Хезер Колман

Русские баптисты и духовная революция (1905–1929 гг.)

Моим родителям,

Джону и Маргарет Колманам

Современная западная русистика» = «Contemporary Western Rusistika

Перевод с анлийского Дмитрия Гальцина

Heather J. Coleman

Russian Baptists and Spiritual Revolution,

1905–1929

Indiana University Press

Bloomington

2005

© Heather J. Coleman, text, 2005

© Indiana University Press, 2005

© Д. Гальцин, перевод с анлийского, 2024 © Academic Studies Press, 2024

© Оформление и макет. ООО «Библиороссика», 2024

Благодарности

Наконец с огромной радостью я могу выразить признательность всем тем, без кого предлагаемое вниманию читателей научное исследование не было бы завершено.

Я особенно благодарна Дайан Кёнкер за ее ценные советы и высокие научные стандарты, а также за ее теплую дружбу и чувство юмора. Марку Стейнбергу я признательна за вдумчивое прочтение рукописи, полезные рекомендации и энтузиазм, которым он заразил меня. Благодаря прекрасным курсам по истории Российской империи Эндрю Вернера и многочисленным ценным беседам с ним я во многом сформировалась как историк. Я благодарю членов комитета по рассмотрению моей диссертации Кейт Хитчинс и Поля Валлиера за полезную критику и замечания. Я рада поблагодарить за многолетнюю дружбу профессоров Университета Квинс, чьи лекции пробудили мой интерес к России: Кристин Джоансон, Боба Малькольмсона, Анну Матцов, Дорис Макнайт и покойного Джорджа Роулика.

Я благодарю сотрудников многочисленных архивов, библиотек и институтов, где я работала над этой книгой. В России это Государственный музей истории религии, Российский государственный архив социально-политической истории, Центральный государственный архив города Петербурга, Российский Центр хранения и изучения документов Новейшей истории, Государственный архив Российской Федерации, Российский государственный архив экономики, Российский государственный архив кинофотодокументов и Отдел рукописей Российской государственной библиотеки. Особую благодарность я приношу Ирине Викторовне Тарасовой и Ирине Полтавской за их помощь и консультации. Я благодарю С. И. Потолова и его коллег в Санкт-Петербургском Институте истории Российской академии наук за научное содействие во время моей исследовательской работы в России. В частности, я благодарю В. Ю. Черняева за его ценные советы и дружбу. В Соединенных Штатах я работала в Исторической библиотеке и Нэшвиллархивах Южной баптистской конвенции в Нэшвилле, штат Теннесси, и в Центре Билли Грэма в Уитон-колледже. Для меня было огромным удовольствием работать с удивительными коллекциями Славянской библиотеки Иллинойсского университета и с ее замечательными сотрудниками, в особенности с Бобом Бёргером, Хелен Салливан, Терри Тиклем, Джулией Гошман и Анджелой Кэннон. Кевин Мёрфи и Саша Голубофф нашли и доставили мне важные материалы, которые были пропущены мной во время работы в Государственном архиве Российской Федерации.

Особые слова благодарности я хотела бы выразить Тому Трайсу за многочисленные обсуждения, бессчетные чтения черновых версий и умение воодушевить на дальнейшую работу по мере написания мной диссертации, которая легла в основу этой книги. Я также выражаю признание моему коллеге-сектанту Нику Брейфоглю, а также Питеру Броку за проявленный интерес к начинающей исследовательнице. Когда я начала перерабатывать диссертацию в книгу, Пол Верт, Джефф Саадео, Дайан Кёнкер и Джон Коулан согласились прочесть начальную версию и дать критические отзывы. Я благодарю моих «анонимных» рецензентов из Издательства Индианского университета (Indiana University Press) Кристин Уоробес и Надежду Кизенко за их проницательные замечания. Я постаралась учесть их рекомендации. Все недочеты, оставшиеся в тексте, следует отнести на мой счет. За помощь в определении и подготовке иллюстраций для этой книги я от всей души благодарю Шарил Коррадо и Кристин Варга-харрис. Я также признательна за помощь Дэйву Брауну из Центра фотодокументов Университета Калгари. Я хочу поблагодарить в Издательстве Индианского университета Дженет Рабинович и ее коллег, особенно Джейн Лайл и Ребекке Толен, за оказанную помощь в процессе издания книги, а также моего редактора Риту Бернхард за внимательное отношение к тексту.

Я признательна многим за проявленные дружбу и поддержку. Со времени моего пребывания в Шампейн-Урбана я оказалась в чудесном дружеском кругу, в который в т. ч. входят Петра Элине и Джефф Саадео, Том Трайс, Саша Голубофф, Мэри Стюарт, Элис Мёнтманн, Джозеф Альфред, Крис Коснер, Питер Флетчер, Джейн Хедже, Джуди Крайняк, Кэйти Мэйпс, Мики Моран, Эндрю Нолан, Гленн Пенни, Лора Филлипс, Дэн Перис, Пола Райдер, Стив Шумейкер, Рэнди Сторч, Кэролин Уолдрон, Джулиа Уолш и Салли Уэст. В России меня тепло принимали Ирина Купцова, Валерий Клоков и Галина Хартулари, ныне покойные Нина Константиновна Мизонова и Николай Александрович Мизонов, Оксана и Вадим Аристовы, Таня Роговская (ныне Скрэтчли), Юлия Линцбах, Мария Варшавская и Олег Мосеев. Светлана Иникова помогла мне в период обострения у меня «тревожности диссертанта» и с тех пор остается моей подругой и коллегой. Я глубоко благодарна Лене и Саше Калмыковым за их помощь, моральную поддержку и гостеприимство во время поездки в Петербург в ноябре – декабре 2001 г. Я признательна моим друзьям из Университета Калгари, особенно Джуэл Спанглер, Дагу Пирсу, Бетси Джеймесон, Мэгги Ослер, Мартину Стауму, Холгеру Хервигу, Тиму Трэверсу, Саре Картер, Сьюзан Грэм, Паскаль Сикотт, Каталине Вискарра и Ричу Сикотту, Барту Бити и Ребекке Салливан, Хендрику Крааю и Джудит Кларк, Дэвиду Винтеру, Малеку Хури, Аннете Тимм и Скотту Андерсену, Кену Макмиллану и Луна Нг, Нику Жекулину, Богдану Гарасимову и обоим моим заведующим кафедры истории – и друзьям – Джону Феррису и Дэвиду Маршаллу. Моя академическая жизнь в Калгари не была бы столь радостной, если бы не Джулия Картер, Джилл Карфра, Мередит Маккейг, Марла Оренстейн, Дэниэл Ленфест-Джеймесон, Кирилл Калмыков, Крис и Руди Кинсел, Стив и Нэнси Холлфорд, Ольга Танайлова, Роман и Никита Бакулины, Таня, Рома и Катя Мурашко. Я выражаю благодарность Люсе Еремеевой, ставшей для меня – что в Калгари, что во Львове – моей украинской «мамой». С самого начала моей работы в Университете Альберта в Эдмонтоне я признательна коллегам, повлиявшим на мой профессиональный рост: Дэвиду Мэйплсу, Сергею Плохию, Олегу Ильницкому, Наталье Пилипюк и Джону-Полу Химку.

Я выражаю глубочайшую благодарность моим родителям Джону и Маргарет Колманам, моей сестре Дженни и моему брату Робу за проявление бесконечной любви, поддержки, энтузиазма, сочувствия и за умение развеселить меня, так помогавшее мне, когда я переставала видеть общее за частным. Моя тетя Барбара Скоуби дала мне домашний приют в пору моей учебы. Мои кузены Чак Колман и покойная Мэри Гарсон постоянно поддерживали и подбадривали меня. Особую благодарность я приношу Чаку за его советы, как придать рукописи книги «остроты». Мой муж Франсуа Бэжан «присоединился» к этому проекту, когда работа над книгой уже близилась к завершению, но он смог наверстать упущенное и внести свой вклад.

Подразделения Иллинойского университета оказали финансовую поддержку при работе над проектом, в том числе Кафедра истории, Центр русистики и восточноевропейских исследований и Колледж образования (Graduate College). Канадский исследовательский совет в области социальных и гуманитарных наук предоставил мне докторскую стипендию, позволившую совершить поездку на длительный срок в Россию в 1995–1996 годов. Факультет социальных наук и Комитет исследовательских грантов Университета Калгари профинансировали мне две дополнительные поездки в Россию в период работы над текстом книги.

Я благодарю журнал Russian Review за разрешение включить в третью главу книги материал, прежде опубликованный в моей статье: Becoming a Russian Baptist: Conversion Narratives and Social Experience // Russian Review. Vol. 61, № 1 (January 2002). P. 94–112.

Наконец, глубочайшая благодарность моему переводчику Дмитрию Гальцину за его тщательную работу и интеллектуальное участие. Какое удовольствие видеть, как оживает русская версия моей книги!

Введение

Духовная революция и борьба за души

В конце 1980-х – начале 1990-х годов распад Советского Союза сопровождался небывалым религиозным возрождением. Когда старые идеалы социализма окончательно померкли, советские граждане всех поколений ринулись в церкви, синагоги, мечети в поисках новых способов осмысления собственного пути в этом мире, но также в надежде найти альтернативные модели построения общества и новые идентичности взамен устаревших, связанных с советским строем. В это же время иностранные миссионеры всех направлений наводнили страну: кто-то пытался помочь единоверцам, кто-то пытался впервые представить свое учение на русском религиозном рынке с его огромным спросом на духовность. Миллионы шли креститься в традиционную для русского народа Православную церковь, однако значимое меньшинство нашло себя в протестантизме, католицизме или мириадах малых групп, возникших в то время. Для некоторых представителей общества многообразие публичной религиозной жизни было знаком новой благодетельной свободы. Другие чувствовали себя неуютно в условиях конкуренции религий, а навязчивый прозелитизм часто воспринимался как безвкусный и неуважительный по отношению к русским национальным традициям. В газетах писали о том, что массы людей присоединяются к различным новым религиозным движениям, или, как они тогда именовались в России, «тоталитарным сектам». При этом в книжных киосках появлялись брошюры с заголовками вроде «Баптисты как наиболее зловредная секта». Руководство Московского патриархата активно искало у государства защиты от протестантских и католических миссионеров, которые, по мнению иерархов, неправомерно вторгались на «каноническую территорию Русской православной церкви» [Shterin 1998: 332–333; Баптисты как наиболее… 1995; Agadjanian 2001]. Поэтому очень быстро и внезапно возникший религиозный плюрализм – ив особенности то обстоятельство, что многие обращались в «западные» религии, стали предметом общественного обсуждения. Как соотносится принадлежность к православию и к русской национальности? Должен ли религиозный рынок быть совершенно свободен или только православие является легитимным духовным выбором для граждан, проживающих на традиционно православной территории? Не несут ли иностранные религиозные учения с собой ценности, враждебные русскому обществу? Должно ли государство участвовать в религиозной жизни страны – и если да, то каким образом и в какой степени? А главное – в какой степени государству следует регулировать общественную жизнь?

В России эти вопросы задавались издавна. Как и в 1990-е годы, в конце XIX – начале XX вв. русские жили во времена кардинальных перемен, когда смысл русскости, отношения между Российским государством и обществом, пригодность западных моделей развития для России становились предметом горячих споров. Социальные, политические, интеллектуальные метаморфозы, последовавшие за отменой крепостного права в 1861 г., оказали свое влияние на религиозную жизнь. Шестьдесят лет, последовавшие за эмансипацией, были временем быстрой индустриализации, изменения структуры общества и политической революции. В это время приобрела особую важность тема религии в ее отношении к общественной и государственной жизни. В эту эпоху бурные социальные перемены разорвали прежнюю связь между приходским священником и прихожанином; получила широкое распространение Библия на русском языке; начался подъем народных религиозных движений, критически настроенных по отношению к официальному православию, а среди интеллектуалов множились попытки постичь природу «крестьянской души». Одни пускались в духовный поиск из уверенности, что лишь духовная революция поможет преодолеть политический и культурный кризис их времени, освободив Россию. Другие призывали вернуться к Церкви как оплоту традиционных моральных идеалов. Религиозное брожение вызывало к жизни споры о свободе совести, об отношениях православия и русскости, о политических последствиях личного религиозного выбора [Полунов 1996: 72–73, 97; Ясевич-Бородаевская 1912: 19–20; Frierson 1993:9; A Revolution 1990: vii]. Эти споры только ожесточились после 1905 г., когда Николай II подписал указ о веротерпимости, отменивший прежний запрет православным переходить в другие христианские конфессии и позволивший прежде преследуемым группам легально проводить молитвенные собрания. С 1905 г. по 1929 г., когда советское правительство отменило право проповедовать религиозные идеи и фактически запретило создавать религиозные объединения, группы религиозных диссидентов выступали как весьма заметные и привлекавшие к себе внимание явления на культурной и политической сцене России.

Эта книга посвящена периоду глубокого религиозного поиска, периоду больших возможностей и перемен, который рассматривается на примере истории баптистов, в то время самого быстрорастущего неправославного христианского движения среди русских. Баптисты появились в Российской империи в конце 1850-х годов первоначально в многочисленных немецкоязычных общинах юго-западных окраин. К концу 1860-х годов среди их русских и украинских соседей зародилось стремление к обращению в новую веру. Движение распространялось через личные контакты, через странствующих проповедников, трудовую миграцию из сельской местности в город; благодаря оказанной ему поддержке нескольких состоятельных верующих к началу XX в. оно охватывало не только деревни, но и крупные города. Большинство обращенных составляли крестьяне; первые молитвенные собрания проходили просто в сельских избах, куда друг к другу приходили новые собратья по вере. Рабочие, ремесленники, мелкие торговцы, многие из которых лишь недавно переселились из деревни в город, составили значительную часть движения. Они собирались молиться на своих съемных квартирах или на складах. На этих простых службах верующие читали Библию, пели гимны, проповедовали друг другу. Мужчины и женщины – либо малообразованные, либо вовсе без всякого образования – рассказывали о своем духовном опыте, об откровениях, которые им открыла Библия. Когда их собрания были узаконены в 1905 г., не сразу появились отдельные молитвенные дома, но быстро сложились большие организации. В первые десятилетия XX в. баптисты развернули бурную организационную деятельность, создавая объединения для женщин, детей, молодежи, выпуская свои книги, газеты и журналы, поддерживая большие всероссийские организации, объединявшие общины, разбросанные по всей стране, в единую конфессиональную семью.

Представители самых разных политических взглядов того времени сходились на том, что появление баптистов демонстрировало глубокое влияние западных идей на русское общество. В данном случае это влияние простиралось, минуя образованную элиту, пробуждая к жизни новую культуру, бросавшую вызов предписаниям государства и официальной Церкви и артикулировавшую потребности низших классов, которые заявляли свое право голоса и самостоятельного действия. Тема баптизма важна для исследования того, как менялось в русском обществе в целом отношение к индивиду и сообществу – и не только по причине интереса к баптистам со стороны государства, Церкви и образованных кругов. Баптисты одновременно выступали как инсайдеры и аутсайдеры в русском обществе, поскольку они были русскими, сознательно выбравшими духовный путь, который воспринимался как нерусский. Однако страстное стремление к миссионерству заставляло их участвовать в жизни общества, которое их окружало[1]. Они воспринимали свое движение как современное и заявляли, что у них есть ответы на вызовы современной жизни. В своем желании передать свою весть, они выступали против государственных и церковных институтов, привлекая внимание общественности, оставляя после себя богатый корпус архивных источников и публикаций в прессе. Сами верования баптистов способствовали тому, чтобы они передавали опыт своей личной религиозной жизни: поскольку баптистская вера делает упор на благовествовании, исходя из собственного духовного опыта, русские баптисты записали много личных исповедей и рассказов о своем религиозном пути. Эти рассказы позволяют нам увидеть простых людей, которые через религию пытаются осмыслить свое время с его политической, социальной, экономической, национальной и религиозной нестабильностью. Таким образом, по причине своего отношения к русскому обществу в целом, по причине того, как они воспринимались в обществе, и по причине своих религиозных взглядов баптисты служат особенно удачным примером для изучения ряда фундаментальных тем в российской истории начала XX вв.: появления новых социальных и личных идентичностей, возникновения общественной жизни и гражданской культуры, полемик о сущности и природе гражданства и осмысления роли религиозных идей и идей о религии в процессе модернизации.

Опыт баптистов дает возможность взглянуть на процесс формирования и утверждения новых социальных идентичностей в революционную эпоху, что, в свою очередь, связано также с более масштабным процессом изменения отношений между индивидом и сообществом в России начала XX в. Как и другие русские того времени, баптисты жили в обществе, где обстоятельства рождения подданного во многом определяли официальную социальную идентичность. Государство и в значительной степени большинство его подданных разделяли представление о том, что принадлежность к сельской общине, к православной общности, а также и к различным сословиям определялась рождением. Но это также было общество, на которое воздействовали такие силы, как образование, индустриализация, новые виды транспорта и путей сообщения, трудовая миграция, в результате которых «общественные отношения, ценности и структуры подвергались коренным изменениям» [Cultures 1994: 3][2]. Исследуя повседневное взаимодействие баптистов с их социальным окружением и с государственными институтами, мы видим, как функционировали национальные, классовые, религиозные и политические идентичности того времени. Ведь когда сообщества реагируют на присутствие диссидентов в своей среде, они обнаруживают собственные ценности, представления о легитимности, идеи об идентичности и о собственных границах, см., например, [Pestana 1991: 21]. Присутствие баптистов провоцировало общественные дискуссии о легитимных верованиях и легитимном поведении в царской и Советской России, которые, в свою очередь, влияли на жизнь и мировоззрение самих баптистов. В большинстве исследований идентичностей в России в основном рассматривался процесс, когда в результате социального взаимодействия и трудовых отношений многие русские приходят к осознанию себя в рамках классовых категорий[3]. В этой же работе показывается, насколько сложны могут быть идентичности, поскольку в разные моменты разные аспекты идентичности могут быть актуальны для индивида или целых групп. Несомненно, процесс изменения общественных идентичностей сыграл свою роль в истории евангелического движения: в результате русские, преимущественно принадлежавшие к низшим классам, создавали сообщество, в котором они могли найти индивидуальное самовыражение, уважение и возможности для саморазвития и лидерства. И хотя исследователям хорошо знаком радикальный нарратив самопреобразования индивида в результате обретения новой идентичности, изучение личных документов баптистов показывает, что религиозное обращение выступало в качестве еще одного источника решения тех же проблем социального неравенства, порядка и хаоса, модернизации, вестернизации, вопроса о национальной и социальной идентичности в этом быстро меняющемся обществе. Мной изучается то, как новые религиозные идентичности сформировались на основе личного опыта индивидов и как они оформились в процессе ритуализированного процесса передачи историй об обращении, а также в результате складывания организаций, участие в жизни которых способствовало закреплению у верующих нового самоощущения.

Русские баптисты, хотели они того или нет, в силу самого своего духовного выбора оказывались в пространстве эксперимента по созданию в России культурного и политического плюрализма. За последние пятнадцать лет историки поздней Российской империи обращали внимание на то, что в стране начала складываться общественная жизнь, в которой участвовали автономные социальные, профессиональные, культурные и прочие добровольные общества, в которых люди выражали свои «идентичности, действовавшие в пространстве между семейной и государственной сферами» [Between 1991: б][4]. Такой гражданский активизм обычно рассматривается как значимый компонент для складывания гражданского общества, в котором упорядоченная, легальная коллективная деятельность определяет общественное мнение, отстаивает интересы общества от злоупотреблений государства и составляет основу для демократической политики [Civil Society 2000: xiii-xiv][5]. Эти историки сфокусировали внимание на том, как новые объединения, построенные на основе классовых идентичностей, сыграли решающую роль в формировании зарождавшейся гражданской культуры, см. [Between 1991; Haimson 1988]. Случай баптистов, группы, которая определяла себя на основе культуры, а не класса, дает возможность по-новому подойти к проблеме складывания общественного пространства и перспектив развития гражданского общества в позднеимперский и раннесоветский периоды российской истории. Ведь любые формы принадлежности, в том числе религиозные, этнические или гендерные, могли не в меньшей мере, чем классовая, сыграть свою роль в организации общественной идентичности и изменении отношения к власти в обществе, например, [Habermas 1992; Spohn 1996]. И до и после революции многие наблюдатели, принадлежавшие к самым разным политическим лагерям, считали современной модель устройства Баптистской церкви как добровольного объединения взрослых верующих, избиравших собственное руководство, предоставлявших право голоса всем членам общины и организовывавших в своей среде целых ряд социальных и образовательных программ. Власти и до и после Революции 1917 г. считали баптистов «вредными» именно в силу их организационной энергии и наличия у них активной общественной жизни. Баптисты стали своего рода катализатором дискуссии о возможности плюрализма в российском и советском обществе и культуре. И баптисты сохраняли эту роль достаточно долгое время – во всяком случае, для некоторых советологов перестроечной эры, которые указывают на их бурную организационную деятельность в 1920-е годы как на свидетельство относительного плюрализма общественной жизни в годы НЭПа [Siegelbaum 1992:4, 84,136,163,165; Stites 1989:121,225]. Что еще важнее, поскольку религиозные потребности баптистов могли быть удовлетворены лишь в условиях свободы совести, неограниченной свободы собраний и объединений и в условиях нерегулируемого религиозного рынка для распространения своих идей, баптисты вступали в конфронтацию с самыми разными институтами, подвергая сомнению базовые представления об обществе. Перед лицом государства и сограждан баптисты неизменно отстаивали свои ценности. И хотя и царская, и советская власть постоянно пытались ограничить их миссионерскую деятельность и их активную организационную жизнь, баптисты вели себя так, как будто они уже обладали всеми свободами, к которым стремились, тем самым значительно расширяя границы допустимого в общественной жизни.

Таким образом, баптисты пропагандировали новый образ России – страны, в которой можно было одновременно быть русским и не быть православным, а впоследствии – быть одновременно баптистом и социалистом. Опыт баптистов высвечивает одну проблему, которая была актуальна как до 1917 г., так и после: нерешенную проблему гражданства, условий, по которым тот или иной человек включался в российское политическое тело. Русская государственность склонялась к партикуляристскому, а не универсалистскому принципу гражданства: если при царе общество стремились, насколько возможно, русифицировать, при большевиках общество подвергалось пролетаризации[6]. В то же самое время власть всегда была склонна считать, что сословные, религиозные и классовые различия являются врожденными и как таковые по большей части неизменны. Но, как отмечает Гаури Висванатхан, «религиозное обращение, поскольку оно разрушает представление о фиксированных, неизменных идентичностях, размывает также границы, через которые определяются персональное самосознание, гражданство, национальность и сообщество, показывая, что все эти границы проницаемы» [Viswanathan 1998: 16]. В результате своего личного религиозного выбора баптисты штурмовали эти границы и ставили под сомнение представление о том, что существует лишь один-единственный способ быть хорошим подданным русского царя или верным гражданином Советской России. Но баптисты не вели борьбу против тех или иных государственных режимов. Стив Смит предположил, что «обостренная классовая борьба в 1917 г. отчасти была борьбой за определение, что такое нация». Другими словами, решался вопрос о том, кого будет представлять государство, чьи ценности и интересы оно будет принимать в расчет [Smith 2000: 325]. Хотя этот процесс был заметнее всего именно в революционном году, вопрос о критериях легитимного членства в сельском, профессиональном, политическом и национальном сообществах оставался актуальным на протяжении всех трех первых десятилетий XX в.

Наконец, исследование баптистов показывает важность религии и споров о духовных ценностях в модернизирующемся русском обществе. Если классовая борьба была борьбой за определение нации, то она также была борьбой за определение нравственного направления, в котором эта нация должна была двигаться. Когда в революционный период заходила речь о судьбах России, как правило, тут же начинали говорить о ее «спасении». У каждого общественного лагеря был свой путь спасения России, и все они пытались заполучить себе сторонников. Баптисты открыто противопоставляли свой образ «духовной революции» морали классовой борьбы, которую проповедовали революционные партии того времени [Stites 1989: 115-23; Halfin 1997]. В этом они были солидарны с тысячами русских людей, которые обращались за нравственным руководством к религиозным группам: кто-то – к Православной церкви, кто-то – к многочисленным сектантским[7] движениям того времени, например, [Kizenko 2000; Memoirs of Peasant Tolstoyans 1993; Steinberg 1994b; Herrlinger 1996].

Народная религиозная жизнь в России конца XIX – начала XX вв. Нового времени еще недавно была относительно малоизучена. Обычно религиоведческие исследования сосредоточивались на истории Православной церкви как института и на вопросах отношений между Церковью и государством[8]. Однако с недавнего времени ситуация изменилась. Произошел большой историографический поворот в сторону изучения вопросов идентичности, культуры и языка в европейской истории; вместе с тем открылся доступ к многочисленным материалам по истории религии. Сочетание двух этих тенденций вызвало рост исследований повседневной религиозности и символического и социального значения православия в конце XIX – начале XX вв.[9]Подход, который я применяю в этой книге, многим обязан недавним работам по истории народной религии и культуры в Европе; настоящее исследование, как и многие другие, переосмысляет роль религиозных верований в современности. Прежде историки народных религиозных движений в Европе XIX–XX вв. рассматривали религию либо как силу социального контроля, либо как средство утешения перед лицом угнетения. В новых работах религиозные движения больше не воспринимаются по умолчанию как протесты против привносимого модерностью. Скорее сейчас делаются попытки объяснить причины, по которым религиозные практики сохраняются и продолжают развиваться в Новое время. Религиозные мировоззрения воспринимаются как субъекты и объекты социально-экономических перемен, а народная религия часто выступает как инструмент культурной политики [Davis 1982; Davis 1974; The New Cultural History 1989][10]. С этой точки зрения баптистский опыт раскрывает новые аспекты вопросов об отношениях между Церковью и государством. В связи с этим следует рассмотреть вопросы взаимосвязи вероисповедания и подданства в теории и практике имперского государства, реакцию Православной церкви на религиозное диссидентство, а также попытки Православной церкви в этой связи укрепить свою связь с государством и обществом и сравнить отношения баптистов с Советским государством и гораздо лучше известные отношения с Советским государством Православной церкви. Однако этот подход также дает выход на целую культуру религиозного искательства, где религиозные идеи, новые и старые, проверялись, перенимались и отвергались в условиях изменения персональных идентичностей и исторических обстоятельств. В России, как и всюду в Европе, процесс секуляризации воспринимался как обострение религиозной конкуренции, по мере того как религия все в большей степени становилась личным выбором каждого, а не врожденной категорией принадлежности к группе [McLeod 2000: 28].

Конечно, баптисты, принадлежа к деноминации, исторический центр которой находится в Соединенных Штатах и Британии, с энтузиазмом включились в эту конкуренцию. Основание Всемирного союза баптистов (Baptist World Alliance) в 1905 г. открыло период международной консолидации баптизма и его централизации с целью распространения религии по всему миру. С самого начала у альянса были большие амбиции по евангелизации Европы и, в частности, России. На II Конгрессе Всемирного союза баптистов в Филадельфии в 1911 г. русская делегация привлекла к себе много внимания. Президент Союза баптистов Британии преп. Дж. Г. Шекспир представил альянсу каждого члена русской делегации отдельно, провозгласив: «Когда Россия станет самой баптистской страной в мире после Америки, это станет поворотной точкой в истории Европы» [Baptist World Alliance. Second Congress 1911:235]. Тем не менее распространение баптизма в первой половине XX в. в Европе малоизучено. Продвижение баптизма по Европейскому континенту происходило во время кризиса государственных церквей, изменения роли религии и идентичности в государственной и частной жизни, а также перемен в отношениях религии и идентичности. Эти процессы были частью модернизации, и в некоторых случаях и некоторых странах присутствие баптизма могло служить для них катализатором. История русских баптистов затрагивает основные темы историографии баптистского движения и вообще евангелического христианства – в том числе такие, как распространение англо-американского евангелизма по миру, культурные конфликты, которые вызывал этот процесс, а также роль баптистов в продвижении религиозных свобод [Bracknewy 1988; Eidberg 2001; Fath 2001а; Fath 2001b; Townley 1955; Torbet 1963; Wagner 1978]; значение источников сохраняют отчеты, написанные в то время, см. [Byford 1912; Rushbrooke 1929].

Практически отсутствуют опубликованные научные работы о русских баптистах на английском языке[11]. Имеющиеся исследования можно разделить на две категории. Первую составляют работы 1960-х – 1970-х годы, проведенные советскими учеными, в первую очередь А. И. Клибановым, которые собрали большой массив данных о социально-экономическом контексте возникновения движения и о деятельности евангеликов. В основном в этой литературе религия воспринималась как замаскированная политика; поскольку существовала идеологическая установка на то, чтобы считать евангелическое движение буржуазным, исследователям приходилось искать в его рядах классовую борьбу [Клибанов 1965; Клибанов 1969; Калиничева 1972; Лялина 1977; Митрохин 1974]; к более позднему периоду относится качественная диссертация [Сарычев 1989]. Сочинения второй категории включают в себя три диссертации, написанные в Соединенных Штатах и Канаде, тоже в 1960-х – 1970-х годах. Здесь была собрана важная информация, в основном на основе опубликованных материалов, доступных на Западе, которая позволила проанализировать отношения между русскими евангеликами и государством, причины подъема движения и адаптацию евангеликов в раннесоветский период за счет помощи религиозного энтузиазма [Blane 1964; Nesdoly 1971; Steeves 1976][12]. Тем не менее эти работы остаются в значительной степени сочинениями по истории конфессий, которые выделяют баптистов как изолированный объект исследования, но не воспринимают его в отношении к социальному окружению или в связи с более широкими проблемами русской политической, культурной, социальной истории. То же можно сказать в отношении нескольких основательных работ, написанных русскими и украинскими евангеликами со времени краха коммунизма [Санников 1996; Савинский 1999].

В настоящем исследовании рассматривается широкий спектр источников, в том числе ранее недоступные архивные материалы царских и советских госструктур, а также документы баптистских общин и большой корпус опубликованных источников. Особое значение для работы имеет архивное собрание Государственного музея истории религии (ГМИР) в Петербурге, в котором хранятся документы Союза русских баптистов за исследуемый период, личные фонды нескольких видных баптистских деятелей и личные коллекции этнографов и энтузиастов, занимавшихся религиозным сектантством в России[13]. В Российском государственном историческом архиве (РГИА) содержатся фонды Департамента духовных дел иностранных исповеданий Министерства внутренних дел и Священного Синода. К фондам Государственного архива Российской Федерации (ГА РФ) я прибегала для работы с документами государственной тайной полиции, документами госорганов советского периода, надзиравших за религиозной жизнью, а также материалами Союза воинствующих безбожников СССР. Наконец, в Российском государственном архиве социально-политической истории (РГАСПИ), бывшем Центральном партийном архиве Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС (ЦПА), находятся материалы секретного Отдела агитации и пропаганды, печати, по агитации, пропаганде и печати ЦК ВКП(б) и личные документы Емельяна Ярославского, главы Союза воинствующих безбожников. Помимо этих архивных материалов я изучила опубликованные источники – от дневников евангеликов и изданных ими книг до обличительных трактатов православных миссионеров и советских антирелигиозных активистов, боровшихся с баптизмом, и публицистов, защищавших баптистов. Отдельный корпус источников составляет пресса. Сравнивая личные и внутренние материалы баптистов с источниками из архивов правительственных и партийных органов, я стремлюсь проследить динамическую связь между религиозным опытом субъектов исследования и политико-культурными условиями и последствиями этого опыта.

Наконец, несколько слов о терминологии. В период, который охватывает настоящее исследование (1905–1929 годы), русские баптисты были разделены на два направления: собственно баптисты и евангельские христиане. В это время в России также развивались две другие деноминации западного евангелического протестантского христианства: пятидесятники и адвентисты седьмого дня; евангельские христиане и баптисты совместно находились в конфронтации с ними. Однако именно баптисты и евангельские христиане составляли самые быстрорастущие неправославные христианские движения в России и потому были объектом наиболее пристального внимания со стороны правительства и общественности. Обе деноминации вступили во Всемирный союз баптистов и разделяли баптистские представления о Библии как единственном источнике вероучения, об автономии отдельных общин в качестве основы организационной структуры Церкви и о крещении по вере и миссионерской проповеди как свидетельствах личного религиозного опыта. Поскольку обе группы признавали свое родство, я воспринимаю их как направления единого движения русского баптизма.

При описании совместной деятельности верующих в тех случаях, когда конкретная принадлежность к тому или иному направлению движения не так важна, я говорю о верующих как о «евангеликах». Слова «евангелики» (evangelicals) или «евангелическое движение» (evangelical movement) здесь следует понимать в англо-американском смысле этих терминов – «движения, которые не только разделяют традиционные принципы протестантизма, но вдобавок подчеркивают важность личного религиозного обращения, жизни в соответствии с христианской дисциплиной, благовествования и внутреннего перерождения». Не следует смешивать это словопользование с распространенным в Европе наименованием таких протестантских деноминаций, как лютеранство и реформизм, «евангелическими» [Wardin 1995: xxiii][14].

Также необходимо заметить, что, хотя существовали большие немецкоязычная и латышскоязычная баптистские общины в России и Советском Союзе, в этой книге исследуется история русских, украинских и белорусских баптистов – другими словами, верующих из тех народов, которые в империи считались частью народа «русского». На годы, о которых идет речь в моем исследовании, пришлось пробуждение украинского национального самосознания. В 1920-е годы, когда баптисты стали собирать статистику о верующих на всесоюзных съездах и когда был образован Союз баптистов Украины, стало ясно, что значительная часть «русских» баптистов на самом деле – украинцы. Первый сборник гимнов на украинском языке был издан в 1925 г., журнал «Баптист Украины» стал отводить большой раздел для статей на украинском языке, а Всеукраинский съезд 1928 г. призвал пресвитеров учить украинский язык, чтобы лучше вести свою проповедь [5-й Всеукраинский съезд 1928: 34]. Белорусы в целом не заявляли о своей национальной и языковой обособленности в движении. В исследуемый период украинскими националистическими публицистами ставился вопрос, можно ли считать «штундизм», народный евангелизм, распространенный среди украинцев, выражением неприятия со стороны украинского крестьянства русской церкви. Анализ источников показывает, что национальные соображения не играли значимой роли в успехе штундизма. Крупный украинский историк Михайло Грушевский с разочарованием заключил, что евангелическое движение не имело «национального» характера и что, когда штундизм получил организационную структуру от баптизма, его преимущественным языком стал русский. Однако на практике украинские группы всегда были двуязычны: часто молитвы читались на русском, а проповеди на украинском, тогда как песни пелись как на том, так и на другом языке [Грушевский 1962][15]. Но в этой книге я рассматриваю все исследуемые группы как объединения «русских баптистов». Это не означает, что я не принимаю во внимание этнические различия, которые в них присутствовали. Скорее, я показываю, что власти и общественность – а также в значительной степени сами верующие – воспринимали движение именно таким образом, даже в 1920-е годы.

До февраля 1918 г. баптисты, как и все в России, жили по юлианскому календарю. Все даты в этой книге приводятся по старому стилю до января 1918 г. включительно, а с февраля 1918 г. – по новому, григорианскому. В 1920-е годы баптисты по-прежнему отмечали религиозные праздники в то же время, что и их православные соотечественники, – по юлианскому календарю.

Часть I

Подготовка реформации в России

Глава I

Проклятый штундист

Русское евангелическое движение до 1905 г

Гремите, церковные громы,

Восстаньте, соборные клятвы,

Разите анафемой вечной

Штундистов отверженный род.

[Проклятый штундист 1889][16]

В последние дни царствования Александра III, 3 сентября 1894 г., министр внутренних дел Петр Николаевич Дурново разослал российским губернаторам циркуляр, сообщающий, что Комитет при Совете министров провозгласил секту штундистов особо вредной и что собрания этой секты отныне запрещены. Дурново писал, что, согласно донесениям, штундисты отвергают церковные обряды и таинства, не признают властей, отказываются от военной службы и принятия присяги, при этом проповедуя принципы социализма. В общем, «учения их подрывают в корне основные начала православной веры и русской народности». Штундисты, заключил Дурново, представляли собой «одною из наиболее опасных и вредных в церковном и государственном отношениях» [Ясевич-Бородаевская 1912: 560].

Этот циркуляр знаменовал начало десятилетнего систематического преследования различных религиозных евангелических групп, сложившихся в Российской империи за предшествующие двадцать пять лет. Сотни людей, именовавших себя баптистами, или евангельскими христианами, или христианами веры евангельской, преследовались по закону за участие в штундистских собраниях. Циркуляр Дурново оказался важным и по другой причине: приведенное здесь описание штундизма оказалось ключевым для споров о русском евангелическом движении в последующие тридцать пять лет. В этих спорах неизменно поднимались вопросы об отношении евангеликов к государству, пацифизму и социализму, а также постоянно фигурировало представление о том, что они угрожают русской национальной идентичности и русским ценностям.

Религиозные общины из русских и украинцев, которые впоследствии будут определять себя как баптистские, возникли в русле разных, не связанных между собой религиозных движений в трех разных частях Российской империи в 1860-1870-х годах. История первых тридцати лет евангелического движения – это история о том, как группы, действовавшие в Закавказье, Украине и в Петербурге, постепенно узнавали друг о друге, признавали духовное родство между собой, а к началу 1880-х годов начали искать пути для общей деятельности[17]. Такой процесс взаимного открытия и предварительной организации предполагал осознание себя как отдельной христианской деноминации. Такому осознанию способствовали примеры нерусских моделей евангелических сообществ, реакции внешних наблюдателей, а также властей и Православной церкви. Новые общины были вынуждаемы прояснить для себя и для других, кем они являются и во что верят, формируя из неформальных сектантских групп сообщество баптистов.

Баптизм с момента зарождения в Англии в XVII в. до своего позднейшего расцвета в Соединенных Штатах обычно считается явлением англоязычного мира. Но в России с самого начала баптизм ассоциировался с немцами. Первые подданные Российской империи, крестившиеся в баптизм в 1858 г. в русско-польском городке Адамув, были этническими немцами. Они узнали о баптизме от немецких миссионеров из Восточной Пруссии [Wardin 1991: 192–193]; см. также [Wagner 1978: 7, 107–109]. Баптистское движение в то время было относительно новым на европейском континенте. Располагая солидной базой в Британии и Соединенных Штатах, баптизм был принесен в Гамбург в 1830-е годы Иоганном Онкеном, немцем, получившим воспитание и образование в Англии и там же пережившим религиозное обращение. В первые годы эта «новая английская вера», как ее называли, подвергалась суровым преследованиям со стороны германских государств. С конца 1850-х годов нападки несколько ослабли, и, получая определенную финансовую помощь из Англии и Америки, немецкие баптисты стали постепенно отправляться спасать души остальных европейцев. Поскольку немецкоязычное население было широко разбросано по Восточной Европе, миссионеры сосредоточили свое внимание именно на этом регионе [Rushbrooke 1923: 15–17, 30–31].

Послание, которое несли людям эти миссионеры, заключалось в том, что через личную встречу с Иисусом Христом и подчинение собственной воли действию Святого Духа верующий может достигнуть уверенности в спасении от греха [Steeves 1976: 331–332]. Внешним знаком такого перерождения служило крещение через полное погружение в воду. Баптисты также учили, что Библия – богодухновенное Слово Божие и что она должна стать единственным руководством во всех вопросах веры и жизни. Из этих основных принципов выводился ряд других идей. Главной из них стало представление об устройстве Церкви, согласно которому каждая отдельная церковная община[18] должна собираться только из тех людей, кто обладает опытом личного обращения. Через крещение и церковную дисциплину община стремится не допускать к себе невозрожденных. В силу своего обращения каждый член общины имеет право проповедовать Евангелие, неся ответственность за свою проповедь, а также активно участвовать в делах Церкви. Каждая отдельная церковная община обладает полной независимостью, хотя может вступать с другими церквами в кооперацию с целью проповеди веры. Наконец, баптисты всегда подчеркивали необходимость абсолютной свободы совести и разделения Церкви и государства. Это вера индивидуалистов, которая подчеркивает, что лишь духовный опыт индивида может стать прочной основой Церкви, выстроенной на демократических началах [Brackney 1988: xiii-55; Torbet 1963: 17–32].

Баптистское движение начало быстро распространяться по Российской империи. От первой общины в Царстве Польском баптизм проник к немцам Остзейских губерний, Юго-Западного края и Поволжья. Увлечение идеями пиетизма и баптизма в религиозных сообществах немцев вызвало настоящий ажиотаж. Протестантами устраивались новые собрания по изучению Библии, встречи – «часы» (нем. Stunde) – для молитвы и духовного пения. По мере того как новое движение все глубже проникало в официальные лютеранские, реформатские и меннонитские общины, формировались особые конгрегации верующих, стремившиеся к отделению. Когда такое отделение происходило, бывшие лютеране и реформаты именовали себя баптистами, а бывшие меннониты стали впоследствии известны как «братские меннониты»: сохраняя ряд меннонитских практик, они восприняли основные положения баптистской веры [Wagner 1978:197]. Эти обращенные из немецкоязычных российских подданных сыграют ключевую роль в распространении веры среди своих православных соседей через личную проповедь и личный пример для религиозных искателей.

Первые русские, называвшие себя баптистами, жили в Закавказье, в нынешней столице Грузии Тбилиси, тогдашнем Тифлисе. В августе 1867 г. первый обращенный из русских, Никита Воронин, был крещен в реке Куре под Тифлисом Мартином Кальвейтом (Kalweit), немцем-баптистом из Ковельской губернии, недавно поселившимся в Тифлисе. Воронин принадлежал к секте молокан, самобытной русской религиозной группе, учением напоминавшей квакеров. К концу 1860-х годов все больше молокан стали подвергать сомнению положение своей религии о том, что крещение и прочие таинства следует понимать исключительно в духовном смысле, и стали высказывать мнение, что физическое исполнение обряда крещения необходимо для спасения[19]. Усердно читая Библию, Воронин испытал обращение и убедился, что таинства водного крещения и причастия обязательны для христианина, однако он не знал, где найти общину, которая бы разделяла его убеждения. В конце концов Воронин встретил Кальвейта, бывшего лидером небольшой группы немецких баптистов в Тифлисе. В ходе длительных бесед с ним Воронин решил, что наконец нашел общину единомышленников, и попросил Кальвейта крестить его [В. П. 1911: 337]. Через несколько лет Воронин собрал вокруг себя других обращенных из русских, сформировав там же, в Тифлисе, первую русскую баптистскую общину. В 1871 г. к этой маленькой группе присоединились два молоканина, которые станут виднейшими пионерами русского баптистского движения: Василий Васильевич Иванов и Василий Гурьевич Павлов. В последующие десятилетия Иванов и Павлов будут проповедовать баптистскую веру в молоканских поселениях Закавказья, Южной России и Поволжья.

В то же самое время на юге Украины среди православных крестьян получило распространение новое религиозное движение, известное как штундизм. Местные крестьяне, украинцы и русские, работавшие на немецких колонистов, живших в этом регионе со времен Екатерины II, стали посещать религиозные собрания в немецких общинах. Когда они сами стали организовывать часы изучения Библии на своем языке, они получили кличку «штундисты» – от немецкого Stunde, «час» [Blane 1975: 270–271].

Штундисты не стремились порывать с Православной церковью. Но их собственные духовные устремления и отношение к ним со стороны православного окружения способствовали тому, что со временем они обособились в отдельную группу. Контакты с немцами-протестантами побуждали их задаваться вопросом о пути к спасению. Отрицательная реакция православного духовенства на их увлечение немецкой верой постепенно отдаляла их от православия [Рождественский 1889: гл. 2]. Хотя немцы-колонисты охотно отвечали на вопросы о собственной религии и приветствовали славяноязычных крестьян на своих собраниях, они не крестили их, поскольку по законам империи совращение из православия в любую другую религию было уголовным преступлением. Однако 11 июня 1869 г. Ефим Цимбал, крестьянин из украинской деревни Карловки Херсонской губернии, убедил проповедника братских меннонитов Абрахама Унгерна покрестить его и еще тридцать обратившихся из соседней немецкой колонии Старый Данциг. Таким образом, Цимбал стал первым южнорусским штундистом, формально обратившимся в баптистскую веру. Это повторное крещение для него знаменовало окончательный разрыв с православием. Некоторые штундисты не принимали баптистскую обрядность и баптистское церковное устройство, но многие последуют примеру Цимбала. Цимбал вскоре переехал в поселение Любомирка (тоже в Херсонской губернии), где он крестил будущего лидера штундистов Ивана Григорьевича Рябошапку. Рябошапка, в свою очередь, крестил пионера штундизма Михайло Ратушного вместе с сорока восемью его последователями из Одесского уезда в 1871 г. [В. П. 1911: 332]. К этому времени движение распространилось из Херсонской губернии на Киевщину и по всей Южной России, в значительной степени за счет сезонной трудовой миграции сельских работников [Воронов 1884:15–16; Рождественский 1889: 75–78, 174-76].

Тем временем протестантские идеи также заявляли о себе в далеком Петербурге, совершенно в другой социальной среде. Раннюю стадию религиозного движения на севере империи Эдмунд Хейер называл «салонным пробуждением». Оно началось в 1874 г., когда русская аристократка Елизавета Ивановна Черткова пригласила известного английского проповедника, Гренвиля О. У Уолдгрейва, лорда Рэдстока, вести евангельские собрания в столичных салонах. Рэдсток принадлежал к плимутским братьям – одному из кальвинистских ответвлений низового англиканства. Своей страстной проповедью он обратил Черткову, когда та путешествовала за границей. Рэдсток стал настоящей сенсацией сезона 1874 г., повторив свой успех, когда вновь посетил Петербург в 1875 и 1878 годах. Последовало несколько обращений в среде высшего общества столицы; в прессе и в литературе появилось даже слово «рэдстокизм», вокруг которого шли оживленные споры. Перед Рэдстоком открылись двери дворцов; среди обращенных были граф Модест Модестович Корф, граф Алексей Павлович Бобринский, княгиня Вера Федоровна Ливен, в замужестве Гагарина, ее сестра княгиня Наталья Федоровна и полковник Василий Александрович Пашков [Heier 1970: viii, 57-105][20].

Пашков вскоре стал самым ярким светочем всего движения, направившим его в русло филантропии и общественного дела. Пашков и его единомышленники из числа знати, считая необходимым личное религиозное обращение и развитие внутренней духовной жизни через молитву и чтение Библии, стремились привлечь к этому крестьян, живших на их землях в северных и ценральных губерниях России. Там они устраивали кружки по обучению грамоте, школы обучения ремеслу, а для петербургской бедноты – чайные, приюты для бездомных детей, работные дома. Они вели кампании против пьянства, хлопотали о благоустройстве больниц и тюрем. В 1876 г. Корф основал Общество поощрения духовно-нравственного чтения, издававшее множество книг и брошюр на религиозные темы, а также еженедельную газету «Русский рабочий», рассчитанную на читателей из простого народа. Постепенно новые религиозные идеи стали проникать в деревни вместе с крестьянами, которые возвращались туда с заработков в столице.

Это движение вскоре получило название пашковства (или презрительно – пашковщины). Лидеры пашковцев первоначально имели в виду лишь обновление православия, а не основание новой религиозной деноминации. Они не проповедовали никакого особого учения, скорее поощряя свою публику из рабочих и крестьян самим формировать свое мнение о Священном Писании. Однако постепенно пашковство приобрело иное направление. Корф обратился в баптизм в Швейцарии в 1879 г., а когда пашковцев стали преследовать как штундистов, они начали сближаться с последними, а также с баптистами, перенимая у них многие черты богослужения и вероучения [Blane 1975: 276; Heier 1970:107–124,145-146; Клибанов 1965:246; Скворцов 1893: 3, 10, 37].

Баптисты, штундисты и пашковцы со временем стали узнавать друг о друге через статьи в газетах, личные контакты и Пашковские публикации. К 1884 г. неформальные связи начали обретать формальные черты. Состоялось два съезда, на которых присутствовали группы, объединенные приверженностью главным положениям евангелизма: убежденностью, что только Библия может быть основой веры и что для веры необходимо личное религиозное обращение. На этих собраниях в ходе обсуждения общих интересов движение начало приобретать структуру. Первый съезд был запланирован в Петербурге. По приглашению Пашкова в конце апреля в столицу приехали семьдесят делегатов – представителей от групп штундистов, пашковских кружков, баптистских (русских и немецких) общин, братских меннонитов и евангельского крыла молокан. Они получили радушный прием в домах богатых сторонников Пашкова. Но на середине заседания полиция арестовала всех русских участников, а на следующий день они были отправлены туда, откуда прибыли. Вскоре было закрыто Общество поощрения духовно-нравственного чтения, а все собрания пашковцев запрещены. Когда Пашков и Корф заявили формальный отказ от прекращения проповеди, собраний и связей с другими сектантами-евенгеликами, их изгнали из России [Blane 1975:279; История евангельских христиан-баптистов 1989: 98-102][21].

Вернувшись домой из Петербурга весной 1884 г., русские баптисты юга провели свой собственный съезд. В протоколах значилось, что на этой встрече «верующих крещеных христиан, или так называемых баптистов», присутствовали представители Херсонской, Киевской, Екатеринославской и Таврической губерний[22]. Баптисты с Кавказа и из Закавказья не могли присутствовать, но прислали письма, в которых излагались их взгляды на те вопросы, которые предполагалось обсудить. На повестке дня главным образом стояли задачи согласования вопросов стандартов учения и поведения, на основе которых эти различные группы могли бы объединиться для учреждения миссионерской сети. Ключевое значение, уделяемое миссии, видно уже из того обстоятельства, что постоянно действующий орган, ответственный за «кассу Союза», именовался Комитетом правления Союза. Поскольку на этом съезде была учреждена первая постоянная организация среди славяноязычных баптистов, а также приняты решения по поводу церковного учения, именно эта вторая конференция считается моментом основания Союза русских баптистов [Алексий 1908а: 569][23].

Съезд прошел на юге Украины в молоканском селении Нововасильевка Таврической губернии 30 апреля – 1 мая 1884 г. Среди тридцати трех официальных делегатов были видные штундисты Ратушный и Рябошапка, такие обращенные из молокан, как Федор Прохорович Балихин (который станет очень успешным миссионером), немец по происхождению Иван Вениаминович Каргель, представлявший пашковцев, и шестеро представителей Церкви братских меннонитов в соседней молоканской колонии Молочна.

Собрание сосредоточило свое внимание на организации миссионерской работы среди русских, которую бы вели русские. На этом этапе немцы, по-видимому, играли в движении решающую роль, подсказывая формы организации и пункты вероучения, хотя им следовали далеко не во всем. Председателем на собрании был Иоганн Вилер из Молочны. Финансовые вопросы, затронутые на собрании, касались сбора средств среди русских участников; все назначенные здесь миссионерами были русские или украинцы. Однако, когда встал вопрос об избрании постоянного миссионерского комитета, хотя все его местные представители оказались русскими или украинцами, председателем и кассиром стали Вилер и И, ф. Исаак, оба братские меннониты. Участники принесли официальную благодарность немецким конгрегациям за финансовую поддержку, отметив, что миссия проповедника В. Г. Павлова из Тифлиса была спонсирована Германско-американским миссионерским комитетом, помогавшим баптистской проповеди из Германии [Алексий 1908а: 573–575; Wagner 1978: 30].

В последующие двадцать лет русские баптисты провели десять съездов. К 1887 г., когда Дей Иванович Мазаев стал председателем Союза, на съездах появлялось все меньше немецкоязычных участников [История евангельских христиан-баптистов 1989: 128–130][24]. Хотя какая-то степень сотрудничества все-таки сохранялась, немецкоязычные баптисты и русские баптисты сформировали очень разные и отдельные друг от друга организации к началу 1890-х годов. Этому процессу способствовали не только культурные различия, но и разница в правовом статусе: немецкие баптисты имели право на свое объединение, а на баптистов славянского происхождения обрушивались все более суровые гонения. Поскольку вместе с ростом влияния русских баптистов усиливалось и недовольство церковных и светских властей, видевших в них серьезную угрозу существующему порядку.

Конечно, религиозное диссидентство было хорошо известно в России и прежде, чем в бурную эпоху 1860-х годов поднялась новая волна сектантских групп, частью которой были евангелики. На протяжении двухсот лет Российское государство боролось с целым спектром религиозного вольномыслия. Главной мишенью властей оставались староверы. Они откололись от официальной Православной церкви в 1660-е годы в результате конфликта из-за церковных обрядов и исправления богослужебных книг и в связи с вмешательством государства в дела религии. Существуют очень разные оценки численности староверов, но к концу XIX в. их насчитывались миллионы. В XVIII в. другие сектантские толки тоже покинули официальную Церковь. Самые значительные из подобных движений – движение веры христовой, или христовщина (противниками прозванная хлыстовщиной, хлыстовством), а также группы духоборов и молокан, возникшие в Тамбовской губернии, но в большинстве своем сосланные в Закавказье в 1830-е годы. // конечно, продолжая бороться с «русскими» сектами, постоянно расширяющаяся многонациональная Российская империя всегда должна была решать вопрос об инкорпорации неправославных религиозных групп и о регуляции их правового статуса [Clay 1988: 21–22; Breyfogle 1998; Geraci, Khodarkovsky 2001].

В результате сложилась иерархия религиозных групп, согласно их правовому статусу, определяемому имперским государством. На вершине этой иерархии стояла Православная церковь, по сути, официальная религия страны. В 1900 г. к ней принадлежали приблизительно 70 % населения державы. Что касается различных религиозных меньшинств, в правовой практике проводилось строгое разграничение между русскими и нерусскими, когда дело касалось религиозной свободы. Подданные, принадлежавшие к различным нерусским этническим группам, которые родились в вере, отличной от православия, обычно имели полную свободу строить молитвенные дома и отправлять свой культ, при условии, что они не будут пытаться распространить свою веру за пределы собственной этнической группы. Например, российские немцы в 1860-е годы могли практиковать лютеранство, римский католицизм или меннонитство. В отличие от них, подданные, которые считались принадлежавшими к русской народности (русские, украинцы и белорусы), должны были принадлежать к Православной церкви. Только Православной церкви разрешалось заниматься прозелитизмом. Обращение православного в другую веру было уголовным преступлением [Waldron 1989: 103–105]; см. также [Geraci, Khodarkovsky 2001: 335–339]. «Русские», придерживавшиеся староверия или принадлежавшие к различным сектам, вели трудную жизнь. По закону православие было маркером русской народности и воспринималось как вера, которая наследуется от родителей. С точки зрения закона любой подданный, чьи потомки покинули Православную церковь, был раскольником, даже если сам с детства воспитывался в религии, отличной от православия.

В ходе великих реформ 1860-х годов в 1864 г. был сформирован особый комитет чтобы определить правовое положение раскольников. На основе рекомендаций, поданных этим комитетом, новые законы были приняты в 1874 и 1883 годах. Эти законы упорядочивали меры административной регуляции староверов и сектантов, выведя их из области, где действовали лишь тайные правительственные циркуляры. Закон 19 апреля 1874 г. разрешал раскольникам (под этим термином понимали староверов, но не других сектантов) регистрировать рождения, смерти и браки. 3 мая 1883 г. сектантам (за определенными исключениями) и староверам было дозволено проводить богослужения частным образом или в особых молитвенных домах, иметь внутренние паспорта и занимать общественные должности. Публичная демонстрация неправославной религиозной практики по-прежнему оставалась запрещенной. Эти меры, хотя их часто игнорировали чиновники на местах, в результате привели к определенному улучшению положения, в частности, староверов [Ясевич-Бородаевская 1912: 31–32; Waldron 1987: 114]. А вот русские баптисты, которые воспринимались не просто как раскольники, но как «перешедшие в иностранную веру», представляли для властей совершенно новую проблему.

Неизбежно возникал вопрос, какие законы применимы к русским евангеликам. Особенно знаменательно в этом отношении мнение Государственного совета о духовных делах баптистов от 12 сентября 1879 г. Оно было принято в ответ на распространение баптистской веры среди немцев. Баптистам «на основании статьи 44 основного государственного закона» позволялось исповедовать свою веру и исполнять обряды веры без ограничений, проводя богослужения в помещениях с разрешения местных властей. Кандидатуры баптистских лидеров должны были быть одобрены губернаторами, а иностранные проповедники должны были принести присягу «на верность службе» на время пребывания в России. Регистрацией актов состояния баптистов ведали местные гражданские власти, текст см. [Преследование баптистов 1902: 68–69]. Хотя в распоряжении не содержалось упоминания национальности баптистов, о которых шла речь, статья 44, на которую ссылается документ, имела в виду нерусских подданных, которым предоставлялось право исповедать свои традиционные религии. Таким образом, сентябрьский циркуляр не давал никаких прав тем, кто обратился в баптизм из православия. Тем не менее кое-где на Кавказе, в Закавказье и в Екатеринославской губернии местные власти зарегистрировали общины баптистов из бывших молокан и православных, ссылаясь на этот закон. Такая практика вскоре была пресечена, но прецедент породил значительную юридическую путаницу [РГИА, ф. 1284, оп. 221 (1885), д. 74, л. 3–7].

Основной стратегией, принятой властями в ответ на распространение баптизма среди русских, стало углубление юридического различия между русскими и нерусскими подданными в отношении религиозных прав. В период между 1860-ми годами, когда началось баптистское движение, и апрелем 1905 г., когда был опубликован указ «Об укреплении начал веротерпимости», позволивший покидать Православную церковь, каждый последующий указ или циркуляр стремился укрепить правовое различие между этнически русскими и нерусскими подданными. Эта тенденция многократно усилилась после убийства Александра II в 1881 г. Его преемник Александр III со своими советниками был напуган перспективой общественного неустройства и политической оппозиции, которые, как ему казалось, открыли перед Россией реформы его отца. Новый царь стремился закрепить народную солидарность, усилив над обществом полицейский надзор и проводя политику принудительной русификации, включавшей в себя пропаганду православия как со стороны государственной Церкви, так и со стороны государства[25].

Распространение и развитие русских и украинских евангелических общин в 1880-е годы, беспокойство о распространении самоназвания «баптисты» и атмосфера ограничительного полицейского контроля вызвали резко негативную публичную реакцию в адрес нового религиозного движения со стороны местных властей и местного духовного начальства, а также со стороны Святейшего Синода Православной церкви в Петербурге. С апреля 1880 г. по октябрь 1905 г. обер-прокурором Синода – то есть светским чиновником, представлявшим государство в этой верховной коллегии православных епископов, – служил крайне влиятельный во власти консервативный идеолог Константин Петрович Победоносцев. Он также был членом особого комитета, в сущности, выступая как «министр по церковным делам». Победоносцев стремился ограничить и уничтожить религиозные меньшинства, с одной стороны, переманивая отпавших от православия обратно в официальную Церковь при помощи миссионерства, с другой стороны, издавая законы против староверов и сектантов (ср. майский указ 1883 г.), отрицающие за ними любые права, кроме специально дарованных им государством.

Из своих личных наблюдений за пашковским движением в столице и донесений с мест Победоносцев убедился, что евангелики представляли собой серьезную угрозу империи. Он начал кампанию против этого движения, мобилизуя церковные ресурсы в провинции и используя свои связи в центральном правительстве. Лишь месяц спустя после своего назначения на должность главы Синода Победоносцев представил царю подробный меморандум об опасностях пашковства, настаивая на запрете лорду Рэдстоку посещать Россию и на запрете дальнейших собраний вдохновленных им кружков. Здесь появляется впоследствии знаменитая фраза «русских баптистов не может быть с точки зрения закона». Победоносцев предлагает запретить перевод баптистской литературы на русский и поднять духовенство на борьбу с новым движением, организовав особые съезды, первый из которых должен состояться в Киеве в 1884 г. [Byrnes 1968: 179–183].

При Православной церкви была создана особая миссия, направленная против староверов и сектантов. Проводились всеобщие съезды этой миссии в 1887, 1891 и 1897 годах. Миссионеры часто назначались из духовенства, но со временем среди них появлялось все больше мирян, проводивших классы религиозного воспитания с целью углубить практику православия среди населения, а также публичные дебаты с сектантами. Также публиковались и распространялись антисектантские памфлеты и другая литература [Clay 2001]. Эти публикации часто откровенно призывали к насилию. В Харьковской епархии церковные иерархи распространяли по школам брошюру «Проклятый штундист». Стихотворение из девяти строф, которое, видимо, исполнялось как песня, громило «штундистов отверженный род» и предупреждала, что

«…чуть простодушный заглянет

В берлогу коварнаго зверя,

Хулой, клеветою и лестью

Изловит проклятый штундист»[26].

Миссионеры всерьез относились к своей политической роли защитников национальной веры. Они сотрудничали с полицией, донося о случаях нелегальной пропаганды неправославных учений. На съезде 1891 г. в Москве они призывали ввести ряд мер против религиозных диссидентов и нескольких сект – в числе этих мер штундисты, молокане, иудействующие и хлысты должны были быть провозглашены «более вредными» и лишены прав, которыми наделялись по закону 1883 г. староверы и сектанты[27].

Победоносцев в своей антисектантской кампании сотрудничал с местными властями, которые, часто основываясь на сведениях в распоряжении своих духовных коллег, жаловались в Министерство внутренних дел, что евангелизм угрожает не только духовному порядку Российской империи, но также ее гражданскому спокойствию и территориальной целостности. Например, в 1885 г. главный представитель власти на Кавказе связывал с православием здоровье всего государства:

В народной массе, заражаемой штундизмом, готовятся враги России и пособники протестантской Германии, так очевидно подготовляющей не отторжение, а простое отпадение от России к Германии наших западных и даже южных областей, заселенных немцами и онемчеваемых [РГИА, ф. 1284, оп. 221 (1885), д. 74, л. ПО об. – 112].

В отношении министру внутренних дел генерал-губернатор Киевской, Подольской и Волынской губерний писал в июле 1893 г., что перехваченная корреспонденция штундистов показала: диссиденты оспаривают православный характер Российского государства и надеются, что государство защитит их от Православной церкви [РГИА, ф. 821, оп. 5, д. 1014, л. 18–18 об.].

Кроме того, с самого появления штундистов среди российских чиновников ходили слухи об их коммунизме и пацифизме. В феврале 1868 г. правление Херсонской губернии подало рапорт о новой секте. В числе прочих обвинений штундистам здесь приписывалось учение о том, что Христос страдал за весь человеческий род и одинаково любит всех людей, а потому и во всех делах этого мира люди должны быть равны. Подобные идеи должны были привлекать крестьян, которые не могли прожить с небольших наделов, которые достались им от правительства после отмены крепостного права, и мечтали получить больше земли в результате всеобщего передела. «Коммунизм, – сообщается в рапорте, – есть тот магнит, который привлекает к ним новых последователей и удерживает старых» [РГИА, ф. 821, оп. 5, д. 985]. Это стало одним из стандартных обвинений, выдвигавшихся против сектантов. Неясно, до какой степени подобные чаяния действительно были распространены и насколько действительно надеялись на их осуществление; но многочисленные доклады местных священников говорят о том, что штундисты, если и не увлекались идеями коммунизма, действительно хотели, чтобы в общественно-политическом устройстве России было больше равенства [Рождественский 1889: 206–208].

Кампания против новой религии была нацелена в первую очередь на искоренение молитвенных собраний, в которых видели главное средство распространения веры и политических идей, которые с ней ассоциировались. Киевский генерал-губернатор подчеркивал это в своем оказавшем влияние отношении 1893 г. [РГИА, ф. 821, оп. 5, д. 1014, л. 18–18 об.]. Затруднение для Церкви и властей заключалось в том, что по закону 1883 г. сектанты имели право собираться, если их учение не было признано «опасным» государством. Это затруднение было решительно устранено, когда Комитет министров в 1894 г. объявил штундистов «более вредной» сектой и запретил штундистские собрания. По этому вопросу комитет следовал решению Синода, который, в свою очередь, опирался на рекомендации съезда миссионеров 1891 г. Циркуляр, разосланный губернаторам 12 сентября 1894 г., которым вводилось решение Министерского комитета, инкриминировал штундистам отречение от православия, отрицание властей, проповедь социалистических идей и вообще представлял их как угрозу русской национальной идентичности. Таким образом, впервые была на официальном уровне артикулирована проблема взаимосвязи между религиозной идентичностью, национальной принадлежностью и политической благонадежностью в Российской империи.

Теперь на смену спорадическому насилию в отношении сектантов-евангеликов пришло полномасштабное, систематическое преследование. Наказание налагалось не только за обращение других, но и просто за участие в штундистских собраниях. На протяжении десятилетия с конца 1894 – начала 1895 годов многие лидеры движения были приговорены к тюремному заключению или ссылке: Никита Воронин, первый обращенный из Тифлиса, был сослан в Вологду под полицейский надзор на четыре года, Ивана Рябошапку сослали из Херсонской губернии в Эривань на пять лет, а Василий Иванов, который уже тогда был видным странствующим проповедником, был закован в кандалы и на пять лет сослан в Слуцк. Многие верующие пытались избежать преследования, переселившись в Сибирь или Центральную Азию. Другие бежали заграницу. Василий Павлов, освободившись из ссылки в Оренбурге в 1895 г., уехал в румынский город Тулчу, Иван Проханов, молодой проповедник из Петербурга, в 1895 г. отправился в Стокгольм, а оттуда – в Гамбург, Париж и, наконец, в Англию [История евангельских христиан-баптистов 1989: 119–121].

Во время судебных процессов по этим делам возник вопрос, по каким признакам можно считать обвиняемого штундистом. Ответчики обычно называли себя не штундистами, а баптистами, евангельскими христианами или христианами веры евангельской. Они настаивали, что не подпадают под критерии, указанные в циркуляре 1894 г.: они не отрицают власть и все таинства. Во многих случаях приводились программные заявления (Исповедание веры) баптистов: «существующие же власти от Бога установлены» или «мы считаем себя обязанными оказывать безусловное повиновение их законам, если таковые не ограничивают свободного исполнения обязанностей нашей христианской веры». Вместе с тем эксперты, которые привлекались для того, чтобы определить, являлись ли обвиняемые штундистами, обычно принадлежали к церковной противосектантской миссии: они принципиально отрицали, что среди русских могут быть баптисты, и настаивали, что все ответчики штундисты. Некоторые наблюдатели с беспокойством отмечали, что эти консультанты часто пользовались определением «штунды», данным в циркуляре 1894 г., в качестве «доказательства» особого вреда, исходящего от тех, кого они называли штундистами [Преследование баптистов 1902: v-vi; 70–77; Ясевич-Бородаевская 1912: 37-108; Бобрищев-Пушкин 1902: 139–150, 160; Мельгунов 1903].

В 1900 г. появилось два очень похожих циркуляра, изданных Министерством юстиции и Министерством внутренних дел, которые возводили мнение таких экспертов в статус закона. По версии Министерства юстиции, «последователи русской секты штунды… особенно настойчиво стали именовать себя баптистами», однако баптистская вера признается «нашим законодательством только за последователями Немецкой Протестантской Секты». В этом циркуляре также определялись критерии, по которым религиозное собрание могло быть признано штундистским: использование рукописных или печатных сборников гимнов, баптистских или принятых у баптистов, толкование Библии любым из участников собрания «в духе лжеучения секты» и импровизированная молитва с преклонением колен и без крестного знамения[28]. Теперь была проведена четкая граница между русскими штундистами и немецкими баптистами.

Преследование и суды над религиозными диссидентами привлекли внимание многих противников самодержавия. С 1860-х годов народники, либералы, а потом и марксисты смотрели на староверов и сектантов как на представителей более аутентичных форм русской культуры и как на потенциальную аудиторию для своих революционных идей. В 1881 г. выдающийся народник, исследователь религиозного свободомыслия Алексей Степанович Пургавин писал, что среди религиозных диссидентов

самым поразительным образом перемешиваются идеи и стремления чисто религиозныя с вопросами и стремлениями чисто социального склада и характера, так что весьма часто бывает почти невозможно определить: где кончаются первые и начинаются вторые [Пругавин 1905:9][29].

На местах революционеры начали знакомиться с сектантством во время хождений в народ, встречая их среди крестьян на селе и среди рабочих в городах. Их пытались привлечь в качестве потенциальных союзников в деле революционного преобразования российского общества[30]. На рубеже веков социал-демократ Владимир Дмитриевич Бонч-Бруевич и социал-революционер (и одновременно толстовец) князь Дмитрий Александрович Хилков активно выступали за революционную агитацию среди религиозных вольнодумцев.

Молодой революционер Бонч-Бруевич в 1890-е годы занялся этнографическим исследованием русских сектантов и стал оказывать им помощь (он сопровождал группу духоборов, которые эмигрировали в Канаду в 1899 г.). В 1902 г. он опубликовал серию статей в журнале «Жизнь», где утверждал, что сектантские группы – продукт меняющихся условий на селе и что революционеры должны обратить внимание на сектантов. Этот вопрос был вынесен на обсуждение II Съезда Российской социал-демократической рабочей партии летом 1903 г. Хотя этот съезд больше всего запомнился расколом партии на фракции большевиков и меньшевиков, по поводу предложения Бонч-Бруевича была принята следующая резолюция:

Принимая во внимание, что сектантское движение в России является во многих его проявлениях одним из демократических течений в России, II Съезд обращает внимание всех членов партии на работу среди сектантства в целях привлечения его к социал-демократии.

Впоследствии Бонч-Бруевич основал недолго просуществовавшую газету «Рассвет», нацеленную на сектантов, – она издавалась в Женеве и нелегально ввозилась в Россию [Клибанов 1959; Второй съезд РСДРП 1959:400–401,429]; см. также [Young 1991]. Выходившая с января по осень 1904 г., эта газета печатала политические воззвания социал-демократов, репортажи о сектантах, рассказы сектантов о самих себе, статьи о рабочем движении в России и Европе, забастовках и стачках наряду с различными публикациями на антирелигиозные темы.

Таким образом, к началу XX в. юридическое преследование так называемых штундистов стало предметом обсуждения в прессе, а обвиняемые привлекли симпатии многих наблюдателей, придерживавшихся левых и либеральных взглядов. Даже в среде Православной церкви находились те, кто отваживался оспаривать мудрость ограничения законом свободы совести [Бобрищев-Пушкин 1902: 106–114; Одинцов 1994: 6]. Эти споры проходили на фоне растущего общественного беспорядка и политического давления со стороны общества на правительство. Расширялось рабочее стачечное движение, на селе множились беспорядки, росло влияние недавно созданного либерального «Союза освобождения»; кроме того, даже сторонники режима жаловались на пренебрежение законом со стороны губернаторов. Все это в конце концов убедило Николая II и его правительство в том, что необходимо допустить дискуссию о политических переменах. Эмансипация Церкви и эмансипация религиозного диссидентства – вот два ключевых пункта реформы религиозного законодательства, которую в 1904 г. задумывал Сергей Юльевич Витте, председатель Комитета министров, и которая была поддержана первоиерархом Синода, митрополитом Санкт-Петербургским и Ладожским Антонием (Вадковским). Главной целью Витте было сохранить самодержавие, и он считал, что репрессии против религиозных меньшинств скорее создавали беспорядок в государстве, чем поддерживали его; к тому же он верил, что можно добиться поддержки режима со стороны религиозных меньшинств, особенно староверов, если расширить религиозные свободы. Однако он также полагал, что если прекращать репрессии, то и Православную церковь следовало освободить от диктата светской государственной бюрократии, чтобы она могла достойно вступить в конкуренцию со своими противниками на духовном поле. В феврале 1903 г. был выпущен манифест, который приказывал правительственным чиновникам быть твердыми в соблюдении буквы закона, в том числе и законов о неправославных подданных. Но уже в декабре 1904 г. появился указ, в котором говорилось о пересмотре чрезвычайных мер, введенных в 1881 г., дававших губернаторам огромные административные полномочия, о необходимости ослабления цензурного надзора, об усовершенствовании местного управления и о пересмотре законов, касающихся религиозных меньшинств [Cunningham 1981: 79–80, 94, 126, 294; Curtiss 1940: 227; Waldron 1989: 109–112; Ascher 1988: 71–72; Rogger 1983: 54–55, 159].

В итоге был издан декрет о веротерпимости, подписанный Николаем II на Пасху, 17 апреля 1905 г. К тому времени набирала обороты Революция 1905 г., и правительство стремилось удержать ее, делая небольшие уступки недовольному населению. Декрет отменял запрет на выход из Православной церкви и обещал «раскольникам» свободу строительства молитвенных домов и проведения богослужения – в этих культовых зданиях или в частных помещениях. Хотя православие оставалось официальной религией Российской империи и сохраняло за собой монополию на миссионерство, этот закон позволял многим людям, записанным как православные, но практикующим другую религию, легализовать свой религиозный выбор. Сопутствующие декрету инструкции Совета министров официально отменяли запрет штундистских собраний 1894 г. [ПСЗРИ 1908: № 26125, 26126]. Всего лишь месяц спустя Николай пообещал, что, «когда наступит благоприятное для сего время», он созовет собор Православной церкви для обсуждения ряда вопросов, касающихся отношений Церкви и Российского государства [Церковные ведомости 1905: 99]. Манифест 17 октября 1905 г., учреждавший Государственную думу, устанавливавший широкие избирательные права для мужчин, провозглашавший неприкосновенность личности, свободу совести, слова и собраний, преобразил российское правовое поле и, казалось, обещал русским баптистам эру новых возможностей.

Русские евангелики действительно восприняли революцию с воодушевлением. С 1905 г. начался период бурного расширения баптизма. Возросло как число верующих, так и число связанных с движением организаций. Это расширение повсюду вызывало жаркие споры: и у печи в крестьянской избе, и в правительственных кабинетах Петербурга. Многие темы этих споров, впрочем, были актуальны уже в 1894 г.: положение неправославных подданных в православном государстве, отношение между русской народностью и православием, социальные и политические последствия религиозного выбора. Теперь, после Октябрьского манифеста, распространение евангелического движения также ставило вопрос о гражданском обществе при конституционном режиме и вопрос о перспективе и даже желательности религиозного плюрализма в России.

Глава II

Эпоха «открытого штурма»

Организация и сообщество баптистов после 1905 г

В начале 1911 г. старый миссионер и пресвитер бакинской общины Василий Васильевич Иванов, озирая шесть лет бурного роста баптизма после объявления свободы совести, писал: «Будучи вооружены истиною Божию, они смело выступают в неравную борьбу с заблуждениями всякого рода и с большим успехом расширяют свою духовную территорию… С 1905 г. в истории баптизма наступила эпоха, которую можно назвать эпохой открытого штурма» [Иванов 1911: 69][31].

Несомненно, торжество многих гражданских прав после Революции 1905 г. значительно изменило статус молодого баптистского движения в России, открыв перед ним новые перспективы расширения и развития. Проведенный государством ценз религиозного сектантства показал, что со времени принятия указа о веротерпимости в апреле 1905 г. до 1 января 1912 г. численность русских баптистов увеличилась на 21 140 человек – примерно на треть их общего количества (66 788 человек). Тот же ценз показал, что другая ветвь движения – евангельские христиане – насчитывала в своих рядах 29 988 человек, причем примерно равную с баптистами долю сторонников (9 175 человек) они приобрели после 1905 г.[32] Количественный рост сопровождался развитием институтов. За короткий промежуток с 1905 г. сформировались сотни новых общин. Союз евангельских христиан-баптистов[33]и его конкурент, Всероссийский союз евангельских христиан, возникший в 1909 г., ежегодно проводили всероссийские и региональные съезды. Оба союза располагали широкой сетью миссионеров. Публиковались многочисленные журналы, выходила еженедельная газета, а также бесчисленные памфлеты, сборники гимнов и прочая конфессиональная литература. Баптисты отправляли представителей на несколько международных баптистских собраний, а в 1911 г. лидер евангельских христиан Иван Степанович Проханов был избран вице-президентом Всемирного союза баптистов. Видя такие достижения, предводители баптистов смело предсказывали начало новой религиозной эры, даже начало Реформации в России по теме Реформации в России см. [Иванов 1910: 6].

Отличительной чертой евангелического движения с началом его роста после 1905 г. стала эффективная организационная стратегия. Баптисты строили свою общинную жизнь, исходя из принципов, неведомых православным и другим официальным церквам. С 1905 г. до начала I мировой войны в 1914 г. активно велась миссионерская работа – русскими проповедниками для русской аудитории – а для того, чтобы отстаивать интересы баптистов и сохранять единство движения, формировались местные и центральные организации. Религиозное диссидентство не было для России новым явлением, но все наблюдатели – от представителей духовенства и чиновников до интеллигенции, печати и любопытствующих, которые посещали собрания баптистов, – в один голос заявляли, что баптисты и евангельские христиане коренным образом отличались от прежних религиозных диссидентов именно своей широкой организационной сетью и миссионерским пылом.

Все это представляло собой следствие баптистского учения о вере и церковной организации. Русские баптисты разделяли с остальными баптистами представление о Церкви как о союзе обращенных взрослых верующих, что побуждало их уделять пристальное внимание воспитанию в вере уже находящихся в Церкви братьев и сестер и обращать в веру новых последователей. Стремление обращать было свойственно и отдельным общинам, и всем организациям, которые их связывали. Создавая ассоциации, основанные на принципах индивидуализма и демократии, русские евангелики образовывали сообщество, которое коренным образом отличалось от того общества, которое их окружало в имперском государстве.

Успех этих организаций отражал возрастающий плюрализм российского общества, который давал о себе знать еще до Октябрьского манифеста. Правительству приходилось расширять сферу полномочий гражданского общества. Декрет о веротерпимости 1905 г. впервые предоставил подданным возможность выбирать религию: хотя по-прежнему было незаконно обращать православных в иную веру, теперь русские могли покинуть Православную церковь по соображениям совести. Питер Бергер утверждает, что религиозный плюрализм предполагает ситуацию конкурентного рынка. Применяя методы, которыми пользовались проповедники со времен «великих пробуждений» в Англии и Соединенных Штатах, где религиозные идеи к тому времени уже давно конкурировали друг с другом совершенно легально, русские евангелики просто игнорировали законодательство, запрещавшее прозелитизм, присоединяясь к голосам, предлагавшим альтернативу для русских душ, русского общества и Русского государства в период меж двух революций [Berger 1975][34].

По сравнению со странами Западной Европы и Северной Америки, среди подданных Российской империи были сравнительно малоразвиты институты, основанные на добровольном участии и независимой от государства гражданской жизни. Хотя историки в последние годы стали различать определенные зарождающиеся формы организации среднего класса и гражданского активизма в поздний период империи, мало известно о подобных процессах в среде низших классов. В основном в литературе разработана организация городского пролетариата, который все более политизировался, приобретая классовое сознание[35]. Но именно баптисты в начале XX в. предлагали русским в теории и на практике новые формы демократической гражданской организации, основанные не на политическом, а на религиозном убеждении. Благодаря возросшей свободе ассоциаций и прессы баптисты сформировали необычное для России сообщество из социально разнородных элементов с преобладанием низших классов. Также свою роль сыграло развитие системы железных дорог, связавших деревню и город.

Изменение законодательства и реакция на него баптистов

Когда в 1905 г. была провозглашена веротерпимость, общины русских баптистов существовали в некоторых местах уже больше тридцати лет. Хотя их нелегальное положение в большинстве случаев не давало им возможности обзавестись постоянными молитвенными домами и официальной канцелярией, некоторые из местных общин институционально были довольно развиты и оказались готовы выйти из подполья в качестве признанных законом организаций в 1905 г. Таковы были, например, общины в Одессе, Тифлисе, Баку, Киеве, Петербурге и Ростове-на-Дону, а также старые общины в Любомирке Херсонской губерии, Астраханке Таврической губернии, Песках Воронежской губернии и Балашове Саратовской губернии [История евангельских христиан-баптистов 1989: 482–483; ГМИР, колл. 1, оп. 1, д. 84, п. 6, л. 11].

Однако чаще верующие были членами более неформальных групп, которые собирались для богослужения, когда могли, не располагая официальным или, по крайней мере, официально выбранным руководством. Многие из этих групп были очень маленькими, некоторые из них объединяли всего несколько семей. Они никак не были связаны друг с другом. Перед такими собраниями в 1905 г. встала задача создать в своей среде общинные институты и влиться в широкое баптистское сообщество.

К 1905 г. уже двадцать лет существовал Союз русских баптистов. Союз представлял собой, по сути, организационный комитет, который возглавлял и щедро спонсировал его председатель, Дей Иванович Мазаев, происходивший из богатой семьи овцеводов-молокан с Кубани. Мазаев обратился в 1884 г. и возглавлял Союз с конца 1887 г. [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 68, л. 2–3]. Хотя нелегальное положение баптистов и репрессии делали внешнее развитие институтов невозможным, Союз обладал известным значением. Почти каждый год, особенно с начала XX в., когда преследование баптистов со стороны государства несколько ослабло, представители баптистских общин собирались, чтобы докладывать о делах на местах, организовать миссионерскую работу в Российской империи и решать вопросы церковного учения и управления. Из казны Союза оплачивалась работа двух или трех его постоянных сотрудников, а также время от времени работа нескольких миссионеров, см. протокол в [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 32, п. 5–9].

Таким образом, у баптистской деятельности был определенный задел накануне провозглашения веротерпимости. Сразу после 17 апреля 1905 г. Евангелики по всей стране стали созывать молитвенные собрания, чтобы отпраздновать дарованную свободу Мазаев сразу же принялся за дело, пригласив в Ростов-на-Дону 150 человек, где с 15 мая начались торжества по случаю изменения законодательства и обсуждения новых направлений, открывшихся перед баптистским сообществом [РГИА, ф. 1284, оп. 222, д. 78, л. 6; История евангельских христиан-баптистов 1989: 141–142; Миссионерское обозрение 1905: 291–295][36]. Другие группы религиозных диссидентов, такие как молокане или староверы, также с введением веротерпимости стали собираться, чтобы решить, как действовать дальше. Но в отличие от них баптисты использовали свободу совести, чтобы сосредоточиться не только на внутриорганизационном развитии, но в особенности на миссионерстве. Именно стремление к миссионерству побуждало их требовать еще больше прав, чем предполагал манифест 17 апреля [РГИА, ф. 1574, оп. 2, д. 131, л. 1–2 об.; Клибанов 1965: 72, 172–173; Robson 1995: 29; Мельгунов 1919: 21-30g].

Несмотря на активность Мазаева, в 1906 г. именно Петербург стал организационным центром евангелического движения. Ядром его оказался первый легально издаваемый евангелический журнал «Христианин», редактором которого был Иван Степанович Проханов, известный деятель евангельского движения. Этот выдающийся человек родился в 1869 г. в семье купцов-молокан из Владикавказа и сыграл важную роль сначала в объединении, а потом в разделении русских евангеликов. Когда Проханов был еще ребенком, его отец обратился в баптистскую веру и преследовался властями за миссионерство. Иван Степанович прибыл в Петербург в 1880-е годы учиться на инженера. В столице он столкнулся с пашковским движением. Будучи одаренным оратором и организатором, а также даровитым писателем, молодой студент Проханов посвятил себя делу формирования в Петербурге евангелического сообщества в соответствии с баптистскими принципами. Он также руководил изданием подпольного журнала «Беседа». Когда риск подвергнуться аресту за свою деятельность стал слишком велик, в 1895 г. он покинул Россию. Проехав через Европу в Англию, он проучился год в баптистском колледже в Бристоле, приобретя определенные миссионерские навыки ривайвалистского[37] направления, которые впоследствии он распространил в России. Проханов вернулся на родину в 1898 г. и, немного послужив преподавателем в Рижском политехническом институте, поступил в компанию «Вестингауз электрик» в Петербурге, где он работал еще при советской власти. Свободное время Проханов посвящал удивительно продуктивному труду во имя евангелического движения, издавая журналы, сочиняя десятки гимнов и будучи председателем Петербургской общины евангельских христиан [Prokhanoff 1933].

Журнал Проханова «Христианин» начал выходить в бурные дни конца 1905 г. Первый выпуск появился в ноябре, а с января 1906 г. журнал печатался ежемесячно, расходясь по всей Российской империи [Ibid.: 137–138]. С марта 1906 г. к каждому номеру журнала стал прилагаться журнал «Братский листок». «Христианин» и «Братский листок» открыто заявлялись как общественная платформа для объединения всех русских евангелических христиан – не только баптистов и евангельских христиан, но также евангелических молокан, которыми руководил Зиновий Данилович Захаров, – хотя они практиковали крещение младенцев, по своему учению были очень близки к баптистам и называли себя христианами веры евангельской. В «Христианине» печатались статьи на тему веры и благочестия, религиозные рассказы, поэзия, отчеты читателей о своем обращении, материалы о баптистах за рубежом, проповеди русских баптистских лидеров, переводы писаний иностранных баптистских авторов и новые гимны, которые писал Проханов. «Братский листок», в свою очередь, рассказывал о повседневной жизни верующих, о том, как идет работа по созданию сообщества. Здесь публиковались письма и рассказы верующих о том, как идет работа на местах, анализировалось, как на жизнь верующих влияет законодательство, приводились сообщения о случаях преследования за веру, а также печатались жалобы, направленные в органы государственной власти и объявления о предстоящих съездах и собраниях. Таким образом, «Христианин» был не просто печатным органом, но также зарождающимся институтом объединения евангелических христиан. С помощью журнала Проханову удалось привлечь общины к участию в таких событиях, как особые молитвенные недели, а касса редакции «Христианина» стала фондом для пожертвований на нужды евангелического движения по всей России.

Огромный спрос среди баптистов и других евангеликов, которым стали пользоваться «Христианин» и «Братский листок», свидетельствовал о большом желании сформировать сообщество. Вот как описала свои впечатления от первого знакомства с первым выпуском «Христианина» в 1906 г. читательница И. Ф. И. из деревни Божедаровка в Екатеринославской губернии:

Да послужит «Христианин» к тому, что бы дети Божьи более и более узнавали друг друга и сплотились по всему пространству России к общему делу, чтобы власть тьмы была надломлена и чтобы народ действительно сделался свободным от греха для славы Господа Иисуса Христа и процветания нашей дорогой России [Братский листок (март 1906): 12].

Другие читатели писали, как «Христианин» помог малым общинам в отдаленных сельских уголках России преодолеть свою изоляцию. К примеру, брат Евдокимов принадлежал к общине из пяти семей в одном из селений донских степей. В своем письме, отправленном в «Братский листок», он писал: «Благодарю Господа моего за вас, что Он вложил в сердце ваше мысль издавать журнал в силе и духе Христовом. Вот уже 13 лет живу во Христе, но не мог чувствовать себя столь близким к моему небесному отечеству, как теперь при чтении “Христианина]”». Далее он сообщает, что журнал создал атмосферу духовного пробуждения на собраниях его общины [Братский листок (сентябрь 1906): 4]. «Христианин» стал излюбленным источником для малых общин мирян, которые искали духовного водительства: один из читателей сообщил, что одно из собраний в его общине сосредоточивалось вокруг чтения из недавних выпусков журнала [Братский листок (февраль 1907): 4].

Многие читатели писали в журнал, чтобы рассказать о своих общинах и попросить о посещении проповедника. Например, Иустин Кондратьевич Савченко из села Кобыжча Черниговской губернии в 83 верстах от Киева писал, что в его церкви двадцать два члена и еще несколько человек регулярно посещают собрания и что они испытывают острую нужду в проповедниках. Он попросил редактора напечатать просьбу от лица своей церкви в надежде, что странствующий евангелист посетит их [Братский листок (октябрь 1906): 8]. Метод сработал, и уже спустя несколько месяцев в журнале появилась благодарность от имени Церкви Кобыжчи: два проповедника откликнулись на просьбу [Братский листок (февраль 1907): ЗЗ][38]. На собрании молодежного круга в Петербурге в конце 1906 г. заезжие проповедники Николай Одинцов, Василий Степанов и Г. А. Бойченко говорили о том, что весь год они говорили «о введении и устроении духовного распорядка во внутренней жизни молодых церквей, кружков и организаций», а также отмечали «о дивных делах духовного пробуждения в средней и южной части России» [И. С. 1906: 3].

Также журнал помогал читателям пережить революционные потрясения, противопоставляя общественному беспорядку и ненависти духовное просвещение. К примеру, в начале 1906 г. была организована неделя молитвы за Россию. В довольно вычурно написанном письме от начала 1907 г. читатель из Бакинской губернии описывал, как «Христианин» помог ему «разрешить многие недоумевающие вопросы Св. Писания, а также вопросы жизни человека:

Переживая такое тяжкое время (бунты, забастовки, неурожаи и т. д.) я часто задумывался и задавал себе вопрос, а какова нужда наших «братьев»?… И вот опять ключом этого мучительного вопроса явился ваш «Христианин]»… Да пошлет Господь всем бр[атьям] уподобиться временам апостолов: и не было между ними нуждающихся… [Братский листок май 1907: 7].

Также на страницах «Братского листка» русские евангелики обсуждали свое правовое положение. В этом отношении главным экспертом был Иван Петрович Кушнеров. Член киевской общины, он выступал адвокатом баптистов во время их преследований в 1890-е годы, подавая петиции и защищая ответчиков в судах. Начиная с первого выпуска «Братского листка», Кушнеров регулярно писал о затруднениях, которые возникают у верующих с законом, и детально рассказывал читателям об их правах и законах, которые могли их касаться [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 14][39].

Хотя закон о веротерпимости и Октябрьский манифест решительно поменяли условия, в которых жили и молились баптисты, тем не менее в результате Революции 1905 г. за Православной церковью сохранилась монополия во многих важных областях религиозной деятельности. Важнейшим в этом смысле было право проповеди и публичного обращения. Статья 90 Уголовного кодекса по-прежнему карала заключением или арестом всякого, кто был уличен в попытках обратить православных людей в другую конфессию [Введенский 1912: 88]. Русские имели право покинуть Православную церковь, однако продолжала считаться преступлением вербовка в свою новую веру. Для баптистов, следовавших лозунгу Иоганна Онкена «каждый баптист – миссионер», это ограничение казалось несовместимым со свободой совести, которую провозглашал Октябрьский манифест. Ведь вся организационная деятельность евангеликов была подчинена цели обращения других.

Хотя были отменены законы, запрещавшие становиться баптистом и организовывать молитвенные собрания, новый религиозный статус конфессии оставался неясным. Основные юридические вопросы по этому поводу были собраны в докладе Кушнерова в начале 1907 г. Кое-где на местах чиновники отказывались прекращать дела против верующих, которые обвинялись в обращении православных ранее апреля 1905 г., якобы ожидая выхода нового уголовного кодекса, который должен прояснить статус подобных дел. Кушнерову было известно о нескольких случаях, когда баптисты подавали жалобу на имя губернатора, что сельское начальство разгоняло евангелические собрания, однако никаких мер не принималось. Верующие также сталкивались с затруднениями, когда отказывались платить налог на содержание местного православного прихода. Другой распространенной проблемой стали споры о том, можно ли баптистам пользоваться сельскими кладбищами. Наконец, поскольку государство не признавало существование евангелических церквей до 1905 г., браки, заключенные в них, не были зарегистрированы, а потому дети, которые родились в таких браках, считались незаконными [От брата 1907: 35–36][40].

Самым острым вопросом для русских баптистов в 1906–1907 годах был вопрос об исполнении указа от 17 октября 1906 г., который регулировал формирование староверческих и сектантских общин. В обмен на регистрацию пресвитеров и статистический надзор со стороны государства каждая община должна была получить законное право строить церкви, выбирать духовное и светское руководство и облагать членов десятиной [ПСЗРИ 1909: № 28424]; см. также [Robson 1995: 116]. Вскоре после обнародования указа Проханов написал в «Братский листок» подробную статью, где признавал, что положения нового закона представляли собой «большой шаг вперед по сравнению с положением старообрядцев и сектантов два года тому назад». Тем не менее, отметил он, по-прежнему сохранялась необходимость в существенной доработке, поскольку закон в большей степени предусматривал структуру организации, характерную для староверов, а не для сектантов-евангеликов, у которых был развит институт странствующих проповедников, а общины формировались по принципу обращения, а не принадлежности к этой религии родителей. Прежде чем указ 1906 г. был опубликован, евангельские христиане Петербурга и Союз баптистов подали в Совет министров петиции, в которых возражали против запрета миссионерства и обязательного одобрения кандидатур духовных лидеров государством [И. С. П. 1906: 12, 16–22].

В январе 1907 г. в Петербурге собрался съезд, чтобы сформулировать общий ответ евангелических объединений на закон о регистрации общин. Семьдесят представителей по крайней мере из семнадцати губерний, включая делегацию евангелических молокан, провозгласили о своей верности принципам свободы пропаганды и свободы от государственного вмешательства во внутренние дела общин[41].

Журнал «Христианин» сыграл важную роль в мобилизации общин для обсуждения октябрьского закона 1906 г., поскольку в журнале указывалось на недостатки этого закона. Готовясь к съезду, общинные собрания или местные съезды обсуждали свое новое правовое положение и составляли требования к изменению закона. Всеобщим было неприятие требования указа, чтобы все пресвитеры были одобрены государством и чтобы именно на пресвитеров возлагалась административная задача вести учет статического состояния своих общин. Представители четырех сельских общин из-под Новоузенска Самарской губернии провозгласили, что, поскольку Евангелие предписывает служить Богу в духе свободы, они против правительственного «утверждения, которое на нас, сынов свободы, может только возложить тяжелое и не желательное для нас иго рабства» [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 32, п. 11, л. 3–3 об.]. Делегаты местного съезда в Киеве выразили широко распространенный взгляд, высказавшись против требования закона, чтобы общины сами определяли свои географические границы, на том основании, что община в своей проповеди нацелена на «весь свет» [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 32, п. 1, л. 2–5 об.]. Таким образом, верующие отвергали все попытки государства регулировать их деятельность, превратив веру в статичный маркер социальной и этнической идентичности.

После недели заседаний, которые каждый день сопровождались торжественным молитвенным собранием в разных местах столицы, делегаты составили детальную петицию в Министерство внутренних дел, в которой предлагался альтернативный вариант закона 17 октября 1906 г. Каждый пункт петиции говорил о том, что баптисты стремились поменять само понятие религиозной общины. Идеалом государства была принадлежность к религии по рождению и местные общины, главы которых должны быть одобрены властями. Петиция рисовала картину общины из обращенных верующих, которые стремятся обратить других, не ограниченной географией или социальными барьерами. Если указ 1906 г. гласил: «…отделившимся от православия сектантам предоставляется свободное исповедание их веры и отправление религиозных обрядов по правилам их вероучений» [ПСЗРИ 1909: № 28424, II, 1], то баптисты в петиции предлагали расширение своих прав: «…отделившимся от православия сектантам предоставляется свободное исповедание их веры и распространение своего учения посредством личного разговора, проповеди и печатного слова» [Введенский 1912: 33; 176; полностью петиция приведена на с. 176–192]. Закон 1906 г. был введен в качестве временной меры после роспуска I Госдумы в июле 1906 г. и до созыва II Госдумы. Согласно Октябрьскому манифесту, технически этот закон должен был действовать только до того, как избранные представители смогут разработать новый закон. Но на деле Октябрьский указ 1906 г. остался единственным общим законом о религиозных диссидентах вплоть до 1917 г. Хотя предложение евангелических христиан радикальным образом изменить этот закон привлекло известное внимание обеспокоенных лидеров православия, петиция легла в долгий ящик.

Организация русской Реформации

Хотя Революция 1905 г. не дала евангеликам тех прав, о которых они мечтали, они продолжали действовать так, как будто такие права у них были. В своих речах, в своих писаниях и, главное, в своих поступках они отстаивали право миссионерства как моральный и организационный принцип.

Конфессии баптистов и евангельских христиан строились вокруг общинных институтов. Община – вот основная организационная единица, на основе которой вырастали все остальные институты. Каждая община обладала полным самоуправлением как собрание обращенных и крещеных взрослых верующих, избиравших из своей среды пресвитеров. Эти общины могли объединяться с другими общинами в рамках Российского союза баптистов или – после 1909 г. – Союза евангельских христиан. Целью таких объединений было унифицировать учение, представлять верующих перед обществом и государством, координировать совместные действия и тем самым укреплять коллективную идентичность верующих как принадлежащих к единому движению за религиозные перемены. На повседневном уровне сеть миссионеров, из которых одни назначались отдельными общинами, а другие представляли тот или другой общероссийский союз, работала бок о бок, обращая новые души и поддерживая верующих, крепя между собой конфессиональное единство.

Илл. 1. Баптисты в Любомирке Херсонской губернии, на родине Ивана Рябошапки. Источник: Баптист Украины, 1927

Местные общины очень разнились друг от друга по величине и уровню организации. В тайном рапорте калужского губернатора от 1916 г. говорилось, что крупнейшая баптистская община в губернии находилась в селе Уколица. Многие из 144 ее членов обратились на рубеже веков, скорее всего, в результате контактов с евангелистами, которых спонсировала сторонница Пашковского движения княгиня Наталия Гагарина, чье имение располагалось неподалеку. Благодаря усилиям миссионера Православной церкви обращения прекратились после 1905 г., когда верующие получили легальную возможность примкнуть к баптистам. С той поры эта община, состоявшая сплошь из крестьян, построила молитвенный дом, где собиралась по воскресеньям и другим праздникам. Церковная старшина, которая избиралась из крестьян, состояла из пресвитера, наставника и двух диаконов. Делами церкви ведал совет ее членов [РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 198, л. 79].

Типичная структура довольно большой общины была следующей: пресвитер был главным лидером и совершал крещения, причастие, бракосочетание и похоронный обряд; наставники (также называвшиеся проповедниками или евангелистами) должны были вести проповедь и наблюдать над богословским правоверием; а диаконы помогали пресвитерам и наставникам в обустройстве служб. В больших общинах церковный совет брал на себя текущую финансовую и организационную работу общины[42]. Большая часть решений – от одобрения новых членов и изгнания провинившихся до организации духовного образования или благотворительной работы – принималась большинством голосов при всеобщем голосовании членов общины (крещеных взрослых верующих обоего пола). Хотя женщины редко занимали церковные посты, теоретически они могли служить диакониссами (но не пресвитерами и наставниками) [В. П. 1911: 361].

В баптистском крыле движения пресвитеры, наставники и диаконы обычно поставлялись через обряд рукоположения, который проводили несколько пресвитеров из других общин[43]. Хотя те, кто прошел через такое посвящение, выделялись из числа простых членов общины, баптистское учение настаивало на духовном равенстве всех верующих. Кроме того, члены старшины, почти все без исключения, не являли собой профессионального духовенства и служили Церкви в свободное время, не имея к тому же формального богословского образования.

В результате изоляции многие группы, особенно основанные недавно, были очень маленькими и неформальными. Например, в 1906 г. Л. Н. Горх писал в «Баптистский листок» из Ставрополя с надеждой, что их группу в пятнадцать человек посетит проповедник. Эти верующие, продолжал он, простые рабочие, «мало знакомые с пером. Но жажда познать истину у всех большая». Верующие собирались друг у друга после девяти или десяти вечера, поскольку только тогда они были свободны от работы [Братский листок (октябрь 1906): 9]. В 1910 г. в казачьей станице Отрадная на Кубани тридцать баптистов собирались для молитвы друг у друга в домах каждое воскресенье. Поскольку у них не было официального духовного лидера, грамотные среди них по очереди брали на себя чтение мест из Библии и их толкование. Один из них, Сидор Ильич Решетов, бывший баптистом уже долгое время, видимо, крестил в Отрадной нескольких верующих. Баптистский миссионер И. В. Бабенков, который периодически их посещал, сообщал, что проводил там крещения или конфирмовал прежде крещеных через обряд наложения рук [РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 194, л. 59; Баптист (19 мая 1910): 107].

Другие общины, не располагавшие своим молитвенным домом, тем не менее обладали довольно хорошей формальной организацией. Согласно сведениям, собранным правительством по Орловской губернии в 1908 г., в заводском городе Бежица под Брянском проживало 52 баптиста обоего пола. Их глава, Даниил Тимошенко, был рабочим на железноделательном заводе в Брянске и много лет служил баптистским пресвитером. Один из членов общины по фамилии Федосеев шестнадцать раз в месяц проводил у себя дома разного рода собрания. К 1907 г. в общине была организована воскресная школа для детей [РГИА, ф. 1284, оп. 185, д. 83 (1908), л. 52; Братский листок (май 1907): 14] о Тимошенко см.: Кончина Д. М. Тимошенко [Слово истины № 27 (февраль 1914): 323].

Главным собранием для общины было молитвенное собрание. Хотя степень формальной организации, качество проповеди и пения варьировали в зависимости от размеров общины и образованности ее членов, в основном баптистское богослужение проходило везде так же, как служба в селе Скребыши Киевской губернии, описанная в 1909 г. семнадцатилетним верующим по имени Иван Биленко:

Сходимся в дом молитвенный, поем псальмы до схода всех, а потом многие превозносят учение Христа из евангелий и священного про-[нрзб.] Библии – по окончании проповеди по слову и учению Христа помолимся на коленах. Окончание псальмом и молитвою и расход собрания.

Молитвы, согласно словам Ивана, произносятся «по наитию Духа» [ГМИР, ф. 2, оп. 16, д. 187, л. 1–8].

Те, кто наблюдал собрания в больших городских общинах, сообщали о столь же неформальных службах, на которых прихожане были крайне активны. Как правило, проводились собрания «призывные», нацеленные на широкую аудиторию, которую стремились призвать ко Христу, и прочие собрания только для членов [РГИА, ф. 821, оп. 150, д. 449, л. 2–2 об.; л. 133, 921]. Некоторые собрания могли быть также рассчитаны на женщин или на молодежь. Большинство общин, городских или сельских, собирались несколько раз в неделю.

К примеру, описания собраний в Петербурге показывают, что за одну неделю в столичных общинах проводились евангельские собрания, самые разные по форме и социальному составу: от небольших встреч на квартирах рабочих или в доме княгини Ливен до больших служб, для которых арендовали целые залы. Чиновник Министерства внутренних дел Семен Бондарь, специализировавшийся на баптистах, посетил несколько подобных встреч в декабре 1909 г. Вечером одного понедельника 130 человек, в основном рабочие, собрались в Доме Нобеля, в большом общественном зале на Выборгской стороне. Около тридцати пяти из собравшихся пришли с улицы, то есть в первый раз, а нескольких пришлось вывести вон, потому что они громко смеялись и устраивали беспорядок. Пресвитер из евангельских христиан Савелий Алексеев, сапожник по ремеслу, и миссионер общины Василий Долгополов по очереди проповедовали, приглашая людей обратиться к Богу.

В следующее воскресенье Бондарь начал свой день с богослужения на большом собрании общины в аудитории Тенишевского училища. Здесь присутствовало «до 480», причем половину, по словам чиновника, составляла «интеллигентная публика». Собрание продолжалось до часу дня и включало в себя проповеди, сказанные латышским баптистским пресвитером, учившимся в Британии, по имени Вильгельм Фетлер, а также посетившим Петербург директором миссионерской школы из Лондона. С трех до четырех пополудни Бондарь присутствовал на уроке воскресной школы в неприглядном зале на Старо-Петергофском проспекте. Здесь учительница читала перед аудиторией из семидесяти детей фрагменты из Библии и объясняла прочитанное. Дети становились на колени и молились «по-пашковски» перед пением гимнов.

Бондарь также был вхож в более закрытые собрания. Например, он посетил встречу шестнадцати человек, рабочих с детьми, в маленькой квартире одного из них. Двое из рабочих проповедовали. Сначала один старик прочитал из Библии главу и стал толковать ее, повторяя вновь и вновь: «Мы приняли это не от академий и семинарий, а от самого Господа». Потом его место занял молодой рабочий, рассказавший о своем обращении [РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 164, л. 1–6].

Нет данных, чтобы оценить, какая именно публика занимала места на евангелических собраниях, но, по-видимому, и в столице, и в провинции это была социально разнородная аудитория с преобладанием людей из низших классов. Полицейские доклады, правительственные отчеты и статьи в прессе позволяют заключить, что среди евангеликов было много фабричных и железнодорожных рабочих, лавочников, служащих торговли, ремесленников, простых солдат и крестьян, но также попадались студенты университетов и прочие образованные люди. Были, несомненно, и зажиточные верующие, которые отдавали движению значительные суммы, – таковы были отпрыски богатых молоканских овцеводческих семейств: Мамонтовы и Мазаевы. В Петербурге баптисты и евангелические христиане по-прежнему получали финансовую и моральную поддержку нескольких представителей высшего общества, обратившихся под влиянием Пашкова. Аристократы также предоставляли свои дворцы для собраний. Однако столица, по-видимому, здесь представляла собой исключение. В источниках не указан конкретный социальный состав баптистских общин на селе – сообщается только, что крестьяне обычно, примкнув к общине, становятся богаче[44].

Среди баптистских вождей тем не менее преобладали люди, имеющие образование и более высокий социальный статус. Дей Мазаев, долгое время возглавлявший Союз русских баптистов, был богатым заводчиком овец, Василий Павлов – баптистский президент с 1909 г. – был сыном тифлисского купца, у которого было достаточно денег, чтобы послать того на год учиться к Онкену в Германию, а Проханов, тоже из купцов, стал видным инженером. Все трое происходили из молокан – другая отличительная черта первого поколения евангелических лидеров.

Но подавляющее большинство пресвитеров происходило из социальных низов. Сапожник Алексеев служил пресвитером петербургских евангельских христиан. В годы Первой мировой войны столичные баптисты выбрали своим главой Семена Абрамовича Хохлова, молодого сельского рабочего из Московской губернии, который трудился на заводе Лесснера. В Киеве одна община евангельских христиан выбрала в пресвитеры Сидора Судорова, портного, а другая – сапожника И. Ф. Щерицу. В полицейском рапорте Василий Степанов из города Пески Воронежской губернии значится как «крестьянин-самоучка». Киевский губернатор в рапорте 1912 г. высказывал мнение, что евангелики успешны именно потому, что их пропагандисты принадлежат к тому же классу, что и «более подходящий для восприятия» их веры: «…в селах и деревнях – [к категории] крестьян, а в городах и местечках – мелких ремесленников, дворников, извозчиков и проч.» [РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 331, л. 53; ГА РФГА РФ, ф. 102 (ДП/ОО), оп. 1914, д. 85, л. 51–51 об.; ГА РФГА РФ, ф. 102 (ДП/ОО), оп. 1913, д. 85, л. 292; РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 194, л. 249 об.].

Существуют анекдотические свидетельства, что в евангелических общинах было примерно равное число женщин и мужчин. В некоторых местах, особенно в Украине, мужчины и женщины занимали разные стороны помещения во время молитвенных собраний [Ясевич-Бородаевская 1912: 291; РГИА, оп. 133, д. 164, л. 3; оп. 150, д. 452, л. 2; ГА РФГА РФ, ф. 102 (ДП/ОО) (1911), д. 85, л. 11]. Женщины часто подписывали петиции, обращенные от лица общин к правительству, несколько женщин – делегатов от общин участвовали во всероссийских съездах баптистов и евангельских христиан. Существуют внешние свидетельства о странствующих женщинах-миссионерках. Женщины стали формировать отдельные группы, посвященные изучению Библии, миссионерству и благотворительности, а также особые женские молитвенные собрания. В евангелической прессе велась дискуссия, следует ли женщинам проповедовать. В центре спора находилось два мотива: опасение, что женщины-проповедницы забросят свои домашние обязанности, и вопрос о правильном толковании фрагмента из послания апостола Павла. Хотя ситуация могла существенно меняться от общины к общине, в целом, по-видимому, в большинстве случаев женщины голосовали на собраниях общин и проповедовали на богослужениях, см., например, [Баптист, № 12 (декабрь 1908): 4; РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 194, л. 98; Евангелистка 1912:100–102]; и обсуждение в «Утренней звезде» в 1915 г. Однако в целом, несмотря на высокий процент женщин среди евангеликов и на идеологию духовного равенства полов, женщины были менее заметны среди лидеров евангелических общин, чем мужчины.

Сторонние наблюдатели и сами баптисты отмечали две важные черты общинной жизни, которые особенно привлекали верующих: в евангелическом богослужении активно участвовали все верующие, а принадлежность к общине открывала широкие возможности для социализации и личного развития людям с разными интересами, разного возраста и разного образовательного уровня. Такие возможности было трудно найти где-нибудь еще. В 1906 г. один петербургский журналист писал, что именно по этой причине «пашковцы» стали «одной из самых модных в столице» сект [Тальников 1906: 2].

Для случайного наблюдателя практика евангелической религии представляла собой необычное зрелище. Прежде всего, физический облик баптистских мест собраний, их богослужение и культовая музыка решительно выделялись на фоне привычной для их окружения православной культуры. Баптисты по западному обычаю во время службы сидели на скамейках или преклоняли колени, тогда как в Православной церкви во время богослужения по большей части стоят. На стенах молитвенных домов евангеликов не было икон – в глазах современников это придавало помещениям слишком светский вид. На контрасте с православной службой – на баптистских собраниях пение могло сопровождаться игрой на музыкальных инструментах. Больше всего откликов со стороны находила практика импровизированной молитвы. Если в «господствующей» Церкви существовал корпус постоянно читавшихся литургических текстов, баптистские священнослужители сами сочиняли свои молитвы, а во время служб отводилось время, чтобы верующие, мужчины и женщины, могли вслух помолиться сами. Журналист из Санкт-Петербурга, описывая молитву на собрании баптистов, писал о такой практике с нескрываемым возмущением:

Общее моление, к которому призывал «братьев» и «сестер» проповедник, носило чрезвычайно странный характер и во многом напоминало шум на рынках, едва ли достойный названия молитвы. Но сектанты любят это отрывочное, часто бессвязное и однообразное «излияние от Духа», поминутно закрепляя его словом «аминь» [Собрание 1909][45].

Сами верующие говорили о притягательности для них практики спонтанной молитвы. Так, Бондарь сообщал, что рабочий, проповедовавший на собрании евангельских христиан в Петербурге в 1909 г., специально объяснял, почему верующим следует молиться не заученными молитвенными формулами, а, «по примеру Христа», свободно [РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 164, л. 90 об.].

Такая религиозная практика вызывала к жизни новое представление о религиозной общине, основанной на личном обращении, принципах социального и духовного равенства, высокой активности и инициативы всех верующих. Изучавший методистские и евангелические общества в Англии XVIII в. Джон Уолш предположил, что форма богослужения всегда имеет социальные последствия: руководство Церкви Англии было глубоко встревожено именно тем, что в подобных обществах импровизированная молитва предпочиталась установленному чину англиканской службы. Этот установленный чин, во многом подобно православной литургии, «выступал важным символом социального идеала тори: статичного, иерархического упорядоченного общества, живущего по правилам». Импровизированная молитва была вторжением религиозного индивидуализма с его трансформирующим потенциалом в стройный порядок общественного богослужения [Walsh 1986: 285]. Молитвенные собрания по своей структуре также отражали природу нового религиозного сообщества как собрания людей, равных в духе.

Если богослужение евангеликов отражало представление о Церкви как о завете, в который вступают взрослые люди, согласно своей свободной воле, то не в меньшей степени это представление отражала и структура общины. Различные организации стремились воспроизвести сообщество, которое прирастало за счет обращения, готовя детей верующих к опыту обращения и обучая членов общины миссионерской работе.

В особенности важно было уделять внимание молодежи. Хотя еще до 1905 г. пашковцы начали в Петербурге работу среди студенчества, молодежные группы для верующих были новым явлением и одной из важнейших организационных инициатив баптистов после провозглашения веротерпимости. Такие группы могли возникать либо спонтанно, либо в результате целенаправленной проповеднической деятельности[46]. Уже к 1908 г. такие группы стали распространяться по стране, играя важную роль в общинной жизни как в городе, так и на селе. Подростки и молодые люди проводили собственные богослужения, библейские кружки, формировали собственные библиотеки и книжные клубы, организовывали воскресные школы для младших, занимались благотворительной и миссионерской работой, а также оказывали финансовую поддержку своим членам. В Харькове, к примеру, в одной из таких групп девушки за сниженную плату шили для юношей белье в рамках «материальной помощи»! По примеру английских евангеликов, они также учредили «вечера христианской любви», программы религиозного пения и проповеди, за которыми следовало чаепитие; такие вечера стали популярной формой религиозной активности и миссионерства среди евангельских христиан, где проповедовать или читать вслух могли как юноши, так и девушки [РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 168, л. 16, 38; Кондрашев 1911: 11; Петров 1912: 34–35]. Духовное развитие здесь шло рука об руку с молодежной социализацией. Старшины сообщали, что подобные мероприятия способствовали обращению среди детей баптистов и православной молодежи, привлеченной такими группами [Братский листок (декабрь 1906): 5]; см. также [Первый Всероссийский 1909]. О том, насколько кипучую деятельность вели эти группы, можно судить из опасений, которые озвучивали евангелические лидеры старшего поколения, о том, что энтузиазм кружков чрезмерен и их следует держать под контролем общин[47].

Иногда возникали отдельные группы для молодых женщин. Пример очень активной группы подобного рода – кружок молодых женщин, организованный при Церкви христиан веры евангельской в Петербурге. Поначалу для собраний кружка не удавалось найти время, поскольку многие из участниц служили до 8–9 часов вечера, а няни, гувернантки и горничные зачастую имели в месяц только несколько свободных от работы часов. Тем не менее за первые три года своего существования кружок вырос до пятидесяти участниц. Помимо молитвенных собраний и работы в воскресной школе они также занимались тем, что шили на продажу, чтобы поддержать миссионерство в общине и покрыть расходы собственной работы с детьми бедноты [Краткий обзор 1910: 10–12].

В апреле 1908 г. небольшой съезд из двадцати баптистов и евангельских христиан собрался в Москве для обсуждения кружков молодежи как новой формы организации. Черпая вдохновение из примеров молодежных групп за рубежом, которые располагали собственными миссиями, библиотеками и программами деятельности, делегаты приняли решение широко продвигать идею таких же кружков в России [Тимо 1908: 12]. На следующий год евангельские христиане основали Евангельский союз молодежи и открыли журнал «Молодой виноградник», просуществовавший несколько лет [РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 168, л. 1]. Между 1911 и 1916 годами баптисты также издавали журнал «Друг молодежи». Как евангельские христиане, так и баптисты финансировали работу особых молодежных миссионеров, например очень известной проповедницы из Самары по имени Терезия Кирш, которая ездила по стране, открывая новые кружки и поддерживая деятельность старых [Наша благовестница 1911: 23–24].

Женщины и молодежь также активно участвовали в работе системы воскресных школ. В начале 1910 г. Министерству внутренних дел было известно как минимум десять адресов в Петербурге, где каждую неделю собирали детей для обучения, причем в эти школы детей приводили не только баптисты [РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 168, л. 24]. Школы собирались не исключительно в столице. В 1909 г. в городе Пески Воронежской губернии в баптистскую воскресную школу ходили 110 девочек и 90 мальчиков; штат школы составляли восемь учителей и 12 учительниц. По словам пресвитера, занятия в воскресной школе способствовали обращениям среди подростков, что, в свою очередь, вело к «пробуждению» в Церкви и среди «неверующих» города [Первый Всероссийский 1909: 41–44].

Баптисты также занимались разного рода взаимопомощью и благотворительностью. Недоброжелательные наблюдатели часто отмечали именно эту деятельность как главную привлекательную черту баптизма, см., например, [РГИА, ф. 796, оп. 442, д. 2407, л. 118; ГА РФГА РФ, ф. 102 (ДП/ОО) (1913), д. 85, л. 220]. Часто взаимопомощь была неформальна – как, к примеру, продажа земли собратьям по вере по сниженным ценам или материальная помощь вдове с детьми [РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 200, л. 20 об.]. Через «Братский листок» и другие журналы верующие оказывали друг другу финансовую и духовную поддержку в трудные времена. Средства собирались для жертв пожаров, в помощь строительству молитвенных домов, на пенсионный фонд для миссионеров. Баптисты в особенности гордились своим приютом для сирот и престарелых, которым руководило Всероссийское товарищество, учрежденное в Балашове Саратовской губернии в 1913 г., см., например, [Пожертвования 1906: 20; объявление «Обращение к добрым сердцам» и сообщение «Отчет о пожертвованиях» в Баптисте (октябрь 1908): 38; Отчет благотворительного заведения 1914: 11].

Религиозная миссия лежала в основе баптистского мировоззрения и представляла собой движущую силу всех инициатив по организации верующих. Баптисты всерьез воспринимали слова Христа «идите, научите все народы» (Матф. 28:19). Именно эти слова были вынесены на обложку журнала «Баптист», призывая каждого верующего быть миссионером. Тамбовский губернатор отмечал в подробном рапорте о миссионерской активности на подведомственной ему территории:

Без различия пола, возраста, умственного развития, положения в общине и друг [их] условий – каждый баптист непременно стремится к пропаганде своего вероучения. Даже малограмотные и совершенно неграмотные употребляют все свои усилия для совращения православных [РГИА, ф. 821, оп. 113, д. 194, л. 215].

Рассказы о миссионерской деятельности изобиловали на страницах баптистских и евангелических журналов и в частной переписке верующих того времени.

Евангеликам отлично удавалось найти общий язык с простыми людьми, и они в полном смысле этого слова «шли в народ». Евангелические службы велись по-русски, а не по-церковнославянски, как православные, а их гимны были написаны простым и понятным языком [Миссионерское обозрение январь 1905: 508–511; РГИА, ф. 796, оп. 442, д. 2598, л. 81; РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 195, л. 314; д. 288, л. 22–23]. Верующие раздавали листовки на улицах. Они распространяли граммофонные записи проповедей и духовных песен. В столице баптистские миссионеры вечерами проповедовали среди проституток на Невском проспекте, зазывая их на ночное богослужение, а на Черном море проповедники собирали вокруг себя рабочих в портовых доках. Даже в православном пособии по борьбе с сектантами признавалось: «Они проникли туда, где нас нет и где мы никогда не бываем. Так, они пропагандируют на фабриках, на заводах, на железной дороге, на пароходах, во флоте, в шахтах, в рудниках, даже в кабаках, в публичных местах и так далее, и так далее» [Ночное собрание 1910: 118; РГИА, ф. 821, оп. 113, д. 249; Введенский 1914: 50]. Миссионеры активно использовали новые возможности передвижения, предоставленные сетью железных дорог и пароходных путей. Поезда стали для них не просто транспортным средством, но и площадками для агитации; примеры проповеди в поездах [Бороздин 1907: 164–172; Г. М. 1912: 5–8].

И если миссия была движущей силой евангелического движения, то миссионерская сеть была его объединяющей силой. Миссионеры основывали новые церкви, поддерживали юные общины, проводили обряды, разрешали споры и давали юридические консультации. Во многом они выступали в качестве эмиссаров движения в целом для местных общин.

Лишь немногие из миссионеров посвящали проповеди все свое время, получая жалование от баптистских или евангельских союзов или от местных общин и организаций. К проповедникам этого типа принадлежал Михаил Федорович Ященко, «живописец» из Анапы. В 1907–1908 годах он совершил пять миссионерских поездок, проделав путь в 5 704 версты по железной дороге, 292 версты на гужевом транспорте и 2 145 верст по морю. За это время он произнес более двухсот проповедей. В основном Ященко проповедовал в Южной России и Причерноморье, но также в Закавказье, в Баку, Тифлисе и Батуме [Отчет Баптистского 1909: 11].

Отдельные общины также стремились распространить свою веру там, где они собирались. Обычные верующие использовали для этого личные контакты, общины назначали особых миссионеров, а многие церковные старшины посвящали один или несколько месяцев в году посещению других общин. Одним из наиболее активных пресвитеров такого рода был Федор Прохорович Балихин из большого села Астраханка под Мелитополем. Балихин родился в бедной молоканской семье в 1854 г. Его образование ограничивалось двумя классами земской школы. В возрасте двадцати пяти лет в Харькове он столкнулся с книготорговцем Библейского общества, который своими евангелическими убеждениями поколебал его молоканские взгляды. Потом, посетив проповеди Никиты Воронина и Василия Попова, которые приезжали в Астраханку, Балихин принял водное крещение в 1882 г. С тех пор он каждый год совершал длительные поездки по России как проповедник от Союза баптистов. К 1908 г., по его словам, он посетил тридцать пять губерний [Балихин 1908а: 3–6].

В течение двух лет после указа 1905 г. Балихин, сопровождаемый хором, провел двадцать девять особых собраний в маленьких и больших городах на юге империи. Поскольку законодательство о религии оставалось двусмысленным, а губернатор Таврической губернии смотрел на его деятельность сквозь пальцы, Балихину удавалось получать разрешения на проведение больших собраний в городских театрах, клубах и залах общества трезвости. В огромном количестве расклеивались плакаты и раздавались листовки этих мероприятий, которые пользовались большим спросом у любопытствующей публики. Во время нескольких собраний в Бердянске в 1907 г. Балихин раздал 250 бесплатных экземпляров Нового Завета, а брошюр и летучих листков, купленных на деньги своей общины, – весом в 72 фунта (около 29,5 килограммов) [Балихин 1907: 14–16].

Балихин также основывал новые церкви и способствовал развитию уже действующих. Он рукоположил многих новых пресвитеров за несколько лет после 1905 г. Весной 1907 г. в городе Большой Токмак Таврической губернии он провел пять встреч в доме верующего Петра Петровича Перка. Многие из посетивших эти встречи никогда не участвовали ни в чем подобном и, по словам Балихина, «оказались не приученными ни слушать, ни сидеть». В начале первого собрания Балихин кратко объяснил цель баптистских встреч и как они проводятся. Затем он прочел проповедь о любви Божьей и о жертве Христа, раскрывая перед слушателями баптистское понимание покаяния и спасения. Это были первые встречи такого рода в городе, писал Балихин, и он чувствовал, что оказался в «диком лесу» [Балихин 19086: 17–18; Балихин 1907:13–14].

Другой функцией евангелиста было разрешение конфликтов среди верующих. Во многих случаях это означало укрепление евангелической ортодоксии общины, на которую оказывали влияние другие группы. Например, в Алупке миссионеру Союза баптистов Ященко пришлось бороться с влиянием конкурирующей с баптистами секты, адвентистов седьмого дня, а также революционеров, «которые причиняют сильный вред местной церкви». Евангелисты были призваны утверждать ортодоксию при разрешении внутриобщинных споров. Ященко писал о своей поездке в Киев, где, хоть и безуспешно, пытался примирить две возникшие в Церкви фракции, спорившие о том, следует ли им регистрировать общину в соответствии с законом 17 октября 1906 г. [Отчет Баптистского 1909: 7-11].

Миссионерская сеть также помогала верующим юридическими консультациями по процедурам формального выхода из Православной церкви, регистрации молитвенных собраний или общин, получения разрешения на устройство молитвенного дома. В Министерство внутренних дел поступали рапорты со всей страны – от Курщины и Терщины до Южной Сибири – о том, что в местные органы власти подаются прошения о выходе из православия на унифицированных напечатанных бланках. Как показало расследование, проведенное смоленским губернатором, такие бланки подготовил и напечатал баптистский активист Кушнеров, чтобы помочь новым членам Церкви на местах официально оформить свое обращение [РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 289, л. 47; д. 288, л. 9; д. 82, л. 1, 53].

Контакт с миссионером обычно провоцировал атмосферу религиозного возрождения в местных общинах. К примеру, В. Новиком писал в «Братский листок» о пятидневном визите Алексея Васильевича Борисова в январе 1907 г. Во время одного из собраний, когда община готовилась к пению гимнов,

вдруг встал один малограмотный и малосведущий молодой бр[ат] и с большим воодушевлением начал говорить к собранию, чтобы грешники покаялись потому, что голос Господа не всегда будет звать и т. д., и в этот момент Господь пробудил многие души и благодать Божия коснулась самых холодных и огрубелых сердец и разбила их подобно молоту; все собрание молилось с сильным воплем, не соблюдая очереди, слезы раскаяния и радости лились потоком и до настоящего времени происходят живые и благословенные собрания [Братский листок (май 1907): 7].

Участвуя в жизни общины в решающие моменты ее жизни, принося благую весть и таинства изолированным группам, борясь с конкурирующими течениями и поддерживая единство в местных сообществах, такие миссионеры, как Ященко, Балихин и Борисов, стремились создать и усилить чувство общего дела среди верующих, разбросанных по просторам России.

В то же самое время в своей работе по унификации общинной жизни евангелисты должны были уважать принцип автономии общин и зачастую учитывать неопытность местных лидеров. Подобные соображения отражены в инструкциях, составленных в 1907 г. для баптистских миссионеров:

…исключительно делом благовестия, крестить же, совершать вечерю Господню и сочетать браки они могут не иначе, как с согласия местных пресвитера или, за его отсутствием, общины; они должны ради сохранения единства и мира воздерживаться от критики существующих в каждой отельной местности постановлений и порядка, ничуть не вмешиваясь во внутренние дела общин [ГМИР колл. 1, оп. 8, д. 33, п. 3, л. 2].

Приверженность делу распространения веры также стояла за попытками объединить евангелические общины в некоторого рода всероссийскую организацию. На общем петербургском съезде 1907 г. это была центральная тема [Братский листок (февраль 1907): 21]. Однако именно в 1907 г. началось расхождение между Союзом русских баптистов и сторонниками Проханова. К 1909 г. уже два союза пытались выстроить свою сеть общин и миссий: Союз евангельских христиан-баптистов и Всероссийский союз евангельских христиан.

Баптисты всегда признавали значимость формирования ассоциаций, которые бы объединяли всю деноминацию, однако их духовный индивидуализм и принципы организационной работы приводили к тому, что для них было непросто пойти на компромисс [Torbet 1963: 31]. Как пишет Уильям Генри Брэкни: «Баптисты – целая семья деноминаций, обладающая общим наследием. В то же время они сделали все возможное, чтобы обособиться друг от друга, выстроив для себя отдельные идентичности» [Brackney 1988: xix]. Пол Стиве отмечает, что русские баптисты проявляли «подчеркнутое нежелание подчиняться иерархической общероссийской структуре и склонность к внутреннему разделению» [Steeves 1976: 60].

Сам факт, что одной из главных преград для объединения стали споры по поводу самоназвания движения, говорит о том, насколько сильны были партикуляристские настроения среди верующих. В начале XX в. обращенные горячо спорили об уместности самого термина «баптизм». При формировании общин появлялись самые разные самоназвания: «духовные христиане», «истинные христиане», «общество друзей Божьих», «общество обращенных в новое русское братство» или «братья библеисты» [Рождественский 1889: 2]. По мере того как эти группы начинали общение друг с другом и создание общих ассоциаций, возникла необходимость в общем имени. Союз баптистов давно заметил эту проблему; именно поэтому в 1903 г. организацией было принято название «Союз русских евангельских христиан-баптистов». Однако многие верующие остались этим неудовлетворены. На Первом съезде Союза после Революции 1905 г., который прошел в Ростове-на-Дону в мае 1906 г., один из делегатов спросил, все ли участники съезда должны отныне именовать себя «баптистами». Он пояснил, что многие верующие были согласны участвовать в создании Общего союза русских баптистов, но считали сам термин «баптист» «небиблейским и нерусским» [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 32, п. 10, л. З][48]. Это иноязычное слово этимологически не имело связи с русским словом «крещение».

Вопросы иерархии и власти также сыграли свою роль в богословских расхождениях между баптистами и евангельскими христианами: хотя в целом они разделяли общие принципы, баптисты обычно придерживались более строгого взгляда на членство в Церкви и на рукоположение, чем евангельские христиане. Последние обычно уделяли меньше внимания приверженности всем компонентам учения и относились более свободно к формированию Церкви, не считая необходимым рукоположение и выступая за открытое причастие [Blane 1964: 65].

Возможно, важнейшим фактором, который повлиял на организационный раскол между баптистами и евангельскими христианами, стали амбиции Проханова, стремившегося возглавить все движение. С самого начала столетия он все больше стремился обособить его северную ветвь от баптистов, настаивая на самоназвании «евангельские христиане» и считая себя лидером, способным возглавить всех русских протестантов [Prokhanoff 1933; Steeves 1976: 46–47]. В 1906 г. он пытался основать Русский евангельский союз, который бы объединил различные группы по образцу Всемирного евангелического альянса. Хотя это начинание вызвало известный интерес среди пашковцев и различных евангельских групп в столице, баптисты отнеслись к нему неоднозначно. Союз получил визу Министерства внутренних дел в 1908 г. и провел одно собрание в начале 1909 г., но, несмотря на громкие выражения беспокойства со стороны Православной церкви, ничего, в сущности, не сделал [История евангельских христиан-баптистов в СССР 1989:151–152; РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 310; ф. 797, оп. 77 (2 отд., 3 ст.), д. 578, л. 21–32 об.].

Уже существующие разногласия только укрепились в сентябре 1909 г., когда Проханов созвал в Петербурге съезд, заложивший основания Союза евангельских христиан. Сам Союз был официально создан на следующем съезде, прошедшем в новогоднюю пору 1910–1911 годов. Соперничество между двумя течениями внутри общего движения, а также попытки объединить их с этих пор будут важным аспектом жизни Евангелической церкви.

Союзы баптистов и евангельских христиан были в своей основе координационными органами, которые главным образом собирались на съездах, а между ними функционировали через переписку, миссионерскую сеть и журналы. Их финансы в основном шли на спонсирование миссионерской работы. Союз баптистов, к примеру, каждый год обеспечивал от тринадцати до двадцати девяти миссионеров, которые проводили в разъездах от двух до восьми месяцев [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 32, п. 10 (съезд 1906 г.), л. 1 об.; п. 18 (съезд 1911 г.), л. 1–4; Бондарь 1911: 48; Отчет Баптистского 1909: 3]. Эти союзы также представляли русских евангеликов в зарождающемся международном баптистском сообществе. В 1905 г. был основан Всемирный союз баптистов с целью выработки и выражения «всемирного баптистского сознания» [Torbet 1963: 168]. Русские делегации, куда входили и баптисты, и евангельские христиане, участвовали в работе Первого конгресса Союза в Лондоне в 1905 г., в заседании Европейского баптистского конгресса в Берлине в 1908 г. и в Конгрессе Всемирного союза баптистов в Филадельфии, где Проханов был выбран одним из десяти вице-президентов [Townley 1955: 1-29].

Союзы евангеликов в России фактически находились вне закона. В законодательстве не было предусмотрено формирование общинами ассоциаций, но верующих, которые стремились объединиться в целях лучшей организации миссионерства, это не останавливало. Не надо забывать и о том, что миссионерская активность и многие аспекты общинной жизни сами по себе вступали в конфликт с ограничениями прав религиозных диссидентов, заложенных в законе 17 октября 1906 г. Сама идея странствующих проповедников шла вразрез с предусмотренными в законе местными общинами, во главе которых стояли старшины, прикрепленные к ним. Местные церкви стремились зарегистрировать в своей юрисдикции как можно большие территории. Правительство, наоборот, пыталось запретить таким проповедникам, как Балихин, называть себя «пресвитером русских баптистов» вместо того, чтобы определять себя через принадлежность к местной общине, – впрочем, эти попытки были безуспешны [РГИА, ф. 1284, оп. 185, д. 49 (1907), л. 36].

Евангельские христиане и баптисты так выстраивали свою церковную организацию, так вели свои богослужения, так налаживали свою миссионерскую работу и объединения, как если бы они жили в индивидуалистическом и плюралистическом обществе. Подобная деятельность баптистов вызывала интерес у публики, отвечая потребностям, которые более никем не удовлетворялись. Как показано в главе 4, и сочувствующие баптистам, и резко враждебные им наблюдатели были согласны в одном: организация Евангельской церкви строилась на началах современной жизни, а ее рост указывал на появление в России гражданского общества. Далее мы обратимся к индивидуальным историям людей, перешедших в новую веру, чтобы увидеть, как они осмысляли свой религиозный выбор в эпоху стремительных социальных и политических перемен.

Глава III

Сообщество обращенных

Рассказы об обращениях и социальный опыт

По мере того как движение русских баптистов расширялось в первые десятилетия XX века, его участники постоянно обменивались друг с другом своими историями. Проповедь и свидетельствование об опыте личного обращения играли важную роль в молитвенных собраниях. Обращенные верующие стремились публично или частным образом поделиться с единоверцами и с обществом в целом рассказами о своей религиозной жизни и своем социальном опыте. Подобные рассказы не были частью лишь устной традиции. Они постоянно встречаются в личных бумагах баптистов, в их стихах, гимнах, прозе, статьях и письмах в редакцию русской евангелической прессы. Такие повествования были центральны для главной формы русской баптистской литературы – свидетельства об обращении – конверсионный нарратив (conversion narrative). В 1928 г. в журнале «Баптист Украины» даже появилась инструкция о том, как писать такие рассказы [Как Вы уверовали во Христа? 1928: 55]. В настоящей главе рассматривается коллективная история, которую русские баптисты написали о своем движении, на основании более сотни личных нарративов, опубликованных в книгах и журналах с 1906 по 1928 годы или написанных поступавшими в библейские школы в середине 1920-х годов[49]. Эти свидетельства показывают, насколько важной была духовность для выработки новых представлений об индивидуальном и общественном в революционную эпоху. Рассказывая о своем пути в вере, русские баптисты говорили о своем индивидуальном становлении как личности, но также подчеркивали важность сообщества нового типа для того, чтобы в трудное время такое становление было возможно.

Сам процесс социально-политической модернизации в России привел к трансформации религиозной сферы. Этот процесс остро поставил вопросы о месте православной веры в Российском государстве и в русской идентичности, а также о значении веры вообще в Новое время. Российская империя издавна провозглашала себя священной и всецело православной, однако социально-политические перемены дали возможность заявить о себе таким группам, как баптисты, которые не вписывались в подобное представление о государстве и обществе. Это был период быстрой социально-экономической трансформации, войны и революции. Задолго до того, как большевистская революция развернула общество на путь к социализму, с традиционной изолированностью деревни покончила сеть железных дорог и активная индустриализация, подстегиваемая государством, в результате которой разным частям страны открылся доступ к общероссийскому рынку. Повышался уровень грамотности, массовое распространение получала пресса, а повсеместная трудовая миграция меняла традиционный общественный уклад на местах. Русские разного происхождения и рода занятий под влиянием опыта новой жизни превращались в искателей, стремившихся обрести смысл в окружающем социальном хаосе, найти свое место в бесприютном пространстве нового общества. Историкам хорошо известно, как много рабочих в результате обратились к идеологиям революции[50]. Однако существовали и другие возможные идентичности, которые соперничали с подобными идеологиями. В большинстве личных рассказов о том, как человек воспринимает революционные идеи, православие появляется лишь как инструмент самодержавного режима, который мало влияет на эволюцию идентичности рабочих. Однако новые исследования показывают, что русская народная культура революционного периода была пронизана искренними духовными исканиями[51]. Новые духовные силы оказались выпущены на волю, когда процесс секуляризации превратил религию из атрибута идентичности, дающегося при рождении, в поле свободного выбора [McLeod 1995: 23–24]. Рассказы об обращении русских баптистов являются одним из лучших источников для изучения роли религии в эволюции новых идентичностей в России революционной эпохи.

Неудивительно, что баптисты относились к историям о своем обращении с таким вниманием. Исповедание личного обращения во взрослом возрасте – необходимое условие крещения через полное погружение, дающее членство в Церкви [Brackney 1988: xvii, 71; Harding 1987:167]. Ктомуже, поскольку евангелическое движение быстро росло, количество обращений также возрастало и его стремились еще увеличить. Рассказывая о своих обращениях, верующие задавали модель становления баптистом в России, представляя баптистскую веру в качестве легитимного духовного выбора для русских. Баптизм часто пытались представить «иноземной религией», но обращенные оспаривали это, показывая, что обращение в евангельскую веру – это исполнение устремлений широких масс русских людей. Более того, именно в обращении баптисты видели лекарство от тех пороков, которые, по их мнению, отравляли жизнь всего русского общества, – от невежества, ненависти, неравенства и духовной пустоты. Таким образом, русские баптисты, рассказывая о собственном обращении, стремились научить других, как можно смотреть на мир по-новому и как обрести религиозное решение насущных вопросов.

Подавляющее большинство баптистов, включая тех, кто писал свидетельства о своем обращении, были крестьянами, ремесленниками и фабричными рабочими. Как и в других автобиографиях представителей низшего класса, в этих повествованиях русских о самих себе виден поиск новых средств для того, чтобы выразить, как со временем углублялось их самосознание [Steinberg 1994а: 169–170][52]. Рассказывая о своем обращении, русские баптисты подчеркивали значимость своего личного духовного опыта и показывали, какое именно социальное, интеллектуальное и духовное сообщество способно удовлетворить духовные запросы русского общества. Таким сообществом была эгалитарная община, в которой ценилась простота, взаимопомощь и самообразование, однако строиться такая община должна была не на классовом сознании, а на общности веры.

В данной главе показано, как баптисты интерпретировали социальный контекст своих обращений и как они связывали его со своим религиозным опытом. События, отраженные в свидетельствах об обращении, подбирались, чтобы показать глубинный смысл, лежащий за внешними фактами. Как и все духовные автобиографии, эти тексты призваны были утвердить верующих в их вере и одновременно спровоцировать новые обращения. Опираясь на недавние работы об автобиографиях и мемуарах как исторических источниках, можно сказать, что подобные тексты не просто фиксируют, но конструируют опыт. В случае русских баптистов, как и в случае других сообществ, автобиографии, личные истории и свидетельства об обращении несут в себе важную социальную функцию – это средство донести личный опыт до более широкого социокультурного сообщества [Dorsey 1993: 8; Maynes 1995: 4–5, 190; Maza 1996: 1500; Rambo 1993: 7, 137–138, 158]. Сам процесс рассказа о своих обращениях превращал обычных верующих в проповедников. Рассказывая о своем духовном перерождении, они утверждали свое членство в новой общине и приглашали потенциальных обращенных пересмотреть свою жизнь и присоединиться к коллективному нарративу сообщества баптистов.

Свидетельство об обращении русского баптиста, принадлежащее перу Василия Васильевича Скалдина, миссионера Союза русских баптистов, служившего в городе Лозовая Екатеринославской губернии, можно назвать архетипическим. Его рассказ был напечатан в 1914 г. в еженедельном баптистском журнале «Слово истины». Будучи профессионалом религиозной миссии, он, без сомнения, нарочно усилил драматический эффект своей истории. Его статья называется «От невежества к истине»; она начинается с дидактического заявления: «Цель описания моего обращения: да даст Господь силу этому рассказу – для Его славы и для обращения многих душ, подобных мне» [Скалдин 1914: 361–362, 365–366, 397–398,420-421,432–433][53]. Здесь тем не менее прослеживаются важные темы, которые регулярно появляются во множестве других опубликованных или неопубликованных свидетельств. Перед читателем предстает обычный человек, ищущий свой путь в переменчивом мире. Этот человек пытается найти решение социальных проблем то в религии, то в политике, он ищет спасения в русской народной религиозности, но находит теологическое решение ключевых вопросов в баптистской вере. Следует внутренний конфликт и конфликт с окружением, поскольку он покидает Православную церковь, однако он находит себя в зарождающемся сообществе русских евангеликов.

Скалдин начинает свой рассказ, описывая, как православный обряд пронизывал всю жизнь крестьян, противопоставляя этому укладу искушения, с которыми он столкнулся в городе, куда отправился искать работу. Скалдин родился в семье бедных крестьян в деревне Алмазово Орловской губернии. Юношей он покинул дом и ушел работать в шахты под Юзовкой. Его семья и друзья рано утром встали проводить его «на чужую сторону». Скалдин стоял с котомкой, где лежали его порты, лапти и несколько фунтов ржаного хлеба, а родители благословляли его иконами. Благочестивое прощание не принесло желаемого эффекта. По словам Скалдина, «то, что я приобрел здесь за два года, было не деньги, а лишь полное познание зла и разврата». Успешно дослужившись в армии до унтер-офицера, Скалдин женился, но вскоре оставил жену в деревне, а сам отправился на заработки в Одессу. Когда по прибытии в город все его деньги украли, он ударился в разгульную жизнь и стал думать о самоубийстве.

Именно в это бедственное для Скалдина время у него «проснулась совесть» и он «стал искать Бога всем сердцем». Он стал перечитывать молитвенники, которые ему дали на военной службе. Когда он поступил служить полицейским и переселился в казарму, он снискал себе уважение одних сослуживцев и насмешки других тем, что постоянно читал Библию и усердно пекся об иконах в красном углу. Он так неистово молился перед иконостасом в Пантелеймоновском монастыре, что однажды монах стал его прогонять, обвиняя в лицемерии [Там же: 365–366, 381–383]. Как и у многих баптистов, у Скалдина обращению предшествовало открытие заново своих православных корней. Постепенность процесса духовного пробуждения часто подчеркивалась в свидетельствах об обращении.

В свидетельстве Скалдина, как и в других свидетельствах, присутствует ясное осознание, что уход из родного дома несет в себе как угрозу серьезного жизненного бедствия, так и перспективу новых духовных открытий. В жизненных историях русских баптистов постоянно встречаются моменты, когда они покидают место своего рождения ради военной службы, образования и заработка или из-за войны и революции; этот мотив перекликается с мотивом духовного скитания[54]. Один молодой человек, обратившийся в Сибири в 1920 г., куда он бежал вместе с семьей от голода, свирепствовавшего в Москве, позднее вспоминал: «Бог послал нас в Сибирь, как Моисея в пустыню, чтобы мы могли встретиться с Господом. Живя в Москве, мы бы не имели этой встречи с Ним» [Фадюхин 1993: 64][55].

Хотя рассказы об обращении составлялись в первую очередь так, чтобы их читатели обратились к спасению через Баптистскую церковь, они отражают социальную реальность текущего дня. Чиновники и церковные деятели одинаково отмечали, что крестьяне, уходящие в город на заработки, сыграли значительную роль в распространении новых религиозных взглядов. Губернатор Тамбовской губернии, к примеру, в значительной степени объяснял распространение баптистских идей в своей юрисдикции именно этой причиной. В письме 1912 г., направленном в Департамент духовных дел Министерства внутренних дел, он писал: «Отправится православный крестьянин на заработки на Кавказ, в Донскую Область, в Петербург, в Москву… проживет в сектантской среде год-два и возвращается домой крещенным баптистом к соблазну своих родственников и односельцев» [РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 194, л. 216 об. – 17, 40с]. В 1920-е годы мобильность населения, способствовавшая новым обращениям в баптизм, вызывалась уже не только трудовой миграцией и военной службой, но также принудительным переселением, голодом и анархией, сопутствующей войне и революции. В журналах «Баптист», «Христианин» и «Баптист Украины» в этот поздний период часто встречается сюжет о том, как обращенные солдаты, возвращаясь с фронта, организуют баптистские общины у себя на родине, см., например, [Бурунов 1925: 55; ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 311, л. 19–20, папки «Боровков», «Заборовский»].

Как и Скалдин, большинство авторов описывали период, когда греховность мира становилась для них очевидной. Это могло быть вызвано осознанием собственной порочности, ищущей наслаждений, или зрелищем неустройства и беспорядочности общественной жизни. Иван Никонович Иванов, поступавший в библейскую школу, пятнадцати лет от роду оставил деревню и стал подмастерьем в литейном цеху слесарного завода. До двадцати лет он вел тихую жизнь, исправно посещал церковь и дотошно исполнял православные обряды. Но потом он «вкусил порок пьянства», и, по его словам, «тогда уже у меня была мрачная и суровая жизнь, жизнь земная казалась чем-то необъяснимым, и до 1919 года уже не хочу описывать больше, в каких положениях я находился» [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 311, л. 76]. Николай Иванович Зюбанов, поступавший на библейские курсы для местных активистов, которые организовали в Ленинграде в 1924 г. евангелики, начал работать в шахте, окончив начальную школу в тринадцать лет. Его прежняя забота о своей душе угасла, поскольку «худые сообщества товарищей развратили добрые нравы, и я опустился на дно греха, порока, обмана, картежный игры, неуважения старших, сквернословия и даже неверия» [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 311, л. 70].

Находившиеся на пути к обращению стремились к освобождению не только от беспорядочной жизни, но также от неустройства в обществе, от общественной морали и человеческих отношений, которые не соответствовали их идеалам. Когда Скалдин начал искать Бога, попробовав пожить бутылкой и весельем, ему стало мучительно стыдно оттого, как прежде он находил наслаждение в том, чтобы осуществлять свою власть над подчиненными во время военной службы. Иосиф Иванович Вольский, машинист из Минска, испытывал тяжкую вину за то, что сдал своего отца в политический сыск после революции [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 312, л. 31]. Борис Алексеевич Боровков написал, что был «свидетелем больших событий (Гражданская война, в Поволжье голод), и все это убеждало меня в том, что слово Божие сбывается, а народ без Христа и Его любви гибнет» [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 319, к. 1, дело Боровкова]; см. также [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 319, дело Заборовского; ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 320, л. 107; Бурунов 1925]. В некоторых случаях орудием социальной критики становилась Библия. Извозчик, с которым Скалдин обсуждал свой духовный путь, подорвал его почтение к власти, указав стих из Евангелия от Матфея, где Иисус говорит: «Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что затворяете Царство Небесное человекам, ибо сами не входите и хотящих войти не допускаете» (Матф. 23:13) [Скалдин 1914: 366].

Рассказы баптистов не только подчеркивали неспособность простых людей самостоятельно противостоять искушениям или избежать бедствий, с которыми они сталкивались, попав в индустриальный город. Здесь также целенаправленно критиковались те черты господствующей религиозной культуры, которые воспринимались евангеликами как ее пороки. Классическая канва свидетельств об обращении (образцом здесь служит рассказ Скалдина) предполагает, что традиционная религия не соответствует новому уровню развития общества. Православие коренилось в ритуализированной жизни деревенской культуры. Для обращенных оно не могло представить достаточного средства защиты от бедствий, искушений и пороков больших городов и шахтерских поселков. Согласно их свидетельствам, спасение от этих новых зол следовало искать не в возвращении к религии юности, а к пробуждению для новой, евангельской религии, с которой они также впервые знакомятся в городе. Но в то же самое время, хотя рассказы об обращении сознательно критикуют православие, они также служат свидетельством тому, насколько народная религиозность в то время была жива. Эти тексты показывают важность религиозных мотивов в духовных исканиях низших классов русского общества в позднеимперский и раннесоветский период истории России. Лишь недавно эту важность осознали историки.

Подавляющее большинство наших авторов вспоминают, что в детстве и юности вели активную православную религиозную жизнь. К примеру, Фома Николаевич Коновалов, чье детство пришлось на первые годы XX века, в своей родной деревне Тульской губернии рос у набожных родителей и как лучший ученик местного священника в возрасте десяти лет уже обучал катехизису детей младше себя [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 311, л. 16]. Оренбургский казак с любовью описывает религиозную атмосферу своего детства в журнальной статье 1906 г.:

Мой дед и отец были люди очень религиозные в православном смысле. Они во всякое время посещали храм; мой отец ходил к заутрене и обедне до колокольного звона; в доме он имел у себя Св. Писание и жития святых. В праздничные дни после литургии к нему приходили все старики и старухи и он читал им эти книги. Сам он не любил худую жизнь, принимал странников, нищих, посещал больных, одевал нагих, подавал милостыню, молился Богу.

Подобная ностальгия или, по крайней мере, восприятие духовного опыта православных как подлинно христианского нетипичны. Зато вполне типичны подробные описания народных православных религиозных практик [К-в 1906: 40][56].

Конечно, не всякое свидетельство об обращении содержало мотив личной эволюции от православия к евангелизму. Не все обращенные происходили из семей, в которых православие воспринималось как руководство для жизни. В отдельных случаях религиозное воспитание или отсутствовало, или было чисто формальным [Макаревский 1914:4–6,27–28; ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 311, л. 31 об., 35,43,105]. Другие баптисты допускали, что вера их родителей была искренней, но считали, что она была основана на невежестве и обрядоверии. Обращенный, писавший под знаменательным псевдонимом Савл, сообщает в «Баптисте Украины», что, хотя он был рожден в православной семье и выучил обычные молитвы, «родители очень мало мне говорили о Боге, потому что мало сами знали» [Савл 1927: 30–31][57].

В некоторых рассказах об обращении намеренно создается впечатление, что православие не фигурировало в прошлом автора. Николай Зюбанов, подавая свидетельство об обращении для поступления в библейскую школу, утверждает, что до обращения жил, как все «мирские люди», без религиозных убеждений. Но в отдельном тексте, озаглавленном «Биография», Зюбанов вспоминает, что его воспитал отец, который с энтузиазмом исполнял обряды Православной церкви и был большим любителем религиозной литературы. В детстве, пишет Зюбанов, он знал все православные обряды и прочитал все книги, которые попадали в его руки, в том числе религиозные книги, произведшие на него сильное впечатление. Одна религиозная брошюра даже вызвала у него слезы, поскольку он осознал свою греховность и пожелал уйти в монастырь [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 311, л. 69–70][58]. Хотя Зюбанов и пытался затушевать свое юношеское православное благочестие и даже прямо отрицать его, рассказывая о своем обращении в баптизм, тем не менее очевидно, что ценности его детства подготовили почву его позднейшего религиозного поиска. Сопоставление двух повествований Зюбанова о своей жизни служит хорошей иллюстрацией того, что Льюис Р. Рэмбо называет «биографической реконструкцией», присущей любому религиозному обращению и рассказу о нем. Баптистские автобиографии, подобные этой, извлекают из индивидуального опыта определенные элементы, которые согласуются с главными темами в других историях об обращении, некогда слышанных авторами, и которые наилучшим образом подкрепляют основное послание, которое призвано донести повествование [Rambo 1993: 137–138]. «Распутство» или «пьянство», о котором пишут обращенные, могло на самом деле быть незначительным эпизодом, который продлился не более пары недель, а жизнь «без Бога» могла включать в себя основательное религиозное воспитание.

Многие обращенные с православными корнями, такие как Скалдин, описывали свои попытки решить средствами православия те духовные вопросы, которые перед ними вставали. Подобно тому, как Скалдин, как только у него «проснулась совесть», сразу же принялся перечитывать требники и стал следить за иконостасом в полицейской казарме, другие тоже обращались к книгам, духовенству и духовным практикам, которые были им знакомы с детства. Обращенный из Амурского края решил выучил наизусть всю Псалтирь; другой упорно исполнял все посты и обряды; третий «был тронут религиозными чувствами, после чего пришлось оставить дом свой и принять вид странника» [С. В. Н. 1906: 41; ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 311, л. 131 об.; 19]. В конечном счете будущие баптисты разочаровывались в православии и вменяли ему в вину попустительство распутству и, что для них было еще важнее, неспособность убедить верующих в том, что они спасены.

Эти свидетельства, впрочем, не только выражают критику недостатков православия, но и ярко рисуют картину живого религиозного поиска в тогдашней народной среде. Скалдин и его товарищи читали вслух в казарме духовные книги и обсуждали религиозные идеи в свободное время. Именно в ходе таких обсуждений, вспоминали позже некоторые обращенные, они впервые узнали о баптистских идеях. Они вспоминали, как в детстве бывали свидетелями участия родителей в религиозных собраниях или в духовных прениях с проезжим штундистом. К примеру, оренбургский казак, с такой гордостью отмечавший благочестие своего родителя, впервые узнал о баптизме, когда отец позвал к себе поговорить о религии человека из другой деревни, про которого говорили, что «что он как-то особенно верует в Евангелие» [К-в 1906: 40; ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 311, л. 16, 43].

Давние православные традиции монашества и аскетизма также играли важную роль в рассказах обратившихся о своих попытках найти ответы на религиозные вопросы в православии. Хотя многие авторы евангелических автобиографий, такие как Скалдин, лишь искали источник духовного утешения в православии, некоторые пошли еще дальше и отправились по монастырям[59]. Крестьянин Савва Каленивич Лищишин из Подольской губернии рассказал о своей духовной биографии одному баптисту в Киеве, который изложил его историю на страницах «Баптиста» в 1910 г. До двадцати девяти лет Лищишин мало думал о спасении. В 1906 г., однако, как он сообщил, «[Господь] так сильно тревожил мое сердце, что я стал серьезно задумываться о положении моей души, а потому решился искать спасения во что бы то ни стало». Он «начал усиленно заниматься чтением книжек о св. угодниках и подвижниках печерских; читал их жизнь в монастырях, о постах, бдениях, молитвах». От этого чтения у него появилась «такая страсть и желание… постранствовать и поклониться [sic] святым местам». Сначала он направился в прославленную Киево-Печерскую лавру, где с разочарованием узнал, что жизнь монахов не отвечала идеалам, изложенным в книгах. Убедившись в том же, посетив другие монастыри, он заключил, что там «не было живого участия для души и не было слова Божия, действующего на душу». Его искания привели его в Петербург к харизматическому духовному отцу Иоанну Кронштадтскому, но в итоге он отказался от православия в пользу баптизма [К-в 1910: 1254][60].

Будущие русские баптисты участвовали в живой народной культуре религиозного поиска начала XX века, участвуя в групповых чтениях, обсуждениях и паломничествах по монастырям. Бренда Миан обратила внимание на то, что в поздний период Российской империи началось «возрождение созерцания», подстегиваемое на низовом уровне обилием изданий житий святых и прочей духовной литературы [Meehan 1993: 85, 88]. Вера Шевцов предположила, что в Вологодской губернии «стремление набожных крестьян получить духовное руководство было характерной чертой народного православия» и что деревенские верующие были готовы уделить значительную часть своего свободного времени слушанию дидактических религиозных книг. К тому же, заключает она, мораль, содержавшаяся в наиболее популярной религиозной литературе, такой как жития святых и брошюры о духовных предметах, подчеркивала важность личного пути к вере и спасению, а не посредничества Церкви [Shevzov 1994: 629]; см. также [607, 658, 674, 701–702].

Илл. 2. Баптисты дома, нач. XX в. Источник: [Ясевич-Бородаевская 1912]

Сами баптисты-автобиографы, как и исследователи русской народной культуры того времени, единодушно отмечают всеобщее стремление к личному спасению. В статье 1913 г. о духовных путях русских сектантов, напечатанной в «Миссионерском обозрении», Георгий Чайкин утверждал, что такое стремление коренилось в условиях жизни русского населения: «При полном отсутствии всякой свободы и самобытности в жизни гражданской и общественной нашему простолюдину естественно было пытаться вознаградить себя самобытностью в жизни духовной, самостоятельностью в области мысли и чувства». Протестантские идеи, согласно Чайкину, находили отклик у людей лишь потому, что они являлись «прямым ответом на существовавшие в действительности духовные запросы народа». В самом деле, заключает он, многие из обратившихся в сектантство прежде были образцовыми по своему усердному благочестию православными христианами [Чайкин 1913: 35–38, 395–396][61]. Баптистские рассказы об обращении косвенно свидетельствуют, что русское баптистское движение выросло из идеалистической культуры активного религиозного поиска, тогда как образ жизни православного духовенства, неспособного дать духовным искателям уверенность в спасении, разочаровывал последних.

Баптисты-автобиографы признавали, что религия была не единственным потенциальным источником решений трудностей, с которыми сталкивались отдельные россияне и общество в целом. Некоторые авторы говорили, что в поиске спасения для себя и для страны люди естественным образом обращались как к религии, так и к революции[62]. Скалдин вспоминает, как на своем посту у ворот Александровского парка в Одессе он узнал много новых идей. Прохожие заговаривали с ним: одни – о политике, другие – о своих религиозных взглядах. Несмотря на свое новообретенное благочестие, Скалдин признавался, что «увлекся духом революции, стал ярым ее сторонником и ревностным пропагандистом». Скалдин вполне явно увязывает свои религиозные и политические искания: Библия с ее осуждением книжников и фарисеев заставила его пересмотреть структуры власти, которые прежде он воспринимал как нечто само собой разумеющееся. Революционная литература объясняла происхождение несправедливости в социальных отношениях и отношениях власти и предлагала в качестве решения проблемы классовую ненависть; из автобиографии Скалдина можно сделать вывод, что он противопоставляет такому решению баптистский ответ, который предполагал братскую любовь и сообщество духовно равных [Скалдин 1914: 361–362].

Подобным образом и Савл, прежде чем обратиться в баптистскую религию, мучился вопросом о том, от чего случится личное и коллективное спасение – от революции или от религиозного возрождения. Сражаясь с красными в Гражданскую войну, он считал, что Россия спасется, только если отречется от Бога. «Мне хотелось, – писал он, – чтобы все человечество, и русские люди в особенности, скорее отказались от Бога. Горя таким желанием, я всегда и везде проповедовал безбожие» [Савл 1927: 35]. Одна молодая женщина, Ирина Сергеевна Гавришева, вступила в ряды украинских эсеров во время Революции 1917 г., но вскоре оставила их, поскольку «узкое национальное движение украинских эсеров не удовлетворяло запросов… души». На протяжении Гражданской войны она была большевичкой, но потом ее духовный путь закончился у баптистов [ГМИР, колл. 1,оп. 8,д.319, к. 1: Гавришева И. С.]. Православные наблюдатели тоже видели связь между экспериментами в области религии среди народных масс и политическим экспериментаторством. Это подмечается в ежегодном отчете Санкт-Петербургской епархии за 1911 г.: «Русский народ, после пережитых революционных волнений разочарованный в человеческих действиях, в последние годы усиленно ищет путей к Богу для своего спасения. А в эту минуту сектантские проповедники говорят ему… “ты уже спасен”» [РГИА, ф. 796, оп. 442, д. 2473, л. 153 об.].

В рассказах русских баптистов о своем обращении обычно специально подчеркивается, что ни религиозные традиции, в которых они были воспитаны, ни революционная политика не дали им уверенности в спасении, к которой они стремились. При этом в баптистских автобиографиях постоянно подмечается, что именно простые верующие подталкивали героев к обращению и спасению, влияя на их мнение. Таким образом, евангелическая община изображается как эгалитарная община рабочих людей, которые всем обязаны самообразованию.

В случае Скалдина решающей фигурой оказывается пирожник. Однажды Скалдин стоял на посту и, хоронясь от всех, читал запрещенную книгу, когда к нему подошел пирожник со своим товаром и завел с ним беседу, спрашивая, не христианин ли тот. Поначалу Скалдин оскорбился и ответил: «А кто же я, думаешь ты, – татарин, что ли!., хочешь, я тебе и крест покажу» [Скалдин 1914: 362] Но затем пирожник спросил, спасен ли он, Скалдин. Тот, не находясь с ответом, стал с интересом слушать богословские рассуждения простого торговца и принял его приглашение на баптистское молитвенное собрание. В маленьком доме среди трущоб одесской окраины Скалдин познакомился с богослужением верующих, гостеприимным, однако странным, поскольку оно так не походило на привычные ему православные религиозные практики. После собрания Скалдин вернулся в казарму, потрясенный глубоким осознанием своей духовной нищеты. Он хотел молить Бога о прощении, но не знал как. «Мне кажется, что за мною все следят и все уже догадываются, что я уже изменник отеческих преданий и верований».

После долгого периода духовной борьбы Скалдин наконец решил, что спасение, которого он ищет, придет только от его собственного решения покаяться и обратиться к Богу. В одно воскресение на баптистском собрании он сидел, с трепетом ожидая, когда начнется молитва. Он выучил сложную покаянную молитву наизусть, но, когда подошло время, смог лишь выкрикнуть: «О Господи! Я великий грешник, помилуй меня!.. Братья, молитесь за меня!» Они начали молиться вместе с ним, и «молитвы были вознесены от души, с верою». Наконец, все собрание поднялось, и «братья и сестры пели с слезами на глазах» гимн радости [Там же: 397]. Таким образом, духовные скитания Скалдина прекратились, когда он узнал от простого пирожника баптистское учение о том, что человек может быть уверенным в своем спасении и прощении, просто покаявшись и обратившись к Христу.

Похожим образом молодой человек, который пытался выучить всю Псалтирь в своем стремлении спастись, встретил пожилую женщину, которая, по его словам, «сказала приблизительно следующее: “Я имею свидетельство и знаю, что я спасена и дитя Божие”». Автор ужаснулся этим словам, «которые, по моему мнению, мог бы сказать апостол, а не простая старушка». Сначала он не желал верить ей, отвечая, что она поражена гордыней и что человек не может знать, спасен он или нет. Долгое время он продолжал верить, что может спасти себя сам своими добрыми делами. Но эта же старушка, обращаясь к Библии и к собственному опыту, показала ему, что невозможно спасение без веры [С. В. Н. 1906:41].

Выпускник семинарии В. И. Синицын отказался от православия, услышав проповедь одного баптиста, слесаря по профессии. Рабочий был весь в копоти, поскольку пришел прямо из железнодорожных мастерских, и говорил очень просто, ссылаясь на Библию. «Мое богословское образование не дало мне ничего в смысле практического сближения с Богом, а проповедь слесаря и молитва верующей души привели меня к источнику, текущему в жизнь вечную», – заключил Синицын [Синицын 1925: 22]. В рассказах баптистов именно простые прихожане – от бабушек до рабочих и уличных торговцев – выступают как посредники спасения, см. [Яицких 1906: 64–65; ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 311, л. 31 об., 34, 80][63].

В автобиографиях также подчеркивается значение баптистского богословского учения в духовном развитии простого человека. Спасение нельзя найти в православных обрядах, известных им с детства, то есть нельзя спастись, соблюдая обычаи и выполняя добрые дела, полагаясь во всем на посредническую функцию Церкви. Конечно, православие тоже подчеркивало необходимость личного покаяния, но для обратившихся в евангелизм огромную роль играло баптистское учение о том, что человек может знать о своем спасении, испытав опыт покаяния и обращения к Богу. Такое внимание к баптистскому богословию обращения также встречается в рассказах обратившихся из других религий. Для некоторых религиозная принадлежность была чисто номинальной, но другие, воспитанные в традициях католицизма, армяно-григорианской веры, молоканства, также искали Бога в обрядах, которым были научены с детства, но нашли избавление от мук осознания собственной греховности только в баптистском учении[64].

Как написал один крестьянин в «Христианине»:

Я много молился об этом Господу и просил Его, чтобы Он открыл мне эту истину. Мне пришлось долго мучиться во грехах своих, я хотел было побороть их сам в себе своими силами, не открывая их Господу, но однако труд мой оказался безуспешен.

Хотя он знал, что ему следует предаться Господу, он не понимал, как это сделать. Он испытывал разочарование, видя поведение тех, кто, как и он сам, звал себя христианами. Только потом он обнаружил, «что причиною служило неверие, так как ясно сказано, что неверие есть грех». Наконец, он понял, что благочестивые дела недостаточны для спасения и что его «бессилие – греховное состояние, проистекавшее от неверия». Это привело его к отказу от православных методов: «Тоска и горе мое были невыносимы… Эта мука продолжалась до тех пор, пока я не отрекся не на словах, а на деле от своей мнимой веры, от своих ложных надежд, длинных, выученных наизусть молитв и всей той мертвящей буквы, которую мне внушили с детства». Однако нелегко было покинуть привычную культуру: «Я не мог выйти из рамок заученных молитв и выразить свою нужду Господу своими словами… Я не знал, как я должен молиться, но сам Господь разрешил мое сердце, и я стал молиться в первый раз сокрушенным сердцем и смиренным духом». Так же как Скалдин, запомнивший свою радость освобождения от греха в момент, когда он вышел за пределы заученных молитв, этот крестьянин сообщает о том, как он «забыл себя и все, что было вокруг меня, и изливал устами избыток сердца своего… Вот каким чудным путем открыл мне Господь вечное счастие через сердечную молитву с верою» [Крестьянин СЯО 1906:49–50]. Поиск спасения большинством русских баптистов не сразу приводил их к разрыву с православной традицией, но баптистское обращение давало им возможность выйти из этой традиции – и понуждало их к такому выходу.

Хотя баптисты развивались в атмосфере религиозного искания, пронизывавшей все русское общество, социокультурные последствия их обращения были для них колоссальны. За свое духовное спасение им приходилось платить высокую земную цену. Под вопрос ставилась их идентичность как русских; семья и друзья отворачивались от них. В этом смысле особенно знаменательна автобиография Скалдина. На каждом этапе своей религиозной трансформации он мучился вопросом о том, как его православие соотносится с его социальным статусом и с его русской идентичностью. Отвечая на вопрос пирожника, христианин ли он, Скалдин инстинктивно уравнял православие и русскую национальность. Его первое знакомство с баптистским богослужением оставило у него странное впечатление, поскольку здесь, в отличие от православной службы, все выглядело очень бедно. Когда он, еще сомневаясь, начал движение в сторону баптизма, ему казалось, что все вокруг замечали в нем намерение предать традиции отцов. Само обращение было моментом духовного отчаяния и радостного искупления, когда принадлежность к той или иной культуре перестала что-либо значить. «Выйдя из собрания, я видел всю природу как бы обновленной», – вспоминает Скалдин, и он делился своей радостью с каждым встречным. Однако вскоре стали явственны культурные последствия его нового религиозного выбора. На работе и в семье этот выбор был встречен страхом и гневом. В казарме сослуживцы боялись приближаться к его койке, а в деревне его стала бояться семья жены. Его тесть и теща запретили своему сыну-подростку разговаривать с ним. Его жена плакала в ужасе оттого, что он сгубил свою душу, и прибегала к обрядам, чтобы изгнать из него дьявола. Наконец, тесть отрекся от Скалдина, сказав, что тот его «осрамил» [Скалдин 1914: 397, 408–409, 420–421]; о временном освобождении от культуры при обращении см. [Harding 1987: 167].

Скалдин хорошо сознавал, как важны были аспекты православия для повседневной культуры русских. Крестное знамение, почитание икон, ношение нательного креста и прочие аспекты православного благочестия были неразрывно связаны с другими аспектами социальной жизни. Хотя евангелики часто сокрушались о том, что эти обряды бессмысленны, для большинства людей, среди которых евангелики обитали, эти обряды освящали повседневность и отношения между людьми. Скалдин писал, что его односельчане боялись, что в нем сидит нечистый; в других баптистских рассказах сообщается, как сельские женщины чертили перед собой в воздухе крест, стоило им завидеть баптиста. Люди боялись, что, встретив сектанта, сами перестанут креститься, см., например, [Семенов 1924: 54]. Домочадцы приходили в ужас, когда новоиспеченные баптисты снимали с себя нательные кресты, данные им при православном крещении [К-в 1910: 125]. Как объясняет Кристин Уоробес, «для крестьян православный крест был не только обозначением веры, но также талисманом против бесов. Согласно пособию для священников, совершение крестного знамения защищало человека от злых духов» [Worobec 2001:70]. Особенно травматичным для православного окружения был отказ баптистов почитать иконы. В конце концов, именно иконы в православной традиции являются главным носителем благодати, средством связи с божественным. У каждого человека была своя личная икона, полученная при крещении, которая сопутствовала ему при обрядах перехода в течение всей жизни и наконец сопровождала в могилу [Pascal 1976: 16–18]. Отвержение икон было решающим критерием, по которым община определяла, кто принадлежал к штундистам. Например, когда Скалдин посетил семью жены в деревне, его тесть сказал: «Я говорил вам, что он в штунды попал, – вот и правда, что он уже штундист, видите, уже не курит, не пьет, не крестится, а иконам ты поклоняешься?» Когда Скалдин признал, что больше не почитает иконы, тот заключил: «Ну вот, видите, кто он стал!» [Скалдин 1914: 421]. Человек, подобный Скалдину, неизбежно получал дурную славу в религиозно-культурной среде, где дом освящался иконами, а национальность определялась по религиозной принадлежности.

Стигматизации со стороны сообщества в баптистских рассказах часто предшествует внутрисемейная драма. Крестьянин из Киевской губернии Семен Взбульский вспоминает, как «все общество восстало на меня, даже мой родной брат умолял общество, чтобы меня сослали» [ГМИР, ф. 13, оп. 1, д. 202, л. 13][65]. Даже после Революции 1917 г., когда стали рушится прежде незыблемые устои, тема остракизма со стороны семьи и местного общества не исчезает из свидетельств баптистов. Один кандидат на поступление в баптистскую школу сообщает, как его отец, который прежде и сам был не чужд религиозному экспериментаторству и был знаком с баптизмом, оказался искренне расстроен и негодовал, когда обратился его сын. Других учеников баптистской школы просто выгоняли из дома [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 311, л. 43 об., 105 об.]; см. также [Ф. Ф. Г. 1906: 41; Сообщения с мест 1928: 44–45]. Евангелическая пресса регулярно сообщала об избиениях баптистов на селе, о том, что их пытаются согнать с места, см., например, [Христианин, № 8 (1927): 59–60; Баптист Украины, № 9 (1928): 44–45]. Болезненное чувство одиночества, оторванности от связей, которые прежде соединяли обращенных с привычным окружением, было нелегко нести, но оно несло не одни страдания. Оно наделяло баптистов ореолом мучеников, свидетельствовало о серьезности и искренности их духовного выбора. А главное, именно оно вызывало потребность в сообществе иного рода.

Баптистские авторы противопоставляли отвержение внешним миром и те поддержку и вдохновение, которые им давало членство в новой церкви. Когда Скалдина прогнали родители жены, он остался верен новым убеждениям и в конце концов склонил свою жену вернуться вместе с ним в Одессу, где их тепло приняли в сообществе верующих. Баптисты дали им жилье, помогли найти работу и поддерживали во время преследований со стороны сослуживцев и чиновников [Скалдин 1914: 432–433]; см. также [Фадюхин 1993: 78–85].

Отвержение со стороны земной семьи придавало еще большую важность баптистской общине верных. Такая ситуация позволяла русским баптистам изображать себя в автобиографиях как подлинных наследников веры Ранней церкви. Сиделка средних лет уловила это харизматическое ощущение общины во время своей первой встречи с баптистами на собрании в подмосковном Серпухове в 1923: «Первое мое впечатление было таково: что это высокая школа нравственности»; ей показалось, что «вот в такой простоте и искренности собирались ученики Иисуса Христа после Его вознесения… Все, что говорили, относилось как будто только ко мне, и что нет больше для меня возврата в православие» [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 311, л. 19–20, 28, 128–128]. Подобным образом Всеволод Иванович Петров описывал, что на встречах евангеликов понимаешь простоту раннего христианства [Петров 1914: 66]. Отсылки к Ранней церкви были частью дискурса, где переплетались темы простоты, преследования и общинности, которые в раннесоветскую эпоху дадут баптистам возможность выставлять себя такими же жертвами царизма, как и большевики, создавая образ своей Церкви как организуемого снизу прогрессивного движения народного духа, совместимого с новым советским обществом. Внимание к этому аспекту прошлого было очень заметно во многих сочинениях об истории Баптистской церкви, написанных в 1920-е годы. Но еще до революции русские баптисты проводили параллель между собой и преследуемой Ранней церковью, которая в конце концов одержала победу, см., например, [Баптист, № 11 (ноябрь 1908): 23; Тимо 1914:438]; о писании баптистской истории см. [Баптист Украины, № 6 (1928): 44; Христианин, № 3 (1927): 64].

И до и после революции наблюдатели от Церкви и государства, пытавшиеся понять привлекательность евангелического движения, подчеркивали, что его участники ведут достойный образ жизни, а их общины открывают для обращенных новые возможности [РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 177, л. 232; д. 288, л. 22 об.; ф. 796, оп. 442, д. 2473, л. 151 об. – 152; РЦХИДНИ, ф. 17, оп. 60, д. 792, л. 112–114]. Михаил Григорьевич Забровский так писал о своем первом знакомстве с баптистами в Мелитополе в 1925 г., когда он был комсомольцем: «Перед моими глазами сразу предстало, что это народ особенный» [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 319, к. 1, Забровский, л. 6 об.]. Многих обращенных привлекали к баптистам их целомудренная жизнь и простая искренность. Скалдин даже поначалу считал, что он был недостаточно хорош для верующих, с которыми познакомился. Подобным образом Ефим Краштан, который с самого детства курил, бранился и воровал, впервые попал на баптистские собрания подростком, покинув свою деревню, чтобы стать подмастерьем в Елизаветграде. Он вспоминал, насколько его удивило их поведение и как он сразу начал бороться со своими греховными привычками [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 311, л. 28].

Другими чертами, которые делали баптизм притягательным для людей были простота учения и богослужения, доступность того и другого для обычных людей. Баптистские автобиографии подчеркивают важность доктрины о всеобщем священстве и ее привлекательность. Обращенные из Петербурга говорили православным священникам, что им нравилось, что Евангелие читается по-русски и что на собраниях проповедуют свободно. Григорий Руденко в своем рассказе заметил, что ему нравилось, как читают Библию на собрании евангельских христиан, потому что это напоминало ему, как в детстве его отец и дядя читали Писание вслух [РГИА, ф. 796, оп. 442, д. 2473, л. 152–152 об.].

Евангельская община помогала людям вернуть контроль над своей жизнью. Это касалось как самодисциплины, так и понимания своего места в мире. Евангелики так же высоко ставили «культурность», трезвость и стремление к саморазвитию, как и «политически сознательные» рабочие в своей пропаганде [Steinberg 1994а: 179]. Как и эти рабочие, они подчеркивали связь «достойного» образа жизни с просвещением и обретением коллективной самостоятельности [Steinberg 1992: 243–244]. Уверенность, которую давала убежденность в собственном спасении, могла способствовать утверждению силы и власти угнетенных классов. Автор, писавший в «Слово истины» в начале 1914 г., с гордостью подчеркивал социальное преображение, которое влечет за собой обращение. Обыгрывая два однокоренных слова, он так описывает прошлое до обращения: «Было время, когда мы, русские, ныне братья и сестры во Христе, носили это неприглядное имя – «мирянин». Оно было и прилично нам, потому что образ жизни нашей ярко подтверждал, что мы – люди мирские». Но после того как верующие увидели свет Евангелия, их мир преобразился: «Начали читать Евангелие другим, и тут сразу услыхали грозный оклик со сторожевой башни мира: «Эй, вы, дворники, кухарки, сапожники, серые мужики, кто вам позволил читать и проповедовать Евангелие, вы, как я вижу, не «духовные», а миряне и поэтому не имеете права проповедовать, я вам запрещаю» [Пульцтов 1914: 261]. Автор прямым текстом противопоставляет иерархические структуры «мира» – и православия – эгалитарной жизни во Христе.

Хотя темы целомудренной жизни и власти над собственной судьбой были важны, обращенные в первую очередь говорили о религиозном преимуществе баптизма: именно в баптизме они нашли разрешение своим тревогам о спасении[66]. Попытки жить правильно своими собственными усилиями без Божьей помощи оказывались обречены. Идеальное сообщество было бы бессмысленным – и не могло бы существовать – без общего опыта обращения. Именно повторение рассказов о своем обращении отдельными его членами укрепляло его основы и вместе с тем способствовало привлечению новых обращенных.

Отсылки к раннему христианству и акцент на социальных добродетелях новой веры были средствами легитимировать эту веру перед лицом традиционных ценностей русского общества и новых общественных веяний. Простота и мученичество импонировали обществу, отчужденному от своего государства и исполненному страдания. Целомудренная жизнь, простота в обхождении и в речи, всеобщее право проповеди делали баптизм естественным продолжением устремлений русского общества и обещали этому обществу путь исполнения его запросов. Баптисты разделяли с российским обществом жажду перемен, но отвергали исключительно политическое решение. Хотя потенциальные обращенные могли заигрывать с политической революцией, обратившись, они твердо понимали, что лишь спасение в духе дает надежный фундамент того социального равенства, к которому они стремились. Новое сообщество давало возможность для самообразования, давало каждому право публичного голоса – право проповедовать и интерпретировать собственный духовный опыт и, что наиболее важно, давало убежденность в спасении через покаяние и обращение к Богу. И согласно русским баптистам, именно этого и хотели простые россияне: Баптистская церковь была тем сообществом истинной веры, которое способно было бы удовлетворить их духовным запросам.

Это духовное и социальное сообщество привлекало к себе одних потенциальных членов, но отталкивало других. Уже высказывалось мнение о том, что «строгие церкви» сильны именно тем, что они дают четкую структуру, выдвигая «требования полной лояльности, неколебимой веры и ригидной приверженности к определенному образу жизни» [lannaccone 1994: 1181]. Хотя эта черта хорошо заметна в духовных мемуарах русских баптистов, строгость также полагала определенные границы возможному распространению религии. К тому же уверенность баптистов, что только они нашли правильный путь к спасению, их культурная диссоциация и разрыв семейных связей, сопровождавший обращение, во многом объясняет, почему баптизм в России так и не получил широкого распространения.

За исключением многих рассказов об обращении, напечатанных в баптистском молодежном журнале «Друг молодежи», подобные тексты, написанные женщинами, относительно редки. Возможно, это отражает более низкий уровень грамотности среди женщин и то обстоятельство, что некоторые церкви не одобряли женскую проповедь. Возможно также по этим причинам женщины составляли меньшинство в библейских школах, заявки на обучение в которых служат богатым источником личных историй. При этом одна кандидатка на библейские курсы упоминает, что ее привлекло к баптистам именно любопытство по поводу женской проповеди в церкви! [Кудлаева 1912: 76; ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 320, л. 205 об.]. Существующие рассказы об обращении женщин многое разделяют с нарративами мужчин, в том числе мотивы раннего православного благочестия, поисков спасения, гонения и социального отчуждения. Однако мотив трудовой миграции – обычная тема для мужчин – встречается редко. Одна православная кормилица впервые задала себе вопрос о религии под влиянием отца женщины, которая ее наняла, бывшего молоканином; она впоследствии привела его самого к баптистам и заключает свой рассказ восхвалением социального эгалитаризма истинной веры [Дамарь II 1912: 33]. Женщины, которые брались за перо, чаще были образованнее, чем мужчины – к примеру, несколько автобиографий принадлежат учительницам, в духовной жизни которых большую роль сыграли переезды по службе и опыт преподавания [Минаева 1913: 91–94, 103–105; М-на 1914: 34]. Как эти учительницы, женщины, написавшие свидетельства об обращении, обычно были незамужними или вдовами.

Духовные автобиографии баптистов 1905–1928 годов показывают одну из граней быстрой социокультурной трансформации этого периода, раскрывая, как простые люди искали ответы на вопросы, перед которыми их поставила эпоха. Авторы рассматривали свои обращения как уникальные действия Божества в человеческой жизни. Они бы никогда не стали рассматривать их в какой-либо степени как «стереотипные» события и никогда не согласились бы, что на них влияли социальные факторы[67]. Однако эти духовные хроники демонстрируют силу религиозных идей и религиозного опыта при формировании новых представлений об индивиде и сообществе, которые складывались в России в начале XX в.

Баптистские рассказы об обращении детально показывают то, как дает трещину представление о Всеобщей церкви, основанной на территориально-культурной принадлежности, а также сопутствующее этому процессу появление новой модели церковного устройства. В этой новой модели основой для членства в Церкви становился личный выбор индивида, а все общество мыслилось как совокупность подобных групп, принадлежность которым также оказывалось делом личного выбора. В случае баптистов такой группой выступала Церковь взрослых обращенных верующих, как она показана в наших необычных автобиографических источниках. В православии как государственной религии поздней Российской империи принадлежность к Церкви виделась совершенно по-другому: Церковь охватывала большую часть населения государства по географическому и наследственному признаку. Хотя определенные формы рассказов о духовном пути – к примеру, жития святых и истории о чудесных исцелениях – имели широкую читательскую аудиторию среди простых русских людей, в православной литературе в целом отсутствовал жанр духовной автобиографии, написанной мирянами[68]. Отчасти причина этому – почти полное совпадение русской и православной идентичности в данный период, тогда как обращение по определению требует изменения своей идентичности, различия двух периодов жизни, а потому определенной степени индивидуальной автономии [Martin 1990: 186]; см. также [Pellmann 1996: 52–57; Vincent 1981: 16]. Но богословская позиция также формировала религиозный нарратив. Агиографические памятники, рассказы о чудесных исцелениях и даже частные письма, адресованные Иоанну Кронштадтскому, подчеркивают важность духовных наставников для того, чтобы снискать милость Господа, тогда как путь баптистов – это путь души, которая встречается с Богом один на один. К тому же баптистская модель церковного членства как добровольного участия вдохновленного свыше индивида предполагала, что духовный опыт обычных людей важен, давая им уверенность говорить и писать о своей жизни и своем обращении, см. [Чудеса 1896; Kizenko 2000: ch. 4].

С 1860-х годов в русском обществе возрастает число автобиографических текстов, и свидетельства об обращении русских баптистов хорошо встраиваются в эту тенденцию. С 1920-х годов советские граждане все чаще рассказывают свои истории, поскольку написание автобиографии требуется при поступлении на службу, в образовательные учреждения, партию или профсоюз. Возникают особые проекты массового сбора подобных автобиографий. На евангелические нарративы эти новые тенденции оказывают мало влияния, поскольку «советские» автобиографии главным образом нацелены на доказательство «правильной» классовой принадлежности и – совсем как у баптистов – на обращение, но только в большевистскую «веру» [Halfin 1997: 210–236; Fitz-patrick 1995:225–226]. Удивительно, насколько мало меняется форма и содержание баптистских рассказов об обращении после пришествия к власти большевиков.

Баптисты, которые писали свои автобиографии, были, за редкими исключениями, малообразованными людьми невысокого социального происхождения. Однако, так же как наиболее политически активным рабочим того времени, им, по выражению Марка Стейнберга, было свойственно «повышенное самосознание и чувство собственной ценности», что заставляло их требовать к себе уважения и искать новые сообщества, основанные на новых индивидуальных идентичностях. Опыт обращения делал отдельную жизнь человека важной именно потому, что он «обнаруживал универсальные черты человеческого опыта» [Steinberg 1994а: 170]. Духовные автобиографии хорошо показывают, как независимые личности искали средства самовыражения и роста в сообществах нового типа, основанных на религиозном, а не секулярно-гуманистическом идеале. Эти тексты – памятники общности, которая стремилась быть в мире, но не от мира, быть частью русской культуры, но также превосходить ее.

Однако, им приходилось жить в русском обществе. Неприятие, с которым русские баптисты сталкивались на уровне своей семьи, общины, было особенно острым, поскольку в то время происходили важные перемены в политической и этнической идентичности всего общества в целом. Хотя после Революции 1905 г. евангелизм отчасти получил возможность легального существования, он по-прежнему воспринимался как явление, представляющее угрозу русскому обществу, как его воображало себе Российское государство.

Часть II

Опаснейшая секта

Глава IV

Баптизм как вызов

Хотя официальная характеристика штундистов как «особо вредной секты» больше не могла считаться имеющей юридические последствия после декларации веротерпимости 1905 г., в правительственных и церковных кругах по-прежнему с тревогой говорили о быстром росте числа баптистов. Бурная деятельность баптистов, казалось, угрожала не только национальной идентичности Русского государства, но также самой идее общественного устройства и власти, которую воплощали институты империи. Наибольшее внимание привлекала общественная самоорганизация баптистов. Революция 1905 г. поставила вопрос о том, каково отношение между институтами самодержавия и населением России. Противники баптистов от Церкви и власти и сочувствующие баптистам представители интеллигенции, обсуждая баптистский вопрос, поднимали более широкие темы зарождения гражданского общества и тех угроз, которые оно несет традиционному устройству жизни. Если левые и либералы приветствовали баптистскую деятельность как симптом новой жизни, то чиновников Министерства внутренних дел эта деятельность побуждала задуматься о новых правах и ролях граждан в государстве после революции. В то же самое время Православная церковь пыталась по-новому определить роль мирян в церковной жизни, и в дискуссиях на эту тему неизбежно всплывала тема баптистского устройства Церкви.

Организационный баптистский «штурм» после 1905 г., о котором писал Василий Иванов, шел на фоне растущей враждебности к баптистам со стороны государства, возрождения православной антисектантской миссии и актов религиозно мотивированного насилия. Баптисты не вписывались в традиционные общественные, религиозные и политические отношения. Реакции властей, государственной Церкви, простых селян и образованного общества на деятельность баптистов демонстрируют сложные процессы адаптации к идеям, провозглашенным в 1905 г. К 1908–1909 годам миссионерская и организационная работа первых постреволюционных лет принесла свои плоды: появлялись новые общины, расширялась евангелическая пресса, формировались новые объединения молодежи, воскресные школы и прочие институты. Вместе с тем в стране наступила эпоха реакции после того, как была распущена радикальная II Дума и 3 июля 1907 г. был введен новый, более ограниченный избирательный закон. Почти одновременно с этим правительство обрушилось на профсоюзы, стремясь их уничтожить, что должно было послужить предупреждением для других общественных организаций [Hosking 1973: 41–45; Bonnell 1983: 303–304, 319]. Тем не менее октябристское руководство консервативной III Думы официально заявляло о своей приверженности принципу веротерпимости, провозглашенному Октябрьским манифестом 1905 г., а потому права религиозных меньшинств по-прежнему могли свободно обсуждаться, по крайней мере, до того, как новые законопроекты по реформе избирательного права, предложенные Думой, не были отклонены в 1909 и 1910 годах. В этот период государственная Церковь также собралась с силами и вернулась к консервативной платформе: в 1908 г. были проведены первые систематические меры противодействия религиозным вызовам православию, брошенным после 1905 г.; тогда же в коридорах власти в Петербурге голос Святейшего Синода в защиту традиционных привилегий православной веры обрел свое прежнее влияние.

Публицисты справа и слева обращались к баптистской теме, чтобы, отслеживая успехи и проблемы баптистов, давать характеристику положению дел в политической и культурной жизни страны. В то же самое время на селе ширились массовые нападения на баптистов. Крестьяне видели в новообращенных евангеликах угрозу традиционному семейному укладу, обычным общественным, политическим отношениям, привычной религиозной жизни. Эксперименты баптистов по созданию религиозных сообществ нового вида подогревали интерес к вопросам о том, чего на самом деле хочет «русский народ», о том, насколько русские готовы принять модель плюралистского общества после Революции 1905 г., и о том, какие политические и социальные последствия будет иметь изменение религиозного ландшафта.

Позиция и политика государства

Делами сектантов занималось несколько правительственных учреждений. В первую очередь ответственность за них лежала на Министерстве внутренних дел. Первоначально внутри министерства их рассматривали в Департаменте общих дел. В 1909 г. дела о сектантах и старообрядцах были переданы в Департамент духовных дел иностранных исповеданий [РГИА, ф. 821, оп. 10, д. 73]. Также такие дела касались Департамента полиции (еще одно отделение МВД), а апелляции по решениям местных судов рассматривало Министерство юстиции и Сенат. Святейший Синод был одновременно церковным и государственным органом. Наконец, Дума, и в особенности вероисповедная комиссия Думы, рассматривала представляемые ей со стороны МВД законопроекты, касающиеся религиозных диссидентов, и вносила в эти законопроекты поправки.

В своем отношении к религиозным сектантам МВД одновременно стремилось осуществлять охранительные и контролирующие функции. С одной стороны, министерство было обязано обеспечивать исполнение в отношении староверческих и сектантских общин принципов, провозглашенных «Указом об укреплении начал веротерпимости», получившим силу закона 17 октября 1906 г. С другой стороны, министерство стремилось исполнять свои традиционные функции: поддерживать общественный порядок, пристально надзирая за настроением и деятельностью населения. Потому чиновники МВД нередко оказывались в роли защитников сектантов от произвола местных властей или от насилия со стороны соседей. Впрочем, с 1905 по 1917 год контролирующая функция министерства все более выступала на первый план. Этому способствовал целый ряд факторов, включая провал нового законодательства о религиозных меньшинствах, беспокойство по поводу бурной деятельности диссидентов, разрастание политической реакции и, наконец, патриотический угар военного времени.

Закон 17 октября 1906 г. был проведен как чрезвычайный после роспуска I Думы в июле 1906 г. Согласно 87 статье Основных государственных законов Российской империи, правительство было обязано вновь представлять подобные законы в законодательный орган спустя два месяца после его созыва. 28 февраля 1907 г. министерство представило на рассмотрение во II Думу законопроект, идентичный закону 17 октября 1906 г. Этот законопроект обсуждался в Комиссии Государственной думы Второго созыва о свободе совести весь недолгий срок существования самой II Думы, но закон так и не был принят [Levin 1977: 38].[69] Позже в том же году, на одной из первых сессий III Думы, председатель Совета министров и министр внутренних дел Петр Аркадьевич Столыпин предпринял еще одну попытку. Провозглашая, что «наша задача состоит не в том, чтобы приспособить православие к отвлеченной теории свободы совести, а в том, чтобы зажечь светоч вероисповедной свободы совести в пределах нашего Русского православного государства», он ввел ряд законопроектов, нацеленных на реализацию принципов, провозглашенных в указе о веротерпимости и Октябрьском манифесте. Предлагалось законодательно ввести право менять веру, определить отношения государства к той или иной религии, разрешить неправославным и православным христианам свободно проводить службы и строить богослужебные здания, упразднить ограничения гражданских прав для неправославных подданных. Этими мерами Министерство внутренних дел пыталось контролировать все формы религиозной жизни и защитить главенство Православной церкви, но, как отмечает Альфред Левин, в этом правительство, пусть и с консервативных позиций, все же оставалось верным принципам 1905 г. [Levin 1977: 30, 26].

Когда думские комиссии по старообрядцам, Православной церкви и делам исповеданий занялись этими предложениями, возникли серьезные разногласия. В частности, депутаты не могли решить, давал ли Октябрьский манифест всем без исключения религиозным группам право проповедовать и обращать в свою веру, противореча указу о веротерпимости 17 апреля. Они также спорили о том, где провести черту между правами гражданина и правами Православной церкви как государственной веры. Эти вопросы касались всех религиозных диссидентов, но в особенности они были важны для евангеликов. В свободной атмосфере времени, наступившего после 1905 г., баптисты и евангельские христиане развернули такую активную деятельность, что это явно застало чиновников и депутатов врасплох. Внутренняя правительственная корреспонденция свидетельствует о том, что Закон 17 октября 1906 г. был написан с оглядкой на староверов, молокан и духоборов, т. е. на старые, устойчивые религиозные группы, куда менее склонные к прозелитизму, чем евангелики. Только потом стали заметны последствия миссионерского «штурма» баптистов [РГИА, ф. 821, оп. 10, д. 602, л. 4 об., 77; ф. 821, оп. 133, д. 196, л. 187–188]. Эти последствия, как казалось властным мужам, грозили Российскому государству многими бедами. Уже десятилетия у царских чиновников евангельское движение ассоциировалось с опасностью. Четыре аспекта, присущих этому движению, вызывали особенную тревогу: их связь с заграницей, их враждебность православию, воздействие их собраний и прочей деятельности на общественный порядок и политические последствия их учений.

По мере того как III Дума, ее комиссии, а потом и Государственный совет обсуждали и один за другим отклоняли законопроекты о перемене исповедания и о старообрядческих общинах с 1908 по 1910 год, законодательный статус баптистов и прочих сектантов оставался двусмысленным. В последний день 1908 г., к примеру, Иван Кушнеров написал обзор правовых затруднений, с которыми евангеликам пришлось столкнуться в прошлом году. Их привлекали к ответственности за богохульство или за обращение православных, налагали штрафы за проведение молитвенных собраний, баптистов сгоняли с места жительства, заключали в тюрьму за распространение штундизма, разгоняли собрания и не принимали заявления о регистрации общин [Братский листок март 1909: 5-10]. На съезде в следующем году Союз русских баптистов принял решение направить официальную жалобу председателю Совета министров, о нарушении гражданских прав. Хотя баптисты винили центральное правительство за то, что те не вводили в силу закон от 17 октября 1906 г., они заявляли, что главные нарушители – чиновники на местах, которые и не собирались признавать их права [РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 177, л. 302 об.].

Первоначально казалось, что стратегия апелляции к Петербургу выигрышна. Использовать министерство в качестве апелляционного суда, когда местные чиновники творят беззаконие, – такой совет постоянно всплывает тут и там в евангелических журналах. С одной стороны, так евангельские христиане демонстрировали свою лояльность власти и готовность работать с системой, с другой – правительство действительно давало ход отдельным делам и разрешало определенные неясные вопросы, связанные с опубликованным законом, см., напр., [Важное министерское 1908: 39; Братья! Помогайте! 1909: 13; Министерство 1910: 116]. Например, циркуляры МВД от 1908 г. определили для местных чиновников срок не больше одного месяца для рассмотрения заявлений от лиц, покидающих православие, и подтвердили, что женщины имеют право подписывать прошение о регистрации общины. В 1909 г. министерство информировало должностные лица на местах, что сектанты не обязаны регистрировать свои общины, чтобы собираться для молитвенных собраний, и что, хотя сектанты обязаны уведомлять местные власти о времени и месте своих собраний, они не обязаны делать это каждый раз, когда эти собрания имеют место, если они проходят регулярно. Другое распоряжение гласило, что для того чтобы проповедовать и совершать обряды, не обязательно было принадлежать к местной общине, см. циркуляры от 18 марта 1908 г., 29 октября 1908 г., 10 декабря 1909 г., 23 декабря 1909 г. [РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 1].

Однако такие «административные» меры четко не очерчивали отношения между государством и такими группами, как баптисты. По мере того как буксовало принятие законов о религиозном диссидентстве в Думе и Государственном совете, политика того самого МВД, которое эти законы предложило, стала склоняться в сторону усиления контроля и ограничения публичности сектантских идей и богослужений. Многие из мер, принимаемых в этом направлении, служили прямым ответам на ту или иную деятельность, которая ассоциировалась с баптистами. Например, циркуляры МВД запрещали сектантским общинам раздавать приглашения, открытки, листовки или плакаты не-членам общин или прибегать к Закону от 4 мая 1906 г. (разрешающему учреждать политические партии и профсоюзы), чтобы организовывать публичные чтения на религиозные темы. В циркуляре, который устанавливал процедуру перемены исповедания для православных, специально оговаривался вопрос о том, как следует рассматривать заявления, поданные на специальных бланках, как это делали баптисты; таким образом, подобная практика евангеликов оказалась предметом интенсивных обсуждений во власти. 30 декабря 1909 г. министерство постановило, что баптистские крещения под открытым небом представляли собой религиозные процессии и потому требовали специального разрешения от МВД для каждого подобного мероприятия [Blane 1964: 74–77].

Две важные меры 1910 г. напрямую были направлены на то, чтобы ограничить прозелитизм со стороны сектантских групп: эти меры касались сектантских съездов и организации молитвенных собраний. 14 апреля были приняты правила для сектантских съездов, которые предполагали, что делегаты не менее чем от 12 зарегистрированных общин должны загодя подать заявления в МВД, чтобы получить разрешение на проведение съезда. Только лица в возрасте юридической дееспособности могли присутствовать на съездах; иностранцам запрещалось выступать как организаторам или ведущим, а также голосовать. Министерство должно было одобрить программу и список участников заранее и назначить представителя, который бы посещал все сессии съезда. Никакая община не могла проводить более одного делового и одного духовного съезда ежегодно; их нельзя было совмещать.

В письме, которое сопровождало эти новые правила, министр внутренних дел Столыпин заявлял, что по причине недостаточной регуляции сектантских съездов имели место «немало ненормальностей». Такие съезды не были просто собраниями верующих – это большие встречи, которые организовались на уровне всей страны единой группой активистов. Даже не меняя одобренную свыше программу, пишет Столыпин, эти вожди быстро обсуждают деловые вопросы на повестке дня и превращают съезд в «публичный урок катехизиса», открытый совершенно для всех. Он утверждал, что такие съезды часто устраиваются иностранцами, которые либо живут в России, либо специально для этого сюда приезжают. По мнению Столыпина, такое положение дел чревато последствиями в России, где жизнь государства и религия так переплетены [РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 1, л. 64–64 об][70].

В октябре того же года другой циркуляр внес еще большие ограничения в повседневную жизнь сектантских групп. Новый набор требований к организации сектантских молитвенных собраний разрешал участвовать в них лишь взрослым членам общины, при этом усиливая полицейский надзор. Собрания и службы вне официально одобренных молитвенных домов допускались, однако требовали подачи особых заявлений на имя губернатора для каждого подобного собрания. Приглашенные со стороны лица могли отправлять обряды или проповедовать лишь с особого разрешения местных властей; если они были иностранными подданными, то они должны были просить разрешения напрямую у МВД. Правилами запрещались собрания, которые не были полностью посвящены молитве (к примеру, дискуссии), а также собрания детей и кружков молодежи, которые не были одобрены властями. Представитель местной полиции должен был присутствовать на каждом собрании и был обязан закрыть собрание, если оно превращалось в деловую сходку или если там звучала критика Православной церкви или призывы к выходу из православия. Кроме того, все службы под открытым небом, религиозные процессии (за исключением похорон) и детские собрания должны были получать разрешение за подписью самого министра [РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 1, л. 71–73 об].

Циркуляры 1910 г. открыли скоординированную правительственную кампанию, направленную против сектантской пропаганды, в особенности против пропаганды баптистской. В рамках этой кампании собирались сведения о деятельности баптистов. С 1909 г. Министерство внутренних дел регулярно запрашивало эти сведения у своих представителей на местах, а Департамент духовных дел МВД пристально следил за сектантскими группами в Петербурге – его интерес почти полностью поглощали группы евангелические [РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 1, л. 57 (12 января 1909), 59 (9 октября 1909), 85 (17 апреля 1912), 97 (24 июля 1912); д. 196, л. 207 (апрель 1911)]; по Петербургу [РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 164, 177, л. 125–133,229-232 об.]. В 1912 г. министр Николай Макаров писал губернаторам, что, несмотря на попытки ограничить видимость сектантов в публичном пространстве, расследования показывали, что «самые жизнедеятельные секты – баптизм и адвентизм» – не только не уменьшают масштабы своей деятельности, но напротив, с каждым годом все усиливают свои «незакономерные посягательства» на религиозные убеждения тех лиц, кто к ним не принадлежит. Макаров просил губернаторов строго выполнять правила циркуляра 4 октября 1910 г. и присылать ему свои мнения о том, насколько эти правила помогают достичь цели правительства – защиты Православной церкви [РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 1, л. 92–93][71].

Чем же был страшен для МВД евангелический прозелитизм? Конечно, одним из тревожащих обстоятельств оставались иностранные связи баптистов, а также сама природа идей, которые проникали в Россию из-за границы. Правительство не знало, как следует оценивать лояльность русского, отказавшегося от веры, которая ассоциировалась с русской народностью и с Русским государством[72]. Однако присутствие баптистов в России также поднимало более широкий вопрос – вопрос об отношении к государству граждан как политических и религиозных акторов. В этом отношении документы Департамента полиции и Департамента духовных дел показывают, как министерство стремилось разрешить вопрос, который продолжает мучить историков: в каком отношении находятся религиозный и политический протест и не является ли первый просто продолжением последнего другими средствами?

Государственные расследования баптисткой религиозной жизни и методов баптистской пропаганды приводили власть имеющих к выводу, что баптизм как таковой противоречил принципам, на которых стояло Российское государство. В первую очередь, баптистский институт странствующих проповедников никак не соответствовал традициям религиозной жизни в России. За исключением староверов и сект, все религиозные группы в России традиционно разделяли две черты: они были организованы по территориальному принципу в приходы и получали легитимацию на основе признания государством, которое контролировало жизнь исповеданий. Хотя у государства были особые отношения с государственной Православной церковью и она была теснейшим образом вплетена во властный аппарат, государство также в значительной степени регулировало другие признаваемые законом деноминации. Религии мыслились как статичные сущности в соответствии с моделью, которую Эрнст Трёльч называл «церковным типом» религиозности: религиозная идентичность воспринималась как передающаяся по наследству и инклюзивная характеристика. Каждый человек в Российской империи должен был быть рожден в одной из одобренных государством вер, и именно эта вера освящала и фиксировала все перемены гражданского состояния подданного, вместе с тем освящая их обрядами перехода, – так религиозные исповедания служили государству. Баптисты же в поздней Российской империи, напротив, самоорганизовались в группы «сектантской» модели религиозности по Трёльчу: в сознательно учреждаемые группы взрослых верующих, стремящихся к самосовершенствованию. Собственное обращение в веру побуждало их желать такого же обращения для других – и потому формальные территориальные и легальные структуры для них казались несущественными [Troeltsch 1981 2: 331][73]. Поэтому чем больше правительство было озабочено странствующими проповедниками, тем чаще звучала мысль, что баптистам просто нет дела до всей легальной системы религиозного устройства России. Так, один документ Департамента духовных дел от 1911 г. прямым текстом говорит, что баптисты «нередко не считаются с действительным положением Православия в России» [РГИА, ф. 821 оп. 133, д. 196, л. 207 об. – 208]. Министр внутренних дел Николай Маклаков в 1913 г. писал Владимиру Коковцову, председателю Совета министров, что баптисты хотят себе привилегированного положения, которым не располагает ни одно вероисповедание в империи. Если все прочие ограничивают свою активность отдельными приходами, сектантские проповедники,

признавая своим главным назначением так называемую «благовестническую» деятельность, совершенно не связаны с руководимыми ими приходскими организациями и считают себя свободными проповедниками не только среди любой группы сектантов, но даже в местностях с исключительно православным населением.

Такой подход, утверждал Маклаков, противоречит основному принципу, на котором строится жизнь всех вероисповеданий в империи, – принципу прихода [РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 196, л. 188 об., 190 об.]. В этом отношении Российское государство сталкивалось с той же проблемой, что и Англия в XVII в. Как показывает Дерек У Лавгроув, в то время индивидуальный религиозный поиск уводил значительное число индивидов прочь из Англиканской церкви, и это заставляло задуматься о том, насколько Английское государство обладает властью над совестью своих подданных и является ли эта власть прескриптивной или деривативной [Lovegrove 1988: 5]. Другими словами: является ли религиозная и политическая власть чем-то присущим самой территории в границах ее юрисдикции или же она полностью основана на контактах между людьми, которые обладают собственными убеждениями и правом выбирать свою идентичность. Религиозность евангеликов принадлежала к динамическому типу, и потому их сложно было контролировать. К тому же у государства всегда вызывали тревогу те части исповедания веры баптистов и евангельских христиан, которые говорили, что верующие должны подчиняться законам только в той степени, в которой они не ограничивают их религиозного самовыражения, напр., [РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 289, л. 41].

Вдобавок к опасениям о том, что деятельность баптистов противоречит основным принципам русской религиозной жизни, правительственных чиновников беспокоил тот подход к духовной жизни народа и политической власти, который культивировали баптистские общины. Как это сформулировал Семен Бондарь в широко разошедшемся памфлете «Современное состояние русского баптизма», написанном для Департамента духовных дел в 1911 г., «силу баптизма составляет его общинное устройство. Члены баптистских общин – сами инициаторы дела; они свободно и легко собираются и совещаются; на собраниях выслушивается каждая мысль, кому бы она ни принадлежала» [Бондарь 1911: 65]. Легитимность народной власти горячо и широко обсуждалась в обществе после роспуска Второй Думы, а демократизм баптистов был предметом встревоженных толков. Департамент духовных дел пристально следил за прессой, освещавшей дела сектантов, и расследовал все дела, касавшиеся общественных конфликтов или имевших политическую окраску. В одной из статей, интересовавших чиновников, сообщалось, что, когда заезжий баптистский проповедник выступал на собрании в Саратове, его с места осадил надзирающий полицейский, говоря, что у того нет разрешения на выступление. Проповедник, как говорится в статье, обратился к общине с вопросом: «Братья?» Все ответили утвердительно. Тогда проповедник ответил полицейскому, что после этого уже не нуждается в его разрешении [РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 195, л. 212]; вырезка из [Волга, 2 июня 1915]. В другом случае государственный чиновник в Москве писал о том, что баптисты всерьез верят, будто во время выборов у них в церкви с ними напрямую говорит голос Бога; отчасти чиновник потешался над ними, отчасти был всерьез обеспокоенным этой их верой [ГА РФГА РФ, ф. 102 (ДП/ОО), оп. 1913, д. 85, л. 243].

Бюрократы понимали возможные политические последствия обычного для баптистов процесса принятия решений, который опирался на волеизъявление общины. Русские люди, участвуя в подобных объединениях, получали новый опыт общественного взаимодействия с другими людьми. Описывая Московский съезд Русского союза баптистов в 1911 г., агент охранки заметил, что «баптизм является серьезной общественной школой»: поскольку в общине у каждого члена есть равнозначное со всеми остальными членами право голоса и все принимают участие в обсуждении всех хозяйственных и юридических вопросов жизни общины,

это сообщает даже совершенно некультурным баптистам известные общественные навыки. Это бросилась на глазах на съезде, где простые крестьяне очень толково обсуждали более сложные вопросы в организации общин и всего союза. Вообще, есть все основания полагать, что баптизм является не только серьезной религиозной, но и не менее серьезной общественной силой [ГА РФГА РФ, ф. 102 (ДП/ ОО), оп. 1911, д. 85, л. 15].

Образ баптистской религии как «общественной школы» впоследствии будет неоднократно повторяться в пособиях Департамента полиции о баптистах и в меморандумах Департамента духовных дел, см., напр., [ГА РФГА РФ, ф. 102 (ДП/ОО), оп. 1913, д. 85, л. 94; РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 289, л. 28].

За несколько лет неопределенность в отношении политических последствий деятельности баптистов уступила прочно обосновавшемуся в головах чиновников мнению. В Департамент духовных дел стекались письма от губернаторов, предостерегавших от возможных общественных беспорядков и политических угроз, которыми чревато поведение баптистов на местах. Несколько расследований показали высокую жизнеспособность организационной и пропагандистской системы Баптистской церкви [РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 200,288,289]. После сообщения одного губернатора о том, как некий баптист сказал ему, что, обратившись, он поклялся никогда не брать в руки оружия, Департамент духовных дел в ноябре 1911 г. издал секретный циркуляр с предписанием губернскому руководству следить за возможным распространением среди баптистов пацифистских идей [РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 1, л. 83–83 об.]. В 1913 г. в ответ на извещение харьковского губернатора о том, что баптисты усиливают пропаганду среди рядовых солдат, распространяя антивоенные и антигосударственные взгляды, Департамент полиции МВД решил принять меры. 31 июля по приказу министра внутренних дел были разосланы секретные письма в Департамент духовных дел, обер-прокурору Святейшего Синода и всем главам губернских жандармерий. В этих письмах от адресатов требовали ответить на вопрос:

Не заключается ли в вероучениях имеющихся во вверенной вашему надзору местности баптистов и других сект революционных или социал-демократических лозунгов, а в их деятельности чего-либо, могущего явиться угрозой государственному и общественному спокойствию?

Также требовалось мнение, следует ли усилить надзор над такими группами путем систематической инфильтрации в секты [ГА РФГА РФ, ф. 102 (ДП/ОО), оп. 1913, д. 85, л. 28–28 об., 32].

Как ни странно, пятьдесят пять жандармских начальников, которые ответили на письмо в последующие несколько месяцев, не видели в баптистах особой угрозы. Только семнадцать из них считали, что в баптистские объединения следует засылать правительственных агентов, двадцать девять выступили против, а пятнадцать не высказались по этому поводу. Большинство не усматривало ничего противогосударственного в деятельности местных евангеликов. Во многих случаях даже чиновники тех губерний, где присутствовало существенное баптистское население, не считали, что инфильтрация необходима, – в том числе такого мнения придерживался глава харьковской жандармерии, который, не соглашаясь с собственным губернатором, откровенно ответил, что баптисты не представляют собой угрозы. Департамент духовных дел сообщал, что проведенное его чиновниками расследование антимилитаристской пропаганды в конце 1911 г. показывало, что «антимилитаристические учения, социал-демократические и революционные тенденции не достигли настолько прочного положения в религиозных понятиях русских сект, чтобы можно было считать эти отрицательные явления тесно связанными с вероисповедными доктринами». Скорее эти учения распространялись среди самих сектантов в силу политической пропаганды. Тем не менее, пишет автор отчета, баптистская секта «заслуживает особого внимания по своей численности, способности к быстрому росту, а также, как свидетельствуют ее представители, в виду нахождения в ее составе в России значительного числа обращенных из бывших анархистов и социалистов» [ГА РФГА РФ, ф. 102 (ДП/ОО), оп. 1913, д. 85, л. 136, 233–238 об.]. Также здесь пространно выражалось беспокойство по поводу широких иностранных связей баптистов.

Тема потенциального радикализма скорее, чем непосредственно отчеты о политическом активизме, постоянно звучит в отчетах местного полицейского руководства в 1910–1913 годах. Как писал полтавский жандармский начальник, «в сектантство идет все склонное к протесту». Харьковский начальник губернской полиции утверждал, что, хотя в баптистских учениях напрямую нельзя обнаружить революционные лозунги, «факт сочувствия этой секты революционному движению представляется несомненным, так как при успехе такового баптисты рассчитывают получить полную свободу действий в деле распространения своего учения и для бесконтрольной организационной деятельности». Его воронежский коллега писал, что «с распространением баптизма в народе для революции подготавливается в лице этих сектантов подходящий материал» [ГА РФГА РФ, ф. 102 (ДП/ ОО), оп. 1913, д. 85, л. 100 об., 221, 292].

Когда результаты опроса были пересланы жандармским начальникам секретным циркуляром от 7 марта 1915 г., события Первой мировой войны сделали еще более актуальным вопрос о соотношении религиозного и политического радикализма. В военное время государственный аппарат и общество были проникнуты параноидальным страхом иностранного влияния, что делало баптистов легкой мишенью для преследователей. Вопрос об антимилитаризме получил особое значение, а сведения об отдельных случаях отказа служить в армии по убеждению среди религиозных диссидентов приобрели в общественном сознании особое значение. Прежде евангеликов всего лишь подозревали как потенциально ненадежных – теперь правительство было убеждено, что они явно ненадежны. В циркуляре открыто заявлялось, что, несомненно, существует тесная связь между разрушительной деятельностью революционеров и потрясением основ господствующей Церкви в России, Православной церкви, поскольку та и другая деятельность направлена в результате к одной цели – «ниспровержению» существующего строя империи. Циркуляр обращал особое внимание на приписывавшееся баптистам учение об отказе брать в руки оружие даже во время войны и предостерегал, что по этой причине в сложившихся условиях баптизм представляет собой одно из наиболее опасных сектантских учений. Следовало усилить надзор за всеми сектантами, но особенно за баптистами [ГА РФГА РФ, ф. 102 (ДП/ ОО), оп. 1914, д. 85, л. 25–26 об.].

Таким образом, хотя процесс осмысления государством баптизма, по-видимому, начался и кончился восприятием его как угрозы с 1905 по 1914 год, тем не менее в этот период мы видим, как власть имеющие стремились осмыслить перемены в русском обществе, запущенные Революцией 1905 г. Решение сектантского вопроса Министерством внутренних дел – часть реакции на эту революцию, но также более частная реакция на неожиданный рост очень жизнеспособных евангельских организаций, давление со стороны Православной церкви, требовавшей поставить религиозное диссидентство под контроль правительства, а также волну насилия против евангеликов.

Православная церковь и ее евангелические соперники

Политическая революция, охватившая Россию в 1905 г., была направлена против безвластия подданных царя в российской государственной жизни. В ходе этой революции была поставлена под вопрос роль Православной церкви в ее отношении с государством и положение мирян в православном церковном устройстве. При обсуждении подобных вопросов неизбежно всплывала тема устройства Церкви у сектантов. В особенности баптистские методы евангелизации и энергия, с которой евангелизация велась ими, побуждали православных стремиться к переменам в государственной Церкви. То, как православные активисты реагировали на сектантскую угрозу, зачастую обнаруживало некоторые конфликты, которые существовали внутри православия.

Трудное время Революции 1905 г. для Церкви стало одновременно эпохой надежд и разочарований. С одной стороны, в марте 1905 г. Николай II пообещал, что, «когда наступит благоприятное для сего время», он созовет долгожданный церковный собор для обсуждения духовных и административных вопросов, в том числе об отношении Церкви и Российского государства, см. [Церковные ведомости, 2 апреля, 1905: 99]. Этот собор должен был стать первым после 1666–1667 годов, и его перспектива породила жаркие дискуссии о том, как Церковь, которая вновь получит независимость, должна управляться [Cunningham 1981]. С другой стороны, Революция 1905 г. упразднила монополию Православной церкви на русские души, разрешив подданным оставлять Церковь в пользу других христианских конфессий и давая им свободу совести. Это вызвало сильную обеспокоенность будущим положением православия в России и тревогу, что Церковь не сможет удержать за собой эксклюзивное право на прозелитизм, как прежде. По мере того как становились очевидны сложные последствия революции, в особенности когда после 1906 и 1907 годов перспектива созыва собора становилась все менее реальной, многие голоса в церковных кругах сокрушались, что «Церковь оказалась брошена политиками на произвол судьбы после того, как ее превратили в опору самодержавия» [Ibid.: 94]; см. также [Waldron 1989: 109–112; Скворцов 1906: 576]. В Православной церкви было распространено убеждение, что духовный аспект народной жизни – ее, Церкви, прерогатива и что правительство незаконно вторглось в ее вотчину.

В особенности беспокойство новыми правами религиозных диссидентов было характерно для антисектантской миссии Православной церкви. Прежние попытки миссионеров предотвратить оставление православной веры недовольными были саботированы новыми санкциями светского закона; более того, теперь отступники могли указывать им на императорские указы, где им разрешалось отступничество. У многих было чувство, что государство предало Церковь. Теперь сектанты могли отказываться вступать с миссионерами в диспуты, а социальное недовольство ширилось на селе и в городах; на этом фоне автор ежегодного отчета по Херсонской епархии писал в 1905 г., что «неблагоприятные для миссии обстоятельства поселили в душе многих миссионеров тяжкие сомнения касательно дальнейшего существования миссии; некоторые из миссионеров близки были к разочарованию своим служением» [РГИА, ф. 796, оп. 442, д. 2127, л. 13 об.]. Оглядываясь на три года, протекшие с 1905 г., Василий Михайлович Скворцов, лидер движения внутренней миссии и основатель его официального журнала «Миссионерское обозрение», писал, что в это время миссия осталась «без руля и ветрил» [Скворцов 1910: 1735].

Внутренняя миссия была церковной организацией, которая главным образом занималась религиозным опытом мирян. Между революциями 1905 и 1917 годов в публикациях миссии все больше велись дискуссии об отношении Церкви к своим прихожанам. Миссионеры столкнулись со многими новыми вызовами: от евангелического движения и апостасии принудительно крещеных в православие, которые после 1905 г. массово стали возвращаться в католицизм и ислам, до соперничества со стороны атеистического социализма. Однако, когда дело доходило до обсуждения методов пастырской работы среди русских, главной темой оказывались баптисты.

«Миссионерское обозрение» встретило указ 17 апреля шоком и апологетикой. В публикации, посвященной новому закону, автор почти открытым текстом говорил, что установление религиозной веротерпимости по манию добросердечного царя угрожает целостности Российской империи и ее самодержавному строю:

Будем надеяться, будем молиться и верить, что враги Православной церкви будут обезоружены примером любви, который явил им, православным, Провославнейший, Самодержавнейший Государь… что они откажутся от своих замыслов окатоличить запад России, огерманизовать через штунду ее юг, объисламиить и обуддизировать ея восток, а север и центр ее совратить в старообрядство [С, л. 1905].

Другими словами, хотя миссионеры уважают желания своего царя, они тем не менее должны готовиться к предстоящей буре.

На страницах «Миссионерского обозрения» антисектантские пропагандисты с нескрываемой тревогой следили за первыми публичными шагами общин русских староверов и баптистов в условиях веротерпимости. Из-за своего прозелитического рвения именно баптисты стали восприниматься как главная угроза православию. Александр Платонов, миссионер из Грузинской епархии и старший редактор журнала, выражал опасение, что «мы накануне самого широкого распространения баптизма». Описывая их как «громадную силу», Платонов утверждал, что русские баптисты заслуживают особого внимания со стороны миссионеров, поскольку эта конфессия

имеет прекрасную, строго выдержанную организацию, крупные капиталы, большую, громадную плеяду дисциплинированных и преданных своему делу миссионеров… и направляет свои усилия к тому, чтобы поглотить многие десятки тысяч молокан и во что бы то ни стало поселить новый крупный раскол в Православной церкви.

По его мнению, именно высокая организованность баптистов делает их куда более трудной целью для миссионерства, чем молокане с их «наивным рационализмом». Чтобы справиться с задачей борьбы с баптизмом, нужна не только миссия – все Православная церковь должна будет навести порядок в собственном доме [Платонов 1905: 493].

Все были согласны, что новая эпоха в истории России потребует усиления миссионерской работы. Труднее было договориться о том, какими методами должна вестись эта работа. Архиепископ Херсонской епархии Ковальницкий напрямую обратился к этой проблеме на местном съезде миссионеров в Одессе в сентябре 1905 г., на первом подобном собрании после объявления веротерпимости. «Свобода совести, – говорил он, – создает новое положение миссии, ставит ей новые задачи. Отныне должны в значительной мере видоизмениться способы миссионерской деятельности» [Ковальницкий 1906]. Долгое время миссия видела свою главную цель в том, чтобы защищать православие от сектантской «заразы» (это была излюбленная метафора миссионеров), именно в таком духе обучая священников. Методы миссии всегда отличались сильным принудительным компонентом; например, они регулярно прибегали к содействию полиции, чтобы заставить сектантов участвовать в публичных дебатах с православными [Преследование баптистов 1902:xii-xxv, 46–50]. Теперь миссионеры жаловались, что им приходится молчать на сектантских собраниях, поскольку теперь законом запрещено поднимать голос, чтобы высказаться против богохульства и религиозных заблуждений, – они могут быть арестованы за нарушение порядка, см., напр., [Православный балашовец 1910: 1691]. Хотя у Православной церкви сохранялся внушительный арсенал законодательных привилегий – от монополии на обращение до законов против богохульства, – перемены в отношениях между обществом и государством, спровоцированные революцией, также поднимали вопрос о том, могут ли миссионеры использовать эти привилегии в своей работе.

К 1908 г., когда революционные чаяния стали спадать, а православные уже два года наблюдали за всплеском сектантской деятельности, миссия наконец стала вставать на ноги. Состоялось несколько съездов на местном и общероссийском уровне. Дебаты велись о том, каковы юридические последствия новых прав для сектантов и какие стратегии надо применять, чтобы справиться с новоявленными соперниками православия. В Петербурге в 1908 и 1909 годах прошло несколько собраний, посвященных пастырской работе в свете сектантской активности на местах. Такие же собрания проводились в Нижегородской и Киевской епархиях. Четвертый всероссийский миссионерский съезд в Киеве в июле 1908 г. Привлек более пятисот делегатов, среди которых было три митрополита; обсуждались новые направления в отношениях между Церковью и мирянами[74].

В центре дискуссий на этих съездах, в особенности на Всероссийском съезде в Киеве, неизменно находились вопросы о том, как следует сочетать пастырские и полицейские методы против религиозных диссидентов. В основе этих дискуссий лежали разногласия по поводу роли мирян, а также места православия в общественной и государственной жизни России. После 1908 г. Церковь все более укреплялась в охранительной политической позиции. Князья Церкви утверждали, что, предоставив привилегии врагам православия, государство вторгалось в сферу религии, на которую Церковь заявляла исключительное право. В то же время опыт соперничества с сектантами привел даже миссионеров, которые давно поддерживали полицейские методы борьбы с диссидентством и не хотели допускать к миссионерской работе «любителей», к отстаиванию миссии нового образца, в которой большая роль отводилась самодеятельности мирян. Как говорилось в ежегодном отчете обер-прокурора Святейшего Синода за 1908–1909 годы, Церковь и главы миссии начали понимать, что прежде 1908 г. миссия оставалась «односторонней» в том смысле, что вся работа совершалась специалистами-миссионерами без привлечения ресурсов прихода и без содействия со стороны приходских священников, которые мало что понимали в миссионерстве [Всеподданнейший отчет обер-прокурора Святейшего Синода 1911: 168]; обсуждения этих дискуссий [Боголюбов 1909: 3–4, 241–288]. Другими словами, чиновники Синода начали понимать, что после 1905 г. православная миссия в России обрела такую важность, что ее больше нельзя было оставлять на откуп одним только миссионерам.

Миссионеры открытым текстом говорили о том, что церковная реформа и организация православного миссионерского движения нового типа, которое охватит народные массы, необходимы ввиду деятельности баптистов с их активным созданием свободных ассоциаций и всеобщей проповедью. В церковных кругах баптисты рассматривались как особенно опасные сектанты именно по этой причине. Как утверждалось в ежегодном отчете обер-прокурора Синода от 1910 года, «наиболее многочисленными и сорганизованными являются сектанцы-рационалисты и, в частности, штундобаптисты. Последние отличаются склонностью к пропаганде своего учения среди православно-русских людей, а потому и являются наиболее опасными для Православной Церкви» [Всеподданнейший отчет обер-прокурора Святейшего Синода 1913а: 169]; см. также [В недрах сектантства 1911: 933; 936]. Кроме того, церковная статистика по-прежнему показывала, что Православная церковь обращала куда меньше людей из сект, чем теряла за счет перехода в секты, а баптизм по-прежнему оставался самой популярной и самой быстрорастущей сектой, привлекающей бывших православных. Синод не публиковал данные за 1905–1906 годы, но между 1907 и 1909 годами 5420 человек официально покинули Православную церковь, примкнув к «штундобаптистам» или пашковцам; в последующие три года этот шаг сделали 8678 человек. В 1914 г. в статистических таблицах появилась графа «евангельские христиане». Эта категория, видимо, включала последователей Проханова и многих толстовцев, которые также иногда себя так называли. Данные за 1914 г. показывают, что 3768 православных стали баптистами, 11 – пашковцами, 1164 – евангельскими христианами, в целом 4943 случая отступничества, то есть 83,5 процента от всех обращений в секты в этот год. Из указанных категорий в государственную Церковь в этом году перешло лишь 1265 человек[75].

Связь между евангелическим движением в России и попытками Православной церкви реформировать свою пастырскую миссию проявилась еще до 1905 г. Так, подъем Пашковского движения в Петербурге спровоцировал священников, заинтересованных в оживлении приходской жизни, создать в 1881 г. Общество распространения религиозно-нравственного просвещения в духе Православной церкви [Dixon 1993: 299; РГИА, ф. 796, оп. 442, д. 2290, л. 127]. Когда Православная церковь и ее миссионеры пытались пробудить и возглавить активизм мирян после 1905 г., они также делали это с оглядкой на баптистов. Как писал Михаил Кальнев, видный миссионер из Одессы, в программном сочинении 1910 г.,

сектанты, у которых относительно организации миссии нам следовало бы многому поучиться, прекрасно поняли всю великую важность и необходимость народной миссии; почти повсюду, даже по глухим хуторам, они организовали воскресные миссионерские беседы для народа, детские и юношеские собрания, во время которых они изучают

Св. Писание и приемы бесед с православными, разбирают возражения и доводы наших миссионеров и апологетической противосектантской литературы и знакомятся с литературой сектантской [Кальнев 1910: 1594][76].

Когда группа петербургских священников в 1911 г. основала журнал с целью стимулировать приходскую жизнь, они откровенно признавали сектантскую проповедь как основной фактор, заставивший их взяться за дело [Приходской священник, Кн. 1, № 43–45 (ноябрь 1911): 1–2]. Авторы «Миссионерского обозрения» также проявляли живой интерес к методам работы баптистов, изучая евангелические журналы и материалы съездов с целью постичь эти методы, см., например, [Кальнев 1906; Черкесов 1906].

В большинстве случаев православные миссионеры приписывали успехи евангеликов их успешной организации общинной жизни. В 1910 г. один из миссионеров писал в журнале Могилевской епархии о том, что наибольшая опасность, исходящая от баптистов, заключается в том, что им удалось создать широкое миссионерское движение. На этом поприще рядовые сектанты – мужчины и женщины, предостерегал этот миссионер:

У них всякий стремится так или иначе принять участие в деле Божием. Один сектант открывает мелочную лавочку и тут всякого проходящего останавливает, беседуя о вере и читая из Евангелия… Другой летом устраивает на открытом воздухе, около своего дома, молитвенное собрание с проповедью и чтением Евангелия. Третий ходит по частным домам православных и назойливо предлагает свои услуги почитать Слово Божие. Во время полевых крестьянских работ сектанты при всяком удобном случае стараются вычитывать православным те места Св. Писания, которые они направляют к опровержению Православной церкви [В недрах сектантства 1911: 934–935].

Даже в синодальном отчете за 1910 г. обер-прокурор посвятил целые четыре страницы описанию наиболее успешных методов, которые баптисты применяли для того, чтобы привлекать к себе православных, в том числе беседы с друзьями и знакомыми, которые виделись ему «самыми сильными средствами пропаганды» [Всеподданнейший отчет обер-прокурора Святейшего Синода 1913а: 170–171]. Мораль была очевидна: баптисты собирали свой богатый урожай потому, что были вместе с людьми и сделали миссию работой каждого верующего.

В ответ Православная церковь всерьез решилась лечить подобное подобным и перенять эти методы. В 1908 г. Синод сформировал миссионерскую комиссию, чтобы вести большую кампанию против религиозного диссидентства. Решения комиссии привели к двум важным переменам в планировании миссии. Во-первых, было решено созвать Четвертый Всероссийский миссионерский съезд в Киеве, о котором уже шла речь; во-вторых, комиссия составила свод правил для внутренней миссии, одобренный Синодом в конце мая 1908 г. [Всеподданнейший отчет обер-прокурора Святейшего Синода 1911: 167–177].

Эти правила, по словам обер-прокурора в ежегодном отчете, были составлены для того, чтобы сделать внутреннюю миссию делом рядовых православных прихожан. Миссия должна была стать коллективной задачей приходских советов, кружков «ревнителей» православия, миссионерских братств и других объединений на уровне прихода. «Действуя под главным руководством местного священника», эти группы должны были заботиться о том, чтобы поставить жизнь прихода на основу высокой нравственности, культивируя целомудренную жизнь среди прихожан, организуя избы-читальни, религиозные хоры и систему помощи бедным, при этом извещая своего пастыря обо всех случаях распространения ложных учений в округе. Священник должен был проводить с членами прихода библейские часы, обучая их, как следует увещевать тех, кто впал в заблуждение. Помимо такой работы с мирянами, приходскому священнику также предписывалось разъяснять обычным прихожанам суть православной литургии и привлекать их к пению в церкви и к чтению во время службы. Возглавлять эту работу на уровне епархии должно было местное отделение миссии. В каждой епархии должен был действовать миссионерский совет, включавший в себя главного миссионера, под началом которого находился штат окружных миссионеров. Они должны были выезжать туда, где возникали те или иные проблемы с правоверием, чтобы помогать приходским священникам в их работе. Опубликованные рекомендации Синода по борьбе с баптизмом, основанные на решении миссионерского съезда в Киеве, открыто говорили о необходимости сделать православные приходские институты столь же эффективными, как баптистские. Хотя здесь было сходство с баптизмом по форме, по-прежнему сохранялось опасение перед самодеятельностью простых прихожан внутри этих институтов. Синод стремился к тому, чтобы приходской активизм находился под строгим контролем клира[77].

В 1914 г. Александр Введенский, священник-миссионер из Одессы, написал пространное руководство по миссионерской работе с сектантами, в котором был обобщен опыт последних лет. Здесь провозглашалась необходимость нового подхода к миссии, где основную роль должны были играть миряне. Главной темой по-прежнему оставалось соперничество с евангеликами. В своей книге Введенский стремился определить причины успеха баптистов и предлагал способы, какими православные могут противодействовать им. Целая глава под названием «Достойно подражания» содержала только примеры из жизни баптистов. Особое внимание Введенский привлекал к действенности баптистской практики публичного «свидетельства» о собственном духовном опыте.

Не мешало бы и нам в противовес сектантской пропаганде, для успеха нашей миссии завести у себя подобного рода собрания, на которых бы обратившиеся с пути греха и погибели и окончательно разочаровавшиеся в сектанстве делились бы своими переживаниями, своим религиозным опытом с братьями по вере и этим бы подкрепляли их в вере.

Однако, несмотря на восхищение методами баптистов, Введенский в своей книге несколько раз стремится показать, что его собственные рекомендации – всего лишь призыв к восстановлению пастырских традиций, которые бытовали в православии допетровской России. В этом он разделяет настроение многих церковных деятелей, которые, с одной стороны, проявляли интерес к иноземным моделям как потенциально полезным для реформы Православной церкви, с другой – опасались их [Введенский 1914а: 143, 188, 200][78].

Хотя Введенский предлагал строить православную миссию на основе широкого участия мирян, он также стремился строго контролировать их активизм в отношении доктрины и организации. Он с одобрением цитирует одну статью, где речь идет о противодействии баптистам на приходском уровне, автор которой предостерегает от недостаточной регламентации деятельности прихожан: «Некоторые ревнители из простонародья, приглашенные священником к участию в приходской миссии, впадают в самомнение, начинают трактовать себя как церковых учителей» [Введенский 1914а: 14][79]. Православные миссионеры даже часто намекали, что обратившиеся в сектантство прежде были энтузиастами православия, чьей духовной жизни не уделили достаточного внимания их приходские священники, см. например, [Кальнев 1910: 1596–1598]. Тем не менее Введенский утверждал, что, хотя деятельность мирян была чревата определенным риском, возможная польза от нее оправдывала риск, который несла в себе миссия нового рода.

Призыв к формированию миссионерских обществ из мирян и к большему участию мирян в миссии в целом начал воплощаться в жизнь. Спустя год после того, как Синод предложил подобные группы, в отчете обер-прокурора говорится, что на Дону, в Херсонской, Подольской, Орловской и Псковской епархиях стали открываться кружки нового типа, зачастую весьма многочисленные. В целом инициатива создания подобных объединений принадлежала приходским священникам. Под Омском регулярно собирались объединения крестьян и крестьянок, чтобы послушать проповеди своего священника и вместе с ним читать антисектантские трактаты. Кальнев сообщал, что, когда он основал кружок ревнителей православия в Одессе, многие православные, прежде посещавшие сектантские собрания, охотно вошли в него, – а также ему удалось привлечь нескольких бывших сектантов. Как сообщает Кальнев, они положительно высказывались о группе, где «теперь они могут не только учиться истинам христианской веры, но и имеют возможность в обществе людей верующих “душу отвести”» [Там же: 1598; Всеподданнейший отчет обер-прокурора Святейшего Синода 1913а: 186; Введенский 1914а: 8-10]. Подобным образом в приходах Петербурга популярные миссионерские курсы привлекали рядовых прихожан, особенно женщин, к защите Церкви [РГИА, ф. 796, оп. 442, д. 2290, л. 243–244]. Своеобразным экспериментом по расширению церковного образования для мирян стал Херсонско-Одесский епархиальный дом, своего рода религиозный общинный центр, открывшийся в Одессе в январе 1910 г. Здесь проводились кружки для детей, встречи ревнителей православия, устраивались лекции и особые мероприятия, в том числе торжественное восприятие в лоно Церкви возвратившихся в православие сектантов [РГИА, ф. 796, оп. 190, д. 354, л. 12, 19–44].

В то же время воинствующий аспект православной миссии никуда не ушел. На практике миссионеры по всей стране по-прежнему вызывали сектантов на публичные дебаты, обучали членов новых миссионерских кружков и старых православных братств, как проникать в сектантские собрания и как выступать там, когда совершаются нападки на православное учение, извещая потом об этом полицию. Например, хотя Кальнев, херсонский миссионер, призывал к организации миссии мирян, это не мешало ему самому использовать агрессивную стратегию против сектантов и прибегать к помощи полиции. В 1915 г. Кальнев, следуя давней традиции православных миссионеров, выступил экспертом на суде по делу о богохульстве, где ответчиком выступал Василий Павлов, опубликовавший перевод брошюры знаменитого английского баптиста Чарльза Спёрджена, в которой критиковалась практика крещения детей [ГМИР, ф. 2, оп. 16, д. 157, л. 1–8]. В Елизаветграде (который находился в епархии Кальнева) группы местных ревнителей православия регулярно проникали в собрания баптистов и препятствовали их проведению, вступая с сектантами в прения по поводу обряда и догмы [РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 194, л. 322–323]; о такой же деятельности в Москве см. [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 69, л. 332]. В некоторых городах эти группы тесно сотрудничали с правым движением Союз русского народа, члены которого охотно присоединялись к ревнителям православия, требуя у местных властей и центрального правительства преследовать баптистов по статье о «богохулении»[80].

Духовенство с большим подозрением относилось к Министерству внутренних дел как к источнику законодательства, которое защищало религиозных диссидентов. Часто раздавались жалобы, что МВД недостаточно отстаивает интересы православия как государственной религии [РГИА,ф. 821, оп. 133, д. 288, л. 25]. Несмотря на такие настроения Церкви довольно неплохо удавалось убеждать государство в том, что отказ от православия означал отказ от «народности», а потому был крайне подозрителен с политической (патриотической) точки зрения. Представители церковной иерархии играли важную роль в правительственном контроле за религиозным диссидентством. Губернаторы, главный источник информации по этим вопросам для центрального правительства, опирались в своих суждениях на сведения и мнения, которые представляли им местный епископ и его миссионеры, см. например, [РГИА, ф. 1285, оп. 185 (1907), д. 49, л. 33, 36–37; ГА РФГА РФ, ф. 102 (ДП/ОО), оп. 1913, д. 85, л. 111, 124–125, 148, 159]. В Петербурге Святейший Синод или, по крайней мере, его обер-прокурор не только привлекали внимание правительства к вопросам, касавшимся сектантов, но и официально консультировали центральные органы власти, когда принимались решения по религиозной политике. К тому же, поскольку Синод был представлен в Совете министров, чье согласие было необходимо для того, чтобы провести какой бы то ни было закон через Думу, Церковь также обладала официальным голосом в высочайшей властной инстанции[81]. Департамент полиции снабжал Синод секретной информацией, о которой считал нужным известить Церковь [РГИА, ф. 796, оп. 190 (4 отд., 3 ст.) д. 354, л. 1–2]. Гражданские власти обращались к Синоду за содействием и сами предлагали свою помощь. Тем не менее МВД не спешило исполнять просьбы со стороны Синода предоставить этому органу больше контроля над религиозными диссидентами и ввести формальную процедуру регулярных консультаций с властями епархий – на том основании, что, хотя подобные консультации желательны, в конечном счете гражданские власти не могут подчиняться властям духовным [РГИА, ф. 796, оп. 191 (6 отд., 3 ст.), д. 259, л. 4-33].

Таким образом, присутствие баптистов в стране и их деятельность воплотили в себе для православных клириков множество проблем, вызванных Революцией 1905 г. Беспокойство по поводу отношений духовенства и мирян, неопределенность пастырской стратегии среди русских и сомнения по поводу места православия в Российском государстве – все эти вопросы были актуальны и до революции, но они обрели совершенно новое звучание, когда государство запустило конституционный эксперимент в 1905–1906 годах. Расширение баптизма показало, что Церковь не обладает полнотой контроля над собственными мирянами, и послужило стимулом к поиску новых форм пастырской работы. Но также церковникам стало казаться, что государство бросило православные массы деревни на милость еретиков и связало Церковь в ее попытках защитить паству. Следует поближе взглянуть на конфликты, которые разворачивались между баптистами и православными на селе, и на то, что эти конфликты означали для разных их сторон.

Столкновения в деревне и их политическое значение

Несмотря на возрастающее давление со стороны правительства и усилия православных антисектантских миссионеров, баптистское сообщество продолжало расти быстрыми темпами между 1910 г. и началом Первой мировой войны. Сообщения о толпах, которые собирали баптистские собрания, особенно в городах, показывают, что, помимо относительно небольшого ядра полностью включенных в общину членов, в баптистской орбите вращалось много любопытствующих, которых заинтересовали проповедь баптистов и их образ жизни. Однако для многих людей деятельность баптистов выступала явной угрозой традиционным культурно-религиозным нормам, по которым жил русский и украинский народ. В особенности культура деревни была пронизана этими нормами. Государство считало баптистов угрозой структуре Российского государства; Церковь опасалась, что они подрывают ее отношения с мирянами; однако для многих крестьян баптисты в первую очередь были опасны тем, что не желали вписываться в привычный ритм деревенской жизни, – и за это они выплескивали на них свой гнев. Тема насилия постоянно присутствует в рассказах о жизни баптистов на селе между 1905 и 1917 годами; она вновь проявляется в 1920-е годы. В последние годы Российской империи и баптисты, и их противники выстраивали нарративы о насилии, которые были нацелены на чувства различных элит и призваны способствовать достижению целей обеих групп. В свете насилия, связанного с баптистами, становятся понятны как меры правительства по защите сектантов, так и тесная ассоциация между баптизмом и общественным беспорядком в умах чиновников.

В петиции, направленной в Департамент духовных дел в июне 1910 г., группа крестьян-баптистов из Екатеринославской губернии жаловалась, что когда они подали местным крестьянским властям заявление на своих православных соседей, которые срывали их собрания и избивали их, то получили ответ: «Вас будем бить, пока вас мало». «Где же свобода веротерпимости и совести, которую наш Государь дал, что и самые начальники не обращают внимание?» – спрашивалось в петиции [РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 194, л. 42]. Постановления, принятые в далеком Петербурге, совсем необязательно исполнялись в повседневной практике. Задолго до того, как баптисты получили возможность действовать легально, они становились жертвами насилия со стороны соседей, на которое часто закрывали глаза местные власти. Издевательства, которым подвергались обратившиеся в евангельское христианство, стали постоянной темой возмущенных публикаций и выступлений среди их защитников еще прежде 1905 года, см., напр., [Арсеньев 1905: 199–201; Мельгунов 1903]. Но и теперь, как показал екатеринославский случай, хотя собрания баптистов были легализованы, преследования не прекратились. Уйти из Православной церкви и совершать неправославные обряды среди православных – такое поведение вызывало враждебность со стороны членов семьи, остававшихся в православии, мешало привычному управлению деревней и нарушало ритуальное единство крестьянской жизни.

В православных семьях уход одного из членов из отеческой религии предсказуемо воспринимался как катастрофа. Многие подобные семьи обращались к местному священнику или православному миссионеру с просьбой помочь вернуть новоиспеченного баптиста в православную веру, см., например, [ГМИР, ф. 2, оп. 16, д. 155, л. 18; Баптист, № 18 (23 марта 1911): 102][82]. Сохранились многочисленные рассказы в правительственных архивах и в баптистской и светской прессе о конфликтах, возникавших, когда новообращенные баптисты отказывались выполнять ежедневные ритуалы православной жизни – почитание икон и крестное знамение. Семьи протестовали, когда иконы отдавали прочь из дома, продавали или даже сжигали, например, [РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 310, л. 175об.; РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 301, л. 38]. Не меньшее негодование вызывали обоснования, которые баптисты давали своим действиям. Многочисленные жалобы со всей страны показывают, что, какие бы слова при этом баптисты ни использовали, их православные визави слышали только богохульства в адрес всего самого святого. Крестьяне со всей России докладывали полицейским и священникам, что баптисты называли иконы «досками» [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 13, л. 1, 4 об., 29]. Осуждение баптистами иконопочитания как идолопоклонства тоже не делало их отношения с православным окружением теплее.

Практика крещения исключительно взрослых также напрямую противоречила православному учению и шла вразрез с принятыми представлениями о семье и общине. Исследователи радикального протестантизма неоднократно отмечали, что практика крещения взрослых (и особенно повторного крещения) по самой своей сути предполагала социальную сепарацию христианина и его конфликт с общественной средой. Как говорит Джон Босси в отношении анабаптистов эпохи Реформации,

крещение по вере было учением, разделявшим людей, и не просто в глазах местных бюрократов и одержимых выискиванием крамолы городских властей; это было громогласным заявлением простого человека, адресованным всему миру, о том, что, по своему убеждению, которое подкрепляется крещением, теперь он и его дети живут как христиане [Bossy 1985:110].

В своем исследовании истории баптизма Уильям Генри Брэкни утверждает, что ковенант, составленный из взрослых обращенных, «представлял собой совершенный разрыв» с традициями государственной Церкви, поскольку он «полностью порывал с традицией, заключая договор непосредственно с Богом» [Brack-пеу 1988: 3].

Конфликт по поводу ритуалов и веры часто выходил за пределы крестьянской избы и становился делом всей деревни. В 1911 г. миссионер Василий Скалдин сообщал, что сельский сход постановил прогнать тех, кто вошел в баптистскую общину в одном украинском селении. Когда баптисты собрались у своего молитвенного дома в воскресенье, там их уже ждала толпа вооруженных крестьян. Скалдин спросил, чего им надо, на что последовал ответ: «Чтобы здесь вы не собирались и не развращали наши семьи». На возражения баптистов, что на их стороне царская воля и дозволение губернатора, что они по закону могут исповедовать свою веру, крестьяне объявили свой приговор: «Мы ничего не признаем, у нас свой закон, и мы сделали приговор выгнать вас и больше ничего знать не хотим» [Баптист, № 10 (2 марта 1911): 77][83]. Натали Зимон Дэвис показала, что во время Реформации погромщики часто воспринимали совершаемое ими насилие как законную защиту истинной веры, которую не может отстоять правительство; подобным образом и здесь крестьяне пытались защитить традиционный уклад своей общины, искореняя ересь [Davies 1975:160–165]. Во многих случаях православные крестьяне открыто оправдывали свои действия тем, что деревенское право имеет преимущество перед законами, которые принимаются в Петербурге, или переводили проблему религиозного диссидентства в область общественной и политической неблагонадежности сектантов, чтобы вынудить правительство выслушать свои жалобы, например, [РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 301, л. 49–50; ГМИР, ф. 2, оп. 16, д. 155, л. 12–14][84].

Общины, которые принимали меры против своих баптистских соседей, обычно предъявляли к ним две претензии: во-первых, их проповедь была недопустима, во-вторых, само их присутствие в деревне нарушало порядок сельской жизни. Как говорилось в постановлении одного сельского схода 1907 г. об изгнании баптистов,

они смело являются везде, и на улицах и в домах, с своею пропагандою и, стараясь совратить в свое вероучение, не останавливаются ни пред каким публичным кощунством, ни пред какою наглостью и даже богохульством над Православною церковью, святыми иконами, обрядами, таинствами; дерзость их и назойливость, с какою они при всяком случае, при всякой встрече с православными стараются распространять свое учение, в последнее время стала невыносимой [ГМИР, ф. 2, оп. 16, д. 155, л. 12–14].

В обращении жителей одного села к губернатору с прошением прогнать от них группу новообращенных евангеликов говорилось, что они «подрывают общественный строй жизни нашего поселения» [ГМИР, ф. 2, оп. 16, д. 155, л. 3]. Религиозное диссидентство действительно серьезно нарушало административную жизнь села, поскольку светские аспекты этой жизни были нерасторжимо связаны с религиозными. Хотя формально управление селом и приходом были разделены, именно сельский сход голосовал за принудительный «сбор» от всех селян на строительство и поддержание местной церкви [Shevzov 1994: 274–275, 172]. Теперь же баптисты отказывались участвовать в подобных голосованиях, что для их соседей было вопиющим нарушением норм общинной жизни, оскорблением неотъемлемой части жизни общины – Церкви.

Жители села часто протестовали против публичного проведения неправославных обрядов, поскольку деревня традиционно воспринималась как исключительно православное пространство. Баптистское крещение взрослых в реке могло вызывать различные реакции – от более или менее доброжелательного интереса до массовой драки[85]. Много конфликтов возникало из-за похорон [РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 194, л. 15 об. – 16]. Здесь вопросы легитимности новой религии переплетались с проблемой выделения неправославным земли на кладбище, которая была одним из значимых ресурсов сельской общины. В 1911 г. в казачьей станице Баталпашинская на Кубани толпа пыталась воспрепятствовать похоронам местного баптистского лидера. Согласно отчету департамента полиции, когда баптистская похоронная процессия пришла на кладбище, толпа стала кричать: «Не надо нам богоотступников… убирайтесь куда угодно». Вмешался местный атаман, чтобы успокоить толпу, пообещав, что для баптистов отведут отдельный участок на кладбище, но толпа не давала баптистам вырыть могилу, сбрасывая вырытую землю обратно и повторяя: «Во что бы то ни стало не дадим хоронить его на нашей земле». В конце концов баптисты сдались и повезли тело, чтобы похоронить его за двадцать верст отсюда в имении богатых баптистов Мамонтовых. Согласно полицейскому отчету, по пути их сопровождали православные станичники, свистевшие им вслед и бившие в пустые ведра[86]. Этот случай демонстрирует многие общие черты, характерные для отчетов о насилии на местах, доходивших до центральной власти в столице. Эти черты – обвинения в богохульстве, возмущение толпы на селе баптистскими обрядами и стремление не допустить «осквернения» общинной земли баптистскими похоронами.

В МВД и Святейший Синод поступало множество жалоб от баптистов и их православных соседей. Как писал один правительственный чиновник в отчете, направленном премьер-министру П. А. Столыпину,

почти во всех поселках с преобладающим контингентом православного населения приходилось выслушивать многочисленные жалобы баптистов на чинимые им со стороны их односельчан притеснения и гонения. В слезах рассказывали они о своем безотрадном существовании, находясь под постоянным страхом быть избитыми, не смея выйти из дома, засветить в хате огонь, без риска нападения или надругательства [РГИА, ф. 182, оп. 133, д. 289, л. 49 об.].

В то же самое время власти на местах и чиновники МВД в Петербурге получали от частных лиц жалобы на преследование православных теми членами их семей, кто покинул Церковь, и прошения от сельских сходов изгнать из их среды религиозных диссидентов. В Ставропольской губернии общественный сход села Спасское был готов заплатить за то, чтобы баптисты были удалены прочь из села «как совратители и сеятели своего заблуждения среди нас, православных, и как хулители и кощунники над православною верою и ее святынями» [ГМИР, ф. 2, оп. 16, д. 155, л. 13][87].

Церковные власти, правительственные чиновники, сектантская пресса и светские наблюдатели любых политических взглядов сходились в том, что в деревне шло преследование религиозных диссидентов. Однако характеризовать эти преследования могли по-разному. Одни считали, что в свете этих преследований необходимо защищать монополию православия в деревне; другие видели здесь пагубное влияние православных священников на народ; третьи полагали, что это симптом отсталости деревни, которая не доросла до представления о свободе совести.

Сами баптисты, говоря о преследованиях и насилии в отношении своих братьев и сестер, неизменно возлагали вину на православное духовенство, см., например, [Братский листок (март 1906): 8; Баптист, № 10 (2 марта 1911): 77]. Когда в петициях сектантов и в сектантской прессе появлялись описания конфронтации с православными, как правило, утверждалось, что перед этим православные слышали проповедь с осуждением баптистов, например, [РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 254, л. 18; д. 301, л. 221]. К примеру, баптисты в селе Гуровцы Киевской губернии горько жаловались, что сельский священник был в ответе за возбуждение ненависти к ним в своей проповеди, утверждая, что именно он спровоцировал массовое избиение баптистов, ударив сектанта по имени Яцык в грудь, воскликнув: «Вон, штунда!» [РГИА, ф. 797, оп. 80 (2 отд., 3 ст.), д. 390, л. 3 об., 11 об.]. Также звучали обвинения, что, когда толпа расправлялась с диссидентами, священник стоял рядом и не препятствовал насилию [РГИА, ф. 1284, оп. 185 (1907), д. 39, л. 151–152 об.; ф. 1284, оп. 185 (1908), д. 72, л. 40].

Трудно оценить, какую роль православные священники и миссионеры в самом деле сыграли в пробуждении на селе фобии, направленной против религиозных диссидентов. Как правило, священники признавали наличие конфронтации, но обычно отрицали, что сами в ней участвуют, а иногда отрицали и сами факты преследования и насилия, например, [РГИА, ф. 1284, оп. 185 (1907), д. 39, л. 151–152 об.]. Так же, как не всегда понятно, какие именно слова баптистов оскорбляли их православных собеседников, не всегда очевидно, что именно священник спровоцировал нападение на сектантов своей проповедью, в которой он мог просто говорить о богословских заблуждениях баптистов, но открыто не призывать ни к каким действиям. В конце концов, на православных священниках лежала обязанность предостерегать свою паству от взглядов, которые Церковь считала еретическими. Церковное расследование случая в Гуровцах заключило, что местный священник был энергичным молодым пастырем, который возродил прежде находившуюся в упадке приходскую жизнь. Как многие приходские священники, в особенности после 1905 г., он потратил много энергии, противодействуя распространению баптизма в своей общине, организуя публичные диспуты с сектантами в приходской школе и устраивая особые миссионерские вечера[88]. Многие семьи на селе ценили работу священников и миссионеров, всецело доверяясь им, когда дочь или сын покидали православие[89].

Несомненно, баптистские обвинения духовенства в том, что преследования со стороны соседей были спровоцированы им, находили живой отклик среди многих представителей либеральной и левой интеллигенции. Как заметил Стивен П. Франк, городская пресса охотно освещала случаи нападений на сектантов, чтобы показать отсталость деревни [Frank 1987: 257, 264][90]. К тому же подобные случаи подтверждали представление о том, что духовенство несет в деревню самые ретроградные явления, связанные с государственной властью. Баптисты знали об этом и использовали позицию прессы в свою пользу. Они лично обращались к литераторам и журналистам, которые стремились отстаивать свободу вероисповедания, сообщая им о своих проблемах. Они также публиковали отчеты о всех случаях религиозных притеснений в собственной прессе, и подобные материалы впоследствии становились источником уже для светской прессы[91]. Сохранилось множество описаний религиозного противостояния, и не возникает сомнения, что религиозный конфликт был действительно масштабным явлением, хотя не всегда можно установить детали конкретных случаев столкновения. Однако рассказы об этих случаях способствовали укреплению общей идентичности евангельских христиан – они все вместе чувствовали себя жертвами неправедного гонения и черпали силу из сравнения себя с первыми христианами, см., например, [Гонения нашего времени 1909; Д. И. М. 1908: 23; Белоусов 1910: 347–348].

Несколько наблюдателей отмечали, что евангелики подвергаются куда более частым нападениям и они носят куда более жестокий характер, чем в случае с другими религиозными диссидентами. В 1908 и 1909 годах два видных обозревателя религиозной жизни диссидентов Сергей Мельгунов и Алексей Пругавин независимо друг от друга заявили о прямой взаимосвязи учащения нападений на баптистов и политической реакции, восторжествовавшей после 1907 г. Мельгунов предостерегал своих читателей в 1908 г.: «Растет реакция, а вместе с тем в газетах учащаются сообщения о преследованиях сектантов и, между прочим, о неразрешении им в ряде мест устройства молитвенных собраний» [Мельгунов 1909: 107]. Пругавин связал этот феномен с возвращением старых недугов сельской жизни: «Нападения на баптистов и штундистов и случаи жестокого избиения их все более учащаются. В большинстве случаев эти избиения происходят, как и в прежнее время, при благосклонном содействии и иногда и при участии представителей сельской власти, полиции и даже духовенства; последнему нередко принадлежит инициатива» [Пругавин 1909: 174–175].

Подобные обвинения в адрес священников и полиции были необходимы, отчасти чтобы защитить либерально-народническую веру в демократический потенциал простого народа. Пример подобной идеализации народа – статья в либеральной газете «Речь», где сообщалось о случае издевательств толпы над местными баптистами, которые пытались провести крещение; автор заключил, что эта «картина полного погрома» должна была иметь своих подстрекателей, поскольку

…наш простой народ обычно относится очень терпимо ко всем иноверцам и инославным. Вид молящихся, как бы ни казалась странною форма моления, никогда не вызывает даже простого зубокальства в русском человеке, не говоря уже про вражду и насилие. Как же надо было перевернуть вверх дном хваленое «благодушие» русского крестьянина, чтобы довести последнего до такого погрома! И доводят [Christianus 1911]; вырезка в [РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 254, л. 71].

Возможно, в некоторых случаях темные крестьяне действительно поддавались на пропаганду представителей Церкви и государства. Однако подобные инциденты, скорее, показывают, что как крестьянская община, так и евангелики, которым эта община противостояла, были способны использовать коллективные представления тех или иных элит в собственных целях. Евангелики спешили донести весть о своем притеснении до либеральной и левой общественности и с жаром обвиняли в подстрекательстве к насилию православных священников, которым эта общественность приписывала нетерпимость и стремление расправиться с инакомыслящими. Но и сельские сходы, желавшие избавиться от своих баптистов, от опасности, которая, по их мнению, угрожала как им, так и всему государству, охотно эксплуатировали убеждения чиновников и правых общественных деятелей, что русский крестьянин – оплот православия, а православие служит залогом политической благонадежности. И это не ушло от внимания миссионеров и правой прессы. Например, в 1909 г. в московской газете «Вече» появилась статья под ироническим заголовком «Плоды “Свободы совести”», где рассказывалось, как баптисты до такой степени «испытывали терпение» населения одного села, что селяне были вынуждены разбить окна в молитвенном доме, после чего началось побоище, см. [Введенский 19146: 162–163, 205–211; Burds 1997]. Рассказы о подобных случаях давали интеллектуалам повод снова потолковать о природе русской души, о том, подходит ли для России европейская модель веротерпимости, и о политических последствиях изменения религиозного ландшафта.

Власти в Петербурге внимательно следили за прессой о сектантах и регулярно проводили расследования религиозных конфликтов. Частые донесения о случаях насилия на религиозной почве ставили перед правительством дилемму. С одной стороны, в умах чиновников укреплялся образ баптиста как источника общественного беспорядка; с другой, поскольку власти в первую очередь были заинтересованы в поддержании порядка, они нередко оказывались в позиции защитника религиозных диссидентов от их православных соседей, например, [РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 194; ф. 1284, оп. 185, д. 49, л. 60; ф. 1284, оп. 185 (1908), д. 83, л. 78; Баптист, № 15(1910): 116; Братский листок (1909): 10].

С 1910 г. до начала Первой мировой войны русские баптисты стали символом тех вызовов, которые ставили перед различными группами в правительстве, Церкви и обществе в целом изменение ментальности и альтернативные варианты общежития. Дебаты о баптистах велись в контексте многих значительных общественных дискуссий после Революции 1905 г. Заходила ли речь о том, как следует реформировать традиционные институты, о природе гражданства или о том, насколько народному характеру подходит демократия, неизбежно упоминались баптисты. Своей деятельностью баптисты нарушали привычное функционирование традиционных социальных, религиозных и политических отношений, причем не только на селе, но и в целом в русском обществе. В этом были согласны их противники и их защитники. Многие голоса в России называли баптистов еретиками, опасными революционерами, пацифистами, демократами или мучениками. Но все сходились на том, что баптист действовал по новой модели общественных отношений, основанной на равноправном участии свободных агентов. Эта новая модель заставляла имперскую администрацию задуматься о том, как теперь будут складываться ее отношения с населением России после Революции 1905 г.

Часто евангелики были крайне навязчивыми в своей маниакальной охоте на новообращенных – даже когда Церковь и правительство общими усилиями пытались бороться с их влиянием. Они вызывали социальное недовольство и провоцировали ответные действия властей. В этом они представляли собой симптоматичное явление для формирования современного толерантного – то есть полностью секулярного – государства. Во многих западных странах, где сегодня идеи веротерпимости или разделение Церкви и государства принимаются как должное, эти принципы победили не по причине их идеологической привлекательности. Режим веротерпимости и светскости государства установился в результате длительного поиска компромисса, когда государства и местные сообщества пытались выработать способ справиться с религиозным диссидентством. Уильям Маклафлин показывает, как в колониальной Новой Англии появление баптистов, чьи вера и практики шли вразрез с пуританской ортодоксией, вызвало там «волну агрессии как со стороны респектабельных представителей колонии, так и со стороны низов». Маклафлин и другие историки колониальной Америки говорят о «процессе расширения политической свободы (liberty)» вместо единовременной «победы» идеи о разделении Церкви и государства [McLoughlin 1991: ix-x, 197,200]; см. также [Pestana 1991:120]. Подобным образом и в России начала XX в. случай баптистов показывает, насколько тернистым и трудным был процесс общественных переговоров о переменах в отношении позднего имперского государства к индивидуальной вере своих подданных.

После 1910 г. евангелические лидеры со все большим скепсисом высказывались о перспективах подобных перемен, но этот процесс все же происходил. По большей части деятельность баптистов не была связана с политикой. Главным образом обратившиеся в баптизм стремились свободно исповедовать свою веру и обращать в нее других. Однако, чтобы это стало возможным, нужны были государство и общество, устроенные по-другому, и потому, сами того не желая, в результате своего личного выбора духовности баптисты оказывались на передовой процесса идеологической и институциональной трансформации России. Существенным аспектом этого нового устройства государства должен был стать отказ от принадлежности к православию как важного критерия гражданского полноправия (full membership).

Глава V

Русские баптисты и «немецкая вера»

«Оставаясь русским и православным, берегись немецкой штунды!» Такими словами завершался текст листовки 1912 г. против обращения в баптизм. Здесь эксплуатировалась старая тема чуждости и губительности евангелического протестантизма для русской души [Гринякин 1912: 8]. Подобные представления были не просто общим местом пропаганды – они лежали в основе государственной политики. В ежегодном отчете за 1910 г. генерал-губернатора Степного края (управлявшего территорией значительной части Западной Сибири и нынешнего Казахстана) уделялось много внимания распространению баптизма среди русских поселенцев. Он полагал, что подобные обращения представляли угрозу государственным интересам, утверждая, что, «пока русский мужик не утратил православия, до тех пор сильна и могуча Россия, а с утратой его вкоренится тот опасный космополитизм, который так энергично сеют враги нашей родины». Царь Николай II, без сомнения, остался под впечатлением от этих рассуждений, поскольку написал на полях отчета: «ужас берет при чтении главы отчета о сектантстве» и «нужно во всеоружии бороться с этим опасным злом». Министр внутренних дел после этого приказал составить общий отчет о положении дел, вывод которого действительно гласил, что, отвергая православие, это существенное «выражение русской народности», новообращенный баптист «постепенно отчуждается от всего русского». Утверждалось, что новоиспеченный баптист «утрачивает даже чистую природную русскую речь, примешивая к ней какой-то чуждый, специфически присущий сектантам, отдающий немецким произношением акцент»! [РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 289, л. 5, 8, 38]. Обращение русских в баптистскую веру разрушало неколебимость основных представлений об отношении Православной Церкви и государства, об отношении православия и русской народности. Для Церкви, государства и, вероятно, большинства русских быть русским значило быть православным. До 1905 г. правительство в своей политике по отношению к евангелическому христианству руководствовалось знаменитым высказыванием могущественного обер-прокурора Святейшего Синода Константина Победоносцева: «Русских баптистов нет и быть не должно» [Byrnes 1968: 182]. Однако, когда в революционный год был принят Указ о веротерпимости, государство формально признало, что русские баптисты и прочие религиозные меньшинства были фактом русской жизни. Оставался открытым вопрос, есть ли им место в русском обществе. Новообращенные сталкивались с неприятием своей веры не только на селе. Их противники от Церкви и государства оперировали понятиями подлинной русской народности, чтобы заклеймить их как культурных и политических изгоев. Евангелики отвечали им, прибегая к образности и языку русского национального мифа и мессианской роли России, стремясь отстоять свое законное место внутри Русского государства и призывая к принятию новых критериев русской народности, в число которых не входила принадлежность к православию. Попытки русских баптистов представить свою веру русской верой и нарисовать картину русской Реформации – яркий пример процесса принятия и переделки западных идей, который проходил во всех областях народной жизни в эпоху стремительных перемен в поздней Российской империи. Здесь становится видно, что сама идея «русскости» могла восприниматься очень по-разному и являлась предметом горячих дискуссий в обществе.

Пролагая русский путь: евангелические христиане о собственном движении

С самого начала русского евангелического движения двумя центральными вопросами, на которые приходилось искать ответ его участникам, были вопрос о последствиях их духовного выбора для собственной национальной идентичности и вопрос о культурной легитимности самого этого выбора. Не только внешнее давление, но также усвоенные идеи о русскости и ассоциировавшихся с нею религиозных практиках делали эти вопросы крайне острыми для новообращенных. По мере складывания евангелической деноминации в конце XIX в. вырабатывалось определенное отношение к иностранному наследию новой веры. Все это происходило в особой общественной атмосфере: всюду говорили о проникновении западных идей в Россию и о том, насколько они полезны или опасны для страны. Баптисты скоро сами стали предметом подобных обсуждений. Обе стороны этой широкой дискуссии считали, что русская народность представляет собой некое сущностное единство и обладает неизменными качествами, которые можно определить и описать. Спор шел лишь о том, что это были за качества.

То обстоятельство, что на ранней стадии русский евангелизм развивался под влиянием иностранных проповедников, было значимо как для внешних, часто враждебных наблюдателей, так и для самих баптистов. Английское влияние было представлено лордом Рэдстоком и развито русскими дворянами, бывавшими за границей, и наиболее сильно ощущалось в Петербурге. Лидер евангельских христиан Иван Проханов и баптистский петербургский пресвитер Вильгельм Фетлер оба до 1905 г. учились в баптистских училищах Англии [Prokhanoff 1933: 97-100; РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 298, л. 353]. Также проводником английского наследия стало Британское и иностранное Библейское общество, располагавшее широкой сетью, распространявшей синодальную Библию в России. Агенты этого общества зачастую впервые знакомили будущих баптистов с протестантскими идеями [Bat-alden 1994: 86–87]. На большей части страны, впрочем, протестантизм ассоциировался с немцами. Российские немцы показывали русским пример организации устойчивых протестантских конфессий, основу которых составляли рассыпанные по всей стране небольшие группы верующих. Ранние лидеры с юга России ездили в миссионерскую школу Иоганна Онкена в Гамбург и обращались к литературе, издаваемой им. Но у славян очень скоро появились самоорганизация и самоуправление. К началу XX в., когда Российская евангелическая церковь заявила о себе как о самостоятельном сообществе, Гамбург, сохраняя значение культурного центра для баптистов, перестал быть центром организационным. Когда был основан Всемирный союз баптистов, где решающую роль стали играть англичане и американцы, Британия и США стали для русских евангеликов альтернативным источником идей, моральной поддержки, а иногда и денег.

Немецкое влияние, однако, оставалось особенно чувствительной темой. Как показывает Уолтер Лакер, немцы длительное время были главным «чуждым» (foreign) компонентом в Европейской России; славянофильство и русский национализм появились отчасти из возмущения значительностью их влияния [Laqueur 1990: 51]. Именно предубеждение против немцев вызвало на свет одну из наиболее популярных книг о русском баптистском движении, написанную епископом Алексием Дородницыным, бывшим миссионером Херсонской и Екатеринославской епархий. Повествуя об Учредительном съезде Союза русских баптистов в 1884 г., он издевательски комментировал преамбулу к протоколу собрания, в которой говорилось, что этот съезд тем замечателен, что его можно считать первым самостоятельным собранием русских крещеных братьев в нашем любезном отечестве России:

Эта секта, так широко разбросавшая свои сети на юге России, представляет из себя великую силу, враждебную не только Православной церкви, но и государственному строю России, – силу тем более опасную, что действия ее направляются опытными руками немецких вожаков штунды – необаптизма, не упускающих самого ничтожного случая сослужить службу незабвенному Faterland’y на счет «любезного отечества», России.

Таким образом, согласно Дородницыну, «наша южнорусская штунда есть произведение немецкого гения» [Алексий (Дородницын) 1903:180–181; Алексий (епископ) 19086:569]. Новообращенные баптисты – невежественные марионетки в руках врагов Российской империи.

На самом деле, хотя русские баптисты перенимали иностранные идеи и иностранные модели организации, они всегда адаптировали их по-своему и весьма вдумчиво рассматривали их пригодность для себя. Несмотря на глубокое убеждение, что для истины не существует границ, которые устанавливают люди, русские баптисты постоянно задумывались над вопросом о народном характере. Перед ними вставали все новые и новые задачи: как назвать свое движение, какую музыку и тексты использовать для богослужений, каким образом организовывать общины? Вновь и вновь русские баптисты должны были создавать свою, русскую версию импортированной, иностранной веры. Так они обнаруживали себя в оппозиции Православной церкви и находили себе союзников в лице немецких баптистов Российской империи.

Как показывает спор о самом употреблении самоназвания «баптисты», было непросто даже назвать это новое исповедание, обратившиеся в которое русские люди верили в крещение взрослых, священство каждого верующего и в конгрегациональную форму церковной организации. Любое решение этого вопроса должно было иметь далеко идущие последствия. Как для сторонников, так и для противников движения главным здесь было, в какой степени это имя будет отражать западную филиацию новой веры и насколько желательно демонстрировать такую филиацию.

Это был не просто внутренний вопрос общины, как она хочет себя называть. Речь шла о контроле над собственным образом в общественном сознании. Поэтому с порога было отвергнуто именование «штундисты». Верующие, по-видимому, сами никогда не называли себя штундистами и регулярно протестовали, когда к ним применяли эту кличку [Рождественский 1889:2; Blane 1975: 277]. Дело не столько в том, что она была образована от немецкого слова, сколько в том, что под этим именем русских баптистов преследовали в эпоху Победоносцева. Это слово обладало сильным негативным зарядом в культурно-политическом смысле. Кроме того, задолго до 1905 г. православные антисектантские миссионеры сигнализировали об опасности того или иного движения за возрождение духовной жизни среди славян, прибавляя к названию того или иного кружка приставку «штундо-» [Русские сектанты 1911: 35–46].

Главной альтернативой названию «баптисты» было «евангельские христиане». Важно, что выбран был вариант «евангельские», а не «евангелические» [Rushbrooke 1923: 137]. Здесь подчеркивалось преимущественное обращение к Евангелию, Священному Писанию, которое выступает единственным авторитетом, тогда как «Священное Предание», на которое опирается Православная церковь, отвергается. Также обозначалось отличие от немецких лютеран (официальное название: Лютеранско-евангелическая церковь), чьи принципы веры также были иными. Когда противники евангельских христиан называли их христианами «евангелическими», это могло звучать как обвинение в иностранных симпатиях и предательстве собственной национальности [Проханов 1915: 20].

Но редакторская статья в первом номере «Баптиста» заявляла, что было бы печально, если «мы оказались бы вынужденными ради какой-нибудь одной-другой сотни неспокойных и немощных наших братьев порвать связь и разрушить наше единство с десятком миллионов заграничных баптистов, которые составляют с нами одно тело и один дух» [Название «баптисты» 1907:3]. Они могли звать себя евангелическими христианами или баптистами, но они по-прежнему вынуждены были балансировать между стремлением к духовной и организационной автономии и стремлением следовать иностранным моделям вероучения, богослужения и организации. Русские евангелики с гордостью говорили о том, что они принадлежат к международному сообществу верующих, и обычно не скрывали, что в эволюции их церкви сыграли свою роль иностранцы. Однако они настаивали, что эта роль была в основном каталитической. Иностранцы или русские немцы дали верующим только словарь для описания уже существовавших идей и формы церковной организации. Тем не менее мемуары и личная переписка ранних лидеров движения показывают, с какими практическими и интеллектуальными трудностями они сталкивались, пытаясь примирить заимствованные формы религии с чаяниями русских людей. К примеру, влиятельный баптистский миссионер, а впоследствии бакинский пресвитер Василий Иванов описал разногласия, которые возникали между русскими и немцами по поводу богослужения, в неопубликованных воспоминаниях о своем раннем служении в тифлисской общине. Хотя русские и немцы разделяли одну веру, они отличались обычаями: «Русские баптисты хотели держаться во многом молоканских обычаев при богослужении, как-то пение псалмов по-молокански, при пении и молитвах делать поклоны и проч.». Немцы, в свою очередь, «хотели все русское и молоканское сразу изгнать из богослужения и все поставить на немецкий лад» [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 516, л. 24 об.]. Не только бывшие молокане включали элементы, заимствованные из своих прежних традиций, в свои службы: первые обратившиеся в Одессе сначала пели православные гимны и песнопения, сохраняя православные распевы, даже когда сами начали сочинять собственные гимны или перенимать мелодии у немцев [Рождественский 1889: 244–247].

Однако противостояние не проходило по линии «немцы – русские». Внутри самих русских велись споры о том, какое направление избрать. Это заметно в мемуарах и многолетней переписке двух основателей русского баптистского движения, входивших в первую тифлисскую общину, – Василия Иванова и Василия Павлова. Иванов обычно высказывался против излишних организационных ограничений религиозного самовыражения верующих, подчеркивая мудрость духовного порыва народа, давшего начало всему движению. Павлов, наоборот, оказался русским апостолом немецких идей и методов организации.

Иванов происходил из старинной молоканской семьи села Новоивановка Елизаветопольской губернии. Крестившись в 1871 г., он много странствовал по Закавказью с проповедью новой веры среди молокан. В 1880–1895 годах Иванов служил официальным миссионером зарождавшегося Союза баптистов (который не всегда мог обеспечивать его материально), неустанно распространяя баптистские идеи на Северном Кавказе, в Поволжье, Украине и Центральной России. Хотя правительство не обращало внимания на его прежнюю деятельность в молоканских общинах, как только он обратился к православным, последовали аресты и ограничения передвижения. С 1895 по 1900 год он и его семья находились в ссылке в Калишской губернии Царства Польского. Впоследствии он служил пресвитером в бакинской общине до 1917 г., продолжая несколько месяцев в году служить миссионером [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 470, л. 1-24; д. 516, л. 16–37]. Павлов тоже обратился в 1871 г. Вскоре он проявил себя как даровитый проповедник с острым умом и талантом к языкам, а в 1875 г. учился в гамбургской семинарии Онкена. Будучи посвящен в миссионеры Онкеном в 1876 г., Павлов вернулся в Россию и стал проповедовать не просто баптистские идеи, но именно организационные и богослужебные образцы, характерные для немецкого баптизма. С таким интеллектуальным наследием он сыграл решающую роль в формировании сети общин, обладавшей определенным единством верований и практик. Как и в случае Иванова, деятельность Павлова привлекла внимание властей: с 1887 по 1891 и с 1891 по 1895 год Павлов находился в ссылке в Оренбурге под строгим полицейским надзором. Там, ослабленные голодом, его жена и четверо из пяти детей умерли от холеры в 1892 г. В 1895 г. Павлов переехал в Тульчу в Румынии по приглашению смешанной русско-немецкой баптистской общины, где он находился до 1900 г. После 1905 г. Павлов служил пресвитером одесской общины (1907–1914), в 1909 г. был избран президентом Союза баптистов, в 1910–1911 годах был редактором журнала «Баптист» [Материалы к истории 1908:1-21; История евангельских христиан-баптистов 1989: 540–541].

Направление организационного развития баптизма, заданное Павловым в 1880-1890-е годы, нравилось не всем. В письмах друг к другу Иванов и Павлов пытались найти компромисс между заимствованием очевидно успешной немецкой модели и культивированием того местного, народного движения, которое и породило русский баптизм. Иванов неоднократно говорил о необходимости отыскания своеобразного русского пути. Он неоднократно выражал обеспокоенность стремлением Павлова к стандартизации движения через введение таких переведенных с немецкого символов веры, как Гамбургское исповедание [ГМИР, колл. 1, оп. 8, п. 1, л. 34; Правда о баптистах 1911: 362]. В письме 1899 г. к президенту Союза Мазаеву Иванов с жаром писал, что, по его мнению, русские вожди движения не должны следовать по пути, проложенному нерусскими баптистами. Все виды западного христианства, считал Иванов, завязаны на материальные цели. Более того, «нашему русскому братству учиться у ученых нечему, а потому нам нужно взять в духовной жизни другое направление, чтобы мы не впали в омертвление, как прочие христиане. Чтобы у нас было меньше формальности, а больше духовной жизни» [ГМИР, колл. 1, оп. 8, письма Д. И. Мазаеву, л. 26]. Но все-таки его тревожил и недостаток формальной организации русского баптизма. В письме следующего года Иванов со смешанными чувствами пишет о жизни немецких баптистов в Польше. В их общинах он находит порядок, но также видит то, что ему показалось «холодною формальностью». Тем не менее, признается он, его разочаровала неспособность русских верующих достичь той же степени формальной организации, что и немцы. Вместо практических навыков, сетует он, русские заимствуют у немцев лишь «все, что только может льстить плотскому чувству, как-то голые фразы: “мне грехи прощены!”» [ГМИР, колл. 1, оп. 8, п. 1, л. 287]. В письмах Иванова обнаруживается это распространенное колебание между восхищением немецкой организованностью и убеждением, что свободное, неструктурированное религиозное самовыражение более соответствует запросам русской души. На этом примере видно, как проблематично понятие «западного» могло быть для движения, которое противники считали полностью «западным».

Примером того, какие последствия вызывало смешение местного и заимствованного в русской баптистской культуре, а также примером тех возможностей, которые открыл перед диссидентами 1905 год, служит история баптистской музыки в России. Потребность в гимнах и подходящих мелодиях для совместного пения возникла с первых дней движения. Длительное время на практике исполнялись православные или молоканские песнопения вперемежку с песнями из репертуара западной духовной музыки. Однако, заимствовав западную форму коллективного пения в церкви, баптисты также ввели на своих службах инструментальную музыку. Здесь зазвучали балалайка, гитара и скрипичные ансамбли, а некоторые особо богатые общины обзавелись фисгармонией. Один видный православный миссионер-специалист по баптистам утверждал, что, хотя «штундисты» первоначально пели на своих собраниях православные песнопения, первым шагом к решительному отмежеванию не только от Православной церкви, но и от православной литургии становилась перемена репертуара в пользу популярного сборника переводных духовных песен «Приношение православным христианам». В 1902 г. вождь евангельских христиан Проханов смог провести через цензуру сборник 570 духовных гимнов с партитурой, обозначенный как «избранные произведения некоторых русских писателей» под названием «Гусли». На самом деле в основном сборник содержал переводы иностранных песен, но тем не менее он на десятилетия стал самым популярным сборником богослужебной музыки для всех направлений евангельского движения [Кальнев 1911: 7, 24–27, 28–29].

Русские баптисты и евангельские христиане долгое время искали аутентично русский стиль евангелической музыки. В мемуарах, написанных для американской публики много лет спустя, Проханов так говорит об этом:

Когда наступила свобода, я стал публиковать собственные гимны, руководствуясь своим вдохновением и общими идеями. Хотя я высоко ценил переводы западных гимнов, я полагал, что русское евангельское христианство должно породить гимны соответственно с характером русского народа и его вкусами.

Хотя некоторые стихи Проханова можно найти уже в «Гуслях», он стал особенно активным в области литургического сочинительства после 1905 г., когда каждый месяц писал по гимну, публикуя их в своем популярном журнале «Христианин».

В автобиографии Проханов высоко отзывается о русской церковной и светской музыке, но пишет, что их стиль не подходил идеям евангельского христианства. Православная вера, по его мнению, по сути своей пессимистична. «Музыка евангельского христианского движения не могла быть ни печальной, как народная песня, ни траурной, как музыка греческой Православной церкви», – говорит он. «Наша музыка должна быть такой, чтобы в ней содержалась радость Евангелия, радость, переполняющая душу и побеждающая печаль прежней русской музыки». По этой причине он нанял студента Петербургской консерватории К. П. Инкиса (что примечательно, латыша), который тоже исповедовал евангельское христианство, чтобы тот написал новые мелодии в русском стиле на его слова и помог ему подобрать иностранные мелодии для других текстов. Когда Проханов писал свои мемуары в 1933 г., он, по собственному утверждению, написал 624 гимна, а перевел еще 413 [Prokhanoff 1933: 143–144,148][92].

Проблема, о которой пишет Проханов, поднималась на Всероссийском съезде евангельских христиан-баптистов в Петербурге в 1910 г., когда по поводу предложенного сборника гимнов разгорелся нешуточный спор. Один из участников пожаловался, что протестантские мелодии не отзываются у него в душе так, как православные или католические напевы. Другие стали возражать, говоря, что их прекрасно устраивают мелодии или что православные миссионеры приписывают успех сектантов именно их музыке. Елена Беклемишева, представлявшая Ставропольскую губернию, предложила, чтобы при составлении нового сборника гимнов баптисты записали те оригинальные мелодии, которые уже поют общины в Киевской и Харьковской губерниях. В результате была избрана комиссия руководителей хоров и пресвитеров для работы над сборником [Братский листок (октябрь 1910): 12–13]. Хотя баптисты, по-видимому, так и не издали новый оригинальный сборник песнопений до 1917 г., собирание и распространение местных музыкальных сочинений сыграло важную роль как для баптистов, так и для евангельских христиан – как до, так и после свержения царского режима [А. И. К. 1922: 15–16; К выходу украинского сборника 1925: 15–16].

Конечно, обвинения в «космополитизме» в адрес русских евангеликов были не полностью беспочвенными. Опыт взаимодействия с немцами и преследование их собственной веры в России заставляли русских баптистов воспринимать себя как особенную группу. Но, как говорил Уильям Джеймс, в новообращенном «религиозные идеи, прежде периферийные в его создании, теперь занимают центральное место, а… религиозные цели становятся главным центром приложения его энергии» [James 1978: 203]. Конечно, убежденность в том, что они обрели истинную веру, делало русских евангеликов интернационалистами, которых больше интересовало духовное, а не этническое родство. В евангельской прессе положительно оценивались межэтнические мероприятия, когда проходили совместные встречи латышских, эстонских и русских общин в Петербурге или русских, немецких и еврейских баптистских общин в Одессе [Баптист, № 7 (июнь 1907): 30; Иванов 1908: 21]. Некоторые верующие неславянского происхождения связывали свою судьбу с русскими баптистами. Среди них был немец Иван Каргель, член первой тифлисской общины, а впоследствии ведущий теолог русского баптизма[93]. Пресвитер петербургской общины Вильгельм Фетлер был латышом и первоначально служил как в русской, так и в латышской общине столицы.

Связь их веры с иноземцами с самого начала движения для баптистов России могла выступать как источник одновременно гордости и тревоги. В 1908 г. Иванов писал в «Баптисте»: «Вопрос о том, откуда вера, сам по себе не имеет значения, и верующие не останавливаются на нем… он интересен исключительно с научной точки зрения». Но в той же самой статье он признавал, что русские баптисты подвергаются давлению со стороны общества, которое одержимо вопросами национальности, отмечая, что

утверждение православных духовных писателей о том, что баптизм занесен к нам немцами, имеет в своей основе все ту же цель зачернить сектантов в глазах православной массы… а известно, что простой народ до сих пор ко всему «немецкому» относится неприязненно [Баптист, № 9 (сентябрь 1908): 24].

На всех уровнях, от сельского схода до церкви и правительственного кабинета, духовный выбор баптистов подвергали критике в свете глубокой обеспокоенности вопросами национальной и этнической принадлежности.

Баптистская духовность и русская душа

С самого момента возникновения русского баптизма православные антисектантские миссионеры задали тот категориальный аппарат, который будет применяться в общественной дискуссии об этом новом религиозном феномене. В своем собственном мнении и в силу своего положения в структуре государства Православная церковь была основным официальным стражем русской культуры и главным пропагандистом русской идентичности. В результате вопросы о природе религиозной принадлежности русских и «русской душе», а также о том, как следует противостоять новым веяниям времени, не сходили со страниц сочинений православных писателей, стоило им начать говорить о религиозном сектантстве. Происходило небывалое прежде явление: массовое обращение русских, белорусов и украинцев (в источниках все они описываются как русские), то есть тех людей, на безраздельное обладание душами которых Церковь заявляла свое исключительное право, в западную форму христианства. Это явление обострило вопрос, который мучил все российское общество: какое место в России занимают западные ценности. В особенности после 1905 года православные клирики стали остро чувствовать, что они живут в революционную эпоху, во время, как написал один православный профессор-миссионер, «переоценки всяких ценностей, когда так часто белое представляют черным, а черное – белым» [Русские сектанты 1911: 1]. Православные деятели видели свой долг в том, чтобы держаться прямого пути, сохраняя православную веру и то, что они считали подлинно русскими ценностями и подлинно русской идентичностью. В этом духе отчет обер-прокурора Святейшего Синода за 1905–1907 годы ностальгически вспоминает более простое и более святое прежнее время, сокрушаясь о пагубном действии новых идей: «Святая Русь не знала сектантства. <…> Сектантство есть продукт культуры западноевропейской, мост к неверию. И в этом отношения оно враждебно не только Церкви православной, но и подлинной природе русского человека» [Всеподданнейший отчет обер-прокурора Святейшего Синода 1910: 159–160]. Многие современники, представлявшие Церковь, государство, либеральную или левую интеллигенцию, и даже сами евангелики разделяли мнение, что религиозное диссидентство было порождением переходного времени в истории России. Споры велись лишь о том, насколько пригодна новая религиозная тропа для русской души.

Многие православные и светские наблюдатели утверждали, что русское евангелическое движение было в некотором роде выражением так называемых «рационалистических» идей. Не было, впрочем, единого мнения о том, какое место такие идеи должны занимать в русской культуре. Хотя члены либеральной и левой интеллигенции, по-видимому, разделяли тезис известного народника и исследователя сектантства А. С. Пругавина, что «учения этико-рационалистического характера вовсе не чужды духу русского народа», более славянофильски настроенные авторы, а также православные клирики считали рационалистические идеи западными по духу и несовместимыми с русской духовностью [Пругавин 1905: 83; Read 1979: 98-105]. Как объяснялось в самом начале справочника о сектантстве, предназначенного для приходского духовенства, «сухое, рассудочное отношение к вере не свойственно русскому народу… Поэтому, хотя некоторые рационалистические мысли и высказывались в Русской Церкви почти с первых времен ее существования, но они были не русского происхождения, а были заносимы со стороны» [Гумилевский 1910: 1].

Исследования сектантов церковниками и семинарские пособия о религиозном сектантстве в целом подразделяли русские секты по их учению на «мистические» и «рационалистические». Согласно этой классификации, такие мистические секты, как хлысты и скопцы, учили о прямой связи личности с Богом через опыт Святого Духа и возможность соединения человека с Богом. С этим была связана их склонность отыскивать в числе собственных членов Христов, пророков и Богородиц. Как утверждалось, такие группы находили отзыв среди «людей безотчетного чувства». Рационалистические секты, напротив, подходили к божественному через способности ума и индивидуальное прочтение Библии. «Отвергая авторитет Церкви, – как объяснял один из подобных учебников, – руководятся только рассудком и потому, естественно, допускают свободомыслие при этом толковании» [Маргаритов 1910: 1]. Хотя в этом пособии, как и в других, отмечалось, что в обоих типах сект можно встретить как одну, так и другую тенденцию, именно в подобном ключе понимался весь спектр религиозного диссидентства [Буткевич 1910: 12–14].

Согласно православным писателям, как мистические, так и рационалистические секты появлялись в результате отклонений от нормального духовного развития в русском народе. В руководстве для сельских священников говорилось, что «рационалистическое сектантство вносит в религиозное мировоззрение русского народа совершенно новый элемент, противоречащий прежней его вере и потому стремящийся к ее разрушению» [Гумилевский 1910: 4]. Владимир Николаевич Терлецкий, преподаватель Полтавской семинарии, объясняет в своем учебнике, что в основе всякого религиозного сектантства лежит противоречие между принципами телесности и разумности. На Западе Католическая церковь слишком сильно упирала на телесный аспект человеческой природы, а протестантские церкви слишком большое внимание уделяли аспекту умственному. И лишь Православная церковь, заключал Терлецкий, соблюдала идеальный баланс между двумя началами [Терлецкий 1913:25]. Баптисты поддались западному типу отклонения от истинной христианской веры, которую сохранило одно только православие. Поэтому лишь православие может спасти русский народ.

Либеральные и народнические наблюдатели, которые расходились с Церковью практически по любому вопросу, тем не менее были так же склонны считать, что в основе баптистского движения лежат рационалистические идеи. Хотя чаще всего либералы и народники видели источник этих идей в западном влиянии, они считали, что русские восприняли их с энтузиазмом, поскольку они отлично соответствуют врожденным качествам русского человека. В одном известном исследовании утверждалось, что две основные характеристики славянского крестьянства сделали его плодородной почвой для развития рационалистических идей. Во-первых, рационализм хорошо отвечает духу и характеру «свободно-общинной, славянской жизни»; во-вторых, он полностью соответствует практическому желанию простых русских людей улучшить свою жизнь [Е. Р. 1881:279,295–296]. Петербургский литератор, писавший о баптистском съезде 1909 г., утверждал, что, несмотря на германские корни, «баптизм нашел себе сочувствие на русской почве, в запросах и психологии русского человека. Большинство нынешних баптистов… коренные русские люди. Тяжеловесный склад характера великоросса, по-видимому, хорошо уживается с баптизмом» [Огнев 1911]; вырезка в [ГМИР, ф. 2, оп. 26, д. 47, л. 28 об.].

Если церковные писатели изображали появление рационалистического сектантства как отклонение от истинной русской природы, то либералы и народники видели в нем естественный продукт народного развития, соответствующий их картине исторического развития в целом. В этом смысле показательны взгляды толстовки Варвары Ясевич-Бородаевской, выдающейся специалистки по сектантству. Она утверждала, что в бурной общественной атмосфере после отмены крепостного права, когда с 1862 г. среди крестьянства стала распространяться Библия на разговорном русском языке, было неудивительно, что, как прежде на Западе, доступность Священного Писания привела к появлению протестантских движений. По ее мнению, «сектантство с рационалистическим направлением явилось вполне естественной стадией развития народной веры» [Ясевич-Бородаевская 1912: 19–20]. Представление о том, что русская религиозная жизнь с неизбежностью будет развиваться по историческим законам, которые являются общими для Запада и России, также разделял известнейший историк и либеральный политик Павел Милюков, когда писал о месте сектантства в русской культуре. Согласно Милюкову, общий закон развития религии состоял в «постепенной спиритуализации религии, в постепенном превращении религии обряда в религию души». Он увязывал баптизм с давней традицией «духовного» христианства (к которому принадлежали также молокане и духоборы), бытовавшей в русской народной среде и развившейся из идей, проникших в Россию с Запада после Реформации [Милюков 1905: 96, 99,143][94]. Другой либерал, Сергей Мельгунов, также утверждал, что рационалистическое сектантство является «продуктом прогрессирующей народной мысли, первой ступенью ее развития и попыткой философского обоснования вопросов веры» [Мельгунов 1907: 75].

Существовали причины, по которым миссионеры и интеллигенция были так заинтересованы вопросами происхождения рационалистического сектантства и его совместимости с русским народным характером. Для православных исследователей баптистского движения от ответа на вопрос о том, представляло ли оно туземное явление или развилось от импортированных идей, зависел выбор стратегии антисектантской миссии. В первом случае основой миссионерской работы должно было стать народное образование, призванное направить дух простых людей в сторону его «естественного» развития. Однако, если рационализм – продукт внешних влияний, то миссионеры должны были сосредоточиться на искоренении «органически ему неродных» сил, которые искусственно создали условия для развития духовного заблуждения [Алексий (Дородницын) 1903: 117–118]. Миссионеры в основном предпочитали вторую версию происхождения баптизма, поскольку русская душа виделась им «естественно» православной. В результате они фокусировались на обнажении ошибок протестантской теологии в своих выступлениях перед собственной паствой и в диспутах с сектантами вместо того, чтобы реформировать жизнь прихода в ответ на закономерное недовольство населения.

Представители интеллигенции, искавшие подтверждений революционного потенциала в русском народе, любили делать политические выводы из наблюдения над религиозной жизнью сектантов. Описывая свои впечатления от баптистского съезда 1909 г. в Петербурге, один из наблюдателей отметил, что,

глядя на кряжистые, бородатые фигуры баптистских делегатов, слушая их обдуманную, степенную и вескую речь, невольно представляя их на депутатских креслах в Таврическом дворце, не скажешь, что этих крепких убежденных людей сможет кто-нибудь заставить «плясать под свою дудку» [Огнев 1911].

Владимир Бонч-Бруевич, большевик и исследователь русского сектантства утверждал в 1910 г., что «баптисты, будучи политически весьма умеренными людьми, все-таки всегда чувствовали и понимали устарелость прежнего порядка». Именно их вера, говорил он, приводила их к таким выводам:

Для их «веры» необходимо была и свобода слова, так как они хотели проповедовать свою веру; и свобода совести, так как они хотели открыто исповедовать то, во что они верили; и свобода собраний, так как им нужно было собираться самим для выполнения установленных обрядов богомоления и собирать других для проповеди; и свобода печати, так как им нужно было издавать книги как для своей потребности, так и для пропаганды. Им нужна была хоть самая умеренная, но конституция [Бонч-Бруевич 1910:181–182].

Таким образом, существовало убеждение, что баптисты руководствуются рациональным подходом к вере и признают, что требования этой веры побуждают их желать другого политического порядка, чем тот, что существовал в самодержавной России.

Православные авторы разделяли представление о том, что оставившие Православную церковь бросали вызов политическому stafr/s quo, однако они приходили к другим выводам. Сама идея, что русские могут обращаться в баптизм, согласно таким авторам, угрожала подорвать русский характер государства. В одном антисектантском пособии содержится типичное объяснение связи между православием и самим существованием России:

…Так как православная вера составляет главную основу национального самосознания русского народа, то с разрушением первой подвергается неизбежной опасности и последнее. История ясно свидетельствует, что русский человек, изменивши православной вере, разрывает свою внутреннюю духовную связь с русским народом и становится космополитом (наша либеральная интеллигенция) или даже ассимилируется с другой национальностью (ополяченные, вследствие перехода в католичество, западнорусские дворянские фамилии). Таким образом, рационалистическое сектантство оказывается чрезвычайно вредным не только с православно-церковной, но и с государственной точки зрения… [Гумилевский 1910: 4].

С самого начала организованного антисектантского миссионерского движения в конце 1880-х годов его лидеры подчеркивали подобные гипотетические последствия религиозного диссидентства для того, чтобы привлечь внимание государства к своей деятельности и заручиться у него материальной поддержкой. В частности, закон 1894 г., направленный против штундистов, представлял собой победу православной миссии, поскольку здесь интересы Церкви уравнивались с государственными интересами [Наше дело 1896: viii; Миссионерство 1896: 57–74; Маевский 1954: 19, 59,165].

Как мы уже замечали в начале этой главы, видные государственные чиновники принимали аргумент Церкви, что принадлежность к православию непосредственно связана с политической благонадежностью. Понятие духовной связи между государством и народом постоянно фигурирует в государственных документах, а исповедание православия становится решающим критерием для определения лояльности подданного. В преамбуле к новым правилам от 14 апреля 1910 г., касающимся сектантских съездов, министр внутренних дел Петр Столыпин обосновал ограничение участия в них иностранцев тем соображением, что в России между государственной и религиозной жизнью существует тесная связь, а потому активное участие иностранцев, не имеющих «духовной связи» с Россией, в религиозной жизни российских подданных, а тем более руководство этой жизнью совершенно неприемлемо [РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 1, л. 64–64 об.; л. 75]. К тому же правительство питало глубокое убеждение, что баптистское религиозное учение было несовместимо с политико-религиозными принципами Русского государства и не подходило для русских подданных. Об этом же прямым текстом было написано в проекте конфиденциального письма начальника департамента духовных дел от 1911 г.:

Баптистское движение, перенесенное к нам с Запада, принесло с собой и такие приемы и формы для выражения своей жизнедеятельности, которые, выросши на почве рационализма и в условиях западноевропейской свободы совести, имеют в виду не столько удовлетворение молитвенно-религиозных потребностей членов баптистской секты, сколь наиболее успешную евангелизацию русского православного населения в баптистском духе [РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 196, л. 207 об.].

Далее говорилось, что вследствие своего происхождения это движение совершенно игнорирует любые законы, ограничивающие его миссионерский энтузиазм. Свобода совести – это западноевропейское понятие, чуждое русским ценностям. Само присутствие баптистов в России было свидетельством проникновения этого понятия в русскую общественную жизнь в то время, когда российское правительство все более подозрительно смотрело на собственные уступки западному либерализму, вынужденно сделанные им после 1905 г.

Баптисты и патриотизм

В атмосфере, где православие увязывалось с политической и культурной лояльностью, русские баптисты различными способами старались подчеркнуть свой патриотизм. Если антиштундистский закон 1894 г. приписывал штундисту отвержение любой власти, то верующие искренне стремились выказать свое уважение к существующему правительству, чтобы добиться признания в качестве законопослушных граждан России. Даже прежде легализации движения в полицейских отчетах регулярно отмечается, что во время молитвенных собраний в помещении на видном месте располагается портрет царя [Кальнев 1911: 29; РГИА, ф. 1022, оп. 1, д. 14, л. 64; ф. 821, оп. 133, д. 177, л. 125]. После 1905 г. таких проявлений патриотизма стало еще больше. Съезды часто открывались пением государственного гимна или молитвой за монарха. Хотя существуют свидетельства, что среди баптистов ходили антицаристские настроения, царю посылались официальные обращения, в которых его благодарили за дарование свободы вероисповедания [РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 177, л. 225 об., 320]; споры по этому поводу см. в [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 32, л. 1–6]. Стратегический аспект такого официального монархизма особенно хорошо проявлялся на большом плакате, который баптисты напечатали в 1911 г.: вокруг портрета царя с легендой «Боже, царя храни» были размещены тексты всех законов и правительственных постановлений, которые даровали неправославным христианам право свободно проводить молитвенные собрания. Другой пример – обращение к правительству от 1913 г., где петербургский пресвитер Фетлер предлагал в честь трехсотлетия правления дома Романовых даровать дальнейшие религиозные свободы и прибавить к титулатуре царя эпитет Tolerant [РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 253, л. 13; д. 196, л. 186].

Так же, как Фетлер пытался легализовать стремление своей группы к религиозному плюрализму, предлагая вписать его в самое средоточье монархической власти, изменив царский титул, прочие баптисты перенимали язык и образы русской национальной истории и различные формы русской национальной культуры, чтобы показать свое собственное видение России нового рода, где всем предоставлена свобода совести. Любовь к своей стране и восхищение достижениями западной Реформации здесь смешивались в своеобразное русское мессианство. После 1905 г. евангелики с энтузиазмом пользовались новыми возможностями более свободного выражения мнений, призывая своих русских соотечественников присоединиться к ним, чтобы совершить русскую Реформацию.

Для баптистов было очень важным ощущение, что они находятся в авангарде новой эры русской религиозной истории. В самом первом выпуске журнала «Баптист» в редакторской статье объяснялось, почему изо всех иноземных вер русские обращаются именно к баптизму. «Вполне естественно, – говорилось в статье, – ибо если бы мы ныне, как некогда наш Русский Князь Владимир, послали своих послов искать “правой веры”, то мы уверены, что наши послы не остановились бы ни на католиках, ни на лютеранах, ни на методистах и ни на какой другой евангельской общине, а остановились бы только на одних баптистах» [Название «баптисты» 1907: 3]. Такой отсылкой к летописной легенде об «испытании вер», в результате которой религией государства восточных славян в 988 г. стало православное христианство, редактор нового журнала намекал, что Россия вступает в новую религиозную эру.

Владимир был не единственным образом русской национальной мифологии, поставленным на службу русской Реформации. Баптисты охотного перенимали даже образ Святой Руси. Так, в своей автобиографии проповедник Федор Балихин писал, что «возвратился на родину, на святую Русь» после посещения баптистского съезда за границей [Балихин 1908а: 7]. Более того, первое детальное описание истории баптистов и их целей, которое сочинили сами баптисты, представив (а потом опубликовав) его в прошении о легализации в январе 1905 г., имело своим предметом ни много ни мало Реформацию Святой Руси. В этом прошении открыто заявлялось, что в протестантской религии содержится исполнение вековечных русских чаяний. Авторы писали, что если русские люди в своем искреннем религиозном поиске приходят к протестантским по сути взглядам, то обвинять их в недостатке патриотизма – то же самое, что отказывать в русскости западникам и славянофилам на том основании, что они основываются на идеях немецких философов. Более того, они сравнивали себя именно со славянофилами, использовавшими эти идеи для того, чтобы защищать и развивать культурную самобытность собственного народа. Сочетая язык западной Реформации и язык русского национального мифа, они настаивали, что их цель в том, чтобы «дорогая для них Россия сделалась воистину “Святою Русью”» [Кушнеров, Долгополов, Иванов 1905: 13, 15]. Таким образом баптисты обращались к истории христианства и к представлениям о сущности России, чтобы заявить свои права на будущее страны.

В последние годы существования империи в умах баптистов были нерасторжимо переплетены патриотизм и религиозное возрождение по сценарию западной Реформации. Передовица с красноречивым заголовком «Реформация идет!» [Реформация идет 1910:1] в еженедельной газете Проханова «Утренняя звезда» отмечала признаки растущего движения за национальное религиозное преображение. Духовная миссия баптистов в России – постоянная тема в духовных гимнах и стихах евангеликов. На открытии баптистского молитвенного дома в Петербурге в 1911 г. в песнопении встречались такие слова: «Спасем Россию Распятым Христом» [РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 257, л. 7об.]. См. также [Братский листок, № 6 (июнь 1908): 8]. Стихотворение в журнале «Баптист» возглашало: «Наша Русь, земля родная, / Начала вставать / И Евангелию Христову / Сердце отверзать» [Баптист, № 5–6 (1914): 23][95].

Русские баптисты также обращались к традиции славянской Реформации, вспоминая о гуситском движении в Богемии XV в. В прошении, поданном правительству в 1915 г. по поводу преследований в военное время, Проханов отмечал, что верования русских евангеликов, в особенности относительно причастия и крещения верующих, скорее соответствовали учению гуситов, а не лютеран. В прошении делался такой вывод: «Явствует, что евангельские христиане в России не сделали ничего другого, как только осуществили те евангельские начала, за которые страдали еще до Реформации славянские христиане, называвшиеся богемскими братьями» [Проханов 1915: 22][96]. Русские верующие стремились распространять свою, славянскую реформацию[97].

Среди многочисленных примеров адаптации национальных символов баптистами наиболее скандальным для правой прессы и чиновников стала неправославная версия национального гимна «Боже, царя храни». На Всероссийском съезде в Петербурге в сентябре 1910 г. баптисты спели гимн, поменяв строки «царствуй на страх врагам, царь православный» на «царствуй на страх грехам, царь ты наш славный». Чиновник МВД, надзиравший за собранием, поднялся и потребовал прекратить пение. На него не обратили внимания. После собрания между этим чиновником и петербургским пресвитером Фетлером состоялся публичный диалог, в котором чиновник сказал, что правительство не потерпит ситуацию, «что в России каждый сочиняет для себя свой собственный национальный гимн» [РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 263, л. 17–18][98]. Однако, несмотря на возмущение властей, в дальнейшем баптисты продолжали делать именно это.

Таким образом, пытаясь сделать свою веру русской и создавая программу русской Реформации, русские баптисты оказывались на топкой почве споров о природе русской идентичности и о том, насколько западные идеи могут прижиться в России. Эти споры были характерны для позднеимперского российского общества, в котором проходили стремительные трансформации. Тема русской идентичности неизменно присутствовала в отношениях баптистов с государством, государственной Церковью, прессой и соседями-селянами. Она регулярно появляется в их отчетах об обращении. В ту эпоху шли дискуссии о том, что именно составляет «западную» и «русскую» идентичность, «западные» и «русские» ценности. Баптисты служили важным примером для целого ряда групп, вовлеченных в эти дискуссии; каждая из них при оценке баптистов стремилась определить, что означает тот ли иной аспект русскости.

Противники баптистов считали их заявления о своем патриотизме неискренними. Несомненно, баптистам иногда приходилось надевать патриотические одежды, чтобы защититься от подозрений со стороны правительства и продолжать более важную для себя работу по спасению душ. Так считал министр внутренних дел Николай Маклаков в письме члену Верховного Совета Владимиру Коковцову от 1913 г. В этом письме Маклаков утверждает, что недавнее расследование, проведенное одним из его департаментов, показало, что, хотя баптисты постоянно подчеркивают свой монархизм и преданность России, но на деле систематически обходят законы, регулирующие деятельность их общин; к тому же они известны своим «стремлением путем обособления от всего русского к денационализации своих обществ в корне противоречить провозглашаемым баптистами вышеприведенным принципам» [РГИА,ф. 821, оп. 133, д. 196, л. 195–195 об.]. В некотором смысле Маклаков был прав: на практике евангелики вели себя так, словно у них была свобода прозелитизма, что им на самом деле запрещалось законом в период с 1905 по 1917 год. Однако баптисты, как и большая часть населения в эти годы, постоянно прибегали к прошению на имя правительства как к основному средству решения проблем. Хотя, возможно, не следует усматривать здесь некий наивный монархизм, в конце XIX в. существуют свидетельства о том, что новообращенные верующие, убирая из своих изб иконы, на их место ставили портреты царя, надеясь, что он защитит их от Православной церкви [Field 1989; Nesdoly 1971: 346–347; РГИА, ф. 821, on. 5, д. 1014, л. 17 об. – 18 об.].

Конечно, многие демонстративные проявления монархизма после 1905 г. имели чисто прагматическую мотивацию. Однако частота, с какой «Святая Русь» упоминается в баптистских гимнах, стихах и публицистике, может свидетельствовать о том, что они разделяли со многими своими соотечественниками определенные представления о природе России как таковой. Если образ Святой Руси действительно представлял собой, как утверждает Майкл Чернявски, «миф о крестьянской массе, которая стремится выразить свою коллективную личность перед лицом доминирующего образа централизованного государства через единственный атрибут, которым обладает сообща и несомненно – через веру», то можно предположить, что в русской народной культуре действительно существовала глубинная тенденция видеть в России в первую очередь религиозный проект, увязывать миссию страны в мире с религией, а ее проблемы рассматривать как в сущности своей проблемы религиозные. Если дело действительно обстояло так, то народная религиозность была тесно связана с представлением о Руси. Таким образом, когда евангелики заявляли о своем желании трансформировать собственную страну через религиозную реформацию, они, возможно, действительно находились в русле укорененной народной традиции, а не просто заимствовали ее язык и образность [Cherniavsky 1961:227].

После 1905 г. Российское государство столкнулось с целым спектром групп, каждая из которых, образно говоря, стремилась написать свой собственный национальный гимн. Когда эти группы стали заявлять о себе публично, русская национальная идентичность утратила свою очевидность, о ней принялись горячо спорить. Когда русские стали обращаться в христианство западного стиля, связь между православной верой и русской народностью перестала казаться нерасторжимой. Баптисты постоянно стремились развести не только понятие о русской национальности и православие, но также Российское государство и Православную церковь, чтобы получить для своей религии законный статус в новой России. Со своей стороны государство видело именно в этом стремлении основную опасность баптистского движения. До первой русской революции эту проблему можно было решать методом уголовного преследования, поскольку именно государство определяло критерии русской идентичности. Однако после провозглашения веротерпимости государство и государственная Церковь были принуждены вступить в дискуссию о природе русской души и русской национальной идентичности. Этот процесс имел свои параллели в таких странах, как Англия или Германия, где постепенная отмена законодательных ограничений для религиозных диссидентов в XIX в. сделала необходимой пересмотр представлений, которые прежде казались бесспорными. Таким было, к примеру, «представление о тождестве принадлежности к английской нации и к официальной Англиканской церкви». Где бы они ни случались, споры о религиозных свободах были также спорами о современной модели гражданства и национальности [Viswanathan 1996: 89]; см. также [McLeod 2000: 216–217]. Опыт баптистов показывает, как новые понятия о национальной идентичности могли стать стратегическим средством реформирования Российского государства. Заимствуя образы и формы русской национальной мифологии, чтобы получить себе законный статус в русской национальной жизни, они также продвигали образ радикально реформированного Российского государства, где принадлежность к православию больше не будет критерием принадлежности к нации.

Глава VI

Разбитые надежды (1910–1917)

Усиление давления на русских баптистов со стороны правительства, Церкви и общества происходило в условиях разраставшегося баптистского активизма и роста популярности евангелических групп в столице, Петербурге. Баптисты вынуждены были подчиниться правилам 1910 г., касавшимся съездов и молитвенных собраний, но их миссионерский дух, по-видимому, оставался неугасим. В годы перед Первой мировой войной баптисты только расширяли свои организационные сети, а когда в 1914 г. Россия вступила в войну с Германией, Австро-Венгрией и Турцией, баптисты наконец увидели способ продемонстрировать свою лояльность России и свой русский патриотизм, участвуя во всенародной борьбе с неприятелем. Однако шовинистический угар первых месяцев войны не дал сбыться их надеждам на то, что им удастся интегрироваться в сообщество полноценных российских подданных. В контексте военного отторжения всего немецкого обвинения баптистов в том, что они исповедовали «немецкую веру», теперь зазвучали еще более зловеще. Начались аресты, ссылки баптистских вождей, закрытие молитвенных домов. Организационная активность евангеликов снизилась. В условиях кризиса военного времени правительство только убеждалось в своих подозрениях насчет баптистов с их сомнительной лояльностью, опасными организационными способностями и, возможно, принципиальным пацифизмом. Как и многие другие русские самых разных убеждений, баптисты к 1917 г. отчаялись найти хоть какой-нибудь консенсус с царским правительством.

Движение стабильно развивалось в период с 1910 по 1914 год. Открывались новые печатные органы евангелистов; наряду с «Баптистом» и «Христианином» в 1910 г. появилась еженедельная газета Ивана Проханова «Утренняя звезда», в которой освещалась религиозная и политическая жизнь. Возникали новые журналы, распространявшиеся по всей стране. В 1910 г. в Петербурге начал выходить журнал «Гость», который выпускал Вильгельм Фетлер; в Балашове в 1911–1916 годах печатался баптистский «Друг молодежи»; а с середины 1913 по конец 1914 г. одесские баптисты издавали еженедельную газету «Слово истины». В 1908 г. Проханов совместно с группой братских меннонитов открыл евангелическое издательство, стабильно публиковавшее религиозные трактаты и книги. Вскоре они открыли свой книжный магазин в Петербурге. На следующий год Фетлер учредил свое собственное издательство, в год выпускавшее от 90 до 180 тиражей [История евангельских христиан-баптистов 1989: 139; Prokhanoff 1933: 148–149].

Русские евангелики стремились наладить систему библейского образования на родных языках подданных империи. В первые же годы после Революции 1905 г. петербургские евангельские христиане проводили неформальные шестимесячные курсы для проповедников, которые посещали евангельские христиане и баптисты со всей России. Несколько молодых баптистов учились в немецкой баптистской семинарии в Лодзи, пока ее не закрыли в 1911 г. В 1912 г. Всероссийский съезд евангельских христиан получил от правительства разрешение учредить двухгодичные библейские курсы в Петербурге. 19 молодых людей прибыли в столицу в феврале 1913 г., чтобы обучаться Писанию, экзегезе, догматике, гомилетике, сравнительному религиоведению, философии, этике, истории христианства и церковной музыке [Prokhanoff 1933: 168–169].

В эти годы на русское евангелическое движение устремили пристальный взор центральное правительство и общественность. С 1909 по 1912 год евангельские христиане провели три съезда в столице. В то же время Союз русских баптистов, чья деятельность традиционно была сосредоточена в южных губерниях, провел свой съезд в Петербурге в 1910 г., а в Москве в 1911 г. Эти собрания способствовали популяризации баптистского послания, которое стало живо обсуждаться в обществе, прессе и властных кругах.

На Рождество 1911 г. в Петербурге был торжественно открыт роскошный баптистский молитвенный дом. Баптисты становились все заметнее. На открытии нового «Дома Евангелия» на Васильевском острове собрались ведущие русские баптисты, представители евангелических христиан и общин иноязычных баптистов, а также несколько иностранных делегатов. Деньги на этот дом собирали четыре года по всей России и за рубежом. Это было самое большое помещение для евангелических собраний в России, где могли разместиться две тысячи человек. Также в Доме Евангелия были помещения для размещения гостей [РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 257; Фетлер 1908: 26; Steeves 1976: 66].

В эти годы как никогда прежде русские баптисты пользовались поддержкой и помощью иностранных братьев. В особенности баптисты из англоязычных стран как непосредственно своей деятельностью, так и косвенно, снабжая русских переводами, постепенно вытесняли немецкое влияние, прежде господствовавшее среди русских евангеликов. Такое внимание со стороны иностранцев могло иметь и негативные последствия: хотя оно означало поддержку, материальную и моральную, вместе с тем именно оно подавало повод общественности усомниться в лояльности баптистов Русскому государству и русскому народу.

К 1911 г. Всемирный союз баптистов, основанный в 1905 г., превратился в значительную международную организацию. Его британские и американские лидеры были заинтересованы в развитии и поддержке баптистских общин на европейском континенте. К примеру, в 1908 г. Союз организовал Европейскую баптистскую конференцию в Берлине, на которую приехали сотни делегатов, в том числе несколько из России [Townley 1955: 15–17]. Главы Всемирного союза также выступали защитниками баптистов по всему миру. Когда в России открывался Дом Евангелия, Роберт Стюарт Макартур, президент Союза, лично обратился к председателю Совета министров В. К. Коковцову с просьбой разрешить ему и другим иностранцам выступить на церемонии открытия, а также учредить теологическое училище в российской столице [РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 257, л. 13, д. 298, л. 190]. Впрочем, впоследствии попытка Макартура заступиться за преследуемых баптистов перед центральным правительством в 1914 г. не имела успеха, поскольку ее рассматривали как иностранное вмешательство во внутрироссийские дела [РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 301, л. 363].

На Съезде Союза русских баптистов 1910 г. в Петербурге было зачитано письмо от Джона Говарда Шекспира, секретаря Всемирного союза баптистов. В нем объявлялось, что Союз проведет Второй международный конгресс в Филадельфии в июне 1911 г. и что каждому делегату, который отправится на конгресс, будет возмещено 20 фунтов, причем предполагалось от 40 до 50 делегатов от Российской империи. Шекспир попросил, чтобы две трети делегатов от России были русской национальности, и выразил особенный интерес увидеть на конгрессе тех, «кто претерпел гонение или изгнание во имя Христа» [Бондарь 1911: 33,58][99]

В конце концов, несмотря на трудности с получением выездных виз, 24 русских делегата прибыли на конгресс. В их числе был Проханов, представлявший евангельских христиан, и большая часть баптистских вождей. В Филадельфии российских делегатов чествовали как героев и мучеников за международное дело баптизма. Председатель, открывавший конгресс, пространно говорил о положении в России. Затем, когда Шекспир представлял русскую делегацию, он сообщил, что история, как они попали на конгресс, «похожа на роман». Он представил каждого русского делегата, кратко рассказав об их трудах ради веры. Ни одна из делегаций больше не удостоилась на конгрессе такой чести. Наконец, конгресс избрал Проханова одним из десяти вице-президентов Всемирного союза баптистов; Проханов пробыл в этой должности до 1928 г.

Илл. 3. Члены российской делегации на Втором конгрессе Всемирного союза баптистов в Филадельфии, 1911 г. Пятый справа во втором ряду – Василий Иванов. Следующий за ним, шестой справа – Василий Павлов. В том же ряду, третий слева – Федор Балихин. Источник: Baptist World Alliance. Second Congress 1911

Встревоженный русский посланник в Вашингтоне уведомил Петербург, что из американской прессы можно составить впечатление, будто весь конгресс собрался ради русских баптистов [РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 263, л. 39]. Положение баптистов в России действительно имело большой резонанс в прессе – ему была посвящена большая статья в «Филадельфия Инквайрер» [Baptist World Alliance. Second Congress 1911:3, 235–238][100]. Почти полвека спустя в большой баптистской энциклопедии будет написано в краткой статье о конгрессе 1911 г., что «особенно заметным… было присутствие большой русской делегации и добровольный сбор на баптистскую семинарию в России свыше 30 тысяч долларов» [Newton 1958: 150].

Конгресс привлек внимание прессы и в России, вместе с тем вызвав беспокойство властей. Правительство оскорбилось тем, как Всемирный союз баптистов выставлял русских баптистов мучениками за веру, но кроме того, всерьез опасалось «социального Евангелия», которое американские и британские вожди баптистов проповедовали на конгрессе. В докладах чиновников с тревогой цитируются высказывания тогдашнего президента Союза Джона Клиффорда о том, что баптисты сражаются за свободу, равенство и братство, выступая к тому же против войны. Те же чувства вызывала речь богослова Вальтера Раушенбуша «Церковь и социальный кризис», в которой автор описывал баптистов как наследников наиболее радикальной партии английской Реформации, предвидя в будущем программу широких социальных преобразований на основе учения Христа [РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 289, л. 41–42][101].

События филадельфийского конгресса имели серьезные последствия для отношений между баптистами и государством в последующие годы. Несколько месяцев прежде накануне намечавшегося в Москве общероссийского собрания Союза русских баптистов в конце сентября 1911 г. начальник Министерства внутренних дел Сергей Крыжановский сообщил председателю Совета министров Коковцову, что в свете прошедшего конгресса он предполагает, что русский съезд приобретет большое значение. Поэтому он принял решение лично послать на этот съезд самого начальника Департамента духовных дел [РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 283, л. 50][102].

Московский съезд продемонстрировал одновременно те достижения, которых баптисты уже добились к 1911 г., и те трудности, с которыми им приходилось сталкиваться. С 25 сентября по 1 октября 82 делегата, подавляющее большинство которых в официальном рапорте министра внутренних дел относили к низшим классам, и 35 гостей, наделенных правом консультативного голоса, собрались в молитвенный зал московской общины. Темы для обсуждения были те же, что и на прежних съездах: проблема преследований, планирование миссии, баптистская пресса, управление Союзом, отношения с евангельскими христианами, попытки выстроить баптистские благотворительные и образовательные учреждения. Как всегда, баптисты отличались грандиозностью планов: делегаты обсуждали планы строительства большого молитвенного дома и семинарии в Москве на деньги от иностранных пожертвований[103].

На съезде проявились одновременно патриотическое поведение русских баптистов и их упорная приверженность миссионерству. На открытии съезда делегаты составили телеграмму императору, где заверяли его в своей ему преданности и почтили минутой молчания недавно убитого премьера Столыпина. Как написал агент охранки в рапорте, съезд «обращает на себя внимание демонстративным подчеркиванием своего патриотизма и национальных стремлений» [ГА РФ, ф. 102 (ДП/ОО), оп. 1911, д. 85, л. 2–2 об.]. В то же самое время эти патриоты использовали съезд, чтобы еще раз заявить о своей вере широко и публично, то есть нелегально. Под предлогом того, что в молитвенном доме было недостаточно места для всех участников съезда и гостей, которые каждый вечер после заседания собирались на молитвенные собрания, баптисты смогли получить у московского губернатора разрешение проводить богослужения в аудитории Политехнического музея – то есть в месте, которое ассоциировалось с современной светской культурой и было крайне важным для общественной жизни. На этих молитвенных собраниях произошли события, имевшие серьезные последствия для будущего русских баптистов.

Не одно правительство беспокоилось по поводу московского съезда. Съезд проходил в атмосфере негодования правых сил и правой прессы по поводу дозволения пропаганды опасных антиправославных и антирусских идей в самом средоточии русской национальной культуры [И. А. 1911; Сектанты баптисты 1911; Московские ведомости, 21 сентября 1911; 28 сентября 1909]. Московский митрополит Михаил Богоявленский и архиерей-активист Иоанн Восторгов, горячие поклонники Союза русского народа и сторонники силового подавления религиозного инакомыслия, мобилизовали православные миссионерские организации на антибаптистские акции в Москве. В аудитории из тысячи трехсот человек, собравшихся в Политехническом музее, чтобы послушать проповедь баптистов, находилось несколько православных миссионеров. В то же время в соседней аудитории Восторгов выступал с антисектантской лекцией, которая тоже привлекла многочисленных слушателей, среди которых было много юных «ревнителей православия».

Первый вечер прошел без инцидентов, хотя молодые православные сквернословили в адрес баптистов, когда те покидали собрание. Однако 26 сентября последователи Восторгова начали с места перебивать баптистских проповедников, а когда собрание подошло к концу, православный миссионер Варжанский потребовал, чтобы православным дали возможность выступить. Полицейские, которые присутствовали в зале на случай беспорядков, вывели его вон и конфисковали антисектантские листовки, которые его товарищи раздавали на выходе, мотивируя свои действия тем, что листовки раздаются без разрешения. Священник Крупенин, бывший баптист, который был известен своим непримиримым антисектантством, отказался отдать листовки полиции и был арестован. Скандальная ситуация, когда священник попал в околоток, заставила московского градоначальника сократить съезд с одиннадцати до десяти дней и впредь запретить баптистам собираться в Политехническом музее.

Молитвенные собрания продолжились в молитвенном доме, но страсти продолжали накаляться. Во время баптистского богослужения подростки вбегали в помещение с криком «Караул, бьют!» и тут же убегали. Однажды вечером пришедший с бандой молодых «ревнителей» Крупенин сорвал богослужение, громко распевая православные песнопения и проклиная баптистов[104]. Одним из результатов таких конфронтаций было оживление споров в прессе между православным элементом правого движения и либеральными публицистами, которые на примере баптистов демонстрировали, как на самом деле в России соблюдается принцип свободы совести. Но другим исходом стало прекращение баптистских съездов до 1917 г.[105]

Период после 1910 г. принес новые трудности на фоне успеха баптистского миссионерства. Баптистам, по сути, запретили проводить всероссийские съезды после 1911 г. Евангелические христиане созвали свой последний съезд под Новый год в 1912 г. Евангелические журналы закрывались властями или подвергались штрафам. В 1913 г. «Баптист» ни разу не вышел из-за правительственных ограничений[106]. Во многих местах регуляции сектантских собраний 1910 г. приводили к закрытию собраний для детей и молодежи, отказу от части богослужений и даже закрытию молитвенных домов [РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 194, л. 98; Баптист, № 9 (23 февраля 1911): 71; № 14 (30 марта 1911): 108][107].

Сразу же после введения регуляций в силу евангелические вожди стали получать множество жалоб от верующих. 9 декабря 1910 г. делегация в составе П. В. Каменского, председателя Думского комитета по делам исповеданий, думец и вождь молокан Зиновий Захаров и главы Баптистского и Евангельского союзов встретились с главой Департамента духовных дел, чтобы тот разъяснил им значение нового циркуляра [Авторитетное разъяснение 1910: 413]. После 1910 г. это был лишь один из случаев, когда евангелики шли выражать свой протест перед лицом высокопоставленных петербургских чиновников [Депутация баптистов 19136; Депутация баптистов 1913а; Фетлер 1913; РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 1, л. 102–102 об.; ф. 821, оп. 133, д. 298, л. 330, 332, 428].

Проблемы баптистов с законом тоже стали предметом нескольких формальных запросов, сделанных леволиберальными партиями Думы после 1910 г. Сразу же после публикации новых правил о сектантских собраниях в октябре 1910 г. кадеты заявили официальный протест, утверждая, что новый закон противоречит принципам Указа о веротерпимости. В 1913 г. группа из 50 депутатов от центристских и левых партий во главе с эсерами обратились к правительству с жалобой, что местные власти систематически нарушают право религиозных сектантов на собрания. В своей жалобе они привели 14 случаев подобных нарушений, в 10 из которых речь шла о баптистах и евангелических христианах. Расследование показало, что все обвинения были справедливы, но официальные обращения, по-видимому, были не очень эффективны[108].

Притеснения баптистов были только одним из эпизодов политической реакции после Революции 1905–1907 годов. Когда летом 1914 г. грянула война, в России росло внутреннее напряжение и социальный конфликт. Между группами общества росло отчуждение; основная масса населения не чувствовала связи с институтами имперского государства; образованное общество не чувствовало связи с низами. Но все же в первые дни войны народ начал сплачиваться против общего врага. На площади у Зимнего дворца собрались толпы послушать объявление войны царем. Рабочие прекратили забастовки, тормозившие промышленность. Дума проголосовала за военные расходы, а потом и вовсе согласилась на приостановление заседаний во время военных действий [Haimson 1964–1965; Rogger 1966; Hosking 1997: 449].

Баптисты, пострадавшие от царизма, разделяли надежду, свойственную в те дни многим, – надежду, что война сгладит прежние общественные конфликты и наконец объединит всех россиян ради защиты страны. «При первых кликах военной брани наши братья-сектанты встрепенулись вместе со всем русским народом, – писал в “Баптисте” Василий Иванов, – разница в вероучении перестала отделять от нас великую русскую семью» [ВВИ 1914: 18]. Фетлер в Петрограде тоже продолжал следовать стратегии демонстративного патриотизма. Когда в июле 1914 г. назревала война, Фетлер с группой членов своей церкви пошел на демонстрацию у Зимнего дворца. Позже, 1 сентября, петроградские и московские баптисты выступили с обращением к единоверцам по всей стране, где призывали их молиться за царя и царскую семью, а также просить у Бога благословить Россию во время войны. На места была разослано верноподданническое письмо, которое предлагалось подписать местным общинам для того, чтобы потом в Петербурге местные баптисты передали эти письма со всей России царю, показывая преданность евангелических христиан существующему строю. Согласно А. И. Клибанову, это письмо было подписано 130 общинами евангельских христиан [Клибанов 1965: 272][109]. Подобные изъявления лояльности вполне могли быть искренними, но, несомненно, они также имели в виду цель защитить евангеликов от возможных вопросов об их верности России.

Вожди евангелического движения надеялись, что война принесет России национальное обновление. Незадолго после начала боев автор передовицы в прохановской «Утренней звезде» восхищался единством политических и национальных фракций в Думе и утверждал, что война «должна упрочить у нас в России идею народного представительства» [Война и народное представительство 1914]. В свою очередь, Иванов в «Баптисте» выражал надежду, что война наконец объединит русское общество и теперь там по праву найдется место русским баптистам:

Мы всегда были верными сынами великой России, верными подданными Государей своих и добрыми работниками на благо общества и государства. Наша скорбь, однако, заключается в том, что до сих пор нас искусственно выделяли из родной нам русской семьи, подвергали преследованиям, ограничивая в правах… Будем надеяться, что война, которая ныне потрясла Европу и коснулась своей кровавой рукой России, пронесется над нашей родиной не опустошительным ураганом, а освежающей грозой, после которой наступит мир, и тишина, и свобода для духовного преуспеяния нашего отечества [ВВИ 1914: 18].

Другие группы, притесняемые прежде, выражали такие же надежды. Например, осенью 1914 г. епископ староверов Михаил призвал прекратить распри на религиозной почве перед лицом общей опасности [Епископ Михаил 1914].

Невозможно с точностью сказать, сколько молодых баптистов служило в русской армии в Первую мировую войну. Можно предположить, впрочем, что в целом пропорционально размеру религиозной общины доля призванных баптистов была такой же, как и доля православных. Семен Клоков, возглавивший петроградскую баптистскую общину во время войны, писал в прошении властям, поданном в мае 1916 г.: «Значительная часть наших членов мужского пола находится на военной службе и несет все повинности одинаково с православными» [РГБ ОР, ф. 435, к. 96, д. 20, л. 5]. Один редактор «Друга молодежи» отправился на фронт в сентябре 1914 г.; другой, сменивший его, – в сентябре 1916 г. [От редакции 1915: 2; Голяев 1916: 90]. В «Утренней звезде» печатали письма верующих, записавшихся в добровольцы, и сообщали имена погибших.

Баптисты также трудились в тылу. Петербургские баптисты и евангельские христиане открывали госпитали для раненых солдат. Для их финансирования был создан фонд «Добрый самаритянин», собравший 14978 рублей в первые месяцы войны. В селе Астраханка Таврической губернии баптистская община Балихина имела на попечении 32 раненых солдата [РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 195, л. 182; История евангельских христиан-баптистов 1989: 163]. В конце 1914 г. подробный репортаж в «Баптисте» с фотографиями повествовал о том, как женщины балашовской баптистской церкви установили прямо в молитвенном доме швейные машинки, чтобы делать полотенца, ночные рубашки, исподнее и постельное белье для солдат. В Баку женщины собирались в молитвенном доме каждый вечер, чтобы шить для больниц, сопровождая работу пением гимнов. Автор репортажа Иванов изъявлял радость, что хотя бы во время войны у всех появилась возможность показать свою преданность родине не только словами, но и делами. Статья кончается на оптимистической ноте: «Теперь, слава Богу, стало видно для всех, что казавшаяся рознь в мирное время между православными и сектантами ныне в трудное время совсем исчезла, и все стали одною дружною русскою семьею» [На нужды войны 1914]. Надеждам Иванова не суждено было сбыться: уже в то время стали закрываться общины, их руководство отправляли в ссылку, а работу сектантских журналов останавливали. Номер «Баптиста», в котором вышел репортаж Иванова, оказался последним; журнал возродился уже в другом мире, в 1925 г.

В конце 1915 г. Проханов написал подробный отчет для правительства, в котором пространно цитировал письма, которые он получал от верующих, описывавших свою жизнь с начала войны. Дементий Сопильняк, евангельский христианин из городка Гайсин Подольской губернии, рассказывал о том, что, когда была объявлена война, он собрался с другими евангеликами и некоторыми православными, чтобы беседовать о войне и вместе молиться за царя и армию. Но гораздо чаще в этих письмах сквозило чувство разочарования. Так, Проханов цитирует верующего из Перми, Е. П. Соколова, рассказавшего о случае полицейского насилия, который заставил его распрощаться со всякими надеждами. Со своим единоверцем Соколов за чаем пел гимны из «Гуслей», когда вдруг вломились жандармы, отобрали Библию и песенник и присудили им штраф за нелегальное сборище. Соколов писал:

Когда я возвращался домой, думал: «За что так с нами обращаются?» Вспомнил Манифест Государя Императора, данный 20 Июля 1914 г., в котором говорится: «В грозный час испытания да будут забыты все внутренние распри» и т. д. Эти великие слова местные власти как бы обходят [Проханов 1915: 5].

Чаяния верующих в начале войны показывают стремление части баптистов не просто избавиться от преследований, но и приносить пользу русскому обществу.

В целом атмосфера военного времени не располагала к инклюзивности в России, как не располагала она и в странах – союзниках России, где общество было куда более плюралистичным. Как отмечал Уолтер Лакер, во время войны получили широкое хождение мысли о том, что «русская душа по самой своей сути не приемлет западную романо-германскую культуру» [Laqueur 1990: 49]. Стало модным воображать, что война – это духовная борьба, битва идей и принципов, а ведется она против секуляризации. Теперь, когда Россия воевала с протестантской Германией, такие неославянофилы, как Василий Розанов, Семен Франк, Сергей Булгаков и Николай Бердяев, изображали основателей протестантизма резонерами, лишенными всякого чувства священного, которые из-за этого гуманизировали и секуляризировали христианство, и лишь православие осталось верно его первоначальным принципам [Хеллман 1989:215–218][110]. В подобной атмосфере протестантам России было нелегко. Немцы, проживавшие в России, протестанты или нет, подвергались нападениям и грабежам со стороны разъяренных толп, а также репрессивным мерам со стороны государства. В декабре 1915 г. в качестве чрезвычайной меры был принят закон (87 статья), экспроприирующий земли, принадлежащие немецким колонистам по всей империи [Андреева 1999:465]. Что касалось русских и украинцев, обратившихся в протестантизм, обвинения в «германстве», которые не умолкали и до войны, теперь стали влечь за собой куда более серьезные последствия.

Не одни баптисты считали войну возможным поворотным моментом для России. Война пробудила у церковного начальства стремление защищать русское православие. В синодальном указе от 5 августа 1914 г. церковные власти напоминали епархиальным миссионерам, что их вклад в общее дело должен заключаться в том, чтобы сохранять приверженность к государственной Церкви среди солдат многонациональной и многоконфессиональной страны [РГИА, ф. 796, оп. 442, д. 2680, л. 370 об.]. Церковное начальство всегда увязывало приверженность православию с политической благонадежностью, но теперь у него появился новый козырь. Как написал в ежегодном отчете за 1915 г. епископ Херсонский, война оказалась «пробным камнем» для всех рационалистических сект с их протестантизмом, заимствованным у немцев, а также антимилитаристскими и оппозиционными взглядами [РГИА, ф. 796, оп. 442, д. 2743, л. 360 об.]. Провалив это испытание, согласно епископу, баптисты, пашковцы и адвентисты, которые, как сообщали, отказывались молиться за победу, противились православному миссионерству и проявляли опасные тенденции к пацифизму, в общем, оказались предателями [РГИА, ф. 796, оп. 442, д. 2743, л. 38].

Архиерей Иоанн Восторгов находился в авангарде атаки на евангеликов, обвиняя их в предательстве в своей получившей широкую известность речи «Вражеский духовный авангард: “немецкая вера”», которую он прочитал 14 октября перед московским миссионерским Братством Воскресения Христова. Восторгов начал риторическим вопросом: смогут ли русские баптисты или адвентисты проникнуться достаточно высоким уровнем ненависти к жестокости и насилию, которую несут с собой немцы? «Могут ли они, – продолжал он, – искренно сознать и указать, что немцы потому именно оказались столь жестоки, что они, как протестанты, – только по видимости христиане?» По его мнению, ответ должен быть решительно отрицательным. Это «те слабые души, которые поддались на соблазн врага, отпали от духовного союза со своим народом и приняли веру, дух, наклонности, стремления, весь душевный уклад врага». Только война, утверждал он, показала их тлетворное влияние на Российское государство:

Сектантство немецкое… есть такой духовный немецкий авангард, и немцы пользовались всем – и насилием, и обманом, и изменою многих русских правителей, и русским простодушием, и доверчивостью русского правительства, и либеральным направлением нашей русской литературы… пользовались и пользуются решительно всем, чтобы такой духовный свой авангард крепко насадить в России [Восторгов 1914а: 1–3].

Это доказывает, заявлял Восторгов, один тот факт, что баптисты молятся не о победе русского оружия, а об окончании войны.

Эта речь была напечатана полностью на первой странице консервативно-монархистской газеты «Московские ведомости», а потом распространялась в виде брошюры. О ней охотно и с одобрением писала правая пресса, освещавшая также публичный диспут по поводу этой речи между самим Восторговым и представителем баптистов по фамилии Гедеонов [Восторгов 19146; Пасынков 1914][111].

Речь Восторгова привлекла внимание властей в Петрограде. В секретном циркуляре губернаторам от 12 декабря 1914 г. министр внутренних дел Николай Маклаков заметил, что правая пресса в последнее время публикует статьи о склонности сектантов к «германизму». Поэтому министерство сочло полезным распространить по этому поводу ряд основополагающих сведений. В циркуляре говорилось, что «рационалистическое сектантство в лице главных его представителей: баптизма, евангельского христианства и адвентизма» использует весь арсенал пропагандистских методов, чтобы воспользоваться своим «тщательно разработанным планом религиозной реформации России». Они находятся в тесном контакте с иностранными, в частности германскими организациями, которые оказывают сектантам содействие в создании «искусственных условий распространения идей сектантства среди православных». Таким образом, сектанты злоупотребляли веротерпимостью, которую им даровал царь. Министр заключает предписанием усилить и без того строгий надзор за рационалистическими сектами и докладывать обо всех связанных с ними случаях министерству [РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 1, л. 116–117].

Тема баптистской угрозы снова всплыла в августе 1915 г. посреди думских дебатов по поводу формирования комиссии по борьбе с «немецким засильем» во всех областях русской жизни. Приводя примеры влияния людей немецкого происхождения на промышленность, управление и общественную жизнь, несколько депутатов отметили, что баптисты могут оказаться проводником германского культурного влияния на русское население. Протоиерей Алексей Станиславский, правый депутат от Харьковской губернии, призывал запретить штундистские и адвентистские собрания. Последовали дискуссии по поводу баптистов. Министр иностранных дел князь Н. Б. Щербатов утверждал, что терпимо относится ко всем верам, но также что среди баптистов есть «немало несомненных орудий немецкого правительства», о дебатах см. [Новое время, 4 августа 1914: 3]. Александр Керенский от партии трудовиков и Павел Милюков, историк русской культуры и глава кадетов, горячо протестовали против создания комиссии. В конце концов состав комиссии по борьбе с немецким засильем был одобрен, а вопрос о том, следует ли запретить деятельность евангеликов, был поставлен на повестку дня.

Уже летом 1913 г. в прессе ходили слухи, что баптистов официально объявят особенно вредной сектой, таким образом лишая их прав, которые сектанты получили в 1905 г. В конце июля Фетлер, баптистский пресвитер из Петербурга, написал министру внутренних дел с просьбой разъяснить, правдивы ли эти слухи. Он получил отрицательный ответ, и баптисты ненадолго вздохнули свободно [РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 195, л. 143–145]. Однако с началом войны в правительственной корреспонденции опять возникла тема внутренней опасности, и в марте 1915 г. тайная полиция усилила надзор за всеми сектантами, уделяя особое внимание баптистам [ГА РФ, ф. 102 (ДП/ОО), оп. 1914, д. 85, л. 25–26 об.]. В 1916 г. министр внутренних дел и министр юстиции обменялись письмами на тему перспективы закрытия Союза евангельских христиан и объявления этой секты «опасной» для государственных интересов. Тем не менее было решено, что такой ход сопряжен со слишком большим риском, в особенности с риском вызвать недовольство Британии, военного союзника России [РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 310, л. 272; д. 198, л. 74, 78].

В военное время у царских чиновников возобновились опасения, что вера баптистов и евангельских христиан может способствовать росту пацифизма. Однако ни в одном вероучительном документе этих религий не содержалось положений об отказе от военной службы. Напротив, евангелики подчеркивали долг верующего по исполнению своих гражданских обязанностей, включая военную службу, хотя кредо евангельских христиан содержало оговорку: «…но имеем общение с теми, кто иначе мыслит в этом вопросе» [История евангельских христиан-баптистов 1989:176; РГИАф. 821, оп. 133, д. 198, л. 67]. Но поскольку обе деноминации также провозглашали послушание земным законам лишь в той степени, в которой оно не противоречило их религиозным убеждениям, царское правительство давно подозревало их в нежелании служить и предпринимало меры, чтобы проверить справедливость этих подозрений. До войны все расследования показывали, что пацифизм среди евангеликов не был ни достаточно распространен, ни достаточно влиятелен, чтобы оправдать закрытие евангелических общин [РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 1, л. 83; ГА РФ, ф. 102 (ДП/ОО), оп. 1913, д. 85, л. 38 об. – 39, 237–238 об.][112]. Однако с началом войны департаменты полиции и духовных дел вновь обратили внимание на эту потенциальную угрозу [РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 198, л. 10,68,95; ГА РФ, ф. 102 (ДП/ ОО), оп. 1915, д. 132].

В обвинениях, возводимых на баптистов, была доля истины. Война поставила перед евангеликами вопрос о том, как примирить лояльность земному государству и обществу с преданностью Богу. На протяжении многих лет евангелические лидеры не могли определиться в своем отношении к пацифизму. С одной стороны, они стремились подчеркнуть верность своей паствы Русскому государству и ее желание исполнять все свои гражданские обязанности. Один молодой человек, отказавшийся служить в 1917 г., заявил, что, хотя с момента своего обращения он понял, что не сможет убить человека, тем не менее пошел на войну, «вполне доверяясь старшим братьям…, которые доказывали из Слова Божия, большею частью Ветхого Завета, что мы должны идти со спокойной совестью и делать “все, что прикажет начальство“» [Сергеев 1918: 72]. С другой стороны, в частной переписке заметно куда меньше доктринальной определенности по этому вопросу. Например, Василий Иванов выражал если не пацифистские, то антивоенные идеи, когда в 1900 г. писал Василию Павлову, что, хотя каждый верующий должен решать эти вопросы, руководствуясь собственной совестью, «менее будет виновен пред Богом тот, кто по принуждению идет воевать, нежели тот, кто по своей воле занимает полицейские или военные должности, или исполняет диавольскую обязанность палача, или же высказывает усердие в убийствах на войне» [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 69, п. 1, л. 72]. Крайне важно письмо от 1907 г., написанное толстовцем Иваном Трегубовым, арестованным охранкой, свидетельствующее о том, что он получил поддержку от лидеров петербургских евангельских христиан в своем прошении правительству распространить на всех сектантов право проходить альтернативную службу, которым уже пользовались меннониты [ГА РФ, ф. 102 (ДП/ОО), оп. 1907, д. 16, л. 68][113]. Также знаменательно письмо от верующего солдата, проходившего службу в Сибири в январе 1912 г., где он сетует на отсутствие четкой позиции у евангелического движения по поводу пацифизма и на те разделения, которое этот вопрос вызывает среди евангеликов [ГА РФ, ф. 102 (ДП/ОО), оп. 1912, д. 85, л. 2]. Поэтому, хотя в доктринальных документах и не содержалось никаких пацифистских положений, евангелические деноминации с их упором на личное толкование Библии отдельными верующими явно не имели единого мнения по этому вопросу[114].

Не вызывает сомнений, что некоторые евангелики отказывались от военной службы во время Первой мировой войны. Отчет Департамента духовных дел о баптистах, составленный летом 1916 г., показывает, что из 600 приговоренных за отказ от военной службы по религиозным убеждениям приблизительно половина принадлежала к баптистам или евангелическим христианам [РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 196, л. 30 об.][115]. К 1 апреля 1917 г. правительство числило 840 таких случаев, часть из которых (249) не учитывала религиозную принадлежность осужденных; однако в остальных случаях большинство составляли «баптисты/штундисты» (114) и евангельские христиане (256). При этом молокане и духоборы фигурировали только в 22 случаях [РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 23, л. ИЗ][116]. Эти цифры – капля в море по сравнению с 15 миллионами мужчин, служившими на этой войне [Rogger 1983:257]. По отношению к общей численности баптистов и евангелических христиан это тоже ничтожное число, однако сама статистика довольно показательна.

Обвинения в пропаганде среди солдат не были безосновательны. «Утренняя звезда» призывала общины озаботиться тем, чтобы у каждого солдата в армии был экземпляр Евангелия [Утренняя звезда (15 августа 1914): 1]. Перехваченное письмо пресвитера омских баптистов Гавриила Мазаева, написанное в феврале 1915 г. единоверцу, сообщает о широкой проповеднической работе среди солдат, отправляющихся на фронт [РГИА, ф. 821, оп. 10, д. 595, л. 20]. Существует много свидетельств о том, как солдаты возвращались с фронта, обратившись в евангелическое христианство, – это значит, что их сослуживцы явно нарушали запрет, рассказывая им о своей вере, см., например, [Друг, № 2 (февраль 1919): 15]. К тому же Фетлер, ныне высланный из России, организовал масштабную миссионерскую работу среди русских военнопленных в Центральной Европе [Fetler n.d.].

Такие публичные обвинения и подозрения со стороны правительства означали, что дела приняли для баптистов дурное направление. Прохладным сентябрьским утром 1914 г., когда одесская община баптистов собралась у своего молитвенного дома, их встретила толпа с флагами, патриотическими лентами и портретом царя. Детский хор запел торжественный гимн «Царю небесный», а члены местного православного братства стали подстрекать толпу к протесту против предателей, которые в России исповедуют немецкую веру [Тимошенко 1917: 11–12]. Ночью 6 декабря девять проповедников из одесских общин евангельских христиан, баптистов и адвентистов были арестованы по приказу начальника Одесского военного округа и генерал-губернатора М. И. Эбелова под тем предлогом, что их проповедь опасна в условиях военного времени. В начале 1915 г. он приказал закрыть все общины баптистов и евангельских христиан в Херсонской, Бессарабской и Таврической губернии, а все видные проповедники из этого важного для движения региона были сосланы в Сибирь[117]. В январе 1915 г. Фетлеру приказали покинуть пост пресвитера столичной общины. Хотя ему грозили ссылкой в Сибирь, ему удалось взамен получить себе вечное изгнание из Российской империи без права возвращения [История евангельских христиан-баптистов 1989: 163–164]. В августе того же года главнокомандующий Северо-Восточным фронтом приказал закрыть все евангелические общины в Петроградской и Олонецкой губерниях. Потом периодически давались разрешения проводить собрания с условием, что на них не будет служащих солдат. Дом Евангелия в Петрограде был реквизирован и использован как казарма. Верующие были печальными свидетелями того, как с крыши дома была убрана электрическая вывеска, гласившая «Бог есть любовь», и как вместо молитв дом наполнили ругань и табачный дым [Из прошлого 1919: 32; РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 331; д. 332; ОР РГБ, ф. 435, к. 96, д. 20]. Евангелическая пресса практически перестала существовать. Госпитали, которые баптисты учреждали по всей России для заботы о раненых солдатах, подвергались строгим ограничениям или вовсе закрывались [РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 23, л. 95-101; Как бывшее правительство 1917: 45].

Преследования также затронули общины вдали от взора центрального правительства. В маленьких деревнях православные прихожане, накачанные антигерманской пропагандой, обличали своих соседей-баптистов как предателей и стремились прогнать их подальше. Однако, как написал один украинский крестьянин И. П. Крещенко из села Лебедин Киевской губернии: «Не было бы войны, то мы и не знали бы, что есть Германия» [Проханов 1915: 30].

К 1916 г. союзы баптистов и евангельских христиан прекратили какую-либо значимую деятельность. Уже в июне 1915 г. Василий Иванов писал Василию Павлову, что Союза баптистов практически перестал существовать [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 69, л. 501]. Руководство евангельских христиан не так пострадало от ссылок, а руководство деноминацией в большей степени было завязано на одном человеке, Проханове, так что по крайней мере Всесоюзный совет евангельских христиан смог функционировать во время войны. Однако в конце 1916 г. члены совета были арестованы по обвинениям в противогосударственной деятельности, и «Утренняя звезда» прекратила существование [Отчет 4-го Всероссийского съезда 1917: 1–2][118].

Беды баптистов вновь привлекли внимание либеральных и левых депутатов в Думе. В феврале 1916 г. Милюков жаловался думцам на закрытие евангелических общин и ссылки пресвитеров. В июне того же года группа депутатов от левых партий обратилась к Думе с петицией расследовать закрытие баптистского молитвенного дома в Омске по подозрению в прогерманской пропаганде. Законодательный орган принял запрос, и Министерство внутренних дел провело расследование [Curtiss 1940: 386][119]. Однако только после Революции 1917 г. омская община вновь смогла собраться в своем молитвенном доме и отпраздновать его повторное открытие [На Божьей ниве 1917: 196].

В Первую мировую войну баптистам пришлось убедиться в том, что их надежды на то, что Россия станет плюралистической страной, в которой православие больше не будет основой национальной идентичности и мерилом политической благонадежности, были далеки от реальности. В довоенные годы евангелическое движение развивалось, несмотря на все усиливающееся давление со стороны общества, правительства и государственной Церкви. Когда началась война, евангелики с негодованием обнаружили, что государство и духовенство относятся к ним, как к предателям, поскольку вновь на передний план выступили политические последствия их религиозной принадлежности. Война показала, что режим был органически неспособен принимать разнообразие в обществе и плодотворно сотрудничать с общественными инициативами. С Революции 1905 г. и до войны царизм одновременно заявлял о приверженности самодержавию и конституции. Когда на фронте русские стали терпеть поражение, баптисты и прочие общественные силы, которые стремились подтолкнуть режим к созданию более толерантного и плюралистического государства, были объявлены врагами. Потому, как и большая часть общества, евангельские христиане и баптисты радовались крушению самодержавия в феврале 1917 г. Они с энтузиазмом восприняли свой новый гражданский статус, полагая, что их христианской идентичности лучше всего отвечает именно гражданство в новой демократической республике. Но вскоре снова будет поднят прежний вопрос о том, как соотносятся их религиозные и политические взгляды.

Часть III

Духовная революция

Глава VII

Революция духа

В первые недели после падения царского режима в феврале 1917 г. московская баптистка Евгения Офрова взялась за перо, чтобы поделиться с миром своими радужными надеждами на будущее, которые внушила ей революция. В прекрасном гражданском обществе классы примирятся друг с другом, восторжествуют свобода, равенство и братство во Христе:

Как удар громовой, всенародная весть

По великой Руси пронеслася.

То великой свободы могучая песнь,

Словно клич боевой, раздалася!

Бессердечный палач отстранен навсегда,

Порвались вековые оковы…

Но свободы заря загорится тогда,

Когда люди познают основы.

Те основы, что нам заповедал Христос,

Чтобы люди друг друга любили…

И тогда мировой разрешится вопрос;

Только б заповедь Божью хранили.

Не застонут народы в железных тисках,

Смертна казнь отойдет, как преданье;

Не увидит Русь больше еврея в слезах,

В поругании несшим изгнанье.

Не засвищет уж розга в руках становых,

Казематы не спрячут невинных.

И в сановники выйдут совсем из простых,

Если гений их будет из видных.

В одну семью сольется «буржуй» и народ,

Наступают дни равенства, братства.

И не будет теперь разделенья пород,

И не купишь титул за богатства.

Люди-братья, граждане великой Руси!

Пусть Христос теперь всем управляет!

Русь, прошенье в молитве Ему вознеси,

Пусть начальство Он Сам назначает.

Русь, вождем и Владыкой Его объяви,

Под начало Его пусть все встанет.

И под властью великой Христовой любви

Наша Русь расцветет, не увянет!

[Офрова 1917]

Тем временем в далеком Баку баптистский пресвитер и старый миссионер Василий Иванов писал с таким же изумлением и восторгом о гражданском пробуждении вокруг себя в письмах своему сыну Павлу, юристу, служившему в городском совете Евпатории. После мрачных дней угнетения, с которым баптисты столкнулись в военное время, Иванов предвидел замечательные перспективы для евангелического движения. «Неизвестно, что будет дальше, а теперь, вероятно, все политические будут освобождены, и наши братья страдальцы выдут из тюрем и возвратятся из ссылки, и собрания наши откроются!» – восклицал он уже 4 марта. Спустя два дня он сообщает, что баптисты избрали представителей в Бакинский исполком. В последующих письмах Иванов продолжил рисовать картины революционного города: «Теперь новый мир, теперь нет различных сословий, но все свободные граждане великой русской земли <…> Вся власть отдана Богом народу». Иванов увлеченно посещал публичные лекции о литературе, природе человека, цели жизни, причем на этих лекциям говорили «такие вещи про царя, что страшно слушать». Полиция была распущена; на улицах «народ всякого сорта ходил с красными флагами и пением революционных песен», а баптисты стали проповедовать открыто. Иванов призывал сына к действию: 9 марта он писал, что «теперь открывается широкая дверь для общественной деятельности всем гражданам. <…> Теперь все самые неблагонадежные стали самые благонадежные» [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 69, л. 197–200].

Для Офровой и Иванова Февральская революция была не просто политическим, но религиозным опытом. Иванов обращается к евангельскому образу камня, «который отвергли строители и который был положен во главу угла», описывая изменение общественных состояний, которые принесла революция. Толкуя революционные события, Иванов обращается к Библии. 17 марта он послал Павлу открытку со словами «Всем исполнились пророческие слова: Псал. 149, 4–9 прочти». В 149 псалме идет речь об инверсии социальных ролей: Бог «прославляет смиренных спасением», наделяя их властью «заключать царей их в узы и вельмож их в оковы железные» [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 69, л. 204][120] Это Бог даровал россиянам новые гражданские права и сокрушил старые общественные иерархии. Но Бог еще не завершил свою работу. Как отметила в своем стихотворении Офрова, революция открыла перспективу новой революции, даже сделала ее необходимой. Теперь была нужна революция духа, в ходе которой Иисус избавит Россию от войны, смертной казни, антисемитизма, общественного неравенства, классовых конфликтов, неправедного суда и межэтнической розни.

Со времен Герцена русские интеллигенты много говорили о силе религиозных идей и образов, способных побуждать угнетенных к политическому действию. В числе прочих тем для споров между противниками самодержавия всегда стоял вопрос о том, насколько целесообразно использовать религию в целях, намеченных атеистической идеологией. Особенно их интересовал революционный потенциал религиозных диссидентов. Как и правительство, они задавались вопросом, в какой степени религиозный нонконформизм сектантов означает скрытый политический бунт. До 1917 г. евангельские христиане и баптисты, как и другие сектанты, стремились создать о себе впечатление как об аполитичной группе. Их главной целью было обеспечить себе подходящие условия для того, чтобы практиковать свою веру и проповедовать ее. Но в начале 1917 г. их захватил революционный порыв и их христианство впервые приобрело явные политические обертоны. В редакционном материале первого возобновленного выпуска «Слова истины» говорилось: «Возобновляя издание жур[нала] “Слово Истины”… мы присоединяем наш голос и устремление нашего сердца к хору строителей новой жизни» [К моменту 1917]. С первых дней политической революции баптисты использовали лексику демократических и революционных сил, призывая к революции духа, утверждая, как Офрова в своих стихах, что подлинная свобода придет, только когда граждане России обратятся к Христу.

Баптистские вожди и целые общины приветствовали падение монархии языком, в котором демократические и революционные лозунги причудливо переплетались с христианством. Дальнейшие события того же года заставили баптистов начать анализ различных политических и религиозных мотивов собственного движения. Во все более накалявшейся политической атмосфере они стали спорить о гражданских последствиях своей религиозной веры и о роли христианина в делах этого мира.

Хотя в литературе отмечается, что баптисты активно использовали революционную риторику, не предпринималось попыток оценить, насколько она была искренней, какие изменения в дискурсе баптистов приобретали расхожие революционные выражения и как эта риторика влияла на позицию евангеликов по отношению к текущей политической ситуации. Несомненно, что баптистов и евангельских христиан в первую очередь занимал вопрос о том, как использовать открывшиеся после Революции 1917 г. возможности для миссионерства. В результате они стали выступать в поддержку Временного правительства, которое видели наилучшим органом для мирной передачи власти, необходимой для создания благоприятных условий для их религиозной работы[121]. В этом смысле был прав А. И. Клибанов, отмечавший, что евангелики были против «превращения буржуазной революции в социалистическую». Клибанов считал, что, в обилии используя социалистическую фразеологию, баптисты всего лишь занимались демагогией, как и буржуазия в целом, стремясь «исказить» политическое сознание верующих из угнетенного класса, чтобы сохранить над ними свою власть [Клибанов 1965:277–285][122]. Однако такая трактовка не принимает во внимание контекст, в котором формировались политические взгляды и политический язык, а этот контекст предполагает как внутреннюю логику развития самого евангелического движения, так и череду революционных событий, разворачивавшихся на улицах в 1917 г. Значение лозунга «Свобода, равенство, братство» подвергалось многочисленным метаморфозам в ходе Великой французской революции; подобным образом содержание таких понятий, как гражданские права, демократия и социализм, неоднократно менялось под влиянием событий 1917 г. Русские баптисты стремились определить эти понятия как моральные императивы и как таковые их отстаивать. Их идеологической основой при этом выступал христианский идеал братской любви. В ходе французской революции многие из выступавших против кампаний дехристианизации государства говорили революционным языком, поскольку они воспринимали себя не как контрреволюционеров, а как защитников самих тех принципов, которые провозгласила революция. Подобным образом русские евангелики, следуя по стопам Василия Иванова, вкладывали религиозный смысл в социалистические понятия, пытаясь воплотить в жизнь свой идеал христианского гражданина [Desan 1990]; см. также [Lancaster 1988].

На протяжении 1917 года местные евангелические общины сообщали о настоящем взрыве активности и об огромном числе обращений. Однако это было время тревоги: политические идеи, религиозные идеалы и различные взгляды в будущее вновь и вновь сталкивались в горячих спорах, которые велись в революционный год. В этой главе рассматривается дискуссия о революционном потенциале религиозного сектантства и о месте, которое отводилось в этой дискуссии евангеликам. Далее я проанализирую, как комбинировались религиозные и революционные понятия в дискурсе баптистов, когда в 1917 г. некоторые из них выступили на политическую арену. Наконец, я рассмотрю те проблемы, с которыми был сопряжен этот политический дебют, и как менялись взгляды евангеликов по мере того, как революция начинала выглядеть в их глазах не как освобождающая Пасха, а скорее как пугающий Судный день.

Споры о революционном потенциале сектантства

И в России, и на Западе в начале XX в. велись напряженные дискуссии о том, как соотносятся религия и политика внутри религиозных групп и политических партий. Верующие и политики размышляли о месте христианства в современном мире и возможности социалистического христианства. Немецкий социал-демократ Карл Каутский постулировал «пролетарскую» природу раннего христианства; русский большевик Анатолий Луначарский выдвинул программу «богостроительства»; христианские социалисты разрабатывали теории «социального евангелия» [Read 1979: 57–81, особенно 77; Roslof 2002: 1-18; Bergman 1990]; см. также [Phillips 1996; Rizzi 1987; Шейнман 1969: 69-125; Misner 1991].

В России интерес к вопросу о политических последствиях религиозного диссидентства имел к тому времени уже давнюю историю в кругах либералов, народников и марксистов. Каждый участник споров на эту тему видел в общинах старообрядцев или сектантов подтверждение тому, что русский народ органически предрасположен именно к его собственной идеальной модели будущих социально-политических преобразований. Но не все полагали, что эти преобразования обязательно должны прийти путем насильственной революции. Основываясь на опыте Англии и традициях христианского пацифизма и анархизма, толстовцы – Владимир и Анна Чертковы, Иван Трегубов – выступали против социал-демократа Владимира Бонч-Бруевича и эсера князя Дмитрия Хилкова, которые заявляли, что среди сектантов господствуют революционные чаяния [ОР РГБ, ф. 369, к. 352, д. 23, л. 1–4 об.; Бонч-Бруевич 1959: 336–345]. С целью доказать свою правоту в 1902 г. толстовцы начали масштабное исследование настроений русских сектантов с целью выяснить, по их собственным словам, «настроения сектантских «верхов» и сектантских «низов»». Ключевой вопрос, вынесенный в начало анкеты опроса, был следующим: «Хорошо или дурно бунтовать против притеснителей, грабить и убивать правителей?» Ф. М. Путинцев, исследовавший ответы сектантов на этот опрос, обнаружил, что подавляющее большинство не принимало насилия, склоняясь к мирной реформе. Хотя следует очень осторожно относиться к его работе, которая вышла в 1935 г., отдельные ответы баптистов и евангельских христиан на этот опрос, сохранившиеся в документах охранного отделения, в бумагах Бонч-Бруевича и архиве Черткова, подтверждают выводы Путинцева [Путинцев 1935: 23–26; ГМИР, ф. 2, оп. 16, д. 187; ГА РФ, ф. 102 (ДП/ОО), оп. 1898, д. 12, ч. 4, л. 32, 53, 56; ГМИР, ф. 14, оп. 3, д. 1668, 1258,1676,1870, 2117, 2124, 2130][123]. Разительным исключением оказался разве только Е. Н. Иванов, один из столпов движения евангельских христиан из Харькова. Он выразил глубокое сочувствие революционерам в письме Трегубову, утверждая, что «так или иначе все мы стремимся к одной цели, чтобы установить Царство Божие на земле… название другое, а цель одна – средства борьбы другие, а цель одна» [ГМИР, ф. 14, оп. 3, д. 1676, л. 2].

Хотя Бонч-Бруевич сотрудничал с толстовцами, собирая и публикуя сектантские материалы, он был не согласен с их выводами. И он, и толстовцы высоко оценивали духоборов как потенциальных союзников, но Бонч-Бруевича особенно интересовал вопрос, каков революционный материал быстро растущей секты баптистов, или штундистов. Бонч-Бруевич открыто ставил этот вопрос в своих сочинениях о сектантах и в издаваемой им газете «Рассвет», предназначенной для сектантов. В этой газете печатались рассказы о контактах социал-демократов со штундистами. В письме Черткову от 1902 г. он прямо объявил, что в исповедании веры баптистов есть революционный пункт, а именно отказ подчиняться правительству, если оно заставит действовать против религиозных убеждений: в этом смысле секта «не только не верноподданна, но прямо-таки революционна, ибо открыто заявляет, что ваши порядки нам не подходящи». Бонч-Бруевич в целом считал баптистов мелкобуржуазным движением, высочайшим политическим чаянием для которых был бы конституционный строй. Но, как он отмечал, выступая на II Съезде РСДРП в 1903 г., «до тех пор, пока в России не будет конституция… баптисты будут, несмотря на все их уверения в верноподданничестве, оппозиционным элементом в стране» [Бонч-Бруевич 1959: 169–170, 344]. Поэтому, хотя он никогда не питал надежд, что баптисты проявят коллективистские и революционные инстинкты в той же степени, что и другие группы, он, несомненно, числил их среди возможных союзников в борьбе с самодержавием.

Нет никакого сомнения, что баптисты оказывались политизированы в силу самой своей религии, как это заметил Бонч-Бруевич. С конца XIX в. и вплоть до 1920-х годов в различных вероисповедных документах неизменно присутствует чаяние общественно-политического строя, который не станет ограничивать публичное выражение самого главного для баптистов – христианской веры. Преследования обострили политическую сознательность евангеликов. Достаточно просмотреть содержание подпольного баптистского журнала «Беседа» за 1895–1896 годы, чтобы увидеть, что во всех статьях идет речь о политике, о судах, о православных миссионерах и в целом о преследованиях. Немногие доступные фрагменты статей из этого журнала демонстрируют восхищение идеями республиканизма или политической системы Англии[124]. Что же касается сотрудничества с революционерами, то в правительственных бумагах нельзя найти свидетельств масштабной оппозиционной активности среди рядовых евангеликов до 1905 г. Социал-демократы, действовавшие в округе Киева в 1880–1905 годах, сообщали о контактах с баптистами, или штундистами, и считали, что их высокая мотивация и стремление к обучению (пусть и Библии) делали их подходящей аудиторией для агитации. Обычно сектанты такого рода не были заинтересованы в чисто политических предметах, но некоторые из них тем не менее одно время участвовали в одном образовательном кружке с социал-демократами, а их община несколько раз помогала забастовщикам [Правдин 1904; Раевский 1904а]; об участии киевских штундистов в мирных стачках см. также [РГБ, ф. 369, к. 352, д. 23, л. 4]. Революционеры и евангелики также пересекались в ссылке и в тюрьме. Стремясь распространить весть о преследованиях, Василий Павлов снабжал Бонч-Бруевича обширными материалами об истории движения в России, находясь в изгнании в румынской Тульче в конце 1890-х годов[125]. В то же время он постоянно повторял, что не разделяет политических взглядов революционера. Он пишет в письме Черткову: «Я, как христианин, против всяких насильственных революций и стою за мирное развитие нашего отечества и всего человечества» [Путинцев 1935: 27][126]. Таким образом, евангелики хорошо знали различные группы революционеров к моменту Революции 1905 г. и были хорошо знакомы с их идеями. Однако эсер Хилков, вероятно, был прав, когда в своей брошюре 1905 г. говорил, что баптисты и пашковцы более заинтересованы в личном спасении и в том, как избежать внимания со стороны государства, чем в реальной подготовке революции [Хилков 1905: 5–8].

В ходе Неволюции 1905–1907 годов и впоследствии некоторые евангелики, кажется, стали обращать больше внимания на политические вопросы, следуя общей тенденции в стране. Так, в декабре 1905 г. баптистская молодежь Баку организовала кружок, собиравшийся дважды в неделю, чтобы читать и обсуждать вопросы религии, философии, политики и общественной жизни [Братский листок (март 1906): 5][127]. В то же самое время баптист Николай Одинцов и евангельский христианин Иван Проханов вместе с братским меннонитом Петером Фризеном основали в Севастополе Союз свободы, истины и миролюбия, в программе которого отвергалось любое насилие и содержался призыв к прогрессивному развитию гражданской жизни, экономики и религии. Согласно Г. С. Лялиной, этот недолго просуществовавший Союз сотрудничал с местными кадетами во время предвыборной кампании в Думу первого созыва [Лялина 1966: 318–322][128]. В Тифлисской общине баптистов, по-видимому, произошел раскол по вопросу о том, следует ли принимать активное участие в революционных волнениях октября 1905 г. [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 32, п. 10, л. 7]. Одесские верующие с гордостью сообщали, что организовывали совместные моления за движение освобождения в течение 1906 г. [Братский листок (декабрь 1906): 7].

Советские исследователи приняли основной тезис Бонч-Бруевича о том, что баптисты представляли собой демократическое крыло развивающейся русской буржуазии, предполагая, что баптистов полностью удовлетворял полуконституционный строй, сложившийся после 1905 г. [Клибанов 1965: 268–269; Митрохин 1974:7]. На самом деле, конечно, Революция 1905 г. не обеспечила русским евангеликам тех условий, на которые они рассчитывали для успешного осуществления своей работы. Несомненно, вожаки баптистов и евангельских христиан прилагали особые усилия в 1905–1917 годах, чтобы их общины выглядели безобидными перед лицом подозрительной самодержавной власти. Но несмотря даже на это, их деятельность и их публикации выдают определенные политические тенденции, которые полностью раскроются только при последующей революции. Главными из этих тенденций являлись интерес к социалистическим партиям и идеям социализма, неприятие политики, основанной на теории классов, неприятие насилия как средства политической борьбы, а также сомнения по поводу правомерности для христиан вообще пытаться решать судьбу «мира сего». Евангелическое движение несомненно дышало политической атмосферой своего времени, а в среде евангеликов получили широкой распространение теории о связи сектантства и политическими преобразованиями.

Существовало достаточное число людей, увлекавшихся революционными идеями и даже принадлежавших к социалистическим партиям до того, как присоединиться к баптистам. Трудно понять, была ли ссылка Даниила Тимошенко и его сына Михаила из Бежицы Орловской губернии за нелегальную политическую деятельность следствием их собственных инициатив или того обстоятельства, что два брата Михаила были анархистами. Хотя в этом можно было усмотреть паранойю властей, тем не менее, подавая заявление в библейскую школу в 1924 г., Фома Коновалов написал, что его отец-баптист находился в заключении с 1913 г. до амнистии в 1917 г. «за политическое явное направление, которое он смешал вместе Христовой идеей» [ГА РФ, ф. 102 (ДП/ОО), оп. 1913, д. 85]; об обвинениях см. [РГИА, ф. 796, оп. 442, д. 2105, л. 115; д. 2127, л. 12 об. – 13; ф. 821, оп. 133, д. 342, л. 13 об.]; о деле Тимошенко см. [РГИА, ф. 1284, оп. 185 (1908), д. 83, л. 80]; о Коновалове см. [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 311, л. 16 об.].

Хотя эти идеи никогда не были уделом баптистского большинства, в евангелическом движении с самого начала циркулировали коллективистские идеи о необходимости активного создания Царства Божия на земле. В 1870 г. одна из первых общин евангеликов под началом Ивана Рябошапки подала новороссийскому губернатору прошение разрешить им организовать коллективное хозяйство в двадцать домов, устроенное по образцу Ранней церкви. Им было отказано. Позже в середине 1890-х годов группа евангеликов, куда входил будущий лидер евангельских христиан Иван Проханов, основала христианское сельскохозяйственное общество в Крыму, где они совместно трудились, пока их деятельность не прекратилась с усилением преследования штундистов. Еще в 1910 г. в статье о Царстве Божием Василий Иванов рекомендовал верующим «соединиться и устроить общественные заводы или мастерские и в них работать, каждый по своим силам и занятиям, распределяя плоды трудов своих поровну; или объединиться в обработке общественной земли» [Попов 1990; Prokhanov 1933: 87–91; Иванов 1910]. В каждом из таких случаев коллективное начинание было связано не с политической программой, а с моральным императивом, основанным на религиозных убеждениях.

Неоднозначное отношение к революционным или социалистическим идеям было симптомом нерешенности более общего вопроса, вставшего перед баптистами: в какой степени верующим следует участвовать в мирских делах? Эта тема вновь и вновь появляется в частных письмах и в журнальных статьях. Иванов писал Павлову в 1900 г.:

Мы вовсе не должны вмешиваться в рассуждение о делах правительственных, наша задача проповедовать не войну, не виселицы и смерть, но любовь и мир и жизнь!.. Изменять существующие порядки в мире верующие не в силах, потому что всякое зло устраняется силою плотского оружия, а этого оружия дети Божии не вправе брать. Они должны бороться со злом только оружием Божиим, мечом Слова Божия [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 69, л. 34, 40 (Иванов – Павлову, 4 апреля 1900)].

Узнав, что социал-демократы хотят обратиться к сектантам за помощью, баптистский миссионер Федор Балихин написал Трегубову, что «ключ свободы во руках Христа» и что всякий, отрицающий Христа и противостоящий власти, обречен на провал [ГА РФ, ф. 102 (ДП/ОО), оп. 1898, д. 12, ч. 4, л. 59–60]. В письмах баптистских вождей практически полностью отсутствует политика; их всецело поглощает дело строительства общин и вопросы веры. Судя по всему, причина этого не в страхе перлюстрации – они открыто писали о миссионерстве, что также могло повлечь наказание, – а в искреннем предпочтении евангелизации политической борьбе.

Тем не менее, поскольку эти люди стремились создать условия для беспрепятственной евангелизации населения, они не могли полностью игнорировать мир светской политики. После 1905 г. руководство евангеликов стремилось сохранить возможности, которые теперь получила община, пресекая откровенно оппозиционные слова и действия со стороны верующих. Уверения в собственном патриотизме и лояльности царю стали дежурными на евангелических конгрессах, в особенности после того, как ситуация для религиозных диссидентов стала ухудшаться с 1909 г. Но идея строительства Царства Божьего на земле могла использоваться для того, чтобы атаковать такую лоялистскую стратегию. К примеру, в 1909 г. «группой социалистов-революционеров» был напечатан манифест, обращенный к баптистскому съезду, подписанный неким «Сермягой» и направленный против формального изъявления верноподданнических чувств к царю. Баптисты, гласил манифест, предадут свою прошлую борьбу с владычествами мира сего, если пожелают стать «верноподданными земного русского царя, этого заклятого врага христианства», и что, когда настанет революция, народ будет считать их предателями[129]. Несмотря на это предостережение, верноподданнический адрес был принят съездом.

Подобные демонстрации благонадежности, конечно, отчасти были реакцией на обвинения в национально-культурном предательстве и симпатиях к революции. И враги, и друзья баптистов проводили параллели между их собраниями и учебными кружками в рабочем движении. Сами евангелики не в малой степени способствовали представлению о том, что их движение действует параллельно с революционным, хотя и полемизирует с ним. В своих писаниях баптисты повторяли, что обращаются с проповедью к тем же людям, к кому обращаются революционеры; расхожим образом в евангелической литературе стал бывший революционер, уверовавший в Христа, см., например, [Макаревский б. д.: 8–9; Отчет Баптистского 1909: 10; Скалдин 1914: 361; Dobrinin 1931:14–15; Письмо бр. А. С. Макаренко 1910: 3]. Общая идея была проста: политика – просто дурной суррогат истинной веры. И если это верно в отношении отдельной души, то это верно и в отношении всего общества. Призывы евангеликов к русской реформации были не просто попыткой примирить западный и русский культурные импульсы, чтобы консолидировать свое движение, но также ответом на революционную ситуацию и на обвинения сектантов в том, что они разделяют революционные идеи.

Когда баптисты говорили о Реформации, они имели в виду два политических момента. Во-первых, они не скрывали своего восхищения демократическими и конституционными системами Великобритании и Соединенных Штатов, которые они считали органическим следствием торжества протестантской религии, см., к примеру, [Отчет общего собрания 1908: 2, 9; Иванов 1910: 1–5; Беседы баптиста 1910; ГМИР колл. 1, оп. 8, д. 69, л. 429]. Таким образом, предполагалось, что Россию спасет не та революция, которая поменяет лишь политический строй в стране, но та, что приведет к ее полному преображению через религиозное обращение. В будущем им виделось новое устройство общества и государства, отчасти основанное на индивидуалистических принципах баптистской общины. Но сама идея реформации также предполагала альтернативу основным тенденциям русской политики. Евангелические лидеры оставались верны принципам, которые провозглашали еще до 1905 г. в частной переписке: они призывали к отказу от политических методов «мира сего», основанных на классовой ненависти, противопоставляя им христианскую политику любви. Так, в ответ на известие, что социал-демократы в Думе подали жалобу на преследования сектантов в 1913 г., Проханов в редакционном материале в «Утренней звезде» благодарил депутатов от лица сектантов за поддержку, но добавлял, что их представление о том, что это крестьянское движение неверно, так же как и представление, что оно поддерживает революционные методы борьбы. Напротив, заявлял Проханов:

Сектантство не есть сословное классовое движение; оно прежде всего христианское, а не крестьянское движение, хотя в рядах его большинство крестьян… Идеал сектантства – духовно-нравственное возрождение страны, установление Царства Божия на земле. Этот идеал, включая в себе все маленькие людские идеалы, не может быть отождествлен ни с одной из партийных программ!

По его мнению, хотя отдельные верующие могут придерживаться тех или иных политических взглядов, религиозное сектантство как таковое не является политической идеологией. «Вовлечение сектантства (в его целом) в политическую борьбу дело совершенно невозможное» [Запрос 1913: 1–2]. Эта статья, с одной стороны, несомненно, имела целью обезопасить евангелическое движение от ассоциации с революцией в свете жалобы, поданной социал-демократами, но, с другой стороны, здесь выражался общий для всех евангелических вождей взгляд, что политика, основанная на понятии класса, ошибочна, и что у верующих есть лучший альтернативный план по преобразованию России.

У идеи религиозной реформации было много общего с революционным социализмом. В обоих случаях преобразование общества связывалось с радикальной переменой индивидуального сознания, см., например, [Раевский 1914:260–261]. Марксистская революция и евангелическая реформация были вариантами апокалиптической картины «идеального будущего коллективистского состояния спасения в мире сем» [Bauckham 1996: 566]. В то же время идея реформации отвергала материалистические идеи о революционном движении, поскольку она предполагала, что социальные перемены произойдут в результате духовной трансформации индивидов, а не наоборот. Так, в начале 1908 г. Василий Павлов писал в «Баптисте», что закон любви «может разрешить все наши социальные вопросы, и другого исхода из обострившейся классовой и экономической борьбы нет» [Павлов 1908: 3]; см. также неозаглавленную статью И. Сапункова [Баптист, № 2 (февраль 1908): 2]. Несколько лет спустя он противопоставлял «метод христианства» «методу научных социалистов» в деле улучшения общества. Открыто отвергая путь насильственной революции, он утверждал, что «эти научные социалисты и социал-революционеры забывают, что моральное зло есть корень всякой социальной несправедливости». Взамен Павлов проповедовал социальный мир, основанный на христовой заповеди возлюбить ближнего своего, как самого себя: «Хозяева должны любить рабочих, как себя, а рабочие взаимно – работодателей», – писал он [В. П. 1911: 363]. Проповедники могли акцентировать разные аспекты этой политики любви. Иванов подчеркивал социальное равенство, а Павлов – социальный мир, но все решительно оказывались от политической борьбы. Несмотря на изменившиеся обстоятельства, вера в то, что в основе социального вопроса лежал грех, продолжала доминировать в социально-политической мысли евангеликов до и после 1917 г. [Социальный вопрос 1911: 2]; цит. по: [Nesdoly 1971: 330].

Таким образом, две взаимосвязанные идеи присутствовали в сдержанном политическом дискурсе баптистов до революций 1917 г. Во-первых, они стремились избегать вовлечения в политику, сосредотачиваясь на религиозном активизме и идя на компромиссы с существующим режимом, когда это было необходимо для того, чтобы продолжать свою духовную деятельность. К тому же они выступали за альтернативную картину социально-политического порядка, основываясь на идеалах раннего христианства и надеясь на реформацию, в результате которой на земле будет построено Царство Божие. Обе эти идеи предполагали, что чаяния и методы верующих не от мира сего. Однако идея реформации подразумевала, что вся русская нация превратится в общину обращенных христиан-протестантов и таким образом будут решены многочисленные проблемы российской жизни. Таким образом, нежелание евангеликов участвовать в светской политике и нежелание говорить на языке светских ценностей не следует уравнивать с полным отказом от ответственности за судьбы этого мира. В 1917 г. светская политика ворвется в мир евангеликов, заставив верующих переосмыслить свои прежние ценности и стратегии.

Разговоры о революции

За несколько дней в конце февраля – начале марта 1917 г. царский режим пал, столкнувшись со всеобщей стачкой, бунтом петроградского гарнизона и общим нежеланием любых институтов поддерживать монархическую власть. 2 марта Николай II отрекся от престола по единогласному совету своих командиров. Думские лидеры назначили Временное правительство, которое должно было провести насущные реформы и подвести страну к созыву Учредительного собрания, которое должно было принять будущую конституцию России. Почти за один день, по известному выражению Ленина, Россия стала «самой свободной страной в мире». Либеральное Временное правительство сразу же приступило к демонтажу прежнего социально-политического порядка, провозгласив равенство всех граждан. Была провозглашена свобода собраний, слова, прессы и религии, объявлена амнистия для политических заключенных и ссыльных, реформирована судебная система, отменена смертная казнь и установлена новая демократическая форма местного самоуправления. Но члены Временного правительства знали, что они не полностью контролировали страну. Наряду с думским правительством возник Петроградский совет, слабо организованный орган рабочих и солдатских депутатов, надзиравший за Временным правительством во имя защиты интересов угнетенных классов. С самого начала после падения монархии в России установилось двоевластие. Как показывает Орландо Файджес, вне столицы не было даже двоевластия, скорее установилось «множество местных властей» [Figes 1996:335,358,359]. Но в марте 1917 г. никого это, кажется, особо не беспокоило. Люди в эйфории высыпали на улицы, составляли собрания и сходки, называли друг друга «гражданами», распевали «Марсельезу», уничтожали символы царского режима и праздновали обретение свободы [Figes, Kolonitskii 1999: 30–32].

Когда пришла революция, евангелическое движение переживало упадок. Многие общины были закрыты, многие вожди сосланы, а всероссийские организации парализованы. Когда новость о падении самодержавия распространилась по стране, баптисты стали заявлять о себе в публичном пространстве новой России. Дела против арестованных баптистов прекратились, и около восьмисот ссыльных баптистов стали возвращаться из Сибири, чтобы занять свое место в новом демократическом обществе [Blane 1964: 130; Steeves 1976: 99]. Один верующий, который провел большую часть войны либо в штрафном батальоне, либо в тюрьме, писал: «Не могу выразить словами моего состояния, когда я впервые прочитал о свободе. Я хотел сейчас же сорвать печати с дверей молитвен[ного] дома» [Бессараб 1917:226]. В мае 1917 г. один бывший президент Союза баптистов, Илья Голяев, писал другому бывшему президенту, Дею Мазаеву, что революция дала «святое тяготение к Съезду братьев» и стала шагом «к Евангелизации в стране нашей» [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 68, л. 5]. Преобразование общества и эмансипация возродили религиозный энтузиазм и сподвигли евангеликов строить смелые планы на будущее в новой стране.

В источниках раннего этапа революции в обилии встречаются радикальные идеи, язык и образность. В первые дни мая 1917 г. верующие по всей стране стали собираться на особые молитвенные встречи благодарения. Многие общины посылали телеграммы в Думу, а в некоторых случаях даже в Совет рабочих и солдатских депутатов, выражая радость по поводу падения самодержавия и изъявляя поддержку новому правительству. Так, 3 марта бердянские баптисты писали, что теперь снова могут свободно встретить своих братьев, которые вернулись из Сибири, «изгнанников за истину при многолюдном стечении народа». Они воссылали молитвы за Думу и Совет рабочих и солдатских депутатов. Телеграмма завершалась лозунгом «Да здравствует демократическая республика!» Следуя своей давней мечте о русской реформации, авторы этих телеграмм рассматривали политическое и религиозное освобождение в неразрывной связи. Вот что писал Голяев от лица балашовской общины думскому председателю и «гражданину Свободной России» М. В. Родзянко:

Вспоминая достопамятную ночь в Петрограде под 27 февраля сего года и сравнивая с ночью борьбы за свободу в Гефсимании, община Русских баптистов в Балашове с глубокою признательностью выражает вам и всем с вами борцам за народную свободу сердечное сочувствие, призывая благословение Божие на вас и ваш дальнейший и священный труд закрепления свободы воскресшей России к скорейшему устроению свободной народной жизни и ограждения ее не только от внутренних врагов, но и от внешних. Господь да будет с вами [РГИА, ф. 1278, оп. 5, д. 1328, л. 45, 24; телеграммы баптистов и евангельских христиан нал. 19–68][130].

Как Иисус преодолел страх в Гефсиманском саду накануне распятия, так и Россия мучалась от агонии самодержавия, но, как Христос, была воскрешена в свободе. Теперь баптисты по всей стране готовы были предложить себя своему народу как активных соратников в деле построения новой России.

Евангеликов не обошла «внезапная мания устраивать политические собрания», охватившая страну [Figes 1996: 368]. В Москве прошло несколько больших публичных акций на Пасхальной неделе (в начале апреля), где баптисты проповедовали христианство языком демократической революции. В основном они собирались в «народных домах» по всему городу; их мероприятия посетило от трехсот до пятисот человек. 3 апреля баптисты оказались в злосчастном для них Политехническом музее, где тысяча человек заплатили за билеты, чтобы послушать лекции Василия Павлова об отделении Церкви от государства, его сына Павла, московского пресвитера, о политических требованиях баптистов и Михаила Тимошенко, прежнего помощника Павлова в Одессе, только что вернувшегося из сибирской ссылке, о принципах баптистов. Собранные деньги пошли на помощь пострадавшим за свои религиозные или политические убеждения [Павлов 1917: 46].

Если в официальных обращениях общин объявлялось о готовности строить новую демократическую Россию, то отдельные верующие на деле показывали, что для них наступила новая эра, когда они будут активно участвовать в жизни общества. Сохранились сведения, что община в Бердичеве, празднуя Пятидесятницу, организовала в городе парад с гимнами и транспарантами, гласившими «Теперь мы свободно проповедуем Христа распятого» и «Да здравствует свобода!» [Г-н 1918: 36] В Москве Павловыми и Тимошенко был возрожден журнал «Слово истины», который Тимошенко издавал в Одессе в 1913–1914 годах. В первом редакторском материале говорилось: «Наша жизнь веры должна проявиться в общении с окружающими. Наше христианство не должно быть чем-то отвлеченным, недействительным, а именно – практичным, реальным, определенным, согласованным с делом» [К моменту 1917][131]. И действительно, в новом журнале появились пространные статьи о текущих проблемах, от социализма до пацифизма, наряду с репортажами о местных инициативах, религиозной поэзией и художественной прозой. Евангельские христиане тоже приветствовали революцию, открывшую им пространство для практических действий. В письме от Совета Союза евангельских христиан съезду баптистов, спешно созванному в апреле во Владикавказе, говорилось: «Над Россией загорелась заря свободы. Перед нами открылась дверь к великому труду по духовному обновлению страны». Евангельские христиане тоже планировали провести съезд в Петрограде в мае, чтобы восстановить всю полноту деятельности Союза в соответствии с теми возможностями, которые теперь открылись, участвуя в строительстве государства, но главным образом созидая церковь Христову на земле [Отчет 4-го Всероссийского съезда 1917: 3, 50–53]. Для многих евангеликов это было непредставимо без активного участия в светской политике. Иванов писал, что бакинские баптисты выбрали представителя в городской исполком; в других местах верующие тоже активно включались в работу собраний, комитетов и советов, возникших после падения самодержавия [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 69, л. 198]; о евангельском христианине, который был членом Ревельского рабочего совета см. [ГМИР, ф. 13, оп. 1, д. 196, л. 5; Христианство и политические партии 1917: 185].

Не только баптисты говорили о Февральской революции религиозным языком. Недавние исследования риторики и дискурсивных практик того времени показывают, что религиозное чувство, связанное с революцией, было широко распространено во время этого общенационального подъема. Многие сельские сходы праздновали отречение царя крестными ходами и молебнами за новое правительство [Figes 1996: 347]. Крестьянские общины совсем так же, как евангелики, слали Временному правительству и Петроградскому совету телеграммы, в которых «старый режим рисовался греховным и растленным, а революционеры превозносились как «борцы за свободу», которым приписывались мессианские черты. Религиозные чаяния и идеалы без труда проецировались на новое правительство» [Figes 1997:339].

Удивительно, насколько распространенным в народных реакциях на политическую революцию оказалось сравнение ее с Пасхой. Подобно балашовскому пресвитеру, отправившему телеграмму в Думу, многие изображали и истолковывали революционное обновление России как ее воскресение [Kolonitskii 1994:193]. Существуют воспоминания, что после революции, еще до Пасхи, люди на улице приветствовали друг друга словами «Христос воскресе», иногда изменяя приветствие на «Россия воскресе!» [Figes 1996: 352] Баптисты в «Слове истины» уподобляли Россию Лазарю, которого Иисус воскресил из мертвых; Проханов с кружком евангельских христиан основали политическую партию христианских демократов «Воскресение», чтобы религиозные диссиденты получили свой голос среди какофонии, воцарившейся на политической арене [К моменту 1917; Отчет 4-го Всероссийского съезда 1917: 90; Путинцев 1935: 158]. Февральская революция произошла в Великий пост, а Пасха наступила спустя месяц после падения монархии; политическая трансформация оказалась прочно ассоциирована с религиозным праздником. Молодой евангельский христианин Александр Добрынин, в 1931 г. с ностальгией оборачиваясь на прошедшее, вспоминал:

Дважды в жизни своей я испытывал высочайшую духовную радость, которую мне никогда не забыть. Впервые это было в 1908 г., когда я обратился, а во второй раз – в 1917 г., в это прекрасное пасхальное время, когда Россия обрела свободу. Мы были опьянены свободой после преследований, которые нам выпало пережить прежде, особенно в последний год войны. С нас словно упали оковы [Dobrinin 1931: 17].

Пасха, личное обращение, национальное освобождение – все это сплелось воедино для Добрынина и для очень многих в начале 1917 г.

Наряду с образом воскресения, другие темы и мотивы будут постоянно возникать в прессе евангеликов и в их проповедях на протяжении 1917 г. – впервые они прозвучали еще в поздравительных телеграммах Временному правительству. Гражданство, спасение, революция, лозунг «свобода, равенство, братство» – все это было для баптистов средством завершить социальную трансформацию через религиозную реформацию. Иными словами, они чаяли революции духа.

Эта тема красной нитью проходила через лекцию пресвитера московских баптистов Павла Павлова в Политехническом музея 3 апреля. «Христос самый страшный революционер, – провозглашал он, – ибо Он произвел и ныне производит самую страшную революцию, революцию духа». Хотя эта революция совершалась безо всякого насилия, она имела власть сокрушать любые земные власти и побеждать любую несправедливость. «Христос не имел ни оружия, ни войска, – продолжал Павлов, – когда Он стоял пред представителем могущественнейшего в мире государства – Пилатом, и все-таки царство это вскоре зашаталось и упало, когда начала совершаться эта революция духа, жаждавшего обновления человечества, стенавшего под римским игом». Далее он сокрушался, что после девятнадцати веков институционализированной религии повсеместно распространилось поддельное христианство, а первоначальный революционный порыв затух. Поэтому нет ничего удивительного в том, что многие борцы за народное освобождение ассоциируют Евангелие с угнетением, а религию видят преградой прогрессу. Но баптисты оставались верны флагу раннего христианства. «Свобода, равенство, братство – было начертано на этом знамени, – утверждал Павлов, – ибо это лозунги, провозглашенные Христом, и напрасно теперь некоторые люди стараются осуществить их без Христа, – этого не удастся» [ПВП 1917: 2–3].

Мысль о том, что христианская вера неразрывно сопряжена с идеей революции и что от первой зависит успех второй, стала лейтмотивом евангелического движения в 1917–1918 годах. В одной широко разошедшейся брошюре говорилось: «Революция в душе – вот что теперь необходимо нам всем после того, как только совершилась государственная революция». Каждый человек призван бороться, чтобы побороть омертвение, которое навлекает на него «самодержавие греха». Памфлет завершается лозунгом на социалистическом языке: «Кто с нами, – руку» товарищ!» [Пилигрим 1917: 8]; о термине «товарищ» см. [Figes, Kolonitskii 1999: 61] Понятие «революция духа» встречается в проповедях, лекциях, статьях, заголовках брошюр, см., например, [Prokhanoff 1933:173–174; Водлингер 1917:146–147; Новости 1917:5–6; Иванов 1917:198; Скромный 1918:61]. Проханов связал ее со своей прежней идеей реформации в своем выступлении перед Съездом евангельских христиан в Петрограде в мае 1917 г., где он говорит о реформации совершенно так же, как Павлов о революции духа: «После революции в России должна произойти реформация, или, точнее говоря, нечто более великое: духовное просветление, духовное воскресение народа. Эта великая задача возложена на последователей Евангелия, на русских людей Евангельской веры» [Отчет 4-го Всероссийского съезда 1917:47]. Молодой последователь Проханова Добрынин впоследствии вспоминал, как эта цель вдохновляла активистский порыв верующих в 1917 г.: «Мы стремились придать революционным формам евангельское содержание, – писал он, – и мы убежденно твердили о революции духа, о революции улучшения нравов, возрождения через Христа» [Dobrinin 1931: 17].

Не только баптисты во всем русском обществе чаяли духовной революции. Даже некоторые православные священники в проповедях говорили об Иисусе как революционере [Figes 1996: 328–329; Kolonitskii 1994:187]. Владимир Марцинковский, выступавший от лица движения христианских студентов, номинально православного, однако тяготевшего к евангеликам, читал проповеди на такие темы, как «Евангелие и свобода», а также собственно «Революция духа» [Марцинковский 1995: 23, 33][132]. Еще с 1890-х годов о революции духа говорила та часть интеллигенции, которых не устраивали материализм и позитивизм революционно настроенного интеллигентского большинства [A Revolution 1990: 1-37][133]. Впоследствии совершенно разные деятели культуры: символист Андрей Белый, литературная группа «Скифы», большевик Владимир Маяковский, активисты Пролеткульта – будут единодушны в представлении о том, что для успеха политической революции необходима следующая за ней и венчающая ее духовная революция [Rosenthal 1997: 391–392].

Интерпретация революции могла приобретать религиозные обертоны, в частности, потому, что для выражения нового политического опыта использовались традиционные образы и ритуалы. Еще важнее была давняя и почтенная тенденция рассматривать саму Россию как религиозное понятие и не такая давняя, но все равно устоявшаяся традиция говорить о революции с использованием религиозных метафор. Даже большевики сравнивали воскресшую Россию с воскресшим Иисусом Христом в 1917–1918 годах и пропагандировали идеал мученичества за революцию [Bergman 1990: 238–239]; см. также [Steinberg 1994b]. Евангелики с тревогой следили за тем, как после февраля 1917 г. социалистическая революция сама по себе в глазах публики все более подменяла собой Христа.

Революция духа у евангеликов в особенности была связана с двумя темами: темой гражданства и темой социализма. Язык гражданского общества баптисты активно использовали в собственной проповеди. Проханов сочинил новый гимн в начале революции, где были следующие слова: «К Свободе призваны мы, братья!… Мы не рабы, мы граждане отчизны!» Так он заявлял, что долг христианина – строить новую Россию. Впервые в обширной переписке со своим сыном Василий Иванов стал именовать своего адресата на конвертах гражданином П. В. Ивановым. Апрельскую лекцию в Политехническом музее Василий Павлов начал обращением «Граждане!», а телеграммы, посылаемые в Думу общинами со всей страны, постоянно говорили о гражданстве и постоянно повторяли лозунг «Свобода, равенство, братство». По некоторым данным, были проповедники, которые в проповедях объясняли смысл этого лозунга [Отчет 5-го Всероссийского съезда 1918: 2; ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 69, л. 198–199, 228; РГИА, ф. 1278, оп. 5, д. 1328, л. 28, 33, 38,47, 67, 68; Павлов 19176: 10; Иванов 1917: 198; Southern Baptist Historical Library and Archives, Adolf J. Klaupiks Papers, AR. 672, box 1, folder 28 (Pavlov, Vasily Gurevich – Diary, 1906,1910–1912, 1914, 1917, 1919–1920). P. 1917–11 (July 2)].

Если, согласно таким баптистам, как Павел Павлов, лозунг «Свобода, равенство, братство» был принципом, по которому жила Ранняя церковь, то верующие также пытались продвигать свое видение нравственного социализма, прибегая к образу апостольского христианства; о нравственной концепции социализма см. [Nesdoly 1971: 241]. Социализм евангеликов был неотделим от религиозного обращения. К примеру, 15 октября старейшина Иванов ездил в Евпаторию, где выступил с проповедью перед пятьюстами участниками молитвенного собрания в Пушкинском зале. Для проповеди он взял два фрагмента из Деяний апостолов с описанием общинной жизни ранних христиан. Он припомнил своим слушателям, как в день Пятидесятницы три тысячи человек обратились после краткой проповеди апостола Петра. «Под влиянием Святого Духа, – объяснял он, – явилась у них действительная свобода, равенство и братство, и социальный вопрос у них моментально разрешился» [Иванов 1917:198]; см. также [Речь И. С. Проханова 1917:106; ПЧ 1918:27]. Выступая в Политехническом музее 3 апреля, Павел Павлов представил баптистов и их церковную организацию в качестве модели для России новой эпохи как в смысле «демократизации управления», так и в смысле примирения классовой вражды. В баптистских общинах, заявлял Павлов, «примирена теперешняя классовая рознь – бедные и богатые считают себя братьями». Это достигалось через «революцию духа». «Баптисты стремятся к социализму, – утверждал он, – но не к захватному, построенному на объявлении чужой собственности своей… Нужно достигнуть такого нравственного совершенства, чтобы ничего земного не считать своим» [ПВП 1917: 24]. Другими словами, не перемена материальных условий изменит образ человеческого существования; наоборот, перемена в людях естественным образом приведет к изменению социальных условий.

Оставалось неясным, как же этот религиозный «социализм» должен был выглядеть на практике. Очень скоро евангелики стали спорить между собой о стратегии и тактике действий на политической сцене 1917 г. Важный вопрос этого спора заключался в том, как следует определять содержание понятий «революция», «гражданство» и «социализм» с точки зрения христианства. В русском обществе 1917 г. эти понятия очень быстро проникли повсюду [Figes 1997: 335; Figes 1996: 357–359]. Известный русский историк и вождь кадетов Александр Кизиветтер писал о «моде на социализм», охватившей Россию. Неудивительно, что, как отмечает Борис Колоницкий, слово «социализм» в такой атмосфере стало приобретать очень разные, зачастую противоречащие друг другу значения [Kolonitskii 1994: 188]. Вместо того чтобы заявлять, как это делает Клибанов, что евангелики использовали язык социализма, цинично пытаясь манипулировать общественным сознанием, полезнее рассмотреть, как именно и почему баптисты стремились включиться в «демократическую» дискуссию о будущем России. Главной задачей 1917 г. было определить, какого рода революция нужна России и ради кого революция случилась или еще случится. В период с февраля по октябрь в русском сознании возобладало представление о классовой борьбе как о движущей силе революции. Руководство баптистов всегда отвергало такую трактовку социальной жизни, но теперь евангеликам пришлось изменить свой взгляд на революцию и в какой-то степени даже признать реальность классовых различий в своей собственной среде. Перемены 1917 г. требовали четких определений и конкретных действий.

Политика как проблема в 1917 г

Политические страсти, пробужденные в начале 1917 г., затронули и церковную жизнь. Отчасти такова была тенденция к политизации, которая затронула все сферы русской жизни во время политической нестабильности и социальной борьбы. Первый редакторский материал в «Слове истины» провозгласил идеалом христианскую веру, которая будет активно включена в строительство новой России. Но тот же самый Голяев, который в письме Дею Мазаеву восхищался общественным активизмом, порожденным революцией, также замечал, что новая свобода стала источником раздоров среди верующих [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 68, п. 2, л. 5 об.]. Несколько месяцев спустя, посещая старую общину в Нововасильевке Таврической губернии, Василий Иванов к своему неудовольствию обнаружил, что верующие погружены в споры о политике, забыв о духовных предметах. Община, писал он, «является в жалком состоянии, где братья слишком отдались современному течению и сильно увлекаются социальными вопросами, о чем они при всякой встрече только и говорят» [Иванов 1917: 198][134]. Иванов, радовавшийся участию баптистов в политической жизни Баку в начале марта, по-прежнему, как много лет назад, не пришел к окончательному выводу, какую роль должны баптисты играть в мире сем. Знаменательно, что на майском съезде евангельских христиан их союз, всегда так покорно следовавший за своим вождем Прохановым, постановил, что верующих не должны отвлекать политические вопросы и что предложенная Прохановым христианско-демократическая партия «Воскресение» должна считаться частной инициативой отдельных членов Союза, не будучи связана с Союзом как организацией [Отчет 4-го Всероссийского съезда 1917]. Хотя чаяние революции духа, или русской Реформации, стирало грань между священным и мирским, между религиозными и социальными вопросами, все равно евангелики пребывали в сомнениях по вопросу о том, насколько им следует участвовать в светской политике[135].

Баптистские лидеры могли публично назвать Иисуса революционером, но куда труднее было повлиять на верующих, которые делали из подобных заявлений свои практические выводы. Несомненно, среди евангеликов пользовался определенной популярностью образ Христа-революционера. Как написал один солдат с передовой, получив евангельские журналы, «сколько было книг политических различных направлений, но между ними не попадается книги, говорящей о великой политике Иисуса» [Финогенов 1917: 229; о подобных взглядах также 123, 147]. Автор статьи в «Слове истины» восхищался тем, насколько современно звучат слова Иисуса в революционное время: Кто больше, будь как меньший, и начальствующий – как служащий, – это идеально свободные порядки, это левее демократической республики, это свободы, которые едва достигаются в обещаниях анархистов и коммунистов. Да, поистине, где Дух Господень, там свобода!»[136]Некоторые местные общины считали, что непосредственно соперничают с политическими группами в агитации. Член трапезундской[137] общины с гордостью сообщал, что они собираются «в центре города – в самом бойком месте, где расположены клубы политических партий» [Варганов 1917:196]. Но представляло ли христианство отдельную партию или верующим следовало нести учение Христа в политическую жизнь, используя уже существовавшие политические силы светского мира?

Когда лидеры евангеликов говорили с ними о политических вопросах, они в основном обращали внимание на права, а не на экономические принципы. Например, когда Павел Павлов говорил о политических требованиях баптистов, на первый план были выдвинуты гражданские права и либерально-демократическая политическая система. Не очень понятно было, что он подразумевал под социализмом. Судя по всему, «социализм» часто означал нравственный идеал социальной гармонии и отсутствие эгоизма у членов общества, а вовсе не какой-то конкретный план, связанный с равным распределением богатства или государственной собственностью на средства производства. Более того, Павлов говорил, что у русских баптистов нет никаких претензий к их могущественным и богатым западным братьям, британскому премьер-министру Дэвиду Ллойд-Джорджу или промышленнику Джону Рокфеллеру, пока их власть и богатства используются на общее благо [ПВП 1917: 24].

Как уже говорилось, Проханов также стремился политически образовать свою паству, основав христианско-демократическую партию «Воскресение». Эта партия не пользовалась большим влиянием, но у нее были представители по всей стране, и она даже подала один список кандидатов на выборы в Учредительное собрание, которое должно было определить дальнейшее политическое устройство России [ГМПИР, ф. 2, д. 17564][138]. Программа партии предполагала гражданские реформы, подобные тем, о которых говорил Павлов, но вместе с тем она касалась также социальных вопросов и международных дел. Обещалась ограниченная земельная реформа, предполагавшая «проведение принципа трудового надела, отчуждение в пользу народа майоратных, монастырских и удельных земель», компенсация за которые определялась законодательными органами. Предполагалось также принятие ряда социальных законов, обеспечение права на забастовку, введение восьмичасового рабочего дня, государственной пенсии и всеобщего образования. «Воскресение» требовало для России федеративного устройства, где будет представлена «широкая автономия отдельных областей страны». На международной арене партия призывала Россию направить все усилия к установлению мира: для этого следовало обеспечить международный арбитраж, всемирное разоружение и устранение возможности для войн. Христианские демократы также надеялись на «объединение всех государств в один «Всемирный Союз Государств»», который бы руководил международной жизнью [Христианско-демократическая партия 1917: 6].

Эти два блока политических предложений показывают политические взгляды основных евангелических лидеров в самый разгар Первой русской революции. Возможно, из их содержания не стоит делать далеко идущих выводов. Во-первых, Проханов формулировал свои взгляды на более широкий спектр вопросов, чем Павлов, потому что он пытался создать свою политическую партию. В обеих программах, как и у кадетов, основной акцент сделан на гражданских свободах, а не на социальных переменах. Несомненно, обе программы разделяют с кадетами базовое неприятие классовой политики и стремление к социальному примирению. Клибанов настолько уравнивает политическую платформу кадетов и «Воскресение», что приписывает последней требование «войны до победного конца» [Клибанов 1965: 281][139]. На самом деле, судя по единственной уцелевшей копии программы, напечатанной киевским отделением партии, «Воскресение», судя по всему, выступало за решение проблемы войны методом международных переговоров, который кадеты сочли бы утопическим [Rosenberg 1974: 12–20, 99-106]. Следует помнить, что условия поддержки Временного правительства, выдвинутые Петроградским советом в начале марта, ограничивались такими же политическими, а не социально-экономическими требованиями [Figes 1996: 335].

Социальное размежевание нарастало в российском обществе по мере того, как нарастал общий хаос и обострялись классовые конфликты. Всем социальным группам приходилось определиться со своей политической позицией. Уже во втором выпуске «Слова истины», вышедшем в июне, в редакционной статье говорилось, что «ликование победы» закончилась и что россиянам теперь предстоит решать, что же будет дальше. Оказалась восстановлена смертная казнь, на краткое время отмененная, на селе правосудие сменилось коллективными расправами, «подняла голову» анархия. В том же журнале была напечатана поэма, где с горечью описывалась «свобода, свободу пожравшая», поскольку она была рождена во время кровопролития. Но несмотря на это автор редакционной статьи выражал надежду, что «с возрождением свыше каждого гражданина в отдельности» Россия вскоре вступит на путь «равенства, братства и свободы» [Что-то 1917: 17–18; Николаев 1917: 18].

Речь Павлова о политических требованиях баптистов и революционной природе учения Христа была произнесена за день прежде, чем Владимир Ленин выступил со своими знаменитыми апрельскими тезисами, призывавшими большевиков отказаться поддерживать Временное правительство и пойти дальше по пути установления диктатуры пролетариата. В дальнейшие недели, когда Временное правительство решило продолжать войну, а затем потерпело поражение в наступательной операции, политические разногласия и социальные конфликты накалились до предела. К началу июля правящая коалиция Временного правительства распалась, не сумев прийти к консенсусу по вопросу о независимости Украины. Рабочие, солдаты и матросы вышли на улицу, стихийно протестуя против Временного правительства и против Совета. Резко снизилось производство, возросли инфляция и безработица, на селе воцарился хаос, а фабрики стали массово закрываться.

Павлов мог использовать революционный язык, чтобы поведать аудитории о своих чаяниях, но он резко отвергал то классовое содержание лозунга «свобода, равенство, братство», который он стал приобретать по мере хода революции. Неопределенность политической позиции Павлова была характерна для всего евангелического движения, и она отчасти проявилась еще до революции, когда баптисты спорили, допустимо ли для верующего участвовать в делах человеческого общества. В начале июля в «Слове истины» вышла статья, где подвергалась сомнению польза гражданских организаций. Автор писал, что, хотя русские привыкли думать о том, что такие организации – это существенный шаг на пути к «соединению всего человечества в единую семью», на деле они «приводят человечество лишь к еще большему разделению на крупные, взаимно противоположные группы». Он предупреждал, что всякое объединение, провозглашающее братство и единство, но в то же время посвящающее свои силы борьбе с конкурирующими организациями, сеет вражду, а не братство [Арвид 1917: 51]. В рассуждениях евангеликов о политике заметно, что, каких бы взглядов они ни придерживались, слово «братство» из революционного лозунга имело для них религиозный смысл: оно призывало к общественному согласию, а не к борьбе соперничающих сторон.

Посреди этой социальной поляризации как баптисты, так и евангельские христиане пытались решить для себя вопрос, допустимо ли для христиан принадлежать к политическим партиям. В июле издатели «Слова истины» провели опрос на эту тему среди баптистов. Читатели писали в журнал, чтобы узнать, как верующие должны относиться к гражданским и политическим организациям. Вместо ответа от своего лица, редакция разместила в журнале вопрос, обращенный к читателям: «Могут ли верующие состоять членами партий социал-революционер, социал-демократов и др. политических организаций, не противоречит ли все это духу и учению Слова Божия?» [Неотложная задача 1917: 63]

Зачем этот опрос понадобился редакции? И почему он был сформулирован именно таким образом? Здесь сыграли свою роль несколько факторов: новизна вопроса об участии в политике для евангеликов; важность личных убеждений в баптистской теологии; большое значение общины для баптистов; история недавних преследований и, возможно, понимание со стороны редакторов, что они не могут говорить от лица всего движения. На вопрос, почему в качестве примера политических партий здесь были выбраны именно эсдеки и эсеры, можно предположить несколько ответов. Возможно, редакция полагала, что именно эти партии, скорее всего, выберут рядовые баптисты, которые обращались в журнал за советом. Возможно, вопрос ставился вовсе не об участии в политике как таковой, а об отношении к этим конкретным революционным партиям. Однако руководство журнала никогда не выступало с предложением каких-либо альтернатив этим партиям, в том числе когда комментировало результаты опроса. Скорее здесь речь все же шла об опасности светской политики любого рода. К тому же, невзирая на осуждение методов левых партий, руководство «Слова истины», по-видимому, было согласно сотрудничать с ними: в 1917 г. они печатали на своем типографском станке большевистскую пропаганду; более того, в дневнике Василия Павлова есть упоминание, что московские баптисты проводили встречи в клубе социал-демократов [Путинцев 1935: 234–239; Southern Baptist Historical Library and Archives, Adolf J. Klaupiks Papers, AR. 672, box 1, folder 28 (Pavlov, Vasily Gurevich– Diary, 1906,1910–1912,1914,1917,1919–1920), p. 1917(27 December 1917)].

Приводя общие результаты ответов, по-видимому, вскоре после захвата власти большевиками в Петрограде в конце октября, редакция подчеркнула, что верующие (по мнению самой редакции) оказались единодушны. «Из всех суждений, полученных нами, вытекает один ответ, – писалось в статье, – верующий не может и не должен состоять членом какой бы то ни было политической партии» [Христианство и политические партии 1917: 184][140]. Однако достаточно взглянуть на небольшую подборку мнений, которую редакция все же напечатала, чтобы убедиться, что это не совсем так: хотя не было ни одного решительного ответа в пользу вступления в политические партии, в целом отношение к ним было не таким непримиримым. Общей темой ответов была необходимость христианам держаться в стороне от «путей мира сего», но в то же время многие высказывали сочувствие целям социалистов и писали, что не могут однозначно отказать другим христианам в праве участвовать в политике.

В сущности, респонденты считали, что политика ввергает верующих в искушение, с которым необходимо быть очень осторожным. Возможно, лучше других об этом написал некто «А. Ф.», обративший внимание на противоречия между вопросами личных убеждений и духовной миссии коллектива. Он полагал, что жизнь слишком сложна, чтобы говорить «никогда». А. Ф., как и другие, считал, что верующие, которые решат заняться политикой, должны беречься, чтобы не потерять себя среди светских дел. А. Ф. сделал следующий вывод: «Не грех быть членом партий социал [истов]-революционеров], соц [иал]-демократов] и т. п., но блажен, блажен, кто не отягчен и всецело служит своему прямому назначению» [АФ 1917: 147]; см. также [Лопухин 1917: 123].

Большинство респондентов предположили, что программа партии, которая бы подошла для баптистов, должна разделять идеалы свободы, равенства и братства, поскольку считалось, что эти идеалы происходят из идеала христианской любви. Несколько писем также оценивали, насколько политические платформы отвечают аналогичному этическому идеалу социализма. В особенности это очевидно в ответе Г. Сергеева, написавшего, что «наши симпатии безусловно на стороне справедливейших из них [идей] т. е. любовь, свобода, братство и равенство, равенство истинное, не на бумаге и словах, а на деле, равенство во всем, а также и братство, истинный социализм. Эти идеи нам переданы нашим Вождем, Иисусом Христом». Задача верующего – показать, что Христос «является ключом к открытию «двери» в Царство Свободы, Равенства и Братства, т. е. любви, радости и мира» [Сергеев 1917: 123; на ту же тему см. 147, 107]. В другом ответе верующий задавался вопросом, могут ли любые посулы революционеров сравниться с обещанием Христа освободить людей от греха и даровать им равенство перед Богом; разве братство революционеров, «братство без любви, без отца, братство вымышленное, тождественно нашему братству во Христе?» [Г-н 1917:108]

Итоги опроса в целом показали, что большинство верующих симпатизировали целям социалистических партий, но не поддерживали предлагаемые методы их достижения. Хотя часто встречалось утверждение, что идеалы братства и социализма бессмысленны без Божьей любви, только в одном из ответов социализм как таковой полностью рисовался в черном цвете [Савельев 1917: 107,122,147,166–167,185]. Среди баптистов сохранялась склонность поставить себя вне ценностей мира политики, но в некоторых ответах утверждалось, что христиане не должны совершенно стоять в стороне от насущной повестки дня [АФ 1917:147; Слово истины, № 13–14 (ноябрь 1917): 184; Г-н 1917: 108]. Амбивалентность в отношении политики была явственна в том, как респонденты смешивали религиозные и политические идеи, а также в том, как мало различия они делали между целями и средствами в государственной жизни[141].

Пока баптисты размышляли о вере и политической жизни, с июля до ноября 1917 г. в России прошли массовые забастовки, была пресечена попытка переворота и, наконец, большевики захватили власть в Петрограде. В ответ на ухудшение ситуации в стране лидеры евангеликов стали выступать в поддержку Временного правительства, осуществившего Первую революцию. На Московском государственном совещании, организованном А. Керенским в середине августа, чтобы получить поддержку общественности для Временного правительства, Проханов выступил, по собственным словам, от лица «новой демократической религиозной России». Прежде 1917 г., утверждал он, существовало два освободительных движения – одно политическое, другое религиозное. Политическое течение уже совершило свою революцию, но религиозное до сих пор готовит духовное преображение России. Именно в новой, духовной революции заключается разрешение всех бед России и ответ на вопрос, поставленный на государственном совещании: как «спасти» Россию? В газете Проханова было написано, что вождь евангельских христиан пытался склонить совещание принять единогласную декларацию в поддержку Временного правительства, но безуспешно – неудивительный результат, учитывая, какая пропасть теперь разделяла левых и правых делегатов собрания[142]. Редакция баптистского журнала «Слово истины» поддержала Проханова, перепечатав его выступление. Там тоже постоянно писалось, что Россия стоит на «перепутье» или «над пропастью». В одной редакционной статье положение описывалось так: «Прекрасная свобода обернулась в мерзкое распутство. Не разрешена еще ни одна из творческих задач, выдвинутых революцией. Классовая рознь обостряется все больше, и призрак народной междоусобицы и братоубийства навис над нами» [На распутье 1917: 65–66]. Отныне баптисты всегда будут защищать ту революцию, которая подарила им свободу проповедовать и строить свои организации[143]. Но именно поэтому они отвергали тезис большевиков о том, что нужна еще одна политическая революция: Февральской революции было вполне достаточно, чтобы подготовить столь необходимую революцию духа.

А как заверяли авторы «Слова истины», без этой революции духа все попытки решить проблему распада политических устоев, созвав Московское государственное совещание или еще одно, сентябрьское «демократическое совещание», были обречены на провал. Один автор писал, что все русские – «стар и млад, левые и правые, рабочие и промышленники, крестьяне и дворяне» – сходились лишь в том, что Россию надо спасать. Но, несмотря на такую религиозную фразеологию, «забыт Тот, Который давно указал путь спасения» [Регнильдов 1917: 90–91]. Подобным же образом А. Водлингер сетовал, что «русская революция замкнулась в рамках материализма и политиканства, игнорируя высшие потребности духа… В ней нет религиозного вдохновения, экстаза Духа Святого, который воодушевляет людей на геройские подвиги и жертвы любви… без революции духа все останутся убогими и нищими рабами, несмотря на свободы и новые формы государственного строя» [Водлингер 1917: 146]. Таким образом, баптисты спорили с материалистическими представлениями, характерными для социалистических партий, повторяя, что не политические и экономические структуры меняют сознание – дело обстоит строго наоборот.

Октябрьская революция и апокалипсис

После захвата власти большевиками начался, по выражению «Слова истины», «братоубийственный кошмар». В статьях об Октябрьской революции повторяются слова о том, что политика классовой борьбы привела к предательству идеалов «свободы, равенства, братства». «Хотели свободы, а одна партия (большевики), склонив на свою сторону штыки, продолжает творить насилия и ужасы не хуже, как во время Николая II. Хотели братства, а вместо братства братоубийство! Ждали равенства, а вместо равенства грабежи и пожары», – горько сокрушался патриарх баптистского движения Василий Павлов [Братоубийственный кошмар 1917: 162; Павлов 1917в: 179–180]. Лозунг, в котором баптисты видели залог примирения классов, взяли на знамена войны между классами. Однако, как отметил Орландо Фиджес, «язык 1789 г., когда он воскрес в России 1917, вскоре стал языком классовой теории». К тому же, настаивает он, «речь шла не только о семантике. Для большей части народа идеалы «демократии» были тесно связаны с представлениями о социальной революции, а не просто с политическими реформами» [Figes 1996: 358–359]. Евангельские лидеры с их толкованием терминов «социализм» и «братство» в духе социального мира и компромисса тут же оказались маргинализированы в обществе, которое разрывали на части классовые конфликты.

В апреле младший Павлов утверждал, что обращение решило проблемы классовых противоречий внутри евангелических общин, однако дискуссии в «Слове истины» показывают, что по мере разворачивания революции общинное единство стало давать трещину. Сам опрос по поводу участия христиан в политике, проведенный журналом, мог свидетельствовать о том, что отсутствовал консенсус по поводу значения ключевых политических идеалов и их последствий для христианской веры. Сам тон редакторской статьи, в которой говорилось о единодушии среди верующих, может выдавать попытку сплотить евангеликов перед лицом классовой непримиримости, которая стремительно возрастала в обществе, особенно после захвата власти большевиками.

В первые месяцы 1918 г. появились две статьи, по которым видно, как большевистская революция обострила политические разногласия. Автор, писавший под псевдонимом Баптист, «запоздало» отвечая на предложенный опрос об участии в политической жизни, утверждал, что баптистам не следует вступать в политические партии. Однако причина этого не в том, что политика сама по себе «греховна», но потому что верующие уже были «членами христианской партии». На баптистах лежит ответственность участвовать в гражданских организациях, но именно как баптисты, высоко неся христово знамя. Когда нужно будет голосовать, провозглашал Баптист, среди верующих неизбежно возникнут классовые противоречия. Некоторые, говорил он, предлагали вариант, при котором баптисты могут принадлежать к любой партии, если в ее названии нет слова «социальный». Однако Баптист отвергал такое предложение. «Ясно, – утверждал он, – они не пойдут за социалистами на баррикады, они не примут участие в их делах, но голоса на выборах отдадут им». В то же время, продолжал он, более «наши состоятельные братья», естественно, никогда не будут голосовать за такие партии [Баптист 1918: 84]. Таким образом, Баптист предвидел, а может быть, уже и непосредственно наблюдал социальные противоречия внутри баптистского движения. В то же время он говорит, что само христианство остается общей партией для всех евангеликов, таким образом, продолжая риторику отделения от мира сего, характерную для других реакций на опрос.

О конфликтах, которые принесла с собой победа большевиков, еще красноречивее свидетельствует статья Василия Иванова в том же выпуске «Слова истины». Согласно Иванову, «многие бедные братья хотят получить землю и все счастие от рук социалистов, которые не признают Бога, и с гордостью говорят: никто другой, а только мы сами создадим новую жизнь в России!» Далее он приводит примеры из своего общения с верующими: «Мне один прямо сказал, что он давно уже отверг Бога и покончил с Ним все дело. Другой открыто заявил, что «революционный» социал-демократ не знает ни жалости, ни Бога, ни других понятий старого мира. Он знает только один принцип: целесообразность» [Иванов 1918: 94]. Это значило, что евангелическим общинам теперь приходилось решать более сложную задачу, чем выяснение значения политической терминологии и планирование политических действий: теперь приходилось всерьез отстаивать саму идею революции духа как необходимого этапа социальной трансформации.

Еще с революционной Пасхи 1917 г. баптисты с нетерпением ожидали революции духа, которая принесет социальную гармонию и станет для России Пятидесятницей. Но после поражений на фронте социальное напряжение накалилось до предела, экономический кризис и политический ступор углубились, и в особенности после захвата власти большевиками на смену чаяниям Пасхи и Пятидесятницы пришло ожидание страшного суда. В конце 1917 – начале 1918 года в рассказах миссионеров, которые появлялись в баптистской прессе, о настроениях на местах возникают мотивы эсхатологических настроений. Вот что написал Е. Герасименко, путешествовавший по черноморским общинам осенью 1917 г.: «На основании всего виденного и слышанного мне приятно констатировать, что многие дети Божии, чувствуя приближение великого дня явления Господа нашего Иисуса Христа, прилагают старания освободиться от всего препятствующего любить Господа». Он также столкнулся со многими неверующими, которые искали Бога и обращались в баптизм [Герасименко 1917:226]. Некоторые авторы сами советовали верующим готовиться к концу, ибо наступают последние дни. В рассказах и стихах появились апокалиптические мотивы [Почтовый ящик 1917: 144; Христианство и политические партии 1917: 184; Г-н 1917: 36. Стихи и рассказы – Менделеева 1917: 208; НК 1917: 208–209; Менделеева 1918: 3]. Черновики проповедей Иванова от весны 1918 г., сохранившиеся в его бумагах, говорят о том, что он пытался читать знаки последних времен, понять учения о победе над Антихристов и описать «тысячелетнее Христово царство на земле» [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 69, папка с черновиками проповедей – л. 1-36 об.]. В начале статьи 1918 г. о растлевающем влиянии социалистов на баптистские общины Иванов открыто объявил, что Антихрист носит кожаную куртку комиссара: «Социал-демократ – это виденный Иоанном в откровении зверь, выходящий из земли… Теперь диавол также вывел людей на высокую гору и показал им все царство вселенной и обещал дать им власть над всеми сими царствами и славу их (Лк. 4: 5–7)» [Иванов 1918: 94][144]. Вот так Иванов, который меньше, чем годом ранее предвидел построение на земле Царства Божьего, теперь толковал происходящее вокруг как видения из книги Откровения.

Чаяния второго пришествия, которое избавит Россию от мук, также были распространены во всех слоях русского общества – от крестьян до интеллигенции – в первые годы революции [Lynne 1990: 750–751; Steinberg 1994b: 227–233; A Revolution 1990: 5,34]. Один из авторов «Слова истины» обратил внимание на то, что именно революция делает пришествие Христа необходимым. Он писал:

Человечество как бы инстинктивно предчувствует приближение чего-то катастрофического, предпринимает меры к предотвращению грядущих бедствий. К сожалению, сущность приближающегося скрыта от детей мира сего, а потому, считая высочайшим благом земное благоденствие, они стремятся оградить и обеспечить себя в земном отношении. С этою целью совершалась наша Российская революция. С этою же целью организуются различные группы и партии. Все современные события недвусмысленно говорят всему человечеству, а особенно Церкви Христовой о близости второго пришествия [Герасименко 1918: 94].

Представления евангеликов о революции духа всегда имели апокалиптический оттенок: именно революция подготовит правление Христа на земле. В начале 1917 г. это была оптимистическая перспектива: как Офрова в своем стихотворении, приведенном в начале главы, баптисты подчеркивали роль самих людей, которые миссионерской работой подготовят условия, в которых миром сможет править Христос. Энтузиазм и талант в деле создания нового мира должны вырасти на основе обращения, чтобы Христос смог прийти к уже обновленному человечеству. Отсутствовало ожидание периода страданий и суда прежде, чем будет установлено царство Божие, более того, евангелики полагали, что этот период для них уже прошел. Но в 1918 г. все чаще стали раздаваться утверждения, что Христос придет, лишь когда завершится суд. Идеал революции духа всегда был нацелен на строительство новой жизни в этом мире, но вместе с тем в свете этого идеала отсутствовала ясность, насколько возрожденные верующие должны использовать для этого «пути века сего» в мире, который отнюдь не возрожден. И когда образ «века сего» становился все менее привлекательным, верующие все больше начинали надеяться на его окончание.

Однако, как бы верующие не представляли себе второе пришествие Христа на землю, они по-прежнему горели стремлением обратить как можно больше людей, пока есть такая возможность. Некоторых большевистская революция вогнала в оцепенение. Но вскоре баптисты начали противопоставлять большевистской пропаганде свою собственную. В конце 1917 г. редакционная коллегия баптистского журнала «Друг молодежи», выходившего в Балашове, начала сбор средств и организацию местных групп для распространения бесплатных брошюр «Весть о спасении» и «Революция души». Инициативу поддержала редакция «Слова истины», заметив, что, когда политические партии «день и ночь» штампуют свою пропаганду, христиане должны «наводнить нашу родину чистым евангельским словом, для того чтобы всякий русский гражданин переродился», ибо «наша родина должна пережить еще другую, внутреннюю, духовную революцию души» [Воззвание 1917: 229]. В Самаре на Святки баптисты проводили шествия и большие встречи на открытом воздухе; «публика была поражена лозунгами знамен, когда читала на красных знаменах белыми буквами великие слова: “Бог есть Любовь”» и другие христианские девизы [ПЧ 1918:27]. Накануне открытия Учредительного собрания в начале января евангельские христиане устроили в Петрограде Съезд молодежи, на котором в очередной раз прозвучали призывы к духовной трансформации, которая дополнит перемены в политике [Отчет 5-го Всероссийского съезда 1918: 1].

После победы большевиков верующие вынуждены были незамедлительно решать, поднятые ранее вопросы о политической стратегии и совместимости идеалов социализма и христианства. В «Слове истины» была напечатана серия статей под заголовком «Социализм и христианство», в которых автор под псевдонимом Арвид сравнивал учения социализма и христианства, рассматривал отношение социалистов и христиан друг к другу, а также обращался к вопросу о том, какой путь построения социалистического общества правильный. Согласно Арвиду, проблема заключается в том, что, хотя учение о социализме едино, разные партии пытаются узурпировать его, абсолютизируя тот или иной аспект целостного учения. Истинный социализм – уравнение имущественного положения людей во имя более духовной и гуманной жизни [Арвид 1918а: 5–7]. На деле нет противоречий между социализмом и христианством, напротив, еще в Ветхом Завете Арвид находит «социал-демократические» идеи. Истинный социализм и христианство – одно и то же. Вопрос, как всегда, заключается в средствах, с помощью которых хотят достичь социализма:

Социализм, который не отрицает ни религию, ни семью, ни брак, который против насилия, ненависти и злобы, но который за свободу, за равенство, за братство, основанные на любовном союзе, – такой социализм не противоречит христианству, и такому социализму, в свою очередь, не противоречит и истинное христианство. Социализм же, создаваемый партийной узостью, отрицающий религию, брак, семью и пр[очие] христианские святыни, разжигающий классовую ненависть и призывающий к насилию и мести – такой социализм действительно несовместим с христианством [Арвид 19186: 71].

Как заключает Арвид, «вне царствия Божия нет осуществления социализма» [Арвид 1918в: 85].

Евангелики будут говорить о предстоящей революции духа на протяжении всей Гражданской войны. Они будут продолжать свои попытки изменить жизнь на земле, обращая людей в христианство. Они будут по-прежнему ждать второго пришествия. Понятие революции духа не только помогло баптистам включиться в общественную жизнь после Февральской революции, но и стало идейной основой критики революции, которая в 1917 г. приняла нежелательный для баптистов оборот. Сама идея о том, что христианство и социализм применяют разные средства для достижения одной и той же цели, будет вновь и вновь появляться в диалоге баптистов и евангельских христиан с советским правительством в 1920-е годы, когда от них все чаще будет требоваться декларация лояльности советской власти. Тема дискуссий о политической тактике и нравственном идеале, которые велись в 1917 г., превратится в главный лозунг евангеликов, стремившихся доказать новым хозяевам России, что в большевистской стране было место христианскому социализму.

Глава VIII

Революция и новые возможности

Первое десятилетие советской власти часто изображается золотым веком для религиозных диссидентов в России, а в частности для евангелических групп[145]. В своем докладе на Третьем Мировом конгрессе баптистов в Стокгольме в 1923 г. Дж. Г. Рашбрук, уполномоченный (commissioner) по делам баптистов в Европе, восторженно говорил, что «самый примечательный факт в области развития баптизма в Европе за последние годы – это удивительный рост работы, которая ведется в России… Пока еще даже невозможно подвести детальную и вполне надежную статистику развития баптистского движения; но появились многие тысячи церквей, и я считаю, что вполне справедливо говорить о численности их членов по крайней мере в 1 000 000 человек» [Third Baptist World Congress 1923: 87][146]. Наблюдая религиозную сцену в России с западных, левых позиций, Джулиус Хекер также заметил в 1927 г., что «Россия кишит сектами». Стремясь уничтожить прежнюю государственную Церковь, большевистский режим «создал необычайно благоприятные условия для духовной религии». В частности, отмечал Хекер, «евангелическое движение в России развивается с такой скоростью, что скоро станет важным фактором в религиозной жизни страны» [Hecker 1927: 133, 151].

Илл. 4. Полтавские баптисты празднуют десятилетие своей общины (1927). Фотография сделана на фоне лютеранской церкви, в которой они проводили свои собрания. Источник: Баптист Украины, 1928

В эти годы активная деятельность и быстрый рост численности баптистов и евангелических христиан действительно были весьма заметны. Например, статья в «Баптисте Украины» сообщала, что в январе 1928 г., когда отмечалось десятилетие пресвитерского служения в полтавской баптистской общине Романа Демьяновича Хомяка, тот с восторгом говорил о том, как за десять лет община выросла с 15 до 190 членов. На Полтавщине за это время открылось еще 60 церквей. Хомяк подчеркивал, что все это – результаты труда евангелистов и диаконов, которые бок о бок с ним и с его женой посвящали себя проповеди веры и основанию новых общин [Хомяк 1928: 54–57]; о совместной проповеди Хомяка и его жены см. [Хомяк 1927: 50–55]. Его полтавская паства собиралась в местной лютеранской церкви, но по всей стране общины с радостью открывали свои собственные, только что построенные молитвенные дома, см., например, [Филадельфский 1927: 48–51; Сообщения 1925: 65]. Почти каждое лето граждане на улицах советской столицы могли наблюдать массовые крещения на берегах Москвы-реки [Грачев 1925; Фадюхин 1993: 96].

Как и прочие советские люди, во время революции и Гражданской войны евангелики столкнулись с политической нестабильностью, голодом и насилием. В то же время эти годы также стали началом десятилетия оживленной деятельности, развития и экспериментов. Невзирая на то, что большевики открыто наступали на религиозные институты, в частности отнимая имущество у Православной церкви, в целом порицая любые религиозные верования, – раннесоветский период принес новые возможности для прежних религиозных диссидентов. Во-первых, новая Конституция провозглашала свободу религиозной пропаганды. Во-вторых, память о преследовании религиозных диссидентов царским правительством, а также память об истории их контактов с большевиками делали сектантов отдельной категорией верующих для новых правителей России. Баптисты и евангельские христиане, таким образом, получали преимущество в свете политики советской власти по отношению к сектантам. К примеру, у них появилась возможность получить освобождение от военной службы по религиозным убеждениям, а если они создавали аграрные коммуны, к чему их побуждало правительство, они получали материальное поощрение. Баптисты и евангельские христиане охотно стали пользоваться такими преимуществами, давая понять властям, что они их партнеры в строительстве социализма. При этом они продолжали вести активное миссионерство, развивать на местах молодежные и женские кружки, проводить местные и республиканские съезды, публиковать журналы и думать о новых формах христианской общины. Быстрое расширение движения и его кипучая деятельность часто приводится как свидетельство социального пространства для жизни независимых объединений в ранние годы советской власти и как доказательство того, что революция подхлестнула народную самоорганизацию в экспериментальных социальных формах, которые отличались от того, что поощряла правящая партия большевиков [Stites 1989: 121–122; Siegelbaum 1992: 163].

Во многих отношениях такой взгляд справедлив. Посреди хаоса Гражданской войны и в более спокойные годы НЭПа 1920-х гг. евангелики в советском обществе были одной из множества тех групп, которые стремились воспользоваться возможностями для художественного и социального экспериментаторства, открытыми революцией. Общий опыт религиозного обращения служил для баптистов и евангельских христиан основой целой субкультуры, нацеленной на построение Царства Божьего на земле. Хотя нельзя говорить, что в советском обществе до Сталина полноценно проявлялись черты гражданского общества, для которого характерна сеть независимых организаций, легитимированных правовыми гарантиями, относительный плюрализм этого общества резко контрастирует с ситуацией, которая сложилась в 1930-е годы [Siegelbaum 1992: 136].

Однако такое состояние советского общества в 1920-е годы было связано не со стремлением большевиков устроить все именно таким образом, а с тем, что они пока не могли устроить все иначе [Husband 2000: 38]. Все слушатели речи, которую говорил Хомяк на праздновании десятилетия полтавской общины, должны были знать, что пресвитер умалчивает о своем недавнем аресте за публичное выражение антимилитаристских взглядов, и о том, что он подвергся ссылке в Нарымский край за то, что рассказал на Всероссийском съезде Союза баптистов в конце 1923 г. о том, как заключенные баптисты подвергались избиениям в полтавской тюрьме [ГМИР, ф. 2, оп. 16, д. 94, л. 2; Testimonies of Conscience 1997: 30]. В целом новый религиозный режим непоследовательно вел себя в отношении религии и верующих. С одной стороны, у церквей изымались ценности, с другой – советские учреждения по-прежнему закрывались на время важных православных праздников; с одной стороны, сектантов поощряли создавать на селе сельскохозяйственные коммуны, с другой, этим коммунам запрещалось вступать во всесоюзные объединения колхозов из-за их религиозного характера. Такая непоследовательность отчасти отражала несогласие среди большевистского руководства по поводу стратегии и тактики борьбы с пережитками религии в Советской России: следует ли просто ждать, пока религия отомрет сама с наступлением социалистического общества или необходимы силовые методы ее искоренения? Но важно понимать, что, какого бы мнения на этот счет не придерживались советские вожди, они все равно ненавидели НЭП и то гибридное состояние общества, которое появилось в результате этого курса. Они все сходились на том, что целью партии является поголовное обращение всех советских граждан в большевизм. По этой причине группы, которые, подобно баптистам, в конечном счете конкурировали с большевиками за паству, действительно получили в 1920-е годы значительное пространство для маневра, но они никогда не чувствовали себя в безопасности. Хотя общество евангеликов могло существовать внутри советского общества, даже успешно взаимодействовать с ним, режим большевиков смотрел на само его существование как на временное и нежелательное явление.

В этой главе мы обратимся к положительной стороне этой истории – к тем привилегиям, которые получили религиозные сектанты и к тому расцвету, который переживали в этот период евангелические организации. В это сложное и тревожное время евангелические общины давали все большему числу людей общий смысл и ощущение братства. Члены общин участвовали в самых разных коллективных инициативах, которые все были нацелены на достижение трех взаимосвязанных целей: личное и духовное развитие, взаимопомощь и, главное, привлечение новых членов. При этом баптистам постоянно и намеренно мешала жить местная советская администрация. В двух последующих главах рассматривается вопрос о пацифизме в баптистской среде и о молодежных организациях. Я покажу, что не просто чиновники на местном уровне администрации противились формированию легитимной советской евангелической культуры – инициатива по ограничению деятельности евангеликов исходила напрямую из Центрального комитета в Москве.

Наступление на Церковь – шанс для баптистов?

Новые правители России с октября 1917 г. стремились не просто трансформировать социально-экономический уклад страны, но создать новое общество, состоящее из убежденных, фанатично преданных делу строителей коммунизма, полностью свободных от потусторонних фантазий, вроде тех, что дает религия. В краткосрочной перспективе это значило, что следовало подорвать институты религии в Советской России; в долгосрочной – следовало уничтожить религиозную веру как таковую. Важным шагом в этом процессе стало 23 января 1918 г., когда большевики издали декрет об отделении Церкви от государства и школы от Церкви. Религиозным организациям запрещалось иметь собственность, статус юридического лица или заниматься религиозным образованием вне семьи. Хотя эти меры затрагивали и религиозных диссидентов, православная конфессия, которая была глубочайшим образом интегрирована в начальное образование и была крупнейшим землевладельцем, потеряла от нового законодательства больше, чем все остальные. Хотя только что избранный патриарх Тихон (Белавин) объявил анафему всем, кто будет участвовать в кровопролитиях и краже, противясь исполнению декрета, местные православные общины стали оказывать вооруженное сопротивление, когда большевики пришли отбирать у них приходские церкви, отнимать собственность у монастырей и передавать метрические книги гражданским чиновникам. Евангелики, прежде не имевшие большого совместного имущества и еще меньше коллективной власти, смотрели со стороны, как правовое и финансовое значение прежде государственной Церкви таяло на глазах. Внедрение декрета в жизнь было сопряжено с началом антирелигиозной пропаганды, но, как правило, в это время основные усилия сосредотачивались не на подрыве религиозных верований простого народа, а на административном наступлении на Православную церковь как институт; декрет опубликован в [Гидулянов 1926: 615–617; Luukkanen 1994: chapter 2, esp. 54, 80, 83, 95; Кривова 1997: 13–14; Peris 1998: 19].

Большевики вообще всерьез не задумывались о религии, пока не пришли к власти. В некотором смысле все они полагали, что религиозная вера просто сойдет на нет, когда победит современный материалистический социализм. Однако некоторые вожди партии, например Лев Троцкий, учили, что нужна была конфронтация для того, чтобы ускорить этот процесс, тогда как другие во главе с Владимиром Бонч-Бруевичем считали более эффективной программу постепенного переобучения. В первые годы советской власти такие разногласия по поводу тактики, оптимизм по поводу предстоящего «отмирания» религии в условиях социализма, потребность получить и сохранить поддержку по-прежнему религиозного крестьянства и первоочередность для большевиков победы в Гражданской войне привели к тому, что религиозная политика Советского государства была лишена системы и часто не проводилась так, как задумывалась. Как отмечает Арто Луукканен, в первое десятилетие советской власти эта политика в большей степени диктовалась политической целесообразностью, чем идеологией. В результате тактика тех, кто выступал за умеренный курс в отношении религиозной веры, часто сосуществовала со стратегией воинствующего безбожия [Luukkanen 1994:230].

В отношении религиозных диссидентов новое правительство пыталось проводить политику «благожелательного нейтралитета» [Ibid.: 91]. Бонч-Бруевич, бывший в 1917–1920 годах управляющим делами Совнаркома и вообще правой рукой Ленина, теперь получил возможность доказать свой тезис, что сектантство представляет собой просто политический протест против царизма в религиозном обличье. Во время Гражданской войны и после Бонч-Бруевич выступал ходатаем для сектантов перед советской властью, с одной стороны, выступая за предоставление им законодательных уступок, с другой, лично занимаясь делами тех многих, кто обращался к нему за помощью в решении своих проблем на местах. Именно под его влиянием, как будет видно в следующей главе, в январе 1919 г. советское правительство выпустило декрет, по которому сектанты могли быть освобождены от военной службы, если их убеждения не позволяли им взять в руки оружие. В 1921 г. сектантам и старообрядцам было предложено заселять покинутые помещичьи земли для совместного возделывания [Ibid.: 91–94,101; Muller 1987: 518–520,525; Эткинд 1996: 293]. Даже те партийцы, которые не возлагали на сектантов особых надежд как на потенциальных союзников, были вполне готовы дать им определенные привилегии, действуя против общего врага – Православной церкви[147].

Это не значит, что сектанты не пострадали от декрета об отделении Церкви от государства. Как православные, так и неправославные верующие тяжело восприняли запрет религиозного образования для малолетних [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 34, 2 об.][148]. Столь же болезненным было лишение их организаций прав юридического лица. Без такого статуса, к примеру, стало гораздо труднее снять или купить собственность или выдать рекомендательные письма агентам, отправлявшимся Церковью с поручением [ГА РФ, ф. 393, on. Z1, д. 1388, л. 308; оп. 43а, д. 74, л. 7]. Кроме того, местные чиновники часто вообще закрывали глаза на закон, если он мешал их ближайшей цели. Поэтому общины часто обращались к центральному правительству, в частности к Бонч-Бруевичу, прося того заступиться за них, если их молитвенные дома закрывались, а верующие подвергались аресту [ГА РФ, ф. 353, оп. 3, д. 780, л. 79; ф. 130 оп. 3, д. 214; ф. 1235, оп. 40, д. 69]. В первое советское десятилетие Бонч-Бруевич и другие часто рассматривали такие жалобы и вставали на защиту сектантов. Но в целом религиозные сектанты, в том числе баптисты и евангельские христиане, были избавлены от большей части тех издевательств и притеснений, которые от большевиков претерпели православные, – закрытие церквей, расстрелы священников, вооруженное расхищение церковных ценностей.

Так, невзирая на поражение в правах и на неопределенность новой эпохи, прежние сектанты, в том числе баптисты и евангельские христиане, с энтузиазмом стали пользоваться антиправославными тенденциями в государственной политике и свободой религиозной и антирелигиозной пропаганды, которую обещала им новая советская Конституция, принятая в июле 1918 г. Несмотря на трудное экономическое положение и начало Гражданской войны, периодические издания, дневники, письма и мемуары евангеликов рисуют раннесоветский период как время стремительного распространения благой вести и большого общественного интереса к своему учению. Многие верующие по-прежнему сохраняли уверенность, что они живут в последние дни перед вторым пришествием Христа. Ожидая революцию духа, которую ниспошлет Иисус, они искали умножения своих рядов через миссионерскую работу и личный пример отвержения жизни по обычаю «мира сего», отказываясь от военной службы, организовывая новые христианские группы и стремясь объединить баптистское и евангельское направления в единое движение.

В 1918 г. в писаниях баптистов ясно читается понимание тех возможностей, которые дало им внезапное крушение Православной церкви. Иногда по этому поводу выражаются довольно злорадные чувства в отношении поверженного соперника. «Кто бы мог подумать несколько месяцев тому назад, что господствующее, сытое, упитанное, сонливое православное ведомство вдруг станет в ряды гонимых и завопит о сем на всю Русь», – саркастически вопрошала редакция «Слова истины» в первом выпуске журнала после отделения Церкви от государства. Сбылось давнее требование баптистов, религия стала частным делом. Но редакция выражала опасения по поводу тех средств, которыми новые законы будут проводиться в жизнь:

И если мы не можем одобрить тех средств насилия, к которым прибегает нынешняя власть во многих областях жизни страны, и находим, что в дело веры и упования не должны вмешиваться никакие декреты, все же считаем, что если вмешательство власти в церковную жизнь ограничится только приведением в должный порядок материальной стороны православного вероисповедания, то кричать о гонении последней еще рано.

Впрочем, добавлялось в статье, программа отделения Церкви от государства может реализоваться лишь на «законном основании общего постановления народных избранников» [Гонимая 1918: 17–18][149]. Подобно тому, как в 1917 г. шел спор о том, как христиане должны относиться к революционным партиям, здесь, по-видимому, автор разрывался между одобрением политики большевиков и критикой их методов.

Несмотря на первоначальное недовольство большевистской революцией, вожди баптистов выражали готовность сотрудничать с новыми правителями России на протяжении всего 1918 г. и позже. Помимо радости по поводу отделения Церкви от государства на страницах «Слова истины» и в письмах, направлявшихся чиновникам от правительства и партии, они постоянно подчеркивали низкое происхождение большинства баптистов и отвержение ими церковного ритуала и иерархии. К лету 1918 г. баптистские молитвенные собрания в Москве рекламировались как «религиозные народные собрания». Наверное, что было еще важнее, «Слово истины», когда партия стала ограничивать экономическое влияние Церкви, заговорило о различии между истинной верой и структурами власти мирской религии. На обложке одного из выпусков журнала появился лозунг: «Вера – от Бога, религия – от людей!»; в этом же выпуске Православная церковь именовалась «религия без Христа» [Тимо 1918]. Когда большевики принялись вскрывать раки с мощами, чтобы показать, что останки, хранившиеся там, не были нетленными, вопреки тому, во что верили православные, евангелики горячо поддерживали эти кампании как борьбу с суеверием. Делегаты баптистского съезда в Москве 1921 г. даже отправились на экскурсию в Музей общественного здоровья, чтобы посмотреть на выставку, посвященную этой теме [Святая вата 1919; ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 35, п. 3, л. 10 об.]. Евангелические общины с радостью пользовались бывшими зданиями, принадлежавшими Православной церкви, которые теперь государство отвело им для собраний [ГА РФ, ф. А353, оп. 8, д. 8, л. 109; ГМИР, ф. 13, оп. 1 д. 273, л. 9].

В обращениях к правительству, а также на съездах и в журнальных статьях евангелики в эти годы часто изображали себя активными участниками строительства социализма. Однако они всегда подчеркивали, что таковыми их делает работа во имя революции духа. Например, в письме от октября 1918 г. в отдел печати Московского совета Василий Павлов отметил, что «баптистское учение, подвергавшееся самому жестокому гонению при царизме, также проповедует интернациональный коммунизм, но без применения насилия, ставя первым условием нравственное перерождение человека» [ГА РФ, ф. 130, оп. 3, д. 209, л. 47]. Баптисты и евангельские христиане также постоянно подчеркивали, что они возрождают принципы первых христиан. Это была удачная тактика в виду тенденции большевистских пропагандистов изображать ранних христиан в относительно позитивном ключе по сравнению с позднейшими церквями, развращенными богатством и властью [Luukkanen 1994: 76]. В 1918 г. лидер евангельских христиан Иван Проханов опубликовал брошюру под названием «Евангельское христианство и социальный вопрос», в которой он предложил три различных формы организации трудовых коллективов по образцу раннехристианской общины [Попов 1990: 49]. В тот же год статья в «Слове истины» живописала простоту и чистоту ранних христианских церквей; в финале звучал риторический вопрос: «Не пора ли нам произвести духовную революцию?» [МТ 1918: 98]. Когда евангельские христиане и баптисты собрали совместный съезд в Москве в 1920 г. для объединения, Василий Петров записал в своем дневнике, что большинство делегатов предпочитает в качестве имени новой организации «Союз первых христиан» [Southern Baptist Historical Library and Archives, Adolf J. Klaupiks Papers, AR. 672, box 1, folder 28 (Pavlov, Vasily Gurevich – Diary, 1906, 1910–1912, 1914, 1917, 1919–1920), 2 June 1920; ГМИР, колл. 1, on. 8, д. 35, п. 2, л. 8].

Баптисты уже давно надеялись на то, что государственная Церковь лишится своей власти. Для них это означало не секуляризацию общества, а уравнивание в правах всех религий, которые теперь смогут на равных бороться за сердца и умы населения России. Только с отделением Церкви от государства их индивидуалистические общины, состоящие из обращенных верующих, могли расти и развиваться. В начале 1918 г. они открыто выражали свою радость оттого, что теперь религия – «частное дело каждого верующего» [Гонимая 1918:18]. Однако баптисты постепенно начали понимать, что в новом коммунистическом государстве не должно было остаться никакой «частной» духовной жизни. Между 1918 и 1920 годами в большевистском сознании постепенно стерлись различия между понятиями «государство» и «партия», «частное/личное» и «общественное». Стремление большевиков установить диктатуру пролетариата и создать «нового советского человека» несли в себе тенденции к полному слиянию общества и государства [Luukkanen 1994: 62]. По мере того как границы между антирелигиозной партией большевиков и нерелигиозным Советским государством исчезали на практике, также уходило в небытие понятие о религии как о частном деле. Целью режима стало заменить поклонение Богу превознесением Социалистического государства [Siegelbaum 1992: 25; Figes 1996: 733–734]. Большевики хотели построить не просто светское государство, но атеистическое общество. Для этого им необходимо было совершить культурную революцию, обратив население в собственное политическое мировоззрение, где основную роль играла переделка себя, которая выполняла роль своеобразного «спасения» [Hellbeck2000:78; Halfin 1997:220,235]. И хотя пока у них не было ресурсов для переделки всего общества силой, как единственная правящая партия они пользовались преимуществами монополии на пропаганду.

Поражение Православной церкви и официальное продвижение атеизма естественным образом вызвало в обществе ожесточенную конфронтацию по вопросам религии, которая продлилась все время Гражданской войны. В публикациях евангеликов, православных и большевиков подчеркивается колоссальная популярность лекций на религиозные темы – ив особенности дебатов между религиозными деятелями и антирелигиозными активистами, которые партия организовывала по городам и весям, например, [РГИА, ф. 831, оп. 1, д. 62, л. 6; Есть Бог 1919: 15; На ниве Божьей 1919: 4; Марцинковский 1995: 23–30, 73–78, 93-101, 118]. Антирелигиозная позиция большевиков сразу дала о себе знать повсеместно: из общественных мест убирались иконы, улицы украсили транспаранты «Религия – опиум для народа» и «Бога нет», массово закрывались религиозные учреждения, чьи здания передавались под другие нужды, а служители культа арестовывались, помещались под стражу и очень часто расстреливались [Curtiss 1953:72–80,87-89; Марцинковский 1995:47,118]. Религиозная принадлежность больше не могла приниматься «по умолчанию», как часть идентичности. В начале 1920 г. Петр Красиков, глава ликвидационного отдела Наркомюста, которому поручили провести в жизнь меры по отделению Церкви от государства, описывал «горячий» и «страстный» интерес к религиозным вопросам среди трудящихся масс. По его мнению, это явление означало не политическую реакционность, а скорее духовную жажду, которую режим призван утолить. Он утверждал, что народ испытывал «настоятельная потребность в выработке нового цельного мировоззрения, соответствующего великому перевороту, происходящему в строении общества, и могучему порыву рабочего класса и крестьянства» [Красиков 1919: 6, П][150].

Евангелики тоже считали, что революция призывала к переосмыслению ценностей и убеждений, но они надеялись, что именно им, а не большевикам удастся от этого выиграть. Во время Гражданской войны среди баптистов преобладали оптимистические настроения по поводу перспектив движения. Примерно в то же время, когда Красиков писал о духовной жажде трудящихся, евангельские христиане проводили большие общественные собрания в кинотеатре «Уран» и в Московском городском народном университете им. А. Л. Шанявского параллельно с работой всероссийского съезда. Статья в журнале евангельских христиан отражает атмосферу состязательности, в которой проходило любое обсуждение религиозных идей: «Огромные залы были переполнены народом. Были кающиеся, были возражатели, и во всем Господь проявлял Свою силу» [7-й Всероссийский съезд 1920: 8][151]. Один из авторов петроградского баптистского журнала «Источник из камня» в конце 1920 г. писал, что, хотя революция первоначально охладила духовный пыл, когда «буря революции пронеслась», у людей открылись глаза на призывы Христа следовать за ним. Если партия говорила, что спасутся лишь трудящиеся классы, то аудиторией баптистов были «не только избранные, именно все труждающиеся и обремененные, все без различия, без всякого преимущества одного перед другим» [Григорьев 1920: 2]. Евангелики порой явно преувеличивают свои успехи по обращению людей в первые годы советской власти: на ежегодном съезде в 1921 г. одно лишь сибирское отделение Союза баптистов похвасталось, что в нем уже полмиллиона членов и что одна община крестила по три тысячи людей в день! [Баптист 1921а: 42].

Хотя такие темпы роста действительно преувеличены, несомненно, что посреди тревог Гражданской войны идеи евангеликов находили себе благодатную почву. Открывались новые «нивы» для проповеди: солдаты, возвращавшиеся с фронтов Первой мировой, мобилизуемые в Красную армию и дезертиры, просто люди, бегущие в деревню из голодающих городов [Koenker 1989][152]. Уже в 1919 г. баптистский журнал русских эмигрантов в Филадельфии писал, что солдаты, возвращающиеся домой, – «чудный способ распространения благой вести» [Друг, № 2 (февраль 1919): 15]. В журналах евангеликов в 1920-е годы неизменно присутствует фигура солдата, который вернулся со службы и основал общину. Например, в большом селе Новопавловское под Мелитополем несколько бывших солдат принесли с собой баптистскую веру; к 1928 г. в селе была община, насчитывавшая свыше ста членов, со своим хором и молитвенным домом [АШ 1928: 50]. Война искалечила их жизни, но религия – православная или евангелическая – помогала некоторым людям найти смысл в своем существовании [И. И. 1919: 4; Баптист 19216: 46; Друг, № 2 (февраль 1919): 15; ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 80, п. 3, л. 21–22; п. 5, л. 2–7 об.].

Рост евангелического движения продолжался и в первое десятилетие советского режима. Сложно сказать, сколько появилось новых членов, поскольку существуют очень различные оценки численности общин. Отчасти это вызвано соперничеством между двумя направлениями евангелического движения; отчасти – стремлением евангеликов произвести впечатление на советское правительство и на баптистов за рубежом, см. [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 45, л. 2 об.]. Только в 1926 г. различные официальные заявления баптистского руководства говорили о том, что в баптистских организациях состоит 400 000, миллион или 500 000 верующих, а число общин оценивалось в 6500 [Иванов-Клышников 1926: 15; Тимо 1926а: 12; Одинцов 1927: 21]. Украинский съезд баптистов в Харькове 1925 г. издал резолюцию, в которой говорилось о росте в 15 % каждый год, хотя никаких конкретных цифр не давалось [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 34, п. 3, л. 7].

В 1922–1925 годах Союз баптистов пробовал собрать подробную статистику по общинам, входившим в него, отмечая, когда община была создана, сколько в ней членов, какие при ней состоят молодежные группы, хоры, кто ей руководит и т. д.[153] В 1928–1929 годах баптистам пришлось скорректировать свои цифры в меньшую сторону, сообщив советскому правительству и Всемирному союзу баптистов, что в стране было 200 000 активных баптистов, а общины регулярно посещает до 800 000 членов их семей и другие интересующиеся [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 341, л. 96; Fourth Baptist World Congress 1928: 76]. Евангельские христиане заявляли, что в 1922 г. также собирали подобные сведения, но негде не делали заявлений о численности членов [Утренняя звезда, № 6–8 (июнь – август 1922): 24]. Лишь на 10-м Съезде евангельских христиан в декабре 1926 г. вице-президент Совета Яков Жидков объявил, что Союз представляет приблизительно 2500 общин и что ему известно о большом числе незарегистрированных групп [Записи заседания 1927:15]. Несмотря на отсутствие надежной статистики, можно уверенно утверждать, что две деноминации в целом утроили свою численность с довоенного уровня, по сравнению с официальной государственной статистикой баптистов и евангелических христиан в январе 1912 г. (114 652 человека) [РГИА, ф. 1278, оп. 5, д. 605, л. 10–21][154].

Евангелические союзы и их деятельность

Кроме того, что евангелическое движение возрастало численно, в первое десятилетие советской власти баптистские и евангельские ассоциации значительно развернули свою деятельность в масштабах всей страны. Несмотря на противодействие со стороны властей, которое только усиливалось по мере укрепления нового режима, в 1920-е годы союзы баптистов и евангельских христиан обзавелись административными центрами соответственно в Москве и Ленинграде, работа которых теперь была налажена более формально. Союзы проводили съезды, рассылали общинам директивы и циркуляры, выпускали ежемесячные журналы, обучали местное руководство в центральных библейских школах и платили жалование целому штату странствующих миссионеров. В голодные годы Гражданской войны и во время голода на Волге союзы также координировали поставки материальной помощи пострадавшим, которую собирали общины. Эта деятельность значительно расширила присутствие союзов в жизни верующих.

После 1918 г. администрация Союза баптистов из децентрализованного комитета, куда входили члены, проживавшие в разных губерниях, превратилась в постоянно действующую организацию, действовавшую в новой советской столице. Как мы уже видели, в 1917 г. баптистский старейшина Василий Павлов, его сын Павел Васильевич Павлов и его прежний помощник Михаил Тимошенко возродили журнал, издававшийся в Одессе до войны, – «Слово истины» – и наладили в Москве работу типографии с тем же названием. Когда вспыхнула Гражданская война двое младших вождей использовали редакцию «Слова истины» и типографию в качестве институциональной базы, чтобы ходатайствовать за баптистов перед новым правительством. Хотя они были членами правления, избранного во Владикавказе в 1917 г., к 1919 г. оба Павловых и Тимошенко провозгласили ставкой Союза Москву и от лица Союза стали готовить созыв всероссийских съездов и вести переговоры об объединении баптистов с евангельскими христианами [Вестник баптистов, № 1 (1919): 1–2]. Организация заняла здание в центре Москвы; в ее ведении находилась официально зарегистрированная типография и штат из нескольких человек. Евангельские христиане также улучшили работу своей организации. Хотя Союз евангельских христиан до войны практически единолично управлялся Иваном Прохановым, а его деятельность зависела от его петроградской общины, в первые годы советской власти удалось учредить постоянный офис в центре бывшей столицы (позже переименованной в Ленинград) с официальным штатом из нескольких секретарей и администраторов [ГМИР, ф. 2, оп. 16, д. 87, л. 4; Слово истины, № 1 (1919): 4; Prokhanoff 1933: 218].

Во время Гражданской войны связи между различными частями страны затрудняются. На фоне регионализации бывшей Российской империи местные общины верующих создавали местные ассоциации, которые повлияли на структуру обоих союзов в 1920-е годы. С 1907 г. Союз баптистов включал в себя несколько региональных подгрупп, в том числе отделения в Сибири, на Кавказе и на Дальнем Востоке. С 1918 г. эта децентрализация только усиливалась: когда Сибирь и Дальний Восток оказались под контролем белых (1918–1920 гг.), деятельность местных организаций там приняла значительный размах, причем они действовали независимо от Союза баптистов России.

Илл. 5. Иван Проханов (в центре) и Совет киевского отдела евангельских христиан, июнь 1928 г. Источник: [Prokhanoff 1933]

В октябре 1918 г. украинские баптисты, собравшись в Киеве, основали Союз баптистов Украины. Региональные интересы сильно сказывались на формировании нового Союза баптистов еще в 1920-е гг. Вместе с другими группами сибирское и дальневосточное отделения союза вернулись в лоно Всероссийского союза (с декабря 1924 г. – Союз баптистов СССР), но харьковский Украинский союз, хотя он провел три года в составе российского объединения, предпочел сохранить свою независимость в 1925 г. Такое решение было принято полюбовно, с учетом того факта, что Украинская Советская Социалистическая Республика имела свои законы, а в условиях большевистской политики украинизации 1920-х годов усилилась местная украинская идентичность. По этой причине на Всеобщем съезде 1926 г. Союз баптистов официально получил федеративное устройство [История евангельских христиан-баптистов 1989: 140, 182–186, 190, 199–202; МТ 1919; ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 34, п. 3,10; Subtelny 2000:387–390]. Сохранилось куда меньше свидетельств, что евангельские христиане были склонны организовываться в независимые региональные ассоциации. Напротив, хотя во время Гражданской войны в разных частях страны проходили местные съезды, инициатива по формированию местных организаций, по-видимому, всегда исходила из Петрограда [Протоколы 9-го Всесоюзного съезда 1923: 11; Утренняя звезда, № 1–2 (январь – февраль 1922): 1]. Местные комитеты и съезды существовали и в 1920-е гг., но они, по-видимому, были малозаметны по сравнению с центральной организацией, которую возглавлял Проханов.

Апокалипсические настроения революционной эпохи поначалу побуждали евангеликов возобновить попытки сплотить свои ряды. Объединение обеих организаций в единый союз было обычной темой обсуждений на местных и всеобщих съездах баптистов и евангельских христиан во время Гражданской войны. Уже в 1917 г. во многих частях страны отдельные общины объединялись, призывая и другие последовать их примеру[155]. В течение 1919 г. были заложены основы для обсуждения условий слияния двух союзов, а в январе 1920 г. в холодном и голодном Петрограде собрались представители евангельских христиан и баптистов. Не снимая шинелей в нетопленном помещении, подкрепляя себя сухарями и чаем, изможденные делегаты планировали объединенный июньский съезд в Москве. В одной из четырех проповедей, которыми было открыто собрание, баптистский делегат Василий Георгиевич Мелись заявил: «На этих заседаниях мы должны иметь одну цель – приготовить себя и наши союзы к сретению Бога нашего, который скоро придет». После собрания в послании, разосланном всем общинам баптистов и евангельских христиан России, подчеркивались апокалиптические чаяния, которые и мотивировали инициативу слияния союзов: «Среди окружающих нас невыразимо тяжких условий жизни и ясных признаков скорого пришествия Христа, возвещаем вам великую радость: единство детей Божьих, о котором мы все так давно молились». Письмо заканчивалось предостережением: «Уже слышны шаги Грядущего Господа, доносится звук Божией трубы. В каком положении застанет нас Господь: разрозненными или объединенными?» [Церквам Божьим 1920: 7; Братский союз, № 1 (март 1920): 2–3]. В то же время на местном уровне соседствующие общины продолжали объединяться, а региональные съезды провозглашали конец соперничеству и начало сотрудничества[156]. Запланированный совместный съезд был проведен в июне, а соглашение о создании объединенного союза было подписано, но в 1921 г. попытки организовать общую деятельность не увенчались успехом. Надежды на то, что в Петрограде будет проведен второй объединительный съезд в июне 1921 г., не оправдались [Слово истины, № 1–2 (1921): 6–8][157]. Неформальное сотрудничество продолжалось, к примеру, на уровне библейских школ, однако в целом в 1920-е гг. оба лагеря евангелического движения, как и прежде, жили каждый своей жизнью. Более того, к декабрю 1925 г., когда состоялся Пленум Совета Союза баптистов, отношения ухудшились: баптисты формально разорвали отношения с Союзом Проханова и призвали Всемирный союза баптистов сместить Проханова с должности вице-президента на том основании, что он пытался использовать свое положение, чтобы спровоцировать раскол в местных баптистских общинах [Пленум Совета 1926: 22][158].

Во время Гражданской войны баптисты и евангельские христиане сотрудничали и с другими группами религиозных диссидентов во имя общих интересов и преодоления прежнего отчуждения. Совместно с меннонитами они реформировали кружки солдат-христиан, которые организовывали в 1917 г., превратив это служение в странствующую (палаточную) миссию, работавшую по всей южной России и Украине. Деятельность кружков продолжалась до 1923 г. В провинции, особенно на Кавказе, баптисты, евангельские христиане, меннониты, молокане и другие группы проводили совместные съезды[159]. Вожди разных сект встречались в Москве на экуменические беседы, и, видимо, были даже случаи сотрудничества с отдельными православными священниками [Марцинковский 1995: 178, 224]. Особенно значимым было активное участие баптистов в Объединенном совете религиозных общин и групп. Павел Павлов был вице-президентом этой организации, созданной по инициативе лидеров толстовцев в 1918 г. Ее главной задачей была помощь верующим реализовать свое право на освобождение от военной службы по религиозным убеждениям, но Совет также продвигал общие интересы сектантов. Баптисты участвовали в работе этой организации вплоть до 1922 г.

Как и до революции, первоначальной целью союзов евангельских христиан и баптистов было обеспечить миссионерскую деятельность. Работа в этом русле предполагала четыре главные направления: выпуск журналов, оплату труда миссионеров, обучение новых активистов и организацию кампаний по евангелизации. Несмотря на все экономические и политические кризисы, оба союза выпускали официальные журналы на протяжении большей части первого советского десятилетия. До 1922 г. баптисты продолжали печатать «Слово истины» в своей московской типографии, а евангельские христиане спорадически издавали «Утреннюю звезду». В 1923 г. на какое-то время публикация евангельской периодики прекратилась. В январе 1924 г. снова стал выходить журнал евангельских христиан «Христианин». Год спустя ежемесячно стал выходить его конкурент – «Баптист». В 1926 г. Союз баптистов Украины таже стал выпускать свой ежемесячник «Баптист Украины». Он в основном выходил на русском языке, но, поскольку в это время начался подъем украинского национального самосознания, предполагался отдел стихов, гимнов и материалов с мест на украинском. Все эти журналы выходили регулярно до конца 1928 г. Помимо своей непосредственной роли как средств массовой информации, они так же выполняли организаторскую функцию, поскольку именно через журналы верующие оповещались о таких кампаниях, как «неделя молитвы и евангелизации»; также здесь печатались советы проповедникам и духовная музыка. Репортажи с мест способствовали обмену идей между разными частями страны. Такая бурная издательская деятельность евангеликов представляет собой разительный контраст с тем, как обстояло дело у православных: в этот период популярная православная периодика практически исчезла [Freeze 1995: 334–336][160].

Как и до революции, миссионеры на жаловании Союза путешествовали по стране, обращая людей и давая духовное водительство уже сложившимся общинам. Их работа также состояла в том, чтобы присутствовать на местных съездах и участии в особых торжественных собраниях, на которых они стремились вдохновлять отдельные церкви и при этом следить за единообразием веры и практики и соответствии положению на местах политике центральных организаций, см. [Голяев 1926; Букреев 1928]. Их посещения могли вызывать большой энтузиазм среди верующих и создавали атмосферу духовного пробуждения. К примеру, в марте 1927 г. известный проповедник и автор гимнов Василий Степанов посетил Баку. Верующие собрались издалека, чтобы послушать его в местном молитвенном доме. На второй день его проповеди двадцать человек выступили перед общиной, объявляя о своем покаянии и спасении. Каждый вечер больше и больше народу собиралось, чтобы послушать Степанова. В воскресенье состоялось 51 крещение. На следующий день состоялся вечер хорового пения, чтения Библии и молитвы, на котором 25 человек провозгласили желание следовать Христу. Таким образом, на протяжении девятидневного визита Степанова обратились 146 человек [Варганов 1927].

Размер штата таких евангелистов в этот период менялся в зависимости от финансовых возможностей того или иного союза. На баптистском съезда в октябре 1921 г. П. В. Павлов сообщил, что Союз баптистов содержал свыше тридцати миссионеров, которые посетили 27 губерний, провели 4153 собрания, крестили 1227 новых верующих, проделав путь в 73 726 верст [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 35, п. 3, л. 5 об.]. В 1923–1924 годах миссионеров стало меньше, но в 1925 г. при Союзе баптистов состояло 34 миссионера на полном жаловании и 6 миссионеров временных [Пленум Совета 1926:19–20; 26-й Всесоюзный съезд 1927:33–45]. Союз евангельских христиан был менее склонен публично афишировать численность своих евангелистов: на съезде 1920 г. было избрано 52 миссионера, а в 1923 г. было объявлено о расширении штата. Проханов заявлял в мемуарах, что Центральный союз оплачивал работу 100 миссионеров в 1928 г., но цифры из других источников неизвестны [7-й Всероссийский съезд 1920:4; Протоколы 9-го Всесоюзного съезда 1923: 12; Prokhanoff 1933: 152–153]. Баптисты и евангельские христиане также в раннесоветский период начали попытки распространить миссию на нерусские и нехристианские народы Советского Союза. Для этого каждый союз назначил особых миссионеров, повествования которых о жизни среди экзотических народов стали почти постоянной рубрикой в журналах движения[161].

Миссионерам от союзов помогали в их работе евангелисты на жаловании местных общин и местных ассоциаций. Съезд евангельских христиан 1920 г. рекомендовал общинам раздобыть карту своего уезда и планомерно евангелизировать те места, которые пока еще не охвачены проповедью! На съезде баптистов 1923 г. Павел Павлов оценил численность местных миссионеров примерно в тысячу человек [7-й Всероссийский съезд 1920: 4; ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 35, п. 8, л. 2 об.]. Также на благо дела баптистов трудилось от двадцати до пятидесяти миссионеров на жаловании Русского миссионерского общества с центром в Лондоне, связанного с Вильгельмом Фетлером, бывшим лидером петроградских баптистов, оказавшимся в эмиграции во время войны [Our Missionaries 1923: 68; Russian Missionary Society 1924: 117].

Помимо развития миссионерства и налаживания работы общин в России предпринимались попытки организовать систему богословского образования.

В раннесоветский период в Ленинграде, а потом и в Москве открылись постоянные библейские школы. Даже после того как провалились попытки слияния евангельских христиан и баптистов в единую конфессию, в середине 1920-х годов между ними продолжалось сотрудничество в области образования. И те и другие организовывали кратковременные курсы для проповедников еще в начале 1920-х годов, однако планы совместной библейской школы в Петрограде оказались сорваны как раз перед ее открытием в 1924 г. С января 1925 г. по середину 1929 г. евангельские христиане вели регулярные годовые программы богословского обучения. В программу входило изучение Библии, искусство написания и чтения проповедей, церковная история, древнееврейский и греческий языки и, что примечательно, обязательный курс советской политграмоты [Prokhanoff 1933: 208; ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 45, л. 6; д. 310, д. 364]. Тем временем баптисты организовали свои курсы. После длительного процесса согласования с различными государственными органами, они получили разрешение в конце 1927 г. С 1 декабря до времени ареста директора школы Павла Иванова-Клышникова в марте 1929 г. в Москве прошло обучение 44 студента мужского пола и 6 женщин со всего СССР. Наставниками выступали ведущие члены Совета Союза баптистов [ГА РФ, ф. А353, оп. 8, д. 8, л. 145, 151, 157; История евангельских христиан-баптистов 1989: 215, 222; Смирнова 1927]. В то же самое время местные церкви и ассоциации по всей России и Украине разрабатывали свои собственные программы обучения для пастырей и миссионеров. К примеру, в 1921 г. община евангельских христиан Одессы открыла постоянные курсы для 30 студентов, а Тверская губернская ассоциация евангельских христиан организовала трехмесячный библейский курс и курс для хоровых регентов [Утренняя звезда, № 1–2 (январь – февраль 1922): 10; История евангельских христиан-баптистов 1989:214–215]. В результате этих образовательных инициатив несколько сотен молодых верующих обеих деноминаций прошли подготовку как евангелисты и общинные руководители.

Наконец, кампании евангелизации стали главным средством донесения планов центральных организаций до верующих на местах. В репортаже о «месяце евангелизации», проведенном баптистами в апреле 1921 г. его успех описывался как пройденное «пробным камнем организованной работы Союза баптистов». Местные группы сообщали о том, как у них собирались специальные встречи в молитвенных домах, на улицах, в соседних деревнях, в тюрьмах и в госпиталях; в одной деревне верующие прошли шествием по всем улицам, проповедуя на каждом перекрестке [Месяц всероссийской евангелизации 1921: 49]. В этой организационной работе зачастую бросался в глаза советский стиль с его кричащей агитацией и военной метафорикой. В письме одного из баптистских вожаков кампания 1921 г. описывалась как «борьба, разоблачающая суеверие и лжехристианство, – которые являются более страшным орудием тьмы, чем неверие» [Слово истины, № 5–6 (1921): 43]. Молодежь выступала «авангардом» крестового похода. Чтобы их поддержать, вожди предлагали свой гимн для евангельского фронта и целый набор лозунгов наподобие такого: «Без возрождения личности не может быть новой жизни» [О двухнедельнике 1921: 43]. С годами язык агитации сделался мягче, возможно, потому что уже не воспринимался как нечто новое, а руководство деноминаций стало опасаться правительства [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 45, п. 9, л. 1–3]; см. также [АВК 1925: 50–51; Моторин 1928: 49]. Но тем не менее до конца 1920-х годов кампании продолжали оставаться средством оживления жизни местных общин, способствовали их расширению и укрепляли в верующих чувство принадлежности к единому большому делу.

Евангелические объединения

Наряду с развитием Союза баптистов и Союза евангельских христиан в первые годы советской власти местные общины также создавали собственные организации и расширяли свою миссионерскую сеть. Руководители общин подчеркивали, что важно отвести каждому члену общины особую роль в жизни коллектива [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 34, п. 3, л. 14]. В эти годы множились молодежные и женские кружки, хоры и музыкальные ансамбли, благотворительные и миссионерские объединения, устраивались различные торжества и прочие массовые мероприятия. Хотя все это можно было наблюдать и прежде, именно в 1920-е годы деятельность местных общин обрела небывалый размах.

Одним из новшеств 1920-х годов, которое стало особенно популярным, оказался «праздник жатвы», который каждая община организовывала осенью. Центральные органы только поощряли эту инициативу. Члены общин не жалели усилий, чтобы украсить свой молитвенный зал дарами урожая. Духовные функции праздника были неразрывно связаны с развлекательными, см., например, [Христианин, № 12 (декабрь 1925): 60]. В праздник жатвы 1925 г. члены общины в станице Никольская на Кавказе и их гости из соседних общин заполнили молитвенный дом на пятьсот человек. После службы в молитвенном доме были спешно поставлены столы и, пока 350 человек пили чай, выступал хор и выступали проповедники. Во время праздника была собрана изрядная сумма пожертвований [Тимо 19266: 29]. Подобные мероприятия проходили не только в сельской местности, но и в городах: предполагалось, что праздник знаменует не только урожай плодов земли, но и миссионерских усилий. Во Владивостоке в 1925 г. праздник жатвы знаменовал окончание четырехлетнего курса, который был призван, точь-в-точь как советские образовательные инициативы, «ликвидировать безграмотность среди членов местной общины». На этом празднике перед всей общиной вслух читали женщины, которые пару месяцев назад были неграмотны [Сообщения с мест 1925]. Такие праздники позволяли общине продемонстрировать духовные, материальные и образовательные преимущества обращения в евангелизм. Несомненно, праздник возник в пику традиционному православному Покрову и новому советскому празднику урожая, введенному в 1923 г. [Husband 2000: 91].

Подобные праздники только выигрывали оттого, что евангелики были большими поклонниками инструментальной музыки как части богослужения. В 1920-е годы при многих церквях действовали постоянные хоры, балалаечные и другие музыкальные ансамбли; с одной стороны, они участвовали в молитвенных собраниях, с другой – служили привлечению потенциальных обращенных. К примеру, теплым летним вечером в Благовещенске духовный оркестр баптистской общины выступал в городском парке, примыкавшем к молитвенному дому, исполняя гимны. Хотя выступление адресовалось в первую очередь членам общины, слышать его могли все горожане, вышедшие на прогулку [Винс 1997: 20]. В большинстве номеров «Баптиста», «Баптиста Украины» и «Христианина» публиковались новые гимны с музыкой.

Проханов продолжал писать гимны, составляя к тому же особые сборники для молодежи и женщин [Утренняя звезда, № 3–5 (1922): 14–16]. Обе деноминации опубликовали несколько новых сборников гимнов, в том числе баптистский сборник на украинском языке в 1925 г. Союз баптистов, в частности, придавал большое значение тренировке у верующих музыкальных навыков. В 1920 г. Союз создал специальное музыкальное отделение, в котором обучались регенты хоров, публиковались новые песенники и готовились статьи по музыкальной тематики для периодической печати. Первые годовые курсы регентов, учрежденные в Москве в этом году, выпустили 22 специалиста для местных общин. Региональные баптистские организации с энтузиазмом последовали примеру Москвы, учредив подобные курсы у себя на местах [Сообщения коллегии 1921: 8; С 1927: 56–57; одна из многих музыкальных колонок: Вязовский 1925: 23]. Музыка и образование были равно важны для привлечения в общины новых членов, особенно молодежи.

Молодежные группы часто играли основную роль в подготовке особых мероприятий и обеспечении их развлекательной стороны. Подобные клубы и кружки существовали полулегально, поскольку закон запрещал религиозное образование для малолетних. Было несколько случаев, когда общины оказывались под угрозой закрытия по причине деятельности собственной молодежи [ГМИР, колл. 1,оп. 8, д. 311, л. ПО об., 159,164 об.; д. 84, п. 2, л. 35 об.; д. 45, л. 13]. Однако большинство общин проводило особые программы мероприятий для молодых людей. Кандидаты на поступление на центральные библейские курсы как правило сообщали о своем активном участии в молодежных кружках в своих общинах. В нескольких анкетах также содержится упоминание о региональных молодежных съездах и организациях [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 311]. Такие группы регулярно собирались читать Библию и изучать другие предметы; там, где местные власти смотрели на это сквозь пальцы, они также проводили свои особые богослужения [Изучение Библии 1927:188]. Важную часть их работы составляла евангелизация: некоторые клубы располагали «уличными миссиями», другие группами посещали соседние деревни, а некоторые региональные организации даже имели своих официальных молодежных миссионеров [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 311, л. 56 об., 66, 106, ПО; Юный воин 1925: 35; Баптист, № 1 (1927): 31]. В Подмосковье молодые люди часто приходили в кабаки, где убеждали хозяев позволить им спеть гимн или обратиться к публике [Гость, № 1 (сентябрь 1925): 10]. Летом 1927 г. молодые евангельские христиане Черепетской общины Калужской губернии прошагали 300 верст пешком, проводя миссионерскую работу в трех больших и десяти маленьких городах [Сообщения с мест 1927: 62]. Для молодых верующих подобные группы, несомненно, давали чувство товарищества, среду, в которой можно было приобретать новые знания и умения, место для обсуждения насущных проблем, среди которых одной из главной было выживание внутри советского общества. Юрий Грачев, проведший свою юность в конце 1920-х годов в Самаре, вспоминает в своих мемуарах, что молодежь спорила о том, можно ли читать светскую литературу, как следует относиться к моде, пьянству, культу Есенина, военной службе и о том, что делать молодому учителю, которого вынуждали отречься от баптистской веры [Грачев 1994: 21, 24, 32, 35–36, 45–46, 55–57].

Илл. 6. Баптистский струнный ансамбль. Тараща, Киевская губерния. Источник: Баптист Украины, 1927

Как и до революции, общины и их молодежные кружки устраивали «вечера любви», на которых играли музыку, читали стихи, «свидетельствовали» и пили чай, совмещая отдых и миссионерскую работу, см., к примеру, [Шилов 1920: 3–4; Трапаки 1927: 18–19]. Как и праздники урожая, такие концерты предоставляли возможность показать людям альтернативу атеистическому большевизму. Один коммунист заметил, что на одной из встреч молодежного кружка в Ленинграде разыгрывалась сценка, в которой молодая баптистка и комсомолка, встретившись на улице, заспорили о вере; конечно, баптистка полностью одолела комсомолку, которая в финале отправилась с ней на молитвенное собрание [Элиашевич 1928: 62][162]. Один эмигрантский журнал сообщал, что на одном большом вечере, который устроила там же в Ленинграде в мае 1926 г. молодежная организация баптистов, разбирался вопрос, правда ли скоро не останется христиан? Так баптистская молодежь напрямую отвечала на вызовы государственной ориентации на безбожие [Бр. Лука 1926: 138][163].

Количество женских кружков также возросло в раннесоветский период, а деятельность их активизировалась. Если прежде они встречались редко, теперь репортажи с мест часто затрагивали тему женских мероприятий, особенно в городских общинах. Помимо библейских курсов и особых служб для женщин такие кружки организовывали сбор денег для миссий и благотворительную работу среди верующих и вне общины. Женщины из киевской общины евангельских христиан учредили благотворительную кухню и в 1926 г. собирали деньги чтобы купить для нее новую печь. Кружок рукоделия при той же общине вязал и шил одежду для заключенных и бездомных, а также брал белье в стирку [Мазина 1926: 56]. Во многих общинах женщины также стремились приобрести новые навыки, чтобы лучше служить своим братьям и сестрам. Были группы по обучению проповеди, нацеленные на подготовку миссионерок и проповедниц для женских собраний [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 369, л. 12 об. – 13 об.; How God Is Working 1925:72; Revival among Women 1926:141]. Одна из участниц еврейской баптистской общины написала, что «наши братья полагают, будто женщины не должны проповедовать Евангелие, но я могу откровенно заявить, что на женских собраниях мы часто слышим проповеди сестер, которые глубже и интереснее тех, что произносят иные мужчины» [Mrs. R. D. 1925: 97].

Активизм подобного рода, а также установившееся после революции женское юридическое равноправие вновь поднимали старые вопросы о месте женщин в общинах баптистов и евангельских христиан. Степень вовлеченности женщин в церковные дела всегда разнилась от общины к общине: в некоторых церквях женщины служили странствующими миссионерками, а в других не смели поднять голоса во время собраний. Часто говорилось, что женский активизм необходимо поощрять, но в чем состоял этот активизм, могло пониматься по-разному [Записи заседания 1927:21; Протоколы и материалы 1928: 29]. В начале 1920-х годов в журналах евангельских христиан «Утренняя звезда» и «Христианин» появлялись влиятельные статьи, в которых анализировалась роль женщины в Церкви [И-ская 1922: 11–12; Маторин 1924: 37–39]. Ключевой проблемой оказывалось противоречие между духовным равенством и социальной гендерной дифференциацией. Так, Проханов в 1922 г. писал, что «новейшие события политической жизни внесли значительную долю экономического освобождения в жизнь женщин, которое, однако, не может удовлетворить их, т. к. возложило на них труд, несоответствующей ее природе». Поскольку христианство дает женщинам полное духовное равенство с мужчинами, продолжал он, только духовное преображение России по-настоящему освободит женщин. Новое равенство даст женщинам новые обязанности, которые будут подходить к их особым качествам, в области благотворительности, миссионерской работы и воспитания подрастающих поколений [И. С. П. 1922: 11].

Споры о положении женщины в Церкви были особенно заметны среди баптистов. В марте 1926 г. собралось небольшое совещание «Инициативной группы сестер» в Москве. Здесь обсуждалась работа, проводимая среди женщин, разрабатывался проект устава женских кружков и решались отдельные вопросы о положении женщин-верующих в баптизме. Участницы приняли ряд заявлений о роли баптисток в семье и Церкви. Касаясь спорного вопроса о духовном равенстве женщин в Церкви, сестры постановили, что единственное, в чем женщины не равны с мужчинами, – это невозможность для женщин быть пресвитерами [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 369, л. 14 об.]. Они обратились к председателю Союза баптистов Илье Голяеву с просьбой принять решение по вопросу, который беспокоил многие общины: следует ли женщинам молиться только с покрытой головой. Получив от него разъяснения, они решили, что, хотя замужние женщины должны покрывать голову платком, когда они молятся или проповедуют (но не во время других мероприятий), на незамужних и вдов это требование не распространялось [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 369, л. 16]. Однако споры, которые возникли на этом совещании продолжались и впоследствии нашли отражение в баптистской прессе. Одна из участниц этих дебатов Е. В. Ягубянц-Тарасова, активистка из нахичеванской общины, написала статью в «Баптист», но, по-видимому, нацеливаясь на более широкую аудиторию, чем верующие баптисты. Она стремилась систематически опровергнуть распространенное мнение, что Библия выступает против равноправия женщин, анализируя основные библейские стихи, которые часто привлекались для подтверждения этого мнения. Анализ Ягубянц-Тарасовой был довольно глубок: она говорила об историческом контексте древнеизраильского общества и о том, что весь контекст корпуса посланий Павла противоречит его знаменитому запрету женщинам говорить в собрании, которое он, по ее мнению, предназначал конкретно для Коринфской церкви в определенной ситуации внутрицерковного конфликта. Она приходит к выводу, что в учении о неравноправии женщин и мужчин повинна «не Библия, а люди, сами люди, невежественные, неправильно натолковавшие места Св. Писания во имя своей выгоды, во имя своих интересов». В следующем номере «Баптиста» появился ответ на эту статью за авторством Голяева, который, напротив, скорее рассматривал вопрос как внутрибаптистский. Голяев протестовал против того, чтобы вообще применять светское понятие равноправия к Библии, утверждая, что верующие просто должны следовать вечным истинам Писания, в особенности той вечной истине, что Библия помещает женщин ниже мужчин, чтобы напоминать им об их первородном грехе. В знак власти мужа над женой, писал Голяев, замужняя женщина должна не стричь волосы и покрывать голову во время молитвы, а не поступать, как некоторые, верующие или неверующие, которые думают, что после свадьбы можно стричь волосы по моде и расхаживать без платка [Ягубянц-Тарасова 1926: 15–17; Голяев 1926: 19–20].

Спор остался неразрешенным в баптистской прессе, но для многих баптистов вопрос о том, какое место в Церкви должна занимать женщина, оставался очень актуален. Хотя, если судить по фотографиям общин, хоров, молодежных групп в баптистской прессе, среди верующих не наблюдалось особого гендерного дисбаланса, без сомнения, в церковных советах и среди рукоположенных служителей преобладали мужчины. У разных общин, по-видимому, были разные обычаи. В полтавской общине Хомяка было несколько рукоположенных диаконисе, а ленинградские баптисты, несмотря на активность здесь женских кружков и очевидное преобладание женщин среди членов Церкви, проголосовали в 1926 г. 43 голосами против 42 за продолжение выборов в совет, несмотря на возражение, что среди кандидатов нет женщин [ЦГА СПб., ф. 1001, оп. 7, д. 47, л. 194][164]. В 1928 г. одна молодая энтузиастка, услышав, что в Москве открываются библейские курсы, написала: «…мое сердце было переполнено радостью, что можно ехать и сестрам». В той части Украины, где она жила, женщины не могли проповедовать, но юная верующая стремилась к большему, чем просто чтение Библии, пересказ библейских сюжетов и свидетельствование своей веры в частных беседах. Можно представить ее чувства, когда она получила письмо, где говорилось, что по причине большого числа заявок в тот год, руководители курсов поставили вопрос об ограничении допуска на курсы женщин [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 320, л. 205 об., 199][165].

Различные виды общинной деятельности берут свое начало из дореволюционных времен. Однако гораздо больше общин после революции обзавелось своими женскими и молодежными кружками, хорами, а также стали устраивать праздники жатвы и «вечера любви». По-видимому, это результат взросления всего движения и высвобождения миссионерского энтузиазма в годы революции. В меньшей степени здесь сказалось влияние инициатив нового советского правительства, которое тоже стремилось мобилизовать молодежные, женские и прочие добровольные объединения. Однако в речевом поведении энтузиастов подобных объединений евангеликов нельзя не услышать отзвуки большевистского новояза. Праздники жатвы появились в то же время, что и советские праздники урожая. Однако, хотя можно сказать, что в раннем советском обществе находилась своя ниша даже для религиозных объединений, они ни в коем случае не обязаны своим процветанием большевистскому режиму. Но в начале советского периода появилась и другая форма евангелических ассоциаций – коммуны, или хозяйственные кооперативы, на основе которых даже планировалось выстроить целый христианский город в Сибири. Такие социально-экономические эксперименты, с одной стороны, были вдохновлены той атмосферой коллективистского идеализма, который царил в раннем советском обществе, с другой – оказались возможны благодаря советскому законодательству. Евангелические коммуны стали полигоном для эксперимента по сосуществованию христианского социализма с большевистской моделью устройства общества.

Социально-экономические эксперименты

Появление религиозных сельскохозяйственных коммун стало самым примечательным примером тех новшеств, которые стали возможны в жизни евангеликов в первое десятилетие советской власти. В октябре 1921 г., когда Советская Россия стала восстанавливать экономику, развалившуюся за годы войн, большевистское правительство само обратилось к религиозным диссидентам, приглашая их построить на селе «образцовые» коммунальные поселения в заброшенных поместьях. Значимое меньшинство среди всех сектантских групп откликнулось на предложение с энтузиазмом, см. [Petrus 1953; Memoirs of Peasant Tolstoyans 1993; Клибанов 1969: 238–240]. Прежде баптисты, евангельские христиане и другие диссиденты уже учреждали разного рода совместные хозяйства. С 1918 г. крестьянской бедноте, рабочим и ремесленникам было разрешено формировать хозяйственные объединения, где жизнь организовывалась по коммунистическим принципам [РГАСПИ, ф. 17, оп. 84, д. 799, л. 28; История евангельских христиан-баптистов 1989: 174; Atkinson 1983:219–122]. Но теперь Ленин учредил «комиссию по заселению совхозов, свободных земель и бывших имений сектантами и старообрядцами» (ОРГКОМСЕКТ), которая стремилась сделать из религиозных диссидентов партнеров режима в деле восстановления деревни [РГБ, ф. 369, к. 35, д. 29, л. 29–32; ф. 369, к. 36, д. 2, л. 1–7; ф. 435, к. 96, д. 38, л. 1–2; RGASPI, ф. 17, оп. 84, д. 799, л. 1].

Коммуна «Гефсимания», основанная в 1919 г., служит хорошим примером подобного сотрудничества. В разгар Гражданской войны 11 семей рабочих и крестьян из евангельских христиан поселились в пустовавшем имении в Тверской губернии; здания усадьбы были полуразрушены, а земля заброшена. Коммуна задалась целью построить общежитие по образцу первых христиан, где, согласно деяниям апостолов, все у всех было общее. Гефсиманцы восстановили и расширили постройки, заново распахали землю, завели скот. В 1920 г. у верующих была своя электростанция, которая освещала коммуну и соседнюю деревню. Продуктивность труда на земле и нескольких ремесленных лавок вскоре позволила коммуне приобрести несколько сельскохозяйственных машин, которые они так же, как и электроэнергию, делили со своими соседями-крестьянами. Поначалу 50 десятин пахотной земли имения давали от 40 до 45 пудов зерна с десятины, а к 1926 г. урожайность, по сообщению самих коммунаров, возросла до 60–75 пудов с десятины, а в урожайный год – до 100. Коммунары жили вместе в двух зданиях усадьбы и делили общую столовую. Одежду и обувь покупали централизованно на деньги общины, распределяя между членами по потребностям. Коммуной управлял совет, который избирался всеми членами общины, достигшими 18 лет. Гефсимания действовала в соответствии с советским положением о совхозах, а в 1923 г. приняла участия во Всероссийской сельскохозяйственной выставке в Москве [ГМИР, ф. 13, оп. 1, д. 196, л. 1–7; РГАСПИ, ф. 17, оп. 84, д. 799, л. 27][166].

Трудно определить, сколько существовало подобных общин. Согласно записке, поданной служащим Союза союзов сельскохозяйственной кооперации в апреле 1925 г., который опирался на цифры, полученные от самих сектантов, евангельские христиане организовали около ста подобных кооперативов, а баптисты – двадцать. Сравнивая эти цифры со статистикой, поданной другими конфессиями, можно заключить, что число баптистских хозяйств весьма вероятно, а у евангельских христиан – очень завышено: по-видимому, подали свой список хозяйств уже после проведения ценза, который зафиксировал пять коммун, два совхоза, девять сельскохозяйственных артелей, а также 14 городских кооперативов и артелей [РГАЭ, ф. 4106, оп. 14, д. 14, л. 20, 77–78; РГАСПИ, ф. 17, оп. 84, д. 799, л. 14–15]. Хотя эти хозяйства были малочисленны и разбросаны по всей стане, а многие также существовали совсем недолго, это была важный образец живого христианского социализма, к которому в движении интерес никогда не угасал. К примеру, посетив Гефсиманскую коммуну в декабре 1920 г., Проханов написал гимн «Песня первохристиан», в которой провозглашалось, что «В братстве, общности имений, / В жизни первых христиан – / Образец для поколений, / Совершенной жизни план». Потом вышел целый сборник гимнов «Песни первых христиан» [И. С. П. 1922:4]; см. также [Христианин, № 3 (1925): 37–38].

Помимо этих коммун, группы евангеликов из рабочих и ремесленников в городах и на селе также формировали сельскохозяйственные, строительные и ремесленные артели и прочие объединения. Как и возникновение коммун, это был спонтанный процесс. К примеру, летом 1918 г. баптистские «хлеборобы, кузнецы, столяры, плотники, сапожники» организовали рабочую артель «Васан» в Енисейской губернии, несмотря на противодействие антибольшевистского правительства Колчака. Поначалу жившие в землянках 23 семьи выстроили мельницу и мастерские по ремонту сельхозинвентаря, находившиеся в коммунальной собственности [ГМИР, ф. 2, оп. 16, д. 74, л. 1]. Подобным образом и в городах группы рабочих основывали артели, занимавшиеся строительством, плотницким, сапожным делом, хлебопечением. В Москве баптистские кооперативы до 1928 г. держали восемь столовых. Одно из этих заведений, по воспоминаниям члена кооператива, располагалось в главном здании ВЦИК и часто обслуживало ведомственные сессии и съезды [История евангельских христиан-баптистов 1989: 176; РГАСПИ, ф. 17, оп. 84, д. 799, л. 15; РГАЭ, ф. 4106, оп. 14, д. 14, л. 78; Мариинский 1928: 272; ВЧ 1928: 6].

Венчало эту сеть баптистских кооперативных предприятий кредитное товарищество «Братская помощь». Оно было основано Павлом Павловым в 1922 г. как часть миссии Центрального отделения Союза баптистов в Москве. «Братская помощь» помогала сельским и городским баптистским кооперативам и вскоре открыла отделения по всей стране: в Балашове, Омске, Курске, Харькове, Пятигорске, Акмолинске, Песках (Тамбовской губернии) и Прикумске (Терская губерния) – есть сведения, что таких отделений было 14[167]. При этом из переписки между баптистскими вождями следует, что товарищество, несмотря на свой успех, воспринималось некоторыми верующими неоднозначно. По меньшей мере один местный руководитель общины жаловался Павлову, что тот слишком много занимается делами кооперативов, забывая о духовных делах и что местные общины недовольны работой «Братской помощи» [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 45, п. 5, л. 6].

В начале 1922 г. Всесоюзный совет евангельских христиан написал во ВЦИК с просьбой разрешить им открыть организацию для управления своими коммунами и другими кооперативами. Эта организация должна была называться кооперация «Согласие» и способствовать торговле между предприятиями, принадлежащими евангелическим кооперативам, помогать им приобретать дорогое оборудование и обеспечивать членов питанием – важная функция в голодные 1921–1922 годы [ГА РФ, ф. 1235, оп. 58, д. 34, л. 37; Утренняя звезда, № 1–2 (январь – февраль 1922): 3–4]. Остается неясным, получила ли организация официальное признание, которого добивалась.

Многие подобные хозяйственные инициативы следует рассматривать как результат длительной традиции взаимной финансовой помощи внутри евангельского сообщества. Такие предприятия представляли собой приемлемый для новой власти способ обеспечить рынок доступными товарами и дать работу единоверцам [Мариинский 1928: 272; ВЧ 1928: 6; «Братья»-коммерсанты 1927]. К примеру, когда молодой Сергей Фадюхин приехал в Москву из Сибири в 1922 г., его единоверцы нашли для него работу в баптистской строительной артели «Честный труженик» [Фадюхин 1993: 83].

В то же время евангелические кооперативы также имели духовное значение. Для многих верующих они представляли собой попытку совместно жить как первые христиане, которая со временем должна была привести к реформе всего общества в целом. В январе 1925 г., вдохновленный зрелищем радостного труда во время своего последнего визита в коммуну Гефсимания, Проханов призвал к новому, евангельскому образу жизни. Будучи не только пылким верующим, но и инженером по образованию, он рисовал картины нового общества, построенного на принципах веры, коллективного труда, технологии, гигиены, творчества, трезвости и стремления к самосовершенствованию. Эти принципы были официально приняты Съездом Союза евангельских христиан в Ленинграде в декабре 1926 г. [Проханов 1925а; Проханов 19256; Записи заседания 1927: 22–23][168].

В следующем году, вооружившись разрешением от наркомата земледелия, Проханов с еще одним инженером отправились в экспедицию на Алтай, где с помощью специалистов из Томского университета провели оценку различных мест для основания утопического поселения евангеликов, Города Солнца, или Евангельска (в проекте были оба названия). В присутствии представителей местного правительства они посадили на месте будущего города три кедра и три клена. Вернувшись в Ленинград, они продолжили строить планы, а весной 1928 г. отправились в том же составе в коммуну Вифания в Тверской губернии, чтобы исследовать, подойдет ли организация этой коммуны как образец для строительства нового христианского общества [Таш-Отлу-Кей 1928: 44–52; Шопмишич 1928].

Город Солнца так и не был построен, поскольку к 1927–1928 годам правительство начало наступление на религиозные организации, частный сектор экономики, независимые хозяйственные объединения и мечтателей, которых нельзя было полностью подчинить генеральной линии партии. Предложение о строительстве Евангельска осталось памятником тем возможностям, которые открылись в раннесоветский период для реализации самых разных социальных экспериментов. В это же самое время партийная печать была переполнена прожектами, как перестроить не только быт, но и все мировоззрение граждан в соответствии с принципами коммунизма. Строители утопических городов тоже воображали новое общежитие, которое будет выражать коллективистский дух радикально преображенного человечества [Таш-Отлу-Кей 1928: 44–52; Шопмишич 1928]. Таков был Проханов, видевший утопию под углом христианства, и он получил разрешение от советского правительства на ее осуществление!

В 1920-е годы евангелики воспользовались своими в целом неплохими отношениями с советским правительством, чтобы развивать свои сообщества, опираясь на опыт и достижения прежних лет, а также экспериментировать с новыми формами организации в новом советском обществе. Если во время голода 1921–1922 годов у православных изымались ценности, чтобы закупать продовольствие для голодающих, то баптистам и евангельским христианам было разрешено самим организовывать поставки помощи и самим получать помощь от единоверцев заграницей [Помощь голодающим 1922: 25; ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 34, п. 12, л. 12 об. – 13]. Кроме того, в это же время, когда велось сокрушительное наступление на Православную церковь, большевики призывали сектантов сотрудничать с властью, чтобы восстановить деревню, изувеченную войной. Баптисты и евангельские христиане охотно откликались на такие приглашения и приветствовали наступление на когда-то государственную Церковь. Словами и делами они стремились убедить большевиков, что их христианская вера была совместима с социалистическим обществом. Кроме того, само устройство советского общества давало им достаточно возможностей для того, чтобы создавать работающие институты и привлекать новых членов на протяжении 1920-х годов.

Новые верующие, которые присоединялись к евангелическим общинам в раннесоветский период, по-прежнему главным образом искали спасения, освобождения от греха и обретения смысла в жизни. В рассказах об обращении они по-прежнему говорят о поддержке, которую им оказали «братья и сестры» по вере; в частности, важно, что в этот период, когда люди часто оказывались вырваны из привычной жизни, они могли найти группу верующих, где бы они ни оказались [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 312, л. 31 об., 35, 144; д. 320, л. 22]. Новые общины быстро вовлекали их в различную деятельность, где они общались с другими верующими, обучались новым навыкам и получали моральную поддержку. Хотя обращенные 1920-х годов часто говорят о трудностях жизни в безбожном обществе, в их личных документах практически нет упоминания политики. Кажется, что люди просто жили своей жизнью, сталкиваясь с уже знакомыми нам проблемами отвержения семьей и обществом, но главным образом заботясь о распространении Благой вести.

Илл. 7. Подготовка к строительству нового молитвенного дома. Май 1927 г., Пески, Тамбовская губерния. Источник: Баптист Украины, 1927

Тем не менее, несмотря на открывшиеся перспективы, с начала 1920-х годов баптисты сталкиваются с противодействием государства. Как отмечает редакторский материал лондонского журнала Friend of Russia в середине 1923 г., несмотря на успех евангеликов в России, о котором говорил Рашбрук Всемирному союзу баптистов, информанты в России говорят о непрекращающихся гонениях за веру [Editorial Foreword 1923: 81]. Баптисты и евангельские христиане пытались самоорганизовываться не только будучи лишены юридического статуса и официального права обучать молодежь религии. Архивные материалы показывают, что регулярно происходили аресты, молитвенные дома закрывались, молитвенные залы отнимались у верующих [ГА РФ, ф. 130, оп. 3, д. 214; ф. 353, оп. 8, д. 8, л. 10; ф. 1235, оп. 40, д. 69, л. 162–163]. Об этом писали даже журналы, выходившие в Советском Союзе. К примеру, одна евангельская христианка из Киева писала в 1926 г., что она трудилась на благо заключенных верующих, а в других статьях говорилось о проблемах с местными властями [Мазина 1926: 57; Сообщения 1924:46–47; Братские разъяснения 1926: 47–48]. Чтобы препятствовать молитвенным собраниям евангеликов местные власти могли назначить для общины произвольную высокую пошлину, потребовать получать разрешение на каждое собрание или пригрозить закрытием церкви, если община не произведен очень дорогой ремонт [Friend of Russia, No. 3 (March 1925): 40; How God Is Working in Russia 1925: 72; Messages from our Missionaries 1926: 28–29]. В советской жизни еще было достаточно свободы, чтобы евангелическое движение могло развиваться, но было бы совершенно неверно считать, что за это стоило благодарить большевиков. Православные в эти годы вели деятельность в похожих направлениях: здесь тоже учреждались благотворительные организации, создавалась система богословского образования, появлялись артели; кроме того, шла обычная литургическая жизнь, см., например, [Шкаровский 1995: 36, 105–107; Лебина 1999: 129; Husband 2000: 77].

Евангелические руководители официально относили гонения на счет невежественных и чрезмерно ревностных местных чиновников. Павел Павлов писал в конце 1921 г., что из 67 случаев притеснения, отмеченных Союзом баптистов с конца 1920 г., большая часть не позволяет говорить о систематической политике притеснений («гонений, как системы, не существует»), инициированной центром [Павлов 1921: 44]; см. также [Павлов 1920: 41]. Это в целом было верно в 1921 г., но не позже. Уже в начале 1920-х годов высокопоставленные лица партии и чекисты в Москве обратили свои усилия на то, чтобы разрушить евангелические организации изнутри [ГА РФ, ф. 353, оп. 4, д. 372, л. 114; РГАСПИ, ф. 17, оп. 112, д. 565а, л. 10, 14, 39, 46, 56]. Для этого они использовали, наверное, самую значительную привилегию, которую молодое советское правительство даровало сектантам: право по закону 1919 г. просить об освобождении от военной службы по религиозным убеждениям. С самого начала это право было предметом споров в партии. Поскольку евангелики охотно пользовались правом не служить, партия осталась недовольна, а в среде баптистов и евангельских христиан начались разногласия. Скоро именно они превратятся в серьезную проблему для всего евангелизма.

Глава IX

Сомнительная привилегия

Пацифизм сектантов и политическая легитимность

21 июля 1923 г. народный суд 1-го района Пятигорского уезда заслушал дело о заявлении молодого баптиста Якова Логинова об освобождении от воинской службы по христианским убеждениям, согласно которым он не мог участвовать в кровопролитии. Суд постановил, что Логинов был искренен в своем прошении и что служба в армии может быть заменена для него на службу в госпитале. Выражения, использованные в постановлении, следует рассмотреть отдельно. Там говорилось, что свидетели по делу показали, что Логинов «ведет жизнь по учению Иисуса Христа, т. е. помогает своим ближним, чем может, не курит, не пьет и не ругается», и что он действительно верит в невозможность для себя служить в армии. Хотя Логинов был освобожден от службы в действующих войсках, суд заключил, что он должен служить в военном госпитале, там самым «оказывать помощь своим ближним». Судья решил, что такая служба не могла противоречить его религиозным убеждениям, поскольку Логинов мог опираться лишь на библейскую заповедь «не убий» как основание своего отказа от службы, «таковую заповедь несет каждый христианин и не отрицающий военной службы» [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 6, п. 5, л. 59] \

1 Похожее судебное заключение, по уверению автора, буквально повторяющее официальный протокол, см. в [Марцинковский 1995: 88].

Это не единственный пример довольно странной ситуации, когда служители по крайней мере номинально атеистического Советского государства были вынуждены разбираться с проблемами христианского богословия и нравственного поведения верующих, отправляя советские законы. Декрет Совнаркома, изданный в январе 1919 г., предоставлял возможность альтернативной службы и даже полного освобождения от воинской службы по религиозным убеждениям. Хотя нет точной статистики, сотни, а возможно тысячи молодых баптистов, подобно Логинову и другим членам маленьких религиозных групп, воспользовались этим законом[169]. Часто на этом основании говорят об исключительных условиях, которые большевики создали членам религиозных групп, преследуемых до революции. Ко времени, когда суд разбирал дело Логинова, отказ от военной службы по религиозному убеждению стал предметом конфликта между большевистским правительством и сектантами. В этой главе рассматриваются отношения между баптистами и большевиками в свете декрета 1919 г. и его понимание государством и верующими в контексте революции, Гражданской войны и послевоенной реконструкции. Для обеих сторон этот декрет оказался сомнительной привилегией. Он появился на свет отчасти в силу верности идеалам, отчасти как тактическая уступка, но его введение привело к последствиям, которые не могли предвидеть ни власть предержащие, ни сектанты. Большевики столкнулись с необходимостью разбирать вопросы совести, а баптисты обнаружили, что этот закон вместо того, чтобы охранять их убеждения, использовался для испытания их гражданской лояльности новой России. К середине 1920-х годов принудительный отказ от пацифизма как учения и практики стал непременным условием сохранения легального статуса для организаций баптистов и евангельских христиан.

Декрет 4 января 1919 г

Хотя лидеры большевиков поначалу воспринимали Красную армию как добровольческое войско, к апрелю 1918 г., когда иностранные силы высадились во Владивостоке и на севере страны, а по всей стране началось сопротивление большевикам, появились сомнения, что для сохранения власти достаточно будет исключительно добровольческого ополчения. ЦИК ввел обязательную военную подготовку для всех рабочих и крестьян мужского пола в возрасте от 18 до 40 лет. Когда в мае разразилась Гражданская война, большевики начали призыв. Эти меры были крайне непопулярны в стране, измученной годами войны, и летом-осенью 1918 г. были введены военные трибуналы, осуждавшие и казнившие сотни солдат за измену, саботаж, дезертирство и мародерство. Однако дезертирство продолжалось [Von Hagen 1990: 28–30, 37,46]. И в то самое время, когда перед большевиками остро стоял вопрос, как мотивировать население защищать их революцию, они ввели освобождение от воинской службы по убеждению. Что удивительнее всего, атеистическое Советское государство распространило эту привилегию лишь на тех, кто обосновывал свой пацифизм религиозными верованиями.

Декрет Совнаркома от 4 января 1919 г. предусматривал альтернативную гражданскую службу, а в некоторых случаях безусловное освобождение от всех форм службы по религиозным убеждениям. За исключением британских законов об отказе от воинской службы по убеждениям, принятых в 1916 г., советский декрет был самым либеральным в истории [Brock 1970:105]. Что еще удивительнее, учитывая отношения большевистского государства к религии, согласно новому декрету, учреждался комитет из представителей религиозных сектантов, который должен был следить за его исполнением. Декрет рекомендовал судьям, решавшим дела об отказе от военной службы руководствоваться мнением экспертов из Объединенного совета религиозных общин и групп «по каждому отдельному делу» [Декрет об освобождении 1919: 29]. В эту организацию входили представители от толстовцев, баптистов, меннонитов, трезвенников и адвентистов седьмого дня. Они должны были подтверждать перед судебными органами, что их вера запрещает участие в военной службе и ручаться за искренность просителя. В разгар Гражданской войны, когда по всей стране шло наступление на религию, этот декрет неожиданно выстраивал партнерские отношения между религиозными организациями и судебными органами Советского государства по вопросу об освобождении от воинской службы, причем определять степень искренности тех, кто претендовал на такое освобождение, должен был Объединенный совет религиозных общин и групп [Воспоминания крестьян-толстовцев 1989: 262–265; Brock, Young 1999: 301–302].

Декрет 1919 г., с одной стороны, был принят из соображений большевистской политической стратегии, но, с другой стороны, за ним стояли десятилетия взаимоотношений партийных руководителей и религиозных диссидентов. С одной стороны, декрет давал привилегии врагам Православной церкви, главного противника коммунистов на «религиозном фронте» [РГАСПИ, ф. 17, оп. 60, д. 114, л. 1], с другой стороны, эту политическую меру можно рассматривать в контексте проводившейся частью партийной верхушки политики привлечения симпатий крестьянства через ограничение антирелигиозной деятельности нападками на имущество Православной церкви и ликвидацией ее политического влияния при гарантиях свободного исповедания религиозной веры как таковой [Luukkanen 1994: 80]. Здесь также сказалось определенное направление в большевистской мысли, согласно которому религиозные сектанты с готовностью вступят в союз с коммунистами, если только им будут сделаны некоторые уступки. Бонч-Бруевич, теперь управляющий делами Совнаркома, продвигал про-сектантскую политику в партии, активно сотрудничая с диссидентами и постоянно припоминая их страдания в эпоху царизма и даже их эпизодическое сотрудничество с социал-демократами [ГА РФ, ф. 130, оп. 2, д. 166, л. 29; Алексеев 1991: 69–71, 105–109; Zverev, Coppieters 1995]. Наконец, декрет был одной из многих законодательных инициатив, которые в самом начале советской власти и Гражданской войны выступали как символы морального превосходства большевиков над белыми. Тот факт, что следить за его исполнением правительство поручило Объединенному совету из религиозников скорее всего объясняется отсутствием в большевиков свободных кадров, времени и желания создавать особый орган для контроля за отказниками [Клибанов 1969: 196; Luukkanen 1994: 68].

Реакция верующих

Хотя в евангелизме пацифизм не был особенно важным компонентом учения, баптисты и евангельские христиане вскоре стали массово подавать заявления на освобождение от службы в Красной армии. Хотя на протяжении истории баптизма отдельные верующие действительно приходили к выводу, что их вера не позволяла им участвовать в войне, баптизм как международная конфессия никогда официально не исповедовал пацифизм [Dekar 1993: 7; Долгий путь российского пацифизма 1997: 5–6; Torbet 1963: 4]. Чаще пастыри учили, что верующие должны «воздать кесарю кесарево» и сосредоточиться на духовных предметах. Среди русских евангеликов всегда существовало пацифистское направление, и во время Первой мировой войны они составляли приблизительно половину из отказавшихся воевать по религиозным соображениям [РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 23, л. 113]. Заявляя, что «этот вопрос давно уже волнует многих», редакция «Слова истины» в 1917 г. вместе печатала результаты опросов о допустимости для верующих участия в политических партиях и о допустимости для христианина брать в руки оружие. Все ответы, которые были опубликованы в первой половине 1918 г., сводились к тому, что верующие призваны любить своих врагов и потому не могут участвовать в войне [Христианство и война 1917: 197; Сергеев 1918; Хромов 1918; Мамонтов 1918]. Впоследствии во время Гражданской войны начался целый бум евангелического пацифизма. Лишающий всяких иллюзий опыт тотальной войны, крестьянское неприятие «братоубийственной войны», апокалиптическое стремление отречься от путей мира сего и пацифистские взгляды нового руководства баптистского крыла евангельского движения вкупе с декретом 1919 г., дававшим законные средства избежать военной службы, склонил все движение в сторону пацифизма [Figes 1989: 309–312]; см. также [Brock 1991: 81–82; Steeves 1999].

Если целью январского декрета было обеспечить поддержку советской власти религиозным сектантством, то во всяком случае в отношении евангеликов эта цель была достигнута. Баптисты и евангельские христиане с энтузиазмом приветствовали январский декрет – такую реакцию вызвали как искренняя благодарность, так и политический расчет. В баптистском журнале «Слово истины» декрет восхвалялся до небес:

Этот замечательный шаг правительства достоин всяческой похвалы и ясно указывает на то, что в рядах советской власти находятся люди с чуткой душой и ясным умом, которые внимательно следят за тем, чтобы не причинить насилия над совестью и религиозным чувством не могущих принять участия в военной службе [Отрадное явление 1919:3].

Казалось, что новый декрет даст прежде гонимым евангеликам долгожданную легитимность и даже возможность проводить в жизнь политику правительства и влиять на нее через Объединенный совет религиозных общин и групп. Лидеры обеих направлений евангелизма стремились как можно шире пропагандировать новый закон. «Слово истины» напечатало бесплатное издание декрета и разослало его по всем баптистским общинам России. В этой брошюре также давалось подробное описание Объединенного совета и его деятельности, давались рекомендации по подаче заявления об освобождении от воинской службы. На ежегодном съезде евангельских христиан в октябре делегаты одобряли новые законы, подчеркивая важность ознакомления всех общин с текстом декрета и других законов, касающихся свободы совести [Объединенный совет 1919; 6-й Всероссийский съезд 1920: 3–4]. После того как на территории Украины была установлена советская власть, верующие организовали Украинский совет общин и групп баптистов и евангельских христиан для защиты свободы совести и содействия отказникам от военной службы [Клибанов 1969:197]. Совет Кавказского союза баптистских общин даже напечатал специальные листовки: одну с официальным подтверждением, что баптизм предполагает отказ от участия в военных действиях, другую – в виде анкеты для молодых людей с заявлением об альтернативной службе [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 6, п. 3, л. 4, 7].

Тем временем в Москве вожди баптистов Павел Павлов и Михаил Тимошенко включились в работу Объединенного совета. Павлов стал заместителем председателя. Деятельность организации развернулась по всей стране. Как отмечает Пол Стивз, большинство из 117 местных функционеров Объединенного совета были баптистами [Steeves 1999: 25]. К тому же данные на начало 1921 г. показывают, что две трети бюджета Совета исходило от пожертвований со стороны баптистских общин [ГМИР, ф. 3, оп. 1, д. 2, л. 12, 28][170]. Если большевики готовы были предоставить сектантам возможность не служить, отчасти руководствуясь собственными принципами, отчасти из соображений политической тактики, то евангелики были готовы сотрудничать с властью, исходя из подобных же мотивов.

Таким образом, благодаря законодательству пацифизм в Советском государстве превращался из частного убеждения отдельных лиц в общественный феномен, характерный для евангелического сообщества. Вспоминая настроения в среде верующих того времени, выдающийся баптистский лидер Павел Иванов-Клышников впоследствии скажет: «Этот декрет как бы узаконил создавшееся настроение и дал уже законный и легкий способ освободиться от воинской повинности». Кроме того, он утверждал, что «на признающих военную службу с оружием в руках они [баптисты] смотрят как на изменников и отступников или, в лучшем случае, как на заблудившихся» [26-й Всесоюзный съезд 1927: 103–104].

К сожалению, не сохранилось статистики о том, сколько молодых евангеликов воспользовалось новым законом, но анекдотические свидетельства подталкивают к выводу, что принципиальный отказ брать в руки оружие, хотя не был распространен повсеместно в евангелической среде, был очень распространенной позицией. Из 46 мужчин, подавших заявления для обучения в баптистской библейской школе в 1922–1925 годах, 15 получили освобождение от воинской службы по решению суда, хотя в результате по крайней мере один из абитуриентов прослужил 18 месяцев в трудовом батальоне (и, между прочим, сообщил, что эта служба была для него отличным поводом для проповеди!). Другой написал, что считает службу в армии противоречит заповедям Христа [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 311, 312][171]. Эти тексты не дают репрезентативной выборки, но они показывают, что молодые люди, воспринимавшиеся в тех общинах, которые их направили на обучение, в качестве будущих лидеров, были настроены против военной службы. Хотя доклады губернских отделов Наркомюста, подававшиеся с конца 1921 г., содержат лишь самые общие характеристики и фрагментарны, как источники, они тоже свидетельствуют о том, что большинство общин баптистов и евангельских христиан были негативно настроены по отношению к военной службе, но при этом по большей части расположены к советской власти [ГА РФ, ф. А353, оп. 5, д. 250]. Евангелические депутаты на Всероссийском съезде внецерковных религиозных течений, который был организован Объединенным советом в июне 1920 г., сообщили, что в их приходах тысячи получили освобождение от военной службы [Клибанов 1969:200].

По всей стране общины евангеликов официально заявляли, что выступают против службы в армии. По закону Объединенный совет должен был свидетельствовать, что убеждение того или иного гражданина против военной службы не являются его личной позицией, но учением его религиозной деноминации, которая официально запрещает участие в военных действиях. Поэтому в интересах религиозных групп было коллективно выступить против войны. С мест стало поступать очень много заявлений, поскольку евангелизм предполагал автономию отдельных общин, но также и в результате нарушений коммуникации между отдельными общинами во время войны. Важно отметить, что общины стали заявлять о своем пацифизме еще до январского декрета. В декабре 1920 г. местный съезд кубанских общин подтвердил резолюцию против военной службы, принятую еще в 1918 г. Но после принятия декрета практика принятия подобных резолюций распространилась значительно шире, чем прежде [Районные съезды 1921: 11; На ниве Божьей 19206: 6; ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 34, п. 12, л. 4 об.; п. 9, л. 1 об.; Мартынов 1920: 23]. В некоторых областях баптисты объединялись с другими сектантами, чтобы выступать против военной службы для верующих: например, в сентябре 1919 г. баптисты, евангельские христиане, меннониты и молокане Оренбургской и Тургайской областей объединились для этой цели, а спустя неделю в Самарской области для этого собрался совместный съезд баптистов и меннонитов [Военная служба и районные съезды 1920: 13].

Местная инициатива была поддержана постановлением Всероссийского съезда баптистов в Москве в мае 1920 г. Дискуссии на этом собрании показали, что многие делегаты связывали участие в политических партиях с военной службой – и отвергали то и другое. Согласно резолюции, принятой съездом, состоять в политической партии значило не просто отвлекаться от главной задачи – построения Царства Божьего, – но и становиться врагом других политических партий и зачастую давать свое согласие на насилие.

Руководствуясь своим внутренним убеждением и опытом на основании учения Евангелия, – говорилось в резолюции, – всякий евангельский христианин-баптист должен считать своей Священной обязанностью открыто отказываться от военной службы во всех ее видах, стремясь всем сердцем быть верным последователем Того, Кто учит всепрощению и любви.

Хотя в идеале верующим следовало избирать альтернативную службу в чисто гражданской области, съезд отдал вопрос о том, как поступать в отношении службы государству, на откуп личной совести членов общин [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 35, п. 1, л. 9 об., 12–12 об.]. Этот документ перекликался с опасениями по поводу участия в политической жизни, которые баптисты озвучивали еще в 1917 г. вместе со своим неприятием ненависти по политическому признаку, но впервые все это превратилось в официальное учение Церкви. Евангелические христиане, по-видимому, не заходили так далеко на своих съездах. Однако руководство в Петрограде одобрительно отозвалось о декларациях районных съездов, выступивших против военной службы, и стремилось распространить текст январского декрета среди всех своих общин [На ниве Божией 19206: 6; 6-й Всероссийский съезд 1920: 4].

Реакция большевиков

Большевики вскоре оказались встревожены «эпидемией» отказов, как это явление назвали в одном из отчетов военного ревтрибунала в 1920 г. [ГА РФ, ф. А353, оп. 3, д. 780, л. 91]. Советские чиновники считали, что евангелики использовали январский закон как средство агитации и что суды оказались завалены заявлениями от них [ОР РГБ, ф. 435, к. 65, д. 11, л. 2; ГА РФ, ф. 1235, оп. 55, д. 2, л. 95]. В начале 1920-х годов Наркомюст собирал сведения в Центральном комитете по борьбе с дезертирством и инспекции армии и флота о злоупотреблениях правом на отказ от воинской службы, но ни одно из этих ведомств не располагало достаточными сведениями, чтобы сформировать по этому поводу определенное мнение [ГА РФ, ф. А353, оп. 4, д. 412, л. 2,4]. Тем не менее такие обвинения, неважно, насколько обоснованные, имели серьезные последствия. В 1919 г. Красная армия столкнулась с проблемой массового дезертирства и крестьянского саботажа призывных мер: крестьянские общины объявляли своих членов незаменимыми в хозяйстве или неспособными служить в силу своих религиозных убеждений [Von Hagen 1990: 69–76; Figes 1989: 311, 316–318]. Сектанты и, в частности, евангелики, которые с таким энтузиазмом восприняли декрет от 4 января 1919 г., раздражали центральную власть и вскоре заставили ее пересмотреть свою стратегию по отношению к религиозному пацифизму.

В высших эшелонах партийного и государственного руководства, где определялась религиозная политика, привилегии для сектантов с самого начала были дискуссионным вопросом. Всякая религиозная деятельность была сомнительна с политической точки зрения для любого большевистского лидера, верил ли он, что религия должна отмереть естественным путем в новом социалистическом обществе, или что ее упразднение потребует специальных насильственных мер. Петр Ананьевич Красиков, возглавлявший отделение Наркомюста, которому было поручено проводить в жизнь декрет об освобождении от военной службы, принадлежал ко второму лагерю и с самого начала был противником нового закона.

Сектантский пацифизм был особенно проблематичен для большевиков в свете двух задач, которые им предстояло решить в начале своего правления: определить, кто может считаться подходящим членом нового Социалистического государства и разработать для этого государства пролетарскую мораль. Вопрос об освобождении от военной службы одновременно служил пробным камнем для советских деклараций о свободе совести и напоминал о болезненной теме соотношения военной службы и гражданства. Последняя тема была актуальна не только для нового Советского государства: когда в начале XX в. в большинстве европейских стран была введена воинская повинность, служба в армии стала долгом для гражданина и тестом лояльности государству [Bond 1984: 32; Zverev, Coppieters 1995: 73]. Когда разрабатывался январский декрет, такие ведущие большевики, как Бонч-Бруевич и Емельян Ярославский, утверждали, что введение освобождения от военной службы для сектантов упрочит положение советской власти, а другие категорически протестовали против самой идеи об освобождении от службы по соображениям совести. Например, Красиков открыто высказывал Ленину:

Кто не желает защитить землю от разбойников империализма, тот не имеет прав и пользоваться ею, он не может тоже избирать и быть избираем в советские учреждения и пользоваться законами социального обеспечения. Является даже вопрос, не следует ли этот пассивный элемент выселять с территории Советской республики как элемент антиобщественный; цит. по: [Алексеев 1991: 70].

Для Красикова отказ сражаться с классовым врагом Советской России означал отказ от своих гражданских прав. Мораль нового государства, основанная на идеологии классовой борьбы, не терпело пассивности.

На протяжении 1919 г. обострялся конфликт между Бонч-Бруевичем, которому от религиозных сектантов поступали многочисленные жалобы на притеснения, и Наркомюстом, который под началом Красикова довольно вяло проводил в жизнь принятый декрет [Алексеев 1991: 70, 105–114; Luukkanen 1994: 92]. К 1920 г. зазвучали новые жалобы о том, что толстовцы и баптисты, руководившие Объединенным советом, были неискренни, а пацифизмом и религией лишь прикрывались, чтобы замаскировать свои антисоветские убеждения и свою антисоветскую деятельность. В прессе началась кампания по дискредитации отказников, в частности баптистов, как врагов Советского государства и советской морали. Красиков сам выступил в 1920 г. в журнале «Революция и Церковь», который непосредственно издавался для того отдела Наркомюста, который заведовал отделением Церкви от государства, со статьей «Ведают ли, что творят?» В этой статье он анализировал содержание номеров «Слова истины», задаваясь вопросом, являются ли баптисты сознательными защитниками «агентов Антанты» или оказались такими по неведению. Лейтмотивом статьи было противопоставление пролетарской морали и морали религиозной. Как, вопрошал Красиков, могут баптисты «обосновывает она свою агитацию против вооруженной защиты рабочими и крестьянами своей жизни, земли, свободы социалистической страны от натиска мировых бандитов и их наемных убийц?» К тому же он не мог принять заявления баптистов о том, что они питают заботу о душах врагов большевизма. «Может ли их Бог в самом деле любить таких людей?!» – восклицал он [Красиков 1920: 20–23]. Пролетарская мораль была моралью коллективного, классового спасения, и спасение пролетарского государство было для этой морали высочайшим призванием.

Когда дело дошло до введения в жизнь политики декрета, перед советской властью встали главные вопросы: что такое убеждения; как определить их искренность? Что, к примеру, судья должен был постановить в отношении Михаила Семеновича Нестеренко? Нестеренко признавал, что служил в армии при царе, но служил из страха и против собственного убеждения; а теперь, когда советская власть издала закон для таких людей, как он, он просил освобождения от всякого рода военной службы [ГА РФ, ф. А353, оп. 5, д. 238, л. 73–73 об.]. Другой пример – дело Евдокима Степановича Афанасьева, другого ветерана Первой мировой войны, который стал баптистом в 1918 г. и теперь отказывался брать оружие и даже служить в Красной армии в качестве вспомогательного персонала [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 312, л. 10–10 об.]. Еще труднее было вынести решение о заявлениях молодых людей, которые уже служили в Красной армии, но пережили обращение в баптизм и пацифистские убеждения [Testimonies of Conscience 1997: 23–24].

Среди хаоса Гражданской войны на местах выносились самые разные решения. Где-то отказников ждали массовые расстрелы за дезертирство, где-то, наоборот, обычной практикой было освобождать по заявлению от всех видов службы [Баптист Украины (декабрь 1927): 58; OP РГБ, ф. 435, к. 65, д. 10; ГА РФ, ф. А353, оп. 3, д. 749; ф. А353, оп. 3, д. 412, л. 73; ф. А353, оп. 3, д. 780]. В августе 1920 г. и в августе 1921 г. циркуляры Наркомюста пытались урегулировать местную практику, всякий раз подтверждая, что бойцы, у которых возникли пацифистские убеждения во время службы в армии, все равно имели право подавать заявление на альтернативную службу при условии, что до вынесения решения по этому заявлению они остаются на своем посту [ГА РФ, ф. А353, оп. 3, д. 780, л. 90; Циркуляр 1921: 48]. 14 декабря 1920 г. вышел новый декрет об отказе от военной службы по религиозным убеждениям, отменивший прежний декрет. Основной принцип остался прежним – освобождение от воинской службы для тех, чьи религиозные верования запрещали участие в войне, – но в новом декрете Объединенный совет уже не был тем органом, который должен следить за исполнением декрета. Теперь в качестве полномочных свидетелей должны были вызываться местные представители той веры, которой придерживался заявитель, предпочтительно знавшие его лично [Гидулянов 1926: 378–379]. Статья в «Революции и Церкви» подчеркивала, что закон был нацелен на исправление ошибки старого декрета, который дал монополию на экспертизу в таких делах «заинтересованной стороне», то есть Объединенному совету [Закон 4-го января 1920:86–88; о подготовке декрета см. ГА РФ, ф. А353, оп. 4, д. 412, л. 6–7 об.].

Искренность всегда трудно определить. То обстоятельство, что некоторые баптисты отказывались служить как красным, так и белым, не говорит об искренности каждого заявителя на отказ от службы [ГА РФ, ф. А353, оп. 3, д. 780, л. 43; Источник из камня. № 3–4 (1920): 6; ГА РФ, ф. А353, оп. 3, д. 780, л. 43][172]. Тем труднее было выносить решения по таким делам советским чиновникам, которые не верили в реальность религиозных убеждений и были призваны выносить вердикты, руководствуясь «революционной совестью и революционным правосознанием» [Петроград на переломе 2000: 272]. Один растерянный член Объединенного совета в апреле 1920 г. прямо написал, что «документы… выдавать о религиозности не может иметь значения для власти, стоящей на атеистической платформе» [ГМИР, ф. 3, оп. 1, д. 154, папка Амбарцумова, л. 2]. В конце концов, большевики в первые послереволюционные годы стремились построить не просто светское государство, но атеистическое общество. Издав январский декрет в 1919 г., они были принуждены заниматься вопросами обращений и убеждений как раз в то время, когда война и их собственная революционная политика заставляли их переосмысливать свое отношение к ценностям и верованиям.

Среди этих перемен советское руководство обратилось к той, как они полагали, относительно статичной категории, которая давала им основание для прогнозов относительно политических настроений индивидов. Этой категорией было классовое происхождение. Именно классовая принадлежность стала определять права того или иного человека и его обязанности перед государством. Однако Шейла Фитцпатрик отметила, что определение классовой принадлежности граждан оказалось для большевиков не таким уж простым делом в условиях Гражданской войны и постоянной мобильности населения – как географической, так и социальной [Fitzpatrick 1989: 5]. Но, несмотря на всю эту мобильность, со временем классовая принадлежность постепенно стала формировать основу для новой стратификации общества, где класс стал юридическим и наследственным атрибутом населения, во многом похожим на былую сословность [Fitzpatrick 1993: 745]. Если класс постепенно превращался из динамического в статическое понятие, то в религиозной политике имел место похожий процесс: смена религии или обращение постепенно стали игнорироваться, а религиозная принадлежность начала превращаться во врожденную характеристику личности. Наркомюст выпустил ряд циркуляров, в которых предписывалось ограничить применение декрета об освобождении от военной службы лишь теми, кто был воспитан в пацифистских верах, и, соответственно, предполагалось ограниченное число религий, которые бы отвечали этому критерию. Циркуляр от 15 февраля 1922 г. отрицал сам принцип обращения в веру, предписывая судьям рассматривать последовательность поведения и убеждений заявителя с самого детства и исследовать, какое отношение вера, в которой он был воспитан, имеет к военной службе [ГА РФ, ф. 130, оп. 2, д. 166, л. 29; Гидулянов 1926: 391]. Что еще важнее, 5 ноября 1923 г. комиссариат объявил, что заявители должны принадлежать к сектам, которые сформировались при царизме и долгое время проповедовали отказ от военной службы, не вполне корректно ограничивая число этих сект духоборами, меннонитами, молоканами и староверами-нетовцами. Члены других сект тоже могли подавать заявления, но они должны были удовлетворяться только если заявители докажут, что они сами или их семьи пострадали при царе за отказ от военной службы [Гидулянов 1926: 386][173]. Словами совместной жалобы, поданной московскими сектантами, такие меры представляли собой по сути отмену декрета 4 января 1919 г. [ГА РФ, ф. А353, оп. 8, д. 8, л. 27]. Эти ограничения по отказу от службы в армии были зафиксированы в законе об обязательной военной службе от 18 ноября 1925 г. По-прежнему сохранялись определенные привилегии сектантам, но в законе их могли иметь лишь «граждане, входящие по рождению и воспитанию в состав семей, принадлежащих к сектам, религиозные учения которых запрещают в настоящее время и запрещали до 1917 г. отбывание военной службы с оружием в руках» [Гидулянов 1926: 379–380]. Здесь принадлежность к секте определялась по рождению; сами верования и убеждения индивида приписывались ему, исходя из происхождения.

Пример религиозных пацифистов показал, насколько гражданство в Советской России не давалось автоматически: его надо было заслужить, доказав свою пригодность. В Конституции РСФСР 1918 г. права давались по социально-политическим критериям; главным же условием было участие человека в общественно полезном, производительном труде и неиспользование наемного труда, за исключением определенных обстоятельств. В разряд частных торговцев и людей, пользующихся наемным трудом, вошли такие категории населения, как бывшие полицейские агенты, духовенство, высокопоставленные чиновники, члены правившего дома и сумасшедшие, – все они оказались вовсе лишены прав. Элиз Кимерлинг показала, что «дискриминация на основе социального происхождения была встроена в законодательство, регулировавшее практически все области общественной жизни человека» [Kimerling 1982]. Конституция 1918 г. также явным образом увязывала гражданство и военную службу – она больше не была, как в первые месяцы советской власти, исключительно правом. Теперь военная служба оказалась обязанностью каждого гражданина. На лишенных гражданства возлагалось «отправление иных военных обязанностей» [Von Hagen 1990: 35]. Так же как в случае с избирательным правом, службой в армии, публикацией и получением пайков, права свободы совести и религиозной пропаганды распространялись только на граждан, то есть на трудящихся [Luukkanen 1994: 78]. И даже здесь присутствовал фундаментальный парадокс, затрагивавший саму природу этой некогда угнетенной группы, ныне наделенной всяческими привилегиями: поскольку социальное происхождение трудящихся должно было, по коммунистической теории, естественным образом вызывать у них склонность к революции, а религия по определению была явлением контрреволюционным, то если представитель трудящихся классов оказывался верующим, то это несомненно значило, что этот представитель одурачен контрреволюционными элементами.

По этим причинам закон об освобождении от военной службы по религиозным убеждениям стал скорее тестом на лояльность власти, чем дарованным правом. Всякий, кто мог им воспользоваться, должен был принадлежать к трудящимся. Если его сердце по-настоящему было предано делу своего класса, он должен был понимать, что воевать в Красной армии – значит защищать свободу пролетариата. Когда после 1921 г. Бонч-Бруевич утратил свое положение во власти, он постепенно стал отходить от своих прежних союзников-сектантов, противопоставляя, к примеру, вредный пацифизм баптистов секте Новый Израиль, члены которой, несмотря на декларацию, в которой в мае 1920 г. они просили советское правительство освободить их от военной службы, тем не менее продолжили защищать страну в составе Красной армии [ОР РГБ, ф. 369, к. 35, д. 29, л. 27–27 об.]. Право на освобождение от воинской службы выполняло символическую роль, и вовсе не предназначалось для реального правоприменения.

Перемены в законодательстве после Гражданской войны сопровождались переменой в антирелигиозной политике. Начиналось противостояние между евангеликами и Советским государством по вопросам пацифизма, политической лояльности и организационной легитимности. После победы в Гражданской войне партия приступила к построению социалистического общества при помощи новой экономической политики (НЭП), нацеленной на восстановление экономики через частичное восстановление рыночных механизмов. Однако экономической либерализации сопутствовало ужесточение политического контроля. В сфере религии партии пришлось противостоять Православной церкви и другим группам, которые сохраняли свое влияние. С одной стороны, с 1922 г. большевистские руководители перешли от спорадических попыток подорвать Православную церковь как институт к более систематическому антирелигиозному образованию, нацеленному на искоренение всех форм религиозной веры и практики. С другой стороны, эта новая ориентация партийной пропаганды сопровождалась на административном уровне возрастанием нетерпимости к религиозным организациям. Несмотря на более или менее спорадические преследования, религиозные ассоциации, тем не менее, продолжили выполнять свои основные функции во время Гражданской войны. Теперь советское правительство посредством тайной полиции стремилось подорвать их изнутри, вмешиваясь в дела религий [Peris 1991: 172; Luukkanen 1994: 99][174].

Знаменитая кампания по изъятию церковных ценностей с декларативной целью помощи голодающим оказалась образцовой мерой большевистского наступления на Православную церковь. Сначала советское правительство пресекло все попытки со стороны Церкви организовать помощь голодающим, а вместо этого стало изымать церковное имущество под угрозой расстрела. Таким образом, спровоцировав сопротивление Церкви, большевики устроили серию показательных процессов, на которых представители духовенства обвинялись в контрреволюции. Наконец тайная полиция стала поддерживать внутрицерковный раскол по вопросу о сотрудничестве с государством [Кривова 1997:13–19].

В рамках этой новой антирелигиозной политики в сентябре 1922 г. ЦК партии сформировал тайную «комиссию по проведению декрета об отделении Церкви от государства», иначе известную как Антирелигиозная комиссия. Туда вошли представители ГПУ, Наркомюста, партийного отделения агитации и пропаганды и выдающиеся антирелигиозные активисты. Комиссия собиралась регулярно (обычно раз в месяц) с 1922 по 1929 год и обсуждала самые разные вопросы: как разрушить Православную церковь, каков тираж религиозных журналов, следует ли разрешать тем или иным религиозным лидерам выезжать зарубеж и можно ли на советской земле исполнять «Реквием» Моцарта[175]. На первых собраниях комиссии главным образом обсуждались меры по углублению раскола среди православных. Когда речь заходила о религиозных диссидентах, главной темой на этих встречах была деятельность различных групп и их отношение к воинской службе. Члены комиссии также контролировали издание антисектантских брошюр и давали разрешение на обыск молитвенных домов, а также частных домов руководителей баптистов, евангельских христиан и толстовцев «с целью обнаружения контрреволюционных материалов, которые несомненно должны быть у сектантов, что видно из их деятельности». 12 июня 1923 г. комиссия одобрила предложение ГПУ использовать Проханова «для перемены взгляда сектантства на Кр[асную] армию». Две недели спустя комиссией было принято решение начать кампанию в прессе с целью скомпрометировать антимилитаризм сектантов, а также призвать ГПУ усилить работу по «разложению» сектантства и поставить перед ВЦИК вопрос об отмене декрета об освобождении сектантов от военной службы [РГАСПИ, ф. 17, оп. 112, д. 443а, л. 1-16, 30, 32; д. 565а, л. 10, 14].

Почему большевики остановились именно на вожде евангельских христиан Иване Проханове, чтобы расколоть евангеликов – а потом и других сектантов – по вопросу о пацифизме? Во-первых, в докладах Евгения Тучкова, главы Религиозного департамента службы безопасности, который и принял на себя руководство всей операцией, баптисты и евангельские христиане предстают в качестве самых быстрорастущих сект, причем в значительной части за счет умелой пацифистской агитации. Таким образом, если отделение смогло сделать так, чтобы эти группы признали военную службу, это бы воспрепятствовало их росту [Архивы Кремля 1997–1998 2: 40, 361]. С практической точки зрения организация Проханова была более централизована, чем баптистская, а главное, была централизована вокруг личности самого Проханова. Поэтому его можно было использовать куда эффективнее, чем любого из баптистских вождей. Тучков подчеркивал это в своем последнем докладе [Corley 1996: 48–49]. Кроме того, Проханов разгневал правительство, когда в сентябре 1922 г. издал воззвание ко всем христианам в России и по всему миру под названием «Голос с Востока». Он призывал верующих последовать примеру русских евангельских христиан, которые заявили свое «нежелание принимать какое-либо прямое или косвенное участие в военных актах». Теперь пришло время, когда этой реформации может последовать целый мир [ГМИР, ф. 2, оп. 16, д. 184].

Петроградские власти позволили напечатать воззвание, но ГПУ это не понравилось. В марте 1923 г. Антирелигиозная комиссия постановила изгнать Проханова зарубеж. Однако этот план изменился. В следующем месяце Тучков вызвал Проханова в Москву и, сообщив ему, что публикация «Гласа с Востока» была актом контрреволюции, посадил его в тюрьму ГПУ [РГАСПИ, ф. 17, оп. 112, д. 443а, л. 35; ГА РФ, ф. А353, оп. 8, д. 8, л. 25 об. – 26]. Проведя три месяца под давлением, больной Проханов наконец согласился подписать новое открытое письмо, смысл которого, в сущности, был противоположен первому воззванию. Под этим письмом подписалось еще пять лидеров; в нем говорилось, что, естественно, призывы к пацифизму в «Голосе с Востока» имели в виду только тех верующих, кто живет вне Советской России и по недостатку сознательности до сих пор защищают интересы капитала. Советская власть уникальна, поскольку она посвятила себя строительству пролетарского мирового порядка, в котором войны будут больше не нужны. Потому евангельские христиане чувствуют себя призванными быть лояльными гражданами Советского государства и на совесть нести службу в рядах Красной армии [ГА РФ, ф. А353, оп. 7, д. 13, л. 2–3]. Проханов был тут же отпущен на свободу; ему разрешили даже поехать в Стокгольм на Конгресс Всемирного союза баптистов, который состоялся в июле. Тучков с торжеством отметил, что «этим был сделан первый сдвиг сектанства с антимилитаристической позиции» [Corley 1996:48; РГАСПИ, ф. 17, оп. 84, д. 570, л. 5].

В то же время у баптистского руководства возник план, как использовать моральный авторитет Всемирного союза баптистов для того, чтобы отстоять пацифизм русских верующих. Прибыв в Стокгольм, они предложили конгрессу принять резолюцию, «которая бы объявила незаконным службу в армии для мужчин-христиан». Хотя другие делегации отказались от этого предложения, инициатива на столь высоком собрании не прошла незамеченной: был принят меморандум, в котором выказывалось уважение к практикам русских верующих и говорилось, что «члены конгресса с удовлетворением узнали, что советское правительство России принимает альтернативную службу от тех, кто по соображениям совести и религии не может служить в армии» [Third Baptist World Congress 1923: xxx-xxxi]. Как баптистское, так и евангельское направления движения таким образом попытались превратить декларативное право на альтернативную службу в реальность, сделав содержание декретов 1919 и 1920 годов известными на международном уровне, полагая, что советское правительство, опасаясь международного осуждения, будет вынуждено соблюдать букву законов, которые само приняло.

Когда Проханов вернулся из Стокгольма, письмо, подписанное им и пятью его коллегами, появилось в газете «Известия», подняв волну ошеломленного негодования среди его последователей [Известия, 12 августа 1923; ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 45, п. 4, л. 12]. Вскоре в сентябре 1923 г. после двухлетнего перерыва, когда не разрешались съезды, на большое собрание в Петрограде собрались триста делегатов от общин евангельских христиан. «Проведением» съезда, говоря языком ГПУ, занимался Тучков. На съезде были агенты, которые должны были заставить Проханова не поддаться давлению делегатов и не отречься от письма. Кроме того, для устрашения съезда Проханова и других вождей регулярно снимали с заседаний для личных «консультаций» с Тучковым. После ожесточенных дебатов испуганные делегаты все-таки проголосовали за отречение от «Голоса с Востока» и провозглашение военной службы обязательной для верующих. Пресвитер московской общины Федор Савельев, который вместе с Прохановым подписал открытое письмо, отрекся от своей подписи. Под его началом сформировалась независимая группа, стремившаяся поднять общины против резолюции съезда о воинской службе. Вскоре Савельев был арестован и отправлен в Соловецкий лагерь особого назначения[176].

Тучков затем обратил свое внимание на баптистов. Ему на руку было разделение движения на евангельское и баптистское крыло, а также противоречия внутри самих баптистов. С одной стороны, после того как они уже поддались давлению, последователи Проханова скорее бы склонили баптистов к отречению от пацифизма, поскольку их бы встревожил отток верующих от евангельских христиан к баптистам. С другой стороны, хотя Тучков понял, что ему не удастся изменить политику всего баптистского движения, повлияв на центральное руководство, он применил другую стратегию, которая, видимо, оказалось успешной. Она заключалась в том, чтобы сеять раздоры в местных общинах. Кое-где на местах зрело недовольство Павловым и Тимошенко, которые «подмяли» под себя Союз баптистов в годы Гражданской войны, а кроме того, среди верующих действительно отсутствовало общее мнение по поводу военной службы [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 68, п. 2, л. 6]. Два года не допуская проведения Всероссийского съезда баптистов, правительство вдруг разрешило провести его в Москве в ноябре 1923 г. Тучков сообщал, что атмосфера на съезде была так накалена, что, когда один делегат защищал решение, только что принятое на съезде евангельских христиан, остальные сразу же объявили его секретным сотрудником ГПУ На сессиях съезда Павлов и Тимошенко стремились не поднимать вопроса о пацифизме, но делегаты съезда арестовывались, а делегаты, сотрудничавшие с ГПУ, настаивали на обсуждении военного вопроса, и председатели наконец пришли к компромиссной резолюции [Corley 1996: 49; ГА РФ, ф. А353, оп. 8, д. 8, л. 26 об.]. В ней государство рассматривалось с точки зрения христианского анархизма, однако утверждалось, что пока не произойдет всеобщего обращения, невозможно обойтись без государства с неотъемлемым от него насилием. Съезд объявлял, что среди баптистов нет единодушия по вопросу о военной службе; тем не менее «баптисты не могут выйти из среды государственной жизни, которая вся пронизана элементами насилия». Проливать кровь недопустимо с нравственной точки зрения, поэтому для баптистов предпочтительнее заниматься тыловой или медицинской работой в рядах армии, хотя резолюция также допускала участие в боевых действиях, если совесть конкретного верующего это допускает [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 35, п. 8, л. 5]. В свете того давления, которое на них оказывалось, пацифистским вождям баптистов удивительным образом удалось полностью не поддаться Тучкову и не пойти на исполнение всех его требований.

Однако это частичная победа оказалась пирровой. Потерпев неудачу, Тучков усилил давление на баптистов, арестовав Тимошенко и других лидеров. Ему также, по-видимому, удавалось ловко манипулировать чувствами тех делегатов, кто считал, что результаты съезда продемонстрировали крах Павлова и Тимошенка как руководителей. Под таким давлением баптистские лидеры, руководствуясь тем, что Тучков именовал своей «рекомендацией», составили письмо «ко всему баптистскому братству в СССР», подписанное членами Совета Союза баптистов и одобренное Н. Поповым, членом Антирелигиозной комиссии [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 6, п. 5, л. 109,112–113; РГАСПИ, ф. 17, оп. 60, д. 535, л. 209]. Это письмо было разослано общинам 1 февраля 1924 г. В нем говорилось, что общины неосмотрительно послали на съезд делегатов от прежде привилегированных классов, которые выражали радикальные и неправильные взгляды по вопросу о военной службе и государстве. Это письмо «разъясняло», что баптисты признают все правительства и считают себя обязанными исполнять любой долг перед государством, в том числе и военную повинность [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 45, п. 5, л. 1–1 об.][177].

После обнародования этого письма произошла смена руководства Союза баптистов. Теперь во главе движения встали люди старшего поколения, которые смотрели искоса с мест на то, как Павлов и Тимошенко продвигали свою пацифистскую политику. В декабре 1924 г. Пленум Совета Союза постановил о восстановлении дореволюционной формы управления Союзом с одним председателем и несколькими помощниками, отказавшись от коллективного руководства. Новым председателем стал И. А. Голяев, пресвитер влиятельной Балашовской общины в Саратовской губернии, прежний председатель Союза баптистов до революции. Из его личных документов следует, что он был противником политики Павлова и Тимошенко [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 68, п. 2, л. 6; п. 6, л. 3]. Тем временем Тимошенко и другие руководители, которые были сочтены бунтарями, были сосланы в Туркестан, на Дальний Восток, на Соловки [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 6, п. 5, л. 117–118, 130].

Вопрос о пацифизме оставался источником глубокого раскола в среде евангельских христиан и баптистов на протяжении всех 1920-х годов. Ю. С. Грачев, который в конце десятилетия был подростком в Самаре, вспоминал, что был знаком как с людьми, освобожденными от службы, так и с теми, кто получил тюремный срок, потому что при подаче заявления они были сочтены неискренними в своих убеждениях. Соображение о пацифизме, вспоминал Грачев, «волновало многих, особенно в 1920-е годы, и верующая молодежь как в Самаре, так и в других городах почти единогласно готова была нести военную службу как угодно, но только не с оружием в руках» [Грачев 1994: 55]. Отчасти эта тема была актуальна, поскольку во многих губерниях местные судьи продолжали давать освобождение от военной службы евангеликам, несмотря на череду правительственных циркуляров, стремившихся пресечь эту практику. Есть даже свидетельства, что где-то в провинции была относительно распространена альтернативная служба. Об этом, видимо, говорит один отчет с мест от 1927 г.: «Мало на Украине тех общин, которые в этом году не расстались бы с одним или несколькими молодыми братьями, которые, будучи освобождены нарсудом от строевой службы, были теперь призваны для некоторых работ» [НМ 1927: 58][178]. Хотя закон технически не должен был распространяться на баптистов и евангельских христиан, один документ в военном архиве показывает, что в трудовом батальоне из отказников, сформированном на Украине в 1928 г., было 185 евангельских христиан и приблизительно такое же число баптистов. В антирелигиозной прессе появлялись такие же сведения [Стволыгин 1997: 70; Гайнцев, Кривохатский 1928: 60][179]. В других местах подавать на альтернативную службу было гораздо сложнее. Доклад ГПУ по району в Смоленской губернии отмечал, что из пяти членов местной общины евангельских христиан, взятых на военную службу в 1926 г., только один по-прежнему открыто исповедовал антимилитаристские взгляды. Агент сообщал, что в этом сыграло ключевую роль наказание: после тюремного заключения многие соглашались скорее служить, чем снова подвергнуться аресту [Смоленский архив ВКП 129, л. 192 об.]. Тем не менее американский журналист Уильям Генри Чамберлин сообщал в 1929 г., что во время визита в штаб Союза баптистов в Москве ему сообщили, что «значительное число баптистской молодежи питает такое отвращение к войне, что они согласны пойти на любые наказания, лишь бы не служить в армии». Условия в трудовых батальонах действительно были крайне суровыми – как в отношении физических лишений, так и по причине психологического давления, которым подвергали рядовых. Во время своего визита в Россию, Чамберлин встретил молодого украинца, который только что вышел из тюрьмы, отбыв срок за уклонение от военной службы по убеждениям [Chamberlin 1920: 320; Стволыгин 1997: 73; Hindus 1931: 163].

В конце 1926 г. на совместном съезде евангельских христиан и баптистов продолжающиеся споры о пацифизме тоже дали о себе знать. Баптисты явно были озабочены тем, чтобы официально заявить свою лояльность Советскому государству и провозгласить службу в Красной армии обязательной для своих членов, поскольку прежде на большом съезде такие декларации ими никогда не принимались. По воспоминаниям Грачева, все прекрасно знали, что на собраниях прежде съезда 1926 г. вожди баптистов, после совещаний и молитв, пришли к выводу, что каждый человек должен решать, следует ли ему служить, руководствуясь собственной совестью. Когда об этом узнал Тучков, он собрал делегатов к себе в контору и приказал им: «Идите, перемелитесь» [Грачев 1994: 56]. И, судя по всему, они сделали, как он велел, поскольку по вопросу о предложенной на съезде резолюции делегаты проголосовали 221 голосами за и 9 против. В то же время среди евангельских христиан по-прежнему отсутствовало единодушие по вопросу о военной службе, несмотря на то что они уже официально провозгласили ее обязательной в 1923 г., поэтому на съезде 1926 г. требовалось подтверждение прежней резолюции. На собрании евангельских христиан 76 делегатов, то есть более 20 их тех, кто участвовал в голосовании по поводу резолюции, пожелали выступить с трибуны. Во время голосования треть делегатов либо высказались против резолюции, либо воздержались [Записки заседаний 10-го Всесоюзного съезда 1927: 18; 26-й Всесоюзный съезд 1927: 1].

На череде районных съездов после общего съезда 1926 г. выступали представители центральных организаций каждой деноминации, пытавшиеся провести резолюции о поддержке обязательной военной службы. На местах эти инициативы были встречены по-разному[180]. На съездах в разных частях Украины, согласно одному отчету, была принята одна резолюция, одобрявшая решение 1926 г., – причем подчеркивалось, что эта резолюция, вопреки ее толкованию некоторыми членами, делала военную службу обязательной для баптистов [Зюбанов 1928:49]. Верующие явно не всегда понимали решения своего руководства. Например, глава небольшой группы баптистов сообщал, что после районного съезда, на котором рассматривался протокол общего съезда 1926 г., его спрашивали: «Как же тогда говорили “не убей”, а теперь можно, как же вы будете проповедовать теперь Христа?» [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 625, л. 1 об.]. На бланках заявлений в библейскую школу Союза баптистов появилась новая графа, где абитуриентов просили обозначить свое отношение к резолюции съезда 1926 г. По-видимому, несколько заявителей не поняли, что таким образом им намекали, что они должны безоговорочно поддержать обязательную военную службу; к примеру, [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 312, л. 22]. После общих съездов 1926 г. и последующих районных съездов евангелики больше не будут проводить большие собрания вплоть до 1960-х годов. Советское государство, вынудив у них декларацию лояльности, которая была ему нужна, больше не считало целесообразным давать разрешение на новые съезды.

Илл. 8. Участники Пленума Союза баптистов, 1928 г. Во втором ряду второй слева – П. В. Иванов-Клышников; в том же ряду второй справа – Н. В. Одинцов. В третьем ряду четвертый слева – П. В. Павлов. В последнем ряду второй слева – М. Д. Тимошенко. Источник: Баптист Украины, 1928

Когда большевики узаконили религиозный антимилитаризм, русские евангелики получили возможность не просто выработать новую идентичность, основанную на религиозной интерпретации своего опыта войны и революции, но также принимать участие в проведении правительственной политики как эксперты. Но законы об отказе от военной службы по религиозным убеждениям изначально задумывались лишь как декоративная мера, которая отдавала должное страданиям сектантов при царизме. Большевики стремились подчеркнуть социальную близость сектантов другим революционным элементам; однако этот закон также оказался пробным камнем лояльности для потенциальных будущих союзников. И баптисты, и большевики получили от декрета 4 января 1919 г. больше проблем, чем выгод. Поначалу сектанты с восторгом приняли эту меру, выказывая даже восхищение советской властью, а из-за рубежа им вторили их единоверцы. Однако, когда евангелики и прочие сектанты действительно воспользовались привилегией, дарованной им большевиками, это показалось большевикам угрозой идеологической и организационной монополии партии в области военной службы. Когда закончилась Гражданская война и партия сосредоточилась на построении социалистического общества, отречение от пацифизма стало обязательным условием проведения съездов, открытия журналов, организации библейских курсов и вообще проведения всей той деятельности, из-за которой годы НЭПа стали впоследствии восприниматься как золотой век для баптистов, – деятельности, которую могли и не разрешить в годы «переговоров», в 1922–1923 годы.[181] Евангелики вели активную организационную деятельность в 1920-е годы, но при этом в их среде росло тревожное недоверие друг другу по вопросу о пацифизме и по подозрениям в сотрудничестве с ГПУ в связи с этим вопросом.

В этом отношении Советское государство вело себя по отношению к баптистам и евангельским христианам во многом так же, как по отношению к православным и многим другим религиям. В эти годы, стремясь расколоть бывшую государственную Церковь, партия и ГПУ активно поддерживали движение обновленцев, которое пыталось соединить православие и социализм. Как показывает Эдвард Рослоф, здесь большевики вновь оказались в парадоксальной ситуации, когда коммунистический режим стал поддерживать религиозную группу, см. [Roslof 2002: 87]. Невозможно отрицать, что в отношении православия большевики сталкивались с куда большими проблемами, поскольку это была глубоко укорененная в культуре традиционная религия, обладавшая огромной сетью приходов и огромным объемом собственности, а также могучей властью над умами и душами. Однако из одного пространного рапорта Антирелигиозной комиссии, поданного партии в сентябре 1923 г., явствует, что борьба с православием была лишь самым трудным и самым заметным наступлением на антирелигиозном фронте, направленном на полное уничтожение всех религиозных организаций как действующих институтов. Стратегия большевиков, предполагавшая захват имущества организации, за которой следовал спровоцированный ГПУ раскол конфессии изнутри, будучи опробована на православии, далее применялась и к другим религиям. Ценности Римско-католической церкви были конфискованы, а высшее духовенство арестовано и подвергнуто суду в 1922–1923 годы. Примерно в то же время ГПУ организовало свое обновленческое движение в среде староверов. Планы подобного рода строились в отношении мусульман, буддистов и иудеев [Архивы Кремля 1997–1998:1:419–430][182]. Наступление на баптистов и евангельских христиан просто было менее заметно по той причине, что у них было относительно мало коллективного имущества и была другая организация. Тем не менее наступление на евангеликов было частью большой кампании по постепенному искоренению любых религиозных организаций, которые в то время являлись наиболее значительными независимыми ассоциациями, уцелевшими в СССР, с отделениями по всей стране. Большевики поставили перед собой задачу не просто нейтрализовать религиозное руководство, но одолеть религии на идеологическом и организационном фронте. Евангелические организации дадут большевикам важный урок, который они применят при мобилизации советского общества и формировании общества социалистических активистов.

Глава X

Параллельная жизнь?

Активизм верующих и опасения безбожников

Мы – не баптисты.

Мы – коммунисты.

Нам он чужд и совсем не опасен,

Яд евангельских басен.

Демьян Бедный. Известия. 1927. 24 авг.

В мае 1930 г. студенты Антирелигиозного отделения Ленинградского государственного университета отправились под Сталинград, чтобы исследовать окрестные религии. Один из профессоров, возглавлявших группу, однажды вечером пригласил с собой юного оператора Анатолия Терского поснимать крещение евангельских христиан в Волге. Когда Терской выразил изумление, что новообращенными были трое молодых рабочих с металлургического завода «Красный Октябрь», профессор ответил, что баптисты и евангельские христиане успешнее всех других сект привлекают в свое движение молодежь. Их секрет, пояснил он, в разнообразии методов, которые они используют:

Существует христсомол – Союз христианской молодежи… Организационно – нечто подобное нашему Комсомолу. Сектанты вообще частенько перенимают методы нашей работы. Параллельно с советскими праздниками устраиваются свои.

Затем профессор удрученно заметил, что в тот вечер в «Бапсомол» (как он называл эту организацию) войдет три новых члена и комсомол ничего с этим не делает [Терской 1930: 14–15].

Иностранные наблюдатели в то время и исследователи в последующие годы неоднократно отмечали очевидные параллели между организациями верующих и большевистскими организациями. К примеру, Ричард Стайтс в своей работе об утопических экспериментах времен Русской революции пишет о смешанной реакции коммунистов на «сознательное подражание большевистской фразеологии и большевистским ритуалам с целью выиграть у большевиков»: сами большевики смотрели на это одновременно с раздражением и с интересом. Большевики, встревоженные внушительным числом обращений в баптизм, в свою очередь, «призывали своих активистов перенимать методы сектантских групп». На примере баптистов – ив особенности Бапсомола – видно, насколько глубоко мог заходить синкретизм религиозных и революционных идей и методов агитации в раннесоветский период [Stites 1989: 121][183] Однако ситуация не сводилась к простому подражанию друг другу верующих и большевиков.

Представление о том, что между религиозным и политическим радикализмом существуют явные параллели, всегда отмечало отношения между евангеликами и большевиками. Еще в середине 1920-х годов представители советского руководства, выступавшие за мягкую политику в отношении сектантов, обосновывали свою позицию тем, что сектантские сообщества могли послужить ценными «образцами» коммунального общежития и взаимопомощи, у которых многому может научиться население. В свою очередь, баптисты и евангельские христиане еще в 1918 г., когда советская власть еще не определилась с курсом сектантской политики, подчеркивали совместимость религиозных убеждений и коммунальных практик ранних христиан с построением социалистического общества, см, например, [Слово истины, № 13 (1918): 98; Утренняя звезда, № 3–5 (1922): 4]. Как мы уже видели, дела не расходились с заявлениями, поскольку верующие основывали на селе сельскохозяйственные коммуны, а в городах артели, вырабатывая там новый христианский способ общежития, и даже планировали построить целый утопический Город Солнца, или Евангельск [Проханов 1925а; Тимошенко М. Д. Новый, или христианский быт, в ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 84, п. 6, л. 1-10; Таш-Отлу-Кей 1928]. В общинах евангеликов пелись различные христианские переделки «Интернационала» [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 452, л. 1–1 об.][184]. Но к концу 1920-х годов именно по причине этих раздражавших правительство параллелей новый партийный лагерь, теперь взявший власть в свои руки, определил евангеликов как наиболее опасную из всех религиозных сил.

Начиная с середины и вплоть до конца 1920-х годов в партийных дискуссиях о сектантстве и в прессе возобладала точка зрения, что движение евангелических христиан составляют отдельное общество, которое существует наряду с советским социалистическим обществом, которое строят коммунисты, но несовместимо с ним. В этой главе показано, как идея о такой параллельной общественной жизни повлияла на партийную политику общественной мобилизации и трансформации культуры 1920-х годов. Основной акцент будет сделан на молодежные группы и сельскохозяйственные коммуны, которые в первую очередь беспокоили большевистскую власть. Хотя в 1920-х годах евангелики действительно время от времени использовали для обозначения своих организаций слова в советском стиле (например, «исполком»), термины «бапсомол» и «христомол», которые очень часто встречаются в большевистской антисектантской пропаганде, судя по всему, не использовались самими евангеликами[185]. Сама идея, что существовал некий бапсомол – организация верующих, которая своим названием, своей потенциальной аудиторией и своей организацией в точности копировала комсомол, – многое говорит о тревогах коммунистического актива по поводу более широких проблем эпохи НЭПа: общественной мобилизации, формирования социалистического общества, состоящего из активистов, а также формирования новой социалистической культуры. Для партии темы преобразования общества и успешной организации были тесно взаимосвязаны [Peris 1998:8]. К середине 1920-х годов религиозные организации оставались наиболее важными, официально зарегистрированными всесоюзными объединениями, которые в этом смысле могли соперничать с большевистскими организациями. Их существование демонстрировало руководству партии, что они не имели полный контроль над обществом, что их попытки быстро преобразовать общественные ценности и общественное поведение провалились. Таким образом активная организационная жизнь религий побуждала большевиков заново определять границы автономии индивидов и сообществ в возникающем социалистическом обществе. На примере истории отношения партии к баптистам хорошо видно, как большевики постепенно вели наступление на любой плюрализм в обществе, который так беспокоил их в годы НЭПа.

Соперничество на миссионерском поле: что правительство думало и что оно делало

Примечательно, что в первые годы советской власти члены партии большевиков и лидеры разных сект были единодушны в создании образа двух параллельных порядков: религиозного и политического. Сразу же после революции русские сектанты разных деноминаций стали продвигать идею, что их сообщества жили в согласии с новым социалистическим этосом. Некоторые сектанты, прежде эмигрировавшие в Северную и Южную Америку, собирались вернуться домой, чтобы строить новое общество [РГАЭ, ф. 4106, оп. 14, д. 14, л. 1; ф. 7446, оп. 6, д. 10, л. 1; РГАСПИ, ф. 17, оп. 84, д. 570, д. 2]; см. также [Клибанов 1969:239]. Выступая от имени всех сектантов, толстовский лидер Иван Трегубов, служивший в наркомате земледелия, пытался рассказать общественности о желании сектантов сотрудничать с советской властью и даже получил доступ к партийной прессе. Например, в июле 1919 г. он опубликовал статью в ведущей партийной газете «Правда», где выступал за кооперацию большевиков и сектантов в деле строительства коммунизма. В примечании от газетной редакции разъяснялось, что хотя редколлегия не разделяет взгляды Трегубова по поводу дороги в коммунизм, они «охотно» печатают его статью и поддерживают призыв к сотрудничеству между товарищами по партии и религиозными сектантами «с просьбой помочь нам строить новую жизнь, делать одно общее для нас дорогое дело». Более того, когда другой автор выступил против такой совместной деятельности, редакция ответила, что ограничивать круг тех, кто собирается строить коммунизм, одними только приверженцами «научного коммунизма» – «не революционная политика, а худший сорт революционного сектантства» [Коммунисты и сектанты 1919: 3,16]. Таким образом, с самого времени Гражданской войны для большевиков вопрос о сотрудничестве с религиозными диссидентами был частью более широкого вопроса о сотрудничестве с так называемыми беспартийными массами.

Мысль о том, что сектантские общины послужат образцами коммунистической жизни, стала особенно популярна во время НЭПа. Прямым текстом ее сообщает совместный циркуляр наркоматов юстиции, внутренних дел, земледелия и Рабоче-крестьянской инспекции (Рабкрина). В циркуляре говорилось, что многие религиозные сектанты подвергались преследованиям до революции именно потому, что на практике они «практически уничтожили в своей хозяйственной жизни частную собственность», а теперь «совершенно безболезненно усваивают общегражданские советские законы и уставы, органически вливаясь как сельскохозяйственные, промышленные ячейки в советское строительство, несмотря на то что их коммунистические стремления и облеклись в силу исторических условий в религиозную форму». Задачей местных советов сделать так, чтобы сектантские коммуны «служили практически примером осуществимости и всесторонней выгодности коммунизма для трудящихся» [Гидулянов 1926: 660]. Позже 5 октября 1921 г. Наркомзем официально обратился к сектантам и староверам с предложением реализовать свое стремление к коммунальному общежитию на территории заброшенных усадеб, организовав там коллективные хозяйства [Гидулянов 1926: 553–557]. Наконец, на XIII Съезде РКП(б) в мае 1924 г. сектантские организации официально стали примером для подражания в организации коммун. В резолюции съезда о работе на селе рекомендовалось проявить «особо внимательное отношение… к сектантам», пострадавшим при царизме, и утверждалось, что партии следует «направить в русло советской работы имеющиеся среди сектантов значительные хозяйственно-культурные элементы» [Критика религиозного сектантства 1974: 19].

В большевистском руководстве не было единодушия по вопросу о религиозной политике в целом и в частности в том, следует ли проводить особую политику в отношении групп, находившихся в оппозиции Православной церкви. В недели, предшествовавшие XIII Съезду РКП(б), разгорелся бурный спор на страницах газеты «Правда» о предложенной политике в отношении сектантов – среди призывов покончить с такими «административными мерами», как закрытие церквей в пользу усиления антирелигиозного воспитания. Этот спор был тесно связан с вопросом о том, где пролегает дорога в социализм и является ли НЭП временной уступкой капитализму в неумолимом революционном развитии общества в сторону социализма, или это длительный и последовательный переходный период в сфере экономики и культуры, см. [Дубовской 1924; Бонч-Бруевич 1924; Ярославский 1924]. К примеру, выступивший на самом съезде противник новой религиозной политики И. И. Скворцов-Степанов горячо утверждал, что большевики не могут оказаться «травоядными» и им не следует придерживаться того «покаянного настроения», которое он увидел в примиренческом пункте предложенной резолюции о религии [Fitzpatrick 1992; РГАСПИ, ф. 52, оп. 1, д. 40, л. 90]. До самого конца 1920-х годов партия будет колебаться, следует ей или нет обращаться к революционным методам работы; в итоге возобладала линия радикальной политики, совпавшая с началом ускоренной индустриализации, принудительной коллективизации и культурной революции. Однако в 1924 г. дальнейший путь был еще совсем не ясен.

Политика большевиков в отношении религиозных объединений в целом, а в частности в отношении объединений религиозных диссидентов, таким образом, вписывалась в более широкий контекст их социальной и культурной политики. Проблема регуляции религиозных организаций была связана с попытками преобразовать русскую народную культуру в культуру атеистическую, социалистическую, пролетарскую. Большевики хотели создать новый советский образ жизни, нового советского человека, который будет соответствовать идеалам социализма [Husband 2000: 69–70, 98–99]. Другими словами, новому режиму необходимы были новообращенные в большевистское мировоззрение. Но большинству революционеров уже стало понятно, что заполучить таковых – задача не из простых. Как сказал нарком образования Анатолий Луначарский в 1919, «политическую революцию сделать можно в час, а революцию социальную, революцию во нравах, экономическую, культурную делают десятками лет» [Петроград на переломе эпох 2000: 267].

В годы НЭПа главным средством, с помощью которого советский режим пытался осуществить такое преобразование, было добровольное привлечение населения в государственные институции и организации. Стремясь наладить отношения между режимом и социальными группами, которые большевики рассматривали как своих естественных союзников, рабочими и крестьянами, они активно рекрутировали людей в профсоюзы, комсомол и собственно партию, организовав целую сеть массовых добровольных организаций, продвигавших такие социалистические добродетели, как грамотность, трезвость и атеизм [Kenez 1985: 140–168].

Подобная попытка завлечь население в общественные организации возникла в ответ на изменившиеся общественно-политические условия начала 1920-х годов. В самом рабочем классе произошли изменения после 1917 г., которые заставили партию пересмотреть свои взгляды на то, кого следует считать пролетарием. Важнейшими из этих перемен был крах общественной структуры во время Гражданской войны, оставившей в наследство раннему НЭПу огромное число безработных, никогда не имевших опыта фабрично-заводского труда; к тому же, непонятно было, как следует классифицировать бывших рабочих, которые теперь стали членами государственного и партийного аппарата. Утвердившись во власти, большевики теперь должны были донести ценности своей революции до огромного сельского населения. В результате, утверждает Шейла Фицпатрик, большевики «перешли к концепции формативного пролетарского опыта как главной характеристики, определяющей классовую принадлежность». Первоначально это означало опыт работы на фабрике до революции или службу в Красной армии во время Гражданской войны. Но по мере того как предреволюционный и послереволюционный периоды отходили в прошлое, большевики постепенно «по-новому стали определять понятие пролетарского сознания, превратив его в понятие о революционной, а в конечном счете – о гражданской ответственности» [Fitzpatrick 1991: 16–17,24]. На этом фоне партия стала проявлять интерес к массовым общественным организациям, особенно после 1924 г. Участие в общественных и партийных организациях, таким образом, должно было стать средством распространения советских социалистических ценностей.

Эта цель была особенно важной в свете опасений большевиков, что НЭП приведет к появлению новой буржуазии. Как отмечает Элизабет Вуд, «в 1923 г…. вопрос быта впервые стал рассматриваться вне клишированной риторики первых пореволюционных лет» [Wood 1997:194]. Как можно было построить новое общество с социалистическими ценностями, когда страна «отступила» к смешанной форме экономики? Словами Моше Левина, большевиков мучал «культурный разрыв» (culture lag), который возник из-за «несоответствия партийной идеологии и жалких устремлений и разочаровывающей реальности мелкобуржуазной страны» [Lewin 1994:216]. Атеизм также был важным компонентом идеального пролетарского мышления, но его было не так легко культивировать. С организационной и идеологической точек зрения, религиозные группы представляли собой особую опасность, поскольку в их лице перед большевиками вставали сразу три проблемы: влияние традиционной культуры, мелкобуржуазные семейные ценности и альтернативные формы социальной организации.

Многочисленные партийные заявления рисовали баптистскую веру в качестве идеологии, удивительно подходившей для сложной эры НЭПа. Уже в феврале 1922 г. в резолюции ЦК говорилось, что общественные условия Советской России давали особенно плодотворную почву для того, чтобы произошел «уклон в протестантско-евангелическую сторону». «В связи с происшедшим колоссальным социальным сдвигом, – говорилось в резолюции, – можно ожидать в массах (особенно крестьянских) и изменений в их «идеологии». В частности, в области религиозной можно ожидать уклона в сторону рационализации мистического доселе религиозного миросозерцания и использование этого сдвига буржуазными элементами». Таким образом, заключали авторы резолюции, «необходимо разъяснить, что этот уклон в протестантско-евангелическую сторону представляет опасность нового духовного закабаления масс»; цит. по: [Критика религиозного сектантства 1974: 17]. Часто высказывалась мысль, что упадок Православной церкви в раннесоветский период был связан с тем, насколько успешно баптистам и евангельским христианам удалось модернизировать свою проповедь и свои методы агитации, отвечая мелкобуржуазным чаяниям, которые, как утверждали большевики, вызвал к жизни НЭП. Рационалистический подход евангеликов к Библии, их принципы индивидуального активизма считались конгруэнтными процессам, происходившим среди русского населения – причем не только в среде буржуазных элементов и кулаков, но и среди тех, кого большевики видели своей вотчиной – рабочих, крестьян и молодежи, столкнувшихся с трудностями строительства социализма[186]. Нэп, как провозгласил один местный партийный чиновник на одном собрании в Москве в 1926 г., был для сектантства «питательным бульоном» [РГАСПИ, ф. 17, оп. 60, д. 792, л. ПО].

Однако еще важнее, чем содержание идеологии евангелической религии был ее организационный динамизм. В значительной степени большевики в середине 1920-х годов смотрели не столько на содержание баптистских учений, сколько на то, как верующие самоорганизуются, распространяя свою веру. Перемена религиозной политики шла параллельно с диверсификацией организационных средств формирования нового мышления. XIII Съезд РКП(б) 1924 г. закрепил смену тактики антирелигиозной политики. Если прежде большевики шли на открытую насильственную конфронтацию с Православной церковью, то теперь внимание сосредоточилось на построении антирелигиозного образования, нацеленного на искоренение всех форм религиозных верований и практик. Помимо активной кампании по публикации атеистической литературы, новые меры также включали в себя многочисленные лекции, организацию музеев, «безбожных» уголков на фабриках и в избах-читальнях, а в 1925 г. появилось массовое добровольное общество, Союз безбожников [Peris 1991: 712]. Теперь, когда целью партии было обратить верующего врага, антирелигиозный и религиозный лагерь стали равными конкурентами в пространстве, которое баптисты называли нивой миссии[187].

Параллельное общество?

К концу 1920-х годов основное внимание большевиков как в Москве, так и на местах было сосредоточено на тех возможностях, которые евангелические организации давали подросткам и молодым верующим. Для большевиков и евангеликов в равной степени привлечение на свою сторону молодого поколения было вопросом жизни и смерти. Советское правительство стремилось преобразовать мировоззрение молодежи, привив ей коммунистические ценности: трудолюбие, атеизм, трезвость и преданность государству трудящихся [Gooderham 1982; Halfin 1997:219; Tirado 1992: 97]. Евангелики, в свою очередь, разворачивали свою работу среди молодежи, поскольку им постоянно нужны были новые обращенные. Несомненно, что одной из целей евангелических молодежных групп было предоставить альтернативу советским молодежным организациям. Тем не менее, несмотря на постоянные предостережения со стороны активистов-безбожников об угрозе бапсомола, в организаторской деятельности евангеликов трудно увидеть какую-то общую, единую стратегию борьбы с большевизмом через подражание ему.

В первые годы советской власти баптисты и евангельские христиане создали особые молодежные объединения, чтобы лучше организовать активизм на местах. Вскоре эти организации в умах чиновников стали ассоциироваться с пацифизмом и с массовым отказом от участия в партийных и государственных объединениях, а также в советских развлекательных мероприятиях. Уже в мае 1921 г. ЧК арестовала 42 члена VI Всероссийского съезда евангельской христианской молодежи как дезертиров и контрреволюционеров [ОР РГБ, ф. 435, к. 65, д. 12, л. 1–4; Prokhanoff 1933, ch. 2]. Хотя Союз христианской молодежи, организация евангельских христиан, получил официальную регистрацию в петроградских органах власти в январе 1922 г., спустя три месяца те же власти закрыли его за возбуждение религиозного фанатизма среди молодого поколения граждан [ЦГА СПб. ф. 1001, оп. 7, д. 10, л. 6–7][188]. Более того, «молодежное отделение» Союза баптистов испытало серьезный удар в начале 1924 г., когда два деятеля, наиболее занятого в работе этого отделения, Михаил Тимошенко и Николай Левинданто были сосланы в Туркестан до июня 1925 г. Из ссылки Левинданто и Тимошенко послали письмо Союзу баптистов с просьбой распространить циркуляр, который они предназначили для всех общин, где есть молодежные объединения, предлагая, чтобы Союз баптистов назначил новых молодежных руководителей в их отсутствие. Поскольку они писали, что просят об этом в связи с многочисленными запросами относительно работы молодежного отделения, можно заключить, что молодежное крыло Союза было активной организацией на момент их ареста [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 84, п. 2, л. 38][189].

После этого письма евангелические источники не упоминают особо большие всесоюзные и всероссийские молодежные объединения – ни у баптистов, ни у евангельских христиан. Молодежь как отдельная тема обсуждения даже исчезает из протоколов съездов. Последнее прямое указание на организации молодежи встречается на общем баптистском съезде в Москве в конце 1923 г., где Тимошенко говорил об успехе молодежных групп, несмотря на различные препятствия, но не говорит, что за ними стояла какая-то единая организация; в отчетах с мест, которые зачитывались на этом же съезде, делегаты также говорили о высокой активности молодежи в общинах по всей стране, но тоже не упоминали централизованную организацию [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 35, п. 8, л. 2 об., 26–36]. В дальнейшем сведения о молодежной активности в источниках становятся крайне фрагментарны. Арест Тимошенко и Левинданто в сочетании с указаниями на высокую активность местных молодежных групп, по-видимому, свидетельствует, что такое молчание источников, вероятно, было следствием самоцензуры, а также отказа правительства одобрять для обсуждения на съездах темы, связанные с молодежью[190]. Так или иначе, никакая большая организация не руководила молодежными группами евангеликов. Не существовало ни бапсомола, ни баптомола, ни христомола.

Илл. 9. Хоры и другие члены ленинградской баптистской общины, ноябрь 1927 г. Источник: Баптист Украины, 1928

Однако для многих большевиков существование отдельных групп верующей молодежи и их заметность в публичном пространстве было явным признаком того, что у партии не было монополии на умы и сердца молодых рабочих и крестьян. В партии опасались, что люди могут начать сочетать религиозную и советскую идентичность. В марте 1929 г. член местной ячейки безбожников написал, что во время Первой мировой был большевиком, но потом примкнул к баптистам, «учение которой по моей неопытности казалось тогда тождественным с программой большевиков»; вырезка в [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 339, л. 29]. В середине 1920-х годов в журнале «Христианин» можно было прочитать про сына Ивана Проханова Всеволода, который окончил Ленинградский университет в 1925 г. по отделению общественно-экономических наук и стал преподавать политграмоту в библейской школе евангельских христиан. Когда он случайно погиб в 1927 г. в некрологе о нем писали, как о госслужащем, сообщая, что «мечтою его было послужить Рабоче-Крестьянской Власти в деле развития хозяйственно-финансовой стороны жизни великого Союза Советских Республик» [О кончине 1927: 59–60]. У большевиков такое смешение несовместных, по их мнению, идентичностей, должно было вызывать беспокойство.

Кроме того, большевики опасались, что этому смешению только способствовала политика режима по введению в советскую систему сектора сектантской экономики и сопутствовавших ей социальных экспериментов. Именно в этом отношении евангелики в наибольшей степени соприкасались с советскими организационными образцами, пытаясь выстроить свое параллельное советскому общество. Хотя, согласно официальной точке зрения, коммуны религиозных сектантов должны были послужить образцами социалистической жизни на селе, попытки этих сектантов построить свою версию социализм скоро обернулись для них конфликтом с властями. Большевикам приходилось сталкиваться с последствием противоречий в своей политике по отношению к бывшим религиозным диссидентам и в целом в своем отношении к общественному активизму: большевики хотели добиться от населения «самодеятельности», но боялись «стихийности», которая могла увести общественные организации далеко от линии партии.

Деятельность евангелических экономических объединений – особенно их попытки устроить торговлю между собой – действительно наталкивают на мысль, что большевики были правы и что евангелики стремились выстроить параллельное общество, или государство в государстве, см., например, [Революция и Церковь, № 9-12 (1920): 96]. Тем более на такую мысль наталкивают их попытки создать в мае 1925 г. в коалиции с другими сектантскими направлениями Всесоюзный кооперативный братский союз, в который должны были войти различные сектантские сельскохозяйственные и кредитные союзы, артели, коллективы и коммуны. В письме, поданном по этому поводу правительству, приводятся призывы советского руководства к сектантам принять участие в строительстве социализма и отмечается, что сектантские объединения обязаны своим сравнительным успехом тем ценностям, которые они разделяют по своей религиозной вере. Для того чтобы сохранить и умножить эти успехи, подписавшиеся под письмом изъявляли свое желание учредить «один общий экономический и финансовый центр», членство в котором должно быть ограничено лишь верующими определенных религий [РГАЭ, ф. 4106, оп. 14, д. 14, л. 65–76][191]. Большевиков слова о том, что никакая социальная революция невозможна без революции духовной, должны были приводить в бешенство. Хотя центральный совет духовных христиан-молокан сообщил своим последователям в июне 1925 г., что предложение было хорошо воспринято правительством, нет оснований считать, что оно было одобрено [Клибанов 1969: 243]. Напротив, подозрение партии в отношении сектантской хозяйственной деятельности только возросло. В конце 1925 – начале 1926 гг. антирелигиозная пресса напечатала две статьи, в которых положительно оценивалась общественная и революционная роль, сыгранная русскими сектантами, но каждой из этих статей был предпослан едкий ответ нового партийного специалиста по сектантским делам – Федора Путинцева [Трегубов 1925; Путинцев 1926; Гончаров 1926]. Путинцев писал: «Мы не против сектантских коммун, не против первичных сектантских кооперативов-общин, но мы против их обособления в особую сеть во всесоюзном или даже в губернском масштабе» [Путинцев 1926: 54].

Есть достаточно оснований полагать, что Путинцев небезосновательно думал, что баптисты и евангельские христиане, как и другие религиозные группы, хотели противопоставить свою религиозную социалистическую альтернативу советским организациям. Например, в первом же выпуске заново открытого «Баптиста» в 1925 г. Иванов-Клышников детально изложил свою идею о том, что баптистские общины – «естественные коллективы». Даже и до революции баптистская община была «скрытым трудовым коллективом», основанным на взаимопомощи; теперь же в условиях «имеющихся у нас широких возможностей», когда «государственная власть насаждает коммунизм», этот аспект общинной жизни только расширился. Успех евангелических объединений свидетельствовал о том, что группа людей, объединенных общей верой, автоматически достигнет лучших материальных условий. В заключении он ясно давал понять, что баптисты желают быть частью советского общества, не перенимая его ценности:

Перед нами стремительный поток новых форм социально-экономической жизни и все обостряющаяся борьба за существование. Мы неизбежно должны войти в этот поток… Однако мы входим в него такими, как мы есть; то есть: стройными рядами людей отобранных, возрожденных, с полустолетним опытом общинной спайки; с особым укладом коллективной жизни, который должен в подробностях определиться в будущем, с верою в Бога, под знаменем Христа! [Иванов-Клышников 1925: 13–14]

Тем не менее важно понимать, что большевистская политика несла в себе противоположные послания для сектантов. Действительно, на XIII Съезде РКП(б) была принята резолюция, в которой предлагалось направить сельскохозяйственные и экономические навыки сектантов «в русло советской работы». Однако в 1921 г. сектантам разъяснили, что им предлагается заселить пустующие земли общинами, которые по своей организации не будут иметь отношения к советским объединениям [Критика религиозного сектантства 1974:18]. Наркомзем разработал образцы уставов – в особенности для сектантских коммун и артелей, потому что предполагалось, что они понадобятся [Гидулянов 1926:567–582][192]. Само коммунистическое правительство толкало сектантов на создание независимых объединений при религиозных общинах: хотя верующие, несомненно, хотели сохранить конфессиональный характер своих хозяйственных экспериментов, их объединения не были включены в официальный Всероссийский союз сельскохозяйственных кооперативов (Сельскосоюз) [ГМИР, ф. 13, оп. 1, д. 192]. В августе 1923 г. баптистский кредитный союз «Братская помощь» безуспешно пытался войти в состав Сельско-союза [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 338, л. 2]. Сомнительный юридический статус объединений верующих лишь способствовал углублению пропасти между советским и сектантским обществом, создавая тот самый раскол, который партия декларативно стремилась ликвидировать.

Сохранение, а главное, успех религиозных коммун поставил перед большевиками вопрос об «образцах» коммунальной жизни, какими, по официальным заявлениям, должны быть стать сектантские хозяйства. В первые десять лет советской власти попытки преобразовать деревню на коммунальных началах шли очень медленно. Некоторым местным чиновникам приходилось признавать, что на подведомственной им территории успешны только коммуны верующих. К примеру, в 1922 г. отделение по кооперативам и коллективным хозяйствам Тверского губернского исполкома послало в Новоторжский уезд свое одобрение инициативы группы евангельских христиан, которые собирались организовать коммуну, на том основании, что в губернии уже есть несколько коммун евангельских христиан и все они «отличаются образцовой хозяйственностью» [ГМИР, ф. 2, оп. 16, д. 91, л. 8]. В Вышневолоцком уезде той же губернии группы детей из нескольких школ каждый год посещали большую коммуну евангельских христиан «Вифания» с 1924 по 1927 гг. В записках, которые писали восхищенные дети-экскурсанты, фигурирует обилие свиней и прочих атрибутов сельской идиллии. Однако письмо, написанное одной группой старшеклассников, говорит о том, что педагоги, работавшие в системе коммунистического образования, испытывали затруднения, пытаясь объяснить детям, куда их возят:

Хозяйство, на наш взгляд, показалось образцовым. Что особенно интересовало нас, так это общая работа и общее потребление. По стороне производства и потребления они подходят к обществу, трактуемому научным социализмом. Надо отметить объединяющим стимулом среди их работы служит религиозное убеждение. Мы со своей стороны стоим на точке зрения дальнейшего распространения таких коммун, но не на основе религиозных убеждений (хотя и они могут привести к светлому будущему), а на основе осознания будущих действительных задач социалистического общества [РГАЭ, ф. 7446, оп. 6, д. 10, л. 30–33].

То обстоятельство, что ученикам стремились представить коммуну в целом в позитивном свете, подчеркивает, насколько сложным было отношение к подобным группам у власти. С первых дней революции среди большевиков и сочувствующих велись споры о том, как следует поступать с бывшими религиозными диссидентами: источники намекают, что в Красную армию спускались директивы заявлять о поддержке сектантов, занимая территории, где прежде стояли белые; иногда в большевистских и баптистских автобиографиях проскальзывает мысль, что евангелическое и революционное учения – лишь две стороны одной монеты; а когда в 1921 г. началась кампания против нарушения партийных регуляций религиозной деятельности, в отчетах с мест стали появляться известия, что многие члены партии считают, будто религия в целом совместима с революцией [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 342, л. 32; д. 339, л. 29; д. 341, л. 116; РГАСПИ ф. 17, оп. 60, д. 52, л. 10, 59][193]. Когда в 1926 г. Союз безбожников указывал своим местным отделениям перспективы использования «Праздника жатвы» в антирелигиозном контексте, приходилось подчеркивать, что это не значило праздновать вместе с баптистами и прочими сектантами [ГА РФ, ф. 5407, оп. 1, д. 13, л. 27]. В своих проповедях местные евангельские лидеры проводили ту же идею, что и их главные вожди в письмах правительству и в журнальных статьях, – объединения верующих и вера вполне совместимы с новым порядком. В отчете Тверского губернского отделения ЧК в 1921 г. говорится следующее: «В достижении своих целей, широкого распространения проповедуемого учения евангелики и баптисты не стеснялись никакими средствами. Они везде и всюду старались внушить массе населения и выставить на вид, что, якобы, на их стороне советская власть» [ОР РГБ, ф. 435, к. 65, д. 11, л. 1]. Возможно, местные чиновники, в частности в Тверской губернии, не понимали, что им делать. Было ясно, что партийное руководство было удивлено и разгневано тем, что Наркомзем в 1927 г. помогает Проханову в организации экспедиции на Алтай, чтобы выбрать место для Города Солнца [РГАСПИ, ф. 17, оп. 113, д. 353, л. 49; д. 871, л. 11]. В конечном счете партия просто хотела, чтобы советские граждане выбрали ее собственное материалистическое и социалистическое учение, а не пытались объединить разные идентичности.

Евангелические организации и проблема культурного плюрализма в годы НЭПа

Активизм евангелических организаций был одним из важнейших аргументов, приводимых на партийных собраниях в пользу усиления антирелигиозной работы. Несколько партийных документов прямым текстом говорят, что не только содержание проповеди евангеликов, но самая форма их работы считалась контрреволюционной. Например, в ряде директив, направленных на противодействие сектантам, изданных ЦК в феврале 1922 г., пространно говорилось, что религиозные молодежные организации представляют собой контрреволюционный фронт, запрещающие своим членам не только вступать в какие бы то ни было политические партии, но и посещать советские школы, лекции, кинематографы и театры, другими словами, запрещающие общественную и политическую деятельность… и отрывающие их от приобщения ко всей культурно-просветительной жизни Республики [Коммунистическая партия 1961: 68–69].

Утверждая, что религиозные молодежные организации были опасны как потому, что они могли служить прикрытием контрреволюционной деятельности, так и потому, что они изолировали молодежь от новой советской культуры, эти директивы предвосхищали позднейшие обвинения баптистов в создании своего общества, отдельного от советского общества. Тем временем Антирелигиозная комиссия ЦК отдавала распоряжения тайной полиции внедряться в секты для того, чтобы подрывать их организационную деятельность; в конце 1924 г. было дано специальное поручение ОГПУ «принять меры к роспуску и недопущению сектантских религиозных юношеских кружков» [РГАСПИ, ф. 17, оп. 112, д. 565а, л. 14; д. 775, л. 16].

Несмотря на то что в стране по-прежнему большинство верующих составляли православные, большевики обращали пристальное внимание именно на сектантов, особенно на баптистов и евангельских христиан, когда выстраивали свою антирелигиозную политику. Именно баптисты и евангельские христиане постоянно фигурировали в спорах о том, какую форму должна принять центральная большевистская антирелигиозная организация Союз безбожников. Частью поворота к образовательному и пропагандистскому направлению антирелигиозной работы стало основание в конце 1922 г. еженедельной газеты «Безбожник», рассчитанной на массовую аудиторию. В августе 1924 г. ее редактор Емельян Ярославский учредил клуб, известный как «Общество друзей газеты “Безбожник”» (ОДГБ); в апреле следующего года этот клуб был преобразован в Союз безбожников [Peris 1998:42–44].

15 декабря 1924 г., когда Антирелигиозная комиссия представила первый официальный отчет о своей работе оргбюро ЦК, главной темой в нем была деятельность сектантов. Главной целью доклада Ярославского было получить добро от ЦК на дальнейшее развитие своего ОДГБ. Религиозная угроза, по описанию Ярославского, исходила главным образом от евангеликов. Он сравнивал неэффективность аппарата агитпропа с организационными успехами сектантов. Как он объяснял ЦК, «относительно сект я должен сказать, что они выработали целый ряд чрезвычайно интересных методов работы». В частности, он предупреждал, что «происходит чрезвычайно серьезная борьба за молодежь. <…> Были случаи перехода комсомольских ячеек целиком в сектантскую организацию». Сектанты побеждали коммунистов на их собственном поле, перенимая методы коммунистов [РГАСПИ, ф. 17, оп. 112, д. 620, л. 16–21][194].

На этом собрании была одобрена деятельность ОДГБ. ЦК постановил начать сбор данных о сектантском движении по всей стране. 30 января 1925 г. был издан секретный циркуляр, приказывавший всем окружным парткомитетам провести тайное расследование и предоставить детальный отчет о деятельности и влиянии религиозных сект в каждом округе. Как прежде в докладе Ярославского, в циркуляре подчеркивалась опасность, которую представляют организационные инициативы сектантов. Среди прочих видов «опасной антигосударственной работы», в которых обвиняли сектантов, главным была пропаганда среди молодежи, организация молодежных кружков и незаконные молитвенные собрания молодежи [РГАСПИ, ф. 89, оп. 4, д. 184, л. 2].

Представление о том, что секты, в особенности баптисты и евангельские христиане, разрабатывали стратегию соперничества с коммунистами, формируя свои объединения, вновь прозвучало полтора года спустя на особом заседании по антирелигиозным вопросам местных кадров агитпропа в Москве в апреле 1926 г. Тема сект была главной в обсуждении текущей деятельности религиозных организаций. Путинцев, новый партийный эксперт по сектантским вопросам, в начале своего доклада подчеркнул особый статус религиозных организаций в советском обществе: «Единственно массовая легальная организация – не пролетарская, которая сейчас зачастую в Союзе – это религиозные организации. И наиболее гибкие, приспосабливающиеся в данное время религиозные организации – это именно сектантские организации». Далее он объяснил, что Православная церковь компрометировала себя как контрреволюционная организация и утратила авторитет, но наиболее «демократичные» секты представляли куда более серьезную опасность, ибо они превращались в массовые непролетарские движения. Особенную опасность, отметил Путинцев, представляют сектанты: «Массовыми сектами и в то же время растущими сектами являются евангелисты и баптисты. О росте и причинах распространения этих двух сект нужно будет поговорить, потому что евангелисты и баптисты являются злобой дня» [РГАСПИ, ф. 17, оп. 60, д. 792, л. 88, 90].

Согласно Путинцеву, те формы, которые принимала работа баптистов и евангельских христиан, были чрезвычайно важны в деле расширения этих деноминаций. Эти формы были напрямую заимствованы у партийных структур: женские отделения, детские кружки, избы-читальни, колхозы и агитотряды. По его словам, безбожники могут быть успешны в критике религии, но «с хозяйственной стороны, с бытовой стороны мы не можем конкурировать с сектантством» [РГАСПИ, ф. 17, оп. 60, д. 792, л. 96, 99]. Представители с мест также сообщали об успехе баптистских организаций, об опасности, которую представляют группы евангелической молодежи, их хоры, женские кружки, которым советские альтернативы пока не могут составить конкуренцию. К примеру, смоленский делегат сообщил, что сектантские группы были более привлекательны для крестьян, чем ячейки ОДГБ, чьи антирелигиозные кампании неизменно заканчивались попойками. Кроме того, добавил он, девушки предпочитают сектантские кружки пения комсомолу. В заключении прозвучал вывод, что «самый главный наш конкурент на идеологическое влияние на крестьянство стоит перед нами сектантство» [РГАСПИ, ф. 17, оп. 60, д. 792, л. 112–114]. Предполагалось, что большевикам следует применить больше усилий для того, чтобы реорганизовать повседневную жизнь граждан. Для этого необходимо было сделать коммунистические организации неотъемлемой частью этой жизни.

На этом совещании прозвучали все те положения, которые лягут в основу обвинения баптистов и евангельских христиан в конце 1920-х годов в том, что своей деятельностью они пытаются выстроить свое собственное общество, параллельное советскому. Делегаты говорили, что в первые годы после революции нейтральная позиция сектантов позволяла им развивать «неклассовые» и «внеклассовые» теории и организации. Евангельские христиане и баптисты, в частности, подражали партии с целью создания «обособленной сектантской общественности», на которую не должно распространяться действие большевистской пропаганды [Сектантство 1926:71–72]. В своих выступлениях на совещании участники постоянно применяли к баптистским организациям советские названия и акронимы – такие как, например, женотдел, – намеренно стремясь подчеркнуть сходства и параллели между большевистской и баптистской реальностью. Путинцев также говорил, что евангелики называют определенную группу посетителей своих мероприятий «приближенными» – «по нашему сказать, кандидаты, сочувствующие» [РГАСПИ, ф. 17, оп. 60, д. 792, л. 87,96].

В последующие годы активизировались кампании в прессе и репрессивные меры против сектантов и их организаций. Партия и государство вырабатывало более прямые меры воздействия на сектантские организации на основании сведений, полученных на антирелигиозном совещании агитпропа [РГАСПИ, ф. 89, оп. 4, д. 119, л. 25–26; д. 123, л. 52–66; ф. 17, оп. 113, д. 42, л. 5;д. 231, л. 3]. 22 августа 1927 г. ВЦИК издал секретный циркуляр, предписывающий всем местным властям не давать сектантам никаких привилегий по сравнению с другими организациями. Это значило, что на религиозных собраниях и съездах не могли обсуждаться никакие темы, кроме узко-религиозных, а специальные кружки для детей, молодежи и женщин запрещались [ГА РФ, ф. 5263, оп. 1с, д. 5, л. 81]. Судя по многочисленным жалобам в центральные органы от различных религиозных групп, которые начали поступать вскоре после рассылки этого циркуляра, он действительно широко проводился в жизнь. Центральный совет баптистов послал в ЦИК СССР письмо, в котором говорилось, что в одночасье, «как по сигналу» по всей стране начались кампании в прессе, аресты, отмены собраний и другие формы религиозных преследований. Вожди евангельских христиан послали подобный же адрес, в котором даже открыто высказали свои подозрения, что репрессии начались по заранее подготовленному циркуляру и даже изложили его возможное содержание [ГА РФ, ф. 5263, оп. 1с, д. 5, л. 45–49, 93-102][195].

В 1928 г. предполагаемая угроза образования параллельного общества евангеликов в Советском Союзе была поставлена по главу угла. На 8-м Съезде ВЛКСМ в мае этого года один из главных вождей партии Николай Бухарин провозгласил, что, в связи с общим обострением классовой и международной борьбы, усилилась и борьба между коммунистической партией и ее врагами за советскую молодежь. В качестве главных конкурентов комсомола он назвал религиозные организации. Молодежному крылу партии противостоял «целый ряд сектантских организаций», которые, по словам Бухарина, насчитывали в своих рядах «примерно, столько же, сколько и комсомол. <…> Все эти «баптомолы», «христомолы», «союз верующих молодых людей, – утверждал он, – объединяли большой слой молодых рабочих и крестьян». Кроме того, их трезвый образ жизни импонировал лучшим элементам среди молодежи [Комсомольская правда, 13 мая 1928:3].

Предостережение Бухарина, что сектантские молодежные организации могут перегнать комсомол по темпам роста, вызвало к жизни целый поток статей в газетах и журналах о баптистской – ив особенности о «бапсомольской» – опасности. Летом 1928 г. один из заголовков буквально гласил: «Комсомол не видит, как «Бапсомол» растет. Враг не дремлет!» [Труд, 14 августа 1928: 5][196]. «Комсомольская правда» в августе 1928 г. сообщала, о баптистах, как о «наиболее вредной и сильной секте в настоящих условиях», и утверждала, что коммунистические организации не отвечают на сектантскую угрозу, как должно, а Союз безбожников «пока не массовая организация» [Черневский 1928: 6]. При описаниях религиозного врага постоянно всплывала тема его подобия советскому миру. Так, на конференции московских печатников в октябре 1928 г. один делегат сообщил, что «евангелисты» в Москве «уже не религия, а партия» [ЦГАМО, ф. 699, on. 1, д. 1059, л. 14][197]. С усилением антисектантской кампании появились многочисленные книги и брошюры, посвященные этому предмету, причем все они основное внимание уделяли преимущественно организационной жизни баптистов и евангельских христиан; см., например, [Клибанов 1928: 52–68; Тихомиров 1929: 50–56; Ярцев 1928: 34–36]. Например, в книге с названием «Религия в борьбе за рабочую молодежь» 26 страниц было посвящено стратегиям евангеликов и только 3 – деятельности Православной церкви [Элиашевич 1928: 19–48][198]. В подобных книгах важно было показать, что организационные методы евангеликов были такими же, что и у партии, но что, несмотря на это подобие формы, мораль, которую пропагандировали эти организации противоречила большевистской этике классовой борьбы. Причем целью подобных публикаций была также критика большевистской организации и пропаганды, которой не удалось пробудить еще больший активизм в среде так называемых беспартийных масс.

Но необходимо было объяснить, чем же баптисты могли привлечь трудовую молодежь. Молодой Александр Клибанов, будущий корифей советской науки о сектантах, написал в своей книге 1928 г., что сектанты и комсомол ведут ожесточенную борьбу за многочисленную неприсоединившуюся молодежь. «Ленинский комсомол, – утверждал он, – напрягает все силы к тому, чтобы не отдать ни одного члена своей классовой семьи под власть чуждой и враждебной идеологии». Но ему приходилось признать, что евангелики, возможно, лучше отвечают на потребности молодых рабочих. Описания Клибановым евангелических собраний, на которых он присутствовал, очень лиричны: комнаты просто убраны, чисты и светлы, в них царит здоровая, тихая, семейная атмосфера. «А поставьте-ка рядом наше собрание, – сокрушался он, – да еще где-нибудь в деревне, с сухой монотонной речью докладчика, с шумом и курением! Скажите, где привлекательней?» По его мнению, рабочая молодежь стремилась именно к той социальной атмосфере, которую создавали баптисты. Вот почему молодые рабочие составляли столь значительную часть из тех 90 % молодежи в Мелитопольском округе, которые, по словам Клибанова, находились «под влиянием бапсомола», или тех 50 % молодежи, которые привлекал «христомол» в Самаре. Причины, утверждал он, были ясны: «Рабочая молодежь тянется теперь к культуре. Она требует здоровой, культурной, трезвой жизни. И в той или иной мере она может ее получить у сектантов» [Клибанов 1928: 48–55].

Клибанов, таким образом, был согласен с Бухариным в том, что сектантские молодежные группы привлекали те самые социальные круги, которые стремился заполучить для себя комсомол.

Большевики также проявляли большой интерес к подробностям жизни сектантских организаций. Предполагалось, что комсомольские ячейки смогут последовать их примеру, уделив больше внимания подготовке хороших руководителей и проявляя гибкость и изобретательность в массовой работе. В своей книге о религии и рабочей молодежи И. Элиашевич построил сложную диаграмму, чтобы показать организационную структуру баптистской общины вместе с зависящими от нее группами и комитетами. Он также привел недельное расписание мероприятий баптистской общины в Новгородском округе, чтобы продемонстрировать, что «работа у сектантов ведется по плану». Этот план принимал во внимание интересы молодых членов общины, тогда как работа комсомола и молодежных секций всевозможных клубов часто проходила «по шаблону». К работе привлекались преданные делу и компетентные лидеры. По словам одного из исследователей евангеликов в Воронежской губернии, «для руководства работой среди молодежи сектантские общины выделяют специальных членов своих советов, что-то вроде наших партприкрепленных к комсомолу» [Зарин 1928: 40]. Но евангелическая молодежь не оставляла всю организационную работу на откуп руководству; скорее, само руководство сознавало, что работу по привлечению и образованию молодежи лучше всего выполнит сама молодежь [Элиашевич 1928: 21–22].

Одним из результатов такой успешной адаптации большевистских методов стала победа сектантов там, где мобилизационные усилия партии терпели поражение. Им удавалось привлекать девушек [Болдырев 1927: 63][199]. Кружки шитья, и в особенности хоры, по-видимому, больше привлекали их, чем то, что могли предложить клубы и комсомольские собрания. В большой статье в газете «Деревенский безбожник» приводились слова Лидии Плотниковой, молодой баптистки из Песков Тамбовской губернии: «Что у вас в комсомоле хорошего – все курят, хулиганят, ругаются; никогда вы девушек к себе не завлечете» [Не обороняться 1928: 1].

Некоторые активисты предположили, что большевики, в свою очередь, могут выиграть, применяя баптистские методы массовой работы. Один ленинградский безбожник, организовывавший музыкальные вечера, подражая сектантам, написал в журнал «Антирелигиозник» в 1927 г., что «религия охотно одевается в узорные одежды искусства. Созданием художественных форм антирелигиозной пропаганды мы укрепляем наши позиции в борьбе с религией» [Элиашевич 1927: 56]. Позже он выпустил книгу, в которой утверждал, что «там, где комсомольские ячейки вплотную подошли к вопросам культработы, влияние религиозных организаций стало заметно падать» [Элиашевич 1928: 72]; см. также [Болдырев 1927: 63].

Притом что методы баптистов впечатляли большевистских активистов, они не уставали подчеркивать, что цели сектантов были диаметрально противоположны целям большевистской работы с массами. Сектанты стремились изолировать людей от советского общества – в моральном и физическом смысле. В брошюре 1928 г. Путинцев писал: «Сектантские вожди всеми силами стараются уберечь свою “смену” от влияния партии и комсомола», запрещая им соприкасаться со светской культурой [Путинцев 1928: 30][200]. Кроме того, в их проповеди отрицалось существование классовых различий и мораль классовой борьбы. Путинцев объяснял: «Сектантская проповедь о любви к врагам – самая выгодная для контрреволюции и самая вредная для революции». Эта проповедь вела к опасному пацифизму и к отказу участвовать в социалистическом строительстве [Там же: 35; Элиашевич 1928: 21; Клибанов 1928: 40]; см. также [Ростовцев 1931]. В публичных отречениях от прошлого бывших евангеликов, которые печатались в газетах, постоянно присутствовала тема потерянного и заново обретенного пролетарского сознания. Как писал один портовый рабочий, бывший евангельский христианин, «рабочая совесть заговорила во мне и я понял, что опутан сетями врагов… Я пролетарий – враг своего рабочего класса, который строит свою жизнь своими руками, не дожидаясь “небесного рая”, который мы им обещаем», см., например, [Виноградов 1929]; вырезка в [ГМИР, ф. 2, оп. 26, д. 100, л. 4]. Восхищаясь определенными методами сектантов, Клибанов также говорил, что баптистский дух, который руководит всей их деятельностью, совершенно непригоден для эпохи культурной революции. Веселье, царившее на сектантских праздниках, носило «весьма сомнительный характер», поскольку их «аскетизм более всего находится в противоречии с нашей эпохой живого, энергичного строительства по пересозданию общества и переустройству жизни на новых коммунистических основах» [Клибанов 1928: 62].

Коммунистические авторы постоянно применяли большевистскую терминологию к жизни евангеликов и их деятельности. Таким образом, они конструировали образ достойного противника, перед лицом которого можно было мобилизовать свой собственный культурный резерв и которым можно было при случае эффектно припугнуть. Несомненно, что баптисты и евангельские христиане интересовались большевистскими идеями и методами работы. Однако также очевидно, что большевистский демонстративный страх перед бапсомолом имеет куда большее отношение к внутренней политике партии, чем к реальной деятельности евангеликов. Хотя бапсомол и христомол, якобы существовавшие у баптистов и евангельских христиан молодежные организации, постоянно фигурировали на страницах советских публикаций как пример подражания со стороны верующих большевистскому языку и методам работы, в тогдашней публицистике появлялись и другие подобные химеры. Вряд ли возможно предположить, что все религиозные группы, как один, должны были следовать одной и той же стратегии, чтобы выжить в советской России – но, тем не менее, наряду с бапсомолом и христомолом безбожная пресса также иногда упоминает евсомол, трезвомол и даже моломол – организации, якобы созданные религиозными евреями, трезвенниками и молоканами. Иногда православным также приписывалось создание своего христомола [Там же: 54; Антирелигиозная работа 1929: 77; Критика религиозного сектантства 1974: 167; Timasheff 1942: 61–62, 91]. Эти химеры больше говорят о большевистской стратегии в отношении сектантов и, возможно, о тотальности мироощущения, которое возникает в однопартийной системе, чем о реальной деятельности религиозных групп.

Антисектантская кампания развернулась как раз в то время, когда партия провозгласила начало культурной революции во всех областях советской жизни весной 1928 г. Как хорошо известно, толчком для этой революции послужило недовольство руководства политикой партии на «культурном фронте» в годы НЭПа и фрустрация от неудачи по быстрому преобразованию общественной жизни и формированию новой ментальности, соответствующей новому социалистическому обществу [Fitzpatrick 1992: 112–113; Lewin 1994:216–218]. Опасаясь, что мораль пролетариата «деградирует» в условиях «упадочной» культуры 1920-х годов, радикальные элементы партии начали кампании по образованию пролетарских масс, их выдвижению на руководящие места на производстве, продвижению пролетарской нравственности в культуре и быстрому преобразованию основ повседневной жизни. Поскольку прежде преобладала стратегия постепенного преобразования ментальности населения, теперь массовые добровольные общества, которые создавались для реализации этой стратегии, оказались под пристальным вниманием руководства, обвинявшего их в провале программы подготовки компетентного кадрового актива, см., например, [Peris 1991; Вовлечение в партию 1928: 6; Рационализация 1929: 94; Спектор 1929: 85–86; Олещук 1927]. В партии было распространено мнение, что религиозные группы просто используют сельские кооперативы и другие «советские» формы организации в своих целях, что поднимало вопрос об их эффективности как институтов, преобразующих общество [Young 1992: 332; Young 1997].

Все эти книги о сектантской угрозе, ратовавшие за улучшение организаторской работы, чтобы выиграть конкуренцию у религиозных объединений, отражали «культуралистскую», «постепенческую» позицию по вопросу об антирелигиозной работе. Эта позиция подверглась строжайшей критике в первые годы культурной революции. В новую эру, однако, перешел без изменений образ сектантских организаций как рассадников контрреволюции – он и встал во главу угла в новом подходе к антирелигиозной политике. С конца 1927 г. все больше комсомольцев стали отказываться от проводимой Союзом безбожников политики по отношению к религии, которую они считали примиренческой, и возвращаться к агрессивному, богохульному, демонстративному атеизму первых годов советской власти [Tirado 1992:115]. Как показал Дэниэл Пэрис, в начале культурной революции в антирелигиозных кругах вновь началась полемика между сторонниками «культуралистской» и «интервенционистской» позиций по вопросу об антирелигиозной работе.

Илл. 10. 30-летняя годовщина баптистских общин Омска и Ленинска, в молитвенном доме в Омске, 7 ноября 1927 г. (в день десятилетия Октябрьской революции). Источник: Баптист Украины, 1928

В целом это был конфликт между теми, кто хотел обратить своих врагов-верующих в социализм, и теми, кто хотел этих врагов уничтожить [Peris 1991: 724]. В 1928 г. в антирелигиозной прессе преобладающим еще оставался тон самокритики, продолжались попытки найти способы перехватить аудиторию у верующих. Споры о бапсомоле и о религиозном сектантстве в целом во второй половине 1920-х годов предполагали, что религиозные группы представляют собой единственную независимую официально зарегистрированную организационную силу в стране. Когда шла речь об успехах общин верующих и миссионерских объединений, имелось в виду главным образом решение конкретных проблем социальной мобилизации, с которыми большевики столкнулись, пытаясь по-своему преобразовать Россию.

Но общеполитический курс диктовал иное направление религиозной политики. В январе 1929 г. секретный циркуляр ЦК партии объявил, что в связи с тяготами социалистического строительства религиозные организации, особенно сектантские, набирают популярность. В циркуляре говорилось, что на местах происходит массовое вовлечение рабочих в сектантские организации и, в частности, формирование христомола, ев ангел истских и баптистских кружков, братств, сестринств и т. д. Отмечая, что эти религиозные группы были всего лишь действовавшими на законной основе контрреволюционными организациями, которые оказывают свое влияние на массы, циркуляр предписывал строгое исполнение всех законов о религиозных обществах и призывал все добровольческие организации включить в свою образовательную деятельность антирелигиозную работу [ГА РФ, ф. 5263, оп. 1с, д. 7, л. 1; циркуляр от 24 января 1929 г., № 10400/с]. Впрочем, несколько месяцев спустя, партия радикальным образом решила проблему конкуренции со стороны своего единственного уцелевшего организованного врага: режим запретил независимые организации, ликвидировав структуры, которые прежде вызывали у антирелигиозных публицистов такое восхищение и столько тревоги. 8 апреля 1929 г. было принято новое постановление ВЦИК и СНК РСФСР «О религиозных объединениях», специально лишавшее все религиозные объединения права формировать

как специально детские, юношеские, женские молитвенные и другие собрания, так и общие библейские, литературные, рукодельческие, трудовые, по обучению религии и т. п. собрания, группы, кружки, отделы, а также устраивать экскурсии и детские площадки, открывать библиотеки и читальни, организовывать санатории и лечебную помощь.

Также запрещалось «создавать кассы взаимопомощи, кооперативы, производственные объединения и вообще пользоваться находящимся в их распоряжении имуществом для каких-либо иных целей, кроме удовлетворения религиозных потребностей». Коротко говоря, постановление запрещало все формы жизни религиозной общины, кроме богослужения [Русская православная церковь 1995: 307–310]. В мае была изменена конституция: вместо «свободы религиозной пропаганды» туда была вписана «свобода вероисповедания». В конституции сохранилось право только на один вид пропаганды – антирелигиозной [Там же: 311]. Как отмечает Арто Луукканен, если прежде партия пыталась добиться, с помощью тайной полиции, от религиозных организаций послушания и лояльности, то теперь она была нацелена на полное их уничтожение [Luukkanen 1994: 38, 67].

Такие изменения закона знаменовали начало кампании по полному уничтожению религиозной жизни в СССР. Чиновники под каким угодно предлогом лишали любые религиозные организации из экономических ресурсов, ликвидировали приходы, отправляли духовных лидеров в лагеря. Эта политика коснулась в равной степени православных и сектантов. По всей стране арестовывались евангелические вожди, молитвенные дома закрывались, а хоры и другие группы при общинах запрещались. Хороший пример дает случившееся в Балашове. Профсоюзные и комсомольские организации провели здесь ряд больших антирелигиозных собраний, на которых собирали подписи под некоей петицией. Позже на основании этой петиции местные власти отобрали здания у местных общин баптистов, молокан, адвентистов седьмого дня и иудеев в апреле 1929 г. Городские чиновники уверяли, что им пришлось разорвать договоры аренды с этими общинами, поскольку они не оказывали помещениям должного ухода, и потому что эти помещения требовались для расширения культурной работы. Баптистский молитвенный дом стал кинотеатром, молоканский – домом пионеров, а два других – жилыми домами [ГА РФ, ф. 393, оп. 81, д. 63, л. 42–49]. Распускались и религиозные коммуны. В первые месяцы 1929 г., к примеру, очень успешная коммуна евангельских христиан «Вифания» была принудительно передана коммунистическому колхозу и названа «Буденный» в честь героя Гражданской войны. Люди исключались из профсоюзов, пресвитеры, миссионеры и даже рядовые члены общинных советов лишались права голоса в качестве «духовенства». Потеря права голоса означала очень многое: нельзя было вступить в профсоюз, а значит, и устроиться на работу, и это в условиях, когда питание распределялось в зависимости от наличия места постоянной занятости [ГА РФ, ф. 393, оп. 81, д. 22; ф. 5363, оп. 1с, д. 5, л. 30–36 об.][201].

Евангельские общины захлестнул страх. Юрий Грачев, тогда самарский подросток-баптист, вспоминал, как, несмотря на такие трудности, как проблемы с руководством учебных заведений и невозможность найти работу, он и его друзья помогали своим братьям в заключении. Невзирая на предостережения старших, молодые люди, как прежде, собирались по субботам, готовили посылки для арестованных и даже пели гимны под окнами местной тюрьмы [Грачев 1994: 14–18]. Другие вступали в прямое противостояние с властью. В конце июля 1929 г. совет Дальневосточного отделения Союза баптистов послал письмо советскому правительству, предлагая отменить закон 8 апреля [Винс 1997:47].

Пострадали Союз баптистов и Союз евангельских христиан. Уже в ночь на 1 марта 1929 г. были арестованы два директора баптистских библейских курсов в Москве, Иванов-Клышников и Павел Дацко. На следующей неделе курсы были закрыты, а студенты распущены по домам [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 322, л. 12 об.]. Вскоре Иванов-Клышников был сослан в Казахстан на три года. Журналы «Баптист» и «Баптист Украины» были закрыты. В результате ареста их лидеров все местные отделения Союза баптистов прекратили работу. Поскольку финансы для общего союза собирались через местные отделения, к декабрю 1929 г. Союз баптистов был вынужден приостановить свою деятельность. В мае 1930 г. было экспроприировано здание, в котором располагалась главная контора Союза, библейские курсы и жилье для сотрудников Союза. Руководство Союза евангельских христиан в Ленинграде тоже было арестовано, журнал «Христианин» закрыт. Лидеру евангельских христиан Проханову не разрешили вернуться в Россию из поездки на Конгресс Всемирного союза баптистов в Торонто в 1928 г. В начале 1930 г. Всесоюзный совет евангельских христиан формально прекратил свою работу [История евангельских христиан-баптистов 1989: 222–223; Винс 1997: 184].

Остается тайной, была ли организованная реакция баптистов на эти репрессии, и в частности, если она была, насколько в ней были заимствованы революционные методы борьбы. В октябре 1929 г. Центральный совет Союза воинствующих безбожников (теперь Союз безбожников именовал себя именно так) распространил секретное циркулярное письмо среди своих наиболее доверенных членов. В нем содержался репринт обращения от «кружка активных братьев и сестер при Центральном Совете Баптистских Общин», группы, о которой прежде ничего не было известно. Этот кружок призывал верующих стойко встречать «величайшее гонение», которое на детей Божиих обрушивает Сатана. В частности, в письме говорилось, что баптисты должны бороться с большевиками большевистскими методами:

Чтобы победить врага, – говорилось в нем, – нам нужно овладеть его оружием, изучить его приемы, тактику, методологию. Мы, проповедники евангелия в условиях переживаемого момента, должны заняться серьезным и основательным изучением безбожной печати и литературы [ГМИР, ф. 22, оп. 1, д.?; не обработано]; первая страница письма также в [ГА РФ, ф. 5407, оп. 1, д. 37, л. 1].

Воинственным языком в письме описывалось пролетарское происхождение Иисуса, его коммунистические идеи, а также давались пространные рекомендации, как втягивать безбожников в споры о религиозных вопросах и выходить из них победителями. В конце письма говорилось, что к нему прилагаются «тезисы» «методологического совета» по темам «марксизм и христианство», «религия и наука», «религия и классовая борьба», «религия и крестьянство».

Конечно, возможно, что кризис 1929 г. вызвал к жизни группу воинствующих баптистов, которые вдруг заговорили подобным языком. Однако, куда вероятнее, что это письмо – подделка, созданная, чтобы воспламенить антирелигиозный энтузиазм безбожников, послужив доказательством, что баптисты действительно копируют большевистские методы в контрреволюционных целях. Несмотря на использование религиозных образов и обращения «братья и сестры», в целом сам воинствующий тон письма, его наукообразная фразеология («методологический совет») и сам его формат сильно отличают его от прочих циркуляров Союза баптистов. Хотя Юрий Грачев в мемуарах пишет, что ему рекомендовали в его юные годы в Самаре читать «Безбожник», это нужно было, чтобы получать сведения о страданиях собратьев по вере, а не чтобы черпать оттуда идеи [Грачев 1994: 75]. Хотя функционеры безбожников на Кубани получили порицание от руководства в конце октября 1929 г. за то, что широко распространили письмо среди активистов, хотя оно было чрезвычайно секретным, к концу 1929 г. оно получило достаточное освещение в «Безбожнике» [ГА РФ, ф. 5407, оп. 1, д. 37, л. 5; Рожицын 1929]. В книге 1931 г. о сектантстве в Ивановском округе письмо цитируется как доказательство того, что баптисты сознательно копируют коммунистические методы работы с массами [Попов 1931: 6].

Довольно забавно, что антирелигиозные активисты при большевиках сосредоточили свое внимание на том же, на чем и православные миссионеры при старом режиме, – на признаках организационных успехов евангеликов. Тех и других евангелический активизм заставил задуматься о проблеме отношений режима и народа, продемонстрировал необходимость добровольческой самодеятельности и поднял вопрос о допустимых границах автономии общества от государства. Но условия значительно изменились. В целом, что бы ни утверждали большевики, евангелические общины скорее развивали свои дореволюционные практики организационной работы, чем специально копировали новые, коммунистические. Конечно, новый режим на них повлиял. Но те новые формы сектантской организации, которые в наибольшей степени напоминали структуры коммунистической партии и советского общества, возникли после того, как советская власть официально пригласила сектантов участвовать в социалистическом строительстве. Действительно новым оказалось отношение советского режима к обществу: оно стремилось его мобилизовать, тогда как царизм отличался большей пассивностью по отношению к подданным. Как отмечалось в статье во Friend of Russia от 1924 г., это новое отношение означало, что, если до 1917 г. правительство смотрело на баптистов как революционеров, то теперь новые правители России видели в них контрреволюционеров [More Sufferings 1924: 148].

Организации баптистов и евангельских христиан не получали широкого освещения в прессе до середины 1920-х годов. Однако, когда партия всерьез взялась за мобилизацию общественного активизма в поддержку собственного режима, они вновь обратили внимание на единственных легальных конкурентов партийным массовым организациям. Через полицейское давление, аресты и надзор советский режим смог добиться уже в начале 1920-х годов, чтобы в масштабе всей страны не осталось никаких больших организаций верующей молодежи и чтобы центральные советы баптистов и евангельских христиан публично одобрили военную службу и принудили общины к лояльности советской власти. Однако тревога партийной и правительственной верхушки по поводу возможных последствий НЭПа заставила их вообразить существование бапсомола, построенного по образу комсомола, чтобы начать в прессе дискуссионную кампанию об отношениях партии и народа. Между тем у евангеликов с тем же успехом, что и прежде, продолжалась жизнь молодежных и прочих организаций на местном уровне, и функционировала сеть евангелистов, связывавшая их и способствовавшая формированию новых групп. Когда большевики потеряли терпение, видя, как медленно происходит преобразование советского общества, они обрушились именно на религиозные объединения, стремясь законодательными мерами истребить религию в России.

Послесловие

Постановление о религиозных объединениях, принятое в апреле 1929 г., резко ограничило религиозную деятельность, которая стала уходить в подполье. За несколько месяцев после принятия постановления более ста баптистских руководителей и баптистских проповедников на местах были арестованы; многие получили срок или отправились в ссылку. Общины по всему СССР теряли свои помещения для собраний. В УССР, где у одного только Союза баптистов Украины было приблизительно тысяча общин с 60 000 членов в 1926 г., к 1931 г. осталось меньше десяти местных церквей, зарегистрированных государством [Steeves 1976:257; 26-й Всесоюзный съезд 1927:65; История евангельских христиан-баптистов 1989: 221–227]. Верующие возобновили домашние собрания, как прежде в 1905 г. Многие рядовые верующие испытывали серьезные финансовые трудности, лишившись избирательных прав и членства в профсоюзах, поскольку их участие в собраниях превращало их в глазах государства в духовных лиц [ГА РФ, ф. 5263, оп. 1с, д. 5, л. 31–32, 42–43].

Зимой 1929–1930 гг. Союз баптистов и Союз евангельских христиан были вынуждены прекратить свою работу. Несколько месяцев спустя Центральный совет баптистов был восстановлен под руководством Николая Одинцова, бывшего председателя Федеративного союза баптистов; под давлением ОГПУ два местных миссионера Иван Бондаренко и Василий Колесников вошли в правление. Они способствовали аресту Одинцова в 1933 г. Место председателя этого маленького и, по сути, не действующего совета занял пожилой бывший председатель Союза И. А. Голяев, но он покинул Москву в 1935 г., видимо, опасаясь ареста. Союз баптистов остался в руках ставленников ОГПУ Бондаренко и Колесникова. Когда их самих арестовали в марте 1935 г., Союза баптистов не стало. Иван Проханов не вернулся в СССР. Его последователям удалось восстановить Союз евангельских христиан в середине 1931 г. Хотя большая часть церквей, входивших в него, была закрыта, комитет пережил 1930-е годы [Steeves 1976: 68–71,258–292; История евангельских христиан-баптистов 1989: 23–24].

Как многие другие деноминации, евангельские христиане и баптисты выиграли от ослабления антирелигиозной политики в годы Второй мировой войны. В 1944 г. оставшиеся в живых лидеры обоих лагерей объединились во Всесоюзный совет евангельских христиан-баптистов. В 1960-1970-е годы евангелики вновь сыграют важную роль в противостоянии советскому идеологическому диктату и насаждавшейся государством идеологии. Их борьба в первую очередь заключалась в сохранении своей религии, но они также способствовали развитию диссидентского движения. Совет родственников узников – евангельских христиан-баптистов – одна из первых групп по правам человека в СССР, был основан в 1964 г. баптистками, чьих мужей отправили в трудовые лагеря [Corley 1996: 185; Sawatsky 1981: 241–242, 410–411]. Когда в 1991 г. Советский Союз рухнул, евангелическое христианство пережило новый подъем, хотя ему вновь пришло столкнуться с теми же проблемами национального и социального самоопределения, что и в начале XX века [Подберезский 1996].

Как и их потомки при Брежневе, евангелики в первые три десятилетия XX столетия обнаруживали, что их личный духовный опыт поневоле ставил их в позицию публичного противостояния политическим и культурным структурам общества, в котором они жили. Новые религиозные идентичности отчасти стали продуктом новых социальных идентичностей и расширения области гражданского общества, которое произошло в результате изменения социально-экономических условий в эпоху поздней империи и ранней советской власти. Евангелические идеи одновременно помогали верующим справиться с культурным шоком быстрой модернизации и найти себе место в новом общественном строе. Как и в случае с другими представителями низших сословий и мелкой буржуазии, быстрые социальные перемены обостряли у этих людей самосознание, позволяя им отвергнуть традиционные для их среды обычаи и социальные ожидания. Когда верующие делились друг с другом и с теми, кого желали обратить, рассказами о своем духовом опыте, они представляли баптистские идеи о спасении в качестве ответа на проблемы расслоения общества, социально-экономического неравенства и слома привычной культуры, которые беспокоили все русское общество.

История русских баптистов в 1905–1929 годы показывает, каким образом группы, которых связывала единая культурная, а не классовая идентичность, могли играть важную роль в формировании гражданского общества. Обычно оно ассоциируется с подъемом буржуазного, классового общества; но недавно стали появляться работы, которые показывают, как объединения в среде низших классов также вносили свой вклад в процесс его возникновения – в России и за ее пределами. Обращение в баптизм побуждало верующих требовать нового общества, устроенного иначе, чем то, которое единственно санкционировало Русское государство, а также пытаться самостоятельно построить это альтернативное общество. Евангелики образовывали свои общины на основе индивидуального членства, демократических принципов управления и культивировали в них дух интеллектуального эгалитаризма. Так они впервые получили опыт существования в сообществе, где можно жить и делать свой выбор, опираясь лишь на собственные убеждения. Стремясь распространить Благую весть, баптисты и евангельские христиане утверждали идею рынка религиозных идей, формируя сети странствующих миссионеров и независимых религиозных ассоциаций. Евангелики понесли свое религиозное видение нового общества за пределы своих общин и церквей, проповедуя в поездах и на пароходах, на фабриках и сельских базарах.

Русские евангелики расширяли пространство общественного не только напрямую – через свою религиозную деятельность, но также опосредованно – поскольку общество реагировало на их существование горячими спорами о природе и легитимности их веры и практики. Политические и социальные метаморфозы, которые Россия переживала в этот период, поднимали вопросы о том, что такое русская национальность, об отношении православия и русской идентичности, православия и Российсского государства. Когда русские принимали баптистскую веру, они воплощали в себе самих то влияние, которое западные идеи оказывали на русское общество даже за пределами социальных элит. Все, кто писал и говорил о баптистах – от бюрократа и священника до либерала и революционера, – были согласны с характеристикой, данной жандармским начальником: евангелическое движение являлось «серьезной общественной школой». Баптист превратился в символ русского человека «из простых», стремившегося к участию в построении нового общества. Образованное общество, обсуждая проблему русского евангелизма, задавалось вопросами о политическом протесте, общественном порядке и его нарушении, модернизации и вестернизации, национальной и социальной идентичности в русском обществе.

В жизни евангеликов так или иначе оказывались важны темы религиозного и политического радикализма. Внешние наблюдатели задавались вопросом, предполагало ли принятие евангелизма тяготение к революционной политике или, наоборот, представляло собой бегство от бурных политических и социально-экономических преобразований текущего момента – «хилиазм отчаяния», как называл Э. П. Томпсон методизм в Англии эпохи ранней индустриализации [Thompson 1966: 375]. Баптисты и евангельские христиане сами бились над этой дилеммой, особенно в революционном 1917 г. В рассказах об обращениях и в журналах они в один голос утверждали, что истинное решение всех проблем, с которыми пытается справиться революция методом политической конфронтации – в их собственном религиозном выборе и духовном образе жизни. Евангелизм не был просто бегством от современной жизни, равно как он не был политическим радикализмом в религиозном обличье. Но он также не был чисто религиозной формой радикализма, который не проявляет интереса к текущим политическим проблемам и стремиться не замечать их. Несмотря на скептическое отношение к политике как мирскому занятию, преследование верующих за ценимые ими превыше всего убеждения побуждали евангеликов искать способы преобразования земной жизни. Понятие революции духа служило им знаменем, под которым они соперничали с политикой социализма, предлагая обществу собственную модель утопии, также основанную на идее социально-экономического равенства. Впоследствии эта модель послужит им идейной основой, на которую они будут опираться, стремясь реализовать альтернативные формы социализма в новом Советском государстве.

Первые десятилетия советской власти часто изображаются как золотой век для религиозных диссидентов. Действительно, несмотря на наступление большевиков на религиозные институты, расхищение ими имущества Православной церкви и пропагандистских атак на религиозную веру как таковую, революция открыла для некоторых религиозных групп новые возможности. Как и другие сектанты, баптисты выиграли от некоторых законодательных новшеств, введенных новой властью, в том числе от декрета 1919 г., который позволял не служить в армии по религиозным убеждениям и от официального предложения правительства в октябре 1921 г. старообрядцам и сектантам учреждать сельскохозяйственные коммуны в деревне, разрушенной войной. Баптисты охотно воспользовались этими возможностями, давая правительству понять, что они готовы строить социалистическое общество, хотя и по-своему, оставаясь христианами и как христиане. В то же время евангелики в полной мере развернули свою миссионерскую деятельность, получив от советской Конституции 1918 г. гарантии свободы религиозной пропаганды. При советской власти оба направления евангелизма, сообщества баптистов и евангельских христиан значительно выросли численно; из организации существенно эволюционировали и расширились. Возможно, уже к середине 1920-х годов численность евангеликов достигла полумиллиона человек. Однако советское правительство вскоре встревожилось их активной организационной деятельностью, которая соперничала с собственными инициативами большевиков по организации общественной жизни. Именно подобие религиозного и большевистского пути в социализм спровоцировало большевиков на ожесточенную кампанию по искоренению опасного альтернативного мира евангелических ассоциаций, которые существовали параллельно с советским строем и упорно не позволяли ему себя поглотить.

История отдельных евангеликов и их движения в целом показывает, как идеи народной религиозности и идеи о народной религиозности переплетались в дискуссиях о природе русского и Советского государства, российского и советского общества. Само существование этих общин, построенных на сознательном выборе идентичности, бросало вызов дореволюционному православию с его принудительной принадлежностью Церкви по факту рождения (ascriptive quality) и классовой культуре Советской России, которая со временем приобрела точно такой же характер. В своей частной и общественной жизни личный религиозный опыт верующих побуждал их к экспериментам в области построения культурного и политического плюрализма в России.

Источники и библиография

Архивные источники

Москва

РГАСПИ, Российский государственный архив социально-политической истории

фонд 89, оп. 4 – Ярославский Е.М.

фонд 17, оп. 60 – Отдел агитации и пропаганды, печати, по агитации, пропагандне и печати ЦК ВКП(6)

фонд 17, оп. 112 – Организационное бюро и Секретариат ЦК РКП(6), VII–XII созывы (янв. 1919 – дек. 1925 гг.) (имеются документы комиссий ЦК и ОБ ЦК)

фонд 17, оп. 113 – ЦК КПСС. Организационное бюро и Секретариат ЦК ВКП(б) XIV–XV созывов

фонд 381 – Редакция газеты «Рассвет» (1904)

ГА РФ, Государственный архив Российской Федерации

фонд 102 – Департамент полиции Министерство внутренних дел. 1880-1917

фонд 130 – Совет Народных комиссаров РСФСР (СНК РСФСР). 1917-1991

фонд А353 – Министерство юстиции РСФСР. 1917-1991

фонд Р-393 – Народный комиссариат внутренних дел РСФСР (НКВД РСФСР). 1917-1930

фонд Р-1235 – Всероссийский Центральный исполнительный комитет советов рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов (ВЦИК). 1917-1938

фонд Р-5263 – Постоянная Центральная комиссия по вопросам культов при Президиуме ЦК СССР. 1929-1938

фонд 5407 – Центральный совет Союза воинствующих безбожников СССР. Москва. 1925-1941

РГАЭ, Российский государственный архив экономики фонд 478 – Народный комиссариат земледелия РСФСР

фонд 4106 – Всероссийский союз сельскохозяйственной кооперации по снабжению крестьянского хозяйства средствами производства. 1921-1929

фонд 7446– Всесоюзный союз сельскохозяйственных коллективов. 1927-1932

ОР РГБ, Отдел рукописей Российской государственной библиотеки фонд 369 – В. Д. Бонч-Бруевич

фонд 435 – В. Г. Чертков

РГА КФД, Российский государственный архив кинофотодокументов

Санкт-Петербург

ГМИР, Государственный музей истории религии коллекция 1, оп. 8 – материалы о баптистах фонд 2 – В. Д. Бонч-Бруевич

фонд 13 – И. М. Трегубов

фонд 14 – издательство «Свободное слово»

РГИА, Российский государственный исторический архив фонд 796 – Канцелярия Синода

фонд 797 – Канцелярия обер-прокурора Синода

фонд 821 – Департамент духовных дел Министерства внутренних дел фонд 831 – Канцелярия патриарха Тихона и Священного Синода, 1918-1924

фонд 1284 – Департамент общих дел Министерства внутренних дел фонд 1278 – Государственная дума IV созыва

фонд 1574 – Победоносцев, Константин Петрович, обер-прокурор Синода, член Государственного совета

ЦГА СПб., Центральный государственный архив г. Санкт-Петербурга

фонд Р-1001 – Петроградское губернское правление

Нэшвилл

Southern Baptist Historical Library and Archives

Adolf J. Klaupiks Papers Historical Papers of Mrs. I. V. Neprash on Religion in Russia

Historical Papers of Waldemar Gutsche on Religion in Russia and Poland

Микрофильмы

Смоленский архив

ВКР 124, 127, 129, 142

Газеты

Известия

Комсомольская правда

Колокол

Московские ведомости

Новое время

Петербургский листок

Правда

Речь

Русское слово

Труд

Утренняя звезда

Журналы

Атеист

Антирелигиозник

Баптист

Баптист Украины

Безбожник

Благовестник

Братский листок

Друг

Друг молодежи

Friend of Russia

Голос христианской молодежи

Гость

Источник из камня

Христианин

Коммунистическая революция

Коммунистка

Миссионерское обозрение

Приходский священник

Рассвет

Революция и Церковь

Слово истины

Слово и жизнь

Свободное слово

Церковные ведомости

Вестник баптистов

Источники

Baptist World Alliance. Second Congress 1911 – Baptist World Alliance. Second Congress. Record of Proceedings. Philadelphia, 19–25 June 1911.

Christianus 1911 – Christianas. Под знаком свободы совести // Речь. 1911. 2 июля.

Dobrinin 1931 – Dobrinin A. Story of Му Simple Life and Its Environment II European Harvest Field, № 10 (1931).

Editorial Foreword 1923 – Editorial Foreword // Friend Of Russia. № 6 (June 1923).

Fetler n.d. – Fetler W. The Marvellous Results of Work among Russian War Prisoners and the Greatest Missionary Challenge of the Christian Era. Chicago: Russian Missionary Society, n. d.

Fourth Baptist World Congress 1928 – Fourth Baptist World Congress / ed. W. T. Whitley. Toronto: Stewart Printing Service, 1928.

How God Is Working 1925 – How God Is Working in Russia // Friend of Russia (May 1925).

Lanin 1892 – Lanin E. B. The Tsar Persecutor // Contemporary Review. Vol. 61 (January 1892).

Leskov 1995 – Leskov N. Schism in High Society / ed., trans. J. Muckle. Nottingham: Bramcote, 1995.

Memoirs of Peasant Tolstoyans 1993 – Memoirs of Peasant Tolstoyans in Soviet Russia I trans., ed. W. Edgerton. Bloomington: Indiana University Press, 1993.

Messages from our Missionaries 1926 – Messages from our Missionaries // Friend of Russia. № 3–4 (March – April 1926).

More Sufferings 1924 – More Sufferings of Christians in Russia // Friend of Russia (October 1924).

Mrs. R. D. 1925 – Mrs. R. D. Many Israelites Seeking Salvation // Friend of Russia (July – August 1925).

Our Missionaries 1923 – Our Missionaries // Friend of Russia. № 5 (May 1923).

Prokhanoff 1933 – Prokhanoff I. S. In the Cauldron of Russia 1869–1933.

New York: All-Russian Evangelical Christian Union, 1933.

Revival among Women 1926 – Revival among Women // Friend of Russia (December 1926).

Rushbrooke 1923 – Rushbrooke J. H. The Baptist Movement in the Continent of Europe I 2nd ed. London: Carey, 1923.

Rushbrooke 1929 – Rushbrooke J. H. Some Chapters of European Baptist History. London: Kingsgate, 1929.

Russian Missionary Society 1924 – Russian Missionary Society // Friend of Russia. № 7–8 (July – August 1924).

Saloff-Astakhoff N. I. Interesting Facts of the Russian Revolution. New York, 1931.

Saloff-Astakoff 1932 – Saloff-Astakoff N. I. Real Russia from 1905–1932. New York, 1932.

Testimonies of Conscience 1997 – Testimonies of Conscience I ed. P. Brock. Toronto: Privately printed, 1997.

Third Baptist World Congress 1923 – Third Baptist World Congress I ed. W. T. Whitley. L.: Kingsgate, 1923.

Vins 1975 – Vins G. Testament from Prison, ed. Michael Bourdeaux I trans. J. Ellis. Elgin, Ill.: David C. Cook, 1975.

* * *

12 декабря 1905-12 декабря 1904 г. На память о свободе в религиозных убеждениях. 15 мая 1905 г. Ростов-на-Дону, 1905.

26-й Всесоюзный съезд 1927-26-й Всесоюзный съезд баптистов СССР. М.: Изд. Федеративного союза баптистов СССР в лице Н. В. Одинцова, 1927.

5-й Всеукраинский съезд 1928-5-й Всеукраинский съезд христиан-баптистов // Баптист Украины. 1928. № 7.

6-й Всероссийский съезд 1920-6-й Всероссийский съезд евангельских христиан // Утренняя звезда. 1920. № 1 (янв.).

7-й Всероссийский съезд 1920-7-й Всероссийский съезд евангельских христиан в Москве с 27 мая по 7 июня 1920 г. // Утренняя звезда. 1920. № 2 (июнь).

А. И. К. 1922 – А. И. К. Евангельская песнь // Утренняя звезда. 1922. № 3–5.

Абраменко 1929 – Абраменко. На забытом участке // Коммунистка. 1929. № 5–6 (март).

АВК 1925 – А. В. К. Из отчета о деятельности Ленинградской общины евангельских христиан за 1924 г. // Христианин. 1925. № 1.

Авторитетное разъяснение 1910 – Авторитетное разъяснение циркуляра и правил 4-го октября 1910 г.// Баптист. 1910. № 52 (22 дек.).

Алексий (Дородницын) 1903 – Алексий (Дородницын). Южнорусский необаптизм. Ставрополь Кавказский: Тип. Т. М. Тимофеева, 1903.

Алексий 1908а – Алексий (епископ). Внутренняя организация общин южнорусских необаптистов. Казань: Центральная тип., 1908.

Алексий (епископ) 19086 – Алексий (епископ). Материалы для истории религиозно-рационалистического движения на юге России. Казань: Центральная тип., 1908.

амВ, АСА 1919 – а. м. В., А. С. А. Обращение на истинный путь и воспоминание баптиста Г. И. М. Омск: Правление Сибирского отдела Союза баптистов, 1919.

Антирелигиозная работа 1927 – Антирелигиозная работа среди молодежи // Антирелигиозник. 1929. № 5.

Арвид 1917 – Арвид. Современные союзы, федерации и всевозможные иные соединения с христианской точки зрения // Слово истины. 1917. № 4 (июль).

Арвид 1918а – Арвид. Социализм и христианство // Слово истины. 1918. № 1 (янв.)

Арвид 19186 – Арвид. Социализм и христианство // Слово истины. 1918. № 7–8 (апр.).

Арвид 1918в – Арвид. Социализм и христианство // Слово истины. 1918. № 9-12 (май – июнь).

Арсеньев 1905 – Арсеньев К. К. Свобода совести и веротерпимость. СПб.: Общественная польза, 1905.

Архивы Кремля 1997–1998 – Архивы Кремля / ред. Н. Н. Покровский, С. Г. Петров. Новосибирск – М.: Сибирский хронограф, РОСС-ПЭН, 1997–1998. Т. 2.

АФ 1917 – АФ. Христианство и политические партии (Ответ на анкету в № 4 «Неотложная задача») // Слово истины. 1917. № 11 (окт.).

АШ 1928 – А. Ш. Из жизни Ново-Павловской общины // Баптист Украины. 1928. № 6.

Балихин 1907 – Балихин Ф. Воды в пустыне // Баптист. 1907. № 3 (сент.).

Балихин 1908а – Балихин Ф. М. Краткая автобиография. Ростов-на-Дону: Тип. Ф. Павлова, 1908.

Балихин 19086 – Балихин Ф. М. Организация церквей // Баптист. 1908 (март).

Баптист 1918 – Баптист. Отношение верующего к политическим партиям // Слово истины. 1918. № 9-12 (май – июнь).

Баптист 1921а – Баптист. Восемь дней на съезде в Москве // Слово истины. 1921. № 5–6.

Баптист 19216 – Баптист. Несколько слов проповедникам // Слово истины. 1921. № 5–6.

Баптисты как наиболее… 1995 – Баптисты как наиболее зловредная секта. М.: Подворье русского на Афоне Свято-Пантелеймонова монастыря в г. Москве, 1995.

Белоусов 1910 – Белоусов С. Впечатления от съезда // Баптист. 1910. № 44 (27 окт.).

Беседы баптиста 1910 – Беседы баптиста // Баптист. 1910. № 40 (29 сент.).

Бессараб 1917 – Бессараб С. М. Ингулка, Хере. губ. // Слово истины. 1917. № 15–16 (дек.).

Благовещенск-на-Амуре 1917 – Благовещенск-на-Амуре // Слово истины. 1917. № 13–14 (нояб.).

Бобрищев-Пушкин 1902 – Бобрищев-Пушкин А. М. Суд и раскольники-сектанты. СПб.: Сенатская тип., 1902.

Боголюбов 1909 – Боголюбов Д. И. Религиозно-общественные течения в современной русской жизни. СПб.: Тип. И. В. Леонтьева, 1909.

Бодякшин 1929 – Бодякшин И. Дела наших врагов (О религиозной печати за 1928 г.) // Антирелигиозник. 1929. № 6.

Болдырев 1927 – Болдырев Н. Религия, женщина, юношество, быт и формы нашей работы // Антирелигиозник. 1927. № 5.

Бондарь 1911 – Бондарь С. Современное состояние русского баптизма. СПб.: МВД, Департамент духовных дел, 1911.

Бонч-Бруевич 1910 – Бонч-Бруевич В. Д. Преследование баптистов в России // Вестник Европы. 1910. Кн. 45. № 6 (июнь).

Бонч-Бруевич 1924 – Бонч-Бруевич Влад. Возможное участие сектантов в хозяйственной жизни СССР // Правда. 1924. 15 мая. С. 6.

Бонч-Бруевич 1959 – Бонч-Бруевич В. Д. Избранные сочинения. Т. 1: О религии, религиозном сектантстве и Церкви. М.: АН СССР, 1959.

Бороздин 1907 – Бороздин К. Русское религиозное разномыслие. 2-е изд. СПб.: Прометей, 1907.

Бр. Лука 1926 – Бр. Лука. Праздник молодежи и новый молитвенный зал в гор. Ленинграде // Гость. 1929. № 10 (окт.).

Братоубийственный кошмар 1917 – Братоубийственный кошмар // Слово истины. 1917. № 12 (нояб.).

Братские разъяснения 1926 – Братские разъяснения // Христианин. 1926. № 2.

Братский листок 1906 (март) – Братский листок. 1906 (март).

«Братья»-коммерсанты 1927 – «Братья»-коммерсанты // Вечерняя Москва. 1927. 1 февр.

Братья! Помогайте! 1909 – Братья! Помогайте осуществлению религиозной свободы! // Братский листок. 1909 (июль).

Букреев 1928 – Букреев А. Наша поездка по Сибири // Баптист Украины. 1928. № 5. С. 51–53.

Бурунов 1925 – Бурунов Г. Свидетельство об обращении // Христианин. 1925. № 5.

Буткевич 1910 – Буткевич Т. И. Обзор русских сект и их толков. Харьков: Тип. губернского правления, 1910.

В недрах сектантства 1911 – В недрах сектантства // Миссионерское обозрение. 1911 (апр.).

В. П. 1911 – В. П. Правда о баптистах// Баптист. 1911. № 42 (12 окт.).

С. 331–333; № 43 (19 окт.). С. 337–338.

Важное министерское 1908 – Важное министерское разъяснение // Баптист. 1908. № 11 (нояб.).

Варганов 1917 – Варганов И. А. Трапезунд // Слово истины. 1917. № 13–14 (нояб.).

Варганов 1927 – Варганов Н. Огонь загорелся // Баптист Украины. 1927. № 7 (июль). С. 52–53.

Введенский 1912 – Введенский А. Действующие законоположения касательно старообрядцев и сектантов. Одесса: Тип. Одесских новостей, 1912.

Введенский 1914а – Введенский А. Борьба с сектантством. Одесса: Тип. епархиального дома, 1914.

Введенский 19146 – Введенский А. Государство и Церковь в отношении к сектантам // Голос Церкви. 1914. Кн. 3. № 3 (март). С. 205–211; № 5 (май). С. 162–163.

ВВП 1914 – В.В.И. На помощь раненым воинам // Баптист. 1914. № 15–16 (авг.).

Виноградов 1929 – Виноградов. Раскаяние евангелиста // Приволжская правда. 1919. 12 дек.

Винс 1997 – Винс Г. Тропою верности. СПб.: Библия для всех, 1997.

Вовлечение в партию 1928 – Вовлечение в партию рабочих с производства и задачи массовой работы // Коммунистическая революция. 1928. № 5 (март).

Водлингер 1917 – Водлингер А. Революция духа // Слово истины. 1917. № 11 (окт.).

Военная служба и районные съезды 1920 – Военная служба и районные съезды // Слово истины. 1920. № 2.

Воззвание 1917 – Воззвание // Слово истины. 1917. № 15–16 (дек.).

Война и народное представительство 1914 – Война и народное представительство // Утренняя звезда. 1914. 8 авт. С. 1

Вопрос о малорусском наречии 1881 – Вопрос о малорусском наречии в отношении к штундизму // Киевские епархиальные ведомости. 1881. № 4 (28 янв.). С. 1–4.

Воронов 1884 – Воронов А. Штундизм // Русский вестник. 1884. Вып. 170 (март).

Воспоминания крестьян-толстовцев 1989 – Воспоминания крестьян-толстовцев / ред. А. В. Рогинский. М.: Книга, 1989.

Восторгов 1914а – Восторгов И. (прот.) Вражеский духовный авангард. М.: Русская печатня, 1914.

Восторгов 19146 – Восторгов И. (прот.) Еще о немецкой вере. Ответ г. Фетлеру // Московские ведомости. 1914. 29 нояб. С. 1; 30 нояб. С. 2.

Всеподданнейший отчет обер-прокурора Святейшего Синода 1910 – Всеподданнейший отчет обер-прокурора Святейшего Синода по ведомству православного исповедания за 1905–1907 годы. СПб.: Синодальная тип., 1910.

Всеподданнейший отчет обер-прокурора Святейшего Синода 1911 – Всеподданнейший отчет обер-прокурора Святейшего Синода по ведомству православного исповедания за 1908–1909 годы. СПб.: Синодальная тип., 1911.

Всеподданнейший отчет обер-прокурора Святейшего Синода 1913а – Всеподданнейший отчет обер-прокурора Святейшего Синода по ведомству православного исповедания за 1910 год. СПб.: Синодальная тип., 1913.

Всеподданнейший отчет обер-прокурора Святейшего Синода 19136 – Всеподданнейший отчет обер-прокурора Святейшего Синода по ведомству православного исповедания за 1911–1912 годы. СПб.: Синодальная тип., 1913.

Всеподданнейший отчет обер-прокурора Святейшего Синода 1916 – Всеподданнейший отчет обер-прокурора Святейшего Синода по ведомству православного исповедания за 1914 год. Петроград.: Синодальная тип., 1916.

Второй съезд РСДРП 1959 – Второй съезд РСДРП. Июль – август 1903 г. Протоколы / Институт марксизма-ленинизма при ЦК КПСС. М.: Гос. изд-во политической литературы, 1959.

ВЧ 1928 – В. Ч. Пищепродукт в руках сектантов // Безбожник. 1928. № 35 (26 авг).

Вязовский 1925 – Вязовский Я. И. Занятия с хором // Баптист. 1925. № 2.

Г. М. 1912 – Г. М. Поезд № 6 // Баптист. 1912. № 7 (апр.).

Генерал Эбелов 1917 – Генерал Эбелов в роли гонителя баптистов и других сектантов при старом режиме // Слово истины. 1917. № 11 (окт.). С. 158–160.

Герасименко 1917 – Герасименко Е. Харьков // Слово истины. 1917. № 15–16 (дек.).

Герасименко 1918 – Герасименко Е. Главные условия к сохранению духовности Церкви Божией // Слово истины. 1918. № 9-12 (май – июнь).

Гидулянов 1926 – Гидулянов П. В. Отделение Церкви от государства / ред. П. А. Красиков. М.: Юридическое изд-во НКЮ РСФСР, 1926.

Г-н 1918 – Г-н В. На ниве Божией (Краткий обзор евангельского движения за 1917 г.) // Слово истины. 1918. № 3–4 (февр.).

Голяев 1916 – Голяев А. В последний раз // Друг молодежи. 1916. № 10 (сент. – окт.).

Голяев 1926 – Голяев И. А. Выездная миссионерская работа в 1925 г. // Баптист. 1926. № 1–2. С. 17–19.

Голяев 1926 – Голяев И. А. По поводу статьи «Библия и женщина» // Баптист. 1926. № 5–6.

Гонения нашего времени 1909 – Гонения нашего времени // Братский листок. 1909 (май). С. 2–18.

Гонимая 1918 – Гонимая // Слово истины. 1918. № 2 (янв.).

Гончаров 1926 – Гончаров Я. О социально-революционной роли сектантов // Антирелигиозник. 1926. № 1. С. 34–55, 83–88.

Грачев 1925 – Грачев М. День радости и торжества // Христианин. 1925. № 7. С. 56–57.

Грачев 1994 – Грачев Ю. С. В Иродовой бездне. Книга I. М.: Благовестник, 1994.

Григорьев 1920 – Григорьев Г. В. Вселенское христианство или вселенский социализм? (Христос и Антихрист) // Источник из камня. 1920. № 15–24 (авг. – дек.).

Гринякин 1912 – Гринякин Н. Берегись штунды! СПб: Тип. «Колокол», 1912.

Гумилевский 1910 – Гумилевский Н. Краткая история и обличение новых рационалистических сект. Киев, 1910.

Д. И. М. 1908 – Д. И. М. С нашего поля // Баптист. 1908. № 11 (нояб.).

Дамарь II1912 – Дамарь II. Спасли друг друга // Друг молодежи. 1912. № 3 (март).

Декрет об освобожденИ. И. 1919 – Декрет об освобождении от воинской повинности по религиозным убеждениям // Революция и Церковь. 1919. № 1.

Депутация баптистов 1913а – Депутация баптистов у министра внутренних дел // Речь. 1913. 17 марта. С. 3.

Депутация баптистов 19136 – Депутация баптистов у председателя Совета министров // Речь. 1913. 12 марта. С. 3.

Довгалюк 1925 – Довгалюк И. Кружкам молодежи при общинах баптистов и отдельным работникам среди баптистской молодежи // Баптист. 1925. № 4–5 (1925).

Дубовской 1924 – Дубовской В. Просвещение. Сектанты. Предрассудки // Правда. 1924. 15 мая. С. 6.

Е. Р. 1881 – Е. Р. Русские рационалисты // Вестник Европы. 1881. № 7.

Евангелистка 1912 – Евангелистка. Должны ли женщины пророчествовать? // Друг молодежи. 1912. № 9 (сент.).

Епископ Михаил 1914 – Епископ Михаил. Старообрядчество и война // Биржевые ведомости. 1914. 5 дек. С. 2–3.

Есть Бог 1919 – Есть Бог или нет? // Слово истины. 1919. № 2.

Закон 4-го января 1920 – Закон 4-го января 1919 // Революция и Церковь. 1920. № 9-12.

Записи заседания 1927 – Записи заседания 10-го Всесоюзного съезда евангельских христиан. Л.: Изд. И. С. Проханова и Я. И. Жидкова, 1927.

Записки Д. А. Хилкова 1898 – Записки Д. А. Хилкова // Свободное слово. 1898. № 1.

Записки заседаний 10-го Всесоюзного съезда 1927 – Записки заседаний 10-го Всесоюзного съезда евангельских христиан. Л.: Изд. И. С. Проханова и Я. И. Жидкова, 1927.

Запрос 1913 – Запрос о преследовании сектантов // Утренняя звезда. 1913. 10 мая. С. 1–3.

Заседаний Синода 1909 – Заседание Синода // Русское слово. 1909. 18 февр.

Зюбанов 1928 – Зюбанов Н. Тринадцатый съезд Среднеюжного объединения X. 6. // Баптист Украины. 1928. № 4.

И. С. 1906 – И. С. Вечеря христианской любви в юношеском кружке // Братский листок. 1906 (окт.).

И. С. П. 1906 – И. С. П. Высочайший указ 17-го октября 1906 г. // Братский листок. 1906 (дек.).

И. А. 1911 – И. А. Революционная цитадель, или Подлинный баптизм // Колокол. 1911. 2 сент.

Иванов 1908 – Иванов В. В. Не дремлет и не спит хранящий Израиля // Баптист. 1908. № 12 (дек.).

Иванов 1910 – Иванов А. Отчет о собрании. Новгород, 1910.

Иванов 1910 – Иванов В. В. Царство Божие // Баптист. 1910. № 34 (авг.). С. 265–267.

Иванов 1911 – Иванов В. В. Положение баптистов // Баптист. 1911. № 9(23 февр.). С. 69–71.

Иванов 1917 – Иванов В. В. Проповедь Евангелия на юге // Слово истины. 1917. № 13–14 (нояб.).

Иванов 1918 – Иванов В. В. Как враги Креста Христова (Вниманию всех верующих) // Слово истины. 1918. № 9-12 (май – июнь).

Иванов-Клышников 1925 – Иванов-Клышников П. В. Наши общины как естественные коллективы (Опыт раскрытия социально-экономического значения общин верующих) // Баптист. 1925. № 1 (янв.).

Иванов-Клышников 1926 – Иванов-Клышников П. В. Задачи баптистов в СССР в 1926 г. // Баптист. 1926. № 1.

Из жизни Дома Евангелия 1920 – Из жизни Дома Евангелия // Источник из камня. 1920. № 304.

Из прошлого 1919 – Из прошлого и настоящего России // Друг. 1919. № 4 (апр.).

Изучение Библии 1927 – Изучение Библии // Гость. 1927. № 10 (окт.).

И. И. 1919 – И. И. На ниве Божьей // Вестник баптистов. 1919. № 1.

И. О. Е. 1908 – И.О.Е. У одра умирающего // Баптист. 1908. № 2.

И-ская 1922 – И-ская Е. О женской работе // Утренняя звезда. 1922. № 3–5.

И. С. П. 1922 – И. С. П. Песня первохристиан // Утренняя звезда. 1922. № 3–5. С. 4.

И. С. П. 1922 – И. С. П. По женскому вопросу в области евангельского движения в России // Утренняя звезда. 1922. № 3–5.

История евангельских христиан-баптистов 1989 – История евангельских христиан-баптистов в СССР. М.: Изд. Всесоюзного совета Евангельских христиан-баптистов, 1989.

К выходу украинского сборника 1925 – К выходу украинского сборника песен «Арфа» // Баптист. 1925. № 3.

К моменту 1917 – К моменту // Слово истины. 1917. № 1 (май). С. 2

К нашим подписчикам 1928 – К нашим подписчикам и читателям // Христианин. 1928. № 10.

Как бывшее правительство 1917 – Как бывшее правительство заботилось о раненых // Слово истины. 1917. № 2–3 (июнь).

Как Вы уверовали во Христа? 1928 – Как Вы уверовали во Христа? // Баптист Украины. 1928. № 2.

Кальнев 1906 – Кальнев М. Почему православные отпадают в сектантство // Миссионерское обозрение. 1906. № 7–8 (июль – авг.). С. 62–73.

Кальнев 1910 – Кальнев М. Что делать? Современные новые задачи православной внутренней миссии // Миссионерское обозрение. 1910 (окт.).

Кальнев 1911 – Кальнев М. А. История сектантских молитвенных песнопений и разбор из содержания. Одесса, 1911.

К-в 1906 – К-в О. П. Мое обращение ко Христу// Христианин. 1906. № 8 (авг.).

К-в 1910 – К-в И. П. Жизнь и обращение к Господу Саввы Лищишина // Баптист. 1910. № 16 (14 апр.).

Клибанов 1928 – Клибанов Ал. Классовое лицо современного сектантства. Л.: Прибой, 1928.

Ковальницкий 1906 – Ковальницкий Д. (архиеп.) Современная задача внутренней миссии // Миссионерское обозрение. 1906 (янв.). С. 1–5.

Коммунистическая партия 1961 – Коммунистическая партия и советское правительство о религии и Церкви. М.: Госполитиздат, 1961.

Коммунисты и сектанты 1919 – Коммунисты и сектанты. М., 1919.

Кондрашев 1911 – Кондрашев А. Сообщение с хуторов: Фадина и Вечного Самар, губ. // Друг моложежи. 1911. № 5 (авг.).

Красиков 1919 – Красиков П. Религия и коммунизм // Революция и Церковь. 1919. № 3–5. С. 6–12.

Красиков 1920 – Красиков П. Ведают ли, что творят? (Вольные и невольные защитники агентов Антанты) // Революция и Церковь. 1920. № 9-12.

Краткий обзор 1910 – Краткий обзор деятельности С. П. Б. Д. К. Е. X. за три года его существования / Братский листок. 1910. № 7 (июль).

Крестьянин СЯО 1906 – Крестьянин С. Я. О. Как я был спасен Христом // Христианин. 1906 (февр.).

Критика религиозного сектантства 1974 – Критика религиозного сектантства / ред. А. И. Клибанов. М.: Мысль, 1974.

Кудлаева 1912 – Кудлаева М. Рассказ о своем обращении // Друг молодежи. 1912. № 7 (июль).

Кулиш 1928 – Кулиш Е. О. На пути истины // Баптист Украины. 1928. (нояб.).

Куприянов 1927 – Куприянов Н. Успокоенный Господом после мытарств и скитаний // Баптист. 1927 (июль).

Куриленок 1924 – Куриленок М. Как я пришла к сознательной вере в Бога // Христианин. 1924. № 3.

Кушнеров, Долгополов, Иванов 1905 – Кушнеров И. П., Долгополов В. И., Иванов В. Н. Краткая записка. СПб., 1905.

Лопухин 1917 – Лопухин П. Христианство и политические партии (Ответы на анкету в № 4 «Неотложная задача») // Слово истины. 1917. № 9-10 (сент.).

Лузанов 1906 – Лузанов В. Какими средствами может располагать приходской пастырь в борьбе с штундобаптизмом? (Из записок пастыря-миссионера) // Миссионерское обозрение. 1906. № 10 (окт.). С. 438–442.

Лукачевский 1925 – Лукаческий А. Сектантство прежде и теперь. М.: Изд. журнала «Безбожник у станка», 1925.

Маевский 1954 – Маевский В. А. Внутренняя миссия и ее основоположник. Буэнос-Айрес, 1954.

Мазина 1926 – Мазина А. Первый праздник сестер общин Киевского отдела В.С.Е.Х. // Христианин. 1926. № 4.

Макаревский 1914 – Макаревский Н. И. Сборник обращений на евангельский путь жизни. СПб.: Тип. Андерсона и Лойтянского, 1914.

Макаревский б. д. – Макаревский Н. И. Сборник обращений на евангельский путь жизни. СПб.: Тип. Андерсона и Лойцянского, б. д.

Мамонтов 1918 – Мамонтов В. Отношение христиан к войне // Слово истины. 1918. № 14. С. 102.

Маргаритов 1910 – Маргаритов С. История русских мистических и рационалистических сект. Симферополь: Таврическая губернская тип., 1910.

Мариинский 1928 – Мариинский А. Поповщина и сектантство // Новый мир. 1928. № 11 (нояб.).

Мартынов 1920 – Мартынов В. И. Кавказский съезд евангельских христиан-баптистов // Слово истины. 1920. № 3.

Марцинковский 1995 – Марцинковский В. Записки верующего. СПб.: Христианское общество «Библия для всех», 1995.

Материалы к истории 1908 – Материалы к истории и изучению русского сектантства и раскола / вып. В. Д. Бонч-Бруевич. Вып. 1. СПб: Тип. Б. М. Вольфа, 1908.

Маторин 1924 – Маторин И. О евангельском служении сестер (Заметки) // Христианин. 1924. № 6.

Междоусобица 1917 – Междоусобица // Слово истины. 1917. № 7 (авг.).

Мельгунов 1903 – Мельгунов С. П. Штундисты или баптисты? (По поводу преследования сектантов по 29 ст. Уст. о нак.) // Русская мысль. 1903. Кн. 24. № 11 (нояб.). С. 159–166.

Мельгунов 1907 – Мельгунов С. Церковь и государство в России. М.: Изд. Тов. И. Д. Сытина, 1907.

Мельгунов 1909 – Мельгунов С. Церковь и государство в России. Вып. 2. М.: Изд. Тов. И. Д. Сытина, 1909.

Мельгунов 1919 – Мельгунов С. П. Из истории религиозно-общественных движений в России XIX в. М.: Задруга, 1919.

Менделеева 1917 – Менделеева А. Скорбные дни // Слово истины. 1917. № 15–16 (дек.).

Менделеева 1918 – Менделеева А. Он грядет // Слово истины. 1918. № 1 (янв.).

Месяц всероссийской евангелизации 1921 – Месяц всероссийской евангелизации // Слово истины. 1921. № 5–6.

Милюков 1905 – Милюков П. Н. Очерки по истории русской культуры. Ч. 2. СПб.: Изд. редакции журнала «Мир Божий», 1905.

Минаева 1913 – Минаева. Рассказ о своем обращении // Друг молодежи. 1913. № 8 (авг.); № 9-10 (сент.).

Министерство 1910 – Министерство внутренних дел и вероисповедный вопрос // Баптист. 1910. № 15.

Миссионерское обозрение 1905 – Миссионерское обозрение. 1905. Ч. 2. № 10 (июль).

Миссионерство 1896 – Миссионерство, секты и раскол (Хроника) // Миссионерское обозрение. 1896. № 1 (янв.).

М-на 1914 – М-на А. Из писем // Друг молодежи. 1914. № 3 (март).

Моторин 1928 – Моторин И. Неделя молитвы в Харьковской общине // Христианин. 1928. № 4.

МТ 1918 – М. Т. Не пора ли? // Слово истины. 1918. № 13.

МТ 1919 – М. Т. О Всеукраинском съезде баптистов // Вестник баптистов. 1919. № 1. С. 3–4.

На Божьей ниве 1917 – На Божьей ниве // Слово истины. 1917. № 13–14 (нояб.).

На ниве Божьей 1919 – На ниве Божьей // Вестник баптистов. 1919. № 1.

На ниве Божией 1920а – На ниве Божией // Источник из камня. 1920. № 15–21.

На ниве Божьей 19206 – На ниве Божьей // Утренняя звезда. 1920. № 1 (янв.).

На нужды войны 1914 – На нужды войны. Работа балашовских баптистов // Баптист. 1914. № 21–24. С. 5–6.

На распутье 1917 – На распутье // Слово истины. 1917. № 5–6 (авг.).

Название «баптисты» 1907 – Название «баптисты» // Баптист. 1907. № 1 (июнь).

Наша благовестница 1911 – Наша благовестница // Друг молодежи. 1911. № 11–12 (дек.).

Наше дело 1896 – Наше дело и его задачи // Миссионерское обозрение. 1896. № 1 (янв.).

Не обороняться 1928 – Не обороняться, а наступать // Деревенский безбожник. 1928. № 7 (сент.).

Неотложная задача 1917 – Неотложная задача // Слово истины. 1917. № 4 (июль).

Николаев 1917 – Николаев П. Ходят слухи… (К данному моменту) // Слово истины. 1917. № 2–3 (июнь).

Никулихин 1927 – Никулихин Я. О сектантах // Спутник коммуниста. 1927. № 6 (март). С. 27–32.

Нилов 1904 – Нилов Н. К вопросу о революционной работе среди сектантов // Рассвет. 1904. № 3 (март). С. 72–74.

Нильский 1908 – Нильский В. Самодеятельность духовенства // Русское слово. 1908 (5 июля).

НМ 1927 – Н. М. Не наши пути // Баптист Украины. 1927. № 12 (дек.).

Новости 1917 – Новости из России // Сеятель. 1917 (авг.)

Ночное собрание 1910 – Ночное собрание в С.-Петербурге // Баптист. 1910. № 15 (7 апр.).

О двухнедельнике 1921 – О двухнедельнике Всероссийской евангелизации // Слово истины. 1921. № 5–6.

О кончине 1927 – О кончине Всеволода Ивановича Проханова (младшего сына И. С. Проханова) // Христианин. 1927. № 3.

Объединенный Совет 1919 – Объединенный совет // Вестник баптистов. 1919. № 1. С. 2–3.

Овчинников 1924 – Овчинников А. От тьмы к свету// Христианин. 1924. № 5.

Огнев 1911 – Огнев Н. Русский баптизм и евангельское христианство // Нижегородский листок. 1911 (21 окт.).

Одинцов 1927 – Одинцов Н. В. Состояние дела Божия в России // Баптист. 1927. № 1.

Олешук 1928 – Олешук. Церковники и сектанты за работой // Коммунистка. 1928. № 9 (сент.). С. 38–43.

Олещук 1927 – Олещук Ф. Чем болеют добровольные о-ва? // Антирелигиозник. 1927. № 5. С. 7–14.

От брата 1907 – От брата Кушнерова // Братский листок. 1907 (февр.).

От редакции 1915 – От редакции // Друг молодежи. 1915. № 1 (янв.).

Отделам 1925 – Отделам, общинам и группам евангельских христиан в СССР // Христианин. 1925. № 5. С. 44–45.

Отрадное явление 1919 – Отрадное явление // Слово истины. 1919. № 1.

Отчет 4-го Всероссийского съезда 1917 – Отчет 4-го Всероссийского съезда евангельских христиан. Пг.: Радуга, 1917.

Отчет 5-го Всероссийского съезда 1918 – Отчет 5-го Всероссийского съезда евангельских христиан (состоявшегося в г. Москве с 25 декабря 1917 г. по 1 января 1918 г.). Пг.: Радуга, 1918.

Отчет Баптистского 1909 – Отчет Баптистского миссионерского общества за 1907–1908 гг. Одесса: Тип. акционерного Южнорусского общества печатного дела, 1909.

Отчет благотворительного заведения 1914 – Отчет благотворительного заведения общины баптистов в г. Балашове, Сарат. губ. За 1913 г. // Друг молодежи. 1914. № 1 (янв.).

Отчет общего собрания 1908 – Отчет общего собрания членов СПб. общины евангельских христиан, состоявшегося 15 августа 1908 г. Б. м., б. д.

Офрова 1917 – Офрова Е. Свобода только во Христе // Слово истины. 1917. № 2–3 (июнь). С. 40.

Павлов 1908 – Павлов В. Кто мой ближний (Окончание) // Баптист. 1908. № 4 (апр.).

Павлов 1917а – Павлов В. На ниве Божьей // Слово истины. 1917. № 2–3 (июнь).

Павлов 19176 – Павлов В. Отделение Церкви от государства // Слово истины. 1917. № 1 (май).

Павлов 1917в – Павлов В. Идеалы народов // Слово истины. 1917. № 13–14 (нояб.).

Павлов 1920 – Павлов П. В. Свобода совести на местах // Слово истины. 1920. № 5–6.

Павлов 1921 – Павлов П. В. Свобода совести на местах и новые правительственные распоряжения // Слово истины. 1921. № 5–6.

Пасынков 1914 – Пасынков Л. Кащеи // Биржевые ведомости. 1914 (3 дек.).

ПВП 1917 – ПВП. Политические требования баптистов // Слово истины. 1917. № 1 (май).

Первый Всероссийский 1909 – Первый Всероссийский съезд кружков баптистской молодежи, юношей и девиц. Ростов-на-Дону: Тип. Тов. Павлова и Славгородского, 1909.

Петров 1912 – Петров С. Вечеря любви и встреча Нового года юношеского кружка в Благовещенске на Амуре // Друг молодежи. 1912. № 3 (март).

Петров 1914 – Петров В. И. Обращение Всеволода Ив. Петрова, описанное им самим // Друг молодежи. 1914. № 6.

Петроград на переломе 2000 – Петроград на переломе эпох / ред. В. А. Шишкин. СПб.: Дмитрий Буланин, 2000.

Пилигрим 1917 – Пилигрим. Кто вы? М.: Слово истины, 1917.

Письмо А. И. Романенко 1907 – Письмо А. И. Романенко // Баптист. 1907. № 5 (нояб.).

Письмо 6р. А. С. Макаренко 1910 – Письмо бр. А. С. Макаренко 1910 из г. Одессы // Братский листок. 1910. № 6 (июнь).

Платонов 1905 – Платонов А. Молоканство, баптизм и наша великая церковная нужда (По поводу Первого всероссийского съезда молокан) // Миссионерское обозрение. 1905. № 13 (сент.).

Пленум Совета 1926 – Пленум Совета Союза баптистов СССР (Краткий отчет) // Баптист. 1926. № 1–2.

Подберезский 1996 – Подберезский И. В. Быть протестантом в России. М.: Благовестник, 1996.

Пожертвования 1906 – Пожертвования для погорельцев / Братский листок. 1906 (окт.).

Помощь голодающим 1922 – Помощь голодающим // Утренняя звезда. 1922. № 6–8.

Попов 1931 – Попов М. В. Сектантство Ивановской промышленной области прежде и теперь. Иваново-Вознесенск: ОГИЗ, 1931.

Почтовый ящик 1917 – Почтовый ящик // Слово истины. 1917. № 9-10 (сент.).

Правда о баптистах 1911 – Правда о баптистах // Баптист. 1911. № 46 (9 нояб.).

Правдин 1904 – Правдин Б. Отношение «штундизма» к социал-демократии // Рассвет. 1904. № 2 (февр.). С. 43–46.

Православный балашовец 1910 – Православный балашовец. Сектантский молитвенный дом в Балашове и баптистская проповедь (Из нашего корреспондента) // Миссионерское обозрение. 1910 (окт.).

Правые о свободе совести 1909 – Правые о свободе совести // Русское слово. 1909 (14 февр.).

Преследование баптистов 1902 – Преследование баптистов – евангелической секты / Изд. В. Д. Бонч-Бруевич. Christchurch: Свободное слово, 1902.

Приложения 1914 – Приложения к стенографическим отчетам Государственной думы. Четвертый созыв. Сессия вторая. 1913–1914 гг. Вып. 5. СПб., 1914.

Проклятый штундист 1889 – Проклятый штундист. Харьков: Тип. губернского правления, 1889.

Протоколы 9-го Всесоюзного съезда 1923 – Протоколы 9-го Всесоюзного съезда евангельских христиан в Петрограде в 1923 году. Пг.: Изд. В.С.Е.Х., 1923.

Протоколы и материалы 1928 – Протоколы и материалы Первого съезда Волго-Камского Союза баптистов // Троицк: Изд. Н. В. Одинцова, 1928.

Проханов 1915 – Проханов И. С. Преследования евангельских и сродных им христиан в России во время войны. Пг., 1915.

Проханов 1924 – Проханов И. С. Ян Гус и Петр Хельчицкий как учители духовной жизни // Христианин. 1924. № 5. С. 6–21.

Проханов 1925а – Проханов И. С. Новая, или евангельская, жизнь // Христианин. 1925. № ЕС. 4-21.

Проханов 19256 – Проханов И. С. Ко всем рядовым членам и руководителям евангельских общин и отделов // Христианин. 1925. № 1. С. 23–27.

Пругавин 1905 – Пругавин А. С. Раскол и сектантство в русской народной жизни. М.: Тип. Тов. И. Д. Сытина, 1905.

Пругавин 1909 – Пругавин А. Раскол и бюрократия // Вестник Европы. 1909. Кн. 44. № 11 (нояб.).

ПСЗРИ 1908 – Поли. собр. законов Российской империи. Собрание третье. Т. 1. Отд. 1. СПб.: Б. и., 1908.

ПСЗРИ 1909 – Поли. собр. законов Российской империи. Собрание третье. Т. 26. СПб.: Б. и., 1909.

Пульцтов 1914 – Пульцтов А. Миряне // Слово истины. 1914. № 22 (янв.).

Путинцев 1926 – Путинцев Ф. Классовая сущность сектантских теории и практики (Ответ сектанту Гончарову) // Антирелигиозник. 1926. № 1. С. 34–55, 83–88.

Путинцев 1928 – Путинцев Ф. Сектантство и антирелигиозная пропаганда. М.: Издательское акционерное общество «Безбожник», 1928.

Путинцев 1935 – Путинцев Ф. М. Политическая роль и тактика сект. М.: Гос. антирелигиозное изд-во, 1935.

ПЧ 1918 – ПЧ. 2-хнедельная евангелизация в г. Самаре // Слово истины. 1918. № 2 (янв.).

Раевский 1904а – Раевский П. Встречи и речи (Из впечатлений и наблюдений социал-демократа) // Рассвет. 1904. № 4 (апр.). С. 110–111.

Раевский 19046 – Раевский П. Случайные встречи (Из наблюдений социал-демократа) // Рассвет. 1904. № 5 (май). С. 135–136.

Раевский 1914 – Раевский Н. Возможна ли реформация в России // Слово истины. 1914. № 22 (янв.).

Разгром баптизма 1911 – Разгром баптизма в Москве // Колокол. 1911 (1 окт.).

Районные съезды 1921 – Районные съезды // Слово истины. 1921. № 1–2.

Рационализация 1929 – Рационализация добровольной общественности стучится к нам в дверь // Коммунистическая революция. 1929. № 5 (март).

Регнильдов 1917 – Регнильдов А. Спасение России // Слово истины. 1917. № 11 (авг.).

Религиозные стеснения 1911 – Религиозные стеснения // Речь. 1911 (18 окт.).

Реформация идет 1910 – Реформация идет // Утренняя звезда. 1910 (2 апр.).

Речь И. С. Проханова 1917 – Речь И. С. Проханова на государственном совещании в Москве 14 августа 1917 г. // Слово истины. 1917. № 8 (авг.).

Рождественский 1889 – Рождественский А. Южнорусский штундизм. СПб.: Тип. Департамента уделов, 1889.

Рожицын 1929 – Рожицын В. Баптистская контрреволюция // Безбожник. 1929. № 46 (10 нояб.); № 47 (17 нояб.).

Ростовцев 1931 – Ростовцев А. Нравственность сектантская и пролетарская. Б. м.: Прибой, 1931.

Руденко 1989 – Руденко А. А. Евангельские христиане-баптисты и перестройка в СССР // На пути к свободе совести / ред. Д. Е. Фурман, М. Смирнов. М.: Прогресс, 1989.

Русская православная церковь 1995 – Русская православная церковь в советское время. Кн. 1. М.: Пропилеи, 1995.

Русские сектанты 1911 – Русские сектанты, их учение, культ и способы пропаганды. Одесса: Тип. Е. И. Фесенко, 1911.

С 1927 – С. Регентские курсы в Среднеюжном объединении баптистов // Баптист Украины. 1927. № 7.

С. Л. 1905 – Миссионерство и расколосектантство // Миссионерское обозрение. 1905. № 7 (май). С. 1197–1202.

Савельев 1917 – Савельев. Христианство и политические партии (Ответы на анкету в № 4 «Неотложная задача») // Слово истины. 1917. № 12 (нояб.).

Савл 1927 – Савл. За Христом // Баптист Украины. 1927. № 6.

С. В. Н. 1906 – С. В. Н. [Без заглавия] // Христианин. 1906 (окт.).

Святая вата 1919 – Святая вата и кости // Слово истины. 1919. № 1. С. 2–3.

Сектантство 1926 – Сектантство и антирелигиозная пропаганда (тезисы, принятые партийным совещанием по антирелигиозной пропаганде при ЦК ВКП(6) 27–30 апреля 1926 г.) // Антирелигиозник. 1926. № 8 (авг.).

Сектанты баптисты 1911 – Сектанты баптисты и свобода совести // Колокол. 1911 (24 сент.).

Семенов 1924 – Семенов И. С родных полей (Из письма) // Христианин. 1924. № 4.

Сергеев 1918 – Сергеев Г. Христианство и военная служба (Ответ на анкету) // Слово истины. 1918. № 7–8 (апр.). С. 72–73.

Сергеев 1918 – Сергеев Г. Христианство и военная служба (Ответ на анкету) // Слово истины. 1918. № 7–8.

Синицын 1925 – Синицын В. И. Мое обращение // Баптист. 1925. № 2 (февр.).

Скалдин 1914 – Скалдин В. От невежества к истине // Слово истины. 1914. № 31 (март); № 32 (апр.); № 33–34 (апр.); № 36 (май); № 37 (май).

Скворцов 1893 – Скворцов Д. Пашковцы в тверской епархии. Тверь: Тип. губернского правления, 1893.

Скворцов 1898 – Скворцов В. М. Деяния 3-го Всероссийского миссионерского съезда. Киев: Тип. И. И. Чоколова, 1898.

Скворцов 1906 – Скворцов В. М. Со скрижалей сердца // Миссионерское обозрение. 1906 (дек.).

Скворцов 1910 – Скворцов В. М. Недавнее прошлое и настоящее

православной миссии: Сказано на открытии сибирского общемиссионерского съезда // Миссионерское обозрение. 1910 (окт.).

Скромный 1918 – Скромный. Штрихи жизни // Слово истины. 1918. № 2 (янв.).

Скромный 1918 – Скромный. Штрихи жизни // Слово истины. 1918. № 5–6 (март).

Смирнова 1927 – Смирнова Т. С. Торжество открытия Московских библейских курсов баптистов // Баптист. 1927. № 12 (дек.). С. 11–17.

Собрание 1909 – Собрание сектантов-баптистов / Петербургский листок. 1909 (2 февр.).

Соколов 1904 – Соколов Н. М. Об идеях и идеалах русской интеллигенции. СПб.: М. М. Стасюлевич, 1904.

Соколов 1929 – Соколов Г. Защитите комсомолку от посягательств баптиста! // Красная газета. 1929 (27 февр.).

Сообщения 1924 – Сообщения // Христианин. 1924. № 6.

Сообщения 1925 – Сообщения с мест // Христианин. 1925. № 11.

Сообщения коллегии 1921 – Сообщения коллегии Совета Союза баптистов // Слово истины. 1921. № 1–2.

Сообщения с мест 1925 – Сообщения с мест // Христианин. 1925. № 12. С. 60–61.

Сообщения с мест 1927 – Сообщения с мест // Христианин. 1927. № 12.

Сообщения с мест 1928 – Сообщения с мест // Баптист Украины. 1928. № 9.

Социальный вопрос 1911 – Социальный вопрос // Молодой виноградник. 1911. № 2.

Спектор 1929 – Спектор Б. О рационализации работы добровольных обществ // Коммунистическая революция. 1929. № 2 (янв.).

Степанов 1913 – Степанов В. От редактора // Друг молодежи. 1913. № 9-10 (сент.).

Суряпин 1908 – Суряпин С. Е. Мое обращение // Баптист. 1908. № 8 (окт.).

Тальников 1906 – Тальников Н. Сектанты в Петербурге / Петербургский листок. 1906 (23 февр.).

Таш-Отлу-Кей 1928 – Таш-Отлу-Кей. Экспедиция по изысканию земель для Города Солнца // Христианин. 1928. № 2.

Терлецкий 1913 – Терлецкий В. Н. Очерки, исследования и статьи по сектантству. Вып. 1. Полтава: Электрическая типография Г. И. Маркевича, 1913.

Терской 1930 – Терской Ан. У сектантов. М.: Молодая гвардия, 1930.

Тимо 1908 – Тимо. О первом съезде юношей и девиц в г. Москве // Баптист. 1908 (окт.).

Тимо 1914 – Тимо. Знамение времени // Слово истины. 1914. № 38 (май).

Тимо 1918 – Тимо. Религия без Христа // Слово истины. 1918. № 13. С. 98–99.

Тимо 1926а – Тимо. Сколько баптистов в мире // Баптист. 1926. № 5–6.

Тимо 19266 – Тимо. Поэтическое и практическое // Баптист. 1926. № 3–4.

Тимошенко 1917 – Тимошенко В. В Нарымский край. М.: Слово истины, 1917.

Тимошенко 1926 – Тимошенко М. Союз баптистов и его деятельность (В порядке обсуждения) // Баптист. 1926. № 11–12.

Тихомиров 1929 – Тихомиров Б. Баптизм и его политическая роль. М.: Гос. изд-во, 1929.

Ткаченко 1911 – Ткаченко М. Д. Минусинск, Енис. г. // Баптист. 1911. № 18 (23 марта).

Трапаки 1927 – Трапаки А. К. Первый Всекрымский праздник верующей певческой молодежи // Баптист. 1927. № 4.

Трегубов 1907 – Трегубов М. В защиту гонимых сектантов / Русь. 1907 (21 июля).

Трегубов 1925 – Трегубов Ив. Социально-революционная роль сектантства // Безбожник. 1925. № 49 (6 дек.). С. 2–4; № 50 (13 дек.). С. 3–5.

Троицкий 1912 – Троицкий И. Особенная зловредность штундобаптизма и некоторые меры приходской борьбы с этой сектой // Руководство для сельских пастырей. 1912. № 17. С. 512–517.

Ухтубужский 1911 – Ухтубужский П. Баптистский соблазн // Земщина. 1911 (12 окт.).

Фадюхин 1993 – Фадюхин С. П. Воспоминания о пережитом. СПб.: Библия для всех, 1993.

Фетлер 1908 – Фетлер В. А. Молитвенный дом баптистов в С.-Петербурге // Баптист. 1908. № 1 (янв.).

Фетлер 1911 – Фетлер В. А. Статистика русских евангельских христиан баптисов за 1910 год. СПб.: Тип. полезной литературы, 1911.

Фетлер 1913 – Фетлер В. А. Покорнейшее ходатайство. СПб., 1913.

Филадельфский 1927 – Филадельфский И. Песковские торжества // Баптист Украины. 1927. № 9.

Философов 1911 – Философов Д. Миссионеры и баптисты // Речь. 1911 (1 окт.).

Финогенов 1917 – Финогенов В. Письмо с фронта // Слово истины. 1917. № 15–16 (дек.).

Ф. Ф. Г. 1906 – Ф. Ф. Г. Мое обращение // Христианин. 1906 (сент.).

Хилков 1905 – Хилков Д. Революция и сектанты. Б. м.: Тип. Партии социалистов-революционеров, 1905.

Хомяк 1927 – Хомяк Р. Из жизни наших общин на Украине // Баптист Украины. 1927. № 11.

Хомяк 1928 – Хомяк Р. 10-тилетний юбилей // Баптист Украины. 1928. № 4.

Христианин 1906 – Христианин. 1906. № 1 (июнь).

Христианско-демократическая партия 1917 – Христианско-демократическая партия «Воскресение». Разъяснение целей и программа. Киев, 1917.

Христианство и война 1917 – Христианство и война (анкета) // Слово истины. 1917. № 13–14 (нояб.).

Христианство и политические партии 1917 – Христианство и политические партии (Последние ответы на анкету в № 4 «Неотложная задача») // Слово истины. 1917. № 13–14 (нояб.).

Хромов 1918 – Хромов С. Христианство и военная служба (Ответ на анкету) // Слово истины. 1918. № 9-12 (май – июнь). С. 88–89.

Церквам Божьим 1920 – Церквам Божьим! И всем братьям во Христе, рассеянным по нашей России «радоваться!» // Источник из камня. 1920. № 3–4.

Церковные ведомости 1905 – Церковные ведомости. 1905 (2 апр.).

Циркуляр 1921 – Циркуляр // Слово истины. 1921. № 5–6.

Чайкин 1913 – Чайкин Г. Современные искания в русском сектантстве (Опыт сектантской идеологии) // Миссионерское обозрение. 1913. № 18 (май).

Черкесов 1906 – Черкесов В. А. Из периодической сектантской печати // Миссионерское обозрение. 1906 (нояб.). С. 1530–1534.

Черневский 1928 – Черневский В. Баптистские гнезда в Москве // Комсомольская правда. 1928 (4 авг.).

Что-то 1917 – Что-то будет? // Слово истины. 1917. № 2–3 (июнь).

Чудеса 1896 – Чудеса по молитвам к святителю Феодосию Углицкому// Прибавление к Черниговским епархиальным известиям. 1896. Т. 36. № 3 (1 февр.).

Шахнович 1928 – Шахнович М. Бапсомол // Смена, 1928 (11 нояб.).

Шахнович 1928 – Шахнович М. Сектантство – наш классовый враг // Смена. 1928 (16 дек.).

Шейнман 1969 – Шейнман М. М. Христианский социализм. М.: Наука, 1969.

Шилов 1920 – Шилов И. Из жизни Дома Евангелия // Источник из камня. 1920. № 3–4.

Шопмишич 1928 – Шопмишич М. Р. Вифания // Христианин. 1928. № 7. С. 26–34.

Эльяшевич 1927 – Эльяшевич И. Музыка, религия и атеизм (Опыт проведения антирелигиозного музыкального вечера) // Антирелигиозник. 1927. № 11.

Эльяшевич 1928 – Эльяшевич И. Я. Религия в борьбе за рабочую молодежь. Л.: Прибой, 1928.

Юный воин 1925 – Юный воин. Работа бакинского кружка в Закавказье // Баптист. 1925. № 4–5.

Ягубянц-Тарасова 1926 – Ягубянц-Тарасова Е. В. Библия и женщина // Баптист. 1926. № 3–4.

Яицких 1906 – Яицких И. Мое обращение ко Христу // Христианин. 1906 (март).

Якутия 1926 – Якутия // Христианин. 1926. № 10.

Ярославский 1924 – Ярославский Ем. Нужны ли привилегии сектантам? // Правда. 1924 (23 мая). С. 4.

Ярцев 1928 – Ярцев А. Секта евангельских христиан. 2-е изд. М.: Изд-во акционерного общества «Безбожник», 1928.

Ясевич-Бородаевская 1912 – Ясевич-Бородаевская В. И. Борьба за веру. СПб.: Гос. тип., 1912.

Библиография

A Revolution 1990 – A Revolution of the Spirit / ed. В. G. Rosenthal, M. Bohachevsky-Chomiak. New York: Fordham University Press, 1990.

Agadjanian 2001 – Agadjanian A. Revising Pandoras Gifts // Europe-Asia Studies. Vol. 53. № 3 (2001). P. 473–488.

Ascher 1988 – Ascher A. The Revolution of 1905. Stanford: Stanford University Press, 1988.

Atkinson 1983 – Atkinson D. L. The End of the Russian Land Commune. Stanford: Stanford University Press, 1983.

Batalden 1994 – Batalden S. K. Colportage and the Distribution of Holy Scripture in Late Imperial Russia // Christianity and the Eastern Slavs. Vol. 2. Russian Culture in Modern Times / ed. R. P. Hughes, I. Paperno. Berkeley: University of California Press, 1994.

Bauckham 1996 – Bauckham R. Millenarianism // Dictionary of Ethics, Theology, and Society I ed. P. B. Clarke, A. Linzey London: Routledge, 1996.

Berger 1967 – Berger P. The Sacred Canopy. New York: Soubleday, 1967.

Bergman 1990 – Bergman J. The Image of Jesus in the Russian Revolutionary Movement // International Review of Social History 35 (1990). P. 220–248.

Between 1991 – Between Tsar and People / ed. E. W. Clowes, S. D. Kassow, J. L. West. Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1991.

Between 1991 Blane 1964 – Blane A. Q. The Relations between the Russian Protestant Sects and the State, 1900–1921. Ph.D. dissertation, Duke University, 1964.

Blane 1975 – Blane A. Protestant Sects in Late Imperial Russia // The Religious World of Russian Culture / ed. A. Blane. The Hague: Mouton, 1975. Vol. 2. P. 267–286.

Bond 1984 – Bond B. War and Society in Europe, 1870–1970. Bungay: Fontana Paperbacks, 1984.

Bonnell 1983 – Bonnell V. E. Roots of Rebellion. Berkeley: University of California Press, 1983.

Bossy 1985 – Bossy J. Christianity in the West, 1400–1700. Oxford: Oxford University Press, 1985.

Bowen 1996 – Bowen К. Evangelism and Apostasy. Montreal and Kingston: McGill-Queens University Press, 1996.

Brackney 1988 – Brackney W. H. The Baptists. New York: Greenwood, 1988.

Bradley 2002 – Bradley J. Subjects into Citizens // American Historical Review. Vol. 107. № 4 (October 2002).

Breyfogle 1998 – Breyfogle N. B. Breyfogle. Heretics and Colonizers. Ph.D. dissertation, University of Pennsylvania, 1998.

Brock 1970 – Brock P. Twentieth-Century Pacifism. New York: Van Nostrand Reinhold, 1970.

Brock 1991 – Brock P. Studies in Peace History. York: William Sessions, 1991.

Brock 1999 – Brock P. Soviet Conscientious Objectors, 1917–1939. Toronto: Privately printed, 1999.

Brock, Young 1999 – Brock P, Young N. Pacifism in the Twentieth Century. Syracuse: Syracuse University Press, 1999.

Brooks 1985 – Brooks J. When Russia Learned to Read. Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1985.

Burds 1997 – Burds J. A Culture of Denunciation // Accusatory Practices I ed. Sh. Fitzpatrick, R. Gellately. Chicago: University of Chicago Press, 1997.

Burds 1998 – Burds J. Peasant Dreams and Market Politics. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 1998.

Byford 1912 – Byford С. T. Peasants and Prophets I 2nd ed. London: Kingsgate, 1912.

Byrnes 1968 – Byrnes R. F. Pobedonostsev. Bloomington: Indiana University Press, 1968.

Camfield 1990 – Camfield G. P. The Pavlovtsy of Khar’kov Province, 1886–1905II Slavonic and East European Review. Vol. 68. № 4 (October 1990).

Chamberlin 1920 – Chamberlin W. H. Soviet Russia. Boston: Little, Brown, 1930.

Cherniavsky 1961 – Cherniavsky M. Tsar and People. New Haven: Yale University Press, 1961.

Chulos 1994 – Chulos C. J. Peasant Religion in Post-Emancipation Russia.

Ph.D. dissertation, University of Chicago, 1994.

Civil Society 2000 – Civil Society Before Democracy I ed. N. Bermeo, P. Nord. Lanham, Md.: Rowman and Littlefield, 2000.

Clay 1988 – Clay E. The Theological Origins of the Christ-Faith [Khris-tovshchina] // Russian History. Vol. 15 (1988).

Clay 2001 – Clay J. E. Orthodox Missionaries and ‘Orthodox Heretics’ in Russia, 1886–1917 // Geraci R. B., Khodarkovsky M. Of Religion and Empire. Ithaca, N.Y.: Cornell University Press, 2001. P. 38–69.

Coleman 2004 – Coleman H. J. Definitions of Heresy: The Fourth Missionary Congress and the Problem of Cultural Power in Russia after 1905 // Jahrbucher fur Geschichte Osteuropas. Vol. 52. № 1 (2004). P. 70–91.

Corley 1996 – Corley F. Religion in the Soviet Union. New York: New York University Press, 1996.

Cultures 1994 – Cultures in Flux I ed. S. P. Frank, M. D. Steinberg. Princeton, NJ.: Princeton University Press, 1994.

Cunningham 1981 – Cunningham J. W. A Vanquished Hope. Crestwood, N.Y.: St. Vladimirs Seminary Press, 1981.

Curtiss 1940 – Curtiss J. S. Church and State in Russia. New York: Columbia University Press, 1940.

Curtiss 1953 – Curtiss J. S. The Russian Church and the Soviet State. Boston: Little, Brown, 1953.

Davis 1974 – Davis N. Z. Some Tasks and Themes in the Study of Popular Religion // The Pursuit of Holiness in Late Medieval and Renaissance Religion / ed. Ch. Trinkaus, H. A. Oberman. Leiden: Brill, 1974. P. 307–336.

Davis 1975 – Davis N. Z. Society and Culture in Early Modern France. Stanford: Stanford University Press, 1975.

Davis 1982 – Davis N. Z. From ‘Popular Religion to Religious Cultures // Reformation Europe / ed. S. Ozment. St. Louis: Center for Reformation Research, 1982. P. 321–341.

Dekar 1993 – Dekar P. R. For the Healing of the Nations. Macon, Ga.: Smyth and Helwys, 1993.

Desan 1990 – Desan S. Reclaiming the Sacred. Ithaca, N.Y.: Cornell University Press, 1990.

Dixon 1993 – Dixon S. M. Church, State, and Society in Late Imperial Russia. Ph.D. dissertation, University of London, 1993.

Dorsey 1993 – Dorsey P. A. Sacred Estrangement. University Park: Pennsylvania State University Press, 1993.

Eidberg 2001 – Eidberg P. E. Baptist Developments in the Nordic Countries during the Twentieth Century // Baptist History and Heritage (winter – spring 2001). P. 136–152.

Engelstein 1999 – Engelstein L. Castration and the Heavenly Kingdom. Ithaca, N.Y.: Cornell University Press, 1999.

Etkind 2003 – Etkind A. Whirling with the Other: Russian Populism and Religious Sects // Russian Review. Vol. 62. № 4 (October 2003). P. 565–588.

Fath 2001a – Fath S. Another Way of Being a Christian in France // Baptist History and Heritage (winter – spring 2001). P. 153–173.

Fath 2001b – Fath S. L’Etat face aux enjeux autorite-pouvoir’ chez les baptistes // Social Compass. Vol. 48. № 1 (2001). P. 51–61.

Field 1989 – Field D. Rebels in the Name of the Tsar. Boston: Unwin Hyman, 1989.

Figes 1996 – Figes O. A Peoples Tragedy. London: Jonathan Cape, 1996.

Figes 1997 – Figes O. The Russian Revolution of 1917 and Its Language in the Village // Russian Review. Vol. 56 (July 1997).

Figes, Kolonitskii 1999 – Figes O., Kolonitskii B. Interpreting the Russian Revolution. New Haven: Yale University Press, 1999.

Fisher 1959 – Fisher Jr. R. T. Pattern for Soviet Youth. New York: Columbia University Press, 1959.

Fitzpatrick 1989 – Fitzpatrick S. New Perspectives on the Civil War // Party, State, and Society in the Russian Civil War / ed. D. P. Koenker, W. G. Rosenberg, R. G. Suny. Bloomington: Indiana University Press, 1989. P. 3–23.

Fitzpatrick 1991 – Fitzpatrick S. The Problem of Identity in NEP Society// Russia in the Era of NEP / ed. S. Fitzpatrick, A. Rabinowitch, R. Stites. Bloomington: Indiana University Press, 1991.

Fitzpatrick 1992 – Fitzpatrick S. The Soft Line on Culture and Its Enemies // The Cultural Front. Ithaca, N.Y: Cornell University Press, 1992. P. 91–114.

Fitzpatrick 1993 – Fitzpatrick S. Ascribing Class // Journal of Modern History. Vol. 65 (December 1993).

Fitz-Patrick 1995 – Fitz-Patrick S. Lives under Fire: Autobiographical Narratives and their Challenges in Stalin’s Russia //De Russie et d’ailleurs / ed. M. Godet. Paris: Institut detudes slaves, 1995.

Ford 1993 – Ford C. Religion and Popular Culture in Modern Europe // Journal of Modern History. Vol. 65 (March 1993). P. 152–175.

Frank 1987 – Frank S. P. Popular Justice, Community, and Culture among the Russian Peasantry, 1870–1900 // Russian Review. Vol. 46 (1987).

Freeze 1983 – Freeze G. The Parish Clergy in Nineteenth-Century Russia. Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1983.

Freeze 1986 – Freeze G. L. The Soslovie (Estate) Paradigm and Russian Social History// American Historical Review. Vol. 91. № 1 (1986).

Freeze 1995 – Freeze G. Counter-reformation in Russian Orthodoxy // Slavic Review. Vol. 54 (Summer 1995). P. 305–339.

Freeze 1996 – Freeze G. Subversive Piety // Journal of Modern History. Vol. 68 (June 1996). P. 308–350.

Frierson 1987 – Frierson C. Crime and Punishment in the Russian Village II Slavic Review. Vol. 46. N. 1 (spring 1987).

Frierson 1993 – Frierson C. A. Peasant Icons. New York: Oxford University Press, 1993.

Geraci, Khodarkovsky 2001 – Geraci R. B., Khodarkovsky M. Of Religion and Empire. Ithaca, N.Y: Cornell University Press, 2001.

Gibson 1996 – Gibson R. Female Religious Orders in Nineteenth-Century France // Catholicism in Britain and France since 1789 / ed. F. Tallett, N. Atkin. L.: Hambledon, 1996.

Gilbert 1976 – Gilbert A. D. Religion and Society in Industrial England. London: Longman, 1976.

Gooderham 1982 – Gooderham P. The Komsomol and Worker Youth: The Inculcation of‘Communist Values’ in Leningrad during NEP // Soviet Studies. Vol. 34. № 4 (October 1982). P. 506–528.

Gorsuch 1996 – Gorsuch A. E. A Woman Is Not a Man: The Culture of Gender and Generation in Soviet Russia, 1921–1928 // Slavic Review. Vol. 55. № 3 (fall 1996). P. 636–660.

Gorsuch 1997 – Gorsuch A. E. NEP Be Damned! Young Militants in the 1920s and the Culture of Civil War // Russian Review. Vol. 56 (October 1997).

Figes 1989 – Figes O. Peasant Russia, Civil War. Oxford: Clarendon, 1989.

Habermas 1992 – Habermas and the Public Sphere I ed. C. Calhoun. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1992.

Haimson 1964–1965 – Haimson L. The Problem of Social Stability in Urban Russia, 1905–1917 // Slavic Review. Vol. 23 (1964). P. 619–642; Vol. 24 (1965). P. 1–22.

Haimson 1988 – Haimson L. H. The Problem of Social Identities in Early Twentieth Century Russia // Slavic Review. Vol. 47. № 1 (spring 1988). P. 1–21.

Halfin 1997 – Halfin I. From Darkness to Light: Student Communist Autobiography during NEP // Jahrbucher fur Geschichte Osteuropas. Vol. 45. № 2 (1997).

Harding 1987 – Harding S. F. Convicted by the Holy Spirit: The Rhetoric of Fundamental Baptist Conversion // American Ethnologist. Vol. 4 (February 1987).

Hecker 1927 – Hecker J. E Religion under the Soviets. N. Y: Vanguard, 1927.

Heier 1970 – Heier E. Religious Schism in the Russian Aristocrac. The Hague: Martinus Nijhoff, 1970.

Hellbeck J. Writing the Self in the Time of Terror // Self and Story in Russian History / ed. L. Engelstein, S. Sandler. Ithaca, N.Y.: Cornell University Press, 2000. P. 69–93.

Herrlinger 1996 – Herrlinger К. P. Class, Piety, and Politics. Ph.D. dissertation, University of California, Berkeley, 1996.

Hindus 1931 – Hindus M. Red Bread. New York: Jonathan Cape and Harrison Smith, 1931.

Hosking 1973 – Hosking G. A. The Russian Constitutional Experiment. Cambridge: Cambridge University Press, 1973.

Hosking 1997 – Hosking G. Russia: People and Empire. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1997.

Husband 2000 – Husband W. B. Godless Communists. DeKalb: Northern Illinois University Press, 2000.

lannaccone 1994 – lannaccone L. R. Why Strict Churches Are Strong // American Journal of Sociology. Vol. 99. № 5 (March 1994).

James 1978 – James W. The Varieties of Religious Experience. New York: Image, 1978.

Juster 1994 – Juster S. Disorderly Women. Ithaca, N.Y.: Cornell University Press, 1994.

Kenez 1985 – Kenez P. The Birth of the Propaganda State. New York: Cambridge University Press, 1985.

Kimerling 1982 – Kimerling E. Civil Rights and Social Policy in Soviet Russia, 1918–1936 // Russian Review. Vol. 41 (January 1982). P. 24–46.

Kizenko 2000 – Kizenko N. A Prodigal Saint. University Park: Pennsylvania State University Press, 2000.

Klippenstein 1971 – Klippenstein L. Religion and Dissent in the Era of Reform: The Russian Stundobaptists, 1858–1884. M.A. thesis, University of Minnesota, 1971.

Koenker 1989 – Koenker D. P. Urbanization and Deurbanization in the Russian Revolution and Civil War // Party, State, and Society in the Russian Civil War / ed. D. P. Koenker, W. G. Rosenberg, R. G. Suny. Bloomington: Indiana University Press, 1989. P. 81–104.

Kolarz 1966 – Kolarz W. Religion in the Soviet Union. N.Y.: St. Martins, 1966.

Kolonitskii 1994 – Kolonitskii В. I. Antibourgeois Propaganda and Anti-’Burzhuf Consciousness in 1917 // Russian Review. Vol. 53. № 2 (April 1994).

Lancaster 1988 – Lancaster R. N. Thanks to God and the Revolution. New York: Columbia University Press, 1988.

Laqueur 1990 – Laqueur W. Russia and Germany. New Brunswick, N.J.: Transaction, 1990.

Levin 1977 – Levin A. Toward the End of the Old Regime: The State, Church, and Duma // Religion and Modernization in the Soviet Union / ed. Dennis J. Dunn. Boulder, Colo.: Westview, 1977.

Lewin 1994 – Lewin M. The Making of the Soviet System. New York: New Press, 1994.

Lindenmeyer 1996 – Lindenmeyer A. Poverty Is Not a Vice. Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1996.

Lovegrove 1988 – Lovegrove D. W. Established Church, Sectarian People. Cambridge: Cambridge University Press, 1988.

Luukkanen 1994 – Luukkanen A. The Party of Unbelief. Helsinki: Suomen Historiallinen Seura, 1994.

Lynne 1990 – Lynne V. The Peasant Nightmare: Visions of Apocalypse in the Soviet Countryside // Journal of Modern History. Vol. 62 (December 1990).

Martin 1990 – Martin D. Tongues of Fire. Oxford: Blackwell, 1990.

Maynes 1995 – Maynes M. J. Taking the Hard Road. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1995.

Maza 1996 – Maza S. Stories in History // American Historical Review. Vol. 101. № 5 (December 1996).

McCarthy 1973 – McCarthy F. M. The Kazan Missionary Congress // Cahiers du monde russe et sovietique. Vol. 14. № 3 (1973). P. 308–332.

McLeod 1995 – McLeod H. Introduction // European Religion in the Age of Great Cities, 1830–1930 / ed. H. McLeod. L.: Routledge, 1995.

McLeod 2000 – McLeod H. Secularisation in Western Europe, 1848–1914. New York: St. Martin’s, 2000.

McLoughlin 1991 – McLoughlin W. G. Soul Liberty. Hanover: University Press of New England, 1991.

Meehan 1993 – Meehan B. Popular Piety, Local Initiative, and the Founding of Women’s Religious Communities in Russia, 1764–1907 // Seeking God / ed. S. K. Batalden. DeKalb: Northern Illinois University Press, 1993.

Misner 1991 – Misner P. Social Catholicism in Europe. New York: Crossroad, 1991.

Muller 1987 – Muller E. Opportunismus oder Utopie? // Jahrbucher fur Geschichte Osteuropas. Vol. 35 (1987). S. 518–520, 525.

Nesdoly 1971 – Nesdoly S. N. Evangelical Sectarianism in Russia: A Study of the Stundists, Baptists, Pashkovites, and Evangelical Christians, 1855–1917. Ph.D. dissertation, Queen’s University, 1971.

Newton 1958 – Newton L. D. Baptist World Alliance // Encyclopedia of Southern Baptists. Vol. 1. Nashville: Broadman, 1958.

Pascal 1976 – Pascal P. The Religion of the Russian People / Trans. R. Williams. London: Mowbrays, 1976.

Pellmann J. A Different Road to God: The Protestant Experience of Conversion in the Sixteenth Century // Conversion to Modernities I ed. P. Van der Veer. New York: Routledge, 1996.

Peris 1991 – Peris D. The 1929 Congress of the Godless // Soviet Studies. Vol. 43. № 4 (1991).

Peris 1998 – Peris D. Storming the Heavens. Ithaca, N.Y: Cornell University Press, 1998.

Pestana 1991 – Pestana C. G. Quakers and Baptists in Colonial Massachusetts. Cambridge: Cambridge University Press, 1991.

Petrus 1953 – Petrus K. Religious Communes in the USSR. New York: Research Program on the USSR, 1953.

Phillips 1996 – Phillips P. T. A Kingdom of God on Earth. University Park: Pennsylvania State University Press, 1996.

Pospielovsky 1984 – Pospielovsky D. The Russian Church under the Soviet Regime, 1917–1982. Crestwood, N.Y: St. Vladimirs Seminary Press, 1984.

Rambo 1993 – Rambo L. R. Understanding Religious Conversion (New Haven: Yale University Press, 1993).

Read 1979 – Read Ch. Religion, Revolution, and the Russian Intelligentsia. London: Macmillan, 1979.

Rizzi 1987 – Rizzi E Socialist Propaganda in the Italian Countryside // Disciplines of Faith / ed. J. Obelkevich, L. Roper, R. Samuel. London: Routledge and Kegan Paul. 1987. P. 467–476.

Robson 1995 – Robson R. Old Believers in Modern Russia, DeKalb: Northern Illinois University Press, 1995.

Rogger 1966 – Rogger H. Russia in 1914 // Journal of Contemporary History. Vol. 1. N 4 (October 1966). P. 95–120.

Rogger 1983 – Rogger H. Russia in the Age of Modernization and Revolution. London: Longman, 1983.

Rosenberg 1974 – Rosenberg W. G. Liberals in the Russian Revolution. Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1974.

Rosenthal 1997 – Rosenthal B. G. Political Implications of the Early Twentieth-Century Occult Revival // The Occult in Russian and Soviet Culture / ed. B. G. Rosenthal. Ithaca, N.Y: Cornell University Press, 1997.

Roslof 2002 – Roslof E. E. Red Priests. Bloomington: Indiana University Press, 2002.

Rowe 1994 – Rowe M. Russian Resurrection. London: Marshall Pickering, 1994.

Sawatsky 1981 – Sawatsky W. Soviet Evangelicals since World War II. Kitchener, Ont.: Herald, 1981.

Scott 1990 – Scott J. C. Domination and the Arts of Resistance. New Haven: Yale University Press, 1990.

Shevzov 1994 – Shevzov V. Popular Orthodoxy in Late Imperial Rural Russia. Ph.D. dissertation, Yale University, 1994.

Shterin 1998 – Shterin M. S., Richardson J. T. Local Laws Restricting Religion in Russia // Journal of Church and State. Vol. 40. № 2 (spring 1998).

Siegelbaum 1992 – Siegelbaum L. H. Soviet State and Society between Revolutions. New York: Cambridge University Press, 1992.

Smith 2000 – Smith S. A. Citizenship and the Russian Nation during World War I // Slavic Review. Vol. 59. № 2 (summer 2000).

Spohn 1996 – Spohn W. Religion and Working-Class Formation in Imperial Germany, 1871–1914 // Society, Culture, and the State in Germany, 1870–1930 I ed. G. Eley. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1996. P. 163–187.

Steeves 1976 – Steeves P. D. The Russian Baptist Union, 1917–1935. Ph.D. diss. University of Kansas, 1976.

Steeves 1999 – Steeves P. D. Russian Baptists and the Military Question, 1918–1929 II Challenge to Mars / ed. P. Brock, T. P. Socknat. Toronto: University of Toronto Press, 1999. P. 21–40.

Steinberg 1992 – Steinberg M. D. Moral Communities. Berkeley: University of California Press, 1992.

Steinberg 1994a – Steinberg M. Worker-Authors and the Cult of the Person II Cultures in Flux / ed. S. P. Frank, M. D. Steinberg. Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1994.

Steinberg 1994b – Steinberg M. Workers on the Cross: Religious Imagination in the Writings of Russian Workers, 1910–1924 // Russian Review. Vol. 53 (April 1994). P. 213–239.

Stites 1989 – Stites R. Revolutionary Dreams. N.Y.: Oxford University Press, 1989.

Subtelny 2000 – Subtelny O. Ukraine / 3rd ed. Toronto: University of Toronto Press, 2000. The New Cultural History 1989 – The New Cultural History / ed. L. Hunt. Berkeley: University of California Press, 1989.

Thompson 1966 – Thompson E. P. The Making of the English Working Class. New York: Vintage, 1966.

Timasheff 1942 – Timasheff N. S. Religion in Soviet Russia. New York: Sheed and Ward, 1942.

Tirado 1992 – Tirado I. A. The Revolution, Young Peasants, and the Komsomol’s Antireligious Campaigns (1920–1928) // Canadian-American Slavic Studies. Vol. 26. № 1–3 (1992).

Torbet 1963 – Torbet R. G. A History of the Baptist / 3rd. ed. Valley Forge: Judson, 1963.

Townley 1955 – Townley Lord F. Baptist World Fellowship. Nashville: Broadman, 1955.

Troeltsch 1981 – Troeltsch E. The Social Teaching of the Christian Churches / trans. O. Wyon, 2 vols. Chicago: University of Chicago Press, 1981.

Vincent 1981 – Vincent D. Bread, Knowledge, and Freedom. London: Europa, 1981.

Viswanathan 1996 – Viswanathan G. Religious Conversion and the Politics of Dissent H Conversion to Modernities / ed. P. Van der Veer. New York: Routledge, 1996.

Viswanathan 1998 – Viswanathan G. Outside the Fold. Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1998.

Von Hagen 1990 – Von Hagen M. Soldiers in the Proletarian Dictatorship. Ithaca, N.Y: Cornell University Press, 1990.

Wagner 1978 – Wagner W. L. New Move Forward in Europe. South Pasadena, Calif.: William Casey Library, 1978.

Waldron 1987 – Waldron P. Religious Reform after 1905 // Oxford Slavonic Papers, New series. Vol. 20 (1987).

Waldron 1989 – Waldron P. Religious Toleration in Late Imperial Russia // Civil Rights in Imperial Russia / ed. O. Crisp, L. Edmondson. Oxford: Clarendon, 1989.

Walsh 1986 – Walsh J. Religious Societies: Methodist and Evangelical 1738–1800 II Voluntary Religion I ed. W. J. Sheils, D. Wood. Oxford: Basil Blackwell, 1986.

Wardin 1991 – Wardin Jr. A. W. Baptists (German) in Russia and USSR // Modern Encyclopedia of Religion in Russia and the Soviet Union I ed. P. D. Steeves. Vol. 3. Gulf Breeze, Fla.: Academic International Press, 1991.

War din 1995 – Wardin A. W. Jr. Evangelical Sectarianism in the Russian Empire and the USSR. Lanham, Md.: American Theological Library Association and Scarecrow Press, 1995.

Weeks 1996 – Weeks Th. R. Nation and State in Late Imperial Russia. DeKalb: Northern Illinois University Press, 1996.

Wood 1997 – Wood E. A. The Baba and the Comrade. Bloomington: Indiana University Press, 1997.

Worobec 2001 – Worobec C. D. Possessed. DeKalb: Northern Illinois University Press, 2001.

Young 1991 – Young G. J. Bonch-Bruevich, Vladimir Dmitrievich (1873–1955) II Modern Encyclopedia of Religion in Russia and the Soviet Union I ed. P. D. Steeves. Vol. 3. Gulf Breeze, Fla.: Academic International Press, 1991. P. 149–156.

Young 1992 – Young G. Trading Icons: Clergy, Laity, and Rural Cooperatives, 1921–1928II Canadian-American Slavic Studies. Vol. 26. № 1–4 (1992).

Young 1997 – Young G. Power and the Sacred in Revolutionary Russia. University Park: Pennsylvania State University Press, 1997.

Young 1997 – Young G. Power and the Sacred in Revolutionary Russia. University Park: Pennsylvania State University Press, 1997.

Zaret 1992 – Zaret D. Religion, Science, and Printing in the Public Spheres in Seventeenth-Century England // Habermas and the Public Sphere I ed. C. Calhoun. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1992.

Zelnik 1976a – Zelnik R. E. Russian Bebels: An Introduction to the Memoirs of the Russian Workers Semen Kanatchikov and Matvei Fisher // Russian Review. Vol. 35. № 3 (July 1976). P. 249–289.

Zelnik 1976b – Zelnik R. E. Russian Bebels: An Introduction to the Memoirs of the Russian Workers Semen Kanatchikov and Matvei Fisher // Russian Review. Vol. 35. № 4 (October 1976). P. 417–447.

Zelnik 1994 – Zelnik R. E. ‘To the Unaccustomed Eye: Religion and Ir-religion in the Experience of St. Petersburg Workers in the 1870s // Christianity and the Eastern Slavs / ed. R. P. Hughes, I. Paperno. Berkeley: University of California Press, 1994. Vol. 2. P. 49–73.

Zverev, Coppieters 1995 – Zverev A., Coppieters В. V. D. Bonch-Bruevich and the Doukhobors // Canadian Ethnic Studies. Vol. 27. № 3 (1995). P. 73–85.

* * *

Алексеев 1991 – Алексеев В. А. Иллюзии и догмы. М.: Изд-во политической литературы, 1991.

Алексеева 1984 – Алексеева Л. История инакомыслия в СССР. Benson, Vt.: Хроника, 1984.

Андреева 1999 – Андреева Н. С. Прибалтийские немцы и Первая мировая война // Проблемы социально-экономической и политической истории России XIX–XX веков / ред. А. Н. Цамутали и др. СПб.: Алетейя, 1999.

Вылегжанин 1983 – Вылегжанин Ю. П. О работе социал-демократов среди религиозных сектантов (1903–1904 гг.) / Научные труды по истории КПСС. Вып. 123. Киев: Высшая школа, 1983.

Гетель 1997 – Гетель Е. И. Объединенный совет религиозных общин и групп как одно из проявлений русского религиозного пацифизма // Долгий путь российского пацифизма / ред. Т. А. Павлова. М.: Ин-т всеобщей истории РАН, 1997.

Грушевский 1962 – Грушевский М. 3 icTOpii peairiftHoi думки на Украпп. Winnipeg: Ukrainian Evangelical Alliance of North America, 1962.

Калиничева 1972 – Калиничева 3. В. Социальная сущность баптизма. Л.: Наука, 1972.

Клибанов 1959 – Клибанов А. И. В. Д. Бонч-Бруевич и проблемы религиозно-общественных движений в России // Бонч-Бруевич В. Д. Избранные сочинения. Т. 1:0 религии, религиозном сектантстве и Церкви. М.: Изд-во АН СССР, 1959. С. 7–21.

Клибанов 1965 – Клибанов А. И. История религиозного сектантства в России. М.: Наука, 1965.

Клибанов 1969 – Клибанов А. И. Религиозное сектантство и современность. М.: Наука, 1969.

Кривова 1997 – Кривова Н. А. Власть и Церковь в 1922–1925 гг. М.: АИРО XX, 1997.

Лебина 1999 – Лебина Н. Б. Повседневная жизнь советского города. СПб.: Летний сад, 1999.

Лялина 1966 – Лялина Г. С. Либерально-буржуазное течение в баптизме (1905–1917 гг.) // Вопросы научного атеизма. 1966. Вып. 1. М.: Мысль. С. 312–366.

Митрохин 1974 – Митрохин Л. Н. Баптизм. 2-е изд. М.: Изд-во политической литературы, 1974.

Одинцов 1991 – Одинцов М. И. Государство и Церковь (История взаимоотношений, 1917–1938 гг.). М.: Знание, 1991.

Одинцов 1994 – Одинцов М. И. Государство и Церковь в России. М.: Российская академия управления, 1994.

Персиц 1958 – Персиц М. М. Отделение Церкви от государства и школы от Церкви в СССР. М.: Изд-во АН СССР, 1958.

Полунов 1996 – Полунов А. Ю. Под властью обер-прокурора. М.: АИРО XX, 1996.

Попов 1990 – Попов В. Христианские коммуны Проханова // Наука и религия. 1990. № 7.

Савельев 1993 – Савельев С. Бог и комиссары (к истории комиссии по проведению отделения Церкви от государства при ЦК ВКП(б) – Антирелигиозной комиссии) // Религия и демократия / ред. А. Р. Бессмертный, С. Б. Филатов. М.: Прогресс-Культура, 1993.

Савинский 1999 – Савинский С. Н. История евангельских христиан-баптистов Украины, России, Белоруссии (1867–1917). СПб.: Библия для всех, 1999.

Санников 1996 – Санников С. В. История баптизма. Вып. 1. Одесса: ОБС «Богомыслие», 1996.

Сарычев 1989 – Сарычев В. В. Социально-экономические и политические аспекты распространения баптизма в России. Дисс…. канд. ист. наук. Горький, 1989.

Соболева, Артамонов 1993 – Соболева Н. А., Артамонов В. А. Символы России. М.: Панорама, 1993.

Стволыгин 1997 – Стволыгин К. В. Политика освобождения граждан от воинской повинности по религиозным убеждениям в Советском государстве (1918–1939 гг.). Дисс… на соискание ст. канд. наук. Белорусский гос. ун-т, 1997.

Хеллман 1989 – Хеллман Б. Когда время славянофильствовало. Русские философы и Первая мировая война // Проблемы истории русской литературы начала XX века. Helsinki: Department of Slavonic Languages, University of Helsinki, 1989.

Шкаровский 1995 – Шкаровский M. В. Петербургская епархия в годы гонений и утрат 1917–1945. СПб.: Лики России, 1995.

Эткинд 1996 – Эткинд А. Русские секты и советский коммунизм // Минувшее. 1996. № 19.

Примечания

1

О похожей ситуации в Мексике см. [Bowen 1996: 183, 191].

2

О соотношении сословия и иденичности см. [Freeze 1986: 11–13].

3

См., например, [Between Tsar and People 1991; Cultures in Flux 1994; Haimson 1988; Bonnell 1983; Steinberg 1992].

4

См. также [Bradley 2002].

5

Н. Бермео и П. Норд здесь отмечают, что, как ни парадоксально, активное гражданское общество не всегда порождает демократические политические системы: см. [Civil Society before Democracy 2000: xvi, xxiii-xxvii].

6

О русификации см. [Hosking 1997: 319, 367–368]; о классе и гражданстве в Советской России см. [Kimerling 1982].

7

Здесь и далее в книге слова «секта», «сектантский», «сектант» применяются как калька авторских терминов «sect» и «sectarian» для обозначения всех негосударственных, как правило, осуждаемых государственной Православной церковью и преследуемых царистским (а впоследствии советским) государством религиозных групп. Эти термины не несут в себе никакой оценочной нагрузки, носят чисто технический характер (зачастую они использовались самими приверженцами этих групп в рассматриваемый период) и не имеют никакого отношения к возникшему в 1990-е годы отечественному дискурсу «сектоведения» и тому подобным конструктам. – Примеч. пер.

8

Среди значимых работ следует выделить [Curtiss 1940; Curtiss 1953; Роspielovsky 1984; Freeze 1983]. Последняя работа представляет собой социальную историю Православной церкви как института. В последнее время вышло огромное количество работ на русском, но они в основном посвящены отношениям Церкви и государства [Полунов 1996; Одинцов 1991].

9

К примеру, [Chulos 1994; Engelstein 1999; Freeze 1995; Freeze 1996; Kizenko 2000; Robson 1995; Roslof 2002; Worobec 2001; Young 1997].

10

Эта историография рассматривается у [Ford 1993]. О народных движениях и природе власти см. [Scott 1990]. См. также определение культуры в [Cultures in Flux 1994: 7].

11

Исключение составляют [Heier 1970; Sawatsky 1981]. В этих работах специально не рассматривается интересующий нас период. См. популярное изложение, основанное главным образом на литературе [Rowe 1994].

12

Стивз дает ценный анализ русского баптизма по сравнению с его английским, германским и американским вариантами.

13

Баптистское собрание включает в себя, помимо архивов Союза баптистов, исторические материалы, которые собирал П. В. Иванов-Клышников и которые были конфискованы, когда он был арестован в марте 1929 г. [Винс 1997: 185].

14

Об общей проблеме баптистов – определении, что объединяет эту деноминацию, склонную к децентрализации, см. [Bracknewy 1988: xiii-xxi].

15

О языке см. [Вопрос о малорусском наречии 1881].

16

Эта брошюра была обнаружена мной в [РГИА, ф. 1574, оп. 2. Д. 126. Л. 88–89].

17

Такой взгляд на ранние годы движения основан на следующих работах [Blane 1975, 2: 267–286; Клибанов 1965: 187–254; В. П. 1911: 331–333, 337–338].

18

Автономная церковная община может называться в протестантском словоупотреблении «церковью»; «церковью» также может называться совокупность верующих одной деноминации (которая составлена из многих автономных общин). – Примеч. пер.

19

См. подробное описание В. В. Ивановым религиозной атмосферы среди молокан Закавказья в середине XIX в. [ГМИР, колл. 1,оп. 8, д. 516, л. 1-100 об.].

20

Среди выдающихся писателей, которые посещали эти салоны, были

Н. С. Лесков, ф. М. Достоевский, Л. Н. Толстой. Лесков написал известное исследование движения [Leskov 1995].

21

Воспоминания В. Г Павлова см. в [Материалы к истории 1908: 4–5].

22

Протокол съезда см. в [Алексий 19086: 569–584]. Много лет спустя В. Г. Павлов сообщил, что оригинальный протокол оказался утерян, но что, по его словам, «он в копии в свое время был у меня в руках» и что сам Павлов ручается, что версия событий, изложенная у Дородницына, верна [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 32, п. 3, л. 1].

23

К тому времени уже состоялось два съезда немецких христиан, на которых были представлены русские, но это собрание стало первым собранием, ориентировавшимся на русских.

24

В 1891–1898 годах, когда особенно активно преследовались штундисты, не проводилось съездов.

25

Замечательный обзор эволюции законодательства о религиозных сектантах, которым пользовались Витте и члены комитета, готовя декрет 17 апреля 1905 г., см. в [Ясевич-Бородаевская 1912: 1-108]. Более общее рассмотрение вопроса см. у [Weeks 1996].

26

См. также [Записки Д. А. Хилкова 1898: 120; Мельгунов 1909: 151].

27

Протокол съезда был опубликован как приложение к [Скворцов 1898:335–350].

28

Циркуляр Министерства юстиции № 10677 от 3 апреля 1900 г. Подобный циркуляр Министерства внутренних дел был датирован 17 мая 1900 г. [Преследование баптистов 1902: xxv-xxvii].

29

Об этом споре см. [Camfield 1990, особенно 711–712; Etkind 2003].

30

См. отчеты социал-демократов, работавших среди штундистов в Киеве [Правдин 1904; Нилов 1904; Раевский 1904а; Раевский 19046]. См. также [Вылегжанин 1983: 55].

31

Об этом заявлении с тревогой сообщается в правительственном рапорте 1911 г. (РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 290289, л. 35).

32

См. брошюру «Статистические сведения о сектантах (к 1 января 1912 г.)», напечатанную Департаментом духовных дел Министерства внутренних дел: РГИА, ф. 1278, оп. 5, д. 605, л. 10–21. Здесь также сообщалось о 47 864 обращенных в баптизм из неправославных вероисповеданий (в основном из немецких баптистов). Хотя эти цифры не стоит воспринимать как корректные, они почти совпадают с подсчетами своей численности самих баптистов. О трудности интерпретации существующей статистики см. [Клибанов 1965: 224–225, 274–280]. Представление о процессе сбора этой статистики можно почерпнуть из этого дела [РГИА, ф. 821, оп. 10, д. 263]. Русские баптисты на Втором съезде Всемирного союза баптистов объявили свою численность в 50 тыс. человек. См. [Blane 1975: 294]. Баптисты пытались с ограниченным успехом собирать свою собственную статистику вступления в Союз в 1909–1910 годах, см. [Фетлер 1911]. К тому времени в Союзе баптистов числилось 420 общин, но только 146, по-видимому, вернули заполненными формы статического опроса, которые послал им Фетлер.

33

У главного баптистского объединения до 1924 г. была неустойчивая номенклатура; здесь названия «Союз евангельских христиан-баптистов», «Союз русских баптистов» и «Союз баптистов» используются как взаимозаменяемые названия. – Примеч. пер.

34

См. также [Gilbert 1976: 8; Zaret 1992: 212–235].

35

См. [Between Tsar and people 1991; Bradley 2002:1094–1123; Lindenmeyer 1996: Bonnell 1983; Steinberg 1992].

36

Мне не удалось найти протокол этого собрания. Мазаев также опубликовал памятную книгу фотографий сорока одного ведущего баптиста в честь новообретенной религиозной своободы [12 декабря 1905].

37

От англ, revival, «пробуждение». – Примеч. пер.

38

Отдельным общинам и даже отдельным верующим в журнале уделялось большое внимание. Каждый спонсор миссионерского фонда «Христианина», даже если его вклад составлял пять копеек, упоминался на страницах журнала. См., например, раздел «Пожертвования в фонды» [Братский листок (октябрь 1906): 16–20].

39

Будучи спрошен о роде занятий в переписи 1902 г., киевский мещанин Кушнеров написал, что делает сапожные колодки [РГИА, ф. 1022, оп. 1, д. 14, л. 31; ГМИР, ф. 14, оп. 3, д. 1870]. Один источник предполагает, что он имел юридическое образование [История евангельских христиан-баптистов 1989: 482]. Союз баптистов платил ему небольшие деньги за его юридическую работу для организации [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 68, п. 1, л. 6; 10; 15; колл. 1, оп. 8, д. 32, п. 10, л. 2].

40

22 февраля 1907 г. правительство признало браки сектантов и староверов [Введенский 1912:44]. Закон 1883 г. разрешал регистрацию рождений и браков староверов, но только если они были зарегистрированы в качестве староверов с рождения. См. [Curtiss 1940: 149–150].

41

Евангелические молокане отказались подписывать окончательный вариант петиции, поскольку не могли согласиться с баптистами и евангельскими христианами, что только взрослые могут быть крещены и только эти крещеные взрослые должны считаться членами Церкви [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 32, п. 11, л. 9–9 об.].

42

Детальное исследование баптистской общины см. в [Алексий 19086:10–13]. См. также [Отчет общего собрания 1908].

43

Следует заметить, что евангельские христиане обычно не считали обязательным посвящение и возложение рук. Однако в целом структура общины была такой же, как у баптистов [Blane 1964: 65].

44

См., к примеру, тайные полицейские донесения с мест в 1913: ГА РФ, ф. 102 (ДП/ОО), оп. 1913, л. 6, 15, 38 об., 78, 85, 104, 126 об., 128, 147 об., 176, 179 об., 191, 193, 197, 234 об., 248, 277 об., 292, 294 об. Анализ советской эпохи: ГА РФ, ф. 5407, оп. 1, д. 12, л. 26–27; ф. 5407, оп. 1, д. 18, л. 9; ф. 5407, оп. 1, д. 20, л. 46; РЦХИДНИ, ф. 89, оп. 4, д. 119, л. 9; ф. 89, оп. 4, д. 119, л. 2; ф. 17, оп. 60, д. 461, л. 5–7; ф. 12, оп. 50, д. 792, л. 88–89.

45

Газетная вырезка обнаружена в [РГИА, ф. 821, оп. 5, д. 1046, л. 95].

46

Первый случай – организация в Баку молодежного философского кружка в 1905 г. [Братский листок (март 1906): 5]; второй – самостоятельная деятельность среди молодежи Балашова, возникшая под влиянием пастырей [Братский листок (июль 1906): 4; (декабрь 1906): 5].

47

Это обсуждалось на Съезде Совета баптистов 1911 г. [РГИА, ф. 821, оп. 150, д. 452, л. 28].

48

И верующим, и чиновникам понадобилось время, чтобы начать правильно писать слово «баптисты». Распространенной ошибочной версией на письме долгое время оставалась форма «бабтисты».

49

Заявки на поступление в библейскую школу хранятся в ГМИР: ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 35, папка 11, л. 1-204; ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 371, л. 500–680; ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 311,312. Здесь рассматриваются «Баптист», «Слово истины», «Христианин», «Друг молодежи» и «Баптист Украины».

50

См., например, [Cultures in Flux 1994; Zelnik 1976a; Zelnik 1976b]. О социальных трансформациях см. [Burds 1998].

51

См., например, [Kizenko 2000; Shevzov 1994; Steinberg 1994b; Zelnik 1994].

52

Я использую термин «низший класс» (lower-class) при описании большинства русских баптистов так же, как он применяется в приводимом сборнике. Классовое самоопределение большинства населения, не проводившего четкого различия между разными деревенскими и городскими социальными идентичностями, было неопределенным.

53

Скалдин служил баптистским миссионером, пресвитером, а к 1920-м годам стал активистом всероссийского масштаба. В рассказе о своем обращении он не приводит дат, но о них можно судить по тем анкетам, которые он заполнял как делегат на баптистских съездах в Москве в 1923 и 1926 годах. Там он указал, что родился в 1873 году, русский по национальности, обратился в баптизм в 1902 году. Скалдин имел только начальное образование, хотя его безупречное чистописание говорит о том, что он учился самостоятельно; свое свидетельство об обращении он написал сам [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 35, папка 11, л. 192; д. 371, л. 613].

54

В числе множества примеров см. [ГМИР, ф. 2, оп. 16, д. 155, л. 17; ф. 2, оп. 16, д. 190, л. 1–3; Ф. Ф. О. Мое покаяние и обращение, ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 311, л. 24–28,40-44,57–50,74-78,115; Христианин 1906; 59–60; Овчинников 1924: 65–66]. Собрание историй об обращении см. у [Макаревский 1914: 3-20, 36–42].

55

О том, насколько легко было крестьянам-переселенцам утратить свои религиозные взгляды, см. [Zelnik 1994: 54].

56

Счастливое детство в православии также описано в [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 311, л. 16, 86, 93–93 об., 131; Куприянов 1927: 41; Кулиш 1928: 24].

57

В Деяниях апостолов Савл из Тарса, гонитель христиан, переживает обращение по дороге в Дамаск и принимает имя Павел, став великим апостолом Ранней церкви.

58

Такое изображение прошлой религиозной жизни как незначительной встречается не только у обратившихся из православия; см. случай бывшего молоканина, который сообщает, что прежде жил «как язычник» [Суряпин 1908: 18].

59

В числе многочисленных примеров см. [ГМИР, колл. 8, д. 311, л. 70, 77 об., 129; Письмо А. И. Романенко 1907: 21].

60

Также о хождениях по монастырям см. [ГМИР, ф. 2, оп. 16, д. 190, л. 1–2; письма в редакцию – Баптист, октябрь 1906: 22; Христианин, № 11 (1925): 55; Баптист Украины, № 7 (1927): 41]; об Иоанне Кронштадтском см. [Ki-zenko 2000].

61

Примечательно, что практически в каждом случае, разобранном в этой пятичастной статье, среди «сектантов» неизменно встречались баптисты и евангельские христиане.

62

Ф. Н. Коновалов вспоминает, что его отец, обратившийся в баптизм в 1910-е годы, сидел в тюрьме за политические действия, которые у него сочетались с христианством [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 311, л. 16 об.]. Другие случаи революционной деятельность в прошлом обратившихся см. в [Гость, № 5 (1911): 78; Письмо бр. А. С. Макаренко 1910: 3; ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 339, л. 29].

63

В этом состоит ключевое богословское отличие от другого замечательного источника по религиозному нарративу – писем к Иоанну Кронштадтскому [Kizenko 2000: chap. 4].

64

Среди примеров – [Куриленок 1924:22–24; ИОЕ 1908:25–27; ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 311, л. 153–155; амВ, АСА 1919: 6-34]. Понимание обращения как особенного события похожим образом формировало нарратив американских баптистов. См. [Juster 1994: 4–5, 47–49; Pestana 1991: 65, 120]. О важности богословия особого рода в нарративе русских баптистов см. [Breyfogle 1998:2].

65

Он не был депортирован, но такая мера была, однако, довольно распространенной. См. [ГМИР, ф. 2, оп. 16, д. 155].

66

Опросы в Санкт-Петербургской епархии в 1911 г. показали, что преобладающим мотивом обращения в сектантство была уверенность в личном спасении [РГИА, ф. 796, оп. 442, д. 2473, л. 151].

67

Ральф Гибсон отмечает это в своем исследовании биографий французских монахинь [Gibson 1996: 106].

68

Классическое разделение религиозных организаций по типам «церкви» и «секты» было предложено Эрнстом Трёльчем [Troeltsch 1981: 331–341]. О читательских предпочтениях см. [Brooks 1985:22–27]. Примеры рассказов об исцелениях в православной прессе [Чудеса по молитвам 1896: 91-127]. Я благодарю Кристин Уоробес, которая обратила мое внимание на эти повествования.

69

Обсуждения закона см. в [РГИА, ф. 1278, оп. 1, д. 806 (2 созыв)].

70

Циркуляр от 12 июля 1910 г. разъяснял, что эти правила были применимы только к сектантам, но не к староверам [РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 1, л. 70]. Следует отметить, что обвинение в иностранном засилии на съездах было совершенно необоснованно в случае баптистов и евангельских христиан.

71

Циркуляр от 14 мая 1912 г. Обширное досье департамента о собраниях сектантов под открытым небом 1910–1914 годах включало лишь один случай, в котором фигурировали адвентисты; в остальном там фиксировались публичные крещения евангеликов [РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 254].

72

Вера Шевцов также утверждает, главным образом было заинтересовано не в том, чтобы сохранить православие крестьянства как таковое, а в том, чтобы крестьяне оставались лояльны правительству, – а принадлежность к православию рассматривалась в качестве непременного знака такой лояльности [Shevzov 1994: 19].

73

О системе исповеданий в Российской империи см. [Персиц 1958: 15–26].

74

Эти метаморфозы не остались незамеченными светской печатью [Нильский 1908: 1]. О съезде в Киеве см. [Coleman 2004]; о подобных съездах в Казани и Иркутске в 1910 г. см. [Скворцов 1910: 1735; McCarthy 1973].

75

Статистика взята в [Всеподданнейший отчет обер-прокурора Святейшего Синода 1910: 72–73; Всеподданнейший отчет обер-прокурора Святейшего Синода 1911: 83, 86; Всеподданнейший отчет обер-прокурора Святейшего Синода 1913а: 48–52; Всеподданнейший отчет обер-прокурора Святейшего Синода 19136: 68–71; Всеподданнейший отчет обер-прокурора Святейшего Синода 1916: 34–31]. Здесь учитываются лишь случаи официального выхода из православия. Обратившиеся в баптизм не всегда проходили процедуру формального оставления православия, а другие обращались из инославных конфессий, например, молоканства.

76

В этой статье речь идет исключительно о «штундистах» – под ними Кальнев подразумевает баптистов и евангельских христиан. Статья была перепечатана в памфлете, имевшем широкое хождение [Введенский 1914а: 8-10].

77

Постановление Синода от 20–26 мая 1908 г. № 3443 [Церковные ведомости, № 22 (1908), официальная часть], постановление от 15 апреля – 4 мая 1909 г., № 3130 [Церковные ведомости, № 23 (6 июня 1909): 235–236].

78

Хотя книга Введенского затрагивает девятнадцать различных религиозных групп, 70 % примеров трактуют о «баптистах» или «штундиетах». О поиске подлинно православного стиля проповеди и пастырской работы см. [Dixon 1993: 83-136].

79

Он цитирует статью [Троицкий 1912].

80

Например, [РГИА, ф. 796, оп. 190, д. 354, л. 46; ф. 821, оп. 133, д. 177, л. 23].

В 1909 г. Синод рассмотрел прошения от Союза русского народа отменить указ о веротерпимости от 17 апреля 1905 г. и постановил отказать. См. [Правые о свободе совести 1909: 5; Заседание Синода 1909: 3].

81

Обер-прокурор Святейшего Синода, не будучи духовным лицом, возможно, не всегда до конца понимал мотивацию и точки зрения епископов, составлявших Синод. В свою очередь, члены Синода воспринимали его позицию как позицию государства, которое стремилось вмешаться в церковные дела. Тем не менее именно епископы оставались для обер-прокурора главным источником информации о религиозной ситуации, и он выражал настроение по меньшей мере определенной части духовенства.

82

Об отречении семей от религиозных диссидентов см. [Burds 1997: 54].

83

О прочной связи в крестьянском мировоззрении понятий законности и «правды» см. [Frieson 1987: 57].

84

В обоих этих случаях губернатор не давал хода решению сельского схода об изгнании баптистов. Но иногда, даже после 1905 г., некоторые прошения получали одобрение [ГМИР, ф. 2, оп. 16, д. 155, л. 17–18].

85

О мирных реакциях см. [Баптист, № 10 (1911): 79; № 4 (октябрь 1907): 15];

о столкновениях см. [РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 254, л. 59, 74–75].

86

[РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 301, л. 38–39]. Это особенно хорошо задокументированный конфликт; в большинстве случаев неизвестны детали подобных инцидентов, но в целом, видимо, ситуация везде разворачивалась похожим образом. См. [РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 301, л. 38–39, 49–50, 52, 53, 55, 77, 78–81].

87

Обвинения со стороны православных в том, что их подвергают преследованиям новообращенные баптисты [РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 195, л. 75 об.].

88

О деятельности других приходских настоятелей см. [Лузанов 1906].

89

К примеру, [Ткаченко 1911: 102; ГМИР, ф. 2, оп. 16, д. 155, л. 18].

90

Существуют бесчисленные рассказы об избиениях баптистов – см. [Бонч-Бруевич 1910; Избиение 1908; Преследование 1909; Нападение 1911; Гонение 1913].

91

В. Г. Павлов служил основным источником информации и документов, касающихся жизни баптистов и их преследований для наиболее плодовитого исследователя русского религиозного сектантства большевика В. Д. Бонч-Бруевича. В 1910 г., будучи редактором журнала «Баптист» в Одессе, он писал: «Мне, как редактору, наши единоверцы присылают много сообщений, которые неудобно печатать. Если желаете, могу вам такие сообщения посылать для собрания» [ГМИР, ф. 2, оп. 16, д. 62, л. 27]. Среди многих газетных статей, опирающихся на баптистскую прессу – [Трегубов 1907; Christianus 1911].

92

Эти гимны до сих пор поют. Пожилая баптистка сообщила мне в 1995 г.:

«Я весь день между делом напеваю песни Проханова».

93

Согласно В. В. Иванову, Каргель разделял взгляд русских на «холодную формальность» немецкого баптизма [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 69, письма к Н. В. Одинцову, л. 1]. Каргель затем перешел в лагерь евангельских христиан [Steeves 1976: 44–46].

94

Консервативная критика идеи, что Россия неизбежно должна копировать западный путь см. в [Соколов 1904]. См. также [Read 1979: 97-106].

95

Интересно заметить, насколько популярна была эта тема в баптистских гимнах и стихах и в конце XX в. См. [Vins 1975: 63, 96, 256].

96

На тему чешской Реформации см. также [Кушнеров, Долгополов, Иванов 1905: 7; Проханов 1924].

97

К примеру, В. В. Иванов писал В. Г. Павлову по возвращении со Съезда Всемирного союза баптистов в Филадельфии в 1911 г., что видел «Царствие Божие, пришедшее в силе», и что это дало ему надежду на будущее движения в России. Он продолжал, заявляя, что «если бы… не имел надежды на то, что Господь не оставит Своего дела в России и пошлет нам русского Мартына Лютера», то не стал бы продолжать своей работы! [ГМИР, колл.1, оп. 8, д. 69, л. 429].

98

Текст царского гимна см. [Соболева, Артамонов 1993: 169].

99

С. Д. Бондарь лично присутствовал на конгрессе [РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 263, л. 18].

100

Вырезка из «Филадельфия Инквайрер» от 16 июня 1911 г. находится в [РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 298, л. 95–96].

101

Эти речи печатались в баптистской прессе.

102

Департамент послал двух сотрудников, Кологривова и Бондаря. Крыжановский временно исполнял обязанности главы Министерства внутренних дел после убийства Столыпина, пока министром не был назначен А. А. Макаров.

103

Подробный отчет о заседаниях, представленный министру внутренних дел [РГИА, ф. 821, оп. 150, д. 452, л. 1-29]. Отчет комитета съезда см. [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 32, п. 18, л. 1–7].

104

Я опираюсь на рапорт, поданный министру внутренних дел [РГИА, ф. 821, оп. 150, д. 452, л. 30–37]. В целом его данные соответствуют другим отчетам сотрудников министерства и полицейских чиновников [РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 263, л. 79–86, 108–109 об.]. Московский градоначальник получил строгий выговор за то, что допустил это собрание: во-первых, потому что Министерство внутренних дел разрешило баптистам только «деловое» собрание, а по закону 14 апреля 1910 г. нельзя было одновременно проводить духовные и деловые собрания; во-вторых, за допущение унижения священника и пренебрежение защитой православия; и наконец, за предоставление в распоряжение баптистов «обширный и всем доступный зал популярнаго среди населения Москвы Политехническаго Музея» [РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 263, л. 93–96].

105

Оставшуюся неудовлетворенной просьбу баптистов провести съезд и правительственные распоряжения, ссылавшиеся на съезд 1911 г. для оправдания отказа, см. в [РГИМ, ф. 821, оп. 133, д. 263, л. 188, 190–190 об., 245, 247, 253, 259, 269, 288]. Правая пресса [Разгром баптизма 1911; Ухтубужский 1911]; либеральная пресса [Религиозные стеснения 1911; Философов 1911].

106

См., например, [РГИА, ф. 796, оп. 442, д. 2619, л. 30; Степанов 1913: 112; Баптист, № 1–4 (январь – февраль 1914): 1].

107

См. также строгие ограничения, введенные для петербургской воскресной школы евангельских христиан [РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 249, л. 33].

108

См. отчет и рекомендации думской комиссии по запросам, чтобы жалоба была доставлена в Министерство внутренних дел [Приложения к стенографическим отчетам 1914: № 447; Запрос 1913; Curtiss 1940: 332].

109

Примечательно, что в 1923 г. баптисты утверждали, будто эти инициативы принадлежали лично Фетлеру и что широкая баптистская общественность их не принимала [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 35, п. 8, л. 4 об.]. Так баптисты пытались показать свою лояльность уже новой, совсем другой политической системе.

110

При этом союзником России была протестантская Великобритания.

111

Хотя Восторгов отвечает «господину Фетлеру», на самом деле это ответ на статью, написанную Гедеоновым, хотя и опубликованную в фетлеровском журнале.

112

Жандармский начальник Кронштадта, где находилась важнейшая военно-морская база, сообщал, что в его ведении таких проблем не возникает, и что, вероятно, обвинения евангеликов в пацифизме сфабрикованы Церковью [ГА РФ, ф. 102 (ДП/ОО), оп. 1913, д. 85, л. 128].

113

В статье 1915 г. в «Миссионерском обозрении» утверждалось, что Проханов подавал прошение в Государственный совет предоставить евангельским христианам право на альтернативную службу. Однако тот факт, что это прошение не фигурирует в правительственных записках, посвященных евангелизму, скорее всего, говорит о том, что такое обвинение было брошено в милитаристском угаре войны [Кальнев 1915: 549–550].

114

Причем вероучительные документы, которые принимались в отсутствие свободы совести, к тому же были построены по образцу аналогичных исповеданий баптистов Германской империи, которые также сталкивались с подобными притеснениями.

115

Примеры отказа от службы по мотивам убеждений см. в [ГМИР, ф. 13, on. 1, д. 202, л. 43–44; РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 195, л. 226; д. 198, л. 10; 68; ГА РФ, ф. 102 (ДП/ОО), оп. 1912, д. 85, л. 2].

116

На 1 апреля 1917 г. из 241 дел об отказе от службы, которые ждали рассмотрения, в 113 фигурировали баптисты или евангельские христиане, а 100 дел не обозначали конфессиональную принадлежность подсудимых [РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 23, л. 124 об. – 125]. Перечень сознательных отказчиков, составленный после войны см. в [ГА РФ, ф. 130, оп. 3, д. 217, л. 47-135].

117

О том, как было принято такое решение, и о той значительной роли, которую сыграли здесь епископы, ходатайствовавшие о закрытии общин, см. в [РГИА, ф. 797, оп. 84 (2 отд., 3 ст.), д. 614; Генерал Эбелов 1917]. О закрытиях общин, арестах и ссылках [РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 23, л. 90–90 об.; Проханов 1915: 7-10; РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 23].

118

Журнал «Гость», публиковавшийся петроградскими баптистами, все-таки вышел в январе 1917 г.

119

Материалы расследований в [РГИА, ф. 821, оп. 10, д. 595; оп. 133, д. 196, л. 20–37].

120

Павел Иванов (который потом стал называться Ивановым-Клышкиновым в память своих гонимых молоканских предков, прятавшихся под стандартной фамилией Иванов), по-видимому, стал председателем Комитета общественной безопасности в Евпатории в марте 1917 г. [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 69, л. 205 об.]

121

Более пристальное исследование этих материалов подтверждает выводы, подобные тем, к которым пришли прежние западные ученые, опиравшиеся на цитаты из них в советских работах. См. [Blane 1964:130–157; Steeves 1976: 486–487,495-505].

122

См. также [Калиничева 1972: 22–39; Лялина 1966].

123

В книге Путинцева также содержались фотографии анкеты и отрывки из многих вопросов на нее, принадлежащих только евангеликам.

124

Такой список содержания статей «Беседы» находится в бумагах Бонч-Бруевича [ГМИР, ф. 2, оп. 6, д. 200]. Цитаты из Проханова приведены в [РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 198, л. 95–96]; см. также [Клибанов 1965: 233, 255].

125

Переписка по этому поводу см. в [ГМИР, ф. 2, оп. 16, д. 62, л. 1-26]. Павлов сообщил Бонч-Бруевичу, что с радостью отправит ему баптистские документы, но просил публиковать их отдельно от других статей, чтобы враги сектантов не говорили, будто те проповедуют социалистические идеи [ГМИР, ф. 2, оп. 16, д. 62, л. 11–12].

126

X. И. Кравченко, чиновник, встретившийся с Павловым, тогда служившим пресвитером в Одессе и общинным миссионером, в 1909 г. не думал, что они были связаны с антиправительственными группами, но доложил, что тем не менее они стремились к формированию «особого христианско-социального государства в государстве» [РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 342, л. 18].

127

Следует заметить, как редактор И. С. Проханов расхваливает молодежь за эту инициативу, но напоминает, что их целью должна оставаться евангелизация, а не политэкономия [Братский листок (март 1906): 6].

128

Сохранилась машинописная копия предполагаемой программы в Государственном музее истории религии, но она не имеет ни даты, ни подписи [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 3]. Проханов не упоминает ее в своих довольно тенденциозных мемуарах, написанных в 1930-е годы для американской публики, и Союз не упоминается нигде в «Братском листке».

129

П. В. Иванов-Клышников, сын В. В. Иванова, рассказал в 1920-е годы, что в студенчестве он писал под псевдонимом Сермяга. Видимо, Иванов-Клышников был связан с эсерами вплоть до 1917 г. [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 32, п. 1, л. 1–6]; см. копию в [РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 177, л. 289].

130

Некоторые из этих телеграмм также рассылались в Совет рабочих и солдатских депутатов, но эти документы были недоступны в Санкт-Петербургском городском архиве во время проведения исследования в 1995–1996 и 1999 годах.

131

Хотя она слишком стремится видеть идеологическое разделение и буржуазные политические мотивы в среде баптистских лидеров, Лялина правильно отмечает, что одесская община обладала особой традицией политической активности, возводя эту традицию ко времени, когда В. Г. Павлов был редактором «Баптиста» в 1910–1911 годах и когда появилось «Слово истины» в 1913–1914 годах. См. [Лялина 1966: 327–328].

132

См. также анонимную листовку, провозглашавшую религиозную революцию; листовка была получена Петроградским советом [ГА РФ, ф. 1235, оп. 53, д. 68, л. 131].

133

Название сборника заимствовано из сочинений Андрея Белого.

134

Евангелик-активист впоследствии вспоминал крайний случай политизации: «В 1917 г. я посетил баптистскую церковь в одном губернском городе. Я прочел проповедь, а потом за кафедру встал пастор и выступил даже не с проповедью, а с политическим спичем» [Saloff-Astakoff 1932: 94]. Личность пастора не установлена.

135

Об этой неясности см. Phillips 1996: 2.

136

АФ 1917: 147. См. также встречу молодежной группе в Самаре, где была заявлена тема «Христос в личной и общественной жизни» [На Божьей ниве 1917: 195].

137

Город Трапезунд в 1916–1918 годах находился под контролем русских войск. – Примеч. пер.

138

В список № 3 входили И. С. Проханов, В. А. Гуляев, И. Ф. Епифанов и А. Г. Яйцов. Я благодарю за эту информацию А. Г Калмыкова.

139

Клибанов дает следующую ссылку: Утренняя звезда, № 1 (1917): 7. Мне не удалось найти этот номер и потому я опираюсь в своих выводах на киевскую программу партии. В целом цитаты, которые приводит Клибанов, довольно неплохо согласуются с положениями этой программы (исключая то обстоятельство, что тема продолжения текущей войны там вообще не упоминается), но исследователь делает из них слишком уж тенденционзные выводы.

140

«Слово истины» опубликовало шесть полных ответов от читателей; в редакторском отчете было процитировано еще шесть писем с ответами.

141

У евангельских христиан отношения с политикой были такие же. Съезд молодежного крыла в январе 1918 г. провел дебаты на политические темы и принял резолюцию, в которой христианство провозглашалось совместимым с обязанностями гражданства, но всякий верующий должен следить, чтобы его поступки определялись его религиозными убеждениями [Отчет 5-го Всероссийского съезда 1918: 30–31].

142

Приведено в [Речь И. С. Проханова 1917: 106–107]. См. также письмо Проханова в поддержку Керенского, отправленное вскоре после конференции [Персиц 1958: 97].

143

Позже, разделяя мнение Керенского, что генерал Лавр Корнилов пытался устроить путч против Временного правительства, они призывали судить генерала и его сторонников [Междоусобица 1917: 89].

144

Возможно, он сделал такой вывод из личного опыта: в письме сыну от 25 марта Иванов описывает террор и «грабеж», который начался, когда большевики вошли в деревню, где он тогда остановился [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 69, папка с письмами П. В. Иванову-Клышникову, л. 257].

145

См., например, [Алексеева 1984:171; Kolarz 1966:287–300; Руденко 1989: 389].

146

Рашбрук включал сюда евангельских христиан.

147

К примеру, такое мнение прозвучало на совещании Департамента агитации московской партийной организации в мае 1921 г. [РГАСПИ, ф. 17, оп. 60, д. 114, л. 1] См. также [Никулихин 1927: 27–32].

148

В 1925 г. евангельские христиане опубликовали статью с советами, как обходить подобные запреты [Отделам 1925: 44–45; Шкаровский 1995: 36].

149

См. также [Скромный 1918:25–26]. «Православным департаментом» Церковь называется по ассоциации с Синодом, который буквально был «департаментом» при государственном аппарате Российской империи.

150

Несмотря на дату выхода на обложке, редакционная статья уточняла, что этот выпуск увидел свет только в мае 1920 г., потому что до этого всю зиму типография стояла закрытой, так как для ее работы не было топлива.

151

О подобных конфронтациях с коммунистами на собраниях см. [На ниве Божией 1920а: 14].

152

Численность общин в Москве и Петрограде значительно снизилась [Братский союз, № 1 (1920): 10; Из жизни Дома Евангелия 1920: 3].

153

Эти материалы объемом в 2189 страниц хранятся в [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 61]. К сожалению, мне удалось поработать только с частью этого дела прежде, чем архив закрылся на неопределенный срок. В 1926 г. П. В. Иванов-Клышников сообщал, что у Союза были сведения о 3028 общинах, причем регулярно возникали новые [Иванов-Клышников 1926: 14].

154

Скорее всего, это заниженная цифра, поскольку многие общины не были зарегистрированы.

155

Среди таких примеров – [ГМИР, колл. 1, оп. 8, п. 2, л. 5 об.; Благовещенск-на-Амуре 1917: 196].

156

См. [Братский союз, № 2 (май 1920): 3–4; Мартынов 1920: 23; Районные съезды 1921: 11].

157

Также сыграл свою роль отказ в официальном разрешении на проведение съезда [ГА РФ, ф. А353, оп. 5, д. 231, л. 28].

158

Проханов не был переизбран на следующем съезде Всемирного союза баптистов в 1928 г.

159

О странствующей миссии см. [Saloff-Astakhoff 1931]; о совместных съездах сектантов 1919 г. см. [На ниве Божьей 19206: 6–8].

160

Хотя остается неясно, насколько эти цифры точны, сведения, приводимые в антирелигиозной прессе, говорят, что тиражи «Баптиста» и «Христианина» значительно превышали тиражи любого из 12 остальных религиозных журналов, выходивших в 1928 г. [Бодякшин 1929: 82–83]. Сведения о тираже «Христианина» в этой статье подтверждаются в самом «Христианине» [К нашим подписчикам 1928: 65].

161

См., например, письма миссионерки от евангельских христиан Марии Антоненко [Якутия 1926: 23–24].

162

Текст похожего диалога между верующим и неверующим находится в материалах «Баптиста», датирован 1927 г. [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 464, л. 1–4].

163

Что касается беспокойства по поводу насаждавшейся властью культуры материализма и атеизма, см. [Довгалюк 1925: 19–21].

164

Непонятно, почему из 227 человек на собрании по этому вопросу проголосовали только 85. Следует отметить, что на этом же собрании была особо высоко оценена работа женского кружка [ЦГА СПб., ф. 1001, оп. 7, д. 47, л. 193 об.]. Община была обязана извещать о новых членах в Ленинградский горсовет в середине 1920-х годов. Большинство новых членов составляли женщины [ЦГА СПб., ф. 1001, оп. 7, д. 47, л. 81 об. – 82, 87, 91, 94, 99,124 об., 176 об.].

165

Однако журнал курсов показывает, что осенью 1928 г. там учились женщины-студентки [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 322, л. 8 об.].

166

Примечательно, что появился новый термин – «коммуна», тогда как прежде крестьянскую общину называли «мир» [Siegelbaum 1992: 4].

167

«Братскую помощь» зарегистрировали в Мосфинотделе 2 августа 1922 г. [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 338, л. 2; Калиничева 1972: 121].

168

Проханов, по-видимому, наметил многие из этих идей в брошюре 1919 г. «Евангельское христианство и социальный вопрос» [Таш-Отлу-Кей 1928:44].

169

Корреспондент Интернационала противников войны утверждает, что у 1921 г. было подано свыше 30 тыс. заявлений [Brock 1991: 90]. По другой оценке, общее число составило 40 тыс. [Клибанов 1969:203]. Документы той организации, которая раздавала заявителям сертификаты искренности их убеждений, показывают, что число заявлений было меньше, хотя центральное отделение этой организации в теории должно было рассматривать только те дела, в которых фигурировало прошение освободить от любой формы военной службы, а не прошение об альтернативной службе. Е. И. Гегель считает, что только в 1919 г. центральная организация рассмотрела 3 тыс. заявлений [Гетель 1997: 308]. На совещании в Комиссариате юстиции в апреле 1920 г. представитель организации заявил, что было зарегистрировано всего 8 тыс. 200 заявлений [ГА РФ, ф. А353, оп. 4, д. 412, л. 6 об.]. Особой статистики по баптистам нет, но можно уверенно предположить, что они составляли значительный процент заявителей. См. [Testimonies of Conscience 1997: 2; Brock 1999].

170

В феврале 1921 г. баптисты вносили 69 % общего бюджета.

171

12 заявителей не упоминают свой статус относительно военной обязанности, остальные либо уже служили, либо были поставлены на учет и признаны годными, либо проходили допризывное военное обучение. Делегатам на общий съезд баптистов 1923 г. предлагался вопрос, приходилось ли им страдать за веру. Среди 204 сохранившихся заявлений в 12 говорилось об аресте или заключении за отказ сражаться, 7 из них – до революции [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 35, п. 11].

172

Представитель Объединенного совета безуспешно пытался именно этим аргументом добиться согласия Комиссариата юстиции в апреле 1920 [ГА РФ, ф. А353, оп. 4, д. 412, л. 6–7 об.]. Заявление о том, что политика не имеет значения для верующих, для большевиков имело еще худшее звучание, чем если бы им сказали, что она для них имеет значение.

173

Об исторической некорректности этого перечня см. [Brock 1991: 82; Долгий путь российского пацифизма 1997: 132].

174

Об изменении оценки врагов и перемене стратегии см. [Gorsuch 1997: 566].

Документ из ГПУ от апреля 1921 г. подчеркивал необходимость раскалывать большие сектантские организации [ГА РФ, ф. 353, оп. 4, д. 372, л. 116 об.].

175

О формировании Антирелигиозной комиссии и о ее деятельности см. [Luuk-kanen 1994: 126–128; Roslof 2002: 86–87; Савельев 1993: 164–175].

176

Хотя Тучков и не раскрывает своих средств, его рассказ и жалоба группы сектантов начала 1924 г. рассказывают одну и ту же историю о многочисленных притеснениях подобного рода [Corley 1996: 48; ГА РФ, ф. А353, оп. 8, д. 8, л. 26]; см. также [Протоколы 9-го Всесоюзного съезда 1923].

177

Статистика, собранная у делегатов во время съезда, показывает, что только четверо из них принадлежали к благородному сословью. 56 % делегатов были из крестьян; 39 – бывшие мещане. Среди заявленных занятий, 36 % указали труд на земле; 15 были рабочими; 7 – ремесленниками, а 24 – конторскими служащими [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 35, п. 4, л. 1].

178

Теоретически в УССР действовали те же ограничения, что и в РСФСР. См. [Фадюхин 1993: 90; Марцинковский 1995: 85–90].

179

По-видимому, больше всех получали освобождение от армейской службы меннониты; баптисты были вторыми по числу освобождений.

180

Грачев сообщает, что местные руководители в Самаре пожелали оставить вопрос о военной службе на усмотрение каждого верующего, но Я. Я. Винс, представитель Союза баптистов, не позволил [Грачев 1994: 56]. См. также [Протоколы и материалы Первого съезда Волго-Камского союза баптистов 1928; ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 34; ГА РФ, ф. 393, оп. 77, д. 74, л. 104; Steeves 1976: 589–592].

181

В 1923 г. не выходило евангелических журналов. Только после того как евангельские христиане подтвердили свою поддержку военной службы, им было разрешено снова издавать журнал «Христианин» в январе 1924 г. Баптистам было разрешено печатать «Баптист» годом позже, в январе 1925 г. О «тактической» цензуре во время переговоров 1923 г. см. [РГАСПИ, ф. 17, оп. 84, д. 605; ф. 17, оп. 60, д. 535; ГА РФ, ф. 5263, оп. 1, д. 55, л. 249; ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 45, п. 4, л. 5]. Об отказе в проведении съездов см. [ГА РФ, ф. 1235, оп. 39, д. 86; ф. 1235, оп. 58, д. 34; ф. А353, оп. 5, д. 231].

182

Об аналогичном наступлении на мусульман, тоже в 1923 г., см. [Corley 1996: 38–40].

183

См. также [Fisher 1959: 143; Siegelbaum 1992: 161–164].

184

«Христианский Интернационал» постоянно муссировался в советской прессе. См., например, [Шахнович 1928: 4].

185

См., например, [Тимошенко 1926:20; ЦГА СПб., ф. 1001, оп. 7, д. 47, л. 193 об.; Проханов 19256: 27].

186

См. раннее и весьма влиятельное выражение этой точки зрения в [Лукачевский 1925: 35–36]. Лукачевский видел главную проблему в баптистах.

187

О том, как менялась оценка врага и представления о борьбе с ним см. [Gor-such 1997: 566].

188

Примерно в то же время Союз баптистской молодежи жаловался, что власти не дают им издавать журнал «Друг молодежи» [Southern Baptist Historical Library and Archives, Historical Papers of Mrs. I. V. Neprash on Religion in Russia, Publication No. 3475, circular of the Baptists’ All-Russian Union of Youth Circles, April 1922]. Баптисты, по-видимому, не теряли надежды возродить журнал. Секретный рапорт от НКВД в ОГПУ от 22 сентября 1927 г. выражает беспокойство, что этот вопрос обсуждался месяцем ранее на совете Союза баптистов [ГА РФ, ф. 393, оп. 43а, д. 74, л. 22].

189

Антирелигиозная комиссия при ЦК решила вернуть Тимошенко и Левинданто из ссылки досрочно [РГАСПИ, ф. 17, оп. 112, д. 775, л. 36]. Еще четверо лидеров были сосланы за это время.

190

Все программы собраний подавались для одобрения в НКВД [ГА РФ, ф. 393, оп. 43с, д. 66, л. 4,7]. В «Слове истины» было запрещено печатать молодежный отдел [ГА РФ, ф. 353, оп. 5, д. 238, л. 157].

191

Под письмом поставили свои подписи евангельские христиане, баптисты, адвентисты, духоборы, молокане, меннониты, члены Нового Израиля, трезвенники и толстовцы. К ним примкнули евангельские христиане, покинувшие в 1923 г. Союз Проханова.

192

В преамбуле подчеркивалось, что Наркомзем исключает религиозно-исключительный характер коммуны.

193

Для отступников любого из лагерей было выигрышной стратегией заявлять, что они просто приняли одну «веру» за другую.

194

В секретном стенографическом отчете об этом заседании из 25 параграфов по одному было посвящено православным, мусульманам и иудеям, зато сектантам – восемь [РГАСПИ, ф. 17, оп. 112, д. 780]. Такой же доклад по Украине см. [РГАСПИ, ф. 17, оп. 84, д. 748, л. 83].

195

Способы проведения циркуляра в жизнь вызвали ответные указания из ВЦИК проводить его не так откровенно, чтобы сектанты ничего не заметили [ГА РФ, ф. 5263, оп. 1с, д. 5, л. 83–88].

196

Вырезка в [ГМИР, колл. 1, оп. 8, д. 342, л. 31]. В числе прочих примеров – статьи [Соколов 1929; Шахнович 1928].

197

За эту ссылку я благодарю Дайан Кёнкер.

198

Там же было большое отделение, посвященное деятельности YMCA за рубежом – в контексте обсуждения баптистов и евангельских христиан, поскольку эту организацию автор несправедливо считал тем источником, откуда евангелики черпают идеи, направления деятельности и финансовые средства.

199

См. также [Олешук 1928; Абраменко 1929: 55]. О проблемах привлечения девушек в комсомол (и их удержании там) см. [Gorsuch 1996].

200

В докладе губотдела ОГПУ отмечалось, что евангелические вожаки были научены «не посещать никаких собраний советской общественности» [Smolensk Archive, WKP 129,1. 192].

201

Об официальном расследовании закрытия общины «Вифания» см. [РГАЭ, ф. 7446, оп. 6, д. 10, л. 14–41; ГА РФ, ф. 5263, оп. 1с, д. 5, л. 27–29 об.]; см. также [Petrus 1953].

Content

Хезер Колман
Русские баптисты и духовная революция (1905–1929 гг.)

Благодарности

Введение Духовная революция и борьба за души

Часть I Подготовка реформации в России

Глава I Проклятый штундист Русское евангелическое движение до 1905 г

Глава II Эпоха «открытого штурма» Организация и сообщество баптистов после 1905 г

Изменение законодательства и реакция на него баптистов

Организация русской Реформации

Глава III Сообщество обращенных Рассказы об обращениях и социальный опыт

Часть II Опаснейшая секта

Глава IV Баптизм как вызов

Позиция и политика государства

Православная церковь и ее евангелические соперники

Столкновения в деревне и их политическое значение

Глава V Русские баптисты и «немецкая вера»

Пролагая русский путь: евангелические христиане о собственном движении

Баптистская духовность и русская душа

Баптисты и патриотизм

Глава VI Разбитые надежды (1910–1917)

Часть III Духовная революция

Глава VII Революция духа

Споры о революционном потенциале сектантства

Разговоры о революции

Политика как проблема в 1917 г

Октябрьская революция и апокалипсис

Глава VIII Революция и новые возможности

Наступление на Церковь – шанс для баптистов?

Евангелические союзы и их деятельность

Евангелические объединения

Социально-экономические эксперименты

Глава IX Сомнительная привилегия Пацифизм сектантов и политическая легитимность

Декрет 4 января 1919 г

Реакция верующих

Реакция большевиков

Глава X Параллельная жизнь? Активизм верующих и опасения безбожников

Соперничество на миссионерском поле: что правительство думало и что оно делало

Параллельное общество?

Евангелические организации и проблема культурного плюрализма в годы НЭПа

Послесловие

Источники и библиография

Архивные источники

Источники

Библиография

Примечания