Путешествие назад во времени. Воспоминания и мысли о прошлом и ином

Юрий Ильин

ISBN: 978-3-639-78553-1

Издательство: Триада, 2016

Пролог

В феврале 2015 года я, к моему большому и приятному удивлению, получил от настоящего издательства предложение написать историю своей жизни. К такому повороту текущих дел я был явно не готов, поскольку смотрел на публикацию личных воспоминаний несколько скептически, как на стремление некоторых людей себя просто пропиарить: смотрите, мол, какой я умный. К тому же, воспоминания в силу личного характера, как мне казалось, всегда оказываются излишне субъективны, а значит их смысловая ценность находится под вопросом.

В общем, я мысленно поблагодарил издательство и идею эту постарался предать забвению. Время шло, но мысль моя почему-то к теме возвращалась, я стал её как бы примерять к себе. А в ходе этой "примерки" мне неизбежно приходилось вспоминать свою жизнь, представлять, что из неё могло бы представить общественный интерес. И получалось так, что взятая не в личном, а преимущественно в общественном контексте, жизнь моя, с её многими извилинами и поворотами, могла быть для других людей в чём-то не только интересной, но и поучительной: зачем кому-то повторять ошибки, которые выпали на мою долю. И другое. Жизнь моя, по воле Господа, оказывается довольно длительной и, в основе своей, счастливой. И очень бы хотелось, чтобы и у других людей она была тоже счастливой, ибо здесь всё выглядит так: Господь нам предрекает хорошую судьбу, но мы берём её в свои руки и, подгоняя под свой конкретный интерес, ломаем её и портим свою жизнь. А если такое проделывают миллионы людей, то их изломанные судьбы, сталкиваясь, делают жизнь народов несчастной. Много ли мы видим счастливых людей в своём окружении? Единицы. Слышим публичный лозунг: "Хочешь быть счастливым — стань им!", но не верим ему, и всё счастье пытаемся связать с материальными ценностями. Многократно слышим утверждения опытных и мудрых, что "не в деньгах счастье", но считаем, что это у других так, а вот я бы, такой умный, поверил другому, что действительно "не в деньгах счастье, а в их количестве": вот заработаю (или умыкну) пару миллионов в иностранной валюте, тогда жизнь и начнётся. И при всём этом большинство людей считают себя христианами, хотя не очень разбираются в учении Иисуса Христа, ясно изложенном в Евангелии. Трудно для человека совместить учение Господа с мерзостями текущей жизни.

Я, как видите, излагаю лишь свой взгляд на явления жизни, но не намерен вообще кому-то этот взгляд навязывать. Человек слаб, а дорога к Богу трудна. Я сам на эту дорогу твёрдо вышел к годам сорока, пройдя сложный процесс приобщения к церкви православной в СССР, будучи убеждённым коммунистом, затем продолжил процесс знакомства с конфессией протестантов во время работы в советском посольстве в Австралии (1968–1972 г.г.) и окончательно окреп в вере в среде католической в Риме, где я работал I секретарём советского посольства в Италии (1975–1979 г.г.). Это позволило мне в необходимой мере постичь философию религии с неизбежным выводом, что совсем не важно в какой конфессии вы следуете за Богом: ведь конфессий много, а Бог один и един. И принадлежность к конфессии ложна по своему содержанию, ибо сказано в Евангелии самим Иисусом: "Господу Богу твоему поклоняйся, и ему одному служи (Мф.4:10). Ему, а не лидерам конфессий, поставивших себя самолично между верующими и Богом. И, кстати, устроивших межконфессиональные вражду и войны. В этом одна из основных причин неустроенности и ужасов современного (да и прошлого) мира: религиозные лидеры никак не могут договориться между собой о едином методе поклонения Единому Богу, попускают тем богомерзким делам, которые творятся в мире. Невольно возникает вопрос: сами-то церковные иерархи верят в Бога?

В нашей вводной части о Боге и религии пока хватит, но суть здесь в том, что когда я вёл себя к Богу, мне стало понятно, что судьба всё-таки от Него. И, осознав это, я перестал противиться судьбе, а старался понять её указания. А связано это, как правило, с принятием тех или иных решений, с выработкой жизненных планов. В практическом действии это выразилось в том, что когда по жизни предо мной возникали предложения или варианты, я их принимал без сомнений. Так и в связи с предложением издательства: до меня вдруг дошло, что может это предложение идёт по моей судьбе, а значит — с ним надо согласиться. Вот так я преодолел внутреннее сомнение, помаялся некоторое время перед пустой белой бумагой и начал писать своё исповедальное слово.

Уже одним фактом признания роли судьбы жизнь моя значительно облегчилась: на предложения не греховные я соглашаюсь без колебаний, а дальше, как получится. Если предложение предназначено судьбой, так оно и будет, а если нет, то будет именно «нет». В заключение пролога мне хочется привести ещё одну заповедь Иисуса, которую он дал молодому человеку, желающему «наследовать жизнь вечную». "Знаешь заповеди, сказал Господь: «не прелюбодействуй», «не убивай», «не кради», «не лжесвидетельствуй», «почитай отца твоего и мать твою»…. «ещё одного не достаёт тебе: всё, что имеешь, продай, и раздай нищим, и будешь иметь сокровище на небесах, и приходи следуй за Мною.»(Лк. 18:20). В контексте нашего труда нас касается зарок — «не лжесвидетельствуй», иными словами, не лги. Этим и будем руководствоваться, и писать только правду.

И ещё одно подвигло меня на исповедальное слово. Жизнь моя складывалась не по прямой линии, а шла зигзагами, то есть я переходил с одной профессии на другую, и каждая из них была по своему интересна. Начинал я после детства, с 15 лет, воспитанником Киевского артиллерийского подготовительного училища — КАПУ, затем стал курсантом Киевского артиллерийского ордена Ленина Краснознамённого училища им. С. М. Кирова — КОЛКАУ, вышел в офицеры, отслужил два года в советской военно-морской базе Порккала-Удд (на территории Финляндии); всё, казалось бы, шло логично, но далее логика обрывается: я демобилизовался и стал слесарем — сборщиком на военном заводе им. Артёма в Киеве; далее, столь же не логично, я поступил в МГИМО, о котором никогда в жизни не слышал; затем через МИД БССР проследовал в аспирантуру того же МГИМО; после написания диссертации и её защиты меня пригласили на работу в МИД СССР. В МИД я застрял на долгих 20 лет, из которых половину проработал за рубежом, а к этому добавим три года работы на Дальнем Востоке (г. Находка) в качестве представителя МИД СССР (1981–1984). Далее, нежданно — негаданно, я оказался в течение двух лет в роли лектора Всесоюзного общества "Знание". "Знание" оказалось стране не нужно и его в 1988 году закрыли, а я по судьбе перешёл туда, где знания ковались — в Московскую высшую партийную школу при ЦК КПСС. Школа, однако, в 1991 году, тоже приказала долго жить, а ваш покорный слуга по жизни, как по течению, поплыл в Москве из вуза в вуз по степеням и должностям. Ну, думал, плыву в последнюю гавань жизни. Ан нет, Господь сподобил меня ещё стать не только учёным, но и, нежданно-негаданно, писателем. И получается, что есть что-то вспомнить по жизни.

Причём оказывается, что совсем не хочется вспоминать лица, о которых вообще больше всего речь идёт в мемуарах. Ну как можно вспоминать (или судить) кого-то, когда самого себя познать не удаётся. Смешно читать воспоминания о заметных людях со стороны их близких — жён (мужей), детей, родителей, друзей, сослуживцев и прочих, желающих высказаться. В Священном писании конкретно сказано: "Не судите, да не судимы будете" (Мф. 7:1). Видите, как определённо сказано. А почему? Потому, что человек непознаваем в принципе. Дико выглядят неистовые борцы Запада с военными преступниками Германии, которым сейчас уже под сто лет. У этих людей (у стариков) сейчас нет ничего общего с их нацистским прошлым. Если судить (юридически), то делать это надо было по горячим следам, поскольку затем… жизнь очень и очень меняет человека. Соответственно представляется более полезным и правильным оценивать не людей, а события, и то без большого напора, поскольку и о событиях нам бывает далеко не всё известно. Но события, раз состоявшиеся, не меняются, а люди меняются обязательно, особенно, если у них нет устойчивого морально-нравственного стержня, а это имеет место в большинстве случаев.

Что же касается людей при должностях, коих я видел достаточно, могу сразу сказать, что общее мнение у меня сложилось таково: чем выше по должности или по богатству человек, тем он, как правило, хуже. По крайней мере, меня эти типы никогда не вдохновляли. Я им вынужденно подчинялся, избегая при этом брать грех на душу, то есть не делать никогда то, что конкретно воспретил нам Господь в своих проповедях. Нужно стремиться к тому, чтобы твоя совесть пред Богом всегда была чиста, тогда и на душе будет легко и приятно.

Предвоенное детство

Жизнь каждого человека состоит из своего рода отрезков, каждый из которых связан с определённым периодом жизни, в том числе и с возрастом.

Детство счастливо уже тем, что в силу возможностей или, скорее, невозможностей, спрос с ребёнка невелик. Это, однако, то время, когда закладывается характер человека, начинается его приготовление к взрослой жизни. Если родителям достаёт ума, то они будут относиться к ребёнку, не как к игрушке, которая им доставляет удовольствие, а как к маленькому, но взрослому существу. Почему и говорит народ: воспитывай ребёнка, когда он ещё поперёк лавки лежит. В общем-то в нормальном обществе всегда было так: ребёнка любили, потому и жалели его лишь в меру. В ходу в обществе всегда была строгость, направленная на то, чтобы уже с детства ребёнок правильно соотносил свои капризы и желания с интересами семьи и общества. С возрастом ребёнку всё равно придётся это делать, но ему тогда нужно будет ломать себя с болью, если он не подготовлен к этому с пелёнок.

Здесь уместно будет начать наше исповедальное слово, опираясь на опыт нашей семьи. Итак, ваш покорный слуга появился на свет божий солнечным ранним утром около 8 часов в славном русском городе Севастополе 28 марта 1933 года. Естественно, что момент и обстоятельства этого события я не могу вспомнить, как бы мне ни хотелось, но, как мне потом матушка спустя много лет сказала, родился я "в рубашке". Что это такое, я и сам толком долго не знал, да и мать тоже, видимо, этому не очень придавала значение. Лишь с появлением интернета я вычитал, что родиться в рубашке, значит появиться на свет в цельной околоплодной оболочке, которая обволакивает новорожденного как рубашка. В таких условиях малыш легко может задохнуться. Счастье для меня, как новорождённого, состояло уже в том, что я при родах так вот не умер. Потому, наверно, и возникло в народе поверье, что полученная таким путём жизнь означает не что иное, как счастливую жизнь в дальнейшем. В силу достижений медицины сегодня родиться в рубашке практически невозможно. И соответственно понятие это уходит из общественного оборота и остаётся в далёком прошлом. В общем своё первое препятствие я бессознательно, но успешно преодолел.

Однако… всё это, видимо, имело последствия: я оказался весьма слабым ребёнком. До четырёх лет я переболел всеми основными детскими болезнями, в том числе трижды в очень сложной форме преодолевал воспаление лёгких. На третий раз врачи и, конечно, мама думали, что мне приходит конец. Один врач даже сказал маме: "Иди, мать, заказывай гробик. Это надо сделать заранее, а то там у них очередь." Я, естественно, ничего этого знать не мог, плавно перетекая от одной болезни к другой. Но когда я отошёл от смерти в третьем воспалении лёгких, врач, другой, сказал иную фразу, более приятную: "Знаешь, мать, а ведь это чудо, что он выжил. Жить, значит, ему предстоит долго." Мама боялась об этом не то что говорить, дабы не сглазить, но и не заикалась, и она обмолвилась лишь тогда, когда ей самой предстоял переход в лучший мир, ближе к восьмидесяти годам.

Было это, однако, тогда, когда я сам уже верил и уповал на Бога, и был убеждён, что смысл не в том, чтобы долго жить, а в том, чтоб жить в согласии с Богом и с пользой для людей. А дни нашей жизни давно сосчитаны там, на небе, у Господа. Всё это я говорю о временах, когда я, как любой другой человек, мало что помню.

Помогают выцветшие фото, по которым я как бы знакомлюсь со своей личностью. А фото — двух видов: вот я малышок-херувимчик, специально одетый для съёмки вместе с родителями, а вот — мальчишка, голодранный и босой, во дворе в компании своих сверстников. Реальность представлял второй вид: все мы были тогда босоногие голодранцы, поскольку жили в далёкие предвоенные годы скромно, но нам, пацанам, нравилось с весны и до осени гонять по улицам и по двору босиком. А жили мы тогда в Одессе, на улице Пушкина 6, на её пересечении с улицей Дерибасовской, недалеко от Приморского парка. Тогда не считалось зазорным малышам бегать босым по улицам, не считаясь со временем и климатом. Я сейчас, вспоминая то время, удивляюсь. Вот я, скажем, в четыре года еле выжил, а в пять гонял по улицам раздетым и босиком. И мои сверстники также. И не было это небрежением со стороны родителей. Это было вековое продолжение традиционной жизни простых русских людей.

В 30-е годы в связи с индустриализацией страны в города хлынул большой поток людей из деревни, и это в значительной мере определило жизнь городского населения. Ведь в деревнях русских и одевались очень даже просто, а ноги взрослых людей пребывали в основном в лаптях, а дети, им на радость, обходились в тёплый сезон без обуви. Семьи были, как правило, многодетные, детей любили, но над ними не тряслись. Действовал принцип: "Бог дал — Бог взял." А мама моя родилась и росла в казачьей терской станице Слепцовской (Орджоникидзевской) и естественно впитала в себя обычаи и традиции казачьего быта. В период, о котором мы ведём речь, она не работала, ей из-за моих болячек было не до этого. Представляю, сколь много мук она тогда со мной приняла.

А что касается отца, то он был родом из башкирского города Белебей. Дед был сапожником, семья была большой, в 20-е годы по тем краям "цвела" голодуха до такой степени, что отца, как самого маленького, отправили в приют (позже — детдом). Там он промаялся до 18 лет, а затем добровольцем напросился во флот. Напросился потому, что призывали тогда с 19 лет. Там, в приюте, он может быть и маялся, но, как ни странно, научился играть на гитаре, на пианино и на духовном инструменте (баритон). Это я всё видел и, сколько видел, столько и удивлялся. Он был невысокого роста, крепыш, и по призыву его определили в водолазную школу. Тогда, в конце 20-х годов, облик водолаза в рабочем виде отличался от того, что мы видим сейчас. Тогда на нём был тяжёлый скафандр, ботинки на свинце, свинцовый груз спереди на груди и сзади на спине и круглый большой металлический шлем. Чтобы всё это таскать под водой, нужно было обладать большой физической силой. Сила у отца была, и его направили служить в прославленную организацию ЭПРОН (Экспедиция подводных работ особого назначения). Когда мои родители познакомились, отец был по должности матрос, потом стал старшиной сверхсрочником, а затем, проучившись два года в Военно-морском училище им. Фрунзе, получил младшего лейтенанта. И так его служба и шла, пока в конечном счёте, он, вдруг, будучи капитан-лейтенантом, не сорвал себе на службе здоровье и не был демобилизован. Как и все люди подобной службы (тяжелой) был он спокойный человек, весёлый, любил петь, а мама ему подпевала, играя, как и он, на гитаре. Я, выходит, получился ни в мать, ни в отца…: с детства в основном ударял по книгам. Иногда думаю, что это у меня пошло от болезненного детства, когда я часто и подолгу отлёживался в больнице у меня стало любимым занятием тыкать в книжку пальцем. Боже, и как хорошо было у нас, у детворы, тогда, когда не было ничего, кроме книжек: ни телевизора, ни компьютера, ни иных заумных штучек, на деле тормозящих развитие личности. Технологические достижения совершили страшное дело: они разорвали и извратили связь времён, внедрили в общества ложные ценности.

Жизнь нашей семьи шла сама по себе. Отец, в основном, находился на службе, и очень много времени проводил в море. Соответственно всё моё воспитание легло на мать. А ей в этом деле мудрствовать особо не приходилось. Воспитание в основе своей было устроено на настойчивых требованиях и на крепком ремне. Однажды я исхитрился и надёжно спрятал ремень, наивно полагая, что таким образом моя кормовая часть будет целее: удары ладонью получаются слабее, чем ремнём. И что из этого вышло? Мы с моим товарищем, он был на пару лет старше меня, забрались на покатую крышу нашего четырёхэтажного дома. Мы пододвинулись к краю крыши и стали сверху смотреть во двор. На беду в это время мать моя хотела меня позвать, выглянула в окно и, к своему ужасу, увидела меня так высоко. Чтобы меня не испугать, она, сколь ни была во гневе, ласково предложила мне спуститься и прийти покушать. Я покорно поплёлся домой и, лишь войдя в комнату, понял, что пощады мне ждать неоткуда. Мать в поисках ремня металась в ярости, а я наивно надеялся, что до шлифовки мой кормовой части дело не дойдёт. Внутренне я даже испытывал некоторое превосходство. Но, о ужас! Мать, не найдя ремня, схватила верёвку для сушки белья, сгребла меня в неласковые объятия и так поработала над моим воспитанием, что какое-то время мне было больно сидеть на стуле. Но экзекуция её не была обычным примитивным актом. Насладив меня верёвкой, мать поставила меня в угол на колени, а по истечении некоторого времени, предложила выслушать её вердикт. Суть его была в том, что она объяснила мне опасность лазанья по крышам. Затем она вопросила: понял ли я за что был наказан. Моего кивка головой показалось мало, и она потребовала, чтобы я ответил ей в полный голос. После этого мне было позволено встать с колен, и я мог приступить к трапезе.

Нужна ли была подобная экзекуция? Несомненно. Я запомнил её на всю жизнь и понял, что не следует серьёзные вещи делать по дури. Кстати, это был её основной метод воспитания, который она использовала до начала войны, то есть до моих восьми лет, за это время она столь основательно вбила в меня привычку вперёд думать, а потом делать, что это у меня осталось на всю жизнь. А позже жизнь моя покатилась по такой серьёзной стезе, что было мне, как и вообще детям, не до дури. Пошла жизнь на выживание, вся страна в войне подобралась и стала очень серьёзной. И в эту серьёзную жизнь дети включились сполна. Завершая тему воспоминания о детстве, скажу, что отец меня никогда пальцем не тронул, даже особо не ругал, но любил и уважал я, пожалуй, больше мать. Впрочем, у отца не было необходимости употреблять власть: он был в основном занят на службе, вообще на работе, а воспитанием меня и брата (он на девять лет младше меня) занималась исключительно мать, ну и, конечно же, окружающая среда.

Среда — это позже, но она окружает нас и в детстве. Окружает пока ещё бессвязными обрывками обстоятельств и фактов. И мы осмысливаем их уже повзрослев. Один из таких фактов для осмысливания позже имел у меня место в 1938 г., в мои пять лет, в Одессе. Дело было ночью, тёплой, южной и спокойной. Слышу сквозь сон, что родители горячо и даже взволнованно и необычно громко что-то обсуждают. Открыл глаза и увидел их у окна во двор. Там видимо состоялось какое-то событие. Пролез я между ними и увидел такую картину. Напротив нас у подъезда стояла машина (как я узнал потом, её обзывали "чёрный ворон"), к которой спустя минуту-другую двое мужчин вывели третьего и бесцеремонно впихнули в крытый кузов. В общем-то всякое бывает, но… почему были взволнованы родители? Мне, конечно, ничего не сказали сразу, а отправили ночь досыпать. А утром на моё настойчивое любопытство я получил краткое пояснение: был арестован сослуживец моего отца, кто-то из командиров. Из разговоров взрослых я уже слышал, что по ночам людей, вроде как виновных в неправедных делах, арестовывали, и вот теперь сам это увидел. Не могу сказать, что я был впечатлён, но факт запомнил, а поскольку в нашем дворе и других, бывало, увозили в "чёрных воронах", то мне стало интересным узнать суть явления. Смог я это сделать повзрослев, уже в самый канун войны, когда жили мы в Балаклаве под Севастополем. В ответ на моё любопытство отец нехотя пояснил смысл происходящих событий. Он сказал, что государство вынуждено очищать себя от всяких, по его словам, нечистей: диверсантов, шпионов, насильников, воров и прочих преступников. Там же, он добавил, что тот человек, которого мы видели в Одессе при задержании, оказался невиновным, был освобождён и восстановлен в должности. Так вот тогда я и познакомился с имевшими место репрессиями. Но сразу возникает вопрос: разве лучше было бы, чтобы криминальная часть общества оставалась в обществе, а не сидела в местах, от нас отдалённых? Похоже, что судебная система в СССР была тогда отнюдь не хуже нынешней российской. Нет, она была строже и потому лучше.

Потом была война, пришла победа, страна быстро восстанавливалась, мне было не до фактов репрессий, и лишь когда об этом заявилось Хрущёвым публично, мне пришлось вновь напрячь родителей, да и самому почитать кое-что. Что я уяснил для себя? Репрессии, конечно, были, но, не будь их, войну бы нам не выиграть. Общество состоит из массы самых разных людей, оно качественно неоднородно. В общем-то добропорядочное, законопослушное и правильное оно содержит в своей среде много негодяев, уголовных и политических преступников, которые ставят перед собой цели негативные, разлагают общество, продвигают свой корыстный интерес. В целом таких людей относительно немного. И в обычной жизни их присутствие, хоть и с отвращением, но приходится терпеть. О таких более двух тысяч лет назад апостол Павел в своём послании к римлянам говорил (16:17): "Умоляю вас, братия, остерегайтесь производящих разделения и соблазны, вопреки учению, которому вы научились, и уклоняйтесь от них." Апостол сказал: в обычное время — "уклоняйтесь", а как быть во время необычное? Страна наша, Советский Союз, напрягая все силы, готовилась к гигантской битве, которая требовала максимального напряжения и отдачи сил от каждого члена общества. А рядом были негодяи, которые этому всячески мешали. Просто уклоняться от них было совсем недостаточно, ибо речь шла о жизни и смерти государства. Негодяи составляли то, что в любом обществе считается "пятой колонной". Она создаётся внутренними и внешними силами с одной целью: нанести удар обществу изнутри. И совершенно логично, что руководство страны должно было тогда, как и сейчас, этого не допустить. Как? Изолировать подальше от общества этих злодеев или их уничтожить. Причём делать это было необходимо решительно и до конца. В СССР "пятая колонна" была уничтожена до войны. Это позволило руководству сплотить общество, его огромное большинство, и повести на битву.

Французы этого не сделали и были растоптаны Вермахтом в считанные три недели. А ведь по силам Германия и Франция были равны. Вспоминается в этой связи несколько комичная история, возникшая после войны. В ней, в этой истории, говорилось, что когда в Потсдаме, где подписывался акт о капитуляции Германии, немецкий представитель фельдмаршал Кейтель, читая соответствующий документ, в наступившей тишине вдруг удивлённо произнёс: "А разве Франции мы проиграли войну?.." И действительно, как можно проиграть не воюя. В июне 1940 года Германия, разгромив Францию, создала там марионеточное правительство, посадило его в городок Виши на юге страны, а это "правительство" объявило союзникам войну. Иначе говоря, Франция примкнула к фашистскому лагерю. На гитлеровцев работала вся французская промышленность, а военные потери Франции в войне с Россией в составе эсэсовских дивизий в два раза превысили те потери, которые они (французы) понесли, защищая Францию. Это, конечно, исторический парадокс. Франция стала страной-победительницей только потому, что И. Сталин уступил просьбам Де Голля, да и Черчилль что-то сказал. И в этом статусе, не будучи в действительности страной — победительницей, Франция стала великой державой и постоянным членом Совета Безопасности ООН. Говорят, что англичане по этому поводу много и долго фыркали.

Завершая краткую тему о репрессиях, давайте представим себе, что сейчас российское правительство действительно захотело бы преодолеть в стране гигантскую преступность, коррупцию, навести порядок и сделать служащих ответственными за свою работу. Представить это нетрудно, поскольку призывы к этому мы слышим каждый день, но "воз и ныне там". Для перехода к делам требуются репрессии в широких масштабах и жёстких по содержанию. Но для этого нужна другая государственная система и наличие воли у руководства. У И. Сталина воля была, у нынешних руководителей её нет. Нет от рождения, они слабаки.

Вообще на эту проблему надо смотреть шире. Репрессии — это способ воспитания масс. Великобритания первой начала рывок к капиталистическому преуспеванию. А что сопровождало этот рывок? Законодательство. Для успешного развития общества и поднятия его нравственности нужны правовые нормы. Так вот, в 1700 г. английский закон предусматривал 50 видов преступлений, за которые полагалась смертная казнь, в 1750 г. — число это утроилось, а в 1800 г. оно достигло 220.[1]

Ещё раньше, по окончании тридцатилетней войны в 1648 г., освободившиеся от католицизма протестанты наводили порядок в Северной Германии и в Скандинавии. Там порядок устанавливали церковники железной рукой за любой отказ следовать положениям Евангелия. Меры были не слабее английских. И длилось это до XIX века. В результате принятых мер общества очистились от скверны и лишь после этого заговорили о демократии. Демократическая система не может функционировать в обществе, поражённом глубокими язвами. Устраните язвы, а затем в чистом и здоровом обществе вводите демократию!

С детства у меня остались в памяти разные примеры, связанные с понятием общественной скверны. В 1943 г. мы жили в Иркутской области в г. Слюдянка, куда отправили в далёкую эвакуацию учебный водолазный отряд, в котором отец работал преподавателем. Однажды в воскресный день, когда в школе не было занятий, мать попросила меня пойти на вокзал и продать пачки папирос, которые отцу полагались по пайку, но он отказывал себе в куреве, хотя, как я помню, раньше он курил изрядно. На вокзале я пристроился у стенки, разложил свой товар, жду. Подошёл воинский эшелон. Солдаты выпрыгнули из вагонов. Ближайшие подошли ко мне, быстренько распихали с хохотом папиросы по карманам и разошлись. Денег, конечно, мне не дали. Потрясённый до глубины души я залился слезами, взахлёб. Я знал, как мама рассчитывала на эти деньги, имея на руках двух сыновей десяти лет и одного года от роду.

Стою я, потерянный, не могу остановить рыданий. Тут подходит другой состав, тоже с солдатами. Солдаты выскочили на перрон, спрашивают меня в чём дело, а я захлёбываюсь слезами. Дежурный по станции объяснил что произошло. В первом составе ехали на фронт штрафники и уголовники, что для них совесть? А в этом, во втором — нормальные солдаты. Так вот, они скинулись деньгами, сняли мою шапчонку и накидали туда денег много больше, чем я мог бы получить за папиросы. С тех пор я всей душой ненавижу любую криминальную публику. И уверен, что изводить её нужно не пустыми призывами к законопослушанию, а калёным железом. Жалеть можно только тех, кто оступился случайно и это доказано.

Что же касается, опять-таки, репрессий, то можно немного добавить. Дело здесь в том, в чьих интересах они применяются и как. В упомянутом предвоенном периоде мы, даже совсем ещё пацаны, видели, что повседневная социальная жизнь в стране улучшалась, взрослые люди знали и того больше: страна развивалась дотоле невиданными темпами, строились тысячи (!) предприятий, новые отрасли промышленности, насыщалась техникой сельское хозяйство, заметно росли и укреплялись армия, авиация и флот, улучшалась инфраструктура страны, создавалось прекрасное образование и здравоохранение, укреплялся общественный порядок, доходы советских граждан в период с 1928 по 1938 год ежегодно увеличивались на 10 %. Те, кто мешал этому, логично считались врагами народа, ибо всё это делалось не в угоду монополий, а для блага общества. Репрессии шли, но под бурное одобрение народных масс. Они были объективно нужны. А улучшение материальной жизни общества способствовало развитию в обществе патриотизма. Иначе не было бы массового героизма народа в годы войны.

В общем, можно, наверно, считать, что мое детство закончилось с началом Великой Отечественной войны. Оно проходило в жёсткое время, но было по своему счастливым. Такая вот несуразность: время было жёстким, но мы были гораздо свободнее, а значит и счастливее нынешних детей, детей нашего настоящего, какого — то смутного времени.

Военная юность

Переход ребёнка в фазу юности не имеет чётких юридических границ. Можно в силу обстоятельств повзрослеть рано, а с другой стороны, можно ребёнком оставаться всю жизнь, если, тем более, сам не желаешь становиться взрослым. Очень и очень многие студенты в вузах сейчас предпочитают оставаться детьми, поскольку родители их таковыми считают. Это особенно стало заметно в последние годы, видимо как результат ущербной системы образования и воспитания в России.

Для меня переход к взрослости состоялся в октябре 1941 г., когда мы с мамой (беременной братом) с двумя чемоданами эвакуировались из Крыма. Чтобы понять ситуацию следует, наверное, кое-что прояснить. Я уже упоминал, что в 1939 г. отец мой поступил в военно-морское училище им. Фрунзе, и мы переехали в Ленинград. Проучился он там два года, а затем, весной 1941 г., ему предложили воинское звание младший лейтенант и направили преподавателем в водолазный учебный отряд в Балаклаве. И это назначение оказалось удивительным и счастливым поворотом судьбы отца, ну и моей, конечно, тоже. Мы отъехали в Крым 10 мая, а 22 июня началась война. В отчаянной оперативной ситуации курс, на котором учился отец, был использован для затыкания одной из фронтовых дыр где-то под Нарвой, и практически все курсанты погибли.

В Балаклаве в нужный момент поступил приказ: семьи военнослужащих из Крыма эвакуировать. Так мы и оказались с матушкой в кузове грузовика, который отвёз нас в Ялту для посадки в общем потоке на борт огромного теплохода. Название его я не запомнил: всё-таки был ещё слишком мал. Теплоход был забит "под завязку", но груз был исключительно мирный: во внутренних каютах разместили раненых, а семьи — женщины, дети, пожилые люди — расположились на палубе и в надстройках. Мы оказались на самой верхней палубе.

Вечером теплоход под звуки оркестра отчалил и взял курс на Новороссийск. Всё шло чудесно. Погода была тихая и тёплая, море, как чай на блюдечке, ровное, на небе ни облачка. Отоспавшись за спокойную ночь, я вместе с другими ребятами "маялся дурью", бегая туда-сюда, хотя родители на нас в гневе покрикивали. И вдруг, почему-то тревожно оживились родители и экипаж теплохода: стали готовить шлюпки к спуску, раздавали спасательные круги и пояса. Люди стали вглядываться в море, а мы, мальчишки, протиснулись к леерам и увидели там причину волнений. Недалеко от борта теплохода, метрах в двухстах из воды торчал перископ подводной лодки. Она двигалась параллельно судну, а глазок перископа уставился в нашу сторону. Потом он исчез, и на теплоходе в ужасной суматохе поднялась тревога, если не сказать паника. Но её не было, поскольку бежать было некуда. Затем всё как-то стихло, все напряглись в ожидании взрыва торпеды. Но взрыв пока велел ждать, а дети толпой бросились к другому борту. Перископ был теперь там, он спокойно резал воду, а из бурунчика воды на теплоход опять смотрел чужой глаз. Это длилось недолго. "Глаз" исчез, но ужас в ожидании взрыва ещё более усилился. Мать крепко прижала меня к себе, крепко-крепко, чего она обычно не делала, а из глаз её текли слёзы. Она понимала, что шансов на спасение у нас не было: она в особом положении, а я, как она думала, не умею плавать, а до берега было километров пятьдесят. Все на судне напряглись, тоже хорошо понимая, что чудес на свете не бывает. Взрыва однако не последовало, лодка исчезла, и люди стали приходить в себя. Минут через десять в воздухе появился наш самолёт, а вскоре подошёл и военный корабль. Мы окончательно пришли в себя, всё ещё не веря спасению, всё казалось невероятным: ну не мог, казалось бы, командир-фашист пожалеть массу бегущих от войны людей и не торпедировать прекрасный большой теплоход. Скажете, что у него, возможно, не было торпед, но… он по тихой воде мог спокойно всплыть и расстрелять нас из пушки, поскольку сопровождения у нас не было, и помешать этому никто не мог.

Событие это, преследуя меня по жизни, перевело меня в разряд юноши, поскольку я, как ребёнок, не просто столкнулся с фактом, но стал над ним думать во взрослом, можно сказать философском, плане. До меня стало доходить, что всё в конечном счёте решает человек. Командир немецкой подводной лодки мог нас либо потопить, либо пожалеть. Разглядывая теплоход со всех сторон, он, конечно, решал сложную, не только профессиональную, но и большую нравственную задачу: он видел в перископ прекрасную цель, которую он должен и мог расстрелять. Но он видел и множество людей, которые при этом должны были погибнуть. Крутя перископ, а затем и лодку вокруг цели, командир, конечно же, спорил сам с собой и наверняка со старшим помощником, который тоже прикладывался к перископу. Да и весь экипаж лодки терпеливо ждал решения командира, который обдумывал для себя огромную человеческую задачу: оправдано ли убийство нескольких сотен мирных граждан противника. И он сделал правильный выбор, который, я думаю, Бог не мог ему в дальнейшем не зачесть.

Этот пример я использовал через много лет на занятиях, преподавая международное морское право, как и международное гуманитарное право. Я подчёркивал, что дело не столько в нормах права, сколько в людях. Никакие правовые нормы не решают проблемы, если люди безнравственны и, к тому же, неумны. Мы можем сами в этом убедиться, глядя на собственную страну. Норм права плодится множество, но они просто не исполняются, ибо разработчики этих норм в основе своей (чиновники) сами вряд ли знают что-либо о нравственности. К тому же, они, похоже, как правило глупы. Кроме того, общество наше изначально, точнее извечно, больно угодничеством перед власть имущими и, хотя огромное большинство числит себя христианами, они понятия не имеют об основных заповедях Иисуса Христа, в том числе ту, на которую мы уже ссылались ранее — "Господу Богу твоему поклоняйся и Ему одному служи."(Мф 4:10) И как легко жить и работать, когда ты следуешь этой заповеди!

Мы тогда, после морского путешествия и драматического происшествия, высадились в Новороссийске и в битком забитых поездах, с огромными тяготами добрались всё-таки до станицы Орджоникидзевской, в которой проживали мамины родители. Раньше это была полностью казачья станица, а со временем, во времена недоброй памяти Хрущёва, она отошла к Ингушетии. О поездках в поездах, сколь бы ни было в них плотно и тяжело, осталось доброе впечатление о людях. Им самим было ужасно трудно, но нам — маме со мной и с пока не родившимся ребёнком, они помогали много и по-доброму. Всё это не могло меня не впечатлять, и с того момента, с войны, у меня на всю жизнь осталась любовь к простому народу. Без взаимной поддержки, помощи и сострадания мы вряд ли смогли бы победить в той войне Европу, объединившуюся вокруг Гитлера. Конечно, были в Европе очаги патриотического сопротивления, партизанские отряды, но это не отменяет того факта, что промышленность и население Европы работали на Германию весьма старательно.

В связи с эвакуацией в станицу не лишним будет сообщить ещё об одном событии. Мы жили в доме дедушки и бабушки, и там же на постое находились военные лётчики из соседнего аэродрома у станции Слепцовская. Дело было, дай Бог память, в начале весны 1942 года, уже в феврале родился мой младший брат Николай. И вот как-то ближе к утру услышал, как лётчики, жившие в соседней комнате, собираясь к выходу на службу, так матерились, что мне стало не по себе, хотя я до этого такой лексики наслушался вволю. За завтраком я спросил у дедушки, отчего лётчики были такими злыми. Дед пояснил:

— У них сегодня полёт. Они должны отбомбить в горах чеченский аул. Чечня восстала, а от немцев нас отделяет всего пятьдесят километров. Лётчики негодуют, что вместо бомбёжки фашистов им приходится усмирять Чечню.

Я помню хорошо, до мелочей, ту свою реакцию. Как-то сразу до меня и не дошло, что чеченцы, которые жили буквально рядом, по соседству, вдруг восстали. Почему? Мой детский ум никак не мог понять, как это может быть: соседи, с которыми мы мирно жили, признавали их за своих, вдруг начали войну против нас, в прямом смысле нанесли удар в спину?

Мятеж чеченцев подавили, но мы с мамой к этому времени опять были в пути. Отец прислал письмо и необходимые транспортные документы для поездки к нему в Астрахань, куда перевели его учебный отряд. Об этом факте нельзя не рассказать, поскольку он тоже повлиял на моё восприятие жизни. Собственно дело было не в самом факте эвакуации водолазного учебного отряда, а в том, почему и как это произошло.

Уезжая из Крыма, мы оставили учебный отряд в окопах Севастополя. Однако, когда немцы вплотную подошли к этому славному городу, был получен приказ И. Сталина: водолазов, металлургов и шахтёров с фронтов снять. А была, как мы знаем, осень 1941 года. Немцы штурмовали Ленинград, подошли к Москве, близки были к взятию Одессы, и вот такой приказ. Его мотивировка была проста: необходимо сберечь кадры для последующего, после победы, успешного и быстрого восстановления страны. Было тут чему подивиться и отчего восхититься. Как могло руководство страны в столь трудную, до отчаяния, годину заботиться о том, что должно было быть сделано после войны. Сейчас, вон, что в России, то и в Европе: в мирное время, при общем достатке не могут руководители сказать, что будет завтра, а тогда… Чего ждать-то? Кадры тогда были сохранены во многих сферах народного хозяйства, в образовании, в науке и в медицине. В итоге получилось так: западные политики и учёные считали, что нам понадобится 20 лет для восстановления народного хозяйства к довоенному уровню. А народ управился с этим уже в 1949 году, а через пару лет мы даже испытали атомную бомбу. А потом подошёл космос, а далее выход на второе место в мире по экономическому развитию. И всё это после гигантских материальных разрушений, когда были буквально стёрты с лица земли в европейской части Советского Союза сотни городов и тысячи деревень. А каким был прогресс страны в сфере социальной, образования, здравоохранения и культуры! И всё это служило людям полностью за государственный счёт; и преступность практически ликвидировали, и не было наркоты, педофилии и прочей гадости. Если спросить меня, почему были такие достижения? Отвечу. В стране была высочайшая ответственность (личная) всех должностных лиц за результат их деятельности. Ответственность строжайшая, не взирая на лица: в тюрьму мог запросто попасть как большой начальник (скажем, министр), так и "стрелочник". А ответственность была связана с выполнением планов. Тогда руководители не просто вещали о наличии проблем, но и указывали меры по их решению, ресурсах и сроках. И не дай Бог было кому-то умыкнуть ("распилить") что-то из этих ресурсов. Наказание было решительное вплоть до смертной казни. А сейчас только и слышишь с высоких трибун благие, но пустые обещания. И все, в общем-то понимают, что ничего исполнено не будет, а коррупция, в том числе на самых высоких уровнях, так и будет процветать.

Вообще очень смешно выглядят попытки правителей втянуть нас, простых граждан, от которых ничего не зависит, в обсуждение проблем, представить массу оправданий, почему у них ничего не выходит. А нам-то это зачем? Они, правители, не умеют работать, а мы, вроде как, должны им сочувствовать, соглашаться с результатами их дел, от которых богатые люди всё время богатеют, а бедные беднеют. При этом все понимают, что богатство одних прирастает именно за счёт того, что у бедных отнимается нечто, им насущно необходимое. Поэтому глупо радоваться тому, что в стране, не развивающейся экономически, прирастает число богатеев: это происходит за счет ограбления бедной части населения в пользу богатой.

Двигаясь дальше по древу моей жизни, отметим, что учебный отряд, и наша семья с ним, недолго пробыл в Астрахани. К концу лета 1942 года, когда немцы подошли близко, учебный отряд, личный состав и семьи, загрузили в длинный состав товарных вагонов и отправили подальше от района боевых действий, аж на южную оконечность озера Байкал, в городишко Слюдянка. Озеро Байкал конечно не море, но водолазов учить там было можно. Тащились мы туда почти месяц. Задержки вызывались встречным потоком поездов, идущих стремительно к фронту, и поездов с ранеными, двигающихся в противоположном направлении. О каких-либо удобствах пассажиров в нашем товарном поезде говорить, естественно, не приходилось. Вагоны наши — товарные — вообще-то делались для скота или материальных грузов. В вагоне на нарах размещалось по одной — две семьи в зависимости от их размера. Нары были двухъярусные, соответственно в вагоне на четырёх нарах размещалось 6–8 семей. В середине вагона на железной прокладке стояла печка-буржуйка, она обогревала вагон, и на ней можно было что-то приготовить или разогреть. А пищу мы получали от общего курсантского котла на остановках, которых было очень и очень много. Сейчас, вспоминая это, удивляюсь: как мы смогли жить в таких условиях жизни, и я не помню, чтобы происходили какие-либо ссоры. Наоборот, все друг другу всячески помогали и всё понимали. Почему было так? Ответ, в части, даёт инструкция, которую немецким солдатам давали перед отправкой на Восточный фронт. В части она гласит: "Русский человек привык переносить страдания и обиду. Это не значит, что у него атрофировалось чувство обиды: причинённая несправедливость вызывает глубокие моральные переживания, хотя внешне это незаметно. В то время как европеец старается отомстить за обиду, русские научились переносить страдания с фантастическим терпением. Если же чаша переполнена, русский восстаёт, и долгое терпение разряжается с бешеной, безумной силой… Каждому русскому свойственна глубокая любовь к Родине и "матушке-России". Эта любовь к Родине меньше всего носит националистический характер."[2] В целом, немецкие пропагандисты всё определили правильно: простому русскому человеку во все времена приходилось тяжко, но с этим приходилось мириться, ибо государство со всех сторон подвергалось опасностям. Глупо и смешно звучат заклинания западных либералов и демократов о том, что человек, это, мол, всего лишь биологическое существо, что все люди одинаковы, а значит у них должны быть одинаковые права и свободы в их западном понимании. И большая беда в том, что Запад пытается навязать этот подход всему миру. Люди могут быть одинаковые лишь как дети Бога, в своей искренней и единой вере к Нему.

В общем, при нашем долготерпении мы приехали в далёкие края, бывшие раньше законной территорией людей ссыльных. Но… там такая чудесная природа, надёжные, гостеприимные люди! Так что воспоминания о Байкале остались на всю жизнь.

Год пошёл 1943, мне стало 10 лет, и тут я узнал, что в Тбилиси было создано первое Нахимовское военно-морское училище, куда принимали детей именно с 10 лет. Казалось бы, ну и что? Но дело в том, что вырастая в семье моряка, неплохо представляя морскую военную службу, я уже тогда задался мечтой стать моряком. И тут вдруг такое событие! Вообще-то мечта у меня появилась раньше, когда мы жили в Ленинграде на 14 линии. Отец учился в Военно-морском училище им. Фрунзе, а я тоже учился в первом классе. А соседом нашим оказалась семья, в которой сын учился в специальной военно-морской школе. Тогда такие школы только учредили, в них можно было поступить после седьмого класса. Паренёк этот, воспитанник спецшколы, щеголял в морской форме, этим воображал, и я вполне закономерно ему завидовал. Передо мной был мой отец моряк и этот как бы моряк, являвший собой образ того, кем я могу в последующем стать. Иначе говоря, идея о флоте, которая в своём общем виде родилась много раньше, чуть ли не с пелёнок, в данном случае обрела в соседском парне свою реальность. Она запала в душу, а до её воплощения надо было ещё жить да жить. И тут я вдруг узнаю, что где-то, далеко-далеко от меня, возникло военно-морское училище, куда могли поступать дети моего возраста. Но это же так далеко! Мать вспоминает, что я тогда с ума сходил, рвался сесть в поезд и немедля поехать в Тбилиси. И это в мои-то 10 лет. Как можно было доехать от Байкала до Тбилиси, когда о нормальном пассажирском движении и думать не приходилось. Короче говоря, из моих терзаний ничего тогда не вышло, да и не могло выйти. Но вот что меня удивляет: я тогда, в третьем классе, имел мечту, а сейчас у молодёжи, даже заканчивающей вуз, никакой мечты нет, кроме стремления к высокой зарплате. Они, как дети, и остаются такими, хотя у них уже пробиваются усы и борода. Я это веду к тому, что происходит что-то с молодёжью противоестественное: тебя окружает масса самых разных профессий, но тебе это, как говорят, "без разницы". Всё это противоречит здравому смыслу, а винить, вроде как, некого. А впрочем, общество сделало культ из денег, оно и виновато. Плюс к этому оно не смогло разумно распорядиться техническими достижениями: компьютер, как и другие гаджеты, буквально навязывался в быту и в школе. Туда и ушёл интерес детей: занятней время тратить на забавы, чем на полезные занятия. Мы говорим о гаджетах, а разве разумно было через научно-технические достижения делать современный мир безумно опасным. И людям это не кажется важным или интересным.

Период моего пребывания у Байкала запомнился в основном активной общественной деятельностью. Мы, школьники, в пределах Иркутской области старались облегчить, по возможности, излечение раненых. У нас в школе были созданы творческие бригады, которые ездили к раненым, устраивали им концерты (пели, плясали, читали стихи), вообще общались с ними. Мы видели, что им это приятно.

А материально жизнь была очень тяжкой. По карточкам продовольственным можно было выживать, но не жить. Мать вместе с другими женщинами ходила по ближним сёлам, меняла вещи на продукты. В этом случае я оставался дома один с обязанностью присматривать за малышом, которому был годик. Нужно было и по комнате прибраться, и сбегать в магазин за тем и сем. Карточки отоваривали не сразу, а по мере поступления товара, за хлебом надо было бегать каждый день. По карточке моя дневная норма чёрного хлеба (другого не было вообще) была 300 грамм. У мамы — 250. Всё это было, как говорится, на один зуб. Однажды мне показалось, что я недополучаю свои 300 грамм. Я выказал недовольство. Мама предложила мне отделиться. Меня хватило на один день, после чего я позорно попросил восстановить статус-кво. Иногда где-то что-то "выбрасывали" в магазинах из того, чего не было в карточках. Приходилось подолгу стоять в очередях. И опять-таки, удивляло общее спокойствие людей, нет, скорее, не удивляло, а восхищало. Они молча, без раздражения и брани переносили выпавшие на их долю трудности. Делалось всё для фронта и для победы. А работали люди практически по 12 часов.

И не зря И. Сталин после победы благодарил советских людей за героический труд, за то, что они делали для фронта и для победы.

Обратите внимание: до 1965 года у нас не праздновали День Победы, то есть 9 мая не было государственным праздником. И ветеранов войны в современном понимании не было. И льгот им не давали. Вся страна воевала, от мала до велика. А после 1965 года стали отделять в особую категорию фронтовиков, как будто эта каста могла бы победить, если бы за ней не было крепкого тыла. Но получилось так, что бездарные руководители, но очень хитроумные, разделили народ на героев и на… неизвестно что. Этот принцип известный, он идёт издалека, из древнего Рима: разделяй и властвуй. В таких великих делах нельзя кого-то выделять. Представляете: побили мы в 1380 году на Куликовом поле Мамая с разноплемённой ордой и что, надо было участников битвы вписать в особый список? А по победе над Наполеоном? Тоже была отечественная война, но никому на ум прийти не могла возможность как-то выделить участников битв и походов. Выдали солдатам медали, а офицерам ордена и… зажили мирной жизнью. Все на обычных условиях, как и надо.

Нет, я абсолютно уверен, что если в большом, великом даже деле участвуют все, то нельзя кого-то выделять особо. Все воевали. Кто — то в окопах и атаках, а кто — то в тылу делал максимум, чтобы фронтовики получали всё необходимое: оружие, снаряжение, одежду, продовольствие, в том числе водку, и даже подарки из тыла, которые мы, ещё дети, ходили по домам и квартирам и собирали разные предметы у тех, кто дарил их фронтовикам. И тогда немыслимо было, чтобы кто-то мог утаить что-то из собранного. А там было много вещей вязаных, вышитых, выделанных. Помогали мы людям писать фронтовикам письма или поздравления: грамотёнка у старого поколения была не ахти какая. Мы помогали также тем пожилым людям, у которых дети или родственники ушли на фронт, и им некому было помочь (напилить — наколоть дрова, вскопать грядку у дома и тому подобное). В общем, забот и работ хватало всем. И не зря в ряде стран, но не в России, пенсионерам — детям войны установили надбавки к пенсии, как благодарность за те лишения, которые выпали в детстве на их долю. Дело здесь не в материальной стороне, не в скромных общественных подачках, а в том же общественном национальном менталитете. Повторю: воевал весь народ, а фронтовиками назвали далеко не всех; и стали одни героями, а другие как бы людьми второго сорта. И в этом тоже состоял большой шаг к концу КПСС. А о других шагах в этом направлении мы скажем ниже, ибо падение Советского Союза было вызвано совокупностью многих негативных факторов, а затем их число лишь возрастало.

* * *

В Слюдянке, в начале 1943 года, нас застала последняя фаза Сталинградской битвы. Эта фаза оказала мощное влияние на морально-психическое состояние советского общества. До этого вопрос о нашей победе оставался как бы подвешенным. Да, мы верили в реальность победы, но оставалось и сомнение: всё-таки немцы заняли, считай, большую часть европейской территории СССР — от Ленинграда, Подмосковья, Воронежа, Сталинграда и Северного Кавказа. Было, конечно, до этого поражение немцев под Москвой, но с того времени прошёл год, и был он, пожалуй, не совсем в нашу пользу. После Сталинграда страна облегчённо вздохнула, и это почувствовали даже дети.

Другое событие того же времени вызвало у народа некоторое удивление при, в общем-то, положительном отношении. Было принято решение о возврате к исторически традиционной форме русской армии и о её некоторой реорганизации. Новая военная форма была в принципе похожа на форму дореволюционной (царской) армии, включая погоны для всех категорий военнослужащих; укреплялось единоначалие во всех звеньях армии и флота; были приняты новые воинские уставы, в которых учитывался опыт текущей войны; было введено звание "офицер" и "генерал".

В нашей семье, как и у других, новая форма и особенно погоны обсуждались весьма оживлённо. Всё-таки было не всем по душе ассоциировать Красную армию с формой тех (белых), с кем она сражалась в годы гражданской войны. Однако, новая — старая, военная форма внешне выглядела привлекательно, да и она всё время оставалась в генах русских людей и была ими охотно принята. И я хорошо помню тот момент, когда я в пятнадцать лет с восторгом одел её на себя. Кстати, переход к новой форме был инициирован лично И. В. Сталиным, который видел в этом шаге восстановление русских воинских традиций, способных поднять дух армии как продолжателей славных дел прошлых поколений. По нашему мнению, И. В. Сталин был в этом абсолютно прав, и он наверняка планировал использовать эту форму в длительной исторической перспективе. Не вышло. Буквально через 15 лет недалекие, новые — старые, руководители нашей страны начали увлечённо уродовать военную форму и в результате "доигрались" до того, что эта форма сейчас не имеет ничего русского, смахивает скорее на форму афро-азиатских развивающихся государств. Руководящим недоумкам трудно понять, что военные должны гордиться своей формой, как и своей военной историей. Посмотрите, как тщательно сохраняют свою стандартную военную форму англосаксы и как они ею гордятся! Форма несомненно должна иметь национальное содержание, которым можно и должны гордиться. Смешно смотреть на офицеров в полу гражданских кофточках и маечках, как и на ядовито-зелёный цвет их формы. У нашей природы другой цвет! Мы не в тропиках живём, потому и военная форма должна быть соответствующей.

Летом 1943 года отца вызвали в Москву, где решались проблемы организации аварийно-спасательных отрядов на водных пространствах освобождаемых советских территорий. Там отец был назначен главным водолазным специалистом в один из отрядов, который должен был заниматься судоподъёмом и расчисткой русла Днепра в районе города Кременчуг.

Современному россиянину трудно представить до какой степени был разрушен этот город. Его центральная часть и строения вдоль набережной Днепра были разрушены полностью. Для жилья пришлось приспосабливать развалины домов. Отец поехал в Кременчуг прямо из Москвы, и там матросы среди развалин расчистили площадку и из подручных кирпичей сложили своего рода однокомнатную лачугу. В углу её поставили печурку, по другим углам сбитые из досок кровати, положили казённые матрацы, спальное бельё и, как говорится… просим пожаловать. В конце осени мы с мамой и маленьким братом так и пожаловали. Первые дни жить в развалинах было как-то жутковато, но зато аварийно-спасательный отряд, где работал отец, был рядом. И всё это было на набережной, куда по выходным стекалось городское население. Там играл флотский духовой оркестр и под его музыку можно было петь и танцевать.

В Кременчуге с конца весны 1944 года по окончании школьных занятий началась моя трудовая деятельность. Не формальная, конечно, ибо было мне всего 11 лет, а добровольная. Деньги можно было получать за разрушение уже разрушенного здания. Большие дома являли собой кирпичные развалины. Наша задача (детей) состояла в том, чтобы собрать, отодрать, отбить, очистить от цемента кирпичи, сложить их в пирамидки и получить на месте по 20 копеек за кирпич. Мы возились с утра до полудня, а потом приходил мастер, считал кирпичи каждого и отсчитывал энные суммы. После этого мы бежали за мороженым, несли деньги родителям и собирались у реки. Нас, конечно, никто не заставлял работать, и не было никакого трудового регламента. Просто было условлено: мы собираем кирпичи, приходит в установленное время мастер и следует расчёт. Не могу сказать, что зарабатывали много, так как добыча кирпича (его отрыв от стены), его очистка было делом непростым, но… всё— таки мы что-то имели и этим особенно гордились.

Особых удовольствий у нас (детей) не имелось, поэтому всё свободное время уходило на уроки, на чтение книг и на общение между собой. С учебниками, как и с книгами, было туго, их не хватало, и они переходили из рук в руки. Их использовали до дыр. Тогда в продаже учебников ещё не было, нам их выдавали в библиотеках школы на класс, но… нас было больше, чем учебников или художественных книг. Получалось, что мы таким образом были повязаны в один коллектив: вместе учились, вместе, при необходимости, работали и вместе отдыхали. Мы чувствовали серьёзность времени и не позволяли себе "валять дурака". В целом это было хорошо. Мы были самостоятельны, росли физически крепкими и в меру серьёзными. Жизнь муштровала нас в правильном направлении, поскольку мы росли в коллективе, а, как правило, коллектив всегда прав. Ну и, наверное главное, что мы видели перед собой уставших от трудностей родителей, измотанное от материальных и бытовых проблем общество и, понимая, что им не до нас, старались как-то облегчить жизнь взрослых. Что касается каждого из нас, уже больших, но пока ещё детей, мы не мучились эгоизмом, были дружелюбны. И всё это при том, что общая ситуация была необычной. Дело в том, что дети, вернувшиеся из эвакуации, были на пару лет младше, чем те, которые остались в оккупации. Разница в возрасте, чисто физиологически, была заметна, но в плане общественных отношений и взглядов этого не было. Возможно потому, что у нас каких-то сформировавшихся взглядов ещё не образовалось… Отсутствовал необходимый для этого интеллект, который, конечно же, необходим для анализа обстановки и определения позиции.

В этом контексте осталось в памяти то, что в своём уже не совсем детском возрасте, у нас не проявлялись остро, хотя, естественно, были половые инстинкты. Свою роль сыграла война и текущие материальные трудности, которые в прямом смысле глушили эти инстинкты, да и не было перед нами какого-то разлагающего примера со стороны взрослых. Конечно, мы как-то влюблялись, но это было настолько платонически, что не получало демонстративного выражения. Чувств мы стеснялись. И не зря, видимо, немецкие врачи искренне удивились, когда, обследовав угнанных в Германию молодых женщин от 18 до 24 лет, они обнаружили, что на 96 % они были девственны. В этом деле проявляли себя многие факторы, которые можно считать положительными в очень тяжёлое военное время. Все, или в основном все, жили бедно, жилищные условия — хуже некуда, работы очень много, общественная среда — суровая, всё было подчинено будущей победе по принципу: "когда победим — тогда и поживём". Сейчас, когда родители, смеясь, поощряют деток целоваться и дружить в 5–6 лет, это может выглядеть непонятным. А тогда просто у всех были другие приоритеты. Тогда даже взрослые стеснялись целоваться публично. К тому же, школа уделяла большое внимание воспитанию подрастающих поколений. Если смотреть на всё это глазами верующего, то можно утверждать, что тогда утверждались в школьниках евангельские принципы воспитания, хотя и без упоминания Иисуса Христа. Нас воспитывали и в пионерии, и в комсомоле, и в партийных организациях, и в обществе, и просто на улице, поскольку старшие могли нам делать замечания (и делали), а мы ни в коем случае не могли им хамить: язык как-то не поворачивался. К тому же, в войну и после её исповедовался принцип: искусство и культура должны служить народу. В клубах, в парках, в иных общественных местах артисты и музыканты самого высокого уровня выступали бесплатно, не допуская скабрезности, пошлости, двусмысленности. Чисты были в смысле морали советские фильмы, да тогда и американские, и немецкие фильмы, которые назывались "трофейными", нравственной грязи не содержали. Иными словами, Запад пока ещё в смысле морали был относительно чист. Получалось в то время так, что у нас не было возможности сталкиваться с отсутствием нравственности. Соответственно не будет преувеличением сказать, что в смысле морали и нравственности военное поколение ещё лет 15–20 после войны сохраняло в душах относительную чистоту. Вы зададите вопрос: ну и что? Ответ гласит так. В основе своей чистым морально и нравственно было предвоенное поколение. Оно в силу этого, в том числе, смогло одержать победу в величайшей войне с объединённой Европой. Чистое нравственно военное и первое послевоенное поколения смогли вывести страну на второе место в мире по экономике, создать лучшее в мире образование и здравоохранение, великолепную науку и восхитительную культуру.

Потом пошли другие поколения, выраставшие в мирном благополучии, в искусственной нежности, в обилии прав и свобод человека. Эти поколения, не имея внутреннего стержня и стойкости, страну в конечном итоге сдали. А сейчас идут того более иные поколения, вырастающие в других, более тепличных условиях, либеральных, в которых личность и её значимость искусственно преувеличены, а социально-политическое положение в стране не предлагает обществу ответственных вариантов развития. Молодёжь растёт и развивается, как сорная трава. Мы это видим, критикуем, но понимаем, что нынешние поколения когда-то возможно обретут себя, но… обретение будет тяжёлым. К сожалению, поколения формируются сами по себе, под влиянием общих обстоятельств, в которых ни нравственность, ни интеллект, ни дисциплина ни во что не ставятся. У нас в России ситуация усугубляется тем, что с Петра I "элита" всё время стремится подражать Западу, а это нравственно подрывает общественные корни, поскольку в основу пытаются просунуть нравственность чужую. Когда мы развивались наиболее успешно? Когда отделялись подальше от Запада, в годы с 30-х по 70-е: над нами не тяготели западные проблемы, мы шли своим путём, полагаясь только на себя. Прямой поворот СССР (России) к Западу и его нравственным ценностям при Горбачёве в 80-е годы привёл к краху советского государства.

Повторю свою основную мысль: поколения, воспитанные на войне и тяготах, подняли страну очень высоко, а поколения последующие страну постепенно опустили. А сейчас, уже 25 лет, исповедуем тезис, что ни школа, ни вуз, ни иные общественные заведения вообще не обязаны заниматься воспитанием детей и молодёжи. И каков результат? Мы его видим воочию.

Война для меня, как и для всех, закончилась в августе 1945 года. 6 августа грохнул первый ядерный взрыв над Хиросимой. Мне было 12 лет. Спозаранку мы, мальчишки, высыпали на улицу и в дорожной пыли устроили дикую радостную пляску, понимая, что войне пришёл конец. А к нам подошёл пожилой мужчина, видимо рабочий, остановил нашу пляску и веселье и сказал:

— Дурни, а вы знаете сколько мирных людей, вроде вас, американцы отправили на тот свет?

Мы стояли смущённые, растерянные и потерянные, а он продолжил:

— Войне конец… Это хорошо, но всему есть цена. Господь американцам это варварство не простит…

Рабочий махнул рукой, пошёл дальше, а кто-то спросил:

— Сколько людей убили-то?

Мы не знали, а потом сообщили, что в самом взрыве погибло и сгорело порядка ста тысяч человек. Людей мирных. А 9 августа американцы повторили свой "подвиг" над японским городом Нагасаки с тем же, примерно, результатом. Родители мои тоже резко осудили действия американцев. В выражениях они не стеснялись. Запомнилось, что тогда сказал отец:

— Сколько мы ни ожидали, сколько ни таскали на себе противогазы, фашисты так и не использовали отравляющие вещества. А американцы, выходит, много раз хуже фашистов.

Всё это глубоко запало в мою душу и сердце, формируя потихоньку моё сознание. И здесь уместно будет припомнить факт, который по-своему воздействовал на сознание.

В начале 1946 года в период школьных каникул я по необходимости и по привычке зашёл в школу. Тогда мы и в каникулы собирались в школе, как в культурном центре. Да и где ещё нам было пообщаться? Стою я с ребятами в коридоре и вдруг вижу мимо меня проходит парень, лет 16–17. Необычный. На нём военная форма, офицерская. Шинель, шапка, синие брюки с красным кантом, а на плечах узенькие курсантские погоны. Он был такой элегантный, уверенный, красивый. Я остолбенел. Ребята отнеслись проще, а кто-то из них назвал его имя и сказал, что он в прошлом году поступил в Киевское артиллерийское подготовительное училище. Пояснил, что туда принимают после 7 класса, учат 3 года, а затем направляют в офицерское училище. О Боже, как я тогда позавидовал этому парню и решил для себя, что я обязательно поступлю в это училище. Даже учиться стал лучше, ибо в моей жизни появилась цель. А потом всё получилось так, что жизнь (или судьба) пошла мне навстречу сама.

В семье произошло несчастье: тяжело заболел отец. Всю жизнь отец был отменно здоров, но, как и все здоровые люди, он себя не берёг. И однажды он по службе был на водолазном катере. Шла работа по подъёму судна. Время было холодное, начало весны, ветер с мелким дождичком. На грунте работал молодой водолаз. А на реках, в отличие от моря, проблема в том, что вода и на малой глубине мутная, плюс к этому сильное течение. Водолазу приходится туго. В общем, молодой паренёк работает на грунте, а отец пытается ему сверху помочь советом. Дело, однако, не движется. А отец себя чувствует неважно. Ему бы съехать на берег и пойти к врачу, а он вдруг приказывает водолазу подняться, одевает на себя снаряжение и уходит под воду. Пару часов он там поработал. Дело сделал, а потом… слёг. Слёг надолго: у него открылся туберкулёз. Уехал он в санаторий, вернулся и читает приказ о переводе его в Киев, в штаб. Для водолазной службы он больше не подходил. Так вот и вся наша семья двинулась в Киев. Приехав, мы вначале поселились на барже в затоне на Подоле (район Киева), а затем получили комнату в бараке на берегу у той же баржи.

У отца кое-как лёгкие всё-таки в санаториях "подштопали", а у него к этому добавилась язва желудка. В общем, система военная за него какое-то время сражалась, но к службе он стал всё-таки не гож. Из барака нас убрали, дали комнату в кирпичном доме, и отец по болезни демобилизовался. А я таким образом оказался в Киеве наедине со своей мечтой, с Киевским артиллерийским подготовительным училищем (КАПУ). Отец и мать были против этого училища. Они хотели, и тогда было это модно, сделать из меня инженера, но… я упёрся, как баран. Отец, зная мою любовь к морю, предлагал потерпеть до конца 10 класса, а затем поступить в военно-морское училище, но не тут-то было. Я полагал, что после КАПУ я смогу и так поступить в любое училище, не обязательно в артиллерийское.

В жизни всё оказалось совсем не так просто. Не просто, но по судьбе. Однако прежде вспомним о том, что это такое КАПУ. В конце 30-х годов (в 1937-38) по решению партии и правительства в Советском Союзе были созданы специальные школы артиллерийские, в 1940 году — военно-морские. Туда принимались физически здоровые и морально устойчивые ребята после окончания седьмого класса школы при условии успешной сдачи экзаменов: русский и математика — письменно и устно, физика и иностранный язык — устно. С 1946 года артиллерийские спецшколы были преобразованы в военные подготовительные училища закрытого типа и переданы из ведения Народного комиссариата просвещения Министерству Вооружённых Сил. В подготовительных училищах кроме обычных школьных предметов изучались военные уставы, основы артиллерийской стрельбы, материальная часть орудий и артиллерийских приборов, стрелкового оружия. Значительное внимание уделялось физической и строевой подготовке, в том числе и к участию в военных парадах на праздники 7 ноября и 1 мая. По окончании учебного года воспитанники на 45 дней выезжали на лагерные сборы. В это время осваивалось артиллерийское и стрелковое оружие, проводились учебно-боевые стрельбы и изучение на местности топографии. Изучались также тактические приёмы ведения боя. После лагерей полагался месячный отпуск.

По штату в подготовительном училище училось 600 человек, разделённых на 6 батарей — по две батареи на курс (1-й, 2-й, 3-й, что соответствовало 8, 9, 10 классам средней школы). Питание было по нормам курсантов военных училищ. Общий режим также соответствовал военным училищам. Увольнения в город могли иметь место только после обеда в субботу и в воскресенье, если не было замечаний по учёбе и службе. Форма одежды включала в себя артиллерийскую фуражку со звездой, тёмно-зелёный китель со стоячим воротником, кожаный ремень с латунной бляхой, тёмно-синие брюки навыпуск с красным кантом, чёрные кожаные ботинки; зимой — серую шинель офицерского покроя с узкими погончиками курсантского типа с эмблемой в виде скрещенных пушек, плюс серая зимняя шапка со звездой. В повседневную летнюю форму одежды входили защитного цвета гимнастёрка навыпуск и брюки, плюс пилотка со звёздочкой.

Помимо артиллерийских подготовительных училищ, число которых доходило до 30, были ещё военно-морские подготовительные училища, суворовские и нахимовские училища, плюс к ним специальные школы военно-воздушных сил, которые, однако, относились к Министерству просвещения. Нельзя не признать, что создание учебных заведений указанных типов было весьма продуманным шагом советского руководства. Одни только специальные артиллерийские школы с 1937 по 1941 год выпустили 10 тысяч относительно готовых к войне лиц, которые, пройдя нормальные училища или курсы командиров, приняли активное участие в боевых действиях. Моё поступление в КАПУ состоялось в июле 1948 года. Оно было на конкурсной основе при очень и очень высоком конкурсе. Проблема для меня была в том, что большое число лиц поступало вне конкурса: дети, родители которых погибли (или хотя бы отец-кормилец), дети военнослужащих, отличники, а затем уже шли остальные. Получалось так, что принять на государственный кошт можно было 200 человек, а количество заявлений превышало тысячу. На экзамены я шёл без особой надежды с довольно-таки упадшим духом, понимая, что у меня нет никакого преимущества, поскольку отец уже не военный, он только что демобилизовался.

Со вступительными экзаменами дело получилось так: что-то, что я мог, я решил и написал. В нужный день тупо приплёлся в училище посмотреть на списки поступивших и… от удивления чуть не упал, увидев в списке свою фамилию. Здесь я должен ещё сказать, что учился в школе я совсем не рьяно — в основном на 3–4 при пятёрках только по русскому языку, литературе и истории. Когда я потом пытался понять чудо моего поступления, я пришёл к выводу, что видимо при мандатной проверке приёмная комиссия запросила об отце военкомат, там сказали, что отец по состоянию здоровья только что уволен, и меня причислили к детям военнослужащих. Возможно, конечно, я вдруг и случайно справился с заданиями по физике и математике, но всё равно я по сие время рассматриваю факт поступления в КАПУ как дело моей судьбы. Со временем число подобных фактов увеличилось и мне пришлось поверить в судьбу на самом деле, а затем и в Бога. Кстати, крещён я был вместе с родившимся братом в марте 1942 года в эвакуации у дедушки с бабушкой в станице Орджоникидзевской, наверное под их прямым воздействием и участием. Отец и мать у меня Бога не отрицали, но назвать их верующими сложно: отец был убеждённый коммунист, а мать несомненно верила, но без настойчивости. Другими словами, к вере родители ни меня, ни брата не приобщали. С течением времени жизнь сама нас привела к вере. Процесс приобщения был довольно длительным. У меня он занял лет 20 активной взрослой жизни, поскольку самому в делах веры разобраться трудно, если не невозможно. Главное препятствие создано церковниками, которые гигантски усложняют путь к Господу. Ведь, казалось бы, путь этот прост. Ты признал, что Бог есть, ну и иди к Нему. Но вперёд ты поступаешь, как и все: идёшь в церковь, приобщаешься к верующим и тебе даётся от таких "учителей" простая установка. Суть её вроде проста до наивности: священник сообщает, что он лицо как бы приближенное к Богу, он владеет тайнами приобщения и знает как и о чём просить Спасителя; а твоё дело заходить в храм, бить поклоны, целовать иконы и руки церковных иерархов и, конечно же, жертвовать энную сумму во благо церкви. К тому же через них можно оставлять для внимания Бога записки, содержание которых священники якобы доведут до высокого адресата в молитвах. Иными словами, между верующими и Богом создаётся искусственный барьер, схема, выгодная посреднику между мирянином и Богом по принципу: ты заплати, а мы помолимся. Заплатить за что, за товар, который ты не видел и не знаешь, есть ли он. Правда, мирянин тоже кое-что получает, поскольку ему внушили, что и грехи ему простятся, и жизнь его устроится, ибо он верующий. Он получил своего рода наркотик для успокоения. Но подождите, а как быть с заповедью Иисуса Христа: "Господу Богу твоему поклоняйся и Ему одному служи" (Лк. 4:8). Подскажите, вы, церковные профессионалы, как мне поклоняться Богу и как Ему служить, если вы Его от меня заслоняете? А как мне исполнить эту заповедь Иисуса Христа: "Придите ко Мне все труждающиеся и обременённые и Я устрою вас" (Мф. 11:28)? Ведь Иисус прямо зовёт "Придите!". А слуга божий вам скажет в ответ, а ты приходи в наш храм и общайся с Богом сколько хочешь. Подумав и не желая спорить, вы всё-таки позволите себе спросить ещё раз: как понять слова апостола Павла, который, обращаясь к афинянам, сказал: "Бог, сотворивший мир и всё, что в нём, Он, будучи Господом неба и земли, не в рукотворённых храмах живёт и не требует служения рук человеческих, как бы имеющий в чём-либо нужду." (Деян 17:24). Иными словами, в храме вы Господа не увидите, его там нет, и подаяния ваши Ему не нужны. Церковник будет ещё что-то лепетать, но он стал неинтересен, он так и хочет остаться посредником, получая за это свою мзду. Вы отойдёте, но как быть дальше, где путь, где истина? Рядом. Господу нужно, чтобы вы за ним последовали, изучив Его наставления, в простой и ясной форме изложенные в Евангелие. От вас требуется понять Господа, за Ним последовать, а на практике это значит — перестать грешить! Но вам это наверняка покажется слишком простым делом. Действительно, всё так, но почему не изучить Евангелие, оно небольшое и там всё о пути к Богу и об истине, которой Он обладает. А что же с церковным институтом? Он должен возглавить процесс изучения Евангелия, стать поводырём людей, которые стремятся поклоняться Господу и Ему служить. Тема, о которой мы сказали очень кратко, очень важна, к ней мы ещё будем возвращаться, а пока, как говорит поговорка: "Вернёмся к нашим баранам".

* * *

Итак, в КАПУ я, слава Богу, поступил, и это изменило всю мою жизнь радикально. Кем я был до сих пор в своём внешнем проявлении? Как и все окружающие меня подростки — дворовый парень. Тогда окружающие парня события и люди значили в жизни каждого очень много, поскольку они были, можно сказать, неотделимы от реальностей жизни.

Как я упоминал выше, жили мы, семья наша, в Киеве на Подоле в бараке, рассчитанном на восемь семей. По центру шёл коридор, а по сторонам от него было по четыре комнаты, метров по 14–15. В каждой комнате жила семья. У нас это были папа, мама, маленький брат и я. В коридоре стояли примусы и керосинки, на которых готовилась пища. К бараку примыкал, точнее был рядом общий туалет, рассчитанный на три барака. Бельё, постиранное в коридоре, развешивали на верёвках рядом с бараком. Главное, однако, было в том, что при всей бытовой неустроенности жили мы дружно. Я не помню фактов воровства или чтобы жильцы между собой ругались. Скорее наоборот, все имели в тяжёлое послевоенное время крышу над головой, и это обеспечивало некоторое благодушие. Как один из примеров, который запомнился. В конце 1947 года мы купили телевизор, такой маленький, что к его экрану для увеличения картинки купили и приставили большую линзу с водой. Тогда это считалось своего рода шиком. Через год, кстати, шиком начал считаться автомобиль "Победа", а затем и "Москвич". Так вот о телевизоре. Включали мы его обычно по вечерам, когда родители и другие сожители приходили с работы. Показывали 2 или 3 программы, и что характерно: если по программе шло что-то интересное, то соседи, не мудрствуя лукаво, брали стулья и приходили в нашу комнату на культурную или политическую программу. И это не считалось чем-то особенным. Посмотрев программу, люди с благодарностью расходились. Но я ни разу не слышал, чтобы родители хоть чем-то или как-то проявили неудовольствие. Простой была жизнь: ты мне — я тебе без капризов и ограничений. Через небольшой срок соседи наши тоже обзавелись телевизорами, но привычка тесного общения осталась. Не было в нашем коридоре ссор и не было нецензурной брани, хотя во дворе и на улице этого "добра" хватало. Свободное время мы, мальчишки-подростки, проводили преимущественно во дворе. Любимым занятием в тёплое время года был футбол. Играли естественно босиком. Иногда, сдуру, участвовали в межквартальных драках. Драки имели явно не современное понятие: дрались только кулаками до крови и ногами не били. Это были, скорее, забавы.

Учёбе уделяли необходимое внимание и не более того. В школу ходили нормально, вели себя там, в целом, прилично, понимая, что если начать в школе валять дурака, то родители тут же сами тебя из школы исключат и приставят к конкретной работе на заводе. Рабочих рук в стране тогда не хватало, и подросток с лёгкостью пули со школы мог вылететь. Тут, правда, следует сказать, что это не лишало подростка возможности получить среднее образование: в стране активно и широко действовали вечерние школы. А там порядки были довольно жёсткие: не хочешь учиться, марш отсюда!

При всём при этом отрадным было то, что у нас не было очевидного материального расслоения. Возможно где-то, "на верхах", что-то подобное могло быть, но при отсутствии коррупции и частной собственности сильно (заметно) разбогатеть было нельзя, а значит не было никакой основы для ужесточения нравов. Естественно, что при определённом материальном равенстве не возникало проблемы прав человека. Какие там могли быть права, когда все, если не учились, то работали? Я имею в виду, что тогда, сразу после войны, не было запросов на права человека, но были обязанности хорошо и честно делать своё дело, соблюдая общественную дисциплину, правила и нравственность.

Что касается подростков, то они как бы сами находили своё место по способностям. Кто хорошо учился, мечтал стать военным, инженером или врачом. Интеллектуально слабее растекались по техникумам, а остальные, понимая свои возможности, осваивали рабочие профессии. При этом зарплаты отличались далеко не разительно, и у людей не возникало между собой отчуждённости, тем более, что в социальном смысле все были равны: бесплатные были образование и здравоохранение на абсолютно всех уровнях; ничего, считай, не стоили ЖКХ и городской транспорт; копеечными были билеты в сфере культуры и отдыха. И поскольку все жили на зарплату, в обществе практически не было коррупции, а несущественная преступность была преимущественно на бытовом уровне и она жёстко искоренялась.

Так было почти всё время, пока жил И. В. Сталин, и несколько лет, по инерции, после его смерти. Грешная похоть человека, его низменные качества стали с изменением условий жизни требовать большей свободы, ослабления жёсткости общего режима жизни. Стала всё больше хиреть нравственная " элита" государства и общества, и постепенно, всё больше и больше, болезнь эта стала охватывать всё общество.

Мысли мои в это время были, как и раньше, заняты мечтами о будущей морской службе. Но всё это оставалось как бы на уровне наивного хотения. Я фактически раздваивался: с одной стороны, дружил я в школе с ребятами умненькими, с которыми интересно было и поговорить, и сыграть в шахматы, а с другой, — меня притягивал двор и улица. Там можно было оставаться раскрепощённым, баловаться, играть в футбол и жить теми делами, которые провоцировала улица. С точки зрения общественной морали, ничего полезного там не предлагалось, но можно было израсходовать излишек жизненной энергии. Отсюда и получалась учёба моя на 3–4. Этому благоприятствовала общая атмосфера и семейная. Годы 1947-48 совпали с уходом отца со службы, со временем его интенсивного лечения в госпиталях или в санатории, а затем с его с устройством на гражданскую работу — контролёром на военный завод п/я 50 им. Артёма. Мать вынуждена была пойти на работу — вначале маляром на какое-то небольшое предприятие, а позже — лифтёром на тот же завод, где работал отец. Для неё это стало возможным, поскольку младший сын достиг уже 5–6 лет, и его можно было одного оставлять дома. Ему цепляли на шею ключ от комнаты и предоставляли самому себе. Если ему что-то надо было, а меня дома нет, он мог обратиться к соседям за помощью. Отметим здесь, что воровство в нашей барачной жизни исключалось. Двери комнат закрывались, можно сказать, символично. В таком положении руки у меня оставались развязанными, и я завершил 1947 год тем, что остался в седьмом классе на второй год. И это при том, что пятый класс в Кременчуге я окончил почти на отлично (было две четвёрки по математике и физике). В моём "падении" возможно плохую роль сыграли не только семейные обстоятельства, но разделение школ на мужские и женские. В Киев я приехал в мужскую школу, к тому же, столичную. Учебный климат в ней резко отличался от того, что было в Кременчуге. Прежде всего, не было классной дисциплины. То ли от внедрения реформы в школах, то ли по иным причинам, но в классах (мужских) возобладала вольница. Мы могли безобразно вести себя на уроках, а могли вообще на них не ходить, бражничать где-то в городе. При переходе к раздельному образованию случилось то, что и следовало ожидать. До того в классах совместных верховодили всё-таки девочки, а когда огольцов собрали вместе, то они повели себя, как сорвавшиеся с привязи лошади. И потребовалось какое-то время, чтобы этих "лошадей" собрать вместе и поместить в упряжку.

В общем, седьмой класс я блестяще прогулял, но как бы ничего и не потерял. Тогда в первый класс принимали с восьми лет, а я в детстве преуспел настолько, что пошёл в Ленинграде в школу с семи. Оставшись на год, я как бы стал в общий строй. Конечно, дома я получил головомойку (правда, без ремня, но с материнскими слезами и отцовскими нотациями). Учёбу я, несомненно, подтянул и прошёл повторно седьмой класс без особых проблем, поняв всё-таки, что к основным делам в жизни нельзя относиться легкомысленно. Иначе говоря, свой учебный казус я внутренне пережил достаточно тяжело, а позже пришло понимание, что в жизни за всё надо платить. Повалял дурака в своё "удовольствие", повторно остался на второй год. Ну не дурак? Конечно, по жизни может ошибиться любой, но абсурдно и глупо, если из этого не сделать выводов. В школе жизнь моя усложнялась в том, что учителя какое-то время справедливо относились ко мне, как к второгоднику, как мне казалось, придирались ко мне. И мне приходилось доказывать им делами, что я "не верблюд". Для становления характера это было в общем неплохо.

* * *

В самом конце августа я, собравшись с духом и мыслями, пошёл в КАПУ. Там нас, новичков собрали, с нами побеседовали, сообщили, что мы теперь воспитанники 3-ей батареи Киевского артиллерийского подготовительного училища, сказали, что от нас требуется. Потом отвели нас после бани в каптерку, где мы получили своё первое военное обмундирование. Когда мы себя с радостью, волнением и смехом приодели, нас отпустили на полдня домой: отнести гражданские одёжки, достойные, скорее того, чтобы их выбросить, и попрощаться с родителями. После этого нас должны были оставить на карантин и курс молодого бойца в течение месяца в казарме и выпустить, когда своим видом и поведением мы будем соответствовать званию «воспитанник КАПУ». После курса молодого бойца нам должны были выдать погоны, облачить в выходное обмундирование и отпустить за ворота КАПУ в увольнение.

Всё прошло, как и предполагалось. За истёкший месяц нас хорошо подтянули в строевой подготовке и в физической. Таким путём мы приняли вид нормального военного человека, но помимо этого решалась и другая цель: нас готовили к военному параду на 7 ноября — День Великой Октябрьской социалистической революции, на котором КАПУ должно было выглядеть не хуже киевского суворовского училища. В общем, сентябрь и октябрь, как и март-апрель, были характерны тем, что ежедневно мы отдавали строевой подготовке по два часа.

Несколько сложным было привыкать к училищному распорядку в целом. Угнетала поначалу необходимость выскакивать под крики дневального из койки в семь утра, а затем, натянув штаны, бежать на физическую зарядку, практически в любую погоду. Отмахав на плацу руками-ногами, возвращались в казарму, заправляли койки и шли полуголые в туалет под кран холодной воды для обливаний по пояс. За этой процедурой следил лично старшина-сверхсрочник, следил, чтобы все были без нательных рубашек и обязательно плескались холодной водой. Впрочем, тёплой воды тогда в кранах не было. С течением времени мы свыклись с этой процедурой и даже полюбили её. А у меня это осталось на всю жизнь, как и привычка спать ложиться в 23.00, а вставать в 7.00, как это было в КАПУ. Был там ещё и послеобеденный сон, и он тоже остался со мной, по возможности.

Много внимания в КАПУ уделяли нашему общему воспитанию: как кушать, говорить, шутить, соблюдать принятый в обществе (благородный) этикет. Учили нас офицеры на своём примере, на занятиях и при случаях. Со мной, скажем, было так. Стоим мы, группа воспитанников, во дворе на плацу, разговариваем. А я небрежно положил руки в карманы брюк. Проходит мимо командир батареи подполковник Завирюха. Мы вытянулись, приложив руки ко швам. Подполковник подошёл, остановился около меня и строго и громко заявил:

— Дабы вам, воспитанник, впредь это было неповадно, приказываю, на неделю карманы брюк зашить и доложить о факте вашему офицеру-воспитателю.

Так я и запомнил на всю жизнь, что держать руки в карманах, особенно разговаривая с кем-либо, нельзя, это неприлично. С течением времени правила этикета видимо меняются. Сейчас ведущий программы "Агитация и пропаганда" по каналу "Россия 1" г-н Константин Сёмин, многоуважаемый, человек безусловно талантливый, мне симпатичный, на протяжении всей передачи (а это 10–15 минут) держит обе руки в карманах брюк. Наверное, теперь это перестало быть неприличным. Не подсказывают, значит в обществе правила приличия меняются. И, кстати, там же, в КАПУ, мне (или нам) было внушено, что в разговоре не следует размахивать руками, что руки перед едой надо мыть, а обувь всегда должна быть чистой, а лицо — умытым. Я уж не говорю об употреблении таких слов как "спасибо", "пожалуйста", "простите", "позвольте". Плюс к этому необходимость тактичного и особо вежливого отношения к слабому полу и к людям старшего возраста.

Приятно до сих пор вспоминать требовательность к нам наших наставников по физической подготовке. Особо доставалось нам, неуклюжим и мешковатым, на 1 курсе училища (в восьмом классе). Спустя какое-то время требовательность снизилась, а ближе к концу училища нас стали подтягивать вновь, чтобы мы прилично выглядели, перейдя в офицерское училище. Вспоминается в этой связи такой случай. Для того, чтобы попасть в увольнение, командир взвода, он же офицер-воспитатель, объявил, что личные знаки (металлические пластинки с номером) нам, увольняющимся, будут выданы в спортзале после прыжков через "коня". До этого мы давно уже не прыгали, кто-то поднабрал благородного жирка. Со смехом и шутками мы зашли в спортзал. Прыжки у нас получились, но… застрял Лёва Эстеркин. У него вообще комплекция была далеко не спортивной, а к тому же, очень уж булочки ему нравились. Вот он прыгнул раз, прыгнул другой, но каждый раз перепрыгнуть "коня" не мог. Он руками дотягивался почти до конца снаряда, но не отталкивался, а садился на него. Мы его подначивали, смеялись, но потом затихли, понимая, что Лёва и в самом деле может лишиться увольнения, а вместо этого будет субботу и воскресенье осваивать "коня". А Лёва был киевлянин, и для него это значило многое: он шёл домой. Итак, Лёва потерпел неудачу в последний раз, мы стали просить офицера пожалеть нашего коллегу, но он стал строгим, официальным и собирался уходить. Лёва едва не плакал, нам его было жаль, и тут он в голосе с крайней решимостью и отчаянием заявил:

— Товарищ майор, позвольте мне ещё, в самый — самый последний раз, попробовать.

Офицер безнадёжно махнул рукой, хотел было пойти на выход, но вдруг остановился, взял в свои пальцы Левин личный знак и сказал:

— Давай, но действительно в последний раз.

Лёва отошёл подальше, глаза его от внутреннего напряжения буквально лезли из орбит, он как бы весь ушёл в свой внутренний мир, разбежался и… он не потянул руки к "коню", а со всего маху просто пролетел над ним и плашмя шлёпнулся на другой стороне на матрас. Мы замерли, офицер тоже: никто не ожидал от Лёвы такой прыти. Лёва поднялся, весь сразу какой-то обмякший, потный. Офицер и все мы на него смотрим, молчим, офицер тоже молчит. И тут Лёва произносит:

— Ну как?

Мы уставились на офицера. А тот протянул молча Лёве личный знак и ушёл. Мы, конечно, кинулись Лёву обнимать. Вот что значит поставленная цель! Лёва достиг её, совершив, можно сказать, личное геройство.

Позволим себе ещё немного рассказать о Лёве — спокойном, хорошем еврейском подростке, полноватом, неуклюжем и добром. Мы сказали, что он проявил великую прыть, стремясь вырваться в увольнение, чтобы, как это и положено воспитанному еврейскому мальчику, повидать родителей. Так подумал автор этих строк — русский мальчик, а возможно и вы, читатель, скользя взглядом по этим строчкам. Но Лёва Эстеркин спустя три-четыре недели показал, что он не столь прост и шит не лыком.

Подошёл июнь 1951 года, начались выпускные экзамены, и нам логично разрешили увольнение не как обычно, в субботу или воскресенье, а в день сдачи экзамена. А жизнь за окнами училища идёт своим чередом, и она требует решения своих проблем. Скажем, восемнадцатилетнему оболтусу хочется на свидание, а не грызть в классе гранит знаний. С этой целью воспитанники оторвали (не совсем) пару досок в заборе, чтобы, отодвинув их, можно было успокоить свою истовую страсть встречей с любимой после отбоя, то есть после 23 часов. Уловка вскоре оказалась раскрыта, доски надёжно прибили, но, как народ говорит, голь на выдумки хитра. К прибитым доскам воспитанники прибили ещё одну доску — поперёк. И стало возможным, наступив на неё, перемахнуть через стандартно высокий забор. Нуждающиеся воспитанники начали этой возможностью пользоваться. И вот однажды мы сидим вечером в классе на самоподготовке и вдруг Лёва, эдак скромненько, таинственно задаёт нам вопрос:

— Не знаю, что и делать. Мне очень нужно в город…

Мы, улыбаясь, уставились на Лёву, а он стеснительно поясняет:

— Там, — следует кивок в сторону окна, — одна особа будет меня после отбоя ждать.

Мы расширили ухмылки и настоятельно советуем:

— Ну и в чём дело? Махни через забор.

Лёва мнётся, охает. Умолк. Мы тоже занялись своими делами. А Лёва опять вернулся к своему предмету в конце самоподготовки. Весь вид его выражал смущение и колебание. А дело было простое. Естественно, что одетым по форме на улицу высовываться нельзя. Нужно было иное решение. Мы и советуем:

— Лёва, вылезешь после отбоя из кровати, натяни свои форменные зелёные штаны и в нижней белой рубашке топай к забору, не забудь только в кровати сложить шинель в виде куклы.

Лёва, красный как рак, повздыхал, покачал головой в знак согласия, и все опять занялись своими делами.

В положенное время мы лежали в койках, дневальный рявкнул: "Отбой!", училище отходило ко сну, хотя головы ребят нашего взвода были повёрнуты к Лёве. А тот, по-воровски тихо, спустился со своей верхней койки, как и положено, приоделся и, сказав: "Ну я пошёл!", на цыпочках нас покинул. Мы, поболтав ещё какое-то время, стали отходить ко сну. И вдруг дверь открывается, и в проёме появляется Лёва, а рядом с ним дежурный офицер майор Курганский. Мы, конечно, сделали вид, что крепко спим, а Лёва, как-то сгорбившись, побрёл к своей койке. Утром нам Лёва всё рассказал в деталях. В общем, начальство узнало про нашу хитрость и стало отлавливать там, у прибитой доски, самовольщиков. И вот наступил черёд Лёвы. Он подобрался, тихо крадучись, к забору, нашёл искомую доску, закинул на неё одну ногу, а другую перекинул осторожненько на другую сторону забора в поисках аналогичной доски на той стороне. Почувствовав под ногой что-то твёрдое, Лёва было потянул другую ногу вверх, когда ногу, опущенную по ту сторону забора кто-то схватил, радостно воскликнув: "Ну вот, ещё один попался!" Оказалось, что Лёва, закинув ногу через забор, наступил чуть ли не прямо на голову "охотника". Был пойман и в порядке наказания получил два наряда вне очереди: один — стоять дневальным у тумбочки, второй — на кухню помогать поварам.

Мы, кажется, забежали в своём рассказе несколько вперёд. Однако хотелось бы упомянуть ещё пару фактов об общей атмосфере в жизни КАПУ. С началом учебного года на первом курсе, то есть в восьмом классе, у нас в расписании появился урок, вызвавший недоумение воспитанников, растерянность, протест даже. Урок назывался — "танцы". Мы ментально только начали освобождаться от тягостных воспоминаний о войне, ещё общество бедствовало материально, а тут вдруг "танцы"! И какие! Были упомянуты мазурка, полонез, па-де-труа, па-де-катр, полька, краковяк, вальс и ещё что-то, что я сейчас не помню. Мы смотрели на эти названия, как бараны на новые ворота, бурчали, что это, мол, буржуазные штучки, но… деться было некуда. А, кстати, в девятом классе, когда мы поумнели, стали на уроки танцев сами рваться. Тем более, на занятия приглашались девочки из соседней женской школы. Все эти "паде", мазурки и прочее мы освоили, внесли туда русский элемент и вместо того, чтобы танцевать важно и плавно, лихо отплясывали на вечерах, у нас в училище или в женских школах, а гражданские ребята лишь завистливо топтались по углам. И, кстати, хор у нас в училище был прекрасный, и "таскали" нас по субботам и воскресеньям по музеям и театрам Киева. И всё бесплатно! Туда идём, как на обязаловку, строем, а по окончании получаем личные знаки и отправляемся в увольнение. Сейчас такое даже в Московском суворовском училище представить трудно. Тогда воспитание основывалось на извечном принципе: сочетание жёсткой дисциплины и отеческое, милое даже, отношение к нам офицеров— воспитателей. Уместным будет, пожалуй, привести ещё пару примеров.

Первый был связан именно с танцами. Это был уже девятый класс. В перерыве между уроками, в небольшом зальчике, мой близкий друг, он же командир отделения, сержант Виктор Ланденок отрабатывал приёмы вальса. Прозвучал звонок, а он то ли прослушал его, то ли увлёкся, продолжает крутить танцевальные па. В дверях зала появляется дежурный офицер майор Соколов. Между собой мы, воспитанники, прозвали его почему-то Пыня Гофман, за его внешнюю (именно внешнюю) вредность. Майор уставился на Виктора жёстким взглядом и воскликнул:

— Воспитанник Ланденок, вы что, звонок не слышали, чего вы всё ещё крутитесь?

Виктор, молча улыбаясь, по инерции делает ещё пару па, а на ошарашенный взгляд офицера отвечает:

— Товарищ майор, но раскрутиться-то надо.

Вид Виктора был настолько простодушным, что майор тоже улыбнулся и приказал:

— Марш в класс!

Другой случай имел место после девятого класса, когда мы были в лагерях за Киевом на занятиях по тактике в поле. И опять оказался замешан всё тот же майор Соколов…

Он спокойно вёл занятия, рассказывая нам что-то интересное по тактике отражения танковой атаки противника. Мы его внимательно и с интересом слушали. И вдруг майор замолчал, глаза его вспыхнули гневом, и он, уставившись на воспитанника, грозно вопросил:

— Нефёдов, а где ваша звёздочка?

Тот наивно посмотрел на офицера, лицо его выражало явное недоумение и простодушие. В свой адрес он услышал:

— Вы не прикидывайтесь малышом. Где ваша звёздочка на пилотке?

Нефёдов потрогал ладонью пилотку, стащил её с головы, посмотрел на пустое место от звёздочки и наивно ответил:

— Не знаю, товарищ майор, с утра она была.

Мы смотрели, как майор распаляется гневом, но нам было интересно, чем завершится ситуация. В общем, ждать нам пришлось недолго:

— Итак, Нефёдов, даю вам пять минут. Бегом в расположение батареи, найдите старшину, возьмите звёздочку и также бегом обратно.

А мы все сидим на траве, любопытствуем. Нефёдов встал, оправил гимнастёрку, сказал: "Слушаюсь!" и… пошёл в обратную сторону от расположения батареи. Майор побелел от гнева.

— Нефёдов, вы куда?

А тот так, вроде нехотя, отвечает:

— Разгон беру, товарищ майор, чтобы мне ваше приказание выполнить неукоснительно, точно и в срок, за пять минут.

А фишка ситуации состояла в том, что до расположения батареи было три километра. Последовала немая сцена. Все замерли… Майор утомлённо вздохнул, помахал рукой и сказал:

— Ну ладно… выполняй указание.

Он улыбнулся, и мы все захохотали, понимая, что приказание не выполнимо, поскольку времени до конца занятий оставалось всего полчаса. А надо добраться до батареи, найти старшину, получить звёздочку, прикрепить её и вернуться на занятия. Но Нефёдов всё-таки начал выполнять приказание: он было побежал, но майор его вернул.

Мне захотелось рассказать эти случаи (а много было и других), чтобы читатель понял характер наших служебных взаимоотношений: у нас была строгость, но не было солдатчины. Солдатчина появилась позже, в офицерском училище. И, кстати, вспоминается, что то же примерно было тогда и в обществе: жизнь была строгой, но в общем доброй, поскольку люди, претерпевшие войну, относились друг к другу душевнее. Невольно хочется сделать вывод, что бедность (не крайняя, а относительная) рождает доброту. А богатых у нас тогда не было вообще. И как показала жизнь сталинского периода, общество отлично обходилось без них. Великий государственный деятель и полководец Наполеон Бонапарт сказал по этому поводу определённо: "Богатство в настоящее время — это плод воровства и грабежа" (le fruit du vol et de rapine).[3] Так было 200 лет назад, а сейчас мы к словам Наполеона могли бы добавить масштабные убийства, преступность и коррупцию. Может без всего этого обойтись человечество? Несомненно, я это в различных обществах видел вполне конкретно, но для этого нужно дать себе ответ на простой вопрос: государство существует для всего общества или только для клана богатых, столь ненавидимых Иисусом Христом? Если оно для всех, то и должно использовать соответствующие меры.

Приведём в этой связи ещё один пример, но на более важную тему. В 1945 году страна наша усилиями лучшей и главной части общества победоносно завершила Великую Отечественную и Вторую мировую войну. Жизнь этой части общества в результате войны стала тотально бедной, но в это же время к войне примазались многие проходимцы и преступники, которые искали собственную выгоду в кровавой и мутной реке войны. Возникла огромная социально-политическая проблема, решать которую надо было не откладывая. И было принято нужное решение. С 16 по 29 декабря 1947 года, как своего рода подарок стране, была проведена в СССР денежная реформа, а вместе с этим отменили карточки и ввели единые цены на продовольствие и промышленные товары. Суть решения и реформ состояла в следующем:

— зарплата в стране оставалась неизменной;

— обмен старых денег на введённые новые производился по счетам в сберкассах таким образом: у кого на счёте было до трёх тысяч рублей, обмен денег шёл в соотношении 1:1; у кого на вкладе было от трёх тысяч до десяти, обменивали 2/3 суммы; у кого больше — 1/3. Ну а тем, у кого деньги были "под кроватью," — меняли в соотношении 1:10; облигации массовых займов, приобретённых до 1947 года, обменивали на новые с коэффициентом 3:1;

— попутно были снижены цены: на хлеб и муку на 12 %, на крупы и макароны — на 10 %; на пиво — на 10 %; а на ткани, обувь, одежду и трикотаж установленные цены оказались в 3,2 раза ниже коммерческих.

Наверное, нет необходимости пояснять, в интересах кого были предприняты эти меры. И не затевались тогда дебаты, справедливо это было или нет? Понятно было и так, что живущий честно на зарплату человек не мог иметь на счёте или "под кроватью" немереных сумм. Такие могли быть, но число их было ничтожно — это были лауреаты государственных премий, крупные учёные, писатели. Но это был "золотой фонд" страны, заслуги этих людей были известны всем. Хотя, как мне кажется сейчас, этого делать не стоило и не стоит: талант, как дар Божий, нельзя разменивать на деньги. Да и видно по жизни, что обласканный деньгами талант быстро иссякает и сохраняет свою видимость только за счёт общественной рекламы и привычки.

Естественно, что в трудящихся массах указанные меры партии и правительства вызвали одобрение и большой энтузиазм. Кстати, как экономический метод, противоположный тому, что было в странах капитала, в СССР для улучшения жизни людей пошли не по пути периодического увеличения зарплаты, а регулярного снижения розничных цен: большие были достижения народного хозяйства, большими были и скидки на товары, услуги и т. п. Получалось так, что по уровню материальной жизни общество оказывалось относительно однородным. Сразу отпадал вопрос о коррупции: все жили на трудовые доходы, наличие лишних и лёгких денег у граждан и не предполагалось. Плата за любые услуги ограничивалась словом "спасибо". Соответственно оказывалось, что гнусным общественным элементам грабить было особенно некого, а покушаться на государственную собственность, а она тогда была тотальна, было смертельно опасно. Для честного человека те условия были несомненно приятны, ибо не то делает человека несчастным, что он беден, а то, что его окружает очевидная социальная несправедливость. Когда последняя окончательно теряет разумную меру и смысл, человек теряет веру в государство, а затем и противопоставляет себя ему. Нельзя несправедливость в отношении общества доводить до глупых крайностей. Прямо сейчас, вечером 13 августа 2015 г., смотрю по телевизору и слушаю затем по радио очевидную чушь, которую с умным видом несут официальные лица, чушь, которую никогда нельзя было делать публичной. Они обсуждали очень "важный" вопрос: какой должна быть зарплата футболистов? Предлагают футболистам до 21 года платить 150 тыс. руб. в месяц, спустя два года увеличить до 250 тыс. руб., затем до 0,5 млн. руб. и т. п. Господа нехорошие, уймитесь! Оглянитесь вокруг! Какова общественная ценность человека, который умеет только пинать ногами мяч? А теперь прикиньте: сколько получает рабочий, крестьянин, учитель, инженер, учёный, доцент, профессор вуза? Я уж не говорю о пенсионерах. Это же безумие: парень в 18–20 лет будет получать официально в три раза больше профессора. Господа нехорошие, вы же всё-таки живёте в России, а не на Западе. Ну нравится вам, или футболистам, Запад, езжайте туда. Ради Бога, освободите нас, нормальных людей, от вашей опеки. Тем более и футбол у нас стал стыдный, а фанаты его и того хуже. За кого они болеют, за своих? Как же, ведь у нас официально больше половины команды могут быть иностранцы. Где вы видите московских армейцев в ЦСКА, ленинградцев в «Зените» и прочая-прочая? Как можно болеть за то, что являет собой не спорт, а бизнес, и ничего, кроме бизнеса! Нас уверяют, что спортивные достижения — это якобы престиж государства. Какой бред! Спортсмены-профессионалы работают всегда и только на себя и для себя. Спорт потерял при капитализме свой изначальный смысл. Его реальная общественная значимость находится на нуле, скорее на минусе, поскольку спорт выполняет для молодёжи в основном функции наркотика. Отсюда и полностью потерявшие разум фанаты, именно фанаты, поскольку болельщиками они уже давно не являются. По настоящему профессиональный спорт обществу не только не нужен, но и противопоказан, поскольку он раздувает отрицательные эмоции и ожесточает общественные нравы. Спорт нужен, он крайне необходим, но только на любительском уровне и в разумных пределах, стимулирующих физическую культуру и высокие моральные качества людей. Уместным представляется здесь изложить мнение несомненно высокой исторической личности. Апостол Павел, убеждая в своём послании любимого ученика Тимофея, который увлекался спортом, писал: "… упражняй себя в благочестии. Ибо телесное упражнение мало полезно; а благочестие на всё полезно, имея обетование жизни настоящей и будущей (1 Тим 4:7,8). В развитие этого тезиса, кстати, римский император Феодосии в 393 году запретил Олимпийские игры, которые имели место с 776 года до н. э. И как прав был он! Кстати, некоторые возможно не знают или забыли, что до конца прошлого века Олимпийские игры были любительскими, профессионалы туда не допускались. Но с концом СССР верх взял бизнес, он и подмял под себя вековые олимпийские принципы.

Летом 1949 года я, находясь в гостях у дяди-тёти в Москве, сходил на стадион "Динамо", посмотрел матч "Динамо"-"Спартак". Какая это была прелесть! На стадионе были люди разных возрастов, включая и детей, все прилично одетые, доброжелательные, весёлые, умеющие вести себя в нормальных человеческих рамках. Эмоции были, но не было враждебности. Мы именно любовались футболом. И, как мы знаем, играли наши, советские, игроки в то время отнюдь не хуже тех же англичан. Все игроки, конечно же, были тогда россияне, причём в московских клубах играли в основном москвичи, в киевских — киевляне, в ленинградских — ленинградцы и т. п… И болели люди на трибунах именно за своих. А, кстати, Олимпийские игры были любительскими, но их уровень был отнюдь не ниже нынешних-профессиональных. Капитализм, однако, и их извратил, поставил на службу «золотому тельцу». Впрочем, если кто-то считает, что спорт должен быть профессиональным, пусть он за него и платит, а общество на это зло не должно давать ни копейки!

Не следует нам забывать мысль А. П. Чехова и многих других известных людей, что в человеке всё должно быть прекрасным: и мысли, и душа, и одежда, и тело. Всё должно быть в общественной гармонии. В КАПУ нам всё время об этом напоминали. Да и о другом нам говорили в назидание. Так, к примеру, офицеры-воспитатели сообщили нам, что в царской армии офицерам запрещали жениться на актрисах. Подобный акт вёл к отставке офицера. На наши вопросы: "Почему так?" — краткий ответ был таков: "Актёры — это лицедеи, они постоянно играют чужие жизни и, если вы женитесь на актрисе, вы покупаете кошку в мешке." Естественно, что эта оценка распространялась и на актёров. Что касается последствий этого лично для меня, то у меня на всю жизнь осталась аллергия к профессиям развлекателей. Вообще нам, совсем ещё молодым людям-воспитанникам, прививалась мысль, что только интеллектуально или физически полезные для общества люди заслуживают уважения, а всякого рода развлекатели оцениваются ценой, которую они просят за развлечения. Считалось тогда среди людей трудящихся постыдным для человека выступать за деньги на потеху публике. То есть, мы видим общественно разное отношение к любительству (к самодеятельности) и к профессиональному делу в сфере развлечений. Развлекатели, конечно же, в жизни нужны, но они не могут быть первыми по общественной значимости, ибо реальной пользы обществу от них на грош: посмеялись, потешились и забыли. А к этому добавим народную поговорку: "Делу время, а потехе только час". В современном западном обществе всё, однако, поставлено с ног на голову. Из этого следуют соответствующие результаты. Сейчас они очень видны в Европе.

В целом же, подобные темы у нас, у воспитанников, большого интереса не вызывали, поскольку свята была могучая тема прошедшей войны, в которой участвовали наши офицеры-воспитатели, прочувствовали её и знали о ней много. И мы, воспитанники, впитывали в себя, как в губки, их знания и опыт. Иногда, увлёкшись, воспоминания о войне занимали у нас большую часть самоподготовки к урокам следующего дня. И, как ни странно, оценки за ответы у нас получались лучше, чем обычно.

Что касается других тем для обсуждения, то можно признать наш интерес к вопросам внешней политики. В 1949 году в октябре закончилась гражданская война в Китае, и оформилась Китайская народная республика. Мы в стране, в том числе в строю, стали петь новую популярную песню о советско-китайском братстве "на век", радовались провалам американской политики на восточном направлении, ещё не понимая, что именно эти провалы помешали США реально осуществить планы атомной войны против СССР. Там же, на Дальнем Востоке, получилось так, что с 1945 по 1949 год США пытались установить протекторат над Китаем, были этим заняты по горло. Проиграли всё, и тут же начали с 1950 по 1953 год войну в Корее. А за это время СССР не только восстановил народное хозяйство и превысил его довоенный уровень, но и создал атомную, а затем и водородную бомбы. Это обеспечило нашу безопасность на историческую перспективу. Нас в КАПУ это не могло не интересовать, поскольку было очевидно, что нас, будущих офицеров, международные события касаются непосредственно.

А внутренняя политика, как и экономика, нас, если и интересовали, то не очень. Не было там для нас очевидных проблем. Оппозиции в стране фактически быть сразу после великой победы не могло. Тем более экономика страны развивалась успешно, а с ней и социальная сфера. Антисоветские элементы были нейтрализованы ещё до войны. О демократии мы, если и имели понятия, то в рамках изучения древней Греции и Рима. К тому же, русский менталитет требовал скорее самодержавия (хозяина земли), чем демократии. Были какие-то политические процессы: "ленинградское дело", "дело еврейских врачей", какие-то ещё дела, но нас, воспитанников, они никак не касались, и офицеры их с нами не обсуждали.

Мне по судьбе, конечно, повезло, что я попал в закрытое учебное заведение — КАПУ, в котором нас по-умному и постепенно воспитывали, и готовили к взрослой жизни. Особо заметную роль при этом играл институт офицеров-воспитателей, в который офицеры отбирались очень тщательно. Было большим благом, что это были люди не только с военным, но и жизненным опытом, к тому же весьма образованные и высоко культурные. Было им лет по 30–40. В чинах они были от капитана до майора (в основном). Представляете, майор — командир взвода подростков от 15 до 18 лет. По своему положению в армии они бы командовали дивизионами, батальонами, а вот пришли учить недорослей. И как учили, сколь много времени они проводили с нами! Это были не школьные классные руководители, которые всегда ведут какой-то предмет и озабочены поведением учеников. Нет, здесь имело место именно воспитание плюс приобщение к избранной военной специальности, которую мы должны были полюбить. Как правило, оболтусы в 15 лет не очень представляют свою профессию, а тем более любят. А если вы не любите свою работу, то толку от вас мало. Да и надо ещё полюбить военную службу. И всё это возлагалось на плечи и на голову офицера-воспитателя. Выше я говорил о своей, можно сказать, врождённой мечте о любви к морю. И в КАПУ я пошёл не в артиллерию, о которой мало что знал, а в своего рода переходный этап за путёвкой в военно-морское училище. Через определённое время, уяснив, что артиллерия, по меткому выражению И. Сталина действительно "Бог войны", поняв суть и справедливость этого, и приобщившись к ней с помощью офицеров-воспитателей, я, если в неё и не влюбился, то привязался, проникся интересом и стал гордиться своей принадлежностью к артиллерии. А выразилось это в том, что я, ближе к концу КАПУ, стал готов к разумному компромиссу: не поступать в какое-либо военно-морское училище, а конкретно в Рижское училище береговой обороны. Таким образом я мог бы сочетать артиллерию с морем. Всё вроде бы реально и, как казалось, практично. Но, о ужас! Когда я стал свою идею реализовывать, мне начальство элементарно объяснило, почему это невозможно. Где-то в это время от Министерства Вооружённых Сил отпочковались военно-морские силы, образовав своё министерство, и соответственно решать мой вопрос должно было "чужое" министерство по согласованию с моим. Я наивно не видел в этом деле проблемы, но…, куда бы я ни обращался, ответ был один и тот же: "Вы должны быть распределены по линии вашего министерства". Всё, делать нечего. В последней отчаянной попытке я написал письмо И. Сталину, но из его канцелярии получил такой же ответ. Итак, я долго не мог понять логику действий взрослых дядей в 1951 году. Ну, казалось бы, какая разница в какую военную профессию парень в 18 лет будет определён: в артиллерию, в береговую оборону, в пехоту, в танкисты, в авиацию, в моряки. Позже до меня дошло, что у бюрократии своя логика. Моя учёба в КАПУ в течение трёх лет была оплачена Министерством Вооружённых Сил, у чиновников были составлены и согласованы планы, в том числе и на меня, а они изменению не подлежали. Моя мечта в эти их планы и логику не вписывалась. Я, естественно, какое-то время и довольно глубоко переживал, но в конце концов уразумел простую украинскую прибаутку: "Чого нэма, того нэма". Служить мне, стало быть, по судьбе предстояло в артиллерии.

Когда мы сдали государственные экзамены в конце июня 1951 года, из Москвы пришёл приказ министра о нашем распределении по артиллерийским училищам. Выпускалось нас всего около 200 человек. Право выбора училища получили отличники, а остальные — как повезёт. Вывесили списки, где я нашёл, что направлен в Киевское ордена Ленина краснознамённое артиллерийское училище им. С. М. Кирова (КОЛКАУ). Училище известное, с традициями, с длинным списком бывших курсантов, которые стали героями СССР или большими военачальниками. Во главе списка можно было видеть дважды героя, генерала армии Ивана Даниловича Черняховского, командующего 3-м Белорусским фронтом, геройски погибшего в феврале 1945 года.

Такое распределение меня в целом устроило: всё-таки я был киевлянин, и мне приятнее было остаться при своём городе и при родителях.

На следующий день с утра нам начали выдавать курсантское обмундирование и соответствующие документы. Обмундирование было не полным, только пилотка, гимнастёрка, штаны, вроде как галифе, сапоги и… портянки к ним, управляться с которыми нас там же научил старшина. Мы не могли уйти на гражданку, поскольку все документы, включая аттестат зрелости, направлены были в училище помимо нас. Да и не было особо желающих уклониться от установленного правила., тем более отказавшийся, будучи физически здоровым, обязан был всё равно три года отслужить солдатом. Так что выбора не было: или ты будешь учиться три года в училище и выйдешь в лейтенанты, или отслужишь три года рядовым и демобилизуешься на гражданку с неясной перспективой. Подвести итог учёбы и жизни в КАПУ поможет небольшое, но для нас проникновенное стихотворение Игоря Кучерина, одного из моих сокурсников:

Август сорок восьмого,

Некрасовская четыре.

Встретились мы там впервые

На нашей новой квартире.

Стали" хазарами" сразу,

(«бананами» стали позже).

Счастьем глаза сияли,

И улыбались рожи.

Было нам КАПУ домом —

Новым, добрым и строгим.

Три незабвенных года

Ставило нас на ноги.

Три тех счастливых года

Нам не забыть вовек.

Коль ты окончил КАПУ,

Значит ты — Человек!

После КАПУ нам не надо было сдавать вступительные экзамены в училище. Мы должны были явиться туда 20 августа, отгуляв положенный отпуск. В КОЛКАУ из КАПУ были направлены 75 курсантов. Точно столько же было запланировано набрать на первый курс ребят из гражданки. Международная обстановка была сложная: шла большая война между двумя Кореями. Северную Корею поддерживали Советский Союз и Китай, Южную — США, блок НАТО и ООН. Опасность третьей мировой войны возникла почти сразу в конце 1950 года, когда США и их союзники (14 государств), спасая Южную Корею, вмешались непосредственно в военные действия. Когда американцы, их союзники, плюс южнокорейцы стали одерживать верх, в Корею вторглись китайские добровольческие части. До мировой войны не хватало всего лишь прямого вмешательства Советского Союза. Вот в такой сложной обстановке происходило наше распределение по артучилищам.

А прибыв в КОЛКАУ мы узнали, что международная обстановка вынуждает сократить сроки нашей учёбы с трёх до двух лет и двух месяцев. При этом руководство страны исходило из того, что при соотношении курсантов, пришедших из КАПУ и с гражданки 1:1, можно будет исходить из того, что относительно обученные военному делу выпускники КАПУ потянут за собой гражданский контингент.

Вообще следует отметить, что сталинская идея создать в 1937 году специальные артиллерийские школы, преобразованные в 1946 году в подготовительные артиллерийские училища, весьма здравая, так и не превзойдённая, хотя к сему времени в России наклепали массу кадетских корпусов. Подготовительные училища, в отличие от нынешних корпусов, ориентировали и готовили воспитанников к конкретным военным специальностям, будь то артиллеристы, моряки или лётчики. Там вырастали патриоты своего рода войск, гордились им, подстраивали к нему душу и разум. Обучение и воспитание там было не просто военным, а военно-специальным и соответственно вырабатывались навыки, необходимые конкретным войскам. И сейчас нам надо было бы не плодить непонятные и абстрактные кадетские корпуса, а создать цепь разных по виду и роду войск подготовительных училищ: артиллерийско-ракетных, лётных, танковых, ракетно-космических, военно-морских, ВДВ. А для всего остального иметь чисто военные суворовские училища и кадетские корпуса. Смысл в том, что раннее приобщение к военной профессии (лет с 15-ти, когда подросток уже сознательно представляет на что он идёт) значительно уменьшает число сделанных ошибок. Из сказанного выше можно сделать вывод: в моём поступлении в КАПУ, а затем в направлении в КОЛКАУ был заметен перст судьбы, ибо артиллеристом я никогда не намерен был стать. До меня стало доходить, что есть что-то в жизни человека, в его природе, определяемое не только его желаниями и обстоятельствами, то есть что не только ты сам выбираешь свой жизненный путь, а и путь выбирает тебя. Путь для тебя ещё при рождении выбрал Господь. Его выбор не может быть плохим, но поведением родителей или твоим воспитанием выбор Господа может быть повреждён, но не безнадёжно, если понять философию отношений человека и Господа.

Военная «карьера»: взлёт и посадка

Слово «карьера» сюда вроде не очень подходит. Но это зависит от того, на что и как смотреть. Путь от курсанта и до лейтенанта — тоже карьера, поскольку ты принципиально меняешь свой статус военнослужащего со всеми видимыми характеристиками: получаешь офицерскую форму, погоны, значок и, что очень приятно, деньги, которых у тебя до сих пор было «кот наплакал». Совсем немаловажно и то, что к тебе меняется отношение окружающих людей. У тебя как бы на лбу написано, что ты уже находишься в привилегированном, военном сословии. И процедура возведения тебя в офицерский чин сама по себе весьма волнительна. Она решительно превосходит всё то, что я, скажем, испытал позже, закончив МГИМО. Вообще, завершение вуза в сравнении с училищем выглядит убого, хотя начальство и там обычно старается, чтобы процедура не ограничивалась только собранием, на котором вручают дипломы, и своего рода стихийным праздничным вечером в каком-то ресторане попроще.

Отпуск после КАПУ прошёл настолько бездарно, что я не запомнил ни одного дня или события. Когда 20 августа пришло время направить стопы в новое училище — КОЛКАУ, я сделал это даже с удовольствием. Впрочем, я не совсем прав, сказав о бездарности отпуска: я очень надёжно пополнил и закрепил на чистом песчаном днепровском берегу в хорошую погоду свои знания русской и советской классической литературы. Люди молодые в своём большинстве считают, что знание литературы, если нужно, то лишь для развития общей культуры. Всё это так, но классика содержит в себе нечто большее: она воздействует не только на разум, но и будит чувства, развивает воображение. Ты как бы соучаствуешь в событиях, описанных в романе или рассказе, ты их "видишь". Привыкнув к этому, ты начинаешь "видеть" и понимать события, происходящие в обществе и в твоей личной жизни. А понимание — основа аналитики, которая очень важна для большинства специальностей. Аналитиков уважают и ценят, в том числе и финансово.

Нет смысла описывать радость встречи всех нас — бывших воспитанников КАПУ в новых условиях. Каждый может это хорошо представить самостоятельно, как и понять наше внутреннее волнение перед предстоящим новым этапом жизни. В общем плане мы этот этап представляли, поскольку он не должен был существенно отличаться от того, что мы испытали в предшествующие три года. А вот для парней с гражданки это был действительно волнительный новый этап и абсолютно иное содержание, отличное от их прежней жизни. Нам было интересно и любопытно смотреть на них, таких неуклюжих в своей пока ещё гражданской одежде. К тому же, в отличие от нас они были острижены наголо.

А дальше всё пошло по обычному порядку. Их, новичков, приодели, с ними началась элементарная строевая подготовка, им о многом рассказывали, знакомили с уставами воинской службы, а на нас свалились всякие дежурства и хозяйственные работы. Всем нам предстояло в конце августа принять присягу. В КАПУ мы её не принимали, поскольку это было возможно только с 18 лет. Нас до присяги распределили по взводам, батареям и дивизионам. Сохранялся принцип: во взводе должно быть равное число бывших воспитанников и столько же бывших гражданских лиц. Хотя младший командный состав, сержанты, комплектовался из бывших воспитанников КАПУ.

На один момент стоит обратить внимание. Контингент курсантов из гражданских лиц был представлен преимущественно украинцами, что вполне понятно: училище всё-таки киевское. И нельзя было не обратить внимание на то, что к службе украинцы относились много ретивее, чем русские. У них было что-то похожее на немецкое: приказ они выполняли исключительно точно от "а" до "я", невзирая на то, что по обстоятельствам возможно разумнее было бы поступить иначе. Я часто задумывался: почему это так? Скорее всего от исторического опыта: у немцев, наверно, было меньше дураков — начальников, чем у нас, русских. Поэтому немцы (и украинцы) готовы слепо следовать приказам, полагая, что начальник всегда разумен и прав, а русские видели (и сейчас видят), что начальником может быть человек ума недалёкого и, к тому же, самодур, ему доверять следует с оглядкой (чего стоит один бывший министр обороны Сердюков). Кстати, эта русская особенность могла тоже помочь нам выиграть войну, поскольку немцы всегда буквально следовали плану операции, а наши в низких звеньях могли планы начальства по ситуации изменить, даже рискуя при этом очутиться в штрафбате. Так обстоит это дело и в гражданской сфере. Очень часто русский человек, выслушав указание руководства, думает про себя: "да пошёл ты…" И начинает его исполнять по принципу: "Как Бог на душу положит". Немец себе, пожалуй, такого позволить не может. Хохол тоже, но (в отличие от немца)… если ему это будет выгодно. Выгодно в разных смыслах. В армии это выражается, как правило, в стремлении получить на погон лишнюю звёздочку или лычку. И если хочешь какой-то команде поручить простое дело, то во главе её надо ставить украинца, а если дело более сложное, над которым подумать надо, ставь русского.

Рвение украинцев к службе привело к тому, что они, чётко следуя за нами,"питонами", вскоре вышли на необходимый и приемлемый уровень, а к концу училища некоторые даже стали сержантами: их поставили командовать отделениями на младших курсах, где они могли дать волю служебному рвению. Вообще смешение подобного рода может дать разный результат: всё-таки разница в первоначальной военной подготовке между нами (питонами, подготами) и гражданскими была большой и могла бы привести к разного рода инцидентам. И начальство вначале этого опасалось. Но всё получилось вполне добродушно. Возможно потому, что нас после принятия присяги буквально зажали в тиски. Нагрузка физическая, интеллектуальная и моральная была столь большой, что мы едва дотягивали до отбоя. Под эту нагрузку подпали все в равной мере, а через время и нагрузки мы вскоре притёрлись друг к другу. Да и что нас могло разделять? Что было особенно характерным: у нас ни в КАПУ, ни в КОЛКАУ совсем не было воровства. Деньги и ещё что-нибудь интересное мы запросто оставляли в тумбочках. Кстати о деньгах. В КАПУ мы денег не получали, находясь на полном государственном обеспечении, вплоть до ниток и иголок. В КОЛКАУ нам жалование полагалось: на первом курсе 75 руб., а на втором — 100. Однако здесь припоминается такая армейская прибаутка, с которой нас в училище ознакомили с первых дней. Молодой новобранец солдат пришёл с котелком получить свою порцию каши с мясом. Повар плюхнул ему кашу, а про мясо "забыл". Солдат спрашивает:

— А мясо?

Повар этак недоумённо спрашивает:

— Тебе мясо положено?

— Нет.

— Ну и отходи, не задерживай очередь. Следующий раз всё почти повторяется.

— А мясо?

— А тебе положено? — Да.

— Ну раз положено, отходи, повторно не дам.

Также вот было дело и с нашим жалованием. Нам причиталось 75 рублей в месяц, но… мы, курсанты, как и вся страна, должны были "добровольно" подписываться на государственный заём, на сумму, в нашем случае, равную десяти жалованиям, то есть 750 рублей. И получалось, что деньги мы получали только за два месяца, как раз накануне летнего отпуска. Время тогда было тяжкое: страна ужасно разрушена в её европейской части, а инвестиций, кредитов или займов нам никто не давал. А значит, восстановление и развитие государства мы обеспечивали за счёт собственных граждан. Не было иного пути, и всё, в конечном итоге, получалось. Трудно было? Да, и очень, но народ всё стерпел, такова уж наша русская душа.

С первого курса мы продолжили училищные традиции наших предшественников. Многого я уже не помню, но на всю жизнь запомнил строевую песню, которую мы пели в строю на вечерней прогулке перед отбоем. Вспомнился первый куплет и припев, которые исполнялись на мотив песни лётчиков из кинофильма "Небесный тихоход":

Мы, друзья, офицерами будем

И тогда нам открыты пути.

А пока проберёмся мы в люди,

Даже девушку трудно найти.

Припев:

Потому, потому, что мы курсанты,

А училище для нас родимый дом,

Первым делом надо выйти в лейтенанты,

Ну, а девушки? А девушки — потом…

Это у нас была легальная песня, офицеры её как-то, но терпели. Были и другие, несколько более фривольного содержания.

Это песенка на мотив из того же фильма:

Дождливым вечером, вечером, вечером,

Когда артиллеристам, скажем, делать нечего,

Мы приземлимся за столом,

По двести грамм себе нальём

И, опрокинув, нашу песенку споём.

Припев:

Пора в путь-дорогу,

Дорогу дальнюю, дальнюю, дальнюю уйдём.

Пилот, не гордись ты,

Ведь в небе мы тебя всегда собьём…

Глупая конечно песня, тем более, что по 200 грамм, мы ещё не закидывали, водку, насколько помнится, мы не пили, но иногда в увольнении пригубляли вино «Три семёрки» или винный напиток сладкий «Спотыкач». Всё это под приятную закуску: тогда, в 1951 году, в Киеве в любом магазине и на улице в ларьках можно было купить копчёную и жареную рыбу, икру (красную и чёрную), видов пять колбасы и столько же видов сыра. И всё это по очень доступным одинаковым ценам. Это было возможно потому, что эти и другие необходимые народу товары (меха, например) были запрещены к вывозу.

Все эти песни нам перешли "по наследству", не было нашим "творчеством". А что касается фривольностей, то здесь надо иметь в виду психологический аспект. Мы, выпускники КАПУ, некоторое время привыкали к необходимости уважать авторитет своего начальства. Для службы это необходимо, и мы это знали, но получалась некоторая несопоставимость. В КАПУ у нас взводом командовал майор, боевой командир, весь обвешанный орденами, а в КОЛКАУ к нашему взводу, например, приставили старшего лейтенанта Винокурова, который, естественно, стал офицером после войны, и по годам, и по жизненному и служебному опыту он от нас ушёл не очень далеко. В общем, нам понадобилось какое-то время, чтобы наполнить себя уважением к Винокурову, который по всем показателям был очень даже достойный человек. Ему с нами тоже было трудно, поскольку уважение завоёвывается не только горловыми связками, а ими он, как человек интеллигентный, пользовался нечасто. Примеров внутренних противоречий курсантов с начальством можно приводить много. Возьмём лишь один, как-то связанный с песенными фривольностями.

Помимо рассказанного выше были песни с блатными и даже нецензурными вольностями. Естественно, что эта лирика была в училище запрещена. Но при случае мы этим пренебрегали. И вот однажды перед отбоем мы собрались в классе втихую отметить день рождения товарища, которому родители из Западной Украины, по случаю, передали сумку с набором вкусностей. Побаловав себя этими вкусностями, мы втихую запели блатную песню. Класс был от казармы и от дежурного далеко, и мы полагали, что нас ничто не побеспокоит. И вдруг, открывается дверь, и в проёме показывается разгневанная личность командира взвода. К этому моменту харч был уже съеден, да такого рода баловство не запрещалось. Однако командир слышал нашу блатную песню и тут же объявил, что он нас всех лишает увольнения в ближайшее воскресенье. Мы понимали, что виновны в нарушении установленного порядка, что можно и нужно нас наказать, но не таким же жёстким образом. Увольнения ждёшь всю неделю, как манны небесной, и тут вдруг такой облом.

В воскресенье мы вместо увольнения смотрели в клубе кино. А после, перед сном, лёжа в койках, совещались о том, как нам начальству отомстить. И придумали. В понедельник у нас по расписанию должна была быть "огневая подготовка". На этом занятии мы вытаскивали пушки из артиллерийского парка на свет Божий и, откатив их в сторону метров на сорок, приводили в боевое положение, делали разные упражнения и решали задачи. Огневое дело преподавал именно наш комвзвода старший лейтенант Винокуров.

Итак, по прибытии взвода к орудиям он приказал их выкатить из блоков, а сам отошёл в сторонку, покуривает. Ждёт — пождёт, а пушки не появляются. Пушек было четыре: ЗИС-3,76 мм., средние по калибру и по весу. А курсантов приходилось по шесть человек на пушку, как раз орудийный расчёт. И все совсем не хилые: ростом от 175 до 190 см, да и силёнкой Бог не обидел. Взялись мы за пушки, надрываемся от натуги, а выкатить никак не можем: вроде как сил не хватает. В общем, комедию ломаем. А комвзвода, что он может сделать? Курить да губы кусать. Он с нами и по-хорошему, и по уставу, а пушки, если и движутся, то по сантиметрам. То, что обычно делалось за пять минут, отняло у нас 20 минут. И это при том, что пушки надо было не катить, а скатывать под горку.

Последовали занятия, в отличие от обычного в мрачной и тягостной обстановке. А комвзвода при этом решает для себя элементарную задачу: если недовольные курсанты под горку выкатили орудия за 20 минут, то сколько потребуется времени на их закатывание в горку? Решив эту задачку, комвзвода прекратил занятия за полчаса до конца и скомандовал: "Отбой!". Мы и тут себя проявили: за пять минут орудия стояли в боксах, а комвзвода с озадаченным видом стоял в сторонке, не очень, видимо, хорошо представляя, что следует делать дальше. В общем, он приказал нам почистить орудия, а сам благополучно удалился. Мы же, почистив чистые орудия, расположились на травке, обсуждая прошедшее событие. Мы понимали, что дурачились мы в общем-то по-детски, но всё-таки стояли на том, что акция наша была оправданной. Закоперщиками были мы — воспитанники КАПУ, поскольку в нашем понимании командир не должен был нас наказывать столь строго, лучше ему было бы нам всё спокойно объяснить, не ломая взаимного понимания. Именно так поступил бы офицер-воспитатель а КАПУ.

Что же касается общего принципа, то вынося взыскание или наказывая, в том числе ребёнка в семье, нужно своими эмоциями управлять, понимая, что не нужно приказывать что-либо неисполнимое или то, что не даёт искомый результат. В училищах нам всё время об этом напоминали.

За время учёбы случалось много разных событий, иногда весьма комичных. Вот, к примеру, одно из них. Ночь, как в стихах говорится: "Тиха украинская ночь, прозрачно небо, звёзды блещут…". Мы цепочкой в 2.00 идём за сержантом, который был разводящим смены. Идём сменять часовых, которые отстояли на постах положенные два часа. Идём мерно, не слишком торопясь, подходим к продовольственному складу. Осталось обойти крошечную рощицу и выйти на светлый участок. Сержант вдруг приостановился и говорит:

— Что, ребята, пошутим немного?

Мы молча покивали головами, говорить было не о чем: нам бы поспать, а не топать на пост. Сержант затем заходит в рощицу. Мы за ним. В середине видим малюсенькую полянку и столб, к которому привязан рельс. Подошли. Сержант, не снимая автомата с плеча, приподнял приклад и ударил по рельсу. По воздуху разлился тихий, но хорошо слышимый звон. Мы смотрели вверх на холм, где под лампой стоит у двери склада часовой Иван Гнибеда. Он слегка дёрнулся, посмотрел вниз, в рощицу, но увидеть там ничего было нельзя. Через несколько секунд сержант опять "Бам, бам!". На этот случай Гнибеда отошёл со света, подошёл к краю небольшого обрыва, автомат с плеча снял. Ждёт. Вглядывается. И мы ждём, хихикая про себя. Гнибеда немного выждал, повернулся идти назад, а мы ему опять "Бам!". Он тогда вскинул автомат и командным голосом произнёс фразу, которую я запомнил навсегда:

— Годи, гепаты… Пидиймай рукы до горы, тай выходь на свитло!

Мы расхохотались и вышли на свет.

Случаев таких и иных было много, хоть мемуарную книгу пиши, но суть здесь в том, что при всей жёсткой армейской службе мы шутили с особым удовольствием. Этим суровость жизни сильно скрашивалась. А главное в этом было то, что шутки были всегда беззлобные, с юмором, никогда не направленные на унижение личности. Может вообще в обществе тогда было время доброе, а может совместные трудности нас сплачивали на основе взаимного уважения. Описанный выше случай был по сути добрым, а вот был и иной. Не со мной, а с курсантами соседнего взвода.

Стоит зимой часов в девять вечера на посту часовой у склада ГСМ (горюче-смазочные материалы). Морозно, ветрено, противно. Часовой в будке, и вдруг видит, что какой-то офицер идёт на пост. А дело в том, что из здания училища к домам, где жили офицеры с семьями, идти надо было вокруг поста, а затем ещё обходить овраг. В общем, самый прямой путь был через пост. И в дневное время, когда склад работал (обычно до 20.00), многие так через пост и шагали. А тут вечер, темно, склад закрыт. И вот, часовой видит офицера из штаба, к которому курсанты относились с примесью ненависти. Как только офицер вошёл в зону поста, часовой кричит:

— Стой, кто идёт? Офицер в ответ:

— Свои, ты что не видишь? Часовой повторяет:

— Стой, стрелять буду! — И вскидывает автомат.

— Ты что, с ума сошёл, да как ты смеешь…?

Офицер делает ещё пару шагов и слышит щелчок затвора и команду.

— Стой, ложись или убью.

Офицер топчется на месте, сопровождая это громким матом, требует вызвать разводящего, который отвечает за часовых, и слышит:

— Ложись или будешь стоять до конца моей смены, иначе я разводящего звать не буду.

Офицеру делать нечего, он плюхается в снег, продолжая сквернословить, а курсант в его адрес кричит довольно грубо:

— Заткнись, иначе так и будешь в снегу валяться!

Он повернулся к кнопке вызова разводящего и сделал вид, что он её нажал. Оба, офицер и часовой, ждут. А время ползёт. Часовой в шубе и в валенках, к тому же и в будке, а офицер лежит на снегу в шинели и в ботинках. Минут через пятнадцать, когда офицер вновь начал браниться, часовой нажал всё же кнопку вызова. Минут через пять разводящий пришёл, офицера освободил. Тот было начал ругаться, а разводящий говорит:

— Товарищ майор, часовому на посту разговаривать нельзя. Следуйте за мной!

От этой истории все курсанты были в восторге, а офицер по сути стал объектом для насмешек. Курсанту-часовому ничего не было, поскольку по форме он следовал уставу караульной службы. Офицер же получил нагоняй и через некоторое время его из училища перевели в строевую часть. Дело в том, что в училище он по своим обязанностям исполнял функции проверяющего, который должен был контролировать качество нашего обучения. Он приходил на занятия, мог задавать вопросы, а затем писал рапортички. После отдыха на снегу под автоматом ему стало невозможным к нам приходить. Во взгляде каждого курсанта ему виделась насмешка. Мораль сей басни такова: чтобы учить кого-то, будь сам образцом. В нашем случае есть ещё одна сторона. Офицер, конечно, шёл со службы домой… но он же мог, при его вредности, подойти к часовому и сказать:

— Часовой, вызовите разводящего!

А затем на удивление часового объяснить, что его (часового) нужно с поста снять и примерно наказать за грубое нарушение служебной инструкции и караульного устава: он не должен был допускать посторонних в пределы поста. Часовой за это мог получить суток пять гауптвахты, а о лишении увольнения в город и говорить нечего.

Вот таковы, значит, и были наши училищные будни. Иногда они ужесточались. Так, к примеру, зимой нас вывозили под Киев на артиллерийский полигон в условия, приближённые к реальности. Там мы долбили и рыли в мёрзлом грунте окопы полного профиля для орудий, готовили снаряды к стрельбе для курсантов старшего курса и занимались всем тем, что начальству могло прийти в голову. Был один случай особый, о котором не могу не поведать, поскольку он каким-то образом повлиял на моё мировоззрение.

Время ужина. Мы притулились у какой-то строительной конструкции в виде стола, хлебали на морозе из котелков свою пищу: каша, как обычно, или щи. Я поел быстрее других, топчусь рядом. Ребята просят:

— Юр, сбегай к хлеборезке, попроси у неё ещё хлеба, она к тебе благоволит…

Слово "благоволит" не очень соответствовало факту, но, как мне казалось, какая-то взаимная симпатия между нами была. Эта женщина, Люба, была лет на десять старше меня, но вид её для нашего брата, мужчин, был, несомненно, привлекателен. Тем не менее при её строгой внешности в мужской среде особо к ней не приставали. Мне в мои неполных девятнадцать лет и при моей в амурных делах полной неопытности она казалась не просто привлекательной, но даже прелестной, хотя и недоступной. Но интересный момент состоял в том, что эта Люба поглядывала на меня с некоторым вызовом, или мне так казалось в этой лесной, снежной, полной мороза, дыре. В общем, я сорвался с места и по глубокой снежной "каше" поплёлся к её палатке; поплёлся, потому что снег был по колено.

Люба крутилась возле хлебных буханок, одну из них, порезав на куски, передала мне, а на мою благодарную улыбку и "спасибо" она хитро улыбнулась и быстро произнесла:

— Если хочешь, можешь прийти ко мне сюда через пару часиков…

Я был этим призывом так ошарашен, что топтался в недоумении на месте, понимая и не понимая ситуации, пока она не сказала:

— Не стой, как столб, топай отсюда…

Притащив себя к нашему "столу" всё ещё в каком-то недоумении и озабоченности, я получил нерадостную новость: пять курсантов, включая меня, направляли после ужина на чистку снарядов. Это была клятая работа, тупая и трудоёмкая. Суть её состояла в том, что надо было штук пятьсот снарядов очистить от смазки. Обычно смазка стиралась паклей, а затем корпус снаряда обтирался тряпкой. Вроде ничего сложного. Но зима всё усложнила. Смазка намертво примёрзла к медной гильзе и, соответственно, снимать её нужно было не просто паклей, а вначале обмотать гильзу у основания жёсткой бичевой, которая, двигаясь вверх, соскабливала смазку. Затем следовала пакля, и только потом тряпка. Всё это занимало много времени. А после тягот дня так хотелось залезть в тёплую палатку поближе к печке и забыться во сне.

В общем, сидим мы у костра, мучаемся над снарядами, а у меня из головы не выходит приглашение Любы. Думаю только об этом, тянет меня к ней, но не могу же сказать ребятам об этом, а тем более оставить их у тяжкой работы и сбежать к возможным, как мне представлялось, утехам, о сути которых у меня не было никаких представлений, одни лишь фантазии. Но здесь, думай — не думай, а время идёт. Пара часиков, которые мне Люба отвела, заканчиваются, а гора ящиков с "грязными" снарядами уменьшается слабо, буквально еле-еле. И тут в мой мозг врывается дерзкая мысль, которую я тут же изложил друзьям по несчастью. Я предложил брать снаряды с примершей к ним смазке и кидать их в огонь, при этом имелось ввиду, что снаряды без взрывателей, которые в них ввинчивают накануне стрельбы, а значит они не слишком опасны. Нужно только внимательно следить: когда в огне смазка потечёт с корпуса, тогда снаряд нужно вытащить из огня, тёплую смазку стереть паклей и далее "колдовать" тряпкой. Моё предложение оживило коллег. Работа буквально помчалась. Производительность нашего труда резко увеличилась. Гора снарядных ящиков стала быстро уменьшаться. И вдруг мы слышим гневный и явно испуганный голос:

— А ну, прекратить это безобразие! Вы что, совсем с ума сошли!

Смотрим на дежурного офицера, встали со снега, молчим. А офицер нам объясняет, каким опасным делом мы занялись, негодует. Спросил, чья это идея. Мы, конечно, молчим. И хоть ты нас режь, всё равно будем молчать. Он понял это, немного в ругани потоптался, ушёл. Мы, для вида, немного поработали, как нам было указано, а потом принялись за своё, но уже с оглядкой. Ближе к полуночи работу мы закончили, умылись снегом и двинулись к своим палаткам. Я же, внутренне сам стесняясь и в каком-то радостном напряжении, от группы отстал, и по глубокому снегу стопы направил к Любе. Шёл с трепетной радостью и с детским переживанием. Не дозрел я ещё до взрослых утех. Потихоньку, с бьющимся сердцем подошёл к любиной палатке и… о ужас! Слышу оттуда негромкий голос Любы и какого-то мужчины. Я обомлел, удар по нервам был такой, что опустился я в снег на колени и ничего не слышал, о чём был разговор внутри палатки. Наверное, я всё-таки впал в какую-то кому. Делать, однако, нечего, поднял я себя на ноги и, как оплёванный, без способности что-либо понять, поплёлся к своей палатке.

Утром Люба, как и я, сделали вид, что ничего, в общем-то, и не было. Но для меня был урок на всю жизнь: я с тех пор и до сих стал избегать случайных связей с женщинами и уверил себя, что логика мужская и женская различны, и что возможно справедлива поговорка: если на вопрос мужчины женщина отвечает "нет", то это значит "возможно"; если она говорит "возможно", это значит "да", а если она молвит "да", то она не женщина. Впрочем, этой поговоркой я на практике никогда не пользовался. Я полагал, что если женщина лишь видом своим показывает "нет", то это и значит "нет". Иначе говоря, обольщать или добиваться её нет смысла, ибо всё это делать в случае успеха тебе придётся постоянно. Всё должно достигаться не усилиями одной из сторон, а в гармонии при исключительно честных взаимных отношениях.

Что касается такой темы как сожительство мужчины и женщины, говорить совсем не хочется, ибо сожительство разрушает нравственность человека изнутри: сегодня пожил с одной женщиной, предполагая, что завтра можно пожить с другой, и так далее. Есть у сожительства начало, но нет у него конца. Это, конечно, продукт работы верховной власти и согласия церковных иерархов, которые поощряют деградацию общественных отношений с целью максимально отвлечь людей от политики. Сюда же относится и спорт, и так называемое (современное) искусство, и любые массовые развлечения, которым сейчас нет счёта.

Впрочем, моя идея по теме более скромная: показать, что казалось бы события, ничтожные сами по себе, могут существенно влиять на становление личности человека. У нас с Любой, как видим, ничего, совсем ничего, не было, но удар по моей психике, в снежную пургу у её палатки, в значительной мере определил направление моего движения по жизни. Стало быть Люба мне попалась по судьбе: один миг и что-то очень серьёзное в душе твоей меняется.

Кстати, могу привести ещё один пример того, как женщина влияет на жизненное восприятие мужчины. Влияет, можно опять-таки сказать, походя. В памятном победном 1945 году, когда мне было всего 12 лет, получилась такая, очень краткая, забавная даже, история. Мы, по сложившейся традиции, весной следовали всем классом в колхоз для содействия в посевных делах. Шли по узкой тропинке в затылок друг другу. За мной шла Эля Резниченко (видите, я даже фамилию её запомнил, хотя прошли долгие годы), занятая болтовнёй с подружкой. Я шёл молча, погружённый в сильные чувства к этой девушке. Ей было 14 лет, поскольку она оставалась в оккупации, и два года в школе не училась. Эля, как мне казалось, да так оно и было, внешне являла собой ту особу, которую мы с интересом видели в американских "трофейных" фильмах, восхищались ею. Это была Дина Дурбин, очень любимая в то время актриса в нашем обществе. Сходство с ней Эли не было совсем уж абсолютным, но мне она казалась очень похожей на Дурбин, и даже… лучше её. Я был влюблён до крайности, но безнадёжно, интуитивно понимая, что два года разницы в возрасте, да и вообще возраст и то время жизни, не предполагали каких-либо внеклассных отношений.

В общем, мы шустро и проворно идём по тропинке. Я, слушая сзади милый голос, нахожусь в чувствах, но тут, вдруг, старшие ребята по возрасту закурили самокрутки (на папиросы у нас денег не было) и предложили мне к ним присоединиться. Сомнений у меня не возникло, скорее возникло чувство гордости, что меня эти ребята воспринимают всерьёз. И вот я уже шагаю с самокруткой в зубах, сплёвывая часто по сторонам, поскольку горький дым гнал слюну, да и пример других действовал, Я полагал, был даже уверен, что курево прибавляет мне мужественности, делает меня привлекательнее в глазах Эли. И вдруг слышу за спиной голос кумира:

— Юрка, кончай маяться дурью. Ты смешон с "сигарой" во рту, брызгая слюну налево и направо. Не тянись ты за этими обормотами!

Эля имела ввиду старших мальчишек, которые уже втянулись в курево. От её слов, которых я никак не ожидал, я на момент впал в ступор, шагал механически, наполняясь какой-то злостью на самого себя и детской обидой на Элю. Я далеко отшвырнул самокрутку, обернувшись, преданно взглянул в глаза девушки и чётко сказал:

— Извини, не знаю, как это вышло… Должно быть бес попутал…

С того момента я больше в рот никогда в жизни не брал табачных изделий. Больше того, у меня даже появилась своего рода аллергия на табачный дым, и понимание, что сигарета не придаёт мужественности, а всего лишь гробит здоровье. Вот вам, пожалуйста, факт и его результат. А мог, как очень многие, под авторитетом старших мальчишек, в курево втянуться, и весьма испортить свою жизнь. Сам удивляюсь, почему так вышло? Не иначе Господь помог. Ведь вокруг меня в жизни толпилась масса людей, приглашавших меня составить им компанию на перекур. А что собственно произошло? Несколько слов девчушки, брошенные вскользь, в насмешку, без особого смысла, заставили мой мозг начать мыслить в ином, не в типичном и обычном, направлении. Кстати, ещё один момент заслуживает внимания. На всю жизнь у меня сохранилось отторжение женщин, которые курят. Их курение не моё дело, но я воспринимал это с другой стороны, полагая, что курящие женщины не умны, а значит: зачем они мне?! Поищем умных.

* * *

На следующий, 1953 год, зимой мы опять были на том же месте в лагере, но теперь в ином качестве. Мы уже не чистили снаряды. Это делали для нас первокурсники. И чёрт не бил меня в ребро, не толкал к палатке хлеборезки. Наверное, я за год поумнел. Другие заботы поспели. Мы уже были на втором курсе, и подошло время практических выпускных стрельб. В этот раз, зимой, мы стреляли прямой наводкой по «танкам», а летом должны были быть выпускные стрельбы с закрытой позиции. В этот раз с погодой повезло: зима была мягкая, снежок мелкий, солнце яркое и настроение под стать. Стрелять мы должны были из обычных для нас пушек ЗИС-3, 76 мм, не только днём, но и ночью. Суть стрельбы состояла в том, что мы готовили орудия к стрельбе и ждали, когда мощная лебёдка где-то в стороне потянет за трос фанерный макет «танка». Каждый курсант имел право на три выстрела. Попал три раза — получи отлично, два — хорошо, один — удовлетворительно, а не попал ни разу — иди гуляй. Не знаю, было ли такое, поскольку в нашем взводе все отстрелялись на 4 и 5. Большинство курсантов стреляло днём, а нашей группе выпало задание стрелять ночью. Для облегчения задачи придавался прожектор — старенький и хилый, но что-то можно было всё-таки увидеть на дальности 300–400 метров. Главное было в том, чтобы увидеть макет, который мог двигаться с любого направления, и влепить в него положенные три снаряда. Уверенности в этом у нас не было никакой, поскольку до этого мы практиковались только на винт-полигоне, где стрельба шла по малой движущейся цели на удалении метров 50 из винтовки, которая крепилась на пушечный ствол. К той стрельбе мы привыкли, чувствовали себя в своей тарелке, но пушки… это было нечто иное. Как-то они поведут себя, да и большой макет на пересечённой местности, прыгая по кочкам и ухабам, — это не дар божий.

Зимней ночью в кромешной темноте наша небольшая группа из шести человек, являвших собой орудийный расчёт, подошла к орудию. Офицер, руководивший действом, кратко объяснил нам что к чему и предложил бросить жребий на порядок нашей очерёдности. У него были маленькие картонки с номерами, которые он положил в шапку и предложил нам тянуть. Мне выпал номер 2. Я про себя чертыхнулся на этот номер, внутренне надеясь, что это не номер оценки моей стрельбы. Нервы были напряжены, хотя офицер и убеждал нас, что мы всё можем, и всё будет не хуже того, как отстрелялись курсанты — дневники.

Была бы тихая украинская ночь, но слева и справа нудно, хотя и негромко, гудели моторы лебёдок, которые должны были тащить макеты, и нас это нервировало. Нервировала как общая новизна и неопределённость, так и жгучее желание не ударить в грязь лицом. Вида мы обычно в таких случаях не показывали, отшучивались, а тут приумолкли, каждый думал и переживал по-своему. Мне, как стреляющему вторым, выпала роль заряжающего. Я вынул из ящика снаряд, ласково погладил его, открыл замок орудия и закинул в ствол свой неласковый предмет. Какое-то время царила напряжённая тишина, потом офицер махнул рукой и сказал телефонисту:

— Поехали.

Мотор левой лебёдки взревел, а мы пристально уставились в простор ночи. Потом включился прожектор, пошарил впереди, ничего не обнаружил и застыл. И мы застыли, боясь каким-то образом просмотреть макет. Прошла минута-другая, и вот он, макет, прыгающий и вихляющийся, вскочил в полосу света, которая неверно, но всё-таки освещала то, на что наводчик, весь подобравшись, подводил через прицел панорамы орудийный ствол. В волнительном ожидании мы замерли, ожидая выстрела. И он грохнул. Ствол орудия прыгнул назад, замок открылся, а я тут же закинул в его горячую пасть новый снаряд. Оглянулся и увидел, что наводчик судорожно трёт правый глаз, в который при отскоке ударил резиновый набалдашник панорамы. Как и все, я ахнул, вспомнив настойчивый инструктаж офицера: при нажатии на рычаг стрельбы резко откидывать голову назад, чтобы уберечь своё лицо от удара. Через мгновение наводчик вновь припал к прицелу, но, как мы потом поняли, в горячке с выстрелом он поторопился. В общем, когда мы подошли к макету, то нашли в нём две дырки от попавших снарядов. Следующая очередь стрелять была моя. Я стал на колено у прицела, посмотрел в него и, глядя в мерцающую темноту, вдруг понял, что нервозность меня совсем покинула, на смену ей пришёл своего рода азарт охотника. Я ждал "дичь", немного нажимая на поворотные механизмы и поводя чуть-чуть послушным стволом. Меня приятно удивила такая послушность, но тут я услышал подсказки: "Идёт, идёт, вон там слева". Ствол орудия послушно пошёл влево, "танк" попал в поле наводки, я подвинул перекрестие немного вперёд, подождал, пока цель "сядет" своим центром на перекрестие и, нажав на спуск, вспомнил о необходимости откинуть голову назад. Я повторил эту процедуру ещё пару раз, и мы пошли к цели. Не дойдя немного до неё ребята смущённо сказали, что дырка в ней, вроде бы, одна. Но подойдя, обнаружилось, что дырка одна, но по её сторонам были прорывы, а значит снаряды практически легли один в один. Даже офицер удивился, сказав:

— Ну, Ильин, ты даёшь!

Другие ребята тоже отстрелялись на отлично. Когда естественная радость схлынула, я удивлённо подумал: "Это ж надо, орудие стреляет столь метко, как винтовка!" Да, это так, но будем иметь ввиду, что пушка была заранее весьма тщательно установлена и закреплена. При выстреле назад прыгал ствол, а орудие стояло на месте. Ствол возвращался, и можно было стрелять надёжно. Однако не только в бою, но и на учениях, условия для стрельбы гораздо сложнее. И всё-таки: "Она, пушка, стреляет, как винтовка!"

В общем, стрельба оказалась безусловным удовольствием. Хотелось стрелять ещё. И, естественно, у всех нас значительно выросло уважение к избранной профессии. И это увеличилось и того больше, когда мы летом столь же успешно отстрелялись с закрытых позиций. Кто не очень разбирается в артиллерии, поясню: закрытой стрельба считается тогда, когда противника ты совсем не видишь, он от тебя отдалён на столько-то километров. Ты же, на позиции, свои четыре пушки (батарея) должен направить в сторону противника так, чтобы стволы орудий были параллельны друг другу, то есть им придано основное направление. На карте местности отмечается позиция батареи, и прочёркивается линия этого основного направления. Эта карта находится у командира батарее или у командира взвода управления, находящихся на наблюдательном пункте, откуда хорошо виден противник. С огневой позицией, которая находится глубоко в тылу, указанные командиры общаются по радио, телефону или другим надёжным способом. Стреляющими являются именно эти командиры, находящиеся на позиции, с которой виден противник. Для стрельбы по цели они открывают карту, обозначают на ней цель и соотносят эту цель с огневой позицией батареи и основным направлением орудий. По карте определяется дальность цели от стреляющих пушек и угол отклонения её от основного направления. Затем на огневую позицию сообщается характер цели, дистанция до неё в делениях прицела (одно деление равно 50 метров) и угол её отклонения от основного направления. Переданные данные устанавливаются на орудия. Помним, что стволы орудий находятся в основном направлении, а их возвышение от земли нулевое. Полученные данные наводчик орудия фиксирует на орудийном прицеле (панораме) и в соответствии с ними доворачивает ствол от основного направления на указанный угол и поднимает его вверх на угол, соответствующий дальности до цели. Получив команду от старшего офицера батареи, орудие делает обычный пристрелочный выстрел, снаряд летит к цели, а стреляющий офицер беспокойно и напряжённо смотрит в бинокль(стереотрубу) на цель, стараясь поймать в поле зрения разрыв где-то близко от цели. Поймал. Отсчитывается перелёт (или недолёт) и отклонение разрыва от цели по горизонту. Корректируются данные, их вновь передают на огневую позицию, там вносят поправки в угломер и по дальности. И вновь следует выстрел. При хорошей работе стреляющего цель поражается, а нет — данные корректируются вновь, и всё повторяется, пока цель не будет уничтожена. Для управляющих орудиями в тылу от передовой такая стрельба, когда ты стреляешь в белый свет, как в копеечку, не слишком привлекательна, но она, пожалуй, для артиллерии среднего и мощного калибра считается основной. Однако, и эта стрельба по-своему всё-таки интересна, и наградой за работу является сообщение с командного (наблюдательного) пункта, что цель противника поражена.

Видите, прошло уже 60 лет с того времени, как я стрелял из орудий, и так, и сяк, а приятная память о прошлом будит волнение и приятные воспоминания. Каждая профессия человека хороша, если она по душе. И, кстати, каждая даёт простор для творчества, если к ней относиться одушевлённо, а не формально. У меня, кстати, получилось так, что в сфере артиллерии появилась моя первая, скажем так, научно-практическая статья: в 1955 году в "Артиллерийском журнале" № 11 появилась статья лейтенанта Ильина Ю. Д. "Ориентирование по небесному светилу", в которой речь шла о построении параллельного веера орудий в основном направлении при помощи небесных светил. Этот способ значительно ускорял готовность орудий к стрельбе с закрытой позиции. Статья была опубликована в журнале тогда, когда Ильин Ю. Д. уже переквалифицировался из артиллериста в слесаря-сборщика Киевского завода п/ящ 50 им. Артёма. И интересно здесь то, что я уже не был в военном строю, но меня издательство журнала всё-таки отыскало, и я через пару месяцев получил причитающийся мне гонорар через Подольский райвоенкомат в Киеве. Интересно это тем, что сейчас никто бы, конечно, не стал искать демобилизованного лейтенанта, чтобы отдать ему деньги. А тогда нечто иное было просто невозможно представить. Меня обрадовали не столько деньги, сколько факт публикации в центральном артиллерийском журнале. И я тогда искренне пожалел, что по своей воле оставил военную службу, а впрочем, это была, пожалуй, воля более высоких сил: определялась основная линия судьбы, в которой военная служба была необходимым, но временным условием.

* * *

Успешные стрельбы в январе 1953 года и радужные мечты в личном плане на предстоящий период накладывались на гигантские события этого периода в нашей стране.

Вернувшись из зимнего лагеря в училище, мы приступили к регулярным классным занятиям, а с первого марта к ним прибавились строевые занятия на плацу в порядке подготовки к параду в день праздника трудящихся 1 мая. Занятия проводились с 7.00 по побудке и до 8.30, не взирая на погоду, которая, кстати, в марте 1953 года была ужасно холодной. Утром 5 марта в 6.00, то есть за час до подъёма, вдруг казарме заработал весьма громко репродуктор. А спать в это время всегда хочется особенно. В общем, мы, конечно, проснулись и слышим, как удар грома, важное сообщение, что представился в лучший мир великий вождь нашего народа Иосиф Виссарионович Сталин. Сразу же, не получая никаких команд, все мы, курсанты, а нас в казарме было 200 человек, стали покидать койки и, как были в кальсонах, становились у своих коек. Нам казалось кощунственным слышать сообщение о смерти И. Сталина, лёжа в койках. Лишь один человек, Жора Вишнивецкий, делал вид, что он спит, но… он был буквально сброшен с верхней койки на пол. Мог бы, вероятно, подвергнуться более жёсткому обращению, но всем нам было не до него: души наши пронзила боль и глубокая тревога. Казалось трудно, невозможно даже, было представить жизнь страны без И. Сталина. В нашу молодую жизнь этот вождь навсегда вошёл вместе с победами народа в Великой Отечественной войне и экономическими успехами в послевоенном восстановлении народного хозяйства. Вообще можно особо отметить, что мощно действовал тот фактор, что реальная материальная жизнь вождя ничем практически не отличалась от обычной жизни советских граждан. Не сразу, но со временем до сознания людей дошло, что в отличие от любых государственных лидеров всех времён Сталин за тридцать лет правления СССР не создал для себя лично никаких материальных ценностей и умер, как самый простой человек. Разве что его друг и соратник В. И. Ленин был тоже таким же: посвятившим всю свою жизнь службе обществу и получивший за это всего лишь место в мавзолее.

После 7.00 нас вывели, как обычно, на плац, где перед нами в жутко холодное утро выступило руководство училища. Потом нас захватили текущие дела, общая нервозность спала, и мы не слишком интересовались нашими руководителями-преемниками, полагая, что коммунистическая партия разберётся со всем этим гораздо лучше нашего. Мировоззрение наше было догматичным и узким, да и философской основы оно не имело: нам бы, курсантам, поесть, поспать да в увольнение сходить. Торжествовал принцип: "Меньше знаешь — лучше спишь". В то время нам ещё не было необходимости познавать прелести и загадки человеческого и общественного общения и развития. Но должен отметить, что тогда у нас в училище на курсантов не было какого-нибудь осязаемого идеологического давления. Не остались в моей голове ни политические занятия, ни комсомольские собрания. Мы занимались охотно и плотно главным — учёбой по своей военной профессии. Значительно много лет спустя, до меня дошло, что пустая идеология не может подменить реальность. Если в обществе (в Швейцарии или в Скандинавских странах) есть достаточный уровень благополучия, то граждан незачем и пропагандировать, жизнь сама по себе и есть самый лучший агитатор и пропагандист. В 30-е годы в СССР нужна была пропаганда политики и идеологии, поскольку страна выходила в спорах и драках на новый социально-политический курс. А в 50-е годы, в стране налицо было быстрое социально-экономическое развитие и общественная гармония, и, соответственно, идеология всё больше касалась мировых проблем и внешней политики: перед нами были враги — США и НАТО — их и надо было ненавидеть. Нам, военным, — особенно.

Как мы знаем, в это время, весной 1953 года в государстве и в партии решались очень серьёзные проблемы дальнейшего развития нашего общества, и делалось это от народа в тайне, а всё обнаруживалось позже и постфактум. Мы заканчивали второй курс училища, который в том году был выпускным, учёба отнимала всё время, а сил на прелести жизни явно не хватало. В конце июня мы съехали в летние лагеря. И там нам совсем неожиданно стали открываться некоторые подробности важных политических событий. Открываться в совершенно неожиданном ракурсе.

В одно прекрасное раннее солнечное утро мы, как обычно, в 7.00 побежали из палаток на физзарядку. Видимо, это было 9 июля. Проделав разные упражнения и пробежав туда-сюда километр, мы подбежали к классу политической подготовки. Это было огороженное небольшим заборчиком пространство, внутри которого стояли столы и стулья, а на оградке были развешены портреты членов Президиума ЦК КПСС. И вдруг весь взвод, как по команде, в смущении и в каком-то внутреннем ужасе остановился. Смотрим на действия заместителя начальника училища по комсомольской работе (старшего лейтенанта), который сорвал и в гневе топтал ногами портрет Лаврентия Павловича Берия. Человека всемогущего, наркома внутренних дел и генерального комиссара государственной безопасности СССР, которого боялась вся страна, особенно после смерти И. Сталина.

Видя ужас и недоумение на лицах курсантов, офицер закричал:

— Это сволочь, враг народа, преступник…

А мы стояли, смотрели и не знали, что делать: хватать его, вязать и тащить к начальству или как…? Понимая, что повязать его за нами дело не станет, он остановился и более-менее осмысленно объяснил, что получено письмо из ЦК КПСС, там всё изложено полно, после завтрака училище соберут в клубе (на воздухе под открытым небом), и всё нам объяснят.

Вся эта сцена была для нас мощным ударом "ниже пояса". Это был первый удар по нашему крепкому и устойчивому мировоззрению. И уж совсем добила нас информация, полученная от руководства училища, особенно от заместителя начальника училища по политической части и других выступавших. По их словам получалось так, что Берия не только активно мешал успешному развитию советского общества, но и являлся иностранным агентом ряда враждебных Советскому Союзу государств — Великобритании, Польши, Японии и кого-то ещё, включая контрреволюционные грузинские муссаватистские организации периода революции. А ещё оказывается он был похотлив: для него на улицах Москвы похищали красивых женщин, с которыми он творил у себя в доме на Садовом кольце оргии. В общем на Берию было вылито столько грязи, что даже мы, курсанты, в целом ещё несмыслёныши, дружно решили, что всё это враньё, что лидеры просто отчаянно грызутся за власть. Эта мысль, однако, проделала большую брешь в нашем твёрдом коммунистическом сознании. С этого времени не только я, но, пожалуй, всё советское общество перестало безоговорочно верить всему, что на нас изливалось сверху. И другое: нас убила чрезмерная масса грязи, выплеснутая руководством страны на самих себя. Что же вы там, руководители, сидя бок о бок с Берией с 1936 года, не смогли в течение этих 17 лет обнаружить какой, оказывается, враг и негодяй находился рядом с вам и?

Руководство видимо спохватилось, поняло, что грязь на Берию была своего рода выстрелом себе в ногу. Соответственно грязь они отгребли в сторону, а Берия остался только противником линии партии и государства. Да, кстати, в упомянутом письме ЦК КПСС указывалось, что Берия противодействовал, не всегда соглашался со Сталиным, а после смерти последнего начал его якобы дискредитировать. И получается, что с 1956 года, со времени XX съезда КПСС, руководство партии начало делать то, что всегда как бы делал Берия. Попробуй, нормальный человек, разберись в этом. Многие этого казуса не заметили, а меня это довольно-таки впечатлило: выходит, что в текущей жизни во имя самого себя любимого можно переиначивать свои взгляды в ту или иную сторону в зависимости от конъюнктуры? И только тогда, когда я начал учёбу в МГИМО и стал погружаться в умные книги, мне захотелось найти твёрдую основу, морально-нравственную, в жизни. Со временем я нашёл её в твёрдой вере в Бога и в учение Иисуса Христа, просто и доступно изложенном в Евангелии. В жизненной практике это выразилось как в максимальной попытке избежать греховных поступков, так и в признании судьбы, которая даётся Богом при рождении. Чтобы кто-то не подумал, что Бог может дать плохую судьбу, поясню: от Бога ничего плохого исходить не может, в том числе судьба, но человек сам, часто с помощью родителей, приспосабливая себя к реальностям жизни, судьбу ломает. И это, к сожалению, относится к большинству. Вывод из этого: любите свою судьбу, и она ответит вам таким же чувством.

В то время ни я, ни другие курсанты не приняли к сердцу расправу с Берией. Он совсем не был нами любим, поскольку все его дела как организатора науки и экономики были от общества засекречены, а то, что можно было видеть, любить его не позволяло. Тем более, что в это время у нас проходили выпускные артиллерийские стрельбы с закрытых позиций, и шла подготовка к экзаменам по предметам.

Выше мне доставило удовольствие рассказать как организуется стрельба с закрытых позиций, а здесь могу лишь добавить, что стреляющему стрельба доставляет удовольствие, выше даже того, что современная молодёжь получает в компьютерных играх. Внешне это выглядит так. Мы, курсанты, сидим у основания высотки, по верху которой прорыт окоп, и там копошатся начальники, которые оценивают нашу стрельбу. Слышу сверху выкликают мою фамилию. Поднимаюсь, отряхиваюсь и с внутренним волнением лезу на горку. Докладываю о прибытии и с любопытством оглядываюсь вокруг. Вижу, что всё, как обычно. Успокаиваюсь. Получаю планшет с картой, на которой обозначена огневая позиция "нашей" батареи, и проведено основное направление. Спрыгиваю в траншею, беру бинокль, оглядываю позиции "противника" на удалении от нас 1–3 километра. Местность обычная: кустарник, да лесок, поляна, где-то там должна находиться цель. Мне должны сказать о характере цели, я должен её найти, отметить на карте и, рассчитав данные для её поражения, начать стрельбу.

Отрываюсь от бинокля, поднимаю лицо к полковнику, который вместе с комиссией будет мою стрельбу оценивать. Волнение утихло совсем. Испытываю скорее любопытство и где-то какое-то, опять-таки, чувство охотника. Горочка, на которой находится командный пункт, приподнята над местностью, мне она (местность) хорошо видна, но на первый взгляд никаких целей на ней я не заметил. Жду команды. Полковник поощрительно на меня посмотрел, вроде как подмигнул даже, и спокойно говорит:

— Итак, молодой человек, цель перед вами.

Он сделал поощрительный жест и махнул рукой в сторону, несколько задержав там руку, желая видимо помочь мне в поиске этой самой цели.

— Цель — танковая колонна. Колонны вы, правда, не заметите, но пара танковых макетов замаскирована недостаточно. Уничтожьте, пожалуйста, их… Время пошло!

Моим намерением было просмотреть передний край "противника" слева-направо, но что-то подвигло меня уставиться в направление взмаха руки полковника и, вот они! Макеты были не на переднем крае, а в глубине, примерно в полукилометре. Дальше дело было за техникой. Подтянув планшет поближе, я обозначил цель на карте, рассчитал доворот орудий на неё от основного направления, измерил по карте расстояние до цели от огневой позиции, сообщил всё это сидящему рядом телефонисту в виде команды и, уперев взгляд в бинокль, стал ждать разрыва снаряда у цели. Снаряд прошелестел над головой и грохнулся от цели довольно близко. Внёс поправки в орудийные установки, скомандовал следующий выстрел, стремясь взять "танки" в "вилку". Цель оказалась в "вилке". Дальше мне оставалось поделить "вилку" пополам и открыть беглый огонь всей батареей. Я отдал нужные команды, но полковник всё громко остановил:

— Всё, молодой человек, вы своё дело сделали, не будем зря разбрасывать снаряды. Свободны!

А так хотелось увидеть плоды своей работы, посмотреть как макеты разлетятся в щепки. Тогда, однако, я этого удовольствия не получил, оно ждало меня несколько позже в реальной офицерской службе. И было это очень увлекательно. Это не то, что сидеть в каком — ни будь банке оператором и высчитывать проценты. Мужчина всё-таки должен делать мужскую работу!

* * *

Выпуск из училища — это в целом длительная, но приятная процедура. Сам выпуск состоялся в конце сентября 1953 года, но подготовка к нему началась в июне, когда всех нас направили в мастерские по пошиву одежды и обуви. С нас сняли размеры по пошиву всего комплекта обмундирования от сапог и ботинок до фуражки. Всё индивидуально с учётом особенности фигуры. Потом была пара примерок и подгонок, а получать мы начали всё по возвращению из лагеря — довольные и счастливые. За стрельбу я, кстати, получил «отлично». Но в общем раскладе оценок в дипломе за годы учёбы у меня было примерно поровну оценок хороших и отличных, а это означало, что я закончил училище по второму разряду. А поэтому у меня не было права на выбор места службы. Впрочем, мы тогда мало об этом думали, исходя из общей военной поговорки того времени, что нас «дальше Кушки не пошлют, и меньше взвода не дадут». Кушка являла собой самую южную точку Советского Союза в Туркменской ССР. Соответственно, я полностью положился на судьбу: куда пошлют, туда и поеду. По начальству не ходил и даже не интересовался списком военных округов, куда будут направлены выпускники нашего училища. Возможно мне, как киевлянину, надо было искать возможности остаться в Киевском округе, но… мне было всё равно: хотелось, к тому же, и страну посмотреть. Так что оканчивал я училище в спокойствии, приятно готовя себя к новому общественному статусу — офицер. Получил полный комплект офицерской формы, кроме «золотых» погон. Как и все, по инструкции, оставил для себя в училище повседневную и выходные формы, а остальное отнёс домой. Всё это действо было волнительным, давало новые ощущения. С начала сентября мы, оставаясь на казарменном положении, ждали из Москвы приказа о присвоении нам офицерского звания «лейтенант» и о направлении нас в тот или иной военный округ. В увольнение мы могли ходить хоть каждый день после обеда, будучи одетыми в офицерскую повседневную форму, но пока ещё с курсантскими погонами. Получался занятный гибрид, любопытный, в том числе для окружающей публики и для военных патрулей, которые по факту стали относиться к нам почти как к офицерам: перестали проверять увольнительные документы. Приказ из Москвы мы ждали с нетерпением, но ожидание было не в тягость, ибо режим наш повседневный был уже не курсантский: даже 7.00 не было для нас временем побудки, физической зарядки не было, занятий тоже. Иногда нас просто собирали, офицеры нам что-то внушали, бывало и что-то полезное. Так, к примеру, прижилось у меня в мозгу правило, услышанное от командиров: известную поговорку «Береги честь смолоду!», о которой нам говорили очень часто, было добавлено «и здоровье». Получилось складно: «Береги честь и здоровье смолоду!». А что мог означать тезис о здоровье? Соблюдай режим, заложенный в КАПУ и КОЛКАУ, не пей лишку, не бражничай, будь правилен во всём, держи здоровыми тело и мысли, не переступай без повода и причины возможности организма, не суетись мысленно и физически по пустякам. В общем, человеку предлагается осмысленно составить собственную философию жизни на основе наставления, традиций и образа мысли своего общества. Тогда сделать это было несложно, поскольку само общество было морально-нравственно здорово, а ум его не был ещё смущён новыми (западными) либеральными и демократическими новациями и вывихами.

Затянувшееся ожидание приказа в томительном и вынужденном безделье к началу третьей недели изрядно надоело. Однако, не только нам, но и начальству. Оно мешало организовать учебный процесс в училище: всем одновременно приступить к занятиям. Получалась странная ситуация. Обычно выпуск молодых офицеров происходит в июне. Они уходят из училища, а на их место в августе приходит первый курс. В нашем случае так не получилось. Набор курсантов вместо нас был сделан, но приходилось и нас терпеть, и первый курс как-то временно расселять. Вообще наша "казацкая" вольница всем мешала. Нас было 150 человек — людей неопределённого статуса: уже как бы не курсанты, но и не офицеры. Как с нами обращаться? Дежурный офицер по училищу заходит к нам в казарму, мы валяемся на койках, он требует, чтобы встали, а в его адрес:

— Да пошёл ты…!

Фразу эту легко закончить. А когда офицер возмущается, он слышит хохот и опять-таки слова не из лексикона благородного сословия. Больше к нам дежурные офицеры не заглядывали. А нас хватало самое большее на приборку помещения. Все ждали и тяготились. Мы понимали, что всех нас должны по приказу министра обороны СССР утвердить в звании "лейтенант", но бывали случаи, когда за неуспеваемость или негодное поведение отдельным лицам присваивали на один чин меньше.

Здесь уместно отметить уже упоминаемый ранее курьёз моей судьбы. Я рвался к тому, чтобы после КАПУ меня направили в военно-морское училище, но мне было отказано в связи с тем, что в феврале 1950 года единое Министерство Вооружённых Сил СССР было разделено на Военное министерство и Военно-морское. Наше КАПУ осталось в Военном министерстве, а уйти по его окончании в училище военно-морское мне не позволили. Пришлось стать артиллеристом. Но, поразительно, в марте 1953 года указанные министерства были объединены вновь в Министерство Обороны СССР. Я, конечно, об этом не знал. И слава Богу, иначе возможно мог бы огорчиться. Хотя… опять в жизнь вмешалась судьба.

Однажды в середине третьей недели ожидания в обед, после которого кто-то из нас мог бы уйти в город, нам наконец громогласно объявили, что приказ из Москвы пришёл, что всем выпускникам утверждено звание "лейтенант", что завтра утром состоится выпуск, и что мы можем убедиться в нашем распределении по местам будущей службы, посмотрев только что вывешенные списки. Как я уже сказал, мне было абсолютно всё равно, будь то Кушка, Камчатка, Москва или Киев. Служба она и есть служба, а прелесть её прежде всего в людях, в коллективе сослуживцев. К тому же я был холостяк, сердечных привязанностей завести не успел или не смог, а значит был свободен во всех отношениях. До сих пор мне всё кажется странным, что я не поспешил после обеда к спискам, а спокойно пошёл потешить себя крепким сном. Был я столь не любопытен? Может быть, а скорее мне всё стало как-то безразлично. Поспать мне не удалось, поскольку товарищи, сбегав к спискам, шумно обсуждали свои назначения, были возбуждены, хотя многие из них уже знали заранее места своей службы, особенно те, кто был этим заинтересован, особенно — женатые. А тут ещё на койку подсел мой близкий друг ещё по КАПУ Боря Лысюк, и он буднично меня уведомил, что на завтрашнем построении наша группа будет находиться в самом конце общего строя. А построение должно было быть не как обычно — повзводно, или по батарейно, а по принадлежности к военным округам. Так, первая часть строя, 75 человек, была представлена Киевским округом, далее шёл округ Одесский и всё остальное.

Новость о том, что мы с Лысюком определены на самый левый фланг, не могла меня не удивить, тем более, что наша группа состояла всего из девяти человек. Видя моё недоумение и вопрос в глазах, Борис засмеялся и удивлённо спросил:

— А ты что, списки не видел? Ну ты даёшь!

И он сказал, как припечатал:

— Мы направляемся на Балтийский флот!

Я чуть не выпрыгнул из кровати: "Причём тут флот?" Изумление моё было столь искренним, что Борис в хохоте захлопал себя по бёдрам.

— Да, Юра, да, мы вместе едем в восьмой Балтийский флот. И документы подорожные нам выписали в город Таллин.

В общем, было от чего мне волноваться: я столько терзался, чтобы попасть на флот, и вот — на тебе! Спать, конечно, расхотелось, да и всем было не до этого. Стал собираться в город, чтобы сообщить нежданную новость родителям. В голове моей так на всю жизнь и осталась загадка: кто же мог посодействовать моему распределению. Ведь я на флот рвался в КАПУ, ничего не получилось, я смирился с судьбой, в КОЛКАУ об этом даже не заикался, и вот — на тебе. Это был желанный и весьма резкий поворот судьбы, которая, как я потом-потом понял, сама взялась определять мой жизненный путь.

* * *

Прекрасное «бабье лето» в сентябре в Киеве, город весь окутан радужными цветами прелести ранней осени. Воздух прозрачен и чист. Настроение прелестное, слегка волнительное. Все мы, курсанты-выпускники, в выходной офицерской форме (зелёный китель, синие до упора отглаженные брюки с красным кантом, ботинки и офицерская фуражка) построены в две шеренги на училищном плацу.

Всего построенных 150 человек. Ровно в 9.00 перед нами появляется какой-то большой начальник, вроде как, заместитель командующего Киевским военным округом. Его сопровождает большая свита из командиров разных степеней, включая, естественно, начальника училища. После логичных в этом случае приветствий, в ходе которых нам был зачитан приказ о присвоении воинского звания "лейтенант", последовала процедура по реализации приказа. Фронт строя обходил главный поздравляющий, за которым следовал начальник училища и адъютант с большой коробкой, в которой были погоны, и с коробкой поменьше, предназначенной для значков. Высокий начальник жал нам руки, иногда заговаривал и вручал золотые погоны с двумя маленькими звёздочками и значок об окончании артиллерийского училища. По окончании этой несколько затянутой процедуры последовала команда: "Кругом, разойтись, заменить курсантские погоны на офицерские!" Мы отошли в кусты училищного парка, сняли кителя, и поменяли погоны, которые изменили нас, можно сказать, сразу и до неузнаваемости. Казалось бы, какая разница, те погоны или эти, но внешне мы действительно преобразились. Смотрели друг на друга, любовались, смущались, но было ясно, до нас дошло, что мы вдруг стали другими. Всё было просто, но как трепетно и как волнительно от сознания того, что ты вступаешь в совершенно новый и очень ответственный этап собственной жизни. Никакого сравнения нет с окончанием гражданского вуза, где внешне студент, получив в общей массе диплом, остаётся студентом, хотя и понимает, что теперь он специалист с высшим образованием.

С новым обличьем мы вновь стали в строй, нас вновь поздравили и пожелали успехов, сказали, что личные документы и проездные можно получить в канцелярии, а деньги — в бухгалтерии. Казалось бы, обычная проза жизни, но… это была смена жизненного уклада, общественного статуса. Без пояснений ясно, что радость наша была безмерна и ощутима. Она осталась в памяти на всю жизнь. И, кстати, когда меня за истекшие почти тридцать лет преподавания в вузах студенты иногда спрашивали: какие годы жизни для меня остались наиболее памятные и приятные, я всегда отвечал — учёба в военных училищах. Студенты очевидно предполагали, что в ответе я сошлюсь на учёбу в МГИМО, на дипломатическую службу, но… я их разочаровывал, а далее пояснял. Дело в том, что прелесть этих лет, от 15 до 20, состояла в моей молодости, в том, что вокруг меня были курсанты: все физически, интеллектуально и нравственно здоровые. У нас был прекрасный режим, заставлявший нас настойчиво работать над своим совершенством, даже если этого иногда и не хотелось. Нас учили весьма образованные, культурные, ответственные люди, делавшие всё для нашего образования и воспитания. Дело, которому мы учились — артиллерия — само по себе очень интересно для молодого человека, а поставленная цель, стать офицером славной и героической Советской армии, была привлекательна и достижима. В учебном процессе под погонами произошло моё становление как личности, становление характера, основ мировоззрения и философии жизни. Хорошо было то, что у меня тогда не было никаких (!) материальных проблем, а всё моё имущество укладывалось в скатку и в вещевой мешок. Иными словами, нас, курсантов, ничего не отвлекало от занятий. А тяготы, физического или морального плана, легко преодолевались при серьёзном отношении к делу. И наконец, можно отметить особо: у нас, в училищах, не было особ женского пола, и даже в городе мы могли их видеть очень редко. И, наверное, поэтому на выпускной вечер в Киевский Дом офицеров очень немногие курсанты пригласили девушек, хотя теперь имели на это право. Были офицеры училища и военного округа с жёнами, немного курсантов с сужеными и какой-то контингент дамочек, зашедших по случаю.

Была торжественная часть, хороший концерт и энергичные танцы под эстрадные мелодии. Всё было приятно и мило, но в этот день на нас выпало столько приятных, радостных событий, что голова шла кругом, а тело просто устало. К тому же, был впечатляющий буфет с большим набором алкогольных соблазнов, доступ к которым был для нас ранее категорически закрыт, но доступ этот не расслаблял, а, скорее, утомлял. В общем, хотя и можно было "отпустить тормоза", но… уже не хватало даже на это ни сил, ни интереса. Меня хватило на пару часов, после чего я убыл "по-английски", то есть втихую. В 22.30 после небольшой беседы с родителями я позволил себе отойти ко сну.

Родители были, естественно, рады ходу моих дел, но в тоне и словах мамы я чувствовал некий спокойный скепсис, как будто она уже тогда предчувствовала, что все эти военные радости в моей жизни продлятся недолго. Сердце любящей матери — самый чуткий барометр движения судьбы её дитя.

* * *

Рассказ о военно-учебном периоде жизни был бы не полным, если оставить в стороне события международной жизни, которые, как мы хорошо понимали, нас касались напрямую. Эти события происходили в основном на Дальнем Востоке. Прежде всего надо вспомнить гражданскую войну в Китае между армиями коммунистов и сторонниками Гоминьдана, политической буржуазной партии, находившейся тогда у власти. Война шла с 1945 по 1949 годы. Гоминьдановцев поддерживали США, которые пытались удержать свою клиентуру у власти всеми способами, но всё-таки потерпели сокрушительное поражение: 1 октября 1949 года была провозглашена Китайская Народная Республика. Далее понадобилось всего девять месяцев до того, как началась с активной ролью тех же американцев война между Северной и Южной Кореями. Она длилась три года и закончилась в 1953 году, когда мы завершили учёбу в Киевском артиллерийском училище. Практически всё время, пока я учился в КАПУ и КОЛКАУ, зловещим фоном оставались войны на Дальнем Востоке, в силу которых нам и снизили почти на год срок пребывания в грубых серых курсантских шинелях и неуклюжих кирзовых сапогах. За войной мы внимательно следили, гадая, надолго ли её хватит. А она шагала такими зигзагами, что мы диву давались. Вначале северяне завершили её почти в свою пользу успешным наступлением едва не до Корейского пролива. За этим последовало прямое вооружённое вмешательство США всей своей мощью. Маятник войны качнулся в другую сторону: американцы с южанами отбросили северян почти к границе с КНР. Пришла очередь Китая: в войну были посланы сильные контингенты китайских «добровольцев». Американцы были отброшены до ранее установленной в 1945 году демаркационной линии по 38 параллели. И там война постепенно утихла, и было заключено перемирие, которое действует до сих пор. По факту участия в войнах в Китае и в Корее принял участие и Советский Союз, посылая материальную и военную помощь, а также специалистов-добровольцев. Получалось так, что была опасность третьей мировой войны, если бы столкнулись прямо вооружённые силы СССР и США. Слава Богу, что этого не случилось: победа всё равно осталась на нашей стороне, поскольку в Китае победили коммунисты, в Корее получилась ничья, но… был ещё один великолепный победитель — Советский Союз, который использовал дальневосточную ситуацию непосредственно к своей выгоде. Как мы знаем, американцы к лету 1945 года получили ядерное оружие, создали три атомные бомбы и, ко всеобщему ужасу, применили две из них против городов Хиросима и Нагасаки 6 и 9 августа. Далее американцы, нарабатывая новые атомные бомбы, составляли планы их применения против СССР в 1947 году. Однако события после 1945 года в Китае, а затем в Корее, втянули США в войны непосредственно. События эти для США развивались неблагоприятно. Воюя на Дальнем Востоке, американцы не могли позволить себе войну в Европе, сколь бы им этого не хотелось. Время шло, и вдруг к своему ужасу янки в 1949 году узнали, что у СССР тоже уже есть ядерное оружие, а в 1953 году их ожидала новая «радость»: СССР разработал и испытал ещё более мощное — водородное оружие. А это означало, что янки лишились своей главной военной дубинки, а значит и возможности воевать с Советским Союзом. Пришлось отлаживать мировые отношения на базе не горячей, а холодной войны. Мир в мире был на радость всем сохранён.

Что касается курсантского сообщества, то оно не только внимательно следило за перипетиями войны в Корее, но и исподволь готовилось принять в них участие, если возникнет необходимость. Зная, что нам сокращён срок учёбы в училище именно из-за войны, мы как бы настраивали себя на неизбежность нашего участия в ней, всей душой ненавидели американцев и были не прочь раздавить их, как это было сделано с фашистским режимом. В разговорах между собой, возможно под воздействием пропаганды, мы высказывались в пользу скорейшей войны, полагая, что тянуть с этим делом нельзя. Всё это было, конечно, наивно, но… молодости многое прощается.

Кстати, в это же время шла антиколониальная война во Вьетнаме с французами. И последние были отнюдь не более успешны, чем американцы: в решающих сражениях 1954 года они были изгнаны из Вьетнама с очень большими потерями. В отношении французов мы были критичны и довольно насмешничали над их титулом — победители Второй мировой войны, ибо было хорошо известно, что Франция в 1940 году потерпела от Германии полное поражение, была оккупирована, а марионеточное французское правительство объявило союзникам войну. Тот старый скепсис к французам у меня остался на всё время. А скепсиса в отношении американцев я набирался сам, видя их низкую военную и дипломатическую квалификацию. С течением времени я в своём скепсисе всё больше укреплялся, особенно, когда я побывал на двух сессиях Генеральной Ассамблеи (XVII–XVIII) и увидел американцев вблизи. Да и как можно уважать США, если они проиграли все (!) военно-политические кампании во второй половине XX и в начале XXI века?! Удивляло то, что янки почему-то пользовались доверием советского и нынешнего российского руководства, надеясь на то, что с ними можно поладить, отказавшись от коммунистической идеи и ослабив свою страну. Беда России в том, что она не может найти свою дорогу: советская Россия не была похожа на царскую, либерально-демократическая враждебна России советской, и никто не знает: что же России надо, чтобы жить правильно?

Лейтенантские будни

Мы, девять только что вылупившихся из стен КОЛКАУ лейтенантов, прибыли в Таллин, отгуляв отпуск, к середине ноября. С внутренним беспокойством заявились в штаб 8-го Балтийского флота, так и не поняв: что же мы, артиллеристы, можем и будем делать на флоте. Пришли к выводу, что, наверное, всё сведётся к береговой обороне. Мы хотя во время учёбы старались познать реальности службы, но реальности эти были армейские, которые далеко не совпадали с флотскими. Вообще, скажем честно, мы были довольно узколобые, поскольку в стране секретным было абсолютно всё! И про наше (советское) участие, пусть непрямое, в китайских и корейских войнах из СМИ можно было понять немного. Да и у населения, и у курсантов выработалась привычка не совать свой нос не в свои дела.

Не могу однозначно сказать, было ли это хорошо или плохо? Конечно, знали мы мало что, особенно в вопросах политики, а с другой стороны, зачем знать то, что не касается твоей работы и жизни? Широко известна поговорка: "Меньше знаешь — не болит голова!", а что это так и есть, знаю по собственному опыту, как и по жизни вообще. Сейчас вот знаем, казалось бы, всё, но по сути оказывается, что в основном это "мусор", который только отвлекает человека от полезных дел. Так зачем это всё? Всё знаем, но оказывается, что не знаем главного: как жить, как общество обустроить, какие цели поставить и как их достичь?

И вот мы заявились в штаб флота. Принял нас какой-то полковник, хотя и в морской форме. Покалякал о том, о сём, совершенно неважном и ненужном, и объявил, что все мы направляемся к месту службы в военно-морскую базу Порккала-Удд. Мы вылупили глаза: а что это такое?! Представляете: база существует с 1945 года, она находится на территории Финляндии, на удалении каких-то 20 километров от Хельсинки. Запад о ней, конечно, знает многое, но мы, люди военные, ничего об этом не слышали. Кстати, другая наша военная база была на территории Китая в Порт-Артуре, но о ней было известно хоть что-то. В общем, полковник мило ухмыляется, мы помалкиваем, переваривая в голове то, что от него услышали. Начальник, подумав, нам сообщает, что база Порккала-Удд была нам передана Финляндией в 1944 году по перемирию в войне, а в 1947 году этот факт был подтверждён соглашением, по которому был установлен срок нашей аренды в 50 лет. Он долго говорил о всяких частностях: что база расположена на одноимённом полуострове, что там глубокий рейд глубиной 14–26 метров, который позволяет принимать суда с осадкой до 9 метров, что база очень важна для обороноспособности Кронштадта и Ленинграда, и многие другие частности, любопытные сами по себе, но не существенные для нашей службы. В заключение нам были сообщены номера наших боевых частей и сказано, что соответствующие документы на нас приготовлены, и мы их можем получить. И опять с той же милой ухмылкой полковник сказал, что для проезда в Порккала-Удд нам надо получить пропуск из Москвы, а поскольку дело это неспешное, нам придётся с месячишко покантоваться в Таллине. На последнее заявление мы охотно заулыбались, но полковник странно пожал плечами и сказал, что радоваться этому особенно вряд ли стоит. Наши попытки узнать почему, успеха не имели. Полковник не хотел говорить на эту тему. Он лишь сказал, что у нас будет возможность во всём убедиться самим. Вопрос о пропуске не мог не вызвать вопросов. Было непонятно всё. Почему нам, советским офицерам, нужно было месяц ждать пропуска в нашу же военно-морскую базу? К тому же, в Москве, в Министерстве обороны, подписывая в конце сентября приказ о нашем назначении, разве не знали, что нам предстояло ехать в Порккала-Удд? А если знали, то нашу политическую (или иную) лояльность можно было проверить заранее. И совсем, нам казалось, нелогичным было направлять каких-то совсем ещё молодых лейтенантов в Таллин, в штаб флота, когда можно было отправить нас прямым ходом в штаб базы, а не оставлять нас на безделье в Таллине, где нам ничего не оставалось, как приучать себя к лени и спиртным напиткам. А, как известно, безделье не улучшает качества человека, а спиртное всё это усугубляет.

Поселили нас, естественно, в воинской части на окраине Таллина в длинной и мрачной казарме. Отвели нам на всех девятерых большую комнату, где стояли девять кроватей и соответствующее число тумбочек. Дали подозрительного вида постельное бельё, полотенца, пожелали удачи и оставили в очень холодном (в смысле температуре) гостеприимстве. Начальства над нами не было, указаний каких-либо не спустили. И что нам было делать в очевидно недоброжелательном Таллине? Получалось так, что мы обычно до позднего утра дрыхли, в солдатской столовой нас охотно заправляли кашей и чаем, и мы, приведя себя в приличный вид, отправлялись шляться по весьма негостеприимному слякотно-холодному Таллину. И стали постепенно понимать, почему полковник сомневался в радости наших ожиданий. Внешне, в части торговых точек и разнообразия товаров город выглядел побогаче Киева, но всё остальное было каким-то безрадостным: эстонцы — вялые и хмурые, русского языка не знают или не хотят на нём говорить, а значит им нельзя задать даже самый элементарный вопрос. Моя попытка общения на моём примитивном английском тоже не удалась. Ответ всегда был один "мина ёске", то есть "я не понимаю". Этой фразой оканчивались и наши попытки познакомиться с эстонскими девушками. Это уж была для нас полная дикость! Что нам оставалось делать на улицах, по которым вовсю гулял холодный ветер, было малолюдно, а репертуар фильмов (советских, конечно) был нам хорошо знаком? В приятном доступе оставался только ресторан, до тех пор пока в карманах шуршали какие-то купюры. И оказалось, что наша жизнь в Таллине оказалась хуже собачьей службы. Дней через десять мы потеряли терпение и пошли ходить по начальству в поисках хоть какой работы. От нас вначале отмахивались, как от навязчивых мух, а потом всё-таки вменили нам несение по городу патрульной службы: получаешь в комендатуре двух солдат и гуляешь с повязкой и при нагане по указанному маршруту. Все вроде как при деле, но, правда, очень нудном. Хотя и в таких делах бывают приключения. Вот одно из них. Идём мы, я и два солдата, по тихой, хотя и в центре города, улице. Состояние моё, ставшее обычным, — скука. Вдруг истерические крики, женские вопли. Непорядок. И где — рядом с нами, в кафе. Кофейная служка истерично просит войти. Толкнул дверь, вошёл. А там несколько здоровых бугаёв-эстонцев лихо молотят друг друга. Кричу: "Прекратить!" Кричал я до одури громко. Столь же громко повторил. Драка остановилась. Эстонцы поворотили ко мне с враждебным любопытством свои окровавленные рожи, сбились в агрессивную стаю и двинулись на меня с явной недружеской целью. Скажу честно: я понял, что пощады мне от этих супчиков не будет, и меня вдруг охватил страх, ибо солдаты мои остались на улице, а мне одному с ними не сладить. Я попятился к двери, чтобы уйти, хватаюсь за дверь, а она открывается не на улицу, а внутрь. И я остаюсь спиной к двери, как к стенке прижатый. И тут, понимая, что очень уж нужен путь к спасению, я выхватил из кобуры пистолет и с каким-то нечеловеческим криком, возможно не слишком изысканным, направил его на противников. В голове мелькнуло: "Эти звери ведь убить могут!" На крике отчаяния я заорал:

— Стой, стрелять буду! — и сам испугался своего крика: ну как бы я мог стрелять в людей? Враги под дулом пистолета попятились, и это дало мне возможность приоткрыть дверь и ретироваться. Я старался держать марку, но пережитый ужас выходил из меня на улице с трудом. А главное, я был уверен, что при необходимости я бы всё-таки выстрелил, и возможные последствия этого ещё долго не выходили из моей головы. Позже мы отметили и обсудили такую тему: в Таллине мы очень мало видели милиционеров, но зато много нашего брата — патрулей. Получалось внешне так, что Таллин находился как бы под оккупацией: милиции вокруг не видно, а военные тут как тут. При этом наших военнослужащих, на которых и для которых патрули, вроде бы, и работали, было на улицах немного. В общем, эстонцы, как я понял потом, обманули советские и партийные органы, создав видимость своего рода насильственной советской оккупации. А это было в декабре 1953 года, то есть восемь с половиной лет после окончания войны. Пора было бы и подружиться. Да, буржуазная Эстония была профашистской, таковой она и осталась, к сожалению, и по сие время. За годы советской власти для социально-экономического развития Эстонии и эстонцев было сделано очень много, но народная поговорка права: "Сколько волка не корми, все равно он в лес смотрит". Есть и другая поговорка: "Не делай добра — не получишь зла". Эти поговорки я тогда не знал.

Я пытался позднее узнать и понять причину какой-то тупой забитости эстонцев, опираясь не только на мои личные впечатления, и пришёл к такому отнюдь не лестному выводу. Эстонцы — это народ, который раньше всегда называл "чухонцы". В своём историческом развитии он (этот народ) существенно отставал от поляков, литовцев и русских и долгое время находился под иностранным управлением как рыцарских орденов — меченосцы, тевтонцы — так и немецких колонистов. Со временем Прибалтика отошла к России, а эстонцы (чухонцы) так и не смогли создать своего государства и оказались в положении вечно обиженных, ищущих надёжного покровителя (того же рыцаря). Иначе говоря, они не обрели государственного сознания и не смогли осознать самих себя, привыкнув всего всех бояться. В общем, Таллин я покинул в самом конце 1953 года с чувством облегчения.

В прекрасный яркий предновогодний солнечный день мы прибыли поездом к месту нашей службы в ВМБ Порккала-Удд на станцию Киркануме. Одноимённый посёлок являл собой культурный и административный центр базы. Там же был продовольственный магазин (скорее лавка), пивной ларёк и гауптвахта. Культурный очаг располагался в протестантской церкви, где показывали по субботам и воскресеньям кинофильмы, организовывались танцевальные вечера и концерты наших "звёзд" с "большой земли". Всё бы ничего, но культура задыхалась от очевидной нехватки женщин. На базе была больница, школа и какой-то пошивочный цех, где и обретался женский пол. Женщины исчислялись единицами, а мужчины сотнями. К тому же, общественный транспорт был очень хил и в принципе добираться к очагу культуры было дело не из лёгких. Правда, наш полк отстоял от него километрах в пяти-шести и можно было по хорошей погоде не париться ожиданием автобуса. А вокруг всего этого были небольшие озёра и большие густые леса.

Из нашей офицерской "девятки" троих (Виль Головко, Роман Липовский и я) определили к службе в артиллерийском полку, в/ч 90700. Полк был предназначен для ряда функций: содействие операциям морской пехоты, участие, при необходимости, в береговой обороне, содействие пулемётно-артиллерийским частям в защите их районов обороны. С Романом мы вообще попали в одну батарею — третью, он — на должность командира взвода управления, я — на должность командира огневого взвода и, по совместительству, старшего офицера батареи. И было нам тогда 20 лет. А солдатам в батарее было по 22 года, и у них уже пошёл четвёртый год срочной службы. А у нас — первый офицерский год. Соответственно, при первой встрече командир батареи, вводя нас в курс дела, обратил наше внимание на возрастной и служебный факторы, но и приободрил, подчеркнув, что солдаты — люди уже достаточно зрелые, службу знают, проблем с дисциплиной не создают. И так оно было в действительности, если не считать отдельные досадные инциденты, когда проблемы возникали и решать их приходилось не всегда уставным способом. Без этого просто нельзя, хотя преобладает до сих пор в нашем обществе иллюзия, что в советской армии неуставных отношений не было. Подчеркнём мысль: неуставные отношения имели и имеют место во всех армиях мира и во все времена. Происходит это потому, что уставные нормы не могут полностью предусмотреть нюансы служебных отношений. Всё в обществе случается, как обычно: закон пытается, но не может предотвратить межличностные конфликты, которые происходят во многом из-за усталости и срыва нервной системы человека или столкновения поставленных целей и методов. Для наглядности уместно привести пару-тройку случаев из моей службы, где я был замешан лично.

Случай первый. В товарных вагонах в расположение полка были доставлены дрова в виде коротких брёвен и чурок. Их надо было выгрузить из вагонов и сложить более-менее аккуратным образом. На разгрузку была поставлена наша батарея. Начальником разгрузки определили моего друга, тоже лейтенанта. Люди ушли. А минут через 15–20 прибегает старшина батареи и говорит комбату:

— Товарищ капитан, беда: солдаты работают кое-как, так мы до темноты не управимся.

Комбат уточняет в чём дело и слышит:

— Лейтенант распределил людей по командам, поставил задачу и требует её выполнения. А солдаты хотят сами определить собственный порядок работы.

Я нахожусь тут же, любопытствую про себя и помалкиваю. Капитан бурчит:

— Не дело это.

А сам думает, качая головой из стороны в сторону. Потом говорит:

— В общем так, зови-ка ты нашего милого лейтенанта ко мне, а в замену ему пойдёт вот он…

Капитан приятно мне улыбнулся, спросил:

— Ну что, Юрий, ты понял, кто пойдёт на замену?

Пошёл я. Пришёл к месту разгрузки, а там дело стоит. Спрашиваю у солдат:

— Ну что, орлы, в чём дело?

Солдаты окружили меня и вразнобой начали жаловаться. А суть жалоб в том, что, придя к месту разгрузки, солдаты сами организовались в команды по принципу взаимной симпатии и дружбы, приступили было к работе, но… лейтенант не допустил самовольства и переделал команды по служебному принципу. Первая команда — отделение первого орудия, вторая — отделение второго орудия и так далее. Группы смешались, работа стала и, сколько ты её не понукай, двигаться она не хотела. Солдаты, как я понял, обиделись, хотя в общем-то лейтенант поступил в полном соответствии со служебными инструкциями. Мне ничего не осталось, как спросить: чего хотят солдаты. Спросил, и они тут же сформировали шесть трудовых команд на три вагона, которые предстояло разгрузить. Скинули гимнастёрки и приступили к работе. Мне ничего не оставалось, как сбросить китель, и примкнуть к ним. Все работали споро, весело, вопреки инструкции, и через пару часов работа была сделана. Здесь будем иметь ввиду, что солдаты эти, служа уже четвёртый год, сложились как личности и между ними установились групповые приятельские отношения. Солдаты предпочли работать по-приятельски, а не по службе. Лейтенант, конечно, был прав, требуя службу, в которую входила и разгрузка вагонов, а для меня важнее была цель: исполнить работу возможно быстрее. Из этого и вытекал мой вывод: никогда нельзя пренебрегать интересами общества, если хотите добиться успеха.

Случай второй. Я был дежурным офицером по полку. Время близилось к отбою, к 23.00. Я решил зайти в свою батарею проверить качество чистки карабинов после дневных стрельб и обнаружил один из них не чищенный. Отбой уже был сделан, но меня возмутил факт элементарного разгильдяйства. Я вошёл в спальню, потрогал солдата за плечо и вежливо предложил ему встать и сделать то, что он был должен. Солдат отвернулся, натянул одеяло на голову. Я, конечно же, согласно устава не должен был будить солдата после отбоя, но дело сделано, меня солдат возмутил, я уцепил одеяло и сдёрнул его. И тут солдат агрессивно вскочил с койки с намерением как-то на меня воздействовать физически. В училище я много занимался боксом и мне хватило мгновения, чтобы сбросить его ударом обратно на койку. Скорее всего не от удара, а от прозрения солдат затих. И я ему объяснил ситуацию.

— Итак, встань и сделай, что я сказал. Не доводи до того, что я сейчас тебя арестую и отправлю на гауптвахту, а утром передам твоё дело о нападении на офицера, находящегося при службе, в военный суд. И предстоящая тебе демобилизация отложится на сколько-то лет.

Солдат встал, оделся и поплёлся в оружейную комнату. Кстати, он всё— таки был неплохим солдатом, и у нас затем установилось доброе взаимное понимание до его демобилизации.

А вот ещё случай, но уже с солдатом первогодком. Опять только прозвучал отбой, "салажата" начали отходить ко сну. Я приехал из дома офицеров и решил по пути домой заглянуть в казарму. Зашёл, а мне дежурный сержант докладывает, что всё в порядке, но… один салажонок, получив взыскание, плохо помыл ленинскую комнату.

Требование дежурного — перемыть, он проигнорировал. Сержант доложил, а получается, что решать должен я: оставить дело до утра и тогда заставить его перемыть пол и объявить ему два новых наряда вне очереди, или поднять его немедля. Решил, что второе в воспитательных целях лучше, хотя по уставу этого делать было нельзя. В общем, я приказал сержанту солдата поднять. Поднял. Он вышел недовольный. На мой вопрос последовал ответ, что он, мол, вымыл, но сержант придирается. Я повёл его в плохо вымытую комнату и "ткнул носом" в небрежности. Он отказался перемывать. Тогда я поднял его взвод, построил в коридоре и сказал, что в таком случае взвод будет стоять, пока работа не будет исполнена. Через пару минут виновник поплёлся за ведром и шваброй. Кто-то скажет, что, вот мол, лейтенант самодур, но был ли у меня иной выход, если я хотел, чтобы в батарее был порядок, а приказы исполнялись? Дело ведь не в моей личности, а в службе! Порядок может начать рушиться от любой мелочи. А если командир не может настоять (любым образом) на выполнении своего приказа, то грош ему цена! Исполнение приказов — это основа воинской дисциплины. В "демократические" времена модным стало рассуждать о возможности не исполнять приказ начальника, если он (приказ), скажем, аморален. А кто будет определять моральность приказа? А в прежние времена устав чётко определял, что "приказ должен быть выполнен беспрекословно, точно и в срок". И никаких рассуждений! Армия — это всё-таки особая часть общества, и совсем не дело тащить туда порядки, принятые в гражданской сфере.

Вот ещё пара примеров несколько иного плана. Батарея возвращается после занятий в артиллерийском парке в казарму. Возникла необходимость остановить колонну, в которой только "старики", близкие к завершению своей четырёхгодичной службы. Командую: "Батарея!..".

Строй стал шагать твёрже в ожидании команды "Стой!". А солдат Мешков идёт, как на прогулке. Командую "Стой!" и объясняю Мешкову, что он не прав. Двинулись. Командую вновь: "Батарея!". А Мешков продолжает свою лёгкую прогулку, публично игнорируя мою команду. Что мне следует делать? Подчиниться выходке Мешкова или настоять на своём? Но как, начать ему вновь объяснять, что согласно уставу при команде "Батарея!" ("Рота!", "Взвод!" и прочее) военнослужащий обязан ставить ногу на землю твёрже; но я понимаю, что солдат не в духе и может меня опять проигнорировать. Этого допустить нельзя! Командую: "Стой!". Стали. А далее приказываю:

— Рядовой Мешков, выйти из строя! — Он вышел, я продолжаю:

— За недостойное поведение и неисполнение приказа рядовому Мешкову объявляю двое суток ареста на гауптвахте… Рядовой Мешков, на гауптвахту шагом марш!

Вижу, что не только Мешков, но и весь строй обомлел. Мешков как-то весь обмяк и ссутулясь пошёл в сторону полковой гауптвахты. Позже комбат меня несколько пожурил, что я, мол, не того…, но моё приказание отменять не стал.

А вот примерно такая же ситуация, но уже с новобранцами, только шли мы не из артпарка, а к нему. При той же команде "Батарея! "ногу тянет рядовой Палий. Парень этот из Молдавии, весь какой-то развинченный, вялый, служба у него явно не клеится. Ему постоянно приходилось делать замечания то за одно, то за другое, в общем, я батарею останавливаю, указываю Палию на его ошибки, начинаем движение вновь и… всё повторяется. Что тут делать? Парень ещё и службу толком не начал и вот — такие вывихи. Строй я остановил, Палия из него вызвал и…, обратившись к двум образцовым солдатам-наводчикам, предложил им позаниматься с Палием строевой подготовкой. Наводчики с Палием отвалили в сторонку, в мелкий лесок, а батарея пошла далее в артпарк на занятия. Через короткое время наводчики появились и скромно доложили, что занятия с Палием провели, после чего тот пошёл в полковой медицинский пункт жаловаться. Закончив занятия, я пошёл к полковому лекарю, который мне спокойненько рассказал, что Палий у него был, жаловался, что наводчики его поучили порядку, и что организовал это лейтенант Ильин. Далее лекарь привёл детали: он солдата осмотрел, убедился, что Палия поучили физически серьёзно, но на жалобу, что у последнего текла кровь из носа, лекарь строго указал, что Палий сам себе разодрал нос и пришёл в медпункт для клеветы в адрес лейтенанта. И со словами — "Пошёл вон!" — лекарь завершил приём. Что касается этого случая, посовещавшись, начальство приняло решение: Палия по неспособности из артиллерии исключить и перевести в строительный батальон.

Случаи, описанные выше, представляли собой во многом именно неуставные отношения, но считалось, что в советской армии таких отношений быть не могло. И их так — таки и не было, поскольку они, как правило, не поднимались выше уровня роты-батареи: о них не докладывали выше по инстанции. И происходило это не по чьему-то злому умыслу, а по русскому менталитету: на Руси никогда не жаловали жалобщиков. Как видим, только молдаванин Палий пошёл жаловаться и… ему не повезло. В русской армии и на флоте кулачное право было всегда. Офицеры и сержанты им широко пользовались, но делалось это не во вред солдату, а как бы в назидание. Можно это критиковать, но во многом с помощью кулака и прочих неуставных мер укреплялись самым прямым образом порядок и дисциплина в армии и на флоте. Естественно, что подобные методы не являлись основой воинской службы. Это было досадное, но иногда необходимое, исключение.

В целом же служба наша с утра и до ночи была забита разными делами. Прежде всего, дела эти были связаны с изучением специальности. Решались разные задачи: для офицеров это были различные методы артиллерийской стрельбы; для сержантского и рядового состава — начальный уровень стрельб, предусматривающий возможность продолжения стрельбы при выходе офицеров из строя. Для солдат было достаточным надёжно освоить стрельбу прямой наводкой, а сержанты должны были быть способны решать первичные задачи организации огня с закрытых позиций. Этому, в целом, обучить было несложно. Я смотрю сейчас по телевизору, как солдаты-новобранцы на учениях лихо стреляют из гранатомётов, пушек, в том числе танковых, и про себя ухмыляюсь. На учениях (манёврах) стрелять легко. Весьма просто сказать новобранцу у пушки, что для стрельбы надо всего лишь с помощью прицела направить орудие на цель и нажать на спусковой рычаг. Орудие выстрелит, цель будет поражена, можно перед телекамерой корчить героическую физиономию, а начальству докладывать об успехах в обучении войск. Ещё легче обучить новобранца стрелять из карабина или автомата. Многие на гражданке в тире уже провели довольно времени. Всё это нужно, но не существенно. Для этой фазы обучения действительно хватит "армейской" службы в течение полугода-года. А во время моей службы солдаты-морпехи служили по четыре года. Зачем? Дело в том, что на войне сражаются люди как физиологические особи. Там нужен не просто солдат, а боец, личные качества которого выше, чем у солдата противника. И побеждает там тот, у кого бойцовский характер, умение владеть оружием в боевой обстановке и способность оценивать эту обстановку. А для этого нужно не только обкатать бойца на разного рода учениях, но поставить его характер, научить его умению управлять собой в любой ситуации, что, кстати не помешает ему затем и в мирной гражданской жизни. А это, пожалуй, самое необходимое и полезное в процессе приобщения солдата к требованиям воинской службы. И достигается это путём длительного преодоления трудностей и неудобств этой самой службы. На службе человек попадает в такие повседневные обстоятельства, когда, как говорится, хочется рвать и метать или плакать, но… приходится всё время себя сдерживать, соглашаться с неволей, привыкать к ней. Проходит время, человек привыкает и обвыкает, меняется и закрепляется его характер, и даже в самой тяжёлой службе он находит удовольствие, поскольку она ему наконец-таки даётся легко. И что очень-очень важно: у человека вырабатывается философия жизни в обществе и в государстве. Пришёл он в армию себялюбивым эгоистом, дитём папы и мамы, а ушёл из неё настоящим мужчиной, бойцом для войны и для жизни. А чтобы достичь этого, служба в армии должна быть никак не меньше двух лет при тяжких условиях без поблажек и при строгих требованиях. В нашей стране всегда считалось, что армия — это школа жизни, а всякая школа предполагает период определённой длительности. Вот и была эта длительность в моё время: в сухопутных войсках служили 3 года; на флоте 4 года для всяких наземных служб, включая морскую пехоту, и пять лет на кораблях.

Иногда, вспоминая ту пору, удивляюсь: как мы могли и смогли? Вот приходит, скажем, парень в 19 лет на службу в артиллерийский полк в ВМБ Порккала-Удд. Срок службы 4 года, вокруг глухой лес, а для удовольствия только полковой клуб, где крутили по выходным кино и иногда (очень редко) появлялись заезжие с "большой земли" артисты. И всё: кругом одни и те же лица, один и тот же пейзаж, и одна и та же служба; и никаких женщин не видно вокруг, разве что мельком встретишь чью-то офицерскую жену. И не было тогда ни телевидения, ни всяких там гаджетов с игровыми программами и приставками, ни мобильных телефонов, только полевая почта и репродуктор в казарме. И выпить солдату не было возможности: был в центре посёлка Киркануме один лишь хилый продовольственный магазин, но у солдат не было туда увольнений, да и не продали бы им ни за что спиртное, поскольку это было запрещено, а коррупции тогда не было, не было даже понятия о том, что можно как-то словчить.

Будем иметь ввиду, что Порккала-Удд это сравнительно небольшой полуостров, весь напичканный военными объектами. Там не было посёлков и деревень с гражданским населением, куда солдаты могли бы сходить в увольнение: куда ни ткнись, везде военные зоны, стоят воинские части или разного рода военные укрепления. И получалось так, что доступ к гражданским лицам был у солдата лишь в отпуске, который ему полагался после двух лет службы. А так что? В свободное время занимайся спортом, читай книги, общайся с сослуживцами, играй в домино (но только не в карты), погуляй по ближнему лесу. Вот и все радости. Положение неженатых офицеров было немногим лучше: были по субботам танцы в доме офицеров (при явной нехватке дам), было доступно в магазине спиртное и разливное пиво в буфете или на площадке на улице у ларька. Можно, казалось бы, подумать, что при полном отсутствии женщин в мужских коллективах могут возникать проблемы. Но их не было совсем. Возможно потому, что не было конкретных соблазнов. Но могу уверенно сказать, что длительное отсутствие женщины в жизни мужчины никак на его организме не сказывается. Такого же мнения придерживались в базе и врачи, и мои коллеги по службе, и друзья. А ведь речь идёт о молодых ребятах в возрасте 19–23 года, возрасте очень репродуктивном. Конечно, требовать такой морально-психологической устойчивости от современной молодёжи нельзя, поскольку она воспитывается не на вековых, естественных и нравственных принципах русского народа, а на импортных, завезённых издалека. Далее хотелось бы выкрикнуть модный сейчас тезис об импорте замещении: изгнать из школы всё чужое и заменить своим! Но понимаю, что изгонять нужно тех, кто привёл страну к импорто зависимости и к падению экономики, ибо сам вижу, на своей работе, что вся система образования, включая вузы, годна лишь к тому, чтобы оказаться на свалке. А вообще, всё выглядит печально и глупо. Глупо полагать, что правители, которые страну сознательно опустили, смогут её поднять. Впрочем, правители делают вид, что у нас в стране всё в порядке, хотя на самом деле это всё летит в тартарары. Зато богатые всё время богатеют, себе же во вред.

Сейчас я вот задаю себе вопрос: почему мы, солдаты и офицеры, в том же Порккала-Удде, спокойно претерпевали фактически жизнь зэков и нисколько не сомневались в необходимости этого? Ответ один: так жило всё общество, прилагая огромные усилия к всестороннему развитию страны, живя мечтой о лучшем будущем. Это было время великих строек и подвигов, время, в которое мы верили. И вот, казалось бы, странное выражение этой веры. Мы, четыре лейтенанта, жили в комнате небольшого финского домика, рядом было ещё одно такое же офицерское пристанище, такая же комната, а третья, лучшая комната, была отдана женатому младшему лейтенанту. По субботам после обеда наша четвёрка, придя со службы домой, готовилась к культпоходу на танцы в дом офицеров. Ближе к отъезду мы накрывали стол к праздничной трапезе. На стол обычно выставлялись две бутылки водки, килограмм ветчинно-рубленной колбасы, буханка ржаного хлеба, две банки кабачковой (баклажанной) икры и пачка сливочного масла. Мы чинно, весело и даже как бы благородно рассаживались за стол, наливали в гранённые стаканы водку и… провозглашался первый тост, всегда один и тот же: "За войну!". Вам покажется, возможно, странным, что молодые офицеры в 1953–1955 годах хотели воевать. Да, так было: нам хотелось продолжить славу отцов-дедов, победителей в Великой отечественной войне. К тому же, мы видели в империализме главного врага человечества и стремились возможно скорее с ним разделаться. Причём, имеем также ввиду, что это наше желание было "творчеством масс": нас сверху ни начальство, ни политические органы в этом плане не агитировали. У нас был запал молодости, который с течением лет под влиянием обстоятельств жизни неизбежно иссякает. А может быть нас всё-таки достала жизнь "в дыре", из которой можно было вырваться только через войну? Коли мы затронули наши походы в дом офицеров флота, не могу не привести пару забавных эпизодов.

Эпизод первый. Я иду по дорожке в этот центр культуры и вдруг слышу из кустов отчаянные крики: "Спасите!". Кидаюсь в кусты и вижу, что офицер лупит женщину. Естественно, не медля и секунды, кидаюсь к офицеру, опускаю на его голову свой кулак, он отлетает в сторону на землю. Я пытаюсь помочь молодой женщине, и вдруг эта женщина с криком кидается на меня, бьёт меня, хватает за волосы, обзывая всякими гадкими словами, а её обидчик (как оказалось, её муж) поднялся и кинулся на меня с кулаками. Ужас состоял в том, что женщина вновь заорала: "Спасите!", но добавила к этому: "Бандит! Насильник!" и кое-что покрепче. В общем получалось так, что это я на них напал, а значит мне могли грозить серьёзные неприятности. Ничего не осталось, как срочно отбиться от этой парочки и сделать на оставшуюся жизнь вывод: никогда более не вмешиваться во внутренний конфликт мужчины и женщины.

Эпизод второй. Он веселее. Что-то не поладили мы, офицеры-артиллеристы, у пивной стойки в буфете с лётчиками. У этой стойки всякое случалось, ибо приезжали туда офицеры "на газах", вроде нас, и добавляли к водочной радости пивка в буфете. Началась драка, в которой оказался замешан и ваш покорный слуга. Не я был инициатор этого дела, но что можно поделать, если "наших бьют"? Увлёкся и не успел вовремя "взять ноги в руки". Комендантский наряд в ДОФ (Дом офицеров флота) меня и повязал, а затем по этапу доставил в гарнизонную гауптвахту, которая была почти рядом с ДОФ. Ночь я провёл там, а утром мне объявили, что определён я туда на ближайшие пять суток. Делать нечего, придётся терпеть. Но в этом горьком терпении была и сладкая конфетка: дело было в воскресенье, а со вторника должны были начаться учения Балтийского флота, со всеми тяготами, с этим связанными. "Ну, — думаю, — как кстати всё получилось: они там будут корячиться на учениях, а я здесь цивилизованно отдохну от всех бед". Гауптвахта для офицера состояла в том, что ты отдаёшь начальнику караула ремень с верхней одежды и начинаешь бездельничать в предоставленные тебе сутки ареста. В отличие от рядовых койки, у нас на день не отбираются, на работы не привлекают, и ты, в общем-то, остаёшься в компании тебе подобных, можешь и с книжкой в руках. Обуза лишь в том, что с гауптвахты ты ни ногой. Со временем это могло бы стать нудным, но у меня и этого не случилось. К концу первого дня произошла смена караула, и его начальник должен был проверить наше (офицерское) наличие по списку. Начальник вошёл, и мы с ним оба ахнули. Это был уже ранее упомянутый мой друг Роман Липовский, который по своей интеллигентности и интеллекту нашёл службу в нашей третьей батарее безрадостной и перешёл в отдельную воинскую команду — артиллерийскую инструментальную разведку. Отъехал он от нас почти год назад, мы не виделись долго, встрече были рады, и большая часть ночи у нас прошла в разговорах. Здесь фишка заключается, конечно, в месте нашей встречи: ну как можно было ожидать, что мы увидимся на гауптвахте, когда один являет собой начальство, а друг его — скромный заключённый.

Моё заключение кончилось почти сразу. Дело в том, что наш артиллерийский полк готовился, как и весь флот, к манёврам, а третья батарея по моей вине оказалась без старшего офицера, который отвечает за организацию огневой позиции и за работу орудийных расчётов. В общем, начальство между собой договорилось, и я с гауптвахты убыл с обязательством отсидеть оставшиеся четыре дня по окончании манёвров. Манёвры прошли успешно, моя личная стрельба с закрытой позиции и работа на огневой позиции были отмечены в приказе, и, как следствие, я милостиво был прощён.

Кстати, а с Романом Липовским мои дружеские отношения сохранились на все последующее время жизни, хотя я со временем военную службу оставил, а он, наоборот, ещё более к ней приобщился, поступив и закончив Киевское высшее зенитно-ракетное училище (академию). Оно, кстати, было создано на базе КОЛКАУ. Потом Липовский много лет служил на ракетном полигоне в Казахстане, там же стал кандидатом технических наук, а в конечном итоге осел в Туле в качестве профессора прекрасного Тульского высшего инженерно-артиллерийского училища, "похороненного" усилиями господина Сердюкова. Почему я столь обстоятельно описал о моём друге? Дело в том, что моя жизненная судьба со временем увела меня в сферу дипломатии и международного права. Иначе говоря, наши жизненные пути, казалось бы, разошлись, а дружба осталась, хотя контакты между нами и были редки. А в системе МИД я проработал более двадцати лет, контакты с коллегами были часты, а дружбы так и не получилось, дружбы, как искреннего влечения друг к другу, не только по памяти, но и по общности душ. Естественно, что не эпизоды, описанные выше и прочие, составляли основу воинской службы и жизни в военно-морской базе. Там, конечно, жизнь была заполнена обучением и воспитанием солдат. При этом обучающий должен по воинскому мастерству всегда превосходить тех, кого он учит. Это общее правило.

К примеру, много времени уделялось стрельбам на винт-полигоне. Винт — это производное слово от винтовки, которая являлась основным инструментом обучения стрельбе прямой наводкой. Суть в том, что карабин крепился к стволу пушки, прицелы карабина и пушки совмещались. На разные дистанции удаления выставлялись цели фанерные, которые надо было поразить. Наводчик через панораму наводил ствол пушки на цель, нажимая на спусковой рычаг, который был соединён со спусковым крючком карабина, и происходил выстрел. Попасть в цель сложно, если она двигается. Для этого создавался фанерно-деревянный макет танка. Его оттаскивали от пушки метров на 100–200, протягивали тросик к барабану, крутили его, "танк" двигался по кочкам и выемкам, попасть в него было сложно. Возникал спортивный азарт и задор: кто больше попадёт в макет из десяти выстрелов. Трудно понять почему, но ваш покорный слуга выбивал обычно десять из десяти, а наводчикам это практически удавалось не всегда. Но стреляли не только наводчики, а все номера орудийного расчёта. Преследовалась цель, чтобы в расчёте была полная взаимозаменяемость. А сержантов, кстати, я тогда натаскивал не только на организации стрельбы на огневой позиции, чтобы они могли при необходимости заменить собой старшего офицера батареи, но и обучал элементарным задачам стрельбы с закрытых позиций. То есть учил тому, что можно было сделать за длительную службу, но никак не за один год. И получалось так, что на всех учениях, когда проверяющие "убивали" кого-то из сержантов, солдат, а иногда и старшего офицера батареи, огонь по "противнику" продолжался, "боевая задача" выполнялась. Результаты работы были видны. По сути результатом был отменный профессионализм всех звеньев боевого механизма артиллерийского полка.

Была и другая сторона военной жизни — политическая работа. В этом контексте самое замечательное состоит в том, что от этой работы в моей голове ничего не осталось. Похоже, что в реальности была видимость какая-то этой работы, а не она сама. Где-то в полку был политический отдел, но в нижних звеньях мы его работы не видели и не чувствовали. Эта работа по факту была возложена на нас, офицеров батареи. С политотдела нам спускались планы и инструкции, но… я не помню, чтобы кто-то или что-то воздействовало на нас (офицеров) политически. Занятия вопросам политики проводили с солдатами мы, в общем-то, "как Бог на душу положит". Конечно, мы были "правоверны", никакой антисоветчины нести не могли, но сама по себе политика нас интересовала мало. Политика требует углублённых знаний, постоянной работы над ней, а такое возможно лишь тогда, когда в ней виден практический смысл. В военном деле мы видели смысл, в политическом — нет. Иначе бы мы не выдвигали довольно глупый по-детски тост "За войну!". Может я, всё-таки, сужу по себе и довольно поверхностно, но между нами, молодыми офицерами, не возникало политических дискуссий, даже за бутылкой водки при отпущенных тормозах. Мы, в основном, говорили о внутренней жизни в базе и в части, о служебных делах и возникающих из них случаях. Наверное на нас влияло чувство некоей оторванности от родной земли. Мы всё-таки жили на земле чужого государства, Финляндии, но были, однако, от него решительно отделены строгим пограничным забором. Настолько строгим, что финские пограничники на вопрос к ним с нашей стороны: "Почему у вас практически отсутствует охрана границы?", получали такой ответ: "А зачем нам границу охранять, если вы, русские, даже мышь не пропустите в ту или иную сторону".

Правда, не всегда было так гладко. Однажды два солдата (наверное пограничники) проникли через границу и направились лесами в сторону Швеции. Сообщили наши власти, конечно, об этом финнам. Те ответили: "Подождите, пожалуйста, пару дней, и вы получите ваших солдат обратно". Вне больших городов у финнов хуторская система, а вокруг густые леса. Где искать этих двух беглецов? Всё оказалось довольно просто. Солдаты пошли лесами вне дорог, но… "голод не тётка", он требует выхода на люди, на тот же хутор. Они и пошли от хутора к хутору. Там они и брали еду. Не покупали, а именно брали. Еду розничные фирмы развозили по хуторам и оставляли её у дверей дома вместе со счётом. Через какое-то время получатель этот счёт оплачивал. Итак, солдаты осторожно подходили к дому, брали из оставленных продуктов, что им надо, и возвращались в лес. Взяли они еду в одном месте, о чём, конечно же, стало известно полиции, потом — в другом, потом— в третьем. Получилась траектория движения дезертиров, и, когда они подошли к четвёртому месту, там их уже ждали. Взяли под грязные ручки и доставили их нашим пограничникам. В общем, граница была на крепком замке. А с другой стороны был Финский залив, за которым отсвечивала яркими огнями не слишком гостеприимная Эстония. И получалось так, что мы как бы физически, да и психически, были оторваны от Родины. Таким образом, всё наше удовольствие заключалось в службе, если, конечно, она нравилась. И я стечением времени буквально отпал, когда узнал, что мои сослуживцы и прекрасные товарищи — Виль Головко, Борис Лысюк и Альберт Иванов — один за другим меня (нас) покинули: они были судимы судом офицерской чести, разжалованы в младшие лейтенанты и со службы уволены. Как прикажете это понять? Скорее всего, как нежелание покоряться требованиям службы. Но, с другой стороны, офицерское собрание поступало слишком решительно: сотворил провинность, марш из армии. Столь жёстко раньше не было. Скажем, полгода назад меня за драку в доме офицеров просто посадили на "губу" на пять суток, а тут за подобное дело Бориса Лысюка — вон со службы. А что особенного сделал Виль Головко? Всего-то — сквернословил в адрес начальства. Можно, наверное, было просто повоспитывать, так нет — вон! А, опять-таки, полгода назад у меня у самого вышла оказия с начальством. Полковник политотдела базы прибыл ещё до рассвета на машине во время учений к нашей огневой позиции. Меня вахтенный поднял, и я, чертыхаясь в душе, последовал за полковником по позиции. А с неба крошит мелкий дождь, который мучил нас всю ночь, пока мы рыли для орудий окопы полного профиля. В общем, настроение моё ни к чёрту, а полковник, весь такой чистенький, тоже не в духе. Подошёл он к орудию, к его тыльной казённой части и вдруг, о Боже! Его правая нога в блестящем ботинке плюхнулась в небольшую, сантиметров в тридцать-сорок, ямку. Полковник затрясся от гнева и стал популярно, то есть матом, объяснять, что, обустраивая позицию, я должен был ямку засыпать. А фишка именно в том, что ямку эту мы вырыли сами согласно инструкции. Она нужна для того, чтобы при стрельбе при больших углах возвышения ствол орудия при откате не ударялся о землю. Всё бы ничего, но при дождичке, который ямку залил полностью, она стала незаметна. Я начал было объяснять, а полковник, вытряхивая воду из ботинка и не слушая объяснений, продолжал меня поливать "не злым, тихим словом". Как назло, с командного пункта позвонил командир батареи. Я отошёл к телефонисту поговорить с ним, глаза свои скосил на полковника и, вдруг, к своему величайшему ужасу, вижу, что тот уже ходит у другого орудия. И в момент, когда я вернул трубку телефонисту, полковник опять плюхнулся в ямку. Ой, что там потом было! Короче, он мне грозил всякими ужасами, которые меня ждут, грозил совсем не литературным языком. Меня всё это "достало", и я образным русским текстом сказал полковнику, куда ему надо идти, а сам, повернувшись, пошёл по смачной грязи на командный пункт доложить обо всём командиру батареи. Полковник орал, пытался меня вернуть, но дело было сделано. В конечном итоге, сержанты на огневой позиции объяснили полковнику что к чему. Я доложил своему командиру о конфликте, а он сообщил, что полковник ему звонил, сказал, что мы с ним оба погорячились, и в итоге конфликт был улажен: ему не дали ход в более высокую инстанцию.

А с Альбертом Ивановым всё случилось по-тихому. Он, как профессорский сынок, рафинированный харьковский интеллигент не мог опуститься до драки или нецензурной лексики. Он просто написал рапорт с просьбой его демобилизовать. Разговоры с начальством его не убедили, дело кончилось уже известным образом. Я пытался у него узнать, в чём дело. Ответ был один, слабая улыбка и тихий голос: "Надоело всё!" Напоследок он оставил мне большой альбом для фотографий с надписью: "Юрке от Альки, дарю, потому что громоздкий и не лезет в чемодан, а то бы…". Альбом и сейчас со мной: он лежит рядом в столе.

Вот такие были дела. Эти офицеры ушли, другие пришли, жизнь и служба продолжились бок о бок с разными приключениями, которые, как ни крути, в службе неизбежны, и даже её как бы красят.

Чем я скрашивал свою жизнь Порккала-Удде? Может быть, я следовал суворовскому завету: "О, воин, службою живущий, читай устав на сон грядущий и утром, ото сна восстав, читай усиленно устав."? Нет, уставы были выучены ещё в училищах. А на базе я, во-первых, прочитал весь скромный библиотечный фонд, а затем, неожиданно для себя, почувствовал желание изучать английский язык. Сам не могу понять до сих пор: с чего это вдруг? Чтобы просто себя занять или по судьбе? В итоге получается, что по судьбе. Под влиянием своего примитивного английского, который мне действительно и на дух был не нужен, я обратился к командованию с просьбой разрешить мне поступить в Военный институт иностранных языков на английское заочное отделение. Эта просьба объяснима могла быть лишь моей наивностью и малой опытностью по жизни в целом, ибо ответ не заставил себя долго ждать: меня высмеяли и отказали вполне определённо. А меня это, конечно же, обидело. Я, наверное, должен был бы поступить, как Альберт Иванов, но мне служба в целом нравилась, и я никогда не был сторонником крайних решений. Я не понимал и тогда ещё не чувствовал, что у человека есть судьба, и с ней необходимо соотносить свои поступки. Получилось, короче, так, что я покорно, никак не взбрыкивая, продолжал служить, но что-то в моей приверженности армии начало рушиться, пока ещё чуть-чуть, незаметно даже самому. Меня ещё хватило на то, чтобы осмыслить свою служебную практику и написать статью в "Артиллерийский журнал", о чём мы писали выше, и возможно я стал бы осмысливать службу и дальше, но подкатили события, масштаба государственного…

Летом 1955 года я с большим удовольствием съездил в отпуск к родителям в Киев, оставив позади себя хорошо (по мнению начальства) на практике исполненные планы боевого и политического обучения личного состава первого года службы. Подводя про себя итоги прошедшего периода обучения, я оценил правильность организации этой службы. В неё был заложен принцип комплектования подразделений солдатами одного года службы, чтобы избежать конфликтов между "годками" (старослужащими) и "салагами". Я пришёл в конце 1953 года в батарею солдат четвёртого года службы. К лету 1954 года их демобилизовали, а им на смену пришли первогодки, которые в условиях длительной службы складывались в единый механизм, который со временем становился всё более профессиональным.

Одна из задач, которую я себе мысленно ставил, состояла в том, что мне, наверное, не мешало бы жениться, чтобы не глазеть с завистью на женатых офицеров и на их семьи. Задача эта не была настойчивой, ибо я всё-таки понимал, что ошибка в этом деле может слишком дорого стоить. А к тому же, у меня не было объекта, который бы меня привлекал. Его в условиях базы просто неоткуда было взять. С другой стороны, задача была не из лёгких, поскольку за один месяц отпуска найти объект, влюбиться и жениться было практически невозможно. Так оно и получилось. Я повстречался со своими друзьями по училищу, многие из которых были уже женаты, но из Киева уехал несолоно хлебавши. И это, опять-таки, был факт, существенно повлиявший на судьбу.

В общем, в часть я вернулся с твёрдым намерением и дальше тянуть свою военную лямку. Мне приятно было увидеть своих коллег-офицеров и, тем более, солдат, к которым я привык и получал от них удовлетворение, поскольку в них было очевидное воплощение моих трудов. Они прибавили во всём: во внешности, в манерах, в разговоре, были улыбчивы и доверчивы. И тут вдруг, как гром среди ясного неба, новость: Советский Союз закрывает свою военно-морскую базу Порккала-Удд и аналогичную базу в Порт-Артуре. А в добавок было сообщено, что принято постановление Правительства о сокращении Советской Армии на 640 тысяч. К тому же, ликвидировалась морская пехота как род войск.

Наш полк оказался в числе первых частей, покидающих базу. Он отводился к окраинам Выборга и подлежал расформированию. Я понимал, что мне предстоял новый жизненный этап, но меня в мои 22 года он совсем не беспокоил, хотя мы, молодые офицеры, знали, что нами будут затыкать все "дыры" на огромном пространстве СССР. Мне бы хотелось, конечно, остаться при ВМФ, но я определённо знал, что моё желание в данных условиях ничего не значило, хотя по этикету меня должны были бы спросить о моих намерениях и планах.

И когда ответственный момент наступил, то так оно всё и было. Нас, офицеров, в редкостно прекрасное утро октября 1955 года, собрали у здания сельпо, где заседала столичная комиссия, которая решала нашу дальнейшую судьбу. Вперёд приглашались на беседу офицеры старшие по возрасту и по чину. Они очевидно переживали, ибо были главами семей и для них военная служба значила многое: куда пошлют и на какую должность. Мы, молодёжь, относились ко всей процедуре с лёгким сердцем, поскольку нам было известно, что армию будут избавлять от пожилых офицеров, а с молодёжью повозятся. Мы смотрели на выходивших с беседы капитанов, майоров, подполковников, и наше лёгкое настроение всё более смущалось. Большинству из них было предложено ряды армии покинуть и отъехать на гражданку, а там гордая профессия военного артиллериста была просто не нужна. А за спиной жена с детьми, и нет нигде собственной крыши над головой. На глазах старших офицеров, в том числе фронтовиков, видны даже были слёзы. Слёзы отчаяния. Смотреть на это было тяжело, атмосфера напрягалась. Появились вопросы: так что, нас, сейчас молодых, со временем тоже могут погнать из армии коленкой под зад? И у меня постепенно общее равнодушие к самому себе стало меняться на злость к тем "судьям", которые сидели в сельпо; стало в голове определяться более конкретное отношение к своему будущему. И когда председатель комиссии спросил меня о моём намерении, я сказал определённо и резко, что хочу поехать домой. На резкость ответа повлияла, возможно, и форма заданного мне вопроса. И до того московский начальник, уставший от нервной процедуры, начинал разговор с офицерами с восклицания: ну как!? И меня он спросил так же. В общем, он, не поднимая от бумаг глаз, негромко произнёс: — Ну как?. Я в ответ громко брякнул: — Двадцать восемь!

Он наконец поднял голову и удивлённо на меня посмотрел:

— Что такое двадцать восемь?

— А что такое "ну как"?

Полковник сузил свои полные гнева глаза, пояснил, что его интересует мой взгляд на дальнейшую перспективу службы в советской армии. Услышав о моём желании уехать домой, начальник полистал мои бумаги, предложил мне хорошо подумать, сказал что-то о военной карьере, но я остался непреклонен. Сам до сих пор не знаю почему. Видимо, меня достала небрежная, полная безразличия проходившая процедура.

Сразу по окончании беседы мне выписали необходимые документы, и после обеда я собрал свои скромные вещички и к вечеру был уже в Ленинграде. А следующим утром я в глубокой задумчивости приехал в Киев. Начался совершенно новый этап моей жизни.

Поиск себя в рабочем классе

Жизнь текла, в ней многое менялось. Отец, уйдя с флота, стал контролёром на военном заводе «Артёма» п/ящ. 50 в славном и очень красивом городе Киев. Мать работала там же лифтёром. Пришла моя очередь пополнить рабочий класс. С чего-то надо было начинать. И вполне естественно, что по совету родителей дорога моей судьбы повела меня на этот же завод «Артёма» в третий, сборочный, цех на первичную должность рабочего — ученик слесаря-сборщика. Попутно я решал проблему своего образования. Мне было 22 года. Возраст, когда нормальные студенты вуз заканчивают. Опытные люди дали совет, и я ему последовал. Поехал в Киевский политехнический институт, в главном фойе стал читать список факультетов, не имея понятия, даже в общем плане, что стоит за всеми названиями. Привлекло внимание словосочетание: электромеханический факультет. Подходит. Пошёл к декану. Представился, кто я такой, побеседовали и выпросил я у декана разрешение посещать лекции и другие занятия на вечернем отделении. Смысл был в том, чтобы не пропускать один год, а войти в процесс занятий, а в июне следующего года поступить в вуз и тогда же, или осенью, сдать экзамены за первый курс. Сейчас подобное представить трудно, как и согласиться с той ценой, которую с тебя могут спросить чиновники системы образования за этот финт. А тогда о коррупции нам было ничего не известно, и декан, в порядке исключения, разрешил мне занятия посещать. Тем более, что имелось в виду, что в случае реализации согласованной схемы я мог бы и далее продолжить учёбу вместе с курсом, который был бы мне уже знаком. В общем, главные проблемы, с работой и учёбой, были отлажены.

Моему уходу из армии родители были не слишком рады, они всё-таки были по своему духу людьми военными и, как и моё прошлое начальство, полагали, что у меня были возможности для успешной военной карьеры. Может быть, но дело оказалось сделано, и мне предстояло нелёгкое время: работать с 8.00, а после 17.00 ещё учиться до 22.00. К 23.00 приезжал домой, и всё так и двигалось в обычном цикле. В слесарной работе я особых проблем и вызовов не заметил, и через месяц, к началу нового 1956 года, я получил третий разряд. С ребятами в бригаде сжился с удовольствием и сразу. Они да мастер были моими главными учителями по слесарному делу. Как это уже стало привычным для моего образа жизни, времени на девушек практически не осталось. По крайней мере пока, ибо вход в институтские предметы оказался совсем не простым. К тому же, мне с сожалением пришлось признать, что я всё-таки не технарь. Но ничего, ко всему привыкаешь. В начале 1956 года в учёбу я втянулся, а на заводе появились рабочие навыки, и жизненные планы мои всё больше и больше связывались с заводом и институтом. Всё равно в душе я где-то переживал свой уход из артиллерии; но люди вокруг тоже живут ни как бы им хотелось. Узнал я, что Роман Липовский остался на военной службе, поскольку он незадолго до закрытия нашей базы женился по большой любви к девушке из Калуги и выглядел вполне счастливым. Его в той московской комиссии определили преподавать в сержантскую школу береговой обороны на одном из островов в Балтийском море. Он получил старшего лейтенанта и зажил спокойной семейной жизнью. В противном случае, я думаю, мы бы вместе с ним сидели по вечерам за одной партой в вузе. А вот на завод он бы вряд ли пошёл в силу своего научного склада ума.

С началом 1956 года на заводе, а, пожалуй, во всей стране, дело запахло какой-то перестройкой. В чём была её основная суть для нас, для рабочих? Как-то в один день работа в цехе прекратилась, нас сгребли в общую кучу, а начальство, поговорив с нами о том и о сём, обратилось к нам с предложением: перейти с почасовой оплаты труда к сдельщине. У нас, якобы, при сборке кассет и замков для механизма бомбометания самолёта имелись скрытые резервы производительности, использование которых при новой системе может повысить наши заработки. Дело здесь, в общем-то, вот в чём. При почасовой оплате труда нам по плану устанавливалось собрать энное число замков и кассет. Получалась устойчивая схема: столько-то собранных изделий гарантировали получение установленной зарплаты. Сделал больше — жди премиальных. Но главным здесь было количество времени, проведённого на заводе, и выполнение плана. Если же по чьей-то ошибке нам не хватало деталей для сборки изделий, нам это ничем не грозило. Работали мы, рабочие, нормально, но без перегрузки. У нас, конечно, были резервы, чтобы собрать больше изделий, но в этом не было смысла: премия за перевыполнение плана была невелика, и нас она прямо не стимулировала. Что нам предлагалось в сдельщине: получать деньги по цене собранных изделий. Выглядело неплохо, поскольку получалось (в теории), что зарплату можно было увеличить процентов на 40–50. Для этого, однако, надо было вкалывать. Начальство нам всё это объяснило и просило подумать в течение пары дней. Основной вопрос был такой: надо ли нам соглашаться на сдельщину? Для меня лично этот вопрос выглядел так. По плановому заданию я должен был собрать за рабочий день, скажем, 10 кассет или 20 замков. Это можно было сделать без особого напряжения. Для собственного реноме эти цифры можно было даже немного увеличить, чтобы слыть передовиком. Я так и делал. Но при некотором напряжении мог выдавать на гора соответственно изделий 14 и 25. По сдельной цене мой заработок действительно мог вырасти на 40 %. Но, думал я, надо ли делать так, если мне после работы ехать на занятия, где тоже расходуется энергия. И получалось, что мне всё-таки лучше было бы оставить старую систему. Так, а в чём состоял интерес других членов бригады? Женатые, а их было большинство, были за сдельщину. Для них главный резон был в деньгах. Неженатые, пока ещё вольные ребята, тоже полагали, что им не избежать брачной петли в будущем, и были тоже за сдельщину. Против были мастера и администрация цеха, поскольку у них не могло быть сдельщины, то есть прибавки к зарплате не получалось, а новые производственные отношения их с рабочими таили в себе разные загадки. Короче говоря, я, как член рабочей массы, пошёл за большинством и проголосовал за сдельщину. Глуп я был и не понимал, что предложенная реформа трудовых отношений есть мощный удар по всей советской системе. Удар этот рассёк дотоле единые производственные связи в коллективах. Как было? Весь аппарат завода работал по временному принципу, когда ценился производственный час. Иначе говоря, все получали заработную плату согласно квалификации и отработанному времени. Сдельщина ломала этот принцип: заводские ИТР (инженерно-технические работники) и вспомогательные работники не могли применить сдельщину, ибо их производственный товар был не поштучным. А рабочие в цехе выпускали товар именно поштучно, и товар этот имел цену, по которой формировалась зарплата. Но на производстве мы-то, рабочие, полностью зависели от тех, кто являлся почасовиками: плановики, технологи, нормировщики, бухгалтера, вспомогательный персонал и тому подобные рабочие и служащие. Только единая и совместная работа всех категорий трудящихся давала славные результаты советской экономики того периода. И вот это-то и разрушили. Мы в цехах месяц-два порадовались росту зарплат, а потом пошло-поехало. Сбились плановые поставки заготовок для сборки изделий, пошли перебои в работе. Отставание в выпуске продукции стали компенсировать сверхурочными работами или работой в выходной день (он тогда был один). Потом в дело вступили технологи и нормировщики. Они стали снижать расценки на производимую продукцию. В общем, работы неритмичной и неплановой мы получили больше, а зарплаты постепенно вернулись на прежний уровень. Однако, рваная по темпу работа и сверхурочные часы вели к тому, что стало падать качество производимой продукции. Пример для пояснения. При почасовой работе нам не было смысла работать некачественно. При сдельщине, тем более по темпу рваной, в расчёт мы стали принимать количество сделанных изделий. И получалось так. К сдачи изделия контролёрам (военпредам) регулируются окончательно разъёмы и проёмы между составляющими изделие деталями, которые указаны в техническом задании, указаны с точностью до микрона. Регулируется это с помощью тонких металлических прокладок. Дело это муторное и не быстрое; а времени нет. Опытные рабочие подсказали: регулируй молотком и щупом. Молотком ударишь по детали, она чуток и подвинется, щупом проверь, точный ли проём, и сдавай изделие. Сдачу оно пройдёт, но потом деталь вернётся на место до удара, однако… где-то уже вне цеха. Изделие с брачком? Да, но это уже не наше дело. И это покатилось по всей стране! Естественно, что при этом хуже стала моральная обстановка в трудовых коллективах. С того момента я понял, сколь важно и как сложно предвидеть заранее результаты принимаемых решений на всех уровнях, и как важны интеллектуальные возможности общества, позволяющие правильно понять суть происходящих явлений и заблаговременно предусмотреть необходимые меры. Сдельщина была, как кажется, первым ударом по советской экономике в период, когда я ещё работал на заводе и пытался учиться в техническом вузе. А глядя на то, что было дальше, приходишь в ужас.

В 1956 году на XX съезде партии был разоблачён культ личности И. Сталина. Как ни крути, но за победы в Великой Отечественной войне и за успешное восстановление и развитие Советского государства вождь был в обществе любим. На тот свет его проводили слезами не только в СССР, но и во многих странах мира, прежде всего в Китае и Индии. И вдруг на съезде в форме почти секретной и непродуманно резкой И. Сталина обвиняет коммунистическая партия устами Хрущёва во многих страшных грехах, как будто бы сама партия не была к этому причастна. В обществе, естественно, следует раскол, а в душах многих людей паника, непонимание. И всё это произошло, едва только общество привыкло жить без Сталина под руководством его "учеников". И получилось, что удар был нанесён как по обществу, так и по партии и по её лидерам. Выходило по сути доклада, что страна одерживала великие победы под руководством фактического преступника, вокруг которого действовала группа сообщников. Что оставалось думать людям о новых вождях, о каком единстве народа и партии могла идти речь?! Чудовищный удар был нанесён и по внешней политике, и по международному коммунистическому движению. И опять: вот что значит факт (прочтение Хрущёвым нескольких страничек доклада) и его гигантские негативные для страны последствия. Падение авторитета партии как стержня всего общества начало набирать обороты.

А Хрущёв ещё более усилил конфузию общества, подняв и расширив по стране антирелигиозную пропаганду. Не иначе как Хрущёв и его сподвижники решили взбаламутить всё общество без остатка, тем более, что начинать репрессии против церкви было совсем неуместно и глупо: церковь объективно всегда успокаивает общество, даже если она действует вместе с правительством, что всегда было присуще русской православной церкви.

Но наш великий реформатор не мог остановиться и принял меры в иной сфере, которые были с восторгом приняты людьми, но… оказались смертным приговором для СССР. 1 июля 1958 года было принято Постановление Совета Министров СССР за номером 744 "О размерах земельных участков и денежных ссуд, предоставляемых генералам, адмиралам и старшим офицерам для индивидуального строительства жилых домов". Видите, как скромно всё начиналось. Дадим немного земельки и денег высокому военному начальству на строительство дач, ибо эту категорию, имевшую шикарные городские квартиры, вряд ли мог привлечь домик у края деревни. Почему вдруг эту категорию начальства потянуло на землю, хотя им-то как раз предоставлялись и без того государственные дачи? Но это лишь было скромное начало великого дела. Посыпались Постановления СМ о выделении земли разным категориям лиц, а затем практически всем без разбора. В общем, десятки миллионов лиц получили небольшие земельные участки и были этому искренне рады, не особо заботясь о последствиях для общества и страны. А земля это что? Это средство производства материальных благ, это собственность. А владельцы её — частные собственники, люди, которые могут быть отнесены к мелкой буржуазии. Таким образом менялась классовая опора советской власти: место оторванного от собственности рабочего (служащего, интеллигента) стал всё больше занимать мелкий буржуа с его частнособственнической философией, инстинктами и моралью. В стране набирало силу соответствующее новое сознание, менялось оно и в ведущей силе общества — Коммунистической партии Советского Союза. Нужно было только время, чтобы партия сама по себе, спокойно и без паники, превратилась в соглашательскую партию социал-демократического западного толка. Понадобилось всего лишь 70 лет, чтобы от СССР и партии остались только рожки да ножки. Остались, однако, от великой страны наука, промышленность, сельское хозяйство, кое-что от здравоохранения, образования и почти ничего от культуры, нравственности, морали. Но какое-то время на этом всё-таки можно было держаться. О реформах Хрущёва написано много книг и статей, в том числе и в интернете. Все они претендовали на новизну, но по сути своей были как наивны, так и глупы. Хрущёв брался за все сферы общественной жизни и по сути всё провалил, и в 1964 году был на радость общества отстранён от власти. Мы-то в гибели СССР виним в основном Горбачёва и Ельцина, но не менее в этом повинны Хрущёв и Косыгин. Да и другие коммунистические «лидеры» тоже: они должны были видеть мины под государственной системой и вовремя их обезвредить. А они просто впали в «застой» и плыли по течению.

Я ещё работал на заводе, бегал в институт, а судьба готовила мне большие новации по жизни, после которых я не просто предполагал, что у человека есть судьба, но и окончательно в неё поверил. А всё обстояло так.

В прекрасный июньский день 1956 года я работал в цехе за своим рабочим столом. Работал спокойно без каких-либо предчувствий. Всё у меня складывалось хорошо, только вот не появлялась девушка по душе, просто никакая пока не приглянулась. Вижу: рядом со мной по проходу идёт секретарь комитета комсомола завода. Фигура по тому времени приметная. Походя мы обменялись с ним "приветами", он пошёл дальше, но, пройдя метров двадцать, остановился и возвратился ко мне. Смотрит вопросительно, как бы колеблясь, и спрашивает:

— Юра, у тебя, кажется, есть среднее образование?

Я пожал плечами, не мог не улыбнуться.

Он продолжил:

— Постой, как я вспоминаю, ты офицер?

Я кивнул головой.

— Так смотри, там у нас в комитете комсомола есть какая-то разнарядка из Москвы на поступление в какой-то институт — МГИМО. Нужен развитой парень, отличный производственник. Поедешь?

Я продолжаю улыбаться, пожал плечами, меня эта тема никак не затронула, я был счастлив тем, что имел. Спросил комсомольского лидера: "Что такое МГИМО?" А он и сам не знает. "Знаешь, — говорит, — зайди в обед в комитет, там мы их бумагу и почитаем. А в общем, это вроде как вуз, где послов готовят".

А мне-то что до этого, о послах я ничего не знал и не очень хотел знать, вообще внешними делами страны интересовался мало, не до этого мне тогда было. В общем, в комитет я сходил, узнал, что правительство решило институт (МГИМО) почистить от "золотой молодёжи", приняв решение впредь принимать в число студентов 80 % ребят из числа передовиков производства и лиц, отслуживших в армии, и получивших рекомендации высших руководящих органов партии или комсомола. Мне надо было получить путёвку от ЦК ВЛКСМ Украины, пройдя перед этим собеседование в райкомах района и города Киева. Всё выглядело так серьёзно, представляло такой вызов, что мне было трудно отказаться. Был, конечно, риск, что я могу в Москве пролететь на экзаменах и в Киеве потеряю свои возможности в политехническом институте. Я, однако, надеялся, что в случае чего комсомол поможет. В Москву мы поехали ещё с одним рабочим парнем. По приезде узнали, что конкурс на поступление восемь человек на место, причём вне конкурса поступают только члены КПСС. Шансы на удачу выглядели слабыми. С окончания средней школы (КАПУ) прошло пять лет, готовился я поступать в технический вуз, а значит времени на гуманитарную подготовку не было. А сдавать надо было: литературу (сочинение), историю, географию и иностранный язык. Утешало то, что литературу и историю я всегда знал и любил, а географии и английского языка не чурался. Оценив ситуацию, решил попробовать, надеясь, что, если я в Москве пролечу, то может комсомол поможет мне в Киеве с моими набранными баллами поступить в Киевский университет на какой-либо гуманитарный факультет. Поехавший со мной рабочий парень не стал поступать и вернулся в Киев. Поступить действительно было трудно. Из необходимых 20 баллов я набрал 18 и буквально протиснулся в вуз, оказавшись в 1956 году последним зачисленным в МГИМО. Заочного (как и вечернего) отделения в МГИМО тогда не было. Факультетов было всего два: Западный и Восточный, на каждом по пятьдесят человек на курсе. Девушки в вузе не приветствовались. Тогда профессия дипломата относилась к числу мужских. Примерно 30 % студентов на первом курсе факультета были члены КПСС в возрасте от 25 до 30 лет. Мне тогда было 23 года и впрягался я в действительно тяжкий труд, поскольку от школьных знаний меня отделяло пять лет. А предстояло ещё изучать как минимум два иностранных языка. Надо подчеркнуть, что я был буквально взят судьбою за шиворот, ибо, повторюсь, не имел ни интереса к внешней политике, ни к МГИМО, да и Москва меня никогда не притягивала.

Первые шаги в дипломатию: МГИМО

Естественно, что, попав в МГИМО, ты сразу понимаешь, что до дипломатии тебе ещё плыть да плыть, и неизвестно, выплывешь или утонешь. Я имею в виду, конечно, не нынешний, как многие считают «гадюшник», а действительно серьёзный вуз, в котором «золотой молодёжи» делать было просто нечего. Учиться мне предстояло шесть лет и пройти при этом 32 предмета плюс два языка (английский и итальянский). Нынешний студент скажет, что это немного. Он за четыре года, учась на бакалавра, проходит предметов 60, если не больше. Столько предметов нормальный человек освоить не может, даже если он, будучи о семи пядей во лбу, с ними будет просто знакомиться. Я говорю о специальности юриста и экономиста по планам Московского машиностроительного университета, а точнее «умников»-чиновников Министерства образования и науки. Происходит то, что сейчас по указанным специальностям высшее образование есть лишь в рекламных роликах вузов, а не в головах выпускников.

Что же касается моих первых дней в МГИМО, то я был удивлён и поражён разгулом студенческой демократии. В том 1956 году на XX съезде КПСС Хрущёв провёл судилище над И. В. Сталиным. Соответственно, с началом учебного года в студенческой среде в рамках комсомольских (партийных) собраний полагалось, не читая доклада Хрущёва, доклад всё-таки обсудить. Точнее, может быть, принять его к сведению. Но в ответ студенческая среда взбурлила. Она требовала точной информации. Воленс-ноленс, хоть и пассивно, мне пришлось в этих делах участвовать и удивляться смелости многих выступавших, резко осудивших принятое съездом решение. На начальство было жалко смотреть, поскольку оно ничего не могло поделать с умной и энергичной студенческой массой.

Опыт моей жизни был до тех пор преимущественно военный, в котором не было места не только понятию, но и слову "демократия". И это усиливало моё какое-то чувство нереальности: как можно бунтовать против начальства? Против отдельных начальственных лиц выступать было можно, а против начальства, власти в целом — не моги! Армия без единоначалия — это толпа. Но могло казаться, что общество и есть толпа. И как с этим жить? Ответ на этот вопрос я получил, учась в МГИМО, побывав затем в разных странах, а главное, вглядевшись в наше очень сложное советское общество, в котором успешно сосуществовало более ста разных народов и народностей, имеющих далеко не одинаковые этнические особенности, историю, нравственность и мораль, традиции и, конечно же, своё вероисповедание. И здесь я должен признать, что весьма большую роль в моём становлении интеллектуальном сыграл такой предмет, как история ВКП(б) (КПСС). Как видите, я фактически отделил одну историю от другой, хотя формально это была всё та же история КПСС. А дело в том, что до смерти И. Сталина это была живая история ВКП(б), а со смертью Сталина родилась мёртвая история КПСС, полная, к тому же, недомолвок и ошибок. История ВКП(б) вытекала из революции, в тесной связи с революцией и жизнью. Она сама была жизнью, когда очень сложных проблем в обществе было море, а лекалов, по которым надо было строить жизнь, не было, как не было и конкретики по экономике, идеологии, социальным отношениям, культуре и церкви с религией. Всё надо было начинать, имея лишь общую теорию социализма Маркса и Энгельса, людей, имевших не так много общего с Россией, и отдельные работы В. И. Ленина, в которых были идеи, но пока ещё не подтверждённые российской практикой общественной жизни старого общества, решившего строить совершенно неочевидные основы своего нового общественного строя. А людей множество, и носителей идей хватает. Попробуй привести всё это к общему знаменателю, да так, чтобы строй этот был научно обоснован. А где она, эта политико-экономическая наука, в момент выхода страны из гражданской войны? Сложно было всё ужасно, но и очень интересно. У нас в МГИМО предмет "История КПСС" был, конечно, основным, но история эта была именно историей советского общества. Она являла себя, прежде всего, в решениях съездов, конференций, пленумов партии, в спорах политических партий и в конкретных принимаемых мерах. Изучать это было очень интересно, поскольку пищи для ума в такой учёбе было много, и много вопросов возникало у студентов к преподавателям. Тогда не мыслимы были ответы типа: большевики были правы, а оппозиция заблуждалась и, в конце — концов, предала идеалы революции и была за это наказана. Нет, такого в 40–50 и даже 60-е годы и на духу не было. Преподаватели нам рассказывали темы, обстоятельно раскрывая позиции сторон, естественно подводя к мысли, что большевики были правы, но… поощрялись наши вопросы, мысли и мнения. И мы постепенно приходили к согласию, что действительно у большевиков в тех условиях не было выбора, и они исторически оказались правы. Но, кстати, боюсь, что так история КПСС преподавалась только у нас, в МГИМО, где должна была выковываться истинная и осмысленная верность нашей партии и государству. В других вузах на этом предмете не настаивали, полагая, что в их специальность она, если и пристраивается, то где-то сбоку. Людям в послевоенное время и несколько далее было достаточно видеть успехи социального и государственного развития страны, свидетельствовать мощный экономический рост и научные достижения, чтобы уверовать в правоту партии и советской власти. А что там было в годы 20-30-е их мало интересовало. Всё шло как бы само собой. И партия жила сама собой, наивно полагая, что успешное социально-экономическое развитие будет продолжено, как и крепость просоветского сознания. Все видели, что где-то с 70-х годов партийно-политическая пропаганда в стране просто отупела. Впрочем, в партии к тому времени всё отупело: стоит только почитать (полистать) материалы высших партийных органов. В них уже не было ни здравого смысла, ни новых идей. На всех уровнях дудели в одну дуду об успехах социалистического строительства. С нашей стороны затихала контрпропаганда, а это давало возможность оппозиции, в том числе иностранной, наступать. Приведу хотя бы один пример. Сколько живу, столько и слышу, что по производительности труда наша экономика якобы уступала западной. Но почему тогда темпы роста нашего ВВП всегда были в 2–3 раза выше западных? И почему советские СМИ не писали, что западная методика исчисления производительности труда, как размер затраченного времени на производство единицы продукции или количества продукции, произведённой в единицу времени, нашим условиям не подходит, ибо у нас был принципиально иной производственный уклад, при котором и время, и стоимость продукции исчислялись совершенно иначе. Здесь надо учитывать, что советские предприятия не только производили продукцию, но и отвечали за проведение других работ: уборка производственных и прилегающих территорий, содержание при заводах (фабриках) поликлиник, медицинских пунктов, школ производственного обучения, санаториев, домов отдыха, яслей и детских садов, стадионов, клубов и прочих затратных объектов. И скрытую безработицу надо было содержать. При социализме человек не должен был остаться без работы. Скажем, вот у нас на заводе, где я работал в бригаде было 10 человек, но хватило бы и 7–8. А как быть с "лишними"? Выгнать человека с работы было нельзя и не было в этом смысла, поскольку всё равно ему платить надо было пособие из того же государственного кармана. Поэтому проще было его держать на заводе, а при необходимости посылать в подшефный колхоз на сбор картошки, яблок и т. п. Вот и получалось, что с учётом этого стоимость изготовления единицы продукции в СССР формально была выше, а по срокам изготовления дольше. Вот вам и производительность труда! А общественные фонды? По ним многое в СССР было для людей бесплатно или почти бесплатно: ЖКХ, транспорт, здравоохранение, культура, спорт, земля, квартиры и т. п. Нас убеждали, что зарплата на Западе у людей выше. Да выше, но… за всё им приходилось платить, в том числе за продукты, которые стоили несоизмеримо выше, чем в СССР, где практически, к тому же, для людей не было инфляции! Вот и сравнивайте. Условия существования социалистической и капиталистической систем были просто несопоставимы. Мы на занятиях в МГИМО об этом, конечно, спрашивали, но преподаватели в то время(50-60-е годы) были настолько уверены в социально-экономических преимуществах советской системы, что всё полагали настолько самоочевидным, что об этом, будто — бы, и не стоило говорить. Столь же очевидным считалось, что в нашей стране не может быть серьёзной фронды. Если где-то она и встречалась, то была на единичном уровне. Фрондисты в вузах, на предприятиях, в общественной жизни изгонялись самими трудовыми коллективами, и атмосфера вечной незыблемости социально-политической системы сомнений не вызывала.

Однако, постыдно вызревали такие процессы, которые должны были со временем выйти на поверхность и систему обрушить. И это происходило на глазах у всех. О чём, собственно, речь? О самом советском государстве. Оно возникло из шторма Великой октябрьской социалистической революции 1917 года и последовавшей гражданской войны вплоть до 1922 года. Победа досталась красным, а белые и их сторонники либо сгинули здесь, либо сбежали заграницу. Кто руководил красными? Большевики. А кто должен был далее возглавлять страну? Большевики. А для этого нужна руководящая вертикаль власти и её горизонтальные отрасли. Мировая история показывает, что странами руководят элиты, способные управлять массами. В России кроме элиты в лице коммунистов-большевиков не было тогда иной силы, претендующей на власть. Соответственно, согласно Конституции, Коммунистическая партия России (точнее ВКП(б)) стала "руководящей и направляющей силой" вследствие доверия к ней трудящейся массы. Реализовывалось это на основе тяжёлого опыта революции и гражданской войны, когда коммунисты осуществляли руководство на всех уровнях социально-политической, да и экономической жизни. Но это руководство было авторитетно и убедительно до тех пор, пока НЭП (допуск частной собственности) не стал реальной угрозой партии и государству. НЭП не только оживил экономику, но и в силу богатства нэпманов начал разлагать мораль партии и нравственность народа. Опять возникла характерная для царского времени коррупция. Большевики, ведомые И. В. Сталиным, сочли за благо от НЭПА отказаться и заложить новые основы государства, которые могли гарантировать ведущую роль партии. Для этого должны были быть соблюдены некоторые принципы. Прежде всего, партия, как ведущая сила, должна быть авангардом советского общества. А для этого ей надо самой быть чистой во всех отношениях, быть без малейших пятен. Этот принцип был предусмотрен в её Уставе, где были предусмотрены, в том числе, регулярные чистки партии от негодных элементов. К этому публичному процессу привлекались все члены партии: чистки были публичные на партийных собраниях. Далее. Партия должна была осуществлять именно политическое руководство общественными процессами, не подменяя собой органы советской (государственной) власти и хозяйственного управления. Причём, одной из основных целей партии виделась невозможность слияния в какой-либо форме указанных органов, ибо любая степень такого слияния неизбежно прокладывала дорогу коррупции. Для достижения этой цели нужна была активная помощь и широкое участие коммунистов. Соответственно, признавалась особая роль партийных организаций и ячеек во всех звеньях самой советской власти, промышленности, сельского хозяйства, торговли, профсоюзов, сфер здравоохранения, образования и т, д. Коммунисты в рамках своих организаций и учреждений, зная конкретно все аспекты работы, могли не только наблюдать, но и контролировать работу руководящих звеньев. В случае серьёзных замечаний они могли ходатайствовать перед вышестоящими партийными органами о принятии мер к тем руководителям, которые отклонились от норм советского закона, социалистической морали или этики. В свою очередь, эти партийные органы могли принять самостоятельно решение об исключении руководителя из партии (если он в партии состоял), отстранении его от должности или, при необходимости, передавать его дело в правоохранительные органы. Ценным здесь было то, что рядовые коммунисты реально участвовали в большом деле. По сути, руководитель партийной организации стоял над юридическим руководителем организации (учреждения). Партийные организации посылали своих представителей на съезды, конференции и совещания партии, участвовали в комплектовании органов партийной власти всех уровней. А лица из административных и хозяйственных звеньев, в том числе с партийными билетами, к этому процессу не допускались. И получалось, скажем, так, что секретарь партийной организации завода участвовал в работе партийных органов (района, города, области, республики), а директор завода и его замы, являясь по статусу коммунистами, нет. Парторг информировал руководство завода и всю партийную организацию об актуальных делах и событиях, что в конечном итоге обеспечивало в обществе партийную демократию. Иначе говоря, над всей административно-хозяйственной верхушкой постоянно висел "дамоклов меч" партии. И их, конечно, давила ужасная жаба: вот они эти самые материальные ценности, которыми они руководят, но к ним не подступиться, ибо рядовые коммунисты всё видят, и жёсткие меры с их стороны не заставят себя ждать. Причём, чувствуя свою меру власти, рядовые коммунисты охотно ей пользовались. Понятно, что функционеры администраторы и хозяйственники демагогически и вслух жаловались, что их обижает недоверие партии, что, наоборот, надо объединить силу и волю активов компартии и административно-хозяйственных активов. Правда, было это уже, конечно же, после И. Сталина.

Хрущёв, получив власть, начал потихоньку сдвигаться в сторону администрации и хозяйственников. Его демагогия включала как перспективу о построении материальных основ коммунистического общества в СССР к 1980 году, так и необходимость для этого перестать дискриминировать коммунистов административно-хозяйственной сферы. В общем, по его мнению, выходило, что все, имеющие партбилеты, равны, все они преданы делу партии, а значит… долой особую роль партийных организаций на предприятиях, учреждениях и т. п. А по сути, — долой руководящую роль партии, которая началась численно раздуваться, как мыльный пузырь, и куда толпами повалили жулики и проходимцы. Партия стала размываться, власть на практике переходила к чиновникам. Лидерам страны оставалось лишь произнести реквием по кончине КПСС. Дальше всё пошло само по себе.

Политическая власть, которую ранее имели партийные комитеты, стала уступать всё больше тем носителям партийных билетов, которые были приобщены либо к материальным ценностям, либо к советской (государственной и муниципальной) власти. И чем больше партийно-политическая власть уступала, тем больше она становилась не нужной, а вместе с ней пропала руководящая роль, которую до того исполняли миллионы коммунистов. Партия превращалась в проходной двор для жуликов. А советская власть в лице советских органов (избираемых или назначаемых) сблизилась, а затем и подчинилась власти административно-хозяйственной, в руках которой оказались огромные материальные ценности, которыми можно стало распоряжаться, не оглядываясь на компартию. Позже об этом было сказано, что власть в стране перешла в руки чиновников от советских и партийных органов. И вполне логично далее для этих чиновников встал вопрос: что делать с гигантской государственной собственностью, которой они по факту управляли? Со всех площадок народу внушалось, что государственная собственность ничья. А если так, то она бесхозна, а значит неэффективна и, соответственно, нужно сделать так, как это имеет место в развитых западных странах: собственность надо приватизировать. Мелкобуржуазная стихия, которая стала в стране преобладающей, поддержала эту линию. Эта стихия поверила, что пришёл её час, и она с удовольствием помогла тем силам, которые "научно" обосновали переход страны на рельсы капитализма. Вот и отвечайте на вопрос: почему погиб Советский Союз? Сейчас можно всё сваливать на происки Запада. Мы, россияне, вроде как, вовсе не виноваты в разрушении своего государства. Это оказывается, всё происки Запада и жалкой кучки его сторонников внутри СССР. Нет, всегда и во всём причиной событий является народ — в тяжких поражениях и в великих победах!

Мне пришлось столь долго оставаться на теме причин гибели Советского Союза, поскольку эта тема была и есть в моём сознании, ибо беспокойным остаётся гигантский вопрос будущего страны и народа. А начиналось для меня всё с МГИМО, где нас очень качественно приучали к сознательному подходу к событиям, происходящим в стране и в мире.

И постепенно я начал понимать ведущую роль в обществе гуманитарных наук. Ибо, что толку восхищаться техническими достижениями, прекрасными военными "игрушками", если не они, как ни странно, обеспечивают действительную безопасность государства и его существование. Они не спасли СССР и не спасут Россию, если она перестанет соответствовать общественному сознанию. А ведь о развитии в обществе гуманитарного образования никто сейчас толком не думает. Это, вроде как, гарнир к основным блюдам, которые можно есть и без гарнира. Гуманитарное образование настоящее, а не сегодняшняя липа, — это общее развитие интеллекта нации. Без этого технико-научные "умники" вынуждены покидать свою страну и ехать в чужие пенаты. И беда здесь в том, что технический ум нужен везде, а гуманитарный только дома. Гуманитарный ум защищает страну, а техническому наплевать на то, где он применяется, побольше бы денег платили. Он может охотно работать и против общества, которое его вскормило. Гуманитарный ум разбирается в проблемах общественной жизни, находит их решение и может в необходимых случаях помочь руководству страны и даже деловым кругам, указав правильный выход из сложных ситуаций. Он бы не позволил Хрущёву ставить над страной и обществом откровенно глупые эксперименты. Он бы сразу призвал руководство КПСС прогнать Хрущёва, как только он, скажем, предложил разделить партийные органы на промышленные и сельскохозяйственные. Не хватало только ещё организовать особую компартию для интеллигенции. Итак, все видели, что во главе партии и государства встал интеллектуально немощный и слепой поводырь, но какое-то время шли покорно за ним. Обществу не достало гуманитарного ума! Скорее не обществу, а именно партии, а значит она уже достаточно переродилась, с ней можно было делать всё, что угодно "слепому" руководству. И получается точно по Евангелию: "Оставьте их: они — слепые вожди слепых; а если слепой ведёт слепого, то оба упадут в яму"(Мф 15:14). И Советский Союз упал-таки в яму!

В этих вопросах, особенно общественно-прикладных, в МГИМО приходилось разбираться с трудом. Разбираться на семинарах вместе с обязательными конспектами работ В. И. Ленина, К. Маркса и, до 1957 года, И. В. Сталина, а также решениями некоторых съездов, конференций и пленумов ВКП(б). Два иностранных языка (английский и итальянский) и конспектирование работ занимали основное время подготовки к занятиям на следующий день. Кстати, конспектирование было полезным и с точки зрения русского языка, и усвоения авторской логики. В общем, дни мои в МГИМО три первых курса были заняты, в основном и только, учёбой. Об удовольствиях и радостях цветущего возраста пришлось забыть. Жил я в общежитии в одной комнате с белорусом, вьетнамцем и китайцем все шесть лет. Они тоже вкалывали, как волы. А возможность для встреч с особами противоположного пола проявилась только в конце третьего курса, но… и тут судьба была против. Познакомился я с девушкой, как помню, Светой Данильченко. Всё шло ко взаимному серьёзному согласию. Однако, к нему мы так и не пришли. Светлана сообщила, что она учится на актёрском факультете ВГИК, и мне пришлось бежать, как чёрту от ладана, поскольку я вспомнил слова офицера-воспитателя в КАПУ, по которым офицерам в царской армии категорически запрещалось жениться на актрисах и проститутках. Впрочем, таких же взглядов придерживались и мои родители, и вообще общество наше 50-х годов. Пришлось, хоть и с сожалением, из игры выйти, как бы по получении красной карточки. Светлана была ни при чём: победил принцип! И я остаюсь при убеждении, что людям следует уважать и следовать принципам и правилам, которые признало общество как итог своего тысячелетнего существования.

Четвёртый курс пошёл в первом семестре как обычно, а к его концу в декабре 1959 года появилась первая возможность выехать заграницу: предложили должность переводчика с английским языком по линии организации Гипроводхоз в Ираке. Там пошла с помощью СССР работа по строительству совхозов. Наши специалисты-трактористы учили арабов работать на наших тракторах, а ваш покорный слуга должен был способствовать диалогу сторон. В данном случае главная проблема для меня состояла в необходимости выучить технические термины, связанные с трактором и порядком его эксплуатации. Полезной при этом была помощь наших специалистов, которым пришлось и меня как-то обучить работе на тракторах разных марок. Поначалу было сложно, но облегчало то, что работали арабы до обеда, а после его специалисты могли повозиться со мной. В целом же, работа там показалась мне легче, чем учёба в Москве. Ещё бы: работали с 8.00 до 12.00, потом шли на обед, после которого мы были предоставлены сами себе. Я наивно полагал, что став, как мне казалось, приличным переводчиком, я усовершенствовал свой английский, но, вернувшись в Москву, к своему ужасу обнаружил, что язык этот стал "грязным", и я к концу учебного года, в июне 1960 года, с большим трудом, плюс доброе отношение ко мне преподавателей, смог всё-таки получить "хорошо".

Об Ираке и впечатлениях о работе там писать можно много, но в этом манускрипте этого сделать нельзя: ждут своей очереди другие проблемы. Коснусь лишь некоторых общих впечатлений. Рабочий люд, с которым мы сталкивались, оставил добрые воспоминания. Арабы в то время жили мирно, были спокойны, в работе понятливы, хотя несколько и небрежны, видимо, под воздействием климата.

Поразила иракская армия, которая служила до обеда, а затем отправлялась по домам. При таком "порядке" её боеспособность восторга вызвать не могла. Наши военные лётчики-инструкторы хватались за голову, пытаясь вывести иракских коллег на необходимый профессиональный уровень. Было ясно, что в военном смысле иракцы не пара Израилю. Наши специалисты работали добросовестно, были готовы рабочее время не ограничивать, но в 12.00 арабские инженеры радостно "умывали руки" и покидали рабочие площадки. За ними, естественно, с удовольствием следовали феллахи.

Немного о показательной сцене. После обеда в жаркое время мы позволяли себе нежиться в кроватях под неизбежный шум кулеров, охлаждавших воздух. К заходу солнца мы выходили на прогулку по магазинам. И вот, зашёл я в магазин ковров, ибо у меня была задача: купить хороший ковёр в подарок родителям. Смотрю на ковры, которыми увешаны стены магазина и даже положены на пол, любуюсь, внутренне радуясь возможности ковёр купить. Кручу головой туда-сюда. И вдруг вижу картину: один из наших специалистов, толстый и спесивый с виду, плюхнулся на пол и с криками восторга стал валяться по коврам. У него, видимо, от восторга "поехала крыша". Он мычал и восклицал что-то несуразное, типа: "Я всё могу, теперь всё моё…". Все, как я, оказались в ступоре: чудовищно было наглядно увидеть власть вещей над человеком. Да, мы, конечно, зарабатывали в Ираке далеко не по нашим скромным меркам. За неполных пять месяцев работы я полностью… (хотел написать "обновил") приоделся, ибо до сих пор всё ещё донашивал свои флотские и армейские вещи: купил пару костюмов, рубашки, галстуки, туфли, куртку и, конечно, прекрасный ковёр. На фоне своей, в общем-то нехилой студенческой стипендии в 46 рублей, я сразу вдруг почувствовал себя богачом. Это я, всего лишь рядовой переводчик, а представьте себе суммы, которые получал валявшийся по коврам, судя по поведению, начальник. Тогда я понял, что никогда нельзя допускать, чтобы деньги или вещи (собственность) руководили тобой. Просто нужно всегда оставаться человеком. Не эмоции должны вести человека, а разум!

Вот имеет, скажем, место в нашем обществе поговорка: "Не в деньгах счастье, а в их количестве". Как её правильно понимать? Количество денег должно иметь разумные критерии: ты сам должен управлять деньгами, а не они тобой. Плохо, когда денег мало, но и их избыток может быть вреден, и счастье вам это не принесёт. Вообще человечеству не мешало бы чаще пользоваться умом. Мир преимущественно живёт эмоциями, они определяют поступки людей, и именно это страшно. Всегда и во всём должен быть на первом месте господин Ум! Если он, конечно, есть. И ум этот гуманитарный. Народ говорит: «Сила есть, ума не надо!» Эта констатация трагическая, но она соответствует реальному положению дел как в России, так и в мире в целом. И такое положение длится веками, и его не изменить, если мы, люди, не вернёмся к изначальной мудрости жизни, просто изложенной Иисусом Христом в Евангелие.

Прокантовавшись рутинно на пятом курсе МГИМО, в сентябре 1961 года, на шестом курсе я был направлен на практику в посольство СССР в Эфиопии, где меня очень порадовал небольшой, но слаженный и добродушный коллектив. В малом посольстве всегда есть возможность поучиться, ибо людей, специалистов, практикантов (стажёров) охотно привлекают ко всем делам, исключая, конечно, переписку с центром шифрованными телеграммами: к ним допускаются обычно только дипломаты высокого уровня — от первого секретаря и выше. Дабы не погружаться слишком глубоко в посольскую жизнь, где каждый занимается делами, ему порученными, припомню лишь один случай, который меня многому научил.

Через неделю по приезде в посольство я отправился на партийное собрание коммунистов посольства и торгового представительства. В небольшой скромной аудитории я залез в дальний угол, вытащил, как сейчас помню, из кармана справочник по Эфиопии, полагая, что тема партсобрания меня вряд ли касается, а чтобы время не пропало, полезным казалось полистать справочник. Первые несколько минут я это и делал, пока шли организационные вопросы, а затем меня стали отвлекать волнения в аудитории по делам, которые показались действительно важными: пошёл спор между работниками посольства и торгпредства. А дело было в том, что в 1960 году в Советский Союз приехал с визитом эфиопский император Хайле Силассие I. В ходе бесед с Н. Хрущёвым была достигнута договорённость, что мы построим в городе Асмара на Красном море нефтеперегонный завод. Что ж, дело хорошее. Однако, скоро слово сказано, но не скоро дело делается. Соответствующий договор был сделан быстро и тут же заключён. Дали команду, и советский сухогруз, не мешкая, потащил НПЗ к месту сборки. Ошвартовался он у пирса, наши зовут эфиопов, мол, давайте, ребята, разгружайте судно. А те широко улыбаются, но работа не начинается. Мы их уговариваем и так, и сяк, а те спокойненько открывают текст договора и указывают, что в нём не говорится, что разгружать судно должны эфиопы. Сгрузили всё-таки за дополнительную плату завод на пирс, но… его надо с пирса оттащить на территорию, покрыть брезентом, поставить хоть какой-то навес: район всё-таки тропический, жара, дожди. Да и охрану надо установить. А эфиопы опять пальцами тычут в договор, что нет, мол, в нём соответствующего положения. Наша сторона в Москве считала, что в духе братской дружбы все проблемы решатся сами собой. Ан нет, за всё надо платить. И назад хода нет.

В общем, когда я сидел на собрании, споры между сторонами договора были в разгаре, как и поиски виновных во всей кутерьме. Кто больше виноват в случившемся: посольские работники или торгпредские? Споры шли потом несколько лет. Части завода изрядно испортились, по новому (исправленному старому) договору их заменили, завод таки построили, но… себе в убыток. Я свидетельствовал это событие, тоже ахал по этому поводу, и возможно с течением времени смог бы об этом забыть, но история получила продолжение. Спустя почти семь лет, когда я уже работал третьим секретарём в договорно-правовом отделе МИД СССР, я, находясь в Конго (Браззавиль), должен был оттуда проследовать в Аддис-Абебу и примкнуть к советской сельхозделегации на переговоры по заключению договора о строительстве фито (растениеводство) лаборатории.

Перелетел я через Африку в её северо-восточную часть в Эфиопию, встретился с нашей делегацией, посмотрел проект договора и ахнул. Повторен был опыт НПЗ: договор имел самый общий вид. Я кинулся к своим знакомым коллегам в посольстве с вопросом: не строили ли в Эфиопии иностранцы нечто подобное, и нельзя ли у них позаимствовать текст договора. Выяснилось, что примерно такую же лабораторию строили в Эфиопии шведы, и коллеги привезли текст их договора. Посмотрел я на него и, опять-таки, ахнул. Даже внешне наш договор нельзя было сопоставлять со шведским: у нас весь текст составлял семь страниц, а у шведов — более семидесяти. А что уж говорить о содержании. У шведов было расписано всё до мелочи: кто за что и сколько платит; кто что, как и когда строит; кто прокладывает дороги и дорожки (посыпая последние песком); кто покупает и какие стулья, столы, диваны, картины, краны и т. д. и т. п. Другими словами, в договоре было расписано всё так, что по нему не могло у сторон возникнуть разногласий, тем более споров. От злости на наших специалистов там, в Москве, завыть хотелось. Ведь наш проект прошёл всякие согласования от Минсельхоза до других инстанций, включая МИД, КГБ и даже ЦК КПСС. В общем, по нашей филькиной грамоте работать было нельзя. Поплёлся я докладывать о проблеме послу. Он выслушал меня стоя, лицом побелел и плюхнулся в кресло. Спрашивает, что, мол, делать? Отвечаю: сообщить телеграммой в Москву и ждать ответа, к переговорам с эфиопами пока не приступать. А посол со внутренним ужасом вопрошает: но ведь всё уже согласовано и в МИД, и в ЦК КПСС, как же нам быть, не исполнять? Мы помолчали, а потом я напомнил ему про тот случай с НПЗ при прежнем после, подчеркнув, что за всё спросится с него, если с этой фито лабораторией случится то же самое. Послу ничего не оставалось, как повелеть: " иди готовь проект телеграммы в Москву!". В свою очередь Москва приказала переговоры не проводить, а делегации вернуться в родные пенаты.

С тех пор годы шли и шли, я внимательно смотрел на договоры наши в рамках СНГ и удивлялся тому, насколько они не конкретны. Авторы их считали, что главное — это возгласить политику, а практические "мелочи" в счёт не шли. Вот и идёт в СНГ интеграция без интеграции. А почему такие договоры возможны? Слабы авторы. А в чём они слабы? У них отсутствует воображение. Они не могут представит последствия закреплённых в тексте договоров положений, представить, как они поведут себя в жизни. В результате: либо договор "не работает", либо его исполнение вызывает споры и возможно даже вражду сторон. А как обрести нормальное воображение? Читать надо в нужное время много классической русской литературы, которая заставляет читателя думать и размышлять. Иначе говоря, мы опять пришли к роли гуманитарного образования, которое сегодня в России низведено окончательно. Впрочем, на Западе дела в этой сфере вряд ли идут лучше.

Вернулся я с практики в ВУЗ в феврале 1962 года. Сдаю в МИД командировочные документы и загранпаспорт, а мне кадровик говорит: как, мол, ты с будущей работой определился? Он и даёт дружеский совет:

— Ты, молодой человек, имей в виду, что если женишься на еврейке, в нашей системе работать не будешь…

Что ж, как говорится, спасибо за откровенность, но… для меня национальность человека никогда не имела значения, ибо плохих и грешных людей везде много. В тот момент меня, пожалуй, больше беспокоили внешние данные девушек, поскольку этот же чиновник сразу сделал конкретное предложение: если я женюсь согласно его совету, он меня отправит в Вену в МАГЭТЭ на должность переводчика. Для этого, однако, чиновник отвёл мне срок поиска жены — не более двух месяцев. А вы попробуйте уложиться в этот срок, если вам 29 лет, а кандидатуры нет, но есть убеждение, что порядочная девушка отправит меня со срочным предложением подальше, особенно с моим ниже изложенным принципом. Я взял его из песни то ли Фрэнка Синатры, то ли Дина Мартина.

So if you really love me, say «yes»,

And whether not, do try confess.

But please donttell me «perhaps», «perhaps», «perhaps».

В переводе на русский это означает.

"Итак, если ты действительно любишь меня, скажи «да»,

А если нет, то объяснись,

Но, пожалуйста, не говори «возможно», «возможно», «возможно».

Согласно этому принципу, я не должен был за девушкой «бегать», хотя в то время, в начале 60-х, это было в порядке вещей. Считалось, что девушка не должна вешаться парню на шею и сразу же и охотно принимать его предложение души и сердца.

В моём случае цейтнот обнаружился сразу и, соответственно, предложение поехать служить в город вальсов я спокойно отложил. Через пару недель, однако, меня пригласили в отдел кадров МГИМО и сделали неожиданное предложение: поехать на работу в МИД Белоруссии в качестве третьего секретаря. Объяснили характер работы и жизни в Минске. Там представлялась комната в общей квартире в доме, где размещался и МИД БССР — на Ленинской площади напротив здания Совета Министров Республики. Должность третьего секретаря была вполне приличной, в МИД СССР до неё после институт нужно было "плыть" лет пять. Белоруссия была изначальным членом ООН и, естественно, вокруг этой организации складывалась работа сотрудников. Мне предлагалось работать по Третьему Комитету Генеральной Ассамблеи ООН. Уже в том же, 1962 году, я должен был в составе белорусской делегации выехать на XVII сессию Генеральной Ассамблеи ООН в качестве советника. Со всех точек зрения предложение для молодого специалиста выглядело заманчивым. К Москве у меня особых симпатий не было, ибо я всё-таки был из Киева, где жить, мне казалось, было лучше. Я согласился, и тут предложения посыпались, как из рваного мешка игрушки. В этом году у нас не было выпуска на экономическом факультете, поскольку бывший институт внешней торговли в 1957 году присоединился к МГИМО, студентов того института перевели на шестилетнюю программу обучения и, соответственно, в 1962 году у экономистов выпуска не было. Итак мне предложили поехать в наше Торгпредство в Рим переводчиком с итальянским языком. Я с благодарностью отказался, поскольку работа в торговле (в любом месте и качестве) меня никак не привлекала. Затем у военных возникло желание меня вновь вернуть в армию. К армии я всегда относился с симпатией, но…поезд уже ушёл слишком далеко: семь лет назад я должен был получить старшего лейтенанта, а что мне могли предложить сейчас? Того же лейтенанта в 29 лет? Я отбился. Очень смешным образом. Разговор со мной был, очень настойчивый и даже строгий, в горвоенкомате. На предложение я ответил "нет", но… последовали угрозы. И мне пришла в голову хорошая идея. Я поехал в райвоенкомат, где состоял на учёте, обратился к своему куратору, который, кстати, ведал кадрами ВМФ, и он презрительно фыркнул и сказал:

— Ты в резерве у нас, в резерве ВМФ, и пошли ты этих сухопутчиков подальше… — Видя моё недоумение скорым решением вопроса, он продолжил: — Забудь про это. Они не могут вытащить тебя из резерва ВМФ. Я сам с ними поговорю.

Так вот я отбился от армии. А затем последовало действо иного рода. С нами на курсе училась личность, ставшая затем всемирно известной. Это был Олег Гордиевский. Он, и мы все это знали, вышел из семьи потомственных чекистов. Был во всех смыслах отличным парнем. Мы ещё вместе с ним сиживали в комсомольском бюро курса. Он учился в "немецкой" группе, я в "английской", но мы были в целом, если не друзья, то дружны. Парень он был интересный, знающий, контактный. Его самым естественным образом распределили в КГБ, он сделал там хорошую карьеру, а потом, как говорится, его чёрт попутал, и он уже в большой должности перешёл на Запад. Но пока он ещё был у нас и ко мне расположен, то предложил мне свою рекомендацию на работу в систему КГБ. Я поблагодарил и сказал, что у меня уже есть распределение в МИД БССР, и всё на этом закончилось. Последним, однако, оказалось предложение, от которого человек, казалось бы в здравом смысле, не должен был отказаться. В мае я работал дней десять переводчиком с делегацией коммунистов США, намаялся до ужаса, и по окончании меня пригласила ответственная мадам в кадрах ЦК КПСС и предложила работу у них (в ЦК) переводчиком. Отбиваясь от предложения, я сослался на своё уже состоявшееся распределение в МИД БССР. На это дама, презрительно передёрнув плечами, сказала:

— Ну и что? Далее я сказал:

— У меня в Москве нет квартиры. То же пожатие плечами.

— Ну и что? Будет.

— И я не женат.

— Жена будет.

Я пытаюсь сопротивляться.

— Но я уже дал согласие ехать в МИД БССР, как я могу от него отказаться?

Дама полу зевнула.

— Голубчик, вы находитесь в ЦК, разве вы не понимаете, что ваши аргументы просто дохлые. Всё будет так, как мы скажем.

Тогда я выбросил свой последний козырь.

— Я не хочу у вас работать!

Она окинула меня взглядом, полным безразличия, и подписала пропуск на выход.

Я вновь могу сказать, что меня действительно вела судьба. Друзья в общаге, услышав мою информацию, покрутили пальцами у виска. Но всё было очень похожим на то, как я в своё время в 1955 году уходил из армии: резко и невозвратно, хотя обычно я таким образом не поступаю. А впрочем…

Для завершения истории моего шестилетнего обучения в МГИМО не помешает, видимо, информация о заключительной фазе — государственных экзаменах. Мы шли на них, уже распределённые на будущие рабочие места в предыдущий период — апрель-май. На государственные экзамены были вынесены три предмета: история КПСС; международное право; история международных отношений и внешней политики СССР. Предметы эти были мною любимы, беспокойства у меня не вызывали. Первым экзаменом шла история КПСС. Вытянутый билет я знал отлично, как и отличным был мой ответ. Но отличной оценки не получилось. Экзамен был 2 июня 1962 года, а накануне вышло Постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР о повышении закупочных цен на мясо, масло и молоко на 30 %. И надо было так случиться, что после ответа по билету, кто-то из членов госкомиссии задал мне дополнительный вопрос: как я оцениваю принятое решение партии и правительства? Ответ должен был быть элементарным: это решение будет способствовать развитию сельского хозяйства Советского Союза.

Однако, я, как и все, понимал, что это влечёт повышение розничных цен на мясо, масло, молоко в магазинах. Это был удар по жизненному уровню людей. В общем, в гнетущей тишине я немного помолчал, а потом, вполне понимая последствия, сказал: "Не знаю!" Оценка моя за это была — единственная "тройка" в дипломе об окончании МГИМО. Соврать тогда я просто не смог. Да и вообще приятнее, всё — таки, жить без вранья.

Итак, МГИМО осталось позади, казалось бы навсегда, но… "человек предполагает, а Господь располагает". И в этом одна из прелестей жизни: интереснее, если в жизни твоей происходит что — то новое и неожиданное. И не зря, видимо, Иисус Христос сказал в свое время: "Итак, не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний сам будет заботиться о своём: довольно для каждого дня своей заботы"(Мф. 6: 34). Имелось, как я понимаю, в виду, что о дне завтрашнем, как и далее, позаботится Судьба.

МИД Белоруссии как первый этап дипломатической работы

В Белоруссию я ехал в хорошем настроении и с самыми добрыми чувствами к белорусам, о которых я слышал много хорошего, что потом полностью подтвердилось. Я жил в Минске более двух лет и предполагал, что там навсегда и останусь. Всё, однако, вышло иначе.

Как мне было сказано раньше, получил я свою жилплощадь: комнату в общей квартире коридорного типа, в которой жили ещё пять семей. Жили хоть в тесноте, но не в обиде, ибо все исполняли установленные правила и друг к другу относились уважительно и дружески. Сам я там практически только ночевал, да и то не всегда, поскольку почти половину срока проживания в Минске провёл либо в заграничных командировках, либо в отпусках в Киеве у родителей.

По приезде в Минск в середине августа мне пришлось сразу включиться в работу белорусской делегации по подготовке к поездке на XVII сессию Генеральной Ассамблеи ООН, которая должна была начаться через месяц. В сферу моих обязанностей входили вопросы гуманитарного права, социальных отношений и прав человека. В МГИМО подобным темам уделялось много внимания, и это способствовало моему быстрому втягиванию в работу. Несколько нервировал и давил груз ответственности, ибо пересаживание со студенческой скамьи в кресло советника белорусской делегации на заседаниях Генеральной Ассамблеи ООН и в её Третьем комитете представлялось делом непростым. В этом, однако, было и преимущество, поскольку ситуация заставляла тебя глубоко приникать в суть проблем. В целом, я должен был обслуживать члена делегации, каковым тогда являлся известный белорусский поэт Максим Танк. Мне надо было готовить ему проекты выступлений по рассматриваемым вопросам, а если надо, то, пересаживаясь в его кресло, сталкивался с необходимостью как выступать, так и отвечать на вопросы, приходящие от иностранных делегаций. Иными словами, я, будучи третьим секретарём, исполнял функции уровня советника в советской делегации, до которого в Москве мне надо бы тянуться лет 10–15. Вначале, естественно, волновался, затем привык, втянулся, и всё стало обычным. Тем более, делегат — Максим Танк — оказался чудесным человеком, с которым было легко и приятно общаться и который поощрял мою самостоятельность.

Хватит о себе, пора сказать и о другом. Министром иностранных дел БССР был тогда Киселёв Кузьма Венедиктович, о котором можно говорить много, можно и ничего, и мало что от этого изменится. Это был типичный выдвиженец партии тех времён, когда преданность делу и партии определяла всё. Родился он в 1903 году, а в 1944 году его, кандидата медицинских наук, сделали министром иностранных дел республики. Я не предполагаю здесь негативного подтекста: время было такое, с кадрами было тогда тяжело. Коллектив МИД БССР состоял, в основном, из выпускников МГИМО, и мы несколько бравировали своей образованностью и промеж себя над министром слегка подтрунивали, хотя в целом уважали. А над чем подтрунивали? Вот пример. Подготовил по какому-то вопросу справку Николай Шердюков, а по другому — Олег Тихонов (оба первые секретари). На совещании дипсостава министр берёт в каждую руку по справке, взвешивает на руке справку Тихонова, хвалит, отмечает, что в ней 35 страниц, а потом взвешивает справку Шердюкова, объёмом 7 страниц. Всё лицо его окрашивается краской гнева. Он кладёт первую справку на стол, а вторую с криком: "Это не справка, а филькина грамота!" — швыряет на пол. Мы сохраняем важные позы, с трудом сдерживая смех. А вот другой пример. Наша делегация в Нью-Йорке проводит совещание на загородной даче по вопросам работы сессии Генассамблеи. Говорим (в основном министр) о том, о сём. В конце совещания министр спрашивает белорусского представителя при ООН, как идёт дело с устройством нашего кандидата Алексея Тюрина (нашего же дипломата, там же присутствующего) на положенную нам (Республике) вакантную должность в Секретариате ООН. Представитель понимает, что вопрос этот затянут, и объясняет, что дело в саботаже чиновников ООН, не желающих, в общем-то, брать в Секретариат кандидатов советского блока. Представитель не слишком внятен, пытается как-то оправдать себя и западных чиновников ООН слишком большой загруженностью работой. И тут министр взрывается. Он стучит кулаком по столу и кричит:

— Что вы несёте всякую ерунду? В ООН числится пять тысяч бездельников. И не надо нам говорить, что если мы им добавим ещё одного, — министр смотрит на Тюрина, — то это как-то изменит стиль работы Организации!

Мы буквально полегли от хохота, глядя на министра, смущённого Тюрина и представителя Белоруссии в ООН, тоже смущённого. Сейчас, кстати, в Секретариате ООН числится уже 25 тысяч упомянутых трудоголиков. Министр, конечно, не был рафинированным дипломатом. Но, как и всякий русский из народа, был себе на уме. И когда я со временем испросил у него разрешения поступить заочно в аспирантуру Минского госуниверситета на кафедру международного права, он охотно согласился и даже публично меня похвалил. А когда я через год успешно сдал кандидатские экзамены по философии, международному праву и иностранному языку, он стал меня прижимать по любому поводу: он полагал, что я, как и мои коллеги до меня, в аспирантуру поступлю, а затем под влиянием жизненных обстоятельств всё заброшу. Не вышло: я упёрся и даже написал пару научных статей.

Должен сказать, что до приезда в Минск у меня даже близко не было мысли об аспирантуре. Да и там она возникла только под воздействием обстоятельств или, если можно так сказать, по судьбе. Это было так. С сентября 1962 года по конец декабря я работал на XVII сессии Генассамблеи ООН в Нью-Йорке. А через пару месяцев, в марте 1963 года, в составе белорусской делегации я уже был в Вене на Конференции по консульским сношениям. Там готовилась консульская конвенция, иначе говоря, происходила кодификация консульского права, сведение его, так сказать, к единому знаменателю как по содержанию, так и по формулировкам. Тема такой работы для любого дипломата нужная и интересная. Она заключалась, в основном, в составлении проектов формулировок статей и в их согласовании между участниками. Участвуя в этой работе, мне неизбежно нужно было сотрудничать с советской делегацией, которую возглавлял заведующий международно-правовым отделом МИД СССР Олег Николаевич Хлестов. В состав её входили очень опытные юристы-международники, у которых я мог поучиться многому. И там же я получил очень дельный совет, во многом повлиявший на мою дальнейшую жизнь. Совет был: не упустить возможность, которую предоставляет Конференция, где собраны основные материалы стран мира по консульскому праву, и приступить к сбору материала для кандидатской диссертации. Поскольку я морально к этому не был готов, то старшим товарищам ещё пришлось меня убеждать в разумности совета. Видимо мне тогда казалось, что кандидатская диссертация и соответствующая научная степень требуют большей практической обкатки в сфере международного права: ведь я только полгода назад закончил не юридический вуз, недолго позанимался международным правом на Генассамблеи ООН и вдруг осмеливаюсь добиваться научной степени. Моё видение ситуации коллеги подправили и пришлось приступить к серьёзному делу. К тому же в нашей делегации был профессор международного права Мирза Моисеевич Аваков, ставший моим близким другом, который объяснил мне реальность цели с точки зрения вузовской практики.

В общем, всё, что мне показалось нужным из материалов Конференции, я отобрал, привёз в Минск и стал потихоньку в них разбираться. Но Конференция была для меня очень полезна практически. Приведу лишь один пример. Конференция подошла к концу 23 апреля 1963 года. На следующий день должно было состояться её подписание, на которое приехали ответственные лица правительств и государств. В Конвенции было 79 статей. И в последний момент, когда время уже перевалило с 23 на 24 апреля, где-то в районе часа, обнаружилось, что отсутствует согласование по статье 44 "Обязанность давать свидетельские показания", точнее по её первому пункту. Все делегаты уже устали. Им, честно говоря, на всё было наплевать, а завтра ещё надо было рано вставать. И вот в этой ситуации главными действующими лицами остаются советники американской и белорусской делегаций, то есть ваш покорный слуга, действующий от имени делегации СССР. Вначале в дискуссии участвовали и некоторые другие делегаты, но поскольку позиции американской и советской делегаций были прямо противоположны (согласно инструкций), встал вопрос: что делать? Время идёт, делегаты печально-уставшие видят только один выход: пусть представители упирающихся делегаций зайдут в отдельную комнату и там договариваются по тексту. А проблема была вот в чём: должны ли консульские работники отказываться в судебных или административных органах государства пребывания от дачи показаний. Мы с американцем вышли из общего зала, удалились в отдельную комнату и стали искать компромисс. Согласно американской позиции консульское лицо не может отказаться от дачи показаний. И это уже вошло в текст Конвенции. Наша позиция была противоположной и мне её надо было закрепить. Мы с полчаса искали различные варианты и в конце концов согласились на следующую добавку к тексту: "Если консульское должностное лицо отказывается давать показания, к нему не могут применяться никакие меры принуждения или наказания". Получился компромисс, но весьма странный, поскольку в одном пункте статьи оказались совмещены две противоположные мысли. Мы с американцем отмучились, но для меня не вполне. Решения на Конференции принимались консенсусом (единогласно). И я хорошо помню свои мучения. Голосовалась статья по частям. Вначале шла американская часть. Проголосовали за неё все, а потом я действительно боялся, что несмотря на то, что наше появление в зале и сообщение о достижении компромисса было встречено аплодисментами, кто-то мог проголосовать против нашего добавления к статье. А начальство, оставляя меня на полуночное бдение, поставило задачу: провести нужное нам положение статьи. Когда председатель поставил на голосование нашу часть, у меня сердце буквально захолонуло. Но всё прошло хорошо. А я понял, почему некоторые международные документы столь сложны для прочтения, почему истина в них уходит иногда в глубину общих формулировок: в этих документах приходится учитывать мнения разных сторон, что, конечно же, сказывается на качестве документа не всегда в лучшую сторону.

В августе 1963 года я оформился в заочную аспирантуру Минского государственного университета на кафедру международного права, на которой преподавал, кстати, и выше упомянутый М. М. Аваков. Оформился и уехал в составе делегации на XVIII сессию Генеральной Ассамблеи ООН. Из того, что запомнилось особенно чётко на этой и прошлой Генеральной Ассамблее, упомянем следующее. Во второй половине октября 1962 года в разгар XVII сессии ООН мир оказался втянут в драматический советско-американский военно-политический конфликт по Кубе. За год до этого США разместили в Турции ракеты средней дальности, направленные против СССР. Это, естественно, представляло реальную угрозу в условиях резкого ухудшения отношений между СССР и США по Берлину и Кубе. В общем, в тех сложных условиях решался вопрос об ответных советских действиях. На Политбюро в Москве пришли к выводу о необходимости разместить на Кубе ракеты МБР Р-12, способные нести ядерные заряды. Решение приняли, и в сентябре начали его осуществлять тайным образом, доставив на позиции 75 таких ракет. При этом, кстати, в известность не были поставлены ни посол СССР в США Добрынин, ни представитель в ООН Зорин. В то же время было понятно, что американцы, ведущие разведку в небе Кубы, должны были неизбежно всё обнаружить. Обнаружили, сфотографировали и потребовали от нас эти ракеты убрать. Всё это понятно, но ситуация стала абсурдной, когда ничего не знавшие Добрынин и Зорин принялись отрицать публично очевидные факты. Я тогда, трудясь в ООН, видел и, как и все, переживал развивающийся очень опасный конфликт. 25 октября я присутствовал в зале заседаний Совета Безопасности ООН, и с большим недоумением, возмущением и страхом слушал спор, который вели в СБ представитель СССР Зорин и представитель США Стивенсон. Зорин отрицал всячески присутствие на Кубе нашего наступательного оружия, тем более атомного. А Стивенсон на этом настаивал. В подтверждение он на больших щитах развесил фотографии советских ракет на боевых позициях. Настаивая на своей позиции, Стивенсон от имени правительства США потребовал вывода наших ракет и сказал, что при необходимости США готовы пойти на самые крайние меры. Спор сторон остался незавершённым, а я в растерянности, как и все многочисленные присутствующие. Зорин так активно и с жаром стоял на своём, что было невозможно ему не верить. С другой стороны, Стивенсон привёл конкретные факты. Я при всей своей дипломатической малоопытности был уверен, что Зорин действовал по указанию из Москвы. Поверить, что Москва врёт, я тогда просто не мог. А по факту получилось так, что Зорин действовал по старой инструкции, и он был — таки искренен в своих словах. Получилось однако так, что буквально через несколько часов ему пришлось со своей позиции пятиться, когда стало известно, что Хрущёв и Джон Кеннеди ведут между собой прямые переговоры, что в них участвует брат президента Роберт Кеннеди, и что американцы ввели вокруг Кубы карантинную зону в радиусе 500 миль, вход в которую был запрещён советским кораблям и судам, число которых, идущих к Кубе, достигло 30. Всё это стало известно в пятницу 26 октября, а 27, в субботу, в 10.00 советские и американские корабли должны были встретиться. И что? Были все основания для переживаний, находясь в США, где СМИ вещали о всём подробно, отсчитывая часы до роковой встречи. Утром, после весьма беспокойной ночи, когда, в общем-то, было не до сна, я встал в 7.00 и, выпив кофе, прильнул к телевизору. До 10.00 оставалось всего ничего, а добрых новостей нет. Терпеть не было мочи и я пошёл в кино. Сижу там, а мысли далеко. Смотрю на часы: 10.00, 11.00, 11.30, а ядерного удара всё нет. И так не хотелось погибать от своих же ракет! Поплёлся в Представительство и там узнал, что столкновения не будет: наши суда отвернули. И я тогда подумал: как хорошо, что советское общество об этом мало что знало в силу отсутствия информации, и людей наших миновал ужас ожидания конца Света.

Через год я уже был на следующей сессии ГА ООН, работал в ставшем как бы своим Третьем Комитете. Всё шло обычно. Двигался к концу ноябрь 1963 года, был тёплый и приятный день пятница. Заседание Комитета к обеду закончилось, я перекусил в ооновском буфете и решил пешком пойти в наше Представительство. Вышел из здания ООН, гляжу перед собой и вижу, что у окон магазинов, в которых выставлены телевизоры, толпятся люди. Дело для США необычное. Подошёл, взглянул в телевизор и ахнул: там показывают картинки и комментируют убийство в Далласе президента США Джона Ф. Кеннеди. Было от чего схватиться за голову. Президента Кеннеди очень уважали, любили даже, в США, да и мы, русские, относились к нему с искренним уважением и симпатиями. И я тоже очень и очень сочувствовал американцам. Это было не просто убийство, а разворот отношений с Советским Союзом в противоположную сторону. Впрочем, произошёл поворот к худшему в международных отношениях вообще, ибо можно быть уверенным, что Кеннеди не втянул бы США в бесчеловечную войну во Вьетнаме. Этот человек совсем не был похож, скажем, на Трумэна или заступившего по смерти Кеннеди на пост президента Джонсона, для которых жизнь людей мало что значила. И я не думаю, что у Кеннеди могли быть хоть в какой-нибудь степени претензии на мировое господство США, как это стало в последующем характерно для последующих американских президентов. А вы спросите жителей любой страны: вы хотите мирового господства? Ответ ясен, и он однозначен — нет! Впрочем, в каждом обществе есть грязная и липкая преступная слизь, которая всегда рада пограбить других людей, но… не её интересам должны служить руководители государств. У нормальных порядочных людей есть другой единственный лидер. "Господу Богу твоему покланяйся и Ему одному служи" (Мф. 4:10), — сказал Иисус Христос. Вот он рецепт братских и добрых отношений между людьми в мире. Но нет, люди, как общее правило, предпочитают поклоняться и служить богатым, бессовестным и наглым начальникам. А потом ужасаются событиям, которые с ними происходят.

Как уже было сказано выше, в этот раз я постарался пополнить свой багаж материалами, необходимыми для будущей диссертации, которая уже обрела название: "Основные тенденции в развитии консульского права". Моя работа на этом направлении привела к тому, что позже, перейдя в очную аспирантуру, мне совсем не было необходимости обращаться в библиотеки Москвы. Наверно, это был единственный случай, когда у аспиранта до начала работы над диссертацией и статьями всё уже было под рукой, и не было смысла рыскать по библиотекам Москвы. Но хочется речь вести не об этом. В библиотеке ООН есть практически всё по любой гуманитарной теме. Там я, конечно, проводил много времени, но оттуда была прямая дорога в архив Организации. И что я увидел там, меня потрясло. Везде стояли высокие стояки, забитые документами. Там их (уже тогда, в 1963 году) были миллионы. Я ходил там по лабиринту этих стояков и меня охватывал ужас: документы в их чудовищных количествах на разных языках были практически никому не нужны. Когда их готовили, то над содержанием велись отчаянные битвы сторон. Все, исполняя инструкции или проталкивая свои идеи и мысли, орали с пеной у рта. Служащие и чиновники в период сессий ГА ООН или Конференций задыхались от своих трудов. Спорящие стороны закатывали свои глаза от успехов и посылали в свои государства радостные реляции об этих бумажных достижениях. А далее? Документы грузились на тележки, их везли в архив и как ненужный хлам раскладывали по полкам. А хлам был ненужным потому, что согласно Устава ООН документы Генеральной Ассамблеи ООН не обязательны к исполнению государствами — членами ООН. Сколько времени, денег и человеческой энергии расходуется, а всё это оказывается совсем не обязательно применять. Вот вам маленький пример. С 1933 года в мировом сообществе началась по инициативе СССР работа над определением понятия "агрессия". Работа длилась более сорока лет, было сломано разными поколениями масса "копий". В 1974 году Генассамблея наконец приняла определение агрессии. И где оно? Лежит у всяких умников на полках, а на практике никто с ним не считается. Вы правильно скажете о моральной силе документов. Да, это так, но лишь в том случае, если осуществляют международные отношения моральные и нравственные люди. А такие есть во властных элитах? Ответьте сами на этот вопрос.

Касательно ООН можно сказать, что там имеет место какая-то польза от работы Советы Безопасности, чьи решения считаются обязательными. Их хоть как-то, но государства исполняют. А скажем, такой главный орган ООН как Экономический и Социальный Совет с его бумажным необязательным хламом, он-то кому нужен? Советский Союз при создании ООН в 1945 году был абсолютно прав, считая, что суть ООН должна заключаться в Органе международной безопасности, а всё остальное, где нет необходимости государства принуждать к исполнению принятых документов, — от лукавого. Как от лукавого и основная масса международных организаций: их десятки и сотни, а жизнь людей на планете всё опаснее и хуже. Так зачем они?! А посмотрите на гигантский документ ООН "Пакты о правах человека", в разработке которых принимал участие и ваш покорный слуга в Третьем Комитете Генассамблеи ООН. Это пухлый двухтомник, который никто не исполняет и уже, пожалуй, не читает. А международные проекты по глобализации и интеграции стран? Их стряпают, а со временем всё разлетается в куски. А вы говорите и славу поёте выдающимся научно-техническим достижениям, которые никак не делают людей лучше: от опасности и конкуренции они только сатанеют. Можно людей и государства соединять или разъединять в разных конфигурациях, но основной дефект всегда ведёт любое дело к праху. А дефект — в морально-нравственных качествах людей. Улучшите качество людей и вы сделаете мир счастливым! А иначе человечество закончит своё существование, ибо Богу такие дети не нужны.

Вернувшись в Минск в конце 1963 года, я на новогодний праздник отправился в Киев, предварительно набив большой чемодан разными продуктами. "Главный аграрник" Н. Хрущёв довёл — таки страну до того, что сплошь пошли перебои с разными сельхозпродуктами. В Киеве, как и в Москве, были перебои с хлебом, макаронами, маслом, молоком и т. д. Вообще-то, так было по всей стране, исключая Белоруссию, в магазинах которой всего было полно. Позже, когда Хрущёва наконец 14 октября 1964 года турнули с должности, первый секретарь ЦК КПСС Белоруссии Кирилл Трофимович Мазуров на Пленуме ЦК компартии Белоруссии объяснил эту необычность. Как он сказал, в системе госуправления СССР Беларусь сама по себе заняла независимое положение, нарушая установленный порядок. Полагалось любое предложение или решение в субъекте Союза согласовывать с ЦК КПСС. Это положение Белоруссия соблюдала полностью. Но ответ субъекту должен был даваться через 10 дней. А поскольку всё надо было докладывать лично Хрущёву, который физически не мог освоить всю массу документов, которые прибывали из союзных республик, да к тому же генсек часто из Москвы отъезжал, и никто не мог отвечать субъектам в срок. И постепенно пришли к тому, что вообще отвечать перестали. Белорусы, соответственно, порешили считать, что отсутствие ответа и есть согласие. И получилось так, что бумаги разного рода в Москву отсылали, но делали всё по своему уму.

Нельзя не удивляться житейской мудрости белорусов. До чего действительно умный народ! И, если судить по женщинам, красивый. Вообще, при развале СССР только белорусы сотворили то, что иначе как содействием Бога никак не объяснить. Судите сами. В Белоруссии, казалось бы, существовал такой же режим как в России и на Украине. Затем, в декабре 1991 года лидеры этих республик подписали Беловежские соглашения о развале Советского Союза. Соглашения эти были проголосованы в парламентах указанных республик практически единогласно, но в Белоруссии единогласия не получилось. Против соглашений выступил один депутат, бывший директор совхоза "Городец" Шкловского района Могилёвской области Александр Григорьевич Лукашенко. В дальнейшем он остро критиковал Председателя Верховного Совета Станислава Шушкевича. 10 июля 1994 года в ходе второго тура президентских выборов Лукашенко А. Г. набрал 80,1 % голосов избирателей и стал первым Президентом Беларуси. Подумайте только: прошло всего 2,5 года с развала Союза, но белорусам этого оказалось достаточно, чтобы из всей так называемой элиты выбрать на пост президента достойного человека. А вот русский народ и украинцы даже не пытались найти для себя настоящего лидера и патриота. Вот и имеем разницу в уровнях жизни и довольства людей. Причём белорусы всячески поддерживают своего президента, несмотря на провокации не только с Запада, но и России. Кто и как просветил и просвещает белорусский народ? Ну не иначе как сам Господь!

В октябрьские дни 1964 года я совсем без охоты и желания покидал Минск, о котором у меня на всю жизнь остались самые хорошие воспоминания. Там хорошо я обустроил свой быт, и прекрасно началась моя дипломатическая служба. Но всё-таки в силу разных соображений переехал в Москву, то есть сделал то, что мне делать никак не хотелось. Но такова, видимо, была моя судьба. Всё решалось стечением обстоятельств. Обозначил я бы их так.

1. За время работы на сессиях Генассамблеи и Венской конференции по консульским сношениям я достаточно тесно сошёлся с рядом ответственных сотрудников МИД СССР. Они подтолкнули меня к аспирантуре и объяснили, что если я действительно хочу делать карьеру в дипломатии, то мне неизбежно надо работать в Центре. Но если я, скажем, предпочитаю научную стезю, то она тоже проходит в Москве. Это я воспринял вполне серьёзно.

2. Однако, начав активность на аспирантском направлении, я столкнулся с определённо негативным отношением к этому министра Киселёва, у которого, как я понимал, были иные планы по моему использованию. Можно было бы привести примеры его внезапно возникшего отрицательного отношения к моим научным стараниям, но было это довольно мелко, а значит не интересно.

3. Под влиянием разных факторов у меня возникло чёткое понимание альтернатив будущего: оставаясь в Минске, я буду иметь достойную и интересную работу и плюс к этому получу приличную квартиру, когда и если женюсь. Всё это хорошо, но означает мой отход в боковую ветвь советской дипломатии, которая, естественно, формируется в Москве. Итак: Минск удобен, прелестен, но… бесперспективен в смысле служебной карьеры.

4. Совсем немаловажную роль должен был сыграть личный фактор, зависящий во многом не от меня. Уже, считай, год, как я встречался с одной очаровательной студенткой, Лилей Грохольской, которая заканчивала Минский институт иностранных языков. Но назвать это встречами можно было весьма условно, ибо я периодически отъезжал в ту или иную служебную командировку, в том числе длительную. А у Лили был её старый друг, специалист в физкультуре и в спорте, к которому она питала чувства ещё до меня. И начав встречи со мной, ей приходилось решать сложную задачу: кому отдать предпочтение? Наши отношения складывались таким образом, о котором я писал выше: она всё время твердила одно и то же — "perhaps" (возможно). Нарушая свой же принцип, я терпел затяжку, но…произошло то, о чём я пишу. Из Москвы из МИД и из МГИМО (официально) пришёл запрос: готов ли я приступить к занятиям на втором курсе очной аспирантуры в октябре 1964 года? Пришла пора собирать чемоданы, и я был вынужден спросить Лилю о перспективах наших отношений. Если бы она сказала "да", я бы остался всё-таки в Минске, но я услышал привычное "perhaps". Она, кстати, не знала, что такой ответ уводил меня в Москву. Ответ я получил, поблагодарил за тёплую дружбу наших отношений и по-английски, то есть без уведомления, уехал в столицу. Я пошёл дальше дорогой своей неведомой судьбы. Не люблю оглядываться назад, как и не люблю помнить плохое, взирать на нечто отвратительное, но и о будущем не мечтаю, полагая, что от своей судьбы всё равно никуда не уйти, лучше не загадывать и ей не противиться. И в Москву я ехал вроде как нырял в прорубь головой. При моей нынешней житейской мудрости представляется, что более логичным было бы остаться на своём твёрдом статусе в Минске, расширяя его за счёт научной степени. А что меня ждало в Москве? Всё та же студенческая жизнь в общежитии без твёрдой уверенности, что разговоры со мной ответственных товарищей что-то могли значить. Ведь это хорошо, что всё пошло и прошло хорошо, а могли бы возникнуть разные случайности, и я бы мог выпуститься из аспирантуры никому не нужным в чужой для меня Москве. И что бы далее?… Ехать к родителям в Киев к знакомому рабочему столу на заводе п/ящ. 50 в качестве… опять ученика слесаря в свои 33 года? Что такое случиться не должно было я понял спустя несколько лет, когда всерьёз поверил в Бога и приблизился к христианской вере. И в предопределение я поверил для тех, кто в делах своих следует за Господом. Ниже мы об этом поговорим более обстоятельно. А пока, как говорится, — здравствуй Москва!

Начнём сначала: аспирантура МГИМО и МИД СССР

На всю оставшуюся жизнь Москва стала для меня «альма матер» (матерью-кормилицей), правда, со второго захода, но в том же МГИМО. Однако в этом месте мне хочется сказать о другом. Сегодня 17.11.2015. А вечером 13 ноября произошёл теракт в Париже, шума из этого вытекает много, хлопот тоже, особенно относительно мер, которые надо предпринять. А у нас перед этим самолёт грохнулся на Синае, и 224 человека ушли в небытие. И тоже пошли хлопоты о мерах по вопросам безопасности. Все говорят о необходимости общественного единства. Говорить можно, но единство, к сожалению, недостижимо. И не в силу материальной разобщённости общества, а в силу жизненного уклада. 200 лет западному миру твердили о ценности и уникальности личности. В этом мире каждый человек сам за себя, никто никому не нужен. Это не моё утверждение, а западная трескотня о правах человека, любимого и единственного. А сейчас все вдруг вспомнили о единстве народов в войне с терроризмом. А индивидуально взятому западному человеку это нужно? И как этого достичь, если с молоком матери он всосал идею, что его личная жизнь, включая безопасность, это его личное дело. И в любых войнах западный человек оставался индивидуалистом. Хуже того, капитализм в силу конкуренции приучал человека к мысли, что человек человеку конкурент, если не волк. А сейчас совсем не вдруг оказалось, что французы, вообще общество в ЕС, растерялись. Им предстоит перейти от индивидуального к общественному сознанию. Но у них на Западе вся жизнь пропитана индивидуализмом. Кстати, в условиях мягкого природного климата и научно-технических достижений это понять ещё можно. Можно до тех пор, пока чужеродное масштабное обновление не стало реальностью. А что делать сейчас? Всё решить силовыми методами путём определённой общественной фашизации? Но это уже будет другая Европа. Этого хотим?

Сложный вопрос о России, где руководство страны, как обычно, полагается на Богом данное нашему обществу стремление к тесной общественной жизни. У нас природно-климатические и исторические условия никак не походили на европейские, потому и жило наше общество все тысячелетия совместно, в общинах. Только так можно было выжить. Отсюда возникли и развились определённые человеческие качества. И христианская наша религия (православие) была отлична от западного католицизма. Но наши "умники"-руководители этого не понимали последние сорок лет, пытались и пытаются хоть каким-то боком пристроить наше мультирасовое и многонациональное общество к Европе. И получилось в итоге чёрт те что: ни Богу свечка, ни чёрту кочерга. Нас по западной концепции прав человека лишали природно — созданного характера, лишали творческой общинности, а теперь, как и на Западе, завопили о необходимости единства в войне. А у нас это единство всегда было в крови в любую годину национальной опасности. Оно и сейчас будет, но разъединённое западной философией жизни, оно будет не столь прочным, как это было всегда.

И получается, что мы вновь вернулись к ценности гуманитарного образования. Общество глупеет на глазах. По привычке, полученной в работе в посольствах, мне не мешает включённое радио. Слышу в телевизоре и вижу заумные лица должностных лиц, которые обсуждают уверенно, нагло даже, положение дел с приёмом молодых людей в вузы. Подчёркивают, что преимуществом при поступлении будут пользоваться инвалиды, сироты, дети людей, пострадавших от радиации, и прочие подобные категории. Даёшься диву: это куда приём, в базу социального обслуживания или в вуз, где всегда и везде на первом месте находился уровень личного интеллекта. И больше ничего! Вузы — не места для сердоболия! Это места для труда и очень даже тяжёлого. Здесь речь должна идти исключительно об интеллектуальном развитии, и только, как бы ни было нам жаль сирых и убогих.

Итак, как говорится, "вернёмся к нашим баранам". В 1964 году, в октябре, пошёл новый и в чём-то странный этап в моей жизни — учёба (возможно точнее — пребывание) в аспирантуре. Странность состояла в том, что учёба не была регламентирована. Она рассчитана на собранного человека, способного к само регламентации. У тебя есть общий план, утверждённый в отделе аспирантуры, а дальше плыви самостоятельно. Первоначально моё ощущение было несколько одиозным: все обязательства аспиранта перед самим собой. Ты хочешь — учись, не хочешь — валяй дурака. Напряжение бывает только на первом курсе, когда предстоит сдача кандидатского минимума. А затем два года в твоём полном распоряжении: ты собираешь материалы, пишешь диссертацию и готовишь к публикации необходимый минимум статей. Поскольку до приезда в Москву я все экзамены сдал, статьи уже написал, чемодан материалов по теме диссертации собрал, у меня и возникло странное чувство нереальности. С 15 лет жизнь моя шла в напряжённом режиме, а в 31 год я оказался в "свободном плавании". В комнате общежития я жил вместе с другим аспирантом, тоже второго курса, про имени Юрий Крутень. Мы в МГИМО учились тоже на одном курсе, он был в итальянской группе. Жил он в пригороде Москвы, часто в общежитии не ночевал, а дни проводил за сбором материалов в библиотеках, в основном, конечно, в "Ленинке". Соответственно, у меня были созданы все условия для учёбы и жизни. Диссертация касалась той сферы (консульской), которую я, пожалуй, знал по практике лучше преподавателей, да и материалы были собраны самые последние: в основном первоисточники на английском языке. Проблем с написанием диссертации не возникло, поэтому значительную часть времени я уделял общему развитию, включая чтение художественной литературы, походы по местам культуры (театры, выставки, концерты, посещение публичных лекций, особенно в Политехническом музее и т. п.). Тогда всё это стоило копейки, если вообще стоило. В аспирантуре я получал 100 рублей, и этого вполне хватало. Регулярно занимался физкультурой и посещал различные спортивные мероприятия. Никаких жалоб на здоровье не имел, к врачам не ходил годами, и то, если заставляли. Я полагаю, что любой человек, здоровый от рождения, может оставаться всю жизнь вне больничной сферы, если он правильно организовал свою жизнь не только физически, но и морально-психологически. Правила здоровой жизни хорошо известны всем, но… многие люди предпочитают им не следовать в силу нежелания унять ненужные излишества или, если хотите, похоть. Всякий мужчина, на мой взгляд, вполне может дожить до ста лет, так нет — не живут! Многие и до шестидесяти едва дотягивают. Вот именно в этом смысле и применим тезис: "Человек — хозяин своей судьбы". Человек либо проживёт долгую и интересную жизнь, либо рано уйдёт на погост. Я, как преподаватель вуза, вижу с каким энтузиазмом многие студенты портят своё здоровье. Они наивно полагают, что, не работая над своим здоровьем, они проживут жизнь без врачей и лекарств. А ведь здоровый образ жизни ничего не стоит, но являет собой основу человеческого счастья. Мне не хочется ставит себя в пример, но и без него нельзя. Я очень давно, ещё с КАПУ, понял и ощутил на всю жизнь удовольствие от здорового образа жизни. Ну что стоит: лечь спать всегда в 23.00, а встать в 7.00; сделать хорошую физическую зарядку; обмыть верхнюю часть тела холодной водой; принять лёгкий завтрак; пойти вовремя на приятную работу, которую делаешь на совесть; не объедаться далее и, тем более, не опиваться, хотя рюмка бодрящего напитка не запрещается, в том числе и в Евангелие; приятно провести вечер в семье или где-то ещё по ситуации, но постараться следовать времени отхода ко сну. И очень важно: никаких излишеств! Излишества портят удовольствие. Люди любят соваться в чужие дела. А зачем? Они же чужие. И ещё есть хорошее правило, сказанное не мной, а философами-стоиками: то, что от вас не зависит, не должно вас беспокоить. Такое беспокойство изматывает нервную систему человека. Скажут, что это, мол, безразличие. Нет, я вижу, что что-то не так, я могу высказать мнение, но если понятно, что от этого ситуация не улучшится (а ухудшиться может), делать этого не надо, иначе может вспыхнуть обида или даже вражда, и вы, при всей вашей озабоченности, лишний раз повредите вашу нервную систему. За этим и другим подобным стоит целая философская система. И я, кстати, убеждён, что человек должен иметь свою философию жизни и свою систему ценностей. Так легче жить. А если спросите: откуда это взять? Отвечу: сличайте вашу жизнь с тем, что написано в Евангелие. Эта книга жизни, в которой всё истина! Ищите себя в Боге, а не вне Его, и у вас всё устроится.

Время, потраченное на саморазвитие, позволило понять глубины не только международного права и органично связанной с ним внешней политики, но и разобраться в гуманитарной сфере вообще и, в частности, в философии — науке всех наук, если её воспринимать не схоластически. А познавая философию, неизбежно углубляешься в религию и, в конечном итоге, ты получаешь своё научное и религиозное мировоззрение. Исходя из сложностей этого процесса неизбежно приходишь к выводу о том, что в сфере гуманитарной в аспирантуру предпочтительнее всё-таки брать людей уже приобщённых профессионально к жизни, чем студентов, только что закончивших вуз. Всё предполагает, что специалист с научной степенью должен развивать указанную сферу, а не просто в ней присутствовать, хотя, конечно же, бывают исключения.

А в целом получилось так, что аспирантура не оставила в моей памяти глубоких впечатлений. Два года прошли как-то незаметно, как и защита степени кандидата юридических наук 13 февраля 1967 года в стенах родного тогда МГИМО. Вспоминается лишь один значимый случай. Я иногда подрабатывал английским переводчиком с разными английскими делегациями. Также иногда, чтобы не выходить из формы, я у себя в МГИМО посещал занятия по языку для аспирантов. И однажды преподавательница дала нам задание: написать сочинение на английском языке на вольную тему. Что ж, дело хорошее, но… я проигнорировал известную поговорку: "Лучшее — враг хорошему" — и решил удивить нашу "англичанку". В это время я как раз работал с делегацией Британского студенческого союза и, пользуясь случаем, попросил молодого профессора-лингвиста Лондонского университета, входившего в состав делегации, просмотреть моё сочинение на предмет правильного использования английского языка. Профессор сочинение внимательно прочитал, высказал по тексту два простых замечания и очень, в общем-то, похвалил. Я остался доволен и гордо представил текст своей преподавательнице. Каково же было моё удивление, когда на следующий день она сочинение вернула с жирной оценкой "3". Как тут было не удивляться, ведь английский профессор-лингвист, носитель английского языка высказал высокое мнение, а тут такой пассаж. К тому же пометки преподавательницы по тексту носили такой характер: "not English", то есть "не английский" язык… Естественно, что в этих условиях я не мог сообщить об этом факте ни преподавательнице, ни английскому профессору, дабы не ставить их в неловкое положение. Однако, я так и не понял: как же это могло так получиться? Кстати, наша преподавательница много лет прожила в Англии, работала там с языком, сомнений в её квалификации быть не могло. Но и не мог же профессор выражать себя не английским языком, тем более, что, передавая ему текст, я специально подчеркнул, что прошу проверить его на соответствие настоящему английскому языку. Так всё и осталось неразгаданной загадкой.

До истечения моего аспирантского срока и до защиты диссертации я был отозван на работу в МИД СССР в договорно-правовой отдел на первую дипломатическую должность атташе. А через полгода по защите диссертации меня назначили третьим секретарём, тем, кем я уже имел честь два года быть, работая в МИД БССР. В общем, начался мой новый жизненный этап.

Дипломатия как неизбежный призыв судьбы

Меньше всего в своей жизни я собирался стать дипломатом или чиновником МИД СССР. У нас существует в обществе не совсем точное представление о дипломатии и дипломатах. В России на нашей территории нет и не может быть российских дипломатов. Дипломатическую должность можно получить только работая за рубежом, в конкретной стране, власти которой признают за иностранцем статус дипломата с иммунитетом и кучей привилегий, предоставляемых по соглашению между государствами на основе взаимности. Человек становится дипломатом потому, что в каком-то государстве его согласились признать в качестве дипломата, проставили в паспорте дипломатическую визу, а в стране его пребывания и работы он ещё получил дипломатическую карточку. Иными словами, если у нас в России какой-то иностранец суёт вам дипломатический паспорт, это не значит, что он дипломат, он просто иностранный гражданин, и всё. У него должен быть наш документ, выданный в МИД РФ, о признании этого джентльмена (мадам) в качестве дипломата той или иной страны на территории России. Таким образом, получив дипломатическую должность и ранг атташе, а затем и третьего секретаря, я стал не дипломатом а чиновником МИД. А, кстати, когда я в 1962 году поехал из Минска на сессию Генеральной Ассамблеи, у меня в дипломатическом паспорте была проставлена в посольстве США в Москве дипломатическая виза на срок пребывания на сессии Генассамблеи, а в ООН была выдана карточка, подтверждающая, что я работаю в ООН в составе белорусской делегации. И я мог бодро заходить в Нью-Йорке в центральные универмаги, делать покупки и, предъявив эту карточку, получать на купленный товар скидку в цене, равную местному налогу (где-то 10 %), от которого я, как дипломат, был освобождён.

На новом месте службы мне отвели рабочее место: стол, стул и шкаф, в который положены папки с материалами, и поручили для начала заниматься правовыми аспектами консульско-дипломатической службы и отношениями с иностранными государствами по этим вопросам. Несомненно, заведующий отделом Олег Николаевич Хлестов имел ввиду мою, как он видимо полагал, успешную работу под его руководством на Венской конференции по консульским сношениям 1963 года. Постепенно сфера моей работы неизбежно расширялась, поскольку правовые вопросы международных отношений не со всем совпадают с тем, что нам предписано в распределении функциональных обязанностей. К примеру, та же моя поездка в 1968 году в Конго-Браззавиль, где мне предстояло вместе со специалистами сельского хозяйства согласовать договор о строительстве там фито лаборатории. Поездка эта стала памятной в силу её донельзя странного характера, если не сказать — смешного. По приезде в Браззавиль работники нашего посольства (точнее, сам посол) сказали, что утром следующего дня у нас должна состояться беседа с министром сельского хозяйства страны в его министерстве в 9.00. Строго-настрого просили не опаздывать. Всё это чин по чину. На следующий день в 9.00 мы сидели на стульях в приёмной министра. Сидим полчаса, час, а министр всё занят. В середине следующего часа нам любезно сообщили, что в силу занятости министр нас принять не сможет. Встречу отложили на следующий день. Но поскольку в СССР такое было невозможно, невозможно в рабочее время валять дурака, мы спросили обеспокоенно в посольстве: что нам прикажете делать? А там смеются. Как что делать? Есть бассейн, ресторан, магазины, займите себя, но, ради Бога, нам не мешайте. Неделю мы позванивали в канцелярию министра и продолжали не мешать. Затем мне Москва приказала перелететь в Аддис-Абебу с такой же миссией. Я улетел, а эта делегация, задержавшись ещё пару дней, вернулась в Москву. В посольстве, кстати, нам объяснили, что министр сельского хозяйства Конго (Браззавиль) просто саботировал согласованные выше отношения с СССР, поскольку этому воспрепятствовала Франция, представитель которой был советником министра и сидел в соседнем с ним кабинете. В Аддис-Абебе тоже лавров пожать не удалось, о чём я писал выше…

Что же касается в целом работы в МИД, то она, как я понял потом, ничем не отличалась от работы в других ведомствах. Просто другой мог быть у мидовского чиновника контрагент, говорящий на чужом языке. Объективная специфика МИД состояла и состоит в том, что его интересуют и волнуют проблемы других, иностранных, государств. Если вы в этом смысле любопытны, то работа покажется интересной, в том числе поездки по разным странам. Всё зависит от природного характера человека. Есть ещё и материальный фактор: в МИД чиновникам предоставлялась возможность превысить скромный (раньше) заработок чиновника за счёт поездок за рубеж. Сейчас этот фактор не действует, ибо и в России чиновнику можно неплохо устроиться.

Что касается меня, то я не могу выделить какие либо стимулы, ведущие меня по жизни. С детства у меня была мечта стать морским офицером, каковым был мой отец. Мечта не реализовалась, а дальше мне оставалось полагаться на привитое в юношестве в КАПУ чувство дисциплины, понимание того, что любое дело, которое пришло к тебе по судьбе, надо делать добросовестно. Привходящие факторы, как то, что начальство может быть тебе не по вкусу или не устраивает коллектив, не должны влиять на качество работы, ибо, как мы отмечали выше, служить мы должны Богу и в том месте, куда Он нас поставил, в должной мере при этом уважая как начальство, так и коллектив.

Работа в правовом отделе МИД для меня была уже знакома по работе в Минске: что там я работал с международно-правовыми документами, что здесь. Хоть я и быстро понял, что от моей работы мало что зависит, но старался делать её максимально качественно, понимая, что с этим связан мой профессиональный и морально-психологический рост. Да и к халтуре я не был приучен. Что я себе в порядке приятной вольности мог позволить? Начальство поручало исполнение документа под конкретный срок, скажем: два дня. Я исполнял его за полдня, но не докладывал об этом, а занимался делами, которые меня интересовали (например, взялся за французский язык, который мы могли изучать в МИД бесплатно и в служебное время). И только, когда истекал срок исполнения документа, я являлся пред светлы очи начальства. Я при этом понимал, что документ, исполненный раньше срока, мог свидетельствовать о моём легкомысленном отношении к делу. Или, как учили в армии: от службы не отказывайся, но на службу не напрашивайся. Не следует в жизни пренебрегать народной мудростью. В частности, и этой: спорить с начальством, что писать против ветра, сам станешь мокрым. Пословиц и поговорок у нас много, и могу с уверенностью утверждать, что все они работают, и в своём значении вечны, как и положения Евангелия.

Есть, правда, ещё и мудрость временная, профессиональная, о которой я сказал выше. А вот её разновидность. В порядке борьбы с разгильдяйством и опозданиями на работу, что может иметь и объективную причину, начальство ввело порядок, когда у опаздывавших сотрудников на входе у милиционера администрация отбирала пропуска, доставляла их заместителю министра, а тот вершил разбор дел. Отбор пропусков длился минут 20. Вопрос логики: зачем в эти 20 минут нужно соваться в проходную? В подобном случае я просто проходил в библиотеку (или в санчасть) и звонил непосредственному начальнику с объяснением, что меня туда занесло. Прибегал я к этому способу редко, как правило, из-за транспортных проблем. А к занятию французским языком меня подвигло как наличие свободного времени, так и красота преподавательницы, вызывавшая восхищение как у меня, так и у моего друга Володи Буланенкова. И оба мы тогда, из за неё, проявляли всяческое старание. А потом я поехал на работу в посольство в Австралию и мой французский за ненадобностью приказал долго жить. К тому же, в моём личном восприятии французский язык явно проигрывал английскому и итальянскому, которые я уже неплохо знал; так же точно как и Париж, как город, проигрывает Лондону и Риму. Не понимаю, почему русская интеллигенция всегда рвётся именно в Париж?

Моя поездка на работу в посольство оказалась случаем в моей жизни особенным. Я уже проработал в отделе два года, с сентября 1966 года по сентябрь 1968 года, когда кадры МИД предложили мне послужить Родине за рубежом. Предложили посольство СССР в Нигерии. К этому времени я уже успел жениться и, как дар божий, получить дочь, которой в указанное время было всего четыре месяца. Соответственно, у меня не было особого желания ехать в Западную Африку, в страну, климат которой отличался от нашего московского принципиально. Однако, с другой стороны, ехать туда надо было как по соображениям службы, так и по расчётам материальным: в Африке неплохо платили и можно было собрать денег нам кооперативную квартиру.

В общем, согласие на Нигерию я дал, документы на поездку меня и моей семьи подготовили, в том числе и в международном отделе ЦК КПСС, но… За неделю до уже согласованной даты отъезда меня вызвали в кадры, и ответственный кадровик, разочарованно улыбаясь, объявил, что в силу того, что в Нигерии случился военный переворот, туда я не поеду. И он тут же оживлённо предложил мне отправиться в Гану, которую в сравнении с Нигерией можно характеризовать поговоркой: "Хрен редьки не слаще". Однако, оба продукта полезные, и я решил, что отказываться грех. Согласился, тем более в готовых документах надо было лишь исправить Нигерию на Гану. Кадры благословили мой отъезд, но… каково было моё удивление, когда через день меня опять позвали в кадры. Там тот же кадровик со вздохом и сожалением во взгляде сообщил, что наш посол в Гане просил ещё на год продлить работу в посольстве своего третьего секретаря, а значит, мне было уже ехать некуда. Мы с кадровиком немного поскулили по поводу стечения обстоятельств, мне было обещано в ближайшее время место в той же Западной Африке, мы обменялись рукопожатиями. Я, обращаясь к присутствующим в комнате ещё трём кадровикам, с улыбкой сказал: "До свидания!" и только повернулся к выходу, как один из этих присутствующих чиновников поманил меня пальцем. Я подошёл, сел на предложенный стул, и у нас состоялся разговор, краткий и содержательный, который я запомнил дословно. Кадровик, новый, обратил на меня светлый взгляд, молвил:

— Знаешь, Юрий Дмитриевич, мне приятен твой подход к делу. Ты не скулишь и ты послушен. Такой, пожалуй, мне нужен… В общем, предлагаю тебе того же третьего секретаря, но в нашем посольстве в Австралии… Ты подумай немного и дай ответ. Лады?

А мне-то что думать: семья у меня сидит на чемоданах, а Австралия далеко не африканская "дыра". Я так сразу и сказал. При уже оформленных документах мы отъехали на "зелёный континент" через несколько дней, и к концу октября 1968 года оказались в Канберре, столице Австралийского Союза. Перелёт в Австралию был памятен несколькими моментами. По нашим понятиям тогда казалось, что Австралия — это где-то у чёрта на куличках. И действительно, перелёт туда занимал примерно около суток. Мы летели туда на нашем надёжном самолёте ТУ-104. Сначала до Индонезии с остановками в Ташкенте и Коломбо. На это ушло 12 часов полёта. В Джакарте (столице Индонезии) у нас была двухдневная остановка для пересадки на австралийскую авиалинию "Квонтас", которая доставила нас в Сидней, а затем последовал перелёт до Канберры. Единственным утешением было то, что полёты на самолётах тогда были много лучше нынешних. Самолёты были меньше, комфорт и питание были лучше, а стюардессы — выше всяких похвал. Тогда на самолётах кто ни попало не летал, не было ни суеты, ни толкучки, ни обычного, как сейчас, террора и хамства, всё было чинно, благородно и дружелюбно. Тогда и в помине не было глобализации, которая позже заставила людей суетиться по миру.

В Канберре нас поселили в маленьком здании посольства на втором этаже, рядом с моим кабинетом и секретной комнатой, называемой референтурой. Иными словами, всё у меня было рядом. Это, конечно, не очень удобно, особенно в силу того, что ночью у входа в посольство дежурил комендант, который знал английский на уровне "твоя-моя". А в тот год (1968) после известных событий в Чехословакии и ввода туда войск Варшавского договора находилось и в Австралии много умников-провокаторов, которые звонками "доставали" дежурных и им, как они ни старались этого не делать, приходилось иногда будить меня ночью, чтобы я спустился на этаж ниже, к телефону и принял звонок. А разговор со всякими придурками удовольствия доставить не мог. Мы тогда в посольстве опасались не только провокаций и демонстраций, но и террористических актов. И, как оказалось, не зря. 17 января 1971 года в 3 часа 26 минут к порогу советского посольства были брошены поверх густой зелёной ограды три взрывных устройства. Жертв не было, но… мы-то (семья) жили в посольстве и нас изрядно во время сна тряхнуло. От взрыва пострадал фасад здания и, в какой-то мере, наша нервная система. На ремонт здания австралийцам пришлось раскошелиться на 26 тысяч долларов. Хотя, должен сознаться, мы оценили сумму ущерба всего в 5 тысяч долларов, но в ноте в МИД Австралии указали 26, сославшись на небылицы: были якобы повреждены картины, ковры, хрусталь и прочее. Проверить это австралийцам мы не дали. Они и не настаивали. Виновники были вскоре найдены и понесли наказание: штраф 50 тысяч плюс некоторая отсидка в местах заключения.

До того, как ни странно, посольство никак не охранялось спецслужбами: считалось, что Австралия страна спокойная, а её жители разумны. Так, кстати, и мне казалось, но течение жизни ускорялось, обстановка менялась, короче, на въезде в посольство поставили будку с полицейским. Это, однако, не спасло от последующих "удовольствий". Не прошло и полгода, как был совершён новый теракт. Вокруг посольства шёл густой и высокий забор из кустарника, а вдоль него были высажены деревья типа кипарисов, — высокие и красивые. И вот однажды ночью к забору подъехала машина. Из неё вышли террористы, облили ограду бензином, подожгли и уехали. Мы проснулись от яркого отсвета пожара, который окружал территорию посольства. Ограда естественно сгорела, и властям страны вместе с извинениями пришлось всё это восстанавливать и поставить охрану на четырёх углах ограды посольства.

А мы продолжали жить в посольстве, хотя согласно установленному правилу мы (моя семья) должны были переехать в городскую квартиру по приезде в Канберру нового дипломата. Но… новый дипломат, молодой человек в должности атташе, не пожелал жить в посольстве, а приказать ему посол не мог, поскольку этот фрукт был сыном помощника Брежнева. Послу пришлось передо мной извиняться и разводить руками, а мне изъявлять согласие. Так мы и прожили с октября 1968 года по октябрь 1972 года в здании посольства.

Помимо указанных крупных терактов следует упомянуть о различного рода демонстрациях напротив посольства. Кого там только не было, но особо запомнились демонстрации евреев, требующих свободного выезда из СССР евреев в Израиль. В этом вопросе дело осложнялось тем, что лицам, окончившим в Советском Союзе высшие учебные заведения (бесплатно, конечно) приходилось при отъезде в Израиль вносить плату за полученное образование. Евреям это не нравилось, и в конце концов они своего добились: капля продолбила камень. Кроме этого не ушли из памяти демонстрации нацистов с фашистскими знамёнами со свастикой. Я смотрел на них из окна с каким-то чувством ирреальности, будто бы я вижу исторический фильм. Это чувство возникало от того, что австралийцы гордились своим рационализмом, всегда подчёркивали черту характера, что они по характеру "down to earth": крепко стоят на земле. Вообще об австралийцах осталось хорошее впечатление. Тем более у меня там 3 июля 1971 года родился сын Николай, дочь Наталья ходила в детский садик, а в 1972 году даже посещала австралийскую школу. А у меня там были широкие и интересные связи в местном обществе. Столица Канберра была в то время аккуратным, чистеньким, одноэтажным провинциальным городом, весьма удобным для жизни. Странным казались времена года, когда ты всю жизнь ассоциировал наши зимние месяцы с холодами и снегом, а в Австралии это были месяцы жаркого лета. Климат влиял, пожалуй, и на национальный характер. Помню первые дни пребывания в Канберре. Мы с женой зашли в мясной магазин. Купили мясо и пытались отыскать на витрине сало-шпик. Не нашли, хозяин видит на наших лицах недоумение: выбор мяса большой, а сала нет. Объясняем при нашем неплохом знании английского в чём дело, а он не понимает. Потом с трудом до него дошло. Он кивнул головой, ушёл в подсобку и вернулся с огромным куском сала. Показывает и спрашивает: это, мол. Говорим: "Да". Он кидает сало на прилавок, машет рукой, предлагает забрать. Я спросил:

— Сколько этот большой кусок стоит?

Он отвечает:

— Ничего…

Мы недоумеваем, а продавец произносит эдак ехидно:

— Мы это сало всё равно выбрасываем…

Мы объяснили, что нам сало нужно для котлет. Теперь уже хозяин недоумевает. Так вот и пообщались. А мы поняли, что им, австралийцам, как и другим южным народам, пищевая энергия сала не нужна.

Что можно сказать о работе. В маленьком посольстве её всегда много, соответственно и круг служебных забот дипломата широк. Всё время моей работы в Канберре я, скажем так, "отвечал" за внешнюю и колониальную политику Австралии. Анализировал текущие события и факты, стараясь понять их причины и движущие силы австралийской политической жизни. Результаты этой работы, пройдя через ценз посла, направлялись в Москву. В этом основной смысл дипломатической работы, как у нас, так и во всех странах мира. Если любишь аналитически мыслить и умеешь свои мысли толково изложить, такая работа для тебя. Она, к тому же, высоко ценится во всех сферах общественной жизни, позволяя на основе текущих обстоятельств заглянуть в будущее, давая возможность специалистам во всех сферах общественной жизни к такому будущему заранее быть готовым.

К числу особенного в австралийской жизни можно отнести моё некоторое удивление возможностям увидеть и раскланяться в обычных магазинах с министром иностранных дел и другими ответственными лицами правительства, с которыми я был знаком, сопровождая нашего посла в разных переговорах в качестве переводчика. В России начальство не любит общаться с простым народом, всячески от него отгораживается. Это, пожалуй, связано с длительным периодом крепостничества, когда в России процветала сословность. В Австралии с её краткой историей подобного быть не могло. А у нас, как ни странно, до сих пор действует порядок, закреплённый в поговорке: "Ты начальник — я дурак, я начальник — ты дурак". Всё это действует при широком фактическом признании этой поговорки. Чудесны дела твои, Господи!

Раз мы уже вспомнили о Господе, то думаю, что естественным будет сообщить о начале моего пути в христианскую веру. Как и у многих людей того времени (70-е годы), я в своей личной и общественной жизни исходил как из традиций и обычаев русской нации, так и из положений Морального кодекса строителей коммунизма, а я и был коммунистом. Позже я понял, что эти положения вкратце воспроизводили то, что подробно изложил Иисус Христос за две тысячи лет до этого в Евангелие. Потом, познавая основы христианской религии, я ещё больше убедился в возможности совместить христианскую мораль с коммунистической, и при этом убеждении я остаюсь до сих пор. Особо заметно совпадают эти морали в требовании социальной справедливости, в необходимости установления твёрдых нравственных и правовых норм, обеспечивающих эту справедливость.

Что касается Бога, то к факту Его существования я относился, пожалуй, нейтрально, поскольку большего от меня и не требовалось. А затем со мной случилось то, о чём в фильме "Карнавальная ночь" поётся: "Но бывает, что минута всё меняет очень круто. Всё меняет раз и навсегда".

В общем, я вёл машину "Холден" по маршруту Канберра-Сидней, ехал в служебную командировку по отличному прямому шоссе, как это принято в британской системе, по левой стороне. И вдруг я понял, что машина моя потеряла управление, пошла вправо, несмотря на мои попытки её удержать. А скорость на таком шоссе не менее 100 км/час быть просто не могла. В итоге моя машина на полном ходу столкнулась с машиной встречной. Произошёл удар, в ходе которого я выбил левым плечом запертую дверь и вылетел из машины на обочину, потеряв на мгновение сознание. И тут я чётко увидел сверху, как машины медленно встречаются друг с другом. Это было с высоты 4–5 метров, и всё как в замедленной, но очень чёткой киносъёмке. Что было потом не столь важно, поскольку все автоаварии заканчиваются одинаково. Я остался при разбитой машине, а "противника", который рулил встречной машиной, увезла скорая помощь. Интересным здесь было лишь то, что встречная машина принадлежала германскому консульству, а вёл её профессиональный шофёр. На следующий день австралийские газеты с ухмылкой писали, что вот, мол, надо же, русские и немцы нашли место для столкновения даже в Австралии. Левое плечо мне вправили на место. У немецкого шофёра серьёзных повреждений тоже не было, а машины пришли в полную негодность.

Дальше получилась ирония судьбы. Я приехал в страховую компанию, весь жалкий и угнетённый за ущерб, который я доставил компании, а смотрю — молодые чиновники вместо грозной филиппики в мой адрес смотрят на меня с ухмылкой и объясняют: за ущерб, связанный с аварией, заплатит германская сторона, поскольку вопреки австралийским законам их машина не была застрахована вообще. Этого от немцев, столь дотошных в следовании порядку, никто не ожидал. В посольстве разобрались в аварии и признали, что моей вины не было, поскольку неисправным оказалось рулевое управление.

Меня, однако, в этой истории удивило главным образом, что я на момент как бы вылетел из машины вверх, в то время как тело моё слетело вниз. А что тогда летало вверху и видело момент столкновения машин? Душа! И я понял, что душа у человека есть, а значит есть и Бог. С этого времени началось моё сознательное приобщение к Богу, прежде всего внимательным прочтением и осмыслением Библии. Там, в Австралии, начались мои походы в ближний протестантский храм.

Когда я в октябре 1972 года вернулся в Москву, то обнаружил, что Библию здесь не только купить, но и достать невозможно. Я очень огорчился, походя по православным храмам и увидев, что полки магазинов (?) при церквях забиты кучей религиозных книжек с комментариями и мнениями каких-то важных церковных лиц, ссылающихся на слова Иисуса, но передёргивая их и так, и сяк. А Библии, как и Евангелия, в магазинчиках не было. Задумался, как мне это получить. И, о чудо! В 1973 году я поехал в Женеву в составе советской делегации на Конференцию по определению понятия "агрессия". И однажды утром, когда я пошёл из гостиницы на заседания Конференции, в холле внизу на столике я увидел стопку зелёных небольших книг под названием "Новый завет Господа нашего Иисуса Христа". Поражённый этим фактом я застрял у столика, не зная, что делать. Ко мне подошёл служащий и сказал, что я могу взять. А сколько? Ведь это большой дефицит. Я потоптался и скромно отсчитал себе пять штук. Вот так я стал обладателем Евангелия, а затем дошла очередь и до Библии. Получилось, что Священное Писание в прямом смысле с неба свалилось. Мне бы, наверное, не позволили провезти книги на таможне, но… таможенники люди вежливые, дипломатов они не досматривали. С того времени я не скрывал, что стал человеком верующим. Веру в Бога я совместил с коммунизмом и могу честно сказать, что ни в МИД, ни в Московской партийной школе при ЦК КПСС, ни в других вузах Москвы, где я преподавал, никто и никогда мне за веру в Бога не сделал даже упрёка. Повторю, что эту веру я никогда не скрывал. В 1981 году мы окрестили сына и дочь, а когда я работал представителем МИД на Дальнем Востоке в городе Находка, то регулярно вместе с семьёй ездил в соседний город Партизанск, где был православный храм, в своей служебной машине. Об этом знали все, но не было ни слова сказано мне в укор. Кстати, там же, в Находке, я, присутствуя на заседаниях горкома КПСС, неуклонно выступал в защиту баптистов от нападок партийных чиновников, которые отвечали мне улыбками, поскольку про себя они тоже были совсем не враги ни Богу, ни баптистам, но где-то и кто-то сверху приказывал им занимать иную позицию.

Подводя итог моему пребыванию в нашем посольстве в Австралии, я должен упомянуть странный мидовский обычай. Когда у нас в Канберре в 1970 году появился новый посол Николай Николаевич Месяцев, то одним из первых дел, которым он занялся, был ремонт и обновление его резиденции. При этом энергично собрали ценное имущество: мебель, картины, ковры, упаковали для отправки в Москву, предварительно составив протокол о его уничтожении. Изначально посол пытался привлечь к этому протоколу меня в качестве председателя, но я, в силу аморальности акта, от этого отказался, чем испортил отношения с их превосходительством впредь до моего отъезда из Австралии. И точно такая история приключилась со мной, когда я работал в советском посольстве в Риме. Я отказался от подобной сделки и на все четыре года работы (1975–1979) стал "нелюбимым сыном" посла. Позже я узнал от своих коллег, работавших в других местах, что там было то же самое: послы "уничтожали" якобы ненужные предметы, а на деле отправляли их к себе в Москву. Московское начальство это знало, но закрывало глаза. Возможно, они тоже в этом как-то соучаствовали. И при этом всячески клялись в верности партии и коммунистическим идеалам. Думаю, что к настоящему времени подобная коррупция только усилилась. Странно всё это: к коррупции приобщаются, как правило, люди и так материально богатые, те же послы, которые зачастую вступают в деловые отношения с иностранными фирмами к личной выгоде. С этой целью они проталкивают продукцию этих фирм на российский рынок. А для этого к схеме надо привлечь чиновников в Москве. И что в этом деле значит для них извечное, представленное в притчах Соломона изречение: "Доброе имя лучше большого богатства, а добрая слава лучше серебра и золота" (Пр. 22:1).

Последний, четвёртый, год моей работы в Австралии был тягостным, глядя на мерзкие "художества" посла. Это был обычный зажравшийся московский чиновник, бывший глава Всесоюзного радио и телевидения, абсолютно непригодный не то что к дипломатической службе, а к службе вообще. Я понимал, что для него, столь значимого в СМИ Советского Союза, члена ЦК КПСС, оказаться в 1971 году, вдруг, во главе небольшого советского посольства в далёкой Австралии было трагедией, суровым наказанием за нелепую фронду против руководства страны (вместе с такими же — Полянским, Шелепиным и др.), но ему не следовало заливать свою злость водкой и отыгрываться на нас, дипломатах, своими тупыми выходками. Их было много, но расскажу лишь о нашем первом знакомстве. Летом 1970 года мне был положен отпуск. К этому времени прежний посол был отозван в Москву. Поверенный в делах В. Н. Смирнов по согласованию с МИД дал мне "добро" отправиться с семьёй в желанную столицу. Я выкупил авиабилеты на конкретную дату, мы собрали вещи, должны были отъехать утром в аэропорт, ждём раннее время "Ч". Вдруг в 6.00 стук в дверь. Заходит заведующий референтурой (начальник секретного отдела и связи) и сообщает, что новый посол, который был ещё в Москве, телеграммой приказал мне в Канберре задержаться. Причина задержки названа не была. Что нам делать в момент, когда в 7.00 должна была подъехать машина за нами? Решили: жена и дочь, едут в Москву, а я остаюсь. К этому моменту все служебные дела я уже устроил и сдал, и получалось, что мне надо было всего лишь ждать, ждать каких-то указаний. Семья улетела, а я полтора месяца просто маялся, когда их превосходительство из Москвы дадут другую команду. Команды не было, посол наконец явился в Канберру лично. Мы, весь дипсостав, встретили его в аэропорту и поехали обмывать его приезд на виллу посла, где уже повар приготовил приличный обед. Отобедали, при плохом настроении господина — товарища Месяцева, началась беседа. Я спрашиваю его: в чём причина моей задержки, и когда я могу вылететь в отпуск? Его ответ: "Хотел на вас посмотреть, можете отправляться в отпуск хоть сейчас!" Не только я, но и мои коллеги были поражены таким самодурством. Такой пролог к совместной службе не предполагал взаимного уважения. А тут подоспел упомянутый эпизод с ликвидацией "устаревшего" имущества виллы, и мой отказ подписать протокол о его фиктивном уничтожении в моём присутствии. Дальше последовал необычный стиль личной и служебной жизни посла, который был ещё на первой встрече за столом сформулирован фразой, что вы, мол, дипломаты, по содержанию вашей работы бездельники, но я вас исправлю. Последовали пьянки-гулянки с лицами к нему приближёнными, с особами женского рода из заезжих коллективов и тому подобное.

Работа посла начиналась в 10.30–11.00. К этому времени мы должны были прочитать местные газеты, а затем в пределах часа доложить их по темам наших обязанностей. Кроме языка, на котором любят изъясняться начальники, он ничего не знал. Так время до обеда и проходило. Это было тягостно особенно потому, что предшествующий посол Тараканов был профессиональным дипломатом, человеком высокой культуры, ума и такта. Месяцев чувствовал отчуждённость коллектива, под рюмкой жаловался на судьбу. Он явно мучился, во многом по дури высоких кремлёвских начальников, которые загнали человека на край света, зная, что по состоянию здоровья жена не могла за ним последовать. Месяцев деградировал, и на третьем году его дипломатической службы его за "художества" отозвали в Москву и в должности старшего научного сотрудника загнали в какой-то научный институт. Далее сплетни и слухи теряются, поскольку сплетни и слухи меня никогда не интересовали, Такая информация места в голове занимает много, а толку от неё ноль.

Светлым пятном в Австралии было рождение сына при спокойном и успешном протекании беременности жены и родов ребёнка. Там, кстати, я с огромным удивлением познал, что разные общества могут по-разному лечить людей. Познал я это через болезнь дочери. Ей было два годика с небольшим, когда она заболела воспалением лёгких в тяжёлой форме с очень высокой температурой. После работы я помчался в больницу. А сезон был холодный хлестал ветер и моросил дождь. В больнице издалека увидел, что в комнате дочери окно открыто. Я подошёл к окну и вижу, что дочь сидит в ванночке, а медсестра на неё плескает воду. Забежал в комнату и ахнул. В комнате холодрыга, дочь сидит в каком-то полубеспамятстве, а на неё периодически поливают ледяную воду. Ответ на мой вопрос был: мы сбиваем её высокую температуру. В ответ на мой полный ужаса взгляд сестра спокойно сказала: "У нас так лечат". Врач это подтвердил. Но у нас воспаление лёгких лечат теплом, горячими напитками. Делать нечего. Решил, что дочь я скорее всего потеряю. И я, выйдя из больницы, заплакал. В эту ночь сна у нас естественно не было, а утром на мой звонок: "Как дела у дочери?" — ответ был: "Она пошла на поправку". Я не мог поверить. Тут же помчался в больницу и нашёл, что мне сказали правду. Слава Богу, она затем, кстати, практически перестала болеть, а во взрослом возрасте лет пять даже работала в "Аэрофлоте" стюардессой. Так я к своему удивлению понял, что лечить оказывается можно диаметрально разными способами. В целом, из Австралии я уезжал с лёгким сердцем и удовольствием, успешно решив все поставленные задачи, как производственные, так и семейные. Мы прилетели в Москву в прекрасный октябрьский день 1972 года, пробыв положенный мне срок четыре года от звонка до звонка, полные радужных надежд.

Растём понемногу… в сторону Дальнего Востока

Радужные надежды стали оправдываться, когда в кадрах МИД мне сказали, что я возвращаюсь в свой договорно-правовой отдел на следующую должность — первый секретарь. Это было достаточно приятно, поскольку новая должность, а к ней и соответствующий дипломатический ранг выдавались как бы досрочно. И я так и не понял: сделано это было по инициативе посла, с коим у меня отношения были несколько натянутые, или управления кадров? Скорее всего, я думаю, «виновато» управление кадров.

Отпуск прошёл в домашних хлопотах, связанных преимущественно с тем, что мы получили, точнее купили, трёхкомнатную кооперативную квартиру (75 кв. м.), которая обошлась нам в 12.500 рублей в рассрочку на пятнадцать лет. Это было вполне терпимо при моей зарплате 280 рублей в месяц. К тому же, и супруга моя, Инесса Александровна, пошла работать в школу № 815 учителем английского языка. В 1968 году она закончила Московский институт иностранных языков им. Мориса Тореза, но прежде, в 1967, изволила отдать мне свою душу и сердце, без всяких там "perhaps". И с ней мы прожили весьма счастливо до 1990 года, пока Господь ни позвал её к Себе. Дочь поступила в ту же 815 школу, а сын — в соседний детский сад.

В МИД работа моя оказалась связана с интересной проблематикой, связанной с подготовкой к шестой сессии Специального комитета ООН по определению понятия "агрессия". Для Спецкомитета, который работал в Женеве с 25 апреля по 31 мая 1973 года, сессия была шестой, а в целом в этом 1973 году исполнилось сорок лет с тех пор как мировое сообщество стало заниматься этой проблемой. Почему так долго тянулась работа? Запад был категорически против. Реальная работа началась тогда, когда в ходе деколонизации в ООН вошли развивающиеся государства, изменилось соотношение политических сил и голосов, и Запад был вынужден отступать. Возможно и потому, что США терпели в это время поражения во Вьетнаме. Но отступал он (Запад) с тяжёлыми боями, дело двигалось медленно. А ведь казалось бы, чего тут сложного? Каждый имеет мнение на этот счёт. Сложность была в том, что определение входило в действующее международное право, оно определённо сковывало поведение государств в международных отношениях. Западу это было ни к чему. И поэтому, когда в следующем году согласованное определение агрессии было единогласно принято на сессии Генеральной Ассамблеи ООН, Запад задвинул его в "дальний ящик", а Советский Союз фактически этому помог, введя свои войска в Афганистан. В этом ящике определение агрессии так и продолжает лежать. Не до него, если сейчас разломано международное право вообще. По завершении работы над определением агрессии меня передвинули на морские дела. Дела интересные и очень важные.

С 3 по 14 декабря 1973 года начала свою работу Третья Конференция ООН по морскому праву. Это событие в международной жизни имело особое значение, ибо речь шла об очень серьёзных и конкретных проблемах: перевозки людей и грузов по морю, правовой режим морских пространств (территориальное море, внутреннее море, открытое море, прилежащая зона); рыболовство и добыча иных живых ресурсов моря; континентальный шельф и его правовой статус; разрешение международных споров; проблемы морской экологии; создание организации для работ на морском дне за пределами национальной юрисдикции; и многие другие вопросы. Мои служебные функции включали именно проблемы морского права. Не все вместе, конечно, а в части.

На Конференцию по морскому праву я попал позже. Были разные проблемы, которые требовали решения. Упомяну лишь главные, актуальные, которые мне предварительно надо было освоить. А именно: рыболовство и защита морской экологии. В предшествующей службе я с этим не соприкасался. Хватило международных сельскохозяйственных проблем, которые лично меня не вдохновляли, но… выбор за начальством. А теперь вот рыболовство, ни где-то у пруда, а в международных водах. Пришлось многое осваивать, в том числе готовясь к Конференции по рыболовству и сохранению живых ресурсов Балтийского моря. Она состоялась в первой половине сентября 1973 года в г. Гданьске Польской Народной Республики. В ней принимали участие все семь прибалтийских государств. Я был представителем МИД в советской делегации. Не могу сказать, что работа была трудной: все страны при своих интересах, но всё же они имели много общего. Моя забота состояла в том, чтобы рыболовная деятельность, прописанная на Конференции в виде Конвенции, не конфликтовала с положениями общего международного права. К сроку, к подписанию Конвенции о рыболовстве и сохранении живых ресурсов Балтийского моря 13 сентября, всё было сделано. Казалось, что можно возрадоваться. Ан нет! Когда мы окончательно считывали текст принятой Конвенции, а было это уже за полночь, мы споткнулись на последней статье, где указывалось, что Конвенция разработана и принята в г. Гданьске. Мы уже радостно и облегчённо вздохнули. И вдруг встал представитель Германской Демократической Республики и заявил, что для ГДР неприемлема ссылка на город Гданьск, которого нет ни в каких германских источниках. Этот город, сказал он, был всегда и есть город Данциг. Последовала немая сцена и некоторое смущённое замешательство. Пикантность состояла в том, что ГДР, ПНР и СССР были государства советского блока. Происходила стычка двух союзных государств. Стали искать выход. Предложили Гданьск заменить на соседний город Гдыня, затем на Варшаву. А вообще-то царило общее непонимание. Представителю ГДР пришлось звонить в Берлин, там сказали: настаивать. Я звонил, ночью, в Москву, в секретариат замминистра. Меня обругали, сказав, что меня послали в Гданьск не вопросы Москве задавать, а решать их на месте. Всё этой прекрасной ночью зашло в тупик. А потом все дружно решили: давайте вообще не упомянем город, в котором заключалась Конвенция. Но такого никогда не было! Не было, но стало. Я ожидал в Москве выволочки, но всё обошлось.

На следующий 1974 год зимой заметным для меня событием была Конвенция, на которой вырабатывалась в Хельсинки Конвенция по защите морской среды Балтийского моря. Участники были те же самые семь прибалтийских государств: две Германии, Дания, Польша, Советский Союз, Финляндия и Швеция. Естественно, текст Конвенции согласовывался предварительно по дипломатическим каналам. Соображения сторон собирала страна-хозяйка Финляндия, и она сводила их в формат проекта Конвенции. Соображения, конечно, в ряде положений не совпадали, и нам приходилось всё это сглаживать. Трудность там состояла для нас в том, что прибалтийские регионы Советского Союза (плюс Польша) были главными источниками загрязнения морской среды сливами с берегов. Отказываться от обвинений скандинавов было трудно, поскольку они квалифицированно ссылались на факты. Мы критику выслушивали, в части её признавали, обещали поставить очистные сооружения, сами не очень в это веря. Но скандинавы не зловредны. Они входили в положение, понимая, что лучше иметь хоть что-то в правовом поле, чем ничего. К концу, однако, осталось три несогласованных положения. Общее настроение было: эти положения отложить до следующего случая. Но финны нашли выход. За день до отъезда они наметили и пригласили всех участников принять участие в выезде к морю, на берегу которого стояла большая и очень комфортная баня. Нам сказали взять плавки, имея ввиду, что хоть море покрыто льдом, мы имеем возможность совместить купание в нём с горячей баней плюс горячительные напитки и вкусная финская пища. Всё прошло блестяще, включая финальное собрание голых делегатов в полотенцах вокруг стола. Под общее весёлое настроение оставшиеся разногласия были успешно разрешены… Вот вам, пожалуйста, один из методов эффективной международной дипломатии.

В апреле я вернулся в Москву к своим текущим делам, которые все привязывались к начавшейся огромной Конференции ООН по морскому праву. Мне неизбежно пришлось заниматься тем разделом, где рассматривались вопросы рыболовства и защиты от загрязнения морской среды. Не могу сказать, что я был от этого в восторге, но понимал, что кто-то этим всё равно должен был заниматься. Лямку свою тянул. А тут неожиданность, к которой я совсем не был готов. В кадрах мне предложили поступить на Курсы повышения квалификации руководящих дипломатических кадров. Шутя их обзывали "курсы беременных дипломатов", поскольку учёба их там длилась девять месяцев… Я дал "добро" и с октября начал учиться на Курсах чему-нибудь и как-нибудь. В целом это было спокойное и прекрасное времяпровождение, которое иногда для нашего брата бывает не только приятным, но и полезным: оно вырывает тебя из нудной служебной рутины и позволяет заняться своим саморазвитием. Причём, как ни странно, мне вдруг захотелось заниматься итальянским языком, который у меня за последние годы изрядно приотстал, ибо вся моя работа была связана только с английским.

По февраль 1975 года я отбывал свой номер на Курсах, а далее меня отозвали в состав советской делегации на третью сессию Конференции по морскому праву, как якобы очень нужного специалиста. Конференция проходила в Женеве с 17 марта по 9 мая 1975 года. Чем-либо особенным она мне не запомнилась: была обычная рутина, относящаяся к составлению и анализу правовых формулировок плюс к этому споры с иностранцами по их содержанию.

С середины мая я оказался вновь в учебных аудиториях, и от этого мне в голову стали иногда приходить мысли, что работа преподавателя, интересная и нужная, что меня она привлекает. Такая работа вызывает мою ответную реакцию, желание и самому выражать мысли по сути изучаемых вопросов… Эта профессия, которая, как я думал, по сложности и нужности превосходила то, что я видел вокруг себя в МИД, где каждодневно делалась работа, результатов которой я не видел. Ты анализируешь какие-то политические, экономические или правовые вопросы, но результат от этого труда не виден, поскольку согласно чиновничьей мудрости: ты заходишь к начальству со своим мнением, а выходишь — с его. В педагогике всё не так: сам готовишься к занятиям, заходишь в аудиторию и излагаешь продукт твоего труда. И ты видишь, получилось у тебя или не очень, и сам переживаешь, если "не очень", и сам исправляешь. К тому же, ты всё время работаешь над собой, будь то интеллект, нравственность или этикет человеческого общения. Я тогда, конечно, совсем не мог предполагать и во сне не видел, что когда-нибудь стану преподавателем вуза и пробуду в этой среде почти тридцать лет.

А пока что, меня вызвали в кадры и настойчиво предложили должность первого секретаря в нашем посольстве в Эфиопии. Я подумал, что "не всё, мол, коту масленица", и покорно кивнул головой. Эфиопию я знал по практике, воспоминания у меня о стране остались положительные, хотя, естественно, по всем параметрам Эфиопия это всё-таки далеко не Австралия. Пошёл готовиться к отъезду. Прошла неделя, кадры меня активно оформляли. И вдруг телефонный звонок мне домой: кадровик весьма решительно сообщил, что поеду я на ту же должность, но не в Эфиопию, а в Италию. Моё согласие подразумевалось, речь о нём не шла, кадровик выпалил свою фразу и повесил трубку. Я так и не понял, что случилось, а только подумал, что мой возврат к итальянскому языку был очевидно предопределён, и не в кадрах МИД, а там, где определяются судьбы всех людей. Так и остался я без знания причины, почему я попал в то место, в которое рвались люди с очень большими связями.

Короче говоря, с октября 1975 года я приступил к своим обязанностям первого секретаря посольства СССР в Италии. Многие мои друзья и сослуживцы считали, что мне очень повезло. Наверно…, хотя всё в нашей жизни относительно. Лично я был доволен, правда, восторга не испытывал, Возможно потому, что мне не импонировала жизнь за рубежом, даже в Италии с её природными красотами и великими артефактами. Жизнь наша там была устроена во всех смыслах хорошо. Семья поселилась на посольской вилле Абамелек, недалеко от собора святого Петра. Вилла эта занимала в центре города территорию в тридцать гектаров с парком, бассейном, театром, школой, куда пошли учиться мои дети, а жена стала преподавать английский язык. Нам была предоставлена просторная двухкомнатная квартира, а мне, к тому же, итальянская машина "Фиат". Единственное неудобство состояло в том, что вилла отстояла довольно далеко от посольства, куда мы добирались через весь город минут за 15. Работа была организована по итальянскому стандарту. Начиналась она в 8.00, с 12.00 до 15.00 следовал обед, а затем работа продолжалась до 19.00. На вилле проживал основной состав посольства и торгпредства, там же была вилла посла и действовал внутренний магазин с товарами советского производства.

Мои служебные функции включали анализ итальянской политики в рамках Европы вообще и конкретно в ЕЭС (ныне Европейский Союз). Каких-то препятствий или проблем не возникало ни в работе, ни в коллективе. Впрочем, была одна проблема, которая меня беспокоила всё время, но… её можно было игнорировать или просто не замечать. Изложу её так. По долгу службы у меня, естественно, были широкие контакты в итальянском обществе, и вот в разных слоях мне не раз задавался вопрос: Варшавский договор имеет в Европе явное военное преимущество перед НАТО, какой в этом смысл, и не намерен ли СССР применить военную силу? Да, факты в СМИ показывали, что мы действительно имели ощутимое преимущество перед НАТО в танках, артиллерии, самолётах и в личном составе, и ракет у нас было более, чем достаточно. С другой стороны, у Варшавского блока и у СССР не было никаких претензий к Западу. В этом нас, дипломатов, убеждали на всех уровнях в МИД и в ЦК КПСС, да и логика была за это. Всё время подчёркивались мирные намерения советской стороны. Но тогда: зачем этой стороне такие огромные вооружения? Ведь у СССР, к тому же, имеется ядерное оружие. Меня об этом спрашивают, я оправдываюсь, затем делаю запись бесед. Как-то состоялась длительная беседа с советником МИД Италии, где всплыл и этот вопрос. По её окончании я сделал проект телеграммы для Центра и представил её послу, ибо именно он подписывает телеграммы. Посол взглянул на проект, возмущённо порвал в клочки, меня обругал. А на мой недоуменный вид пояснил, что ему Москва тоже сделала выволочку, поскольку такая информация там не нужна. Я тогда и потом так и не понял, зачем нам при наличии ядерного оружия, при спокойной политической атмосфере в Европе в 70-е годы, при поражении США во Вьетнаме, при успешной работе в ООН по созданию толковой международно-правовой системы иметь ещё столь явное превосходство над Западом в объёме обычных вооружений? И это при том, что уровень жизни советских людей не рос, а снижался. До сих пор я так и не нашёл ответа, Подчеркну, что это был 1975-76 год, когда состоялось Совещание по безопасности и сотрудничеству в Европе, и вся международная жизнь казалась прекрасной и удивительной. А вот по моей служебной и интеллектуальной линии она выглядела и была довольно скучной.

И тогда, сам не знаю, с какого бодуна, в моей голове стала укрепляться мысль о возможности написать художественное произведение о морской войне в районе Владивостока в 1904–1905 годах. Почему о войне именно там, почему о море? Потому что, как я слегка знал, там служил на крейсере "Россия" мой дед, которого я, считай, не видел, с ним не общался. Он вряд ли мог быть источником моего интереса к тем далёким событиям. Может быть, как-то повлияла книга Степанова "Порт-Артур"? Возможно. Мне она понравилась где-то ещё в пятом классе, и я перечитал её гораздо позже, когда создал собственное произведение. Нет на это ответа, но есть понимание, что просто интереса к теме и знания её мало, нужно и вдохновение. А вдохновение находим не в мирских делах, а в глубинах души. А душа это субстанция абсолютно Божья. Итак, идея о книге мне запала в голову, но где-то в самые её далёкие уголки. Мне самому были смешны эти фантазии, и я этой идее не придавал никакого значения. Это было бы всё равно, как если бы я сейчас возмечтал о такой дури, как улететь на Марс.

В общем жизнь наша текла в Италии не шибко и не валко. Нам удалось немного посмотреть центральную Италию — Рим, Флоренция, Пиза, Венеция плюс к этому ближайшее к Риму побережье с каким-то серым песком и не ахти каким чистым морем. Съездили мы и в Неаполь, и на Капри. Всё было интересно, но… чужое. Произвели приятное впечатление итальянцы, в чём-то очень похожие на русских. Понял я от них и что такое "мафия". У нас в стране такого и близко не было, и по-настоящему я понял явление мафии, лишь когда она сформировалась устойчиво в нынешней России: как слияние преступных кланов с государственными и муниципальными органами. В моё время в Италии премьером был Андреотти и, как потом оказалось, он был к тому же и лидером итальянской мафии.

Правоохранительные органы Италии сейчас, как и тогда, ведут энергичную борьбу с мафией, но она остаётся бессмертной. Люди из разных итальянских сословий мне популярно объяснили это явление. Мафиози ближе к народу, чем чиновники, понаехавшие в регионы откуда-то. Если мафиози берут реальную власть на месте, то люди им больше доверяют, поскольку их интересы частично совпадают со своими мафиозниками: чужаков нигде не любят и им не верят. В пояснениях итальянцев есть смысл. В России есть мафия, но нет этого названия. В целом кланы мафии, как и преступность, есть родовые пятна капитализма, неизбежные, когда происходит бесконечная борьба за собственность, когда главной жизненной ценностью являются деньги.

В заключение замечу, что много времени мы уделяли посещению музеев и католических храмов. Моя вера в Бога крепла всё больше, как и недоумение: почему Бог один, а конфессий, Ему преданных, много, и они сражаются между собой? Но ведь нельзя любить единого Бога разной любовью! Тема эта, однако, очень большая. У меня к настоящему времени написано и опубликовано целых два больших тома на эту тему — "Христианская цивилизация", где я пытаюсь объяснить и эту разную "любовь" и общий упадок указанной цивилизации. А здесь однозначно укажем, что главная беда в том, что в течении веков люди оставили Бога, стали пренебрегать его заповедями, просто изложенными в Евангелие, и потеряли как истину, так и путь.

В ценный актив моего пребывания в Италии, особенно важный для меня лично, нужно занести следующее. Как-то, просматривая итальянский журнальчик, я наткнулся на статью о жизни римской аристократии в период ещё до рождения Иисуса Христа. В частности, меня привлёк раздел о необходимости для человека регулярного голодания. В отличие от нынешнего времени, когда заботу о здоровье человек возлагает на медицину, тогда ему приходилось больше полагаться на себя. И на основе практики люди пришли к пониманию ценности для организма периодического голодания от пяти дней и больше. Отмечалось, что звери (дикие и домашние) тоже голодают. Главная цель и смысл голодания в том, что оно позволяет организму самому очиститься от грязи и болезнетворных бактерий и микробов. Как и любая сложная машина, человеческий организм перемалывает тонны продуктов питания и не может не загрязняться. Но это перемалывание постоянно, оно не оставляет организму времени на чистку и ремонт. Значит, человек обязан дать организму это необходимое время. Причём, процедура эта проста и необременительна. Прочитав статью, я решил применить к себе изложенные в ней рекомендации. И сразу приступил к делу. Поскольку голодание надо было совмещать с работой и особой загрязнённости организма я не чувствовал, решил, что мне достаточно для голодания пяти дней. С понедельника и по вечер пятницы я в рот не брал ни крошки еды. Воды пил много. И в результате из моего организма ушло четыре килограмма веса тела, которые, вообще-то, мне никак не мешали. Трудно ли голодать? Нет. Разве что хочется есть в первые два дня, а потом не выделяется желудочный сок, и чувство голода исчезает. Как сказано, голодал я пять рабочих дней, но работоспособность не снижалась. А субботу и воскресенье я отдавал семье. С тех пор, уже почти сорок лет, я продолжаю практику голодания с периодичностью два раза в год. Иногда голодание, в порядке интереса, продлевалось до десяти дней. Результат: я все эти годы не обращался к врачам, не принимал лекарств, не имел проблемы веса тела, был жизнерадостным и весёлым. Правда, к этому надо добавить, что я никогда не курил, а пил, как и положено, умеренно и разумно, и потреблял только качественные алкогольные изделия. А рецепт для нервной системы можно дать такой: уважайте холодную воду и солнце. Вспомните, если помните, ценные слова песни из кинофильма "Первая перчатка": "От болезней — солнце, воздух и вода всех полезней. Помогают нам всегда, от всех болезней нам полезны солнце, воздух и вода…". Розовая несбыточная мечта: вот бы вся страна стала голодать, какая бы была экономия продуктов, как бы много врачей остались без работы, и сколь красивой стала бы наша нация!

На этой приятной ноте позвольте закончить воспоминания о жизни в Италии. Моя работа там совпала с одним из немногих спокойных периодов в нашей истории. В 1974 году закончилась поражением чудовищная агрессия США против народа Вьетнама, в которой СССР соучаствовал тем или иным способом. В августе 1975 года состоялось Хельсинкское совещание по безопасности и сотрудничеству в Европе, по коему поводу Европа и Советский Союз неумеренно ликовали. В международных отношениях Европы стало необычайно тихо. И я приехал в октябре того года в Рим. В общей тиши отработал положенные четыре года и уехал в Москву в октябре 1979 года. А в декабре этого же года Москва ввела войска в Афганистан. Всё пошло-поехало, и возобновилась холодная война. Работы в нашем посольстве в Италии, конечно, здорово прибавилось, а я в это время уже выходил к новому месту службы. Впрочем, место это было старым — в Договорно-правовом отделе МИД, но другой стала должность — советник отдела, а плюс к этому и новый дипломатический ранг — советник второго класса, что в системе государственных рангов классифицируется как генерал-майор. Участок работы оказался далеко не новым: меня подключили к группе, которая трудилась над материалами Конференции по морскому праву, которая уже к тому времени продолжалась восьмой год. И опять под моим вниманием оказались знакомые проблемы рыболовства и экологической охраны водной среды морей. С одной стороны, так мне, конечно, было легче, но… не очень интересно. Однако, как мы знаем, вопросы личного интереса сотрудника начальство обычно не интересуют. Соответственно, в марте 1980 года меня подключили к делегации Министерства рыбного хозяйства и отправили в Португалию, где в городе Эшторил проходило совещание стран-участниц Конвенции о рыболовстве в северо-восточной Атлантике. Поездка запомнилась мне в основном тем, что совершенно неожиданно на меня легла главная нагрузка, поскольку мой английский, в том числе по рыбацким темам, был свободный. В общем на меня выпали все публичные выступления нашей делегации и постатейные споры, конечно, с участием главы делегации и остальных членов, как обычно, знающих язык, но не очень владеющих им. Иными словами, на меня выпали функции как советника, так и переводчика. Кочевряжиться я не стал: уж больно хорошие люди были в составе делегации, как им было не помочь. К тому же, находясь в Италии, я скучал по английскому языку. И, кстати, с того времени к этому языку стал относиться так профессионально, что в 2009 году издал в издательстве "Живой звук" "Новый англо-русский и русско-английский юридический словарь", который продаётся и сейчас в магазинах. Пожалуй, этим достижением я особенно горжусь, особенно тем, что словарь популярен. Удивляюсь сам себе: как я смог?! Словарь включает в себя 100000 терминов, сочетаний, эквивалентов и значений с транскрипцией. Но именно тогда, с 1980 года, пошла тихая и незаметная работа над языком, в начале в качестве простого хобби. По истечении времени словарь был подработан, а в 2016 году вышло его второе издание как "Большой англо-русский и русско-английский юридический словарь".Многие достижения в жизни начинаются с хобби, которым изначально не придаётся никакого значения. Не дано нам знать, куда судьба вынесет. В том же году были у меня зарубежные поездки в Румынию и Швецию всё по тем же морским вопросам, но каких-либо заметных впечатлений от них не осталось. Главное действо этого года имело место в конце 1980 года, действо, которое, как оказалось, повлияло на всю мою последующую жизнь.

Столкнулся я в коридоре нашего отдела с помощником заведующего и моим другом Геннадием Бобылёвым. С ним мы одно время работали вместе в Италии, где он был заведующим консульским отделом. И Геннадий мне сходу сделал кадровое предложение: поехать на Дальний Восток в город Находка дипломатическим агентом (представителем) МИД. Вначале мы как бы посмеялись, а потом стали разбираться, что к чему. В итоге я, верный своей практике всегда на серьёзное предложение отвечать "да", согласился. А дальше закрутилась машина управления кадров. Мне там сказали, что, вообще-то, имели в виду вернуть меня в Италию на должность советника, но… свой выбор я менять не стал. Может большинство скажет: ну и дурак! Но это с какой стороны смотреть. Ехать, скажем, в Италию: а в чём смысл? В деньгах? В Находке, однако, зарплата у меня была 460 рублей. По советским меркам это довольно много. По западным — это 500 долларов. Столько же я получал и в Италии. Смотреть в Италии мне уже было нечего. К тому же, там у меня было какое-то странное ощущение: живу в стране, памятники в которой создавались римлянами, которые были-были, а потом куда-то сплыли. И наступает некая раздвоенность, когда ты пытаешься совместить то, что есть, с тем, что было. А это несколько угнетает. В Италию хорошо приехать в отпуск на отдых, но не жить там долгое время. Вообще к этому времени у меня стала ощущаться тягостная аллергия к чужим странам. Захотелось увидеть свою страну, познать народную мудрость: где родился, там и пригодился. Я вижу вокруг себя многих людей, стремящихся "за бугор", мне их жаль. Жаль, но винить их нельзя, поскольку они были вынуждены сделать вывод, что в своей стране они не пригодились. И вот люди массами движутся по миру, сами не зная, что они ищут. На моё решение где-то подспудно, как ни странно, повлияла вспыхнувшая в Италии иллюзия написать со временем роман о боевых действиях владивостокской эскадры крейсеров, и в частности, отметить и подчеркнуть подвиг, совершенный русским крейсером "Рюрик". Иллюзия тогда возникла, она была полностью несовместима с реальностью, я её забросил в дальний угол памяти, забыл о ней. Но оказалось, что она не умерла и сейчас осторожно возникла. А я о ней не говорил даже себе. И вдруг передо мной возникла реальная перспектива, которую я мог реализовать только на Дальнем Востоке. Была ещё одна мысль: мне не хотелось, чтобы мои дети хоть каким-то боком касались "касты избранных", стали буржуйчиками-эгоистами. Они должны были за годы жизни в Находке увидеть воочию свою страну и народ, а не из окна московской квартиры. Они были как раз в том возрасте, когда развивается мировоззрение в ту или иную сторону. К приезду в Находку сыну было 10 лет, а дочери — 13. Я был и есть убеждён, что развитие ребёнка не должно быть брошено на самотёк, его надо регулировать, используя для вразумления, в том числе, и ремень. Так русские поступали во все века, и получали хорошие результаты: народ наш был нравственен, терпелив и трудолюбив, хотя, возможно, и не слишком развит: крестится лишь тогда, когда грянет гром. Потому и не получается хорошей жизни при чудовищно больших природных ресурсах. В общем, при всех рассуждениях ясно одно, что выбор за меня сделала опять-таки судьба. Я охотно за ним пошёл и оказалось, что в конечном итоге не прогадал.

Итак, в апреле 1981 года я прибыл к моему новому месту службы. Не могу сказать, что супруга была рада моему решению, но и спорить не стала: собрала вещи в большой ящик, отправила его багажом и приехала ко мне по окончании у детей учебного года в июне. Там она поступила на работу в Интурист переводчиком. Дети пошли в школу, а после занятий стали ездить на городском автобусе в секцию плавания. До второго разряда они доплавались, что мне всегда казалось для жизни человека весьма необходимым. А большие достижения для нормального человека, пожалуй, не нужны. Что касается моей службы, то она естественно свернула с обычного пути. Прежде всего, изменилась общественная среда. В сферу моей деятельности попал практически весь наш Дальний Восток. Представительство МИД находилось в Находке, поскольку Владивосток был тогда для иностранцев закрыт. Но иностранцы действовали во всех субъектах Дальнего Востока, а в мои функции включался надзор за правомерностью их действий, включая должное исполнение в регионах международных соглашений. С другой стороны, мне надо было и защищать иностранцев от действий наших должностных лиц, не всегда понимавших и правильно исполнявших эти соглашения. Это касалось как иностранных юридических лиц на нашей территории, так и многочисленных заходов в наше море японских рыболовных судов: они не всегда следовали правилам, установленным советской стороной, подвергались аресту, штрафу, а капитаны подлежали суду и, как правило, отправлялись на год за решётку. Были у меня, естественно, и контакты с генеральным консульством Корейской Народной Демократической Республики и с японским генеральным консульством. Решались разного рода вопросы. Японцы, к примеру, усиленно развивали с Приморьем промышленные и торговые отношения: регулярно устраивали торговые выставки с показом своих технических и иных достижений.

Выставки длились две недели, после чего экспонаты продавались японцами своим клиентам за полцены. При таком стимуле клиенты приезжали даже из Москвы: видные люди, творческие элементы, космонавты, депутаты, чиновники и прочая публика, жадная до халявы. Наблюдать за процессом распродажи было противно и мерзко: простой люд не допускался, всё шло по связям. Мне предлагалась эта халява, но я ею пренебрёг, совершив таким образом по неопытности первую стратегическую ошибку. В халяве участвовала местная избранная публика, для них распродажа была манной небесной, а я, набалованный заграницами, этого сразу не понял. Получилось, что я уже изначально стал "не свой". Другая халява касалась конфискованных таможней в порту контрабандных товаров, которые подлежали "уничтожению". Я видел подобные "уничтожения" в посольствах, не предполагал столкнуться с подобным в нашей стране и тщательно обходил эти дела стороной. Тогда до меня лишь с огромным трудом доходило, что у нас тоже может быть коррупция, что многие вопросы решаются по связям, и что СМИ наши лгут напропалую. Моя, скажем так, наивность объяснялась не только долгими годами жизни за рубежом, где я всё подобное видел, но верой в коммунистические идеалы, которые в 80-е годы уже совершенно растворились в советском обществе. В Находке у меня начали раскрываться глаза, и за время жизни там они открывались всё шире: до меня стало доходить, что коммунистическая партия уже далеко не руководящая сила, её во многом подмяла торгово-финансовая советская мафия. Работая за рубежом, я бы так никогда об этом не узнал, оставался бы в мире иллюзий.

Горечи к моим ощущениям добавляли и дела внешние. То, о чём я говорил, меня не касалось по службе. Даже из самых лучших побуждений я не мог заниматься доносительством по вопросам вне моих служебных отношений. Для этого есть соответствующие (компетентные) органы. Но были дела, связанные с внешними связями. Это была моя епархия и сфера моей ответственности. И вот северокорейцы мне сообщают, что местная государственная фирма "Дальинторг," вопреки заключённым соглашениям о приграничной торговле, практически свела на нет торговые отношения с КНДР. Я в этом разобрался, увидел, что корейцы правы и стал принимать меры. При этом я видел, что местные чиновники и власти расстилаются перед японцами, но не обращают внимания на нашего коммунистического соседа. Они встречаются с работниками Генерального консульства КНДР, обещают и улыбаются, но не ударяют палец о палец для исправления ситуации. Они и мне обещают, и мне улыбаются, но… воз и ныне там. Экономические проблемы начали принимать политический характер. Мне не хотелось ругаться с властными структурами Приморского края, я предупреждал их на полном серьёзе, что мои полномочия позволяют ставить вопросы не только перед МИД, но и перед международным отделом ЦК КПСС. Я говорил, что всё равно что-то делать придётся… Мне обещали и опять ничего не делали. Скандал назревал: корейцы сказали, что если на Дальнем Востоке власти уклоняются от исполнения международных договоров СССР, то они будут вынуждены вынести проблему на уровень межгосударственных дипломатических отношений. Всё! Надо действовать. Я составил докладную в ЦК КПСС, а копию направил в МИД. Кстати, для сведения в МИД я проблему приграничной торговли доводил, но толку не было. Реакция Москвы на этот раз была быстрой: всё исправили, уладили и наладили, со скрипом двинулась к развитию телега советско-северокорейской приграничной торговли. Но у местных властей хватило наглости на меня обидеться. А ведь им всего-навсего громогласно дали по шапке, а, как я видел, конкретных оргвыводов они не сделали. И я вдруг обнаружил, что у нас нет ответственности за дела государственные нигде, разве только за то, что может как-то навредить влиятельным лицам. Получалось так, что таким лицам в крае я навредил, но… был для них не доступен. У меня было уникальное положение: я никак не подчинялся местной власти, только Москве. Для чиновника такое положение всегда приятно. В этой истории был один любопытный факт. В Приморском крае с 1969 года 1-м секретарём крайкома был некто Ломакин Виктор Павлович, который в год моего приезда в Приморье получил звание Героя социалистического труда, скорее всего за то, что более десяти лет спокойно отсидел в первом кресле края. При всём том, что я увидел в Приморье, у меня не было желания с ним связываться, даже в порядке вежливости. Но в делах, касательно торговли с КНДР, мне пришлось просить его содействия. Я звонил и писал, он обещал помочь, но воз так и не сдвигался. Вмешательство ЦК КПСС помогло решить проблему, но видимо и первый коммунист края нагоняй получил, ибо он вынужден был пригласить меня из Находки во Владивосток для беседы. В целом беседа была пустой: он посетовал, что я не стал добиваться решения проблемы в Приморье и сказал нечто, что у меня крепко запало в память. Он открытым текстом журил меня за то, что я влезаю в торговые дела. На моё возражение, что торговые дела с КНДР дело международное и политическое, он сказал:

— Вы, знаете что: не нужно лезть в дела, где вы не компетентны. Вот я, например, ни хрена не понимаю во внешней торговле, вот и не лезу туда, там и без меня компетентных людей хватает… Вам-то это зачем, если вы не специалист в этой сфере? Там без нас разберутся…

Я, конечно, на эту сентенцию не ответил никак, но про себя ахнул: "Ты же ещё и дурак, если признаёшься в своей интеллектуальной немощи человеку, которому ты очевидно не симпатичен".

В общем, мы с партийным боссом пообщались и, не поняв друг друга, разошлись… Прошло два месяца, и тут приходят ко мне два железнодорожника от имени партийной организации железнодорожной станции Хасан. Это пограничная станция, находящаяся на стыке СССР, КНР и КНДР. Пришли эти люди жаловаться на положение, точнее, на полную неустроенность станции, через которую ежедневно движутся сотни людей, включая китайцев и корейцев. То, что я услышал, привело меня в содрогание и ужас. Парторганизация станции, конечно, обращалась во все инстанции, советские и партийные, но понимания не нашла. И у них возникла идея: поскольку тотальный упадок станционного хозяйства в конечном итоге вопрос политический, они попытаются решить его с моей помощью. На заключительном фуршете из пары рюмок коньяка в моём кабинете, они признались, что слышали о моём содействии приграничной торговле с КНДР и решили последовать примеру корейцев.

Что мне оставалось делать? Прежде всего я поехал на эту станцию, чтобы увидеть местный бардак своими глазами. Увидел. Всё, что мне было сказано, подтвердилось полностью. Все постройки, включая вокзал, походили на то, что я видел в Кременчуге в 1944 году по приезде в город, только что освободившийся от оккупации. Всё либо разбито, либо обшарпано. И никаких удобств: не было даже скамеек, как и туалета, который находился метрах в пятидесяти от станции, и там всё было загажено, а войти и быть в нём можно было, наверное, только в противогазе.

Ну вот, я убедился, и что мне оставалось делать? Я не стал ловчить, понимая, что на месте никто ничего делать не будет, а просто взял и изложил увиденные факты в моей докладной записке в ЦК КПСС. Я понимал, что вопрос о сортире на станции Хасан не тянет на уровень ЦК КПСС. Возможно, мне надо было сообщить в МИД, настаивать и пусть они там, в Центре, решают. Но я видел, что МИД не реагировал на мою информацию о торговых делах с КНДР, и был полностью уверен, что заниматься хозяйственными делами станции Хасан, хоть и пограничной, в МИД не будут, поскольку это действительно не компетенция МИД. И другое я понимал: для ЦК КПСС мои докладные записки тоже далеко не в радость. В общем-то, в конечном итоге всё разрешилось должным образом. Железнодорожники из славного Хасана звонили, благодарили, сказали, что у них начали делать срочный ремонт. А ко мне из МИД прикатил в командировку заместитель начальника управления кадров Цыбуков В. В. Он поездил по всем краевым начальникам, добрался даже до отдела КГБ Находки. Со мной он говорил о том, о сём, но острых проблем не трогал. А тут совсем некстати северокорейцы передали мне предложение приехать к ним в КНДР на отдых с семьёй. Я показал приглашение кадровому начальнику, он пожал плечами, сказав:

— Пусть это решат в Центре.

Я по его реакции понял, что за разрешением мне в МИД соваться не следует. Так и поступил, понимая, что над моей головой тучи определённо сгущаются. С другой стороны, я не мог поступить иначе. В принципе я делал то, что должен был делать человек, имеющий совесть. А она дана каждому от рождения Богом, и он хранит этот дар в чистоте, если, тем более, он числит себя христианином. Конечно мне, когда я уезжал из Москвы, многие говорили, что моими главными занятиями должны быть охота, рыбалка, купания в море, а свои проблемы, мол, пусть дальневосточники решают сами, у них свои головы на плечах, но… а как людям в глаза смотреть? Впрочем, у нас на Руси этот жизненный аспект мало кого волнует, особенно во властных структурах: помещикам нет дела до крепостных. Примерно в этом плане провёл со мной беседу и приехавший начальник из Москвы. МИД, по его словам, предпочёл бы не втягиваться в местные проблемы.

Ладно, пришлось умерить пыл. Занялся вплотную написанием романа, и там, в Находке, закончил его черновой вариант. Я использовал все доступные исторические материалы в Приморье, но знал, что лучше сделать так, чтобы в романе о боевых делах флота присутствовала и противоположная, японская, сторона. В этом вопросе мне очень помог японский вице-консул Мориидзуми: он привёз из Токио подборку нужных мне материалов на английском языке. В результате роман приобрёл объективный характер. Он был опубликован в 2015 году под названием "Рюрик". "Рюрик" — это имя крейсера в составе владивостокской эскадры. Крейсер совершил, пожалуй, самый большой подвиг на море в той русско — японской войне, аналогичный тому, что несколько раньше совершил миноносец "Стерегущий" в Порт-Артуре. "Рюрик" остался один против японской эскадры крейсеров, сражался до последнего снаряда и торпеды, был полностью разрушен и, открыв кингстоны, гордо исчез в море, подняв сигнал: "Погибаю, но не сдаюсь!". Причём, как ни странно, но этот подвиг не нашёл затем достойного признания в нашем обществе, хотя после его гибели в Англии был сразу же заложен "Рюрик"-2, вся команда награждена (те члены экипажа, конечно, что остались в живых, а это половина личного состава), а офицеры, к тому же, к наградам получили золотое оружие.

Что касается моих рабочих дел, то я сделал кое-какие выводы. Так, я видел тёмные сделки в таможне и в порту, но не совал туда нос. Возможно бы и сунул, но, в отличие от приведённых выше дел, меня никто об этом не просил, а инициатива, как знаем, наказуема. В тех ранних указанных случаях я смотрел корейцам и железнодорожникам в глаза и не мог не пойти им навстречу, а здесь… мало что никто меня не просил, но бардак был и в других общественных сферах. И унылость, и бедность были заметны невооружённым взглядом. Власть не очень старалась. А зачем? Тот же господин Ломакин — автор краевой убогости — в порядке "наказания" был в 1984 году направлен послом СССР в Чехословакию, хотя за развал Приморского края его следовало отправить на пенсию и конечно вывести из состава ЦК КПСС. Так нет, послали в страну, наиболее сложную в социалистическом блоке, который уже дышал на ладан. И именно этот взгляд повлиял на мою судьбу радикально. Осенью 1983 года, когда исполняя нелепое решение верховной власти, в Находке органы правопорядка шастали днём по магазинам, рынкам, кинотеатрам, вытаскивая лиц, которые якобы незаконно покинули свои рабочие места (хотя, вообще-то, это функция работодателей), я внезапно услышал в состоянии раздражения, что Москва приняла решение разместить в Европе ещё 600 ракет среднего радиуса действия СС-20. Эту нелепицу я стерпеть не мог. Как мы помним, я, ещё работая в 70-е годы в посольстве нашем в Италии, проявлял недоумение по поводу превосходства сил стран Варшавского договора над НАТО, считал излишним столь сильный акцент на вооружения. И вот, спустя 5–6 лет, я опять столкнулся с этой проблемой. Не долго думая (а надо было бы подумать), я сел за стол, и, как коммунист, написал письмо в в главную газету коммунистов "Правда", в котором критиковал указанное решение, выражая уверенность в том, что пришла пора уже давно ставить в центр внимания КПСС внутренние проблемы страны, социальное обустройство общества, скромно предупреждал, что в противном случае возможны негативные последствия. Тут же, чтоб не передумать, сбегал на почту и письмо отослал. Ответа из газеты я до отъезда из Находки, в конце января 1984 года, не получил. Письмо переслали в МИД и приобщили его к тому, что уже имела особая папка там на мой счёт. А там, как я узнал позже, были собраны критические замечания в мой адрес от разных организаций: крайкома КПСС, городского комитета партии в г. Находка и, конечно же, Приморского управления КГБ, которые ухитрились выставить меня даже в качестве агента влияния КНДР. Над последним смеялся даже представитель КГБ в МИД, резонно рассуждая, что я, побывав во всех ведущих западных странах, мог бы продаться подороже там, а не в бедной Северной Корее. В общем, против меня восстала "элита" партийно-государственного руководства Приморского края.

Ни о чём этом я не подозревал, возвращаясь в Москву в самом прекрасном настроении. Но появление в МИД сразу моё настроение испортило. Испортило тем, что что-то, вроде бы, и было, но никто ни в чём меня открыто не обвинял. Я походил по кабинетам начальства, и мне сказали: "Езжай в отпуск". Я, конечно, почувствовал, что что-то здесь не так, но… мало ли что. А когда я вернулся из отпуска, в кадрах мне сообщили, что я зачислен в резерв МИД. А в мае 1984 года мне объявили, что я в резерве, но без зарплаты. Служебное удостоверение не изъяли, но частным образом рекомендовали поискать другую работу, обещав при этом содействие.

А дальше пошли круги ада. Я исходил многие научные институты и вузы. Везде получалось одно и то же. В первой беседе при знакомстве мне делались разного рода комплименты. Все, вроде как, хотели бы взять меня на работу, просили позвонить через 2–3 дня, но всё заканчивалось ничем. Я оказывался не нужен потому, что на запрос о моей личности в МИД, работодатели получали неопределённо негативный отзыв. Для человека, который серьёзно работал всю жизнь, находился в расцвете знаний и опыта, всё это было невероятной мукой. Это было тем более так, поскольку при мне была семья, которая вдруг лишилась главного кормильца. При этом для меня не менее главным было видеть в глазах жены и детей жалость ко мне. Причём, я не мог толково объяснить в чём дело, почему я оказался никому не нужным, даже друзьям, которые видимо убоялись распускаемых слухов, что я чуть ли не агент ЦРУ. Всякое возможно, когда всё делается в тайне. Вся ситуация меня многому научила, в том числе укрепила мою веру в Бога. Однажды, когда я в ужасном психическом состоянии пришёл на платформу Киевского вокзала, мне в голову пришла мысль, что проще всего развязать узел моих проблем — это рухнуть на рельсы перед прибывающей электричкой. Сам не помня себя, я пошёл в начало платформы, где прибывающий электропоезд ещё сохраняет высокую скорость, и… свести счёты с жизнью там легче всего. Я подошёл к точке, откуда начинается платформа, увидел приближающийся поезд, не ощущая и не слыша ничего, только видел этот поезд. Вот он уже рядом со мной. Я хочу сделать шаг вперёд, но… поезд, вроде как, замер на месте, он мгновенно стал, как стал и я. Это длилось мгновение, которого хватило, чтобы поезд прошёл мимо меня. Конечно же, остановки поезда не было, это остановился на считанные мгновения мой мозг и тело. Я стоял, как в воду опущенный, себя не чувствуя и ничего не понимая. Потом я понял, что мне по судьбе умирать было рано: Господь распорядился по-своему.

Чтобы как-то обрести себя и подработать денег, я воспользовался предложением товарищей (вне МИД) и подрядился в качестве внештатного лектора во Всесоюзное общество "Знание".

Стал читать публичные лекции по международному положению и внешней политике. Много ездил по стране, из конца в конец. Появились какие-то заработанные деньги, но… я всё-таки оставался безработным, коих у нас, в советской стране, тогда якобы не было. Но должен сказать, что при всех дефектах советской системы и чинимых несправедливостях против меня, я не стал антисоветчиком, не вышел из партии, поскольку понимал, что дело не в системе (политической или социальной), а в людях, в мерзавцах, которые были вверху и внизу системы, и вели дело к её разрушению. Я даже не пытался сравнивать нашу систему с западной, которая по очень многим параметрам уступает социализму: последний хотя бы теоретически, а во многом и практически, нацелен на социальное равенство людей. К тому же, как я и писал выше, социализм по своей сути ближе к идеям Иисуса Христа, ясно изложенным в Евангелие.

И ещё немного о высших силах. В неопределённом статусе вольного лектора я существовал до конца 1986 года. И вот однажды, полный мрачных мыслей, не видя никаких добрых перспектив, ехал я утром в пустом вагоне электрички в Загорск. Я хотел попасть к заутреней молитве в Троице-Сергиев монастырь, расположенный в этом чудесном городке. Под стук колёс я думал о своей тяжкой жизни, в которой, как казалось, не осталось просвета. Душу скребли кошки и хотелось есть. Сижу, смотрю в окно. Мимо со смехом шумно проходят цыгане. Но что мне до них? Вдруг лёгкая рука касается моего плеча. Вижу совсем молодую красивую цыганочку. Улыбаясь, она присела ко мне рядом, что-то сказала. Я сразу признался ей, что наш разговор бессмыслен, поскольку в моём кармане нет даже "вши на аркане". Она смеётся, смотрит весело. Молвит:

— Это я знаю… Мне от тебя ничего не надо. Я вижу, тебе тяжело. Но знай, что чёрная сила, которая тебя давила, отходит. Всё у тебя скоро будет хорошо…

Она ещё раз приятно улыбнулась, встала, оправила свою красивую юбку и гордо отошла. А я сидел на лавке в какой-то отрешённости, ничего не понимая. Как могла молодая цыганка в электричке на удалении от Москвы в пол сотни километров, никогда не видя и не зная меня, сделать такое предсказание. Откуда ей было знать, что через пару дней мне предложат штатную должность в лекторской группе Общества "Знания", которая по факту входила в состав ЦК КПСС? Как тут понять улыбку и уверенное предсказание цыганки, и откуда и как она знала о чёрной силе, которая давила меня последние два года? Чудны дела твои, Господи!

Итак, чёрная сила меня отпустила. Буквально через пару дней в руководстве Общества "Знание" мне сообщили, что я принят в группу штатных лекторов и могу приступить к работе с 27 декабря 1986 года: гора безработицы упала с плеч. Новый 1987 год я мог встречать с лёгким сердцем. До этого я больше года работал лектором Общества вне штата. То есть, получал зарплату по командировкам и прочитанным лекциям. Ездил по стране и её весям много, как и много повидал людей и их дел. Заработки были неплохие, но сохранялся статус неопределённости: съездил в командировку на неделю и жди дома, пока тебя опять позовут. И в целом сложно и тягостно было самому себе признаться, что ты безработный в стране, где все обязаны были трудиться. Да, думаю, что и жене, которая вновь вернулась к педагогике в школу № 55, не очень приятно было сознавать, что муж её, будучи в расцвете своих физических сил и в свои 52 года, нигде не работает. А дети… они ведь были уже не маленькие, им полагалось и хотелось отцом гордиться.

С нового 1987 года началась моя новая трудовая жизнь в составе лекторской группы. Конечно, всех лекторов (7 человек) я уже хорошо знал, высоко их уважал и ценил за ум, воспитанность и дружелюбие. Группа работала под руководством ЦК КПСС, но фактически самостоятельно: ну кто из серых партийных чиновников мог указывать группе интеллектуалов, мыслящих самостоятельно, как вести пропаганду? Цель группы состояла в разъяснении обществу основ внутренней и внешней политики партии и государства. По сути, мы должны были убеждать людей в правильности бардака, который всё больше набирал силу в нашей стране. Люди, в массе своей, пока ещё верили болтовне товарища (?) Горбачёва, что одиозные ошибки его правления — это временные трудности, связанные с внедрением в общество западной модели демократии. Но мы-то в группе лекторов всё понимали. Однако и мы представить не могли, что жить Советскому Союзу осталось всего четыре-пять лет. В наших лекциях нам приходилось иметь дело с непопулярной в народе войной в Афганистане, очевидным политическим отступлением перед Западом, с близким уже распадом Варшавского договора, выводом наших войск из восточно-европейских государств, сомнительными договоренностями с НАТО и прочее-прочее. Во внутренних делах нельзя было объяснить дезорганизацию управления государством, крах многих материальных и культурно-нравственных ценностей, снижение жизненного уровня, беспредел в сфере торговли. Даже если бы мы захотели защитить глупости или предательство руководства страны в лекциях, нам бы слушатели этого не позволили. Мы ездили по стране и убеждались, что жизнью были недовольны практически все граждане. Они хотели перемен, но не тех, что с ними случились. Соответственно нам, лекторам, приходилось учитывать общее настроение общества. Мы не могли с чистым сердцем поддерживать и оправдывать политику Горбачёва-Яковлева, скрывать их очевидно вредные ошибки. Мы этого и не делали, обычно ссылаясь на объективные трудности. Но мы никогда не давали правящей элите положительных оценок. Получалось так: объективные трудности есть, но элите это как бы до фонаря. И сейчас я с ухмылкой услышал намерение наших верхов воссоздать общество "Знание", лекторы которого будут за государственный счёт ездить по стране, умно критикуя политику власть имущих. В общем, наша группа лекторская объективно стала умеренно оппозиционной. Такое не могло нравиться руководству ЦК КПСС, и в августе 1988 года эту группу благополучно ликвидировали. Этим закончился ещё один период моей трудовой биографии. Конец этот был достаточно мирным: у кого из лекторов не наступило время пенсии, направили на работу в Московскую высшую партийную школу при ЦК КПСС на преподавательские должности. Происходило это в октябре 1988 года. С 17 октября, я приступил к работе в качестве старшего преподавателя кафедры международного, коммунистического и национально — освободительного движения. Я таким образом оказался на той работе (педагогической), которая влекла меня к себе, начиная с аспирантуры, но в реальность которой я не верил. Я о ней просто мечтал про себя и при любом случае, даже работая за рубежом, интересовался и с охотой отвечал на просьбы принимающей стороны выступить то ли в школе, то ли в ВУЗе с рассказом о жизни в СССР и его внешней политике. Особенно часто это происходило в Австралии. Там общество имело гораздо меньше внутренних проблем, чем, скажем, общество итальянское, и имелись большие возможности для развития общественного самосознания и интеллекта. Вообще Австралия в годы моего служения там имела много достоинств, одним из которых было то, что австралийцы гордились сами собой, своим стремлением всегда быть реалистами.

Завершить раздел надо историей моих отношений с МИД. Меня уволили из него 11.05.1985 с формулировкой"…в виду несоответствия занимаемой должности." Причём мне никогда, ни устно, ни письменно, не делалось замечаний по работе, в трудовой книжке одни благодарности. Спорить я не стал: было противно иметь дело с людьми в этой организации; к тому же я уже занял себя работой. Но… по истечении 20 лет я, вдруг, узнал, что МИД РФ сделал меня ветераном этой Организации, хотя и не известно за что: это, видимо, был факт признания того, что я всё-таки не был ни агентом влияния, ни шпионом КНДР или США. И смех, и грех! Хотя человеческие отношения, вроде как, восстановлены. Но уже столько воды утекло!

Разворот в педагогику: опять судьба?

Переход в сферу вузовской педагогики прошёл у меня достаточно гладко, поскольку этому предшествовали два года работы во Всесоюзном обществе «Знание» (а фактически три года, если приплюсовать нештатную работу лектором). К тому же, Высшая партийная школа являла собой образцовое учебное заведение, в которое случайные люди не попадали. Образцовой была и организация учебного процесса. Я специально по значимости на первый план поставил бы отбор студентов, слушателей и преподавателей, а ниже — форму обучения. Содержание всегда, на мой взгляд, значит больше формы. Я это подчёркиваю, поскольку масса людей в России и за рубежом много талдычит о необходимости реформирования форм всего общественного механизма, не особо задумываясь о последствиях для государственного устройства, общественных институтов, вооружённых сил, образования, здравоохранения, профсоюзов и для людей вообще. Всё реформируемся, а в результате жизнь становится хуже. Ведь в конечном счёте всё упирается в человека. Интеллектуально и морально-нравственно убогого человека в какую форму ни втискивай, он её просто сломает. Большевикам после революции и гражданской войны это было ясно. При той тяжелейшей экономической и социальной ситуации всё возможное было сделано для образования и воспитания нового человека: открывались школы, вузы, ремесленные училища и медицинские, восстанавливались музеи и культурные центры. Коммунисты пошли в массы, они рассказывали и убеждали массы о сути проводимой политики. И искомый результат к 30-м годам был получен. В России либералы и демократы, ставшие у руля с помощью США, поступили совершенно наоборот, постаравшись всё советское, включая промышленность, здравоохранение и науку, разрушить, а общественное сознание взбаламутить. В результате имеем соответствующий результат: экономика за 25 лет так и не может до сих пор выйти на уровень 1990 года. И главное: никто в руководстве не знает, что делать.

В общем, я приступил к интересной преподавательской работе в МВПШ, где создавались за четыре года, а совершенствовались за два года партийные кадры. И, как я сказал выше, всё в этой школе было организовано по высокому классу советской системы образования. Поскольку у нас сейчас образование высшее пришло качественно почти к нулю, позволю напомнить, как тогда это было.

Учебным процессом занимались, естественно, кафедры. Преподаватели, в зависимости от должности, имели разную нагрузку: от 400 до 600 часов в год. Половина этого времени отводилась на научную работу, ибо в вузе должны работать не кто попало с улицы, а учёные. Каждый преподаватель представлял свой план научной работы, который утверждался на кафедре. По исполнении плана преподаватель должен был представить письменную работу объёмом 50 печатных страниц (2 авт. листа). Эта работа обсуждалась на заседании кафедры и в зависимости от её достоинств она рекомендовалась к публикации, к представлению руководству вуза или министерства или, как итоговый вариант, закладывалась в фонд кафедры. В подобной процедуре происходил профессиональный и интеллектуальный рост членов кафедры. К тому же, это являет собой преграду для всяких случайных людей, пытающихся приобщиться к науке с улицы. Всё-таки педагогический коллектив это закрытый клуб, в котором должны закрепляться только достойные. А проявляется это именно на кафедрах. Почему пишу об этом подробно? Именно эту, научную часть работы педагогов, "демократы" постарались уничтожить махом пера сразу, и сейчас делают вид, что это (наука) неважно. Для них самое важное — сократить численность квалифицированных преподавателей, снять контроль за их деятельностью. А ведь этим всегда и обычно занимается кафедра, во главе которой должен обязательно находиться известный учёный по профилю кафедры. Сейчас и это ушло в забвение.

Что касается студенческой массы, то надо иметь ввиду, что она сейчас почти потеряла облик интеллектуального творческого коллектива. Сила студенческой среды в её стремлении к знанию, стремлении получить избранную профессию. Раньше в вуз принимали ребят не только интеллектуально зрелых, но, скорее даже, одарённых. Сейчас принимают кого попало и держат в вузе, даже если студент на занятия не ходит: лишь бы платил. Причём, ректоры прямо ставят задачу: "Двоек не ставить, не рубить сук, на котором сидим!" Поскольку большая часть студентов-очников учится за плату, деньги они должны зарабатывать, то есть день у них занят вне вуза. Спрашиваешь: почему пропускаешь занятия? Ответ: а я работаю.

Тогда переходи на заочное или вечернее образование. А тогда меня погонят в армию. А сверху устами руководства страны твердят: надо возможно больше соединять учёбу в вузе с практикой. Всё: вопрос этим закрывается. Однако, хватит: высшего образования у нас сейчас по факту нет. Только 10–15 % выпускников хоть как-то соответствуют критерию специалиста с высшим образованием, и то это преимущественно девушки при состоятельных родителях. А вообще, смешон сам тезис, что школа готовит человека к поступлению в вуз, куда можно поступить любому — были бы деньги. Смешно и иное: в вуз вне конкурса принимают: инвалидов, детей погибших, из бедных семей, по связям, а начальный интеллект, хоть какой-то, совсем не обязателен. Мы, преподаватели вузов, видим интеллектуально негодный контингент из школ, который объективно не может осилить вузовскую программу, но… ставить двойки нельзя! Чертовщина какая-то!

В 1988 году такой анархии ещё не было не только в МВПШ, но и вообще в вузах Москвы. В нашем вузе, слава Богу, всё было в порядке. У меня тоже. Через год я из старшего преподавателя сделал большой шаг вперёд и стал заместителем руководителя кафедры по научной работе, но, как говорится: "Не всё коту масленица", приходит и Великий пост.

Я всегда чувствовал и знал, что жизнь человека напрямую связана с делами общества. При общественном небрежении дела эти могут сложиться так, что хоть "Караул!" кричи. Общественная среда становится мерзкой и гнусной, но отдельный человек бессилен что-либо изменить. Всё так и получилось в нашей стране в связи с контрреволюцией 1991 года. Пошёл слом привычной системы образования. Смотрю по своей трудовой книжке. 7 января 1990 года я был назначен на новую выше указанную должность, но уже в апреле 1991 года МВПШ была преобразована в Российский социально-политический институт ЦК Коммунистической партии РСФСР. Но и этот институт быстро приказал долго жить. Он был ликвидирован в ноябре того же года, а на его месте был образован Российский государственный социальный институт Министерства социальной защиты населения РСФСР. В этот новый вуз я был принят 2 декабря 1991 года в качестве доцента на кафедру советского законодательства. Этот вуз некоторое время претерпевал реорганизацию, ибо не было ясно в чём эта реорганизация должна была состоять. Сам вуз был создан по личной инициативе Эллы Памфиловой, судьба которой в тех запутанных условиях ещё не была совсем ясна, ибо неясным было всё. Учебный процесс в вузе вроде шёл, но никто в него толком не вникал. Деньги, весьма хилые, нам, преподавателям, платили, но скорее — делали вид. Выручало то, что к этому времени дочь пошла "на свои хлеба", начав работать стюардессой в "Аэрофлоте", а сын в 1989 году уехал на учёбу в Севастополь в Высшее военно-морское инженерное училище. И тут надо упомянуть о трагическом событии в нашей семье: в июле 1990 года ушла из этого мира в лучший моя верная и преданная супруга Инесса Александровна. У неё неожиданно обнаружилась тяжкая болезнь и она скоропостижно, буквально за два месяца, скончалась.

Итак, получилось, что в период, который я описываю, ваш покорный слуга остался как бы один. Если не всё, то многое нагоняло ужасную тоску, которая тем более усиливалась от понимания того, что творилось в стране и в мире. Творилось в ужасно краткое историческое время: в конце 1991 года страна рухнула, Советского Союза не стало, а в октябре 1993 года её окончательно добили, расстреляв из танковых пушек Верховный Совет. Для всего общества это был ужасный период, связанный с тем, что воочию для людей исчезли сказки о благополучии, обещанного в перестроечный период. Люди, в своей основной массе, ждали манны небесной, а оказалось, что им вручили дырку от бублика. А далее, эти же люди ожидали, что Запад нас пожалеет и поможет: ну как же, мы послушались и избавились от собственного величия, признали публично своё поражение. Но, согласно народной мудрости, отставших бьют, бьют всегда и очень больно. Вот для вразумления нашему обществу и начали стучать по голове бесконечным реформированием.

В семейном плане мне добавило огорчений то, что развал страны и выход Украины из Союза привёл к тому, что Севастопольское высшее военно-морское инженерное училище оказалось закрытым (оно стало украинским, а потом его ликвидировали), в частности его первый факультет атомных подводных лодок, на котором учился сын. Учился с удовольствием, чему я был несказанно рад, видя в нём воплощение моей мечты. Сын вернулся в Москву и далее продолжил образование с третьего курса Московского энергетического института. С этим были связаны разного рода беспокойные хлопоты, и на душе опять-таки скребли кошки: с одной стороны — проблемы сына, с другой — я всю осень 1991 года вновь оказался без работы вместе с остатками коллектива МВПШ, добиваясь организации нового учебного заведения. В ноябре 1991 года, как я упоминал выше, был создан Социальный институт, в котором я в декабре приступил к работе в качестве и. о. доцента.

А в новом 1992 году в моей жизни пошла потихоньку полоса везения. Началась она с того, что волей случая, очевидно по воле Божьей, я встретился с очаровательной особой, которая ранее, будучи слушателем МВПШ, училась в группе, в которой я вёл занятия. Мы были оба симпатичны друг другу, и ничего более нас тогда не связывало. По окончании она, Валентина Викторовна, уехала в свою родную Тулу и работала там в райкоме партии. Однажды она по служебным делам приехала в Москву, и мы с ней случайно встретились в здании МВПШ, точнее, пожалуй, Социального института. Она была несколько моложе меня (на 22 года), но когда я с течением времени сделал ей предложение, она не стала говорить "perhaps", а заявила твёрдое "yes", хотя её родственники в таком решении сомневались. Но не сомневались мы, и вот уже почти 23 года живём в мире и счастье, коли оно у человека возможно, ибо человек по натуре своей капризен.

А далее пошёл рост по служебной линии. 19 октября я был назначен заведующим кафедрой международного права, а институт получил в 1994 году статус университета. Приятно конечно, но глупо, поскольку по здравой логике университет предполагает подготовку специалистов по разным профессиям — гуманитария, инженерия, медицина, а в нашем случае такого сочетания не было. Да что там наш вуз, чехарда со статусом вузов охватила всю страну. И пишут, скажем, название МГИМО (университет). Туда же идут МВТУ (университет), МЭИ и прочие. Но зачем всё это? Кто-то тешит самолюбие или испрашивает взятку? В общем, сейчас не понять различия в терминах: институт, академия, училище (МВТУ). Сдуру всё это перенесли в армию и на флот. Министерство образования и науки охватил зуд ликвидации вузов, сокращение преподавателей, ломки учебных программ. И всё это без какого-либо смысла и логики. Так что со временем наш Российский государственный социальный институт стал Московским государственным социальным университетом, а затем вуз вновь назвали Российским. Всё это был бред внешний, а что происходило внутри вуза и говорить не хочется. Но так было везде, а не конкретно в нашем вузе. Руководители отрасли просто потеряли (если он у них был) здравый смысл. И всё это продолжается и сейчас, хотя в сфере высшего образования ломать и портить ничего, кажется, не осталось. А положение с наукой? Разве в вузах оно лучше? Всем известно, что в стране прошли защиту сотни липовых диссертаций — кандидатских и докторских. Сам знаю липовых учёных, которые преподают сейчас в вузах. Да это все знают, но поток фальшивых (купленных) диссертаций всё льётся. И ничего, как-то живём…

Нельзя оставить в стороне проблемы преподавания в системе образования, заимствованной нами из-за рубежа. Я всё-таки довольно долго работал за рубежом (суммарно лет 10) и неплохо изучил эту тему. Её основу составляют преподаватели, всё крутится вокруг них. Прежде всего, у них высокий профессиональный уровень, который обществом оплачивается высоко. Это даёт возможность преподавателю быть независимым материально. Ему не надо закрывать глаза на ошибки системы образования или идти на сделки со студентами и аспирантами. Он должен квалифицированно вести занятия и объективно оценивать знания студентов. Его нельзя заставить ловчить с оценками, чтобы, не дай Бог, студента не отчислили. И деканат не придёт студенту на помощь, поскольку он на самом деле не может поставить оценку знаниям студента в обход преподавателей. Вы скажете, что по инструкциям и у нас так, но… жизнь подправляет инструкции, и при необходимости сотрудник деканата запросто заносит в экзаменационную ведомость нужную оценку, зависимую от суммы взятки. Причём, это явление носит массовый характер. И получается, что преподаватель, которого дирекция просит двоек не ставить, а в деканате могут проставить оценку и без него, становится фиктивной фигурой. Студенты хорошо это знают, как и то, что в обычном российском вузе учиться можно не учась. Вы опять-таки скажете: борись с такими порядками. Но это значит бороться с деканатом, ректоратом и, неизбежно, с Минобрнауки. В одиночку такая борьба не возможна, а профсоюза преподавателей нет (хотя может быть в бумажках он и есть, но за тридцать лет преподавания я не имел удовольствия видеть профсоюз). За рубежом студент может учиться в вузе 10 лет, поскольку его не выпустят (не дадут диплом), пока он не осмыслит учебную программу и не сдаст её преподавателям. Там оценивается уровень знаний, что может сделать только преподаватель, на которого никто не может давить. Да, у них там доступ молодого человека в вуз (платный) и легко доступен, как и у нас, но человек неспособный дальше первой сессии не продвинется, ибо его по незнанию быстро выставят за дверь. А у нас такого будут за уши тащить до получения диплома: он же деньги платит. И многие студенты прямо и нагло заявляют: я плачу деньги и вы обязаны ставить мне положительные оценки.

Я столь долго говорю о положении дел в образовании, поскольку деградация его от советского высокого качества до современной халявы прошла на моих глазах и при моём невольном участии и огорчении. Но почему в таком случае не бросил эту работу? Во-первых, потому, что любил профессию педагога. Во-вторых, процесс деградации шёл не рывком, а плавно, из года в год, когда в душе оставалась надежда, что, а может быть, всё обойдётся. В-третьих, деградация шла во всём обществе, а не только в образовании. И когда ты вдруг заметил, что дело дошло до полного маразма, то и увидел, что и в других сферах общества стало едва ли не хуже. И какой вывод из этого делаешь? Да гори оно всё огнём! Если руководство страны это не беспокоит, если общество в целом безразлично, то я тут ни при чём. Проще остаётся всё свести к смеху: от трагедии до фарса один шаг. И когда из-за сокращения штатов преподавателей к тебе на экзамен приходит 90 студентов, и ты понимаешь, что у такого количества за положенных 6 часов экзамен толком не принять, ты со смехом говоришь: кому нужна четвёрка (пятёрка), берите билеты и готовьте ответы, другие — давайте зачётки. Человек 15–20 остаётся, остальные, тоже со смехом, расхватывают свои "тройки". Я, естественно, перед экзаменом в деканате говорил о ситуации, но… все улыбаются и пожимают плечами. И получается таким образом, что по совести и чести должную квалификацию в вузе получают, как я сказал выше, только 15–20 %, а остальные, как были неучами со школы, так на всю жизнь и остались: нахальными неучами, хоть и с дипломами о высшем образовании.

Ещё один момент упомним. Это слияние вузов и иное. Я опять смотрю в трудовую книжку. 19 октября 1992 года я был назначен и утверждён затем по конкурсу заведующим кафедрой международного права Московского (Российского) государственного социального университета. В вузе, тогда ещё по инерции, оставался порядок, пока ещё похожий на советский, но так длилось относительно недолго. Всё стало потихоньку разваливаться. Я бы хотел сказать: в связи с переходом на западную систему образования (американскую), но всё не совсем так. Дело не в той или иной системе, а в людях. Мы, россияне, выросли и были воспитаны по-советски, мы ментально и психически отличаемся от Запада, а нам умышленно подсунули западный образ жизни и мысли. Людей, скажем так, просто обманули, как и поётся в украинской песне: "Ты же менэ пидманула, ты же менэ пидвела, ты же менэ молодого з ума, розума звела". Люди полагали, что с новой системой грядут сытные времена, а тут уже голодом пахнет, по крайней мере для 25 % официально бедных. И это в самой богатой стране мира!

В общем, когда система образования, на примере МГСУ, начала трескаться, я, как это и полагалось, стал пытаться этому противодействовать: ходил между деканом и ректором, Жуковым Василием Ивановичем, убеждая в необходимости принятия тех или иных мер. В конечном итоге, я подал заявление с просьбой освободить меня от обязанностей заведующего кафедрой. Освободили 1 июля 2000 года, но… мне о приказе ничего не сказали. Работать я продолжал по прежнему в качестве заведующего, деньги платили, всё как бы осталось по-старому. Но бардак нарастал, и я, не зная, что уже более двух лет (!) юридически освобождён от должности, продолжал настаивать и предлагал профессора кафедры Кривенького Александра Ивановича себе на замену. И вот результат: 5 мая 2003 года меня озадачили приказом о переводе на должность доцента. Я подозревал, что что-то было до этого не так: я стал получать заметно меньше, но тогда как-то все стали получать меньше. Оказалось же, что я уже в ноябре 2002 года стал доцентом, но продолжал заведовать кафедрой как ни в чём ни бывало. И, кстати, так бы оно и продолжалось, но в вузе ввели донельзя дурацкую систему, по которой преподавателям стали платить не твёрдую зарплату, а в зависимости от проработанных в данном месяце часов. Но у преподавателей вузов часы работы не могут равномерно делиться по месяцам, поскольку у нас мешает этому характер работы. В общем, когда я однажды получил на руки сумму заведомо маленькую, я пошёл разбираться в бухгалтерию и там мне сообщили, что я уже более полугода скромный доцент, а не заведующий кафедрой. Всё, пришёл конец моей долголетней службы в МГСУ. Были ещё разного рода разговоры, обещания всё исправить, но… судьба предоставила мне место профессора в Московском государственном открытом университете (МГОУ), куда я и перешёл на работу со 2 февраля 2004 года с огромным удовольствием.

Там ещё сохранялась атмосфера и система советского образования и был, по человеческим меркам, подобран хороший состав кафедры международного права. С сентября 2005 года я перешёл там же на полставки по совместительству в связи с переходом на заведование кафедрой международного права в Негосударственном некоммерческом образовательном учреждении — Московском гуманитарном университете. Для меня не только дополнительные деньги были не лишними, но и хотелось посмотреть изнутри, что такое негосударственное образовательное учреждение. Увидел, ужаснулся и к новому учебному году 2007 года вернулся на полную ставку профессора МГОУ. На душе, однако, остался ужас, поскольку я понял, что такая же негосударственная система вскоре должна будет накрыть и МГОУ. Эта система, как гадкая пелена, покрывала вуз за вузом, и не было от неё спасения. К чести руководства МГОУ могу сказать, что оно делало всё для защиты вуза, но силы были неравны. Постепенно приходилось отступать. К учебному 2012 году пришлось ликвидировать кафедру международного права. Всё это в порядке так называемой оптимизации. Международников разбросали по другим кафедрам, предварительно сократив их число вдвое. Меня перевели на должность профессора на кафедру "Государство и право". А на следующий год последовала очередная глупость правителей. В порядке оптимизации стали объединять вузы по принципу соединения козла с ежом. Наш вполне большой и приличный вуз соединился с Машиностроительным университетом. А потом к этой паре ещё примкнул Индустриальный университет. Масштаб глупости разрастался, и потом ещё кого-то присоединили. Эта "оптимизация" вела, естественно, к тому, что страна фактически теряла старейшие вузы страны. Из чего у меня последовал логичный вывод, что речь идёт не о случайных ошибках Минобрнауки, а о стремлении руководства страны разрушить высшее образование совсем. В МГОУ в результате этого ликвидировали какие-то кафедры, а нам внедрили, ни к селу, ни к городу, кафедру международного экономического права. Там я и остался работать профессором. Работал пару лет, не понимая, почему в ВУЗе нет кафедры международного права? Естественно не было ни заседаний кафедры, ни совещаний в деканате. А на кафедре даже убрали лаборантку, сказав нам, что за ненадобностью. А в 2015 году вообще были ликвидированы деканаты. Такое не могло присниться и в страшном сне! В общем, когда мне в 2015 году, в июне, предложили в очередной раз проходить конкурс на мою должность, я предпочёл за благо от этого "удовольствия" воздержаться. Всё, на этом кончилась моя педагогическая карьера, которая продолжалась почти тридцать лет. Что ж, с судьбой не поспоришь.

Однако я это предвидел за много лет до того, поскольку общая тенденция разрушения образования (как и страны) была очевидной. Соответственно менялось моё отношение к профессии преподавателя российского вуза. Я перенёс своё внимание и усилия в писательскую сферу. В целом, я писательством мало по-малу занимался с 1982 года, с моего пребывания в Находке. Тогда это была всего лишь проба пера, которая в 1995 году вылилась в журнальный вариант моей первой, по сути, основной книги "Рюрик", опубликованной в журнале "Подвиг" № 2. Издательство, правда, предпочло "Рюрику" другое название — "Под славным Андреевским флагом". Время шло, и через 20 лет доработанный роман "Рюрик" получил жизнь, но… не в России, где у меня за его публикацию требовали деньги, а в Германии в издательстве "YAM — publishing" в 2015 года напечатали бесплатно с обещанием энной суммы в качестве гонорара. За истекшие с 1995 года 20 лет, особенно в поздний период, когда образование начало рушиться, и у меня стало больше свободного времени, я написал следующий роман "Тайна двух императоров", опубликованный в 2013 году в издательстве "Вече". А затем, в 2015 году в том же издательстве YAM появился на свет новый роман "Предсмертная исповедь дипломата". В том же году, опять-таки с помощью немцев, я опубликовал сборник рассказов "Война не женское дело?" И тогда же (2015 год) вышла в свет моя крупная работа "Христианская цивилизация: основы и судьба". И это произошло, опять-таки, в немецком издательстве "Sanktum". Книгу эту я писал много, точнее, долго, но издать её в России не представлялось возможным. Вот такие дела! Но открылась зато дорога в Интернациональный союз писателей, вступив в который, я обрёл очередную профессию — писатель, о который, естественно, никогда и не думал. Вновь судьба? Самому интересно: это моё последнее призвание или в загашнике судьбы что-то ещё осталось? Да и есть ли порох в пороховнице?

Заключение

В названии одного из моих произведений («Предсмертная исповедь дипломата») была использована народная поговорка: «Жизнь прожить — не поле перейти». Так оно, видимо, и было во время создания поговорки. Тогда считалось, что ходить по полю — одно удовольствие. Сейчас это тоже можно кое-где сделать, подальше от городской цивилизации. С течением времени жизнь менялась. И появились понятия: «минное поле», заражённое поле, выжженное поле, нейтральное поле, поле боя и прочее, куда человека совсем не влечёт для прогулок. Тогда возникает естественный вопрос: что случилось с человеком, почему он навредил самому себе? Почему жизнь не осталась цветущим полем, по которому приятно гулять? Возник и тезис в известной песне: «И вся-то наша жизнь есть борьба…» Докатились! Да, так оно и есть: человек обременён до крайности, а на помощь даже людей близких особо рассчитывать не приходится. Каждый стал жить и бороться сам. Я хорошо помню время моей молодости, когда в ходу был лозунг: «Один за всех, и все за одного», Этот лозунг вытекал из жизни, которая строилась на христианских устоях. Жизнь в отсутствии того, что зовётся «цивилизация», требовала совместных действий. Один человек не мог справиться с опасностями и проблемами окружающего его мира. И все это понимали, как принцип, который христианство утверждало всем своим авторитетом. Было это в ранний христианский период, непосредственно во след пребывания в человеческом обществе Иисуса Христа, который фактически первый провозгласил в своём учении лозунг: «Свобода, равенство, братство». Лозунг этот использовали все социальные революции, то есть движения масс, направленные на свержение существующего государственного строя, будь то феодализм или капитализм. А вот социализм ниспровергали без этого лозунга, поскольку возврат к капитализму не предусматривал ни свободы, ни равенства, ни, тем более, братства. Стали говорить о правах человека (индивидуального, а не масс), о юридическом равенстве физических лиц, о верховенстве закона, вне зависимости от его социальной сущности. Жизнь в этом случае стала превращаться в поле, опутанное правовыми нормами, как минами. По такому полю много не погуляешь. Ходить по нему можно, но только очень осторожно. Такая ходьба, однако, весьма утомительна, человек устаёт морально и физически, в нём копится раздражение, злоба и, в конце концов, ненависть. Скопившись, эти эмоции выплёскиваются наружу. Человек становится социально и физически опасен, поскольку он в окружающем его обществе видит врага. В конечном итоге само общество становится опасным, поскольку не видит спокойного выхода из своего положения. Грядёт революция. И люди идут на это, хотя голос разума и государственная пропаганда убеждает, что революция как разрушение общественного порядка да и самого уклада жизни, не делает жизнь счастливее. Однако, при кипящей в душах людей ненависти к существующему устройству жизни, ни разум, ни пропаганда уже не могут повлиять на массы. Не может повлиять и церковь, которая сама отодвинула себя на обочину социальной и политической жизни: так удобнее и комфортнее. Она не смогла вести общество, поскольку это могло потребовать от неё жертв. И церковь с этим согласилась, отказавшись, по сути, от учения Иисуса Христа и уютно устроившись под боком у правящих элит. Она подменяла любовь людей к Богу, любовью к церкви, желательно подкреплённой материально.

И получалось так, что человек оказался в одиночку идущим по "минному полю". Он видит, что там и тут подрываются люди, шагающие рядом или невдалеке от него, и теряет уверенность и смысл жизни. Ему нужна дружеская сила, поддержка. А где её взять? Возьмите из существующих реалий, как это сделал я в тяжкие моменты моей жизни. Обратитесь к Отцу своему небесному. Не отмахивайтесь запросто и по привычке от этого призыва. Вы, возможно, полагаете, что Бог от нас далёк. Нет, он рядом. Тогда, скажете вы, почему он мне не помогает? А вы обратились к нему, не пустыми словами, а делами, уважением, любовью? Скажете, что я, мол, хожу в храм, иногда свечки там ставлю, записки оставляю, прошу у Бога помощи, но это как то помогает мало. Но Бог — это не богатый дядя, тем более не старик Хоттабыч, у которого можно поклянчить денег, а строгий Отец, к которому обращаетесь только по нужде, сами не следуя, однако, в текущей жизни правилам, Богом установленным. Нельзя быть только немного с Богом. Иисус сказал совершенно определённо: "Кто не со Мною, тот против Меня, и кто не собирает со Мною, тот расточает" (Мф. 12:30). Сказано уж куда яснее!

С Богом нужно быть всегда, и тогда вы будете иметь Его помощь. В этом случае исполнится поговорка: "Что Бог ни делает, всё к лучшему". Спросите себя: кому вы в этой жизни служите? Ответ у вас будет одним из многих: государству, обществу, начальнику, хозяину, людям, себе… А что, опять-таки, по этому поводу сказал Господь: "Господу Богу твоему покланяйся, и Ему одному служи" (Мф. 4:10). Как всё просто: один у нас хозяин и Он же отец, поскольку всем нам даёт жизнь. А как быть с начальством, с властью? Апостол Павел в Послании к римлянам пишет так: "Всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти не от Бога; существующие же власти от Бога установлены. Посему противящийся власти противится Божию установлению". Что же касается начальников, которым апостол призывает подчиняться, то это вытекает из того, что они "слуги Божьи тебе на добро". И то, о чём Павел повествует в главе 13 указанного Послания, касательно правил поведения христианина, в полной мере относится и к начальникам. В Послании к римлянам и к Титу апостол столь много говорит о правилах поведения верующего человека в повседневной жизни, что мне не остаётся ничего другого, как отослать читающего сей труд к первоисточнику. Там, однако, я не нашёл указания на то, что делать человеку, правоверному христианину, если начальник не исполняет правил, установленных Богом? Должен ли я ему подчиняться и могу ли я его судить? Представляется, что судить никак нельзя, поскольку Иисус категорически объявил: "Не судите, да не судимы будете" (Мф. 7:1). Что же касается подчинения начальникам, то, надо полагать, что это требование относится к приказаниям, которые не богомерзки и не вводят вас во грех. Скажем, начальник побуждает вас к коррупции, ко лжи и обману, к нарушению закона, вы должны ответить так, как это сделал в своё время Иисус, подвергаясь провокациям сатаны. Он ответил: "Отойди от меня сатана" (Мф. 16:23). Вслух можно так не говорить, но исполнять веление начальства не следует. Скорее, нужно доложить об этом, куда следует.

Я пишу свои мысли, сличаю их с Библией, и каждый раз с чувством большой признательности вспоминаю четырёх красивых верующих студенток-отличниц, которые по окончании Московского государственного социального университета в июне 1998 года подарили мне в знак благодарности за мои учебные старания потрясающе нужную мне книгу "Полная симфония на канонические книги Священного Писания" объёмом почти в 1300 страниц. Без неё я бы и не мечтал браться за написание таких текстов как "Христианская цивилизация" в двух томах. И в момент чувства признательности к этим девочкам я вновь утверждаюсь в наличие у человека судьбы. Ну как иначе могло получиться, кто и почему зародил в головах студенток мысль сделать мне такой необычный подарок, о котором я тогда и понятия не имел (не знал, что такой опус есть)… Но мне видимо было предназначено приблизиться к вере в Бога довольно глубоко, чему студенческий подарок очень и очень способствовал. И ещё я думаю и огорчаюсь, видя с того момента (1998 год), постепенную и неуклонную деградацию студенчества. Тогда нас, преподавателей, связывали со студентами чувства дружбы и доверия, но с превращением образования в бизнес всё это исчезло. На смену радости учёбы пришло безразличие. А почему так? Руководители государства предпочли сделать образование дешёвым, много дешевле, чем оно было в советское время. Вот и получен соответствующий результат. А жаль!

Видите ли, мне в моих статьях не раз приходилось доказывать, что перспектива роста у государства (общества и личности) может иметь место лишь в том случае, если первостепенные меры будут направлены на развитие трёх необходимых факторов роста: 1) рост общественной нравственности; 2) рост общественного интеллекта; 3) рост общественной дисциплины. Всё именно в этой последовательности, хотя и одновременно. Все признают общий тезис, что в основе всех достижений и свершений находится человек, но уходят в сторону от акцента на конкретные качества человека. Нет, никто не станет спорить по этому вопросу, все кивают головой или поддакивают, но ничего абсолютно не делается. Все разговоры сводятся к процентам (роста-падения), девальвации или роста того-сего в ценах, к курсу валют, к росту-падению цены на энергоносители, к ВВП, к спорту, к коррупции, но… только не к человеку, его душе и мыслям… Нет на него времени, не до него. В результате глупеет и общество, и государство. Я имею в виду не только Россию. В мире не осталось лидеров, достойных доверия (послушайте их!) и восхищения, поскольку дела у них идут из рук вон плохо. А это происходит от того, что не видят они причин, не знают, почему общества проваливаются из кризиса в кризис. И нет этому явлению ни объяснений, ни обходимых решений. Нет, потому что современная так называемая "элита" не может согласиться с тем, что многоразовое повторение фактов есть закономерность, есть закон общественной деградации. Общества забуксовали в своём развитии, поскольку изменилось содержание капитализма. В своём начале, лет триста назад, он был нацелен на общественное и производственное развитие, а сейчас в его основе осталось только потребление: созданное прошлыми поколениями усиленно проедается нынешними. Людям буквально вбили в голову, что главное в современной жизни это потреблять, желательно не работая. Изменилось содержание человека в современной христианской цивилизации. Ну и как быть? Листаю манускрипт великого человека, учёного, проповедника-богослова, реформатора Жана Кальвина (1509–1564). В своё время вместе с другими реформаторами ему удалось остановить процесс духовной деградации народов Европы и начать их нравственное возрождение. И вот что он писал французскому монарху Франциску: "Кто не слеп, тот видит, что землю затопили потоки зла, и что весь мир заражён смертельной чумой. Короче, всё рушится, так что нужно либо отчаяться во всём человеческом, либо установить порядок, способный избавить нас от этих зол, в том числе насильственными средствами"[4]. Представляете, Кальвин писал это более 500 лет назад, когда шёл к своему концу феодализм. А мы читаем это в эпоху заката капитализма и видим, что имеет место аналогия между временами. Разница, правда, в том, что тогда во главе Европы была власть римского Папы, а сейчас — олигархата США. Тогда в Европе был ужас, а сейчас он тоже имеет место, и даже далеко за пределами Европы и США. Обратим внимание на слова Кальвина о том, что для установления порядка возможно применить и насильственные средства. И насилие в Европе тогда последовало в виде своего рода общеевропейской религиозной войны между католиками и протестантами. Отвоевав до середины следующего XVII века, европейцы создали условия для реализации капиталистического проекта.

Очевидно, что нам предстоит нечто подобное, хотя и в иных формах, до которых ни политики, ни учёные додуматься почему-то пока не могут. Сейчас тоже, как писал Кальвин: "… землю затопили потоки зла и… весь мир заражён смертельной чумой". Нас всё время призывают потерпеть. Но терпеть можно только во имя чего-то великого и хорошего. Жители Ленинграда в 1941–1943 годах погибали от голода и холода в осаде, но, стиснув зубы, терпели во имя будущей победы. А нас лидеры призывают к терпению до нового социально-экономического кризиса и всё время лгут. А ещё в XVIII веке американский просветитель, государственный деятель, учёный, автор Декларации независимости США Томас Джефферсон (1743–1826) отмечал, что "главная обязанность правительства быть честным". Но сделать это в политике не только трудно, но, пожалуй, невозможно: там просто трудно увидеть честных людей.

Что касается применения насилия в борьбе за нравственность общества и его духовное обновление, то в этом у меня нет сомнения. Вы не можете при наличии нынешних общественных язв излечиться за счёт демагогии о правах человека и потворства криминалу на всех уровнях. Человеческое общежитие массово загажено различного рода отвратительными элементами, требующими для себя тех прав, которые определённо отрицаются Богом. Человек всё больше восстаёт против своего Создателя и Отца, он требует для себя всё больше богатства и удовольствий, хотя Бог эту похоть конкретно осудил. А, кстати, осудил это общественное зло и Наполеон, заявив: "Богатство в настоящее время — это плод воровства и грабежа — le fruit du vol et de la rapine"[5]. Сейчас это так и того больше.

В общем, заключение у нас получается несколько грустным, соответствующий тому, что у нас происходит в реальной жизни, где всё сводится к материальному и слишком мало остаётся для духовного, для души. Да и как может быть иначе, когда окружающие тебя гаджеты сыплют в твои глаза и уши безрадостные новости с раннего утра и до поздней ночи. Причём творцы этого действа сознательно, видимо, удерживают в новостях всё то, что может негативно влиять на человека. Скажем, где-то произошло несчастье: трёхмесячный ребёнок по вине медиков обгорел на 90 %. Новость, конечно, печальная, но зачем несколько дней вы держите в напряжении всю страну? В принципе факт этот очень локальный, специальный, но мы и так знаем о печальном положении в нашей медицине. А где-то на Дальнем Востоке наводнение утопило в клетках зверей. Их тоже жаль, но эта новость, опять-таки, не для всей страны. А в другом месте — грабежи и убийства, а в следующем — изнасилование, педофилия и т. п. И вот этим кормят тебя каждый день. А о событиях в мире — почти ничего, разве что искажённые факты и демагогия. Такая ситуация ведёт к общественному унынию, при котором человек не возмечтает о чём-то героическом, добром и милом.

Сегодня, 23 декабря 2015 года, услышал, что в Москве собираются слушать на большом форуме (Государственном Совете) разных ответственных (скорее безответственных) лиц о положении дел в российском образовании. Очередной форум для пустой болтовни. Этими форумами, совещаниями, конференциями нас потчуют бесконечно уже много лет. Туда отвлекаются от своих дел тысячи специалистов, расходуются миллиарды рублей, но всё это сотрясание воздуха, а не реальные дела. Об образовании, о бардаке в этой сфере знают все, в том числе и я на собственном опыте, но… всё остаётся по-старому. В недавнем прошлом то же было и в сфере обороны: все видели всё, но потребовалось министру Сердюкову вместе со своим гаремом окончательно провороваться, быть судимым, изгнанным с должности и переведённым (этого-то судимого!) на другую высокую государственную должность, чтобы поставить во главе Минобороны достойного человека.

Хотелось бы, даже очень, похвалить внешнюю политику, но… и это даётся с трудом. Прежде всего угнетает то, что так и не определено, в чём состоит наш национальный интерес. Вы можете ошибиться в его содержании, но он должен быть публично определён. В противном случае приходится определяться по обстоятельствам, которые обычно разные и друг с другом не связанные. А тут нужно ещё внешнюю политику связать с политикой социально-экономической, с общемировой обстановкой. И вот вы мечетесь туда-сюда, сами не будучи уверенными в своих действиях. В результате получается, что у вас есть сторонники, но нет союзников, кроме, конечно, армии и флота. А значит, вам не удаётся быть последовательным, понятным другим. Пример с Турцией просто вопиющий. Если вы верили и делали ставку на Турцию, то решение конфликта по сбитому российскому самолёту должно было быть иным, в рамках дипломатической практики с извинениями, компенсациями. Но вышло так, что на следующий день после инцидента мы стали обвинять Турцию в разных смертных грехах, о которых мы, вроде как, раньше не знали. А если знали, то почему шли на излишне тёплое сближение, ибо "покажи мне твоего друга, и я скажу, какой ты". То же самое и на Украине, ещё более чудовищно. Сложилось впечатление, что мы не ожидали такого развития майдана, не предполагали даже скользкой позиции европейских партнёров. Иначе говоря, всё нас застало врасплох. Отсюда и трагическое признание украинского "правительства", посаженного во власть вооружёнными бандитами, и неуверенные действия на юго-востоке Украины. Было очевидно, что правительство России просто не знало, что делать, хотя лидер и имеет принцип: "Если предстоит драка, то нужно бить первым!" А очевидная не информированность о положении дел на Украине и в Турции объясняется, на мой взгляд, в первую очередь, отсутствием должной квалификации аппаратов МИД и Службы внешней разведки. И какие из этого выводы руководства? Никаких видимых. Так и сидит на своём месте в Киеве посол РФ Зурабов, хотя по такому провалу нашей политики на Украине он и сам мог бы подать соответствующее заявление. У нас, однако, так не принято, ибо совесть сейчас не в почёте. В любой дипломатии это азбучная истина: при смене политики в отношении страны пребывания меняется посол, не дожидаясь, пока новые власти ему укажут на дверь. Впрочем, прослужив много лет в дипломатии, могу свидетельствовать, что её значение в этом веке сильно упало в силу потери, в том числе, должной квалификации послов и ответственных аппаратчиков в здании МИД.

Особо необходимо отметить нашу политику на Ближнем Востоке. Мы там начали и ведём активную бомбёжку ИГИЛ, а точнее — всё-таки людей, которые попадают под наши бомбы и ракеты, которым русские во имя каких-то высоких целей не дают нормально жить. Можно представить чувства этих людей, которые раньше относились к нашей стране с уважением и даже с любовью. Мы надеемся на победу, но над кем? ИГИЛ — это не государство, это партизанская армия. Нельзя победить идеологию и национальные чувства с помощью бомб и ракет. Американцы всеми силами пытались покорить народ Вьетнама, позорно провалились. Повторили попытки этого рода в Афганистане и Ираке. Тот же эффект. А у нас тоже был опыт в Афганистане и в результате… кончился Советский Союз. Сейчас мы находимся в Сирии в очень сложном положении, хуже некуда. Там все государства региона и США, и европейцы совсем не хотят нашей победы. Вообще на наших глазах разыгрывается гигантская трагикомедия. Трагедия в том, что миллионы жителей Ближнего и Среднего втянуты по вине США в кровавую бойню. Далее, те же США посредством государств-карликов Персидского залива создали террористическую организацию ИГИЛ. Ещё далее, — пошла комедия: США, Европа, Россия и весь мир в лице СБ ООН возопили о борьбе с терроризмом вообще и с ИГИЛ, в частности. А чего вопить, если доподлинно известны спонсоры террора? США вполне могут, как генерал сержантам, просто приказать своим государствам-холуям прекратить содержать террористов, а самим вместе с Европой и Турцией перестать делать вид, что они воюют с терроризмом. Ведь на их войну нельзя смотреть без смеха. Это же относится и к ООН-Организации-импотенту-, которая пыжится, надувает щёки и ничего не делает с государствами, которые игнорируют её решения. США, Франция и Великобритания воюют на Ближнем Востоке на смех курам. У них одна цель: втянуть Россию в дела Ближнего Востока возможно глубже. Затем мы, потерпев неудачу, должны будем уйти домой, где режим, правящий в России, вынужден будет паковать чемоданы. Это будет нечто похожее на наш афганский финал в 1989 году, поскольку, как и тогда, народ так и не понимает целей, которых мы добиваемся в Сирии и на всём Ближнем Востоке. Тем более нам всё время говорят (в том числе и Президент), что Россия там в смысле национального интереса ничего не имеет, а ведёт борьбу с терроризмом в интересах всего мира. А это с какой стати?! Мы, значит, стараемся для "дяди", а нам за это санкции, и ни США, ни ЕС толком общаться с Россией не хотят. Но мы всё равно просим их внимания, что вызывает подозрение Китая, который не исключает нашего привычного поворота к Западу. Сколько веков Запад делами убеждает Россию, что он нам не друг, но мы всё равно этому не верим, поскольку всегда и во всем верим на слово. В общем, при всём желании никак не получаются дифирамбы в адрес МИД и Президента, который по Конституции ответственен за внешнюю политику.

С экономикой и социальной сферой у нас тоже нет благополучия и похоже долго ещё не будет, ибо, опять-таки, не определены цели и способы их достижения. Пояса на брюках и юбках простых россиян затягиваются всё туже. Людям не понять с какой стати? Ежегодно из страны утекает за границу порядка 100–150 миллиардов долларов, но власть с этим согласна. Можно включить печатный денежный станок, как в своё время включал его в 30-е годы Рузвельт в Америке, Гитлер — в Германии, а И. Сталин — в Советском Союзе. Однако, наша власть этим методом брезгует, хотя всё время жалуется, что денег в казне якобы нет. Тема эта большая, требующая отдельной монографии, а я думаю, что мне уже пора завершить последний раздел и всю работу.

Могу констатировать, что жизнь моя была несомненно сложной, но и очень интересной. Несколько профессий пришлось сменить, много поездить по миру и по стране. Иначе говоря, несмотря на все проблемы и препятствия, могу сказать, что жизнью я вполне доволен. В этом мне много помогла вера в Господа, следование принципам и нормам, которые Он изложил в Евангелие. Ценность веры особенно сознаёшь с возрастом, когда родители уходят в лучший мир и ты в значительной мере теряешь моральную поддержку. Возрастает твоя ответственность по многим направлениям жизни, а совет… лучше получать от Бога. При глубокой вере в Него совет всегда следует обязательно. И судьба складывается должным образом. Судьба — это и есть действия Бога в отношении тебя любимого. Я смотрю на свою судьбу и вижу, что жизнь моя складывалась определённо вопреки моим мечтам и планам, но всё получалось к лучшему. Я не стал военным моряком, хотя дотянулся до морпеха. Я любил армию, но… судьба была против. Я хотел стать инженером, но вместо этого стал дипломатом. Я считал, что так и закончу трудовую жизнь в МИД, но ещё больший отрезок жизни ждал меня в педагогике. Я был уверен, что на этом закончится моя профессиональная жизнь, но Богу было угодно, чтобы я стал писателем. И вот я наконец вошёл в тихую гавань жизни, осмысливаю её и ищу возможности всё ещё оставаться полезным для Бога и для общества. Буду писать, пока пальцы держат перо. Всех, проявивших интерес к моей книге и личности, я от души благодарю.

Впрочем, вопрос надо ставить шире. Я благодарен всем, кто на моём длинном жизненном пути оказывал мне поддержку и помощь. Я много говорил о помощи Бога, но я всё-таки всё время был окружён людьми, которые так или иначе на меня влияли. Их было много, всех не перечислить. И влияние их на меня было разным. Вот, к примеру, вчера, 27 января с. г., я взял в руки второе издание моего произведения, которым особенно горжусь, — "Большой англо-русский и русско-английский юридический словарь". В первом издании в 2009 году этот труд назывался "Новый англо-русский и русско-английский юридический словарь". Оба издания сделаны чудесно, приятно даже просто их в руках подержать. Но главное здесь в том, что не было бы этого труда, если бы не было прямой помощи от московского издательства "Живой язык", его доброго и очень умного коллектива. А сколько добрых людей помогали мне стать профессиональным артиллеристом, рабочим, дипломатом, преподавателем. И всё это делалось именно по доброте душевной. Этих людей я помню и очень уважаю, понимая, что без них я был бы ничто.

С другой стороны, были люди ко мне недоброжелательные в силу разных причин. И их я помню, но не держу на них зла, и им благодарен, поскольку они развивали мои бойцовские качества, которые выразились в следовании одной заповеди Иисуса: "Не давайте святыни псам, и не бросайте жемчуга вашего перед свиньями, чтобы они не попрали его ногами своими и, обратившись, не растерзали вас" (Мф. 7:6). Смысл здесь в том, что не надо связываться с плохими людьми, не спорьте с ними, оставьте их, пока они "не растерзали вас". Владейте собой, не лезьте на рожон, ибо не вам дано судить людей. К своим противникам я зла никогда не питал, но мне так и не удавалось их возлюбить, хотя Иисус и сказал; "Но вы любите врагов ваших…" (Лк. 6:35). Тяжко это сделать, поскольку любить надо (можно) за что-то хорошее, а не просто так. Но, видимо, я это положение до конца не понял пока… Не понял я, как возможно и другие, потому, что Иисус обращался к своим последователям, к истинным христианам, а не к еретикам. А сейчас: где они, эти христиане? С другой стороны, я никогда никому не завидовал, не чинил препятствий и помех, не сплетничал, не лжесвидетельствовал, не клеветал, не обманывал, не отвечал злом на зло и старался не судить. А в целом, если вы хотите быть хорошим человеком и, тем более, христианином, всегда думайте о том сегменте души, который называется "совесть". Совесть даётся Богом всем людям, но многие её тушат в силу, как они считают, жизненных условий. Скажу твёрдо: будете жить по совести, будете здоровы и счастливы. И, наверное, последнее: никогда не сдавайтесь старости. Не принимайте утверждение, что вы "старик". Старость мы сами в себе признаём, а я утверждаю, что она не неизбежна. Народ не зря говорит: кто не курит и не пьёт, тот здоровеньким умрёт. А это уже немало! Особенно, если вы к этим физическим действиям добавите мощную силу вашего морально-нравственного убеждения. И самое последнее: как можно больше развивайте в себе чувство юмора, он хорошо помогает преодолевать текущие трудности жизни.

Мне жаль расставаться с читателем, но и нельзя его мучить сверх меры.

Всем моё большое СПАСИБО!

Об авторе

Родился 28 марта 1933 в семье военного моряка в г. Севастополь. В 1951 г. поступил в Киевское артиллерийское училище. По его окончании (1953)служил в Балтийском флоте. Демобилизовался в 1955 г. Далее работал на заводе, учился в МГИМО и там же в аспирантуре. С 1962 г. работал в МИД СССР по 1985 г. Затем перешёл на научно-педагогическую работу.

Примечания

1

С. Кара-Мурза. Евроцентризм эзопов комплекс интеллигенции. — М., «Алгоритм», 2002, с. 241.

2

«Дуэль», № 31 (379), 2004.

3

Тарле Е. В. Наполеон. Минск, «Тривион», 1993, с. 229.

4

Кальвин Ж. Наставление в христианской вере. Ростов, 1997, т. 1, кн. 1 и 2, С. 22, 23.

5

Тарле Е. В. Наполеон. Минск, «Тривион», 1993, с. 229.

Content

Путешествие назад во времени. Воспоминания и мысли о прошлом и ином

Пролог

Предвоенное детство

Военная юность

Военная «карьера»: взлёт и посадка

Лейтенантские будни

Поиск себя в рабочем классе

Первые шаги в дипломатию: МГИМО

МИД Белоруссии как первый этап дипломатической работы

Начнём сначала: аспирантура МГИМО и МИД СССР

Дипломатия как неизбежный призыв судьбы

Растём понемногу… в сторону Дальнего Востока

Разворот в педагогику: опять судьба?

Заключение

Об авторе

Примечания