиронией, чем современникам Вирджинии, державшимся за уплывающий викторианский порядок. Тексты могут сильно отличаться друг от друга – одни явно задуманы как брутальная социальная полемика, другие граничат с литературным очерком. Но всех их объединяет открытая, коммуникативная, кофеиново стимулирующая форма. Импульс, доступный только очень продуманной, полированной публицистике, умеющей балансировать между мыслью и эмоцией.

Тем интереснее, что каждый сборник Леонард Вулф открывал настойчивым предуведомлением, что Вирджиния, имей она возможность, подвергла бы их скрупулезной редакторской прополке. Она крайне серьезно относилась ко всему материалу, отправляемому во внешний мир, поэтому даже те работы, которые уже печатались в журналах или читались публично, перед сдачей в типографию обязательно снова подверглись бы аранжировке. Что уж говорить о неопубликованных черновиках и неотправленных письмах, имевшихся на руках Леонарда в виде исчерканного чернильного палимпсеста. Тем не менее вещи, которые увидели свет впервые в посмертных сборниках, вовсе не кажутся сырыми (напоминаю, Леонард не правил ничего, кроме пунктуации). Многие из них получили культовый статус наравне с теми, что были известны при жизни писательницы. Например, лиричные вещи, такие как «Мгновение: летний вечер» или «Смерть мотылька», возглавляют философский поджанр эссеистики Вулф, без которого ее невозможно представить (не зря они попали в заголовки сборников).

Можно ли отличить отполированное слово Вулф от сырого? Открытый вопрос о безграничности перфекционизма. Что-то вроде «можно ли отличить самую громкую музыку от еще более громкой?». Важнее, что это говорит о сложных отношениях Вулф с собой, своим голосом и тем, как его слышит мир. Потому что модель этих отношений знакома пишущим женщинам до сих пор.

Несмотря на признание, Вирджиния Вулф была не самым уверенным в себе автором (это понятно и по ее дневникам, и по тому, как она заболевала после финальной редактуры и критических отзывов). Она относилась к любой работе с текстом почти патологически въедливо. И потому, что прекрасно осознавала масштаб задачи создания нового, нетрадиционного письма в новом, порывающим с традицией, времени. И потому, что для нее мучительна была сама возможность неверно выраженного и неверно понятого слова. Точность в выражении и точность в восприятии опасно близки для нее. Собственная интуиция подвергалась нападкам, собственные интересы порой казались незначительными. Например, свой последний роман «Между актов» она хотела забраковать уже после сдачи, потому что идея сельского представления, воплощающего ретроспективный взгляд на английскую литературу, показалась ей вдруг, после многих месяцев работы, чудовищно неуместной на фоне войны и опасности вторжения – несмотря на то, что это как раз поэма слома и прощания с прошлым (Вирджинию преследовал призрак подруги Кэтрин Мэнсфилд, которая когда-то критиковала ее за недостаточное внимание к Первой мировой).

В работе над художественной прозой Вулф, разумеется, особенно бескомпромиссна. Идея отражения фракции времени, капсулирования «настоящего момента», которая роднит ее с импрессионистами, открывала совершенно новый объем наблюдения, запуская процесс телеграфирования единовременных процессов. Напряженная оркестровка данных от разных органов чувств, поиск нужных оборотов для их гармоничного соположения – задача, которой Вулф была бесконечно предана, особенно в «неконвенциональных» романах. И это делало ее прозу, что типично для модернизма, несколько герметичной. Моменты растекались и разбухали – трансформируя нарративное произведение в уникальное сочетание поэзии и трактата. Медитативность и развернутая, почти научная точность – такие противоречивые элементы стремилась поженить Вулф, не давая своему карандашу поблажки.

Вообще, вопреки расхожему убеждению, модернистский роман не был соревнованием по растягиванию единицы времени на как можно большее количество страниц, и радикальные эксперименты, например, «Улисс» Джойса, не вызывали у Вулф энтузиазма, хотя она признавала, что чтение этого романа подарило ей несколько «мгновений восторга». Игра не являлась ее основным интересом, она не заложила тайных сокровищниц для исследователей «на сто лет вперед», но в прозе Вулф скрыто огромное количество работы, к которой не ведут карты и не подставлено лестниц, потому что это работа непосредственно над морфологией, над флоу. По сути, романы Вулф – исследования нового чувствования времени, некоего почти физиологического изменения восприятия у современного человека – процесс, который продолжается и по сей день.

Но если роман – это серьезное исследование, то эссе – легкий жанр. В эссе нельзя давать образу расползаться. Поэтому «Три картины», «Момент: летний вечер» или «Блуждая по улицам» – что-то вроде пробников модернистского романа. Последний вполне мог бы разрастись до трехсотстраничного художественного опуса – без изменения сюжета. Но в виде эссе он дает сжатую репрезентацию метода, а Вулф выступает скорее экскурсоводом (и по Лондону, и по возможностям работы с перспективой), чем рассказчиком.

В эссе нельзя раствориться этаким авторским водяным туманом, авторское «я» здесь собрано и усажено с читателем за один стол. Это коммуникативное пространство, а жажда понимания (та самая повышенная ответственность за точность восприятия) подталкивала Вулф к такой коммуникации с читателем. Это выход за порог – из медитативного режима внутренней речи, важного для художественного текста, к режиму речи внешней, а точнее – «наружной», то есть направленной за пределы себя. Стоит помнить, что Вулф, как любая не доверяющая своему таланту женщина, долгое время выступала как критик, публицист и opinion maker, и только потом, к тридцати плюс, дала право зазвучать собственному писательскому голосу, хотя сочиняла с самого детства и на дни рождения получала чернильницы и промокашки. Высказывать мнение, дискутировать и растолковывать (пусть и с грацией трикстера, который делает вид, что этого не любит) – естественное для нее состояние, хлеб насущный (в издания вроде The Times Literary Supplement она писала только за гонорар, без указания авторства). А после прихода известности – и важная общественная трибуна.

Сколько бы недружественные рецензенты (что тогда, что теперь) ни пытались изобразить Вулф холодной, нездешней и печальной дамой (мизогиния любит обвинять женщину в излишней серьезности), ее выступление в публицистическом тексте – это полноценный meet and greet. Биографический человек со своими мнениями, часто спорными, проявляется в языковой форме опыта, выглядывая из-за плеча своего фирменного стиля, и оказывается остроумным собеседником, иногда жестким, в бойцовской стойке к оппоненту, иногда теплым, готовым поделиться в том числе и ключами к пониманию своей high brow прозы. Как, например, в своем выступлении на BBC («Мастерство»), где она не откупается абстрактными фразами, а в форме шутливых олицетворений описывает томительные отношения со словами – фантастическими тварями, которые любят бродяжничать и меняться. Или «Вечер над Сассексом: размышления в автомобиле» – психологический этюд, в котором писательница как бы расщепляется на разные ядра личности, которые собирают из среды материал, после чего рождается персонаж: «крохотная фигурка» у нее на коленях. Мне трудно припомнить другой пример, когда читателя так запросто и близко допускают к интимному источнику.

Иными словами, эссеистика Вулф – это зона декомпрессии, шлюз. Волшебные бобы, чтобы взобраться на облако. Мостик к текстам посложнее – и к мыслям посложнее. Вся феминистская риторика в эссе Вулф тоже ведь написана с позиции «присяду, чтобы поговорить с ребенком на равных». Выступление «Профессии для женщин» Вулф начинает с разговора о дешевизне бумаги. «Своя комната» состоит из череды анекдотов, зарисовок и мыслительного эксперимента – наглядной трагедии гипотетической сестры Шекспира. Это аргументы, рассчитанные на самого консервативного дядюшку, а не только студентку, которой отказали в доступе в Оксфордский отдел рукописей. Вулф, внимательная к чужому мнению, прекрасно понимала, что значит «петь на задние ряды».

Любовь к наглядным, меметичным примерам привела Вирджинию к идее такой экзотичной формы, как роман-эссе, где публицистические главы чередовались бы с повествовательно-иллюстративными. Попытка поженить две важнейшие ипостаси не увенчалась успехом, и проект, начавшийся как раз с «Профессий для женщин» (1931), разделился на эссе «Три гинеи» (1938) и роман «Годы» (1937). Показательно, что «Годы» стали самым продающимся романом Вулф при жизни – его карманные издания даже отправляли солдатам на фронтах Второй мировой. Наглядный пример того, как публицистический контекст «облегчал» письмо Вулф, создавал некий режим Вирджиния-light, понятный для широкого читателя. Что-то подобное, но по другим мотивам, происходило и с шуточными биографиями. Вулф писала «Орландо» как безделицу, подарок и, действуя «вполсилы» (то есть на сто десять процентов вместо ста пятидесяти), создала выдающееся по форме и идеям произведение, вокруг которого сложился бессмертный, как сам принц Орландо, культ.

Если кого-то снижение масштаба задачи расхолаживает, то в случае Вулф оно позволяет спуститься с заоблачного, стратосферного уровня к слоям, насыщенным кислородом. В более прикладных вещах Вулф как будто высвобождается энергия, которая в большой прозе находится в состоянии напряжения, сверхконцентрации. Тут я не пытаюсь сравнить вещи, которые не стоит сравнивать, просто обращаю внимание на «ефрейторский зазор», на запас прочности таланта и созидательной силы, которые тем не менее зачастую не спасают пишущих женщин от синдрома самозванца.

Еще один бонус кислородного пространства пониженной ответственности: здесь Вулф могла реализовать свой дар прозорливости, понимания большой проблемы, будь она культурной или социальной. Самый известный пример, конечно, «Кинематограф» – эссе, опубликованное в 1926 году трижды, в журналах Arts, The Nation и Athenaeum (а гораздо позже вошедшее в множество учебников по киноведению). Тема судьбы кино тогда была горячей. Кто-то считал его новой скульптурой, кто-то балаганом для бедных, только появились первые фильмы Сергея Эйзенштейна, вышла книга «Здравствуй, кино!» Жана Эпштейна. Вулф, будучи не более чем пассионарным зрителем, лаконично формулирует в своем эссе не только то, что вскоре станет магистральным пониманием природы кино у авангардистов, но и опишет вектор его развития для режиссеров-визионеров на сто лет вперед. Абзацы про отягощенность кино техническими возможностями можно хоть сейчас вынести в эпиграф круглого стола об усталости эпохи CGI. Вулф также предостерегает кино от паразитизма на литературных формах – и при этом сама одна из первых экспериментирует с кинематографичностью в письме. Концепцию запечатлевания реальности «в отсутствии нас как свидетелей», которую киноведы позже будут называть «безличной камерой», она использует в романе «На маяк», в части «Проходит время», которую пишет параллельно с эссе, – еще один пример того, как плотно переплетаются ее фикшн и публицистика.

Многие другие вопросы, открывшиеся для обсуждения в начале XX века и сформулированные в эссе Вулф, сегодня являются нашими узловыми противоречиями. «Война бровей», которой посвящено «Middlebrow», продолжилась в эпоху постмодернизма и масскульта, ноубрау и мета, и привела к сегодняшней фрактальной субкультурности, которая с каждым днем дробится всё больше. Вопрос формальности образования, поднятый в эссе «Зачем?» для студенческого журнала, получил новое звучание в эпоху дистанта и свободного доступа информации (знала бы об этом Вирджиния, чьи университеты проходили в отцовской библиотеке). Что же до «Мыслей о мире во время воздушного налета», то, к сожалению, нам всё так же трудно понять, что борьба за мир должна происходить на уровне идей и повседневности, задолго до того, как экипируют солдат.

Ни один из вопросов не закрыт, и, более того, полу-чив новые сюжеты, они зачастую находятся в том же статусе, в котором их зафиксировала Вулф, – и это много говорит как о нашей связи с тем временем, так и о точности формулировок, чутье и внутренней работе, которую проделала писательница.

Вулф, обладая прекрасной языковой интуицией, тем не менее основательно готовилась к своим текстам, а в случае эссе также проводила масштабный ресерч (именно из-за сбора информации между «Профессиями для женщин» и «Тремя гинеями» прошло семь лет). Она презирала соблазн использовать интонационную легкость эссе как оправдание для легковесности суждений. Ее учителями в публицистике были столпы Просвещения Джозеф Аддисон и Ричард Стил, популяризатор Шекспира Уильям Хэзлитт, которых она читала во времена своей домашней «литературной школы». Раздраженный тон «Middlebrow» адресован в первую очередь именно популярной эссеистике ее эпохи – так называемым middles, авторским колонкам, располагавшимся обычно на средних разворотах газет. Вулф считала их пустопорожними продуктами массовой культуры от образованных, но безликих авторов, одинаково поверхностно отзывающихся обо всём вокруг (глядя на новые медиа, можно сказать, что борьба пассионариев и популяризаторов продолжается).

«Демократически-элитарная» война Вулф со всякого рода «хорошими середняками», профессурой и рассылкой Книжного Общества[32], связана с желанием порвать со всем викторианским, всем приличным, умеренным, всем, из чего выросла сама Вирджиния. В «Middlebrow» она говорит, мол, пусть рецензенты напоминают, что она живет в богемном Блумсбери, главное, чтоб никто не подумал, будто она живет в престижном Южном Кенсингтоне – так Вулф отрекается от своего прошлого, ведь именно в этом районе она выросла. Среди биографий, написанных отцом (не просто так она деконструировала этот жанр), в статусе дочери джентльмена – единственном, при котором женщину принято было считать разумной. Отказ от культуры отца – и матери, жертвенного Ангела-В-Доме (описание можно найти в «Профессиях для женщин»), во многом определил вектор Вулф. Однако викторианская гравитация всё равно иронически присутствует в ее эссе – в виде заземляющего, хозяйского взгляда, ремарок о перчатках посреди высокого диспута.

Удалось ли Вулф убежать от своих родителей и от диктата «средней» культуры? В одной из последних дневниковых записей она с любовью и почти завистью вспоминает, какими «простыми, чистыми и прямыми» были ее «старики» – на контрасте с утомившим ее самоанализом. Ее высокую прозу «концентрированного момента» одомашнили middlebrow-авторы, вроде Майкла Каннингема и Джонатана Франзена. Мы все живем в мире сломанных иерархий и растерянности, когда омфал потерян, его поиски ложны, а жить без него мы так и не научились.

Но тем не менее капсулы времени, оставшиеся после Вулф, пригождались снова и снова – в семидесятых, в нулевых и теперь, – каждый раз новая волна ее популярности совпадала с витком истории, смысл которой до конца нам еще непонятен. И пригодятся снова.

Каждый раз, когда сегодня я вижу очередной вычищенный скребком, не дающий себе слабины, натянутый как тетива текст талантливой современной писательницы, я вспоминаю Вирджинию Вулф. Мы всё еще сомневаемся – тенью ее сомнений. Ей было непросто преодолевать мембрану, выходить в «наружную», опасную речь, из-за чего многие ее проблемные эссе не увидели свет при жизни, но она всё же говорила – со своими современницами, с нами и с нашими потомками. Именно в текстах и дневниках Вулф я, будучи подростком, ясно увидела, что солнце действительно всходило сто лет назад так же, как сейчас. Именно она разделила для меня (и многих других пишущих и читающих) время на прошлое и настоящее.

Будущее же начнется тогда, когда вопросы, поднятые в ее эссе, проживутся до конца. В своем сборнике «Ковентри» (2019) одна из главных современных писательниц Рейчел Каск отвечает Вулф, что с «хваленой своей комнатой» всё оказалось сложнее: даже имея возможность завести кабинет, можно долгое время продолжать писать на кухне, как во времена Джейн Остин. Даже снимая экономическую и социальную проблему, мы остается с вмятиной от неё у себя в голове.

Будущее начнется тогда, когда мы поймем, что синдром самозванца – это навязанное умозрительное препятствие. Многие думают, что уверенность – это разрешение себе быть близоруким. На самом деле это значит копать так же глубоко, но не бояться ошибок и не испытывать ложного стыда. Во времена Вулф почти невозможно было освободиться от чувства ничтожности, внушаемого обществом, которое запрещает тебе зайти в библиотеку. Но чары слабеют, и однажды, перечитав ее слова, мы поймем их как пережитые до конца, принадлежащие целиком прошлому. Мы перестанем бояться собственного несовершенства – и открыто обратимся к миру. Сделаем шаг за порог своей самости и вполне овладеем «наружной» речью, которой нас когда-то учила Вирджиния Вулф.

Ольга Касьянова, кинокритик, литературовед

Примечания

1

Идти полным ветром – морской термин: «идти в полный бакштаг». Идти бакштаг – идти так, чтобы угол между направлением ветра и диаметральной плоскостью судна был бы более 90 и менее 180°. – Здесь и далее примечания переводчика.

2

Сэр Томас Липтон – создатель бренда чая «Липтон», заядлый яхтсмен.

3

Джек Хорнер – знаменитый скакун. Победил на упомянутых скачках в 1926 году. Архивную кинохронику под названием «Jack Horner wins the 1926 Grand National» можно найти в интернете.

4

Во времена печного отопления уголь в Англии часто хранили в подземных бункерах. Люки бункеров располагались на тротуаре около дома, чтобы облегчить транспортировку.

5

Стихи Роберта Бёрнса в переводе Самуила Маршака.

6

Это единственная сохранившаяся запись голоса Вирджинии Вулф. Отрывок передачи (по словам исследователей, в то время на «Би-би-си» из соображений экономии радиопередачи, идущие в прямом эфире, записывали на пленку лишь фрагментарно) можно найти в интернете.

7

О сходной эволюции слова «хитрый» в русском языке см., например, «Историю слов» В. В. Виноградова.

8

Строки из стихотворения Кристины Россетти.

9

Строки из стихотворения Альфреда Теннисона «Тифон», перевод Андрея Сергеева.

10

Строки из стихотворения Джона Китса «Ода соловью», перевод Евгения Витковского. «В печальном сердце Руфи, в тяжкий час, когда в чужих полях брела она, всё та же песнь лилась проникновенно, – Та песня, что не раз влетала в створки тайного окна над морем сумрачным в стране забвенной».

11

Рассел-сквер возникла в Лондоне по инициативе Фрэнсиса Рассела, 5-го герцога Бедфордского на месте резиденции его предков – Бедфорд-хауза. На площади ему установлен памятник.

12

Шекспир «Макбет»: «this my hand will rather The multi-tudinous seas incarnadine Making the green one red». Взяв за основу перевод Лозинского, рискнем дать свой вариант: «Моя рука, тьмочисленных морей коснувшись, их празелень окрасит в красный цвет».

13

Относительно современный этикет предписывает снимать перчатки за столом. Но в советах по домоводству начала XX века можно встретить рекомендацию как раз насчет бутербродов с маслом: готовить их так, чтобы гости не пачкали перчаток.

14

Роттен-роу – дорожка для верховой езды в Гайд-парке (Лондон). В XVIII–XIX веках была излюбленным местом прогулок высших сословий.

15

Род герцогов Бедфордских владел землями в Блумсбери с 1669 года. В XX веке многое было распродано, но некоторые дома и участки по сей день остаются собственностью The Bedford Estates.

16

Редактором первого номера студенческого журнала «Лисистрата» была Роуз Мари Ходжсон, студентка женского колледжа Сомервилль в Оксфорде. Эссе Вулф «Зачем?» было впервые опубликовано во втором номере «Лисистраты».

17

Это примечание сделал Леонард Вулф при публикации эссе после смерти Вирджинии Вулф. Эссе представляет собой существенно переработанный доклад, сделанный Вулф в 1931 году. Наоми Блэк в книге «Вирджиния Вулф как феминистка» пишет, что название «Лига женской службы», кочующее с легкой руки Леонарда Вулфа по публикациям, давно не использовалось самой организацией. В действительности Вирджиния Вулф прочла доклад перед членами Молодежного Совета «Лондонского и национального общества женской службы». Общество существует и в наше время под названием «Фоссетовское общество».

18

Секретарем Лондонского и национального общества женской службы была Пиппа (Филиппа) Стрейчи, сестра Литтона Стрейчи, писателя, художественного критика, члена «Блумсберийского кружка».

19

Исследовательница Трейси Лемастер подметила: «Вулф употребляет слово „женщина“ в теоретических рассуждениях о литературной деятельности женщин, а слово „девушка“ – в беллетризированных сценах этой литературной деятельности» (Lemaster T. Girl with a pen: Girls' Studies and Third-Wave Feminism in «A Room of One's Own» and «Professions for Women» // Feminist Formations. Summer 2012. Vol. 24. No. 2. P. 77–99. The Johns Hopkins University Press). Важно знать, что феминистки второй волны считали слово girl унизительным (из-за ассоциаций с оскорблениями типа «играешь, как девчонка») и настаивали на том, чтобы особ женского пола, вышедших из детского возраста, называли women.

20

Не лишне пояснить, что мужчина в викторианском доме занимался бы литературой в собственном кабинете.

21

Героиня стихотворения английского поэта Ковентри Патмора, считалась идеальной женщиной викторианской эпохи.

22

В оригинале именно что рыбак мужского пола – fisherman. Любопытно, что Вулф не стала подбирать какое-то другое слово, которое может обозначать и женщину, и мужчину.

23

Русский перевод впервые опубликован в журнале «Теория моды».

24

Аллюзия на известное эссе Вулф «Своя комната» («Room of One's Own», 1928).

25

Ллойд Джордж Д. (1863–1945) – премьер-министр Великобритании в 1916–1922 годы, один из крупнейших лидеров Либеральной партии.

26

Вероятно, имеется в виду Честерфилд-хауз, которым в то время владел граф Хэрвуд, муж английской принцессы Мэри (дочери Георга V).

27

Подразумеваются, по-видимому, сообщения с крупного ипподрома, расположенного в городе Ньюмаркет.

28

Темпл – название двух из четырех лондонских «Судебных иннов» – зданий корпораций барристеров.

29

Здесь: карета или автомобиль, часто многоместные, с открытым верхом. В Великобритании в начале ХХ века часто служили для экскурсионных поездок.

30

Бэттл – город в Восточном Сассексе.

31

Цитата из книги британского медика и писателя сэра Томаса Брауна (1605–1682) «Сад Кира». Герой-повествователь решает, что пора ложиться спать, и говорит себе: «В Америке уж встали охотники, а в Персии люди видят уже не первый сон».

32

Первый книжный клуб в Британии, с 1929 по 1969 год ежемесячно рассылал по почте литературные новинки тысячам подписчиков, определяя вкус массового читателя.

Content

Вирджиния Вулф
Мысли о мире во время воздушного налета

От издателя

Три картины

Картина первая

Картина вторая

Картина третья

Кинематограф

Мастерство

Middlebrow

Зачем?

Профессии для женщин

Блуждая по улицам: лондонское приключение

Вечер над Сассексом: размышления в автомобиле

Мысли о мире во время воздушного налета

Смерть мотылька

«Наружная» речь Вирджинии Вулф. Вместо послесловия

Примечания