Не судьба

Кирилл Берендеев

Предисловие автора

Восьмидесятые давно исчезли за поворотом истории. Отшумели девяностые, пронеслись нулевые, отцвели десятые. Все меняется, и мы меняемся вслед за истекающим, год за годом, временем. Неумолимо мчится оно, только счетчик десятилетий, перепрыгивая через ноль, меняет и нас, и сюжет, разворачивающийся перед нашими глазами. Казалось, двадцатый век еще продлится, пробудет, ан нет, двадцать первый не просто наступил, он давно с нами, а все прошедшее, оставшееся в веке прошлом, это не просто история, почти легенда.

Иногда хочется к ней вернуться, вспомнить, что было, отделить ложь и иллюзии от сермяжной правды. А ведь сколько всего вспоминается, как приходит это слово из детства — «восьмидесятые». Как много сумело в себя вместить оно и как ненадолго задержалось. И что удивительно, по прошествии десятилетий, помнится оно или через розовые очки, или через черные. Но в любом случае как нечто, давно прошедшее, овеянное легендами, покрытое мифами и сказаниями столь удивительными, что даже тем, кто жил в то время, становится не по себе от столь кардинальной смены эпох. Путешествие по реке истории от одного государства, лидера «второго мира», казавшегося всем живущим тогда твердыней на века, до другого, примеряющего на себя ныне камзол преемника. Новое поколение выросло при новой стране, уже не представляя себе, каким была изначальная держава, какого жилось в те времена, путая основополагающие понятия тогдашней жизни и удивленно, не веря рассказам, поражавшееся, как можно было тогда прожить — вот так, без всего того, что оно сейчас имеет. Без сотовых, интернета, камер слежения, поездок в страны капитализма, вроде членов блока НАТО Турцию или Грецию, без ГМО, без интеллектуальной техники и электроники, без кредиток и кредитов, без… да почти без всего. Как в античности.

И тем не менее, люди жили. Больше того, их жизнь, оказывается, была насыщенной, интересной, непростой и — удивительно похожей на нынешнюю. Тоже любили и встречались, тоже уезжали на шашлыки, держали экзамены, покоряли Москву, мечтали, спорили и делились сокровенным. Только еще вступали в партию или комсомол, стояли в очередях, кто на холодильник, кто на квартиру, получали талоны и заказы, жаловались в обком на соседей, получали грамоты за общественный труд или выносили с предприятия, что плохо лежало домой, чтоб лежало хорошо. Верили в светлое будущее, которое, как казалось, вот-вот наступит, к двухтысячному уж точно. Раз не удалось построить коммунизм к восьмидесятому как обещали в пятидесятых, так уж светлое будущее обязательно появится при смене веков. А какие легенды придумывали про наше время, — и сказать удивительно. Удивительные, светлые, наивные фантастические романы писали. Наверное, если представить встречу молодежи восьмидесятых и нынешних, начала двадцатых — случилось бы нечто, культурный шок с обеих сторон. И вроде на одном языке говорят, вроде похожи, вроде об одном думают, но насколько же инаково мыслят, как по-разному воспринимают бытие, да и само бытие насколько различно. Два мира, два строя, два уклада жизни. Как могло получиться, что за тридцать лет все настолько сильно переменилось, что мы даже себя в том прошлом, на выцветших черно-белых фотографиях, на слайдах, не можем узнать?

Я и сам ищу ответа на этот вопрос. Долго, уже не первый год, наверное, не первое и десятилетие. Но только сейчас могу подвести небольшой итог своим поискам, представить на суд читателя историю из того времени. Не то, чтоб она была очень характерна для восьмидесятых, но лицом к лицу лица не увидать, а потому я постарался перенести героев немного в сторону от основной жизни их города и мира, с тем, чтоб рассмотреть в деталях события, случившиеся в промежутке с 87 по 91 годы. И сделал это самым доступным и простым способом — в виде детектива. Ведь, что может быть увлекательнее, чем разгадывание тайн, а тайн прошлого и подавно. А потому мое своеобразное расследование одновременно и жизни того времени и трагического происшествия того времени и займет основное время и место романа «Не судьба». Герои постараются предстать, как есть — как и все те, кто будет проходить мимо них чередой характеров, лиц и поступков.

Надеюсь, у меня получилось и исследование той жизни, попытка ее обрести в настоящей или хотя бы показать, какой она была, не то, чтоб в действительности, это ведь художественное произведение, но как оно видится мне, жителю страны СССР, как помнится, как воспроизводится ныне. Особенно в сравнении с документами той эпохи, публикуемыми в печати тогда и открытыми для публики после развала страны. Совмещая их, я и пытался добиться определенной, насколько это возможно, достоверности в событиях, происходящих в то время, и чтоб не забыться самому в сладких или горьких грезах, и чтоб не запутать героев, пытающихся вести свое трудное расследование. Надеюсь, и с ним мне удалось не напортачить, заинтересовать читателя и теми событиями, написанными по мотивам реальных криминальных историй, имевших место не только в выдуманном мной городе, но и, если брать шире, то во многих местах Советского союза. Показать систему, показать людей. Постараться охватить все, что мог одним невеликим романом, одним расследованием, одной судьбой.

Очень хочется надеяться, что я не ошибся.

Приятного вам прочтения.

С уважением Кирилл Берендеев

Не судьба

Пролог

Михалыч вернулся из исполкома и с порога, не теряя времени даром, огорчил новостью. Переселять нас будут только в двухтысячном — то есть, как и всех остальных очередников. Пришел, и будто плюнул сообщением, зло матюгнувшись при этом. Тут же посмотрел на нас, вышедших в коридор.

— Женились бы вы, что ли. Хоть так место освободите.

Мы с Ольгой невольно переглянулись, улыбнулись. Хотя дворник как раз шутить и не собирался. Он продолжал недобро смотреть на нас, потом кашлянул, дернул головой и отправился в свою комнату.

— Никакого терпежа не напасешься, — прибавил Михалыч перед тем, как хлопнуть дверью. Затем еще о чем-то пробормотал, я это явственно слышал, плюхнувшись на кровать, аж пружины затрещали.

— Хоть бы сапоги снял, — произнесла, чуть повысив голос, Ольга. — Мне ж квартиру убирать на этой неделе.

— С ним всегда так, — поддакнул я и прибавил: — А идейку он неплохую предложил.

— И ты туда же.

— Распишемся, получим квартиру, потом разбежимся.

— По коммуналкам. Мы ж не в Москве живем, у нас такая Тмутаракань, прости господи, что…. Да удружили нас слуги народа, — она махнула рукой, возвращаясь к новости пришедшей с дворником. — Двухтысячный, надо же.

— Во, и я о том же, — Михалыч выбрался в узкий, как кишка, коридорчик, выставляя заляпанные сапоги под вешалку, на коврик. — Извини, погорячился. Но анекдот же, сперва обещали коммунизм к восьмидесятому, потом область поднять за счет кукурузы, потом еще что-то. А в итоге даже квартиры в нашем бараке будут расселять в двадцать первом веке.

— Вообще-то двухтысячный это последний год двадцатого…

— Помолчи, умник. Я говорю сейчас то, что и в исполкоме сказал. Вот так, прямо в лицо председателю.

— Как будто он виноват.

— Как будто нет. Другие бараки расселяют. А мы, выходит, рыжие?

— Кто, когда расселять будет? — тут же подскочила Ольга, но Михалыч пожал плечами, буркнул, что, мол, слышал на собрании, но какой дом и когда, не уточнял — был уже сам не свой. В конце извинился, что напачкал и обещал сам все убрать. Ольга только рукой махнула.

— Вы тоже странные, — напоследок, произнес дворник, — Один кооператор, другая бухгалтер. А денег стырить с работы не могут. Стыдно должно быть. Брали бы пример с руководства.

— Да у нас не воруют, вроде, — заметил я.

— Тогда с Рашидова, хотя бы. Вот кто воровал, так воровал, по-мужски. Даже покончить с собой не постеснялся, — выговорив все, что думает, вернулся в комнату. Щелкнул засовом.

Мы переглянулись.

Кажется, с того дня все и началось.

Глава 1

Дом наш был построен еще в веке девятнадцатом, на кирпичном его фасаде, под самой крышей второго подъезда располагалась кладка черного, вероятно, излишне обожженного кирпича, указующего год — 1894. То, что стену не штукатурили, означало: быть сему сооружению жилищем для простых сословий. Так оно и случилось: поначалу его занимали рабочие кирпичного завода, пользующиеся в нашем городе особым уважением и почетом. Во-первых, они одни снабжали город столь ценным материалом. А во-вторых, у них у одних в конце девятнадцатого века стояли цельнокирпичные дома, в то время как весь остальной люд ютился в срубах и хатах, редко когда под черепичной или металлической крышей. Кирпичники хорошо знали свое дело, немало зарабатывали, вот хозяин и решил отметить своих работяг, отмахав им четыре шикарных, по тем временам, дома. Позднее, уже после войны, кирпичный завод сдал свою смену железобетонному, а в бараки, так стали называться дома на отшибе города, стали селить сперва ветеранов, когда снова принялись почитать их, а не только Сталина, потом многодетных, ведь тут были большие трехкомнатные квартиры, не чета наляпанным по всему району «хрущевкам», а в нынешнее время, уже всех, кто пока не обрел своей половины или не купил квартиру в квартале потребкооперации. Меня поселили сюда сразу после техникума, как особо отличившегося, Михалыча — с ним понятно, он же был дворником и работал на солидное учреждение, то бишь, департамент городского хозяйства. Ольга перевелась к нам с шахт, из одноименного поселка, ее перебросили с добывающего уголь предприятия на перерабатывающее, — так что за нее тоже нашлось, кому похлопотать в областной столице. Бухгалтерами никогда не разбрасывались. Хотя и платили не шибко и продвигали редко. Зато Ольга переехала сразу, как получила новую должность. Михалыч, узнав, долго бурчал себе под нос, но смирился с «лимитчицей».

Вообще, его отчество Петрович. Михайло́вич — это фамилия. Но уж та повелось, что все знакомые, близкие или далекие, склоняли именно фамилию так, как им хотелось, а обладатель ни разу не возражал против подобного. Так он и оставался Михалычем и для пожилых, и для молодых. И Ольга его сразу назвала так.

Она переехала к нам недавно, три месяца назад. Прежде комната пустовала, раньше в ней жила Пелагея Силовна, не то партизанка, не то разведчица, заброшенная в наши края еще во время оккупации немцами, да тут и оставшаяся. Истории этой старушки я вовсе не знал, да и переехал уже после ее кончины. А спустя пять лет, поскольку родичей никаких у нее не сыскалось, комнатка вернулась городу, а тот ее выделил бухгалтерше Ольге Скобеевой.

Так мы и познакомились. Сошлись быстро, но разве что дружески: кажется, даже намека на иное развитие отношений у нас не намечалось. Она отшучивалась моим первым робким попыткам поухаживать, да и я не особо старался. Раз уже попробовал жениться, да не случилось. С тех пор всего-то, как два года прошло, видимо, еще в себя не пришел после окончательного разрыва со своей первой любовью по техникуму. У Ольги было что-то похожее, но она особо в историю своей жизни никого пускать не собиралась. А я и не настаивал.

После того, как Михалыч окончательно заперся у себя и засел за радиоприемник — телевизора в его комнате не имелось — мы некоторое время постояли возле двери, потом разошлись. А утром, когда дворник быстренько вернулся с обхода территории, вдруг припомнили вчерашний разговор.

В тот день я особо не спешил, пятница. Все события начинаются ближе к вечеру, к началу футбольных гуляний. Наша команда в прошлом году наконец-то попала во Вторую лигу, и теперь неуклонно стремилась наверх. До заветного третьего места, дающего такое на лигу Высшую, оставалось всего ничего, чемпионат подходил к концу, конец сентября как-никак, а потому — каждая игра на счету. В сегодняшнем, перенесенном с июля, матче с «Ростсельмашем» и в воскресном, с лидером — гродненским «Партизаном» необходимо кровь из носу брать четыре очка, то бишь, побеждать и побеждать. Болельщики, без сомнения станут оккупировать стадион на Житной с обеда, дожидаясь шести вечера, времени начала матча. А дуделками, шапочками, шарфами и флагами, мы их постараемся обеспечить.

В эту пятницу работы у нас на швейной фабрике, расположенной в подвале многоподъездного жилого дома, прекращались, мы вытаскивали все, запасенное ко дню встречи фанатское барахло и развозили по нашим точкам у стадиона, стараясь чтоб и милиция отправленная с перекрестков на охрану спокойствия вокруг предстоящего матча, обеспечила нам минимум воровства и мошенничества. Если игра пойдет, мы сделаем хорошую кассу.

Все это я не раз объяснял Ольге, никогда особо не интересовавшейся какой-либо спортивной игрой, кроме, понятно, фигурного катания. Она только руками пожимала. Михалыч, устраиваясь у окна на бывшем кресле-качалке, теперь просто кресле, принесенном им из чьего-то подъезда, выражал общее мнение, что нас-то обворовать после матча — святое дело. Столько народа обшляпим, тысяч двадцать точно, ведь все билеты проданы.

Да, у нас умели и любили болеть. А еще драться с приезжими. Обычно успешно, но вот, когда прибыли фанаты ЦСКА на ответную встречу в рамках Кубка СССР пять лет назад, они нас побили по всем статьям. И на поле шесть — ноль, при том, что первая игра одной шестьдесят четвертой вышла сухой ничьей, и рядом с ним, гоняя и подростков, и милицию по всем окрестным улочкам. После того позорного события городское начальство стало выдавать правоохранителям лошадей, а болельщиков проверять на наличие горячительного и зубодробительного. Хотя все равно проносили и то, и другое.

Я с такой горячностью вспомнил тот памятный день, когда, можно сказать, лишился девственности как фанат и переднего зуба как посетитель стоматологической клиники, что Ольга все же заинтересовалась.

— Много у вас выручки ожидается? — спросила она, надевая плащ, денек сегодня выдался ветреным, мало того, к вечеру обещали дождь. То бишь, к самому матчу.

— Если будет ненастье, не очень. На воскресенье надежда, выручим тыщи три, наверное. Наш шеф почти пообещал.

— Вот ведь, кооператоры, едрить вашу душу, — не выдержал Михалыч. — За день гребете столько, сколько я… дай посчитать.

Со счетом у него не особо ладилось. Может, потому до сих пор прозябал в дворниках. Хотя, ему самому нравилась работа на улице, неважно, снег или жара. Он помахивал метелкой или скребком — большей частью под окнами ЖЭКа — получал, вне зависимости от качества проделанных работ, свои сто двадцать, и все его устраивало.

— Так я получаю сто пятьдесят, Михалыч, не забывай. И потом шарфы и флаги, они ж зимой не греют. А от хоккея нас отогнали.

Дворник пробурчал что-то в ответ, наша квартирантка, одевая туфли, заметила, уходя:

— Михалыч, не их грабить надо, сам стадион. Билет полтинник, болельщиков под завязку, вот и считай. Тысяч десять только так.

— Это тебе считать, вы, молодые, вам надо выматываться из этой дыры поскорее. А я и тут доживу.

Хотя ему всего-то сорок два. Родился в оккупации, мать никогда не уточняла, от кого. Этим вопросом и так слишком часто интересовались разные надзорные органы. Но сколько ни копались, особенно сразу после освобождения от фрицев, ничего крамольного не нашли. Поразили в правах мать, но и успокоились. Сына не тронули. Хотя злые языки и по сей день, верно, твердят, что от полицая понесла, ходил тут один Рудольф, высокий, статный, учтивый, на русском хорошо изъяснялся, детям шоколадки дарил, дам угощал в ресторанчике у вокзала. Но талдычат втихую, на кухнях, чтоб другие не слышали. Тем более, дворник под окном. Правда, он там редко бывает. Зарплата ведь объемом или качеством работы не измеряется.

— Ладно, буду возвращаться, ограблю стадион.

— Там касс много, — крикнул я. Но она не услышала, хлопнула дверью, каблучки зацокали по лестнице. Я зачем-то поднялся, подошел к двери, окликнул ее. Ольга улыбнулась в ответ, кивнула, мол, позже поговорим.

— Во-во, — согласился Михалыч, — поговорите. Может, что и скумекаете на пару-то. А то сидите, главное, все вокруг воруют, а им хоть бы хны.

Не знаю, подначивал он или просто прикалывался, но вечером мы, спустившись позвонить, действительно стали обговаривать воскресный матч.

Глава 2

Так получилось, что наши бараки, как их неблагозвучно называли жители окрестных, куда более молодых домов, построенных в шестидесятых и продолжающих достраиваться и сейчас, до сих пор не телефонизировали. Да видимо, уже и не станут — раз поставлены под снос, а пускай он и случится только через тринадцать лет. Всем остальным дома были обеспечены — тепло и воду провели сразу при строительстве, «лампочками Ильича» обеспечили в начале тридцатых. Потом протянули кабель для радио, уже после войны, а когда кирпичный завод доломали, и на его месте стали строить панельные девятиэтажки, провели и телевизионную антенну. А про телефон как-то забыли. Что странно, ведь живем на отшибе, мало ли что может случиться. Та же скорая сюда добирается — да проще самому до больнички добежать, благо, рядом. За остальным же пожалуйте во двор, он большой, телефонов там поставлено четыре, неудивительно, что вечером вокруг них собирается толпа с двушками, которыми нервно постукивают в стекло говорящему, если надолго засядет. Такая вот большая коммуналка, на все четыре дома.

После трудового дня мне надо было отзвониться об удачном завершении дел. Когда я, ко всеобщему облегчению, уложился в минуту, и выскочил из будки, Ольга сидела на лавочке, глядя как я убираю книжечку с цифрами доходов. Я присел рядом.

— Хорошо прошло?

В ответ я кивнул.

— Да, сегодня хоть дождя не случилось. Ну и выиграли, чего еще желать.

— Все кассу сделали, — она улыбнулась. — Только ты как-то непразднично об этом говоришь.

Я пожал плечами.

— Наверное, вырос. Фанатом «Асбеста» я был до того момента, пока мне зуб новый не поставили. А с той поры как майки покупаю и раскрашиваю… ну, наверное, простым болельщиком стал.

— И не жалеешь? — я покачал головой. Мы еще какое-то время побеседовали на тему боления: Ольга припомнила, как ее бывший, с Шахт, терпеть не мог городскую команду и в противовес всегда болел за «Шахтер». Хотя где мы, а где Донецк.

— У нас в городе тоже немало фанатов команд из Высшей лиги. Кто-то болеет за «Спартак», кто-то за «Динамо» — неважно, Москва или Киев. А многие специально на толкучке покупают кассеты с записями матчей английской, испанской, итальянской лиг. Мы тоже не отстаем, с прошлого года, с чемпионата мира, майки продаем с номерами самых известных игроков.

— Наших?

— Нет, не обязательно Дасаев, Блохин или Черенков. Есть поклонники игроков и других сборных.

Я начал перечислять, рассказывая, как мы по кассетам пытаемся перерисовать форму национальных или командных футболок, но видя, что собеседнице это уже неинтересно, замолчал. Некоторое время мы так и просидели в тиши, слушая шелест разговоров в медленно убывающей очереди к телефону, освещаемой далеким фонарем — солнце давно уж закатилось, детей позвали ужинать и спать.

— Наверное, в воскресенье стадион куда большую кассу сделает, — вдруг произнесла она. Я недоуменно посмотрел на Ольгу. Ее лицо расплывалось в темноте, я видел только отблески фонаря в глазах.

— Ты сейчас серьезно или как Михалыч.

— Сама не знаю, — медленно произнесла она. — Он, да, он как будто во мне задел что-то. Такую струну, легкую, тонкую. Захотелось помечтать.

— Жаль, не получится грабануть. Больно касс много, пока в одной почистишь, милиции с половины города прибудет. Это не считая той, что вокруг стадиона. Они же выручку сразу вывозят, как только матч закончится, иногда даже раньше.

— Тебя и прежде Михалыч подбивал? — улыбнулась она, кажется, улыбнулась. Я покачал головой.

— Мы с ними свои барыши увозим, всегда едем вслед за инкассаторами. Так безопаснее.

Она вздохнула и поднялась. Я следом за ней.

— Всегда приятно помечтать. Хоть и не всегда о реальном.

— А мне все же интересно. Если не против, может, поделишься, на что бы потратила эти двадцать тысяч.

— Они примерно столько выручают? Немного. Я рассчитывала на большее…. Но даже и двадцать. Купила бы домик где-нибудь на юге, в Крыму или на Кавказе. Нашла бы там работу, нет, сперва бы переехала туда, дом конечно, взяла бы у частников, без всяких сберкасс, втихую. Работала бы по специальности, мне и правда нравится возиться в бумагах. Летом сдавала комнаты отдыхающим. Может, завела бы роман. Или не один.

— А я рассчитывал…

Она рассмеялась, легко, свободно.

— Ну не отчаивайся, прошу. Все еще будет. У каждого, я надеюсь.

Я невольно хмыкнул.

— Хорошо бы.

Глава 3

Быстро похолодало, с Ольгой мы уже через несколько дней прекратили наши посиделки на лавочке возле телефона. Да и работы у нее прибавилось, ее перевели из одного отдела в другой с повышением; возвращаться она стала позже, а уходить раньше меня. И стала немного другой, чуть более замкнутой. Всякие мои попытки ее разговорить ни к какому результату не приводили, она лишь улыбалась бледно и замолкала. Я смущался, не зная, что и как ей сказать, она продолжала загадочно улыбаться и только смотрела на меня. Глаза поблескивали в свете электрических ламп. У меня первое время складывалось ощущение, будто Ольга хочет и боится со мной переговорить по душам, а потом… потом я просто смотрел на нее, боясь оторваться. Мы так и сидели, порой, часами, пока Михалыч не напоминал о времени. Не знаю, что ощущал он, наблюдая за нашими посиделками, предпочитал помалкивать, может, надеялся на благополучное и скорое их завершение и переход к следующей стадии — поцелуям и объятьям, после которой мы бы расписались и, наконец-то оставили его одного в квартире. Может быть, вот только подобного не происходило.

Ольга теперь получала сто восемьдесят, это на «зарплату колхозника» больше, чем наш дворник, изрекший сию мудрость. Первое время он завидовал ей, да еще и вслух, но она, кажется, уже привыкшая к недовольному гундежу соседа, быстро перестала обращать внимания. Тем более, что он по первому времени тоже сильно на нас надеялся, на молчание это. Все ждал, иногда подсматривал и продолжал ждать — кажется, по инерции.

Дела у нас не особо двигались. А вот Михалычу приходилось туго — с ноября ввели талоны на водку. Не то, чтоб он ее пил, как алкоголик в душе, предпочитал дешевый портвейн «три семерки», ликер или, когда в винном не случалось ничего путного, шел в аптеку, скупая упаковочки настоек зверобоя, бузины и тому подобного, чтоб, разведя, выпить и закусить.

Впрочем, вместе с талонами пришло и подорожание, это как раз понятно, то, что продавалось еще без вырезаемого квитка, немедля подскочило в цене, если не испарилось из продажи вовсе. Дворник больше злился, больше пил, чаще приходил теплый, но тихий, буянить он, кажется, не умел в таком состоянии, — что уже хорошо. Просто грязными своими сапогами чапал до кровати и рушился в нее, немедля отключаясь от всего земного, оставляя на нас заботы по уборке. Но тут еще случилась напасть, впрочем, ежегодная — начались снега. Коммунизм, который сам себе устраивал Михалыч, закончился, он больше не мог получать свои кровные и когда махал метлой и когда не махал вовсе. Снег приходилось убирать, тем более, что жильцы окрестных бараков постоянно жаловались на гололед, а он, захвативший по жадности два участка, теперь не успевал все убрать до часа пик, до момента ухода на работу большинства жителей. Иногда вставать приходилось немыслимо рано, и работать по нескольку раз в день, сгребая и сгребая постоянно падавший снег. И никакой надежды на спецтехнику — ее в городе выпускали только на центральные улицы и площади, какие там дворы и переулки. Тем более, на окраине.

Да и я начал крутиться. Шеф — у него довольно быстро после назначения в наш кооператив обнаружился острый железный предмет пониже спины — и теперь не мог усидеть спокойно. Всучив громадную взятку в две тысячи, не спросясь ни у кого, он захватил и фактически монополизировал рынок вареных джинсов. «Варенка», вот уже больше года остававшаяся на пике моды, приходила в виде обычных штанов цвета «деним», вполне прилично изготовленных фирмой «Рабочая одежда» и совершенно поганой от вьетнамского производителя с непроизносимым в приличном обществе названием. Из них наши кооператоры и приготовляли в домашних условиях нечто сине-белое, с разводами, которое стирать позже не имело смысла, ибо модный эффект немедля превращался в нитки. Шеф договорился с «Рабочей одеждой», что все джинсы, поставляемые в город, будет скупать он — весь вагон в месяц, а платить авансом. Залез в сумасшедшие долги, но чуйкой понимал, что выгода, вот она, прет в руки, надо только ухватить. Мы всем кооперативом денно и нощно корпели над новой работой, перешивая лейблы, и выкрашивая брюки, превращая их то в махрово цветастые, то в ровно белесые. Но его наитие не подвело — город оказался нашим. Джинсы, даже при том, что цена на них составляла от пятидесяти до ста пятидесяти рубчиков, сметали влет. Ожидание повышения доходов — и наших, когда выберемся из долгов, и личных — возрастали с каждым днем.

Может, поэтому я все меньше виделся, вернее, видел Ольгу, Михалыча, других соседей, вообще, всех, кто не был так или иначе связан с работой, с ожиданием постоянным, почти ощутимым, этой баснословной прибыли, до которой — вот всего ничего, сразу после новогодья — нужно только дождить? И потому быть может, сама Ольга, молчала, просто молчала, уже не так часто и на столь надолго, подсаживаясь ко мне. Кажется, она тоже думала про иное, только иное это, никак не связанное с нами, волновало ее куда сильнее, нежели мои переживания. Больше тревожило, как мне казалось. Я все реже слышал ее голос. Все белее видел ее лицо. Все меньше видел. Все больше ждал. Как и она — ждала. Каждый своего, часа, мига, друга.

А молчания наши становились еще и поэтому тише, что позволяли нам, даже в присутствии другого, думать исключительно о своем. И мы, за лето и осень привыкшие друг к другу, притеревшиеся, прибившиеся, теперь могли положиться на общность, что разделяла нас — даже не обращая внимание на это. Мы ведь сходились тишиной и расходились ей.

И новый, восемьдесят восьмой, мы отметили тихо. Без заздравных песен и шуток, под бой курантов из телевизора и речь генсека. Под песни и пляски «Голубого огонька», шутки и естественную, как все в эту ночь, «Иронию судьбы». Чокнулись недорогим шампанским, съели по бутерброду с красной икрой, запили армянским коньяком и занюхали финским сервелатом: заказ Ольги. Совсем рано, когда немногие возвращаются домой из гостей или просто с гуляний, разошлись по комнатам, под мирное посапывание Михалыча, оставшегося в кухне у телевизора, едва слышно бормочущего старые и новые шлягеры.

Первое января попало на пятницу, так что гуляли мы до понедельника. Каждый по-своему, на свой лад. Встречались на кухне, о чем-то пустячном сговаривались, доедали остатки заказа и снова расходились, бесшумно запирая за собой дверь.

Ольга не выдержала первой. В среду принесла несколько пластинок со старыми записями Лемешева, Козина, Петра Лещенко, попросила у Михалыча электрофон послушать.

— В комиссионке брала? — спросил дворник, удивившись виду пластинок, песни. Записанные в его еще детстве, если не до войны, а сохранились уж очень хорошо. Поковырялся у себя, вытаскивая из-под груды «Огоньков» поблескивавший дюралью короб проигрывателя.

— В «Мелодии» сегодня купила. Сил с вами нет в тиши сидеть. Хоть послушать что-то приятное.

— У тебя только романсы? — не выдержал он, любитель другого Лещенко, из певцов современной эстрады. Ольга кивнула, Михалыч, немного загрустив, молча отдал электрофон, зачем-то попросив, чтоб не потеряла.

— А мне и не на вынос. Я тихонько посижу.

Ушла к себе. Я не выдержал и минуты, постучался, вернее, поскребся в дверь. Просунул голову.

— Заходи. Что-то больно хитрая техника, этот «Аккорд». Не заводится.

Конечно, она просто не переключила обороты. Скорее всего, чтоб позвать к себе. Я перещелкнул ползунок на тридцать три с третью, протер закрутившуюся пластинку и приложил иглу звукоснимателя. Ольга тут же отвела его.

— Потом послушаем, позже. Я с тобой поговорить хотела. А ты все прячешься куда-то, почему-то.

— Я не…

— Прячешься, я ж вижу. Не хотелось перед Михалычем, но ты…

— Как будто ты только ради этого раскошелилась на этот антиквариат.

— Я люблю романсы, но дай мне договорить.

— Тогда говори, я включаю.

— «Лишь только вечер затеплится синий…» — вмешался в наш разговор Вадим Козин.

— Я тоже хотел с тобой поговорить. Но у меня есть более надежная пластинка, через которую ни один разговор услышать невозможно.

— Принеси, — я вышел и почти немедленно вошел. Только в коридоре столкнулся с дворником. Увидев в моих руках ярко раскрашенную коробку с надписью «Герой асфальта», Михалыч несколько ошалело поглядел и на нее и на меня.

— Что это?

— Мне тоже захотелось послушать, вот жду очереди.

— Группа «Ария». Что за группа? А, вспомнил. Это что, та самая, которая в списках была. Ну, пропагандирующая секс и насилие? Нет, скажи, еще год или два назад она в черных списках, вместе с «Металликами» и «Киссами», а нынче… дожили. Мишка меченый совсем ошалел. То ускорение, то госприемка, то сухой закон, то вот тебе…. Это твои кооператоры состряпали?

— В магазине купил. За три пятьдесят, — и не дослушав вопли дворника, вошел в комнатку Ольги.

— Точно сработает?

— Он сейчас как раз воспоминаниями о пластинке занят, — я прислушался к причитаниям Михалыча о безумной синусоиде партийной линии, которую он, истинный сын революции, получивший партбилет двадцать лет назад, вынужден исполнять вслед за взбесившимся генсеком, которого никто не может или не хочет окоротить и привести в порядок.

— Это ненадолго. Сам знаешь, тяпнет с горя, где же кружка — и будет прислушиваться. Включай свою пропаганду капитализма.

— Там нормальные песни, — Козин замолчал, его место занял Кипелов, без лишних предисловий заоравший в микрофон:

— «Не дотянем мы до полночи, нас накрыл зенитный шквал…».

— Выключи немедля! Я себя не слышу. Действительно, вредительская группа. Как ты слова-то разбираешь? Или неважно?

— Ну, не нравится, слушай обратно «Калитку».

Мы помолчали какое-то время, а когда Козин переключился на «Машеньку», я наконец, спросил:

— Так о чем ты хотела поговорить?

— Ты ведь тоже не просто так зашел.

— Я соскучился, — просто и прямо произнес, глядя себе на руки. — Ты вдруг стала какой-то далекой, почти чужой, да я и сам виноват, все никак не мог ни с делами разобраться, ни с мыслями собраться. И тянул столько времени. Ведь не сейчас, не вчера даже хотел поговорить.

— Я тоже хороша, — наконец, промолвила и Ольга. — Мне прежде надо было с тобой посоветоваться, но я так обиделась твоим молчанием, что теперь и сама не знаю, на каком свете.

— Ты это о чем?

Она взяла долгую паузу. Вздыхала, покусывала губы, все не решаясь начать разговор. Потом взяла мою руку и только тогда заговорила. Правда, не совсем то, что я хотел услышать.

— Знаешь, я… наверное, глупо поступила. Так всегда бывает, когда сама, с налету, хочу решить все проблемы и получить свой домик у моря.

Снова пауза. Ольга желала услышать меня, зачем-то кивнув, я неожиданно заметил:

— У моря нехорошо, влажность большая. В Крыму…

— Да при чем тут. Я говорю… ты как будто смеешься надо мной.

— Нет, что ты, напротив.

— Плачешь? Я вот, кажется, тоже буду. Помнишь, мне в ноябре прибавили зарплату, прогрессивку дали, ну и еще заказ на новый год. Большой заказ, хотя я не знаю, до этого момента вообще никогда не получала. Нет, раз только, когда мы план перевыполнили, но это… нет-нет. — Ольга снова замолчала. Потом продолжила, глухо: — Сама не знаю, как объяснить. Просто я наверное, попала в историю.

— Скверную?

— Я не пойму. Потому как все, вообще все, в ней замешаны. Ты… сейчас объясню, в чем дело.

По ее словам, она, став старшим бухгалтером в своем отделе, получила право на обработку данных по приемке и сортировке поступающего на их предприятие угля — от собственного разреза. Ольга долго поясняла, как вообще происходит добыча этого природного ископаемого. Нашей области повезло, как Донбассу, например: угольные слои располагаются синклинально, через каждые десять-двадцать метров и толщиной до полутора метров. Присутствуют практически все марки углей, от жирных и коксовых до полуантрацитов и антрацитов. Пласты помещаются удобно, на глубине от трехсот метров до двух километров, хотя конечно, до последних запасов еще не дошли, да и вряд ли дойдут. Каждая шахта в год вырубает до ста пятидесяти тысяч тонн угля, а таких у нас двенадцать. Часть мы сдаем «в закрома родины», а часть, куда меньшую, используем для собственных нужд: обогрева домов, для работы предприятий, для получения электричества.

— И в аптеки, — улыбнулся я. Ольга нахмурилась.

— Там обычный пережигаемый древесный уголь. Не говори ерунды, послушай, — пластинка кончилась, я поднялся, перевернул, сел рядом. Она снова обхватила, сжала мои ладони. — Вот то, что идет в город, на обогрев, на работу заводов «Красный металлист», «Вентиляторных заготовок» и «Экспериментальных материалов» — это кокс, который производим мы сами, здесь, в «Асбесте», где я работаю. За команду которого ты болеешь.

— Раньше болел.

— Ну да. Теперь продаешь майки. Уголь для кокса нужен определенных сортов, но большую часть нужных мы отправляем в другие города, себе оставляем, что похуже. Иногда получается даже не кокс, а полукокс, но несмотря на это, все равно проходит по документам именно как коксующийся уголь. Мы элементарно воруем. Выполняем и перевыполняем план. На сто десять процентов. Транспарант, который «Асбест» возит на каждую первомайскую демонстрацию, не меняется уже лет пятнадцать, если не больше. С шахт мы получаем куда меньше, чем планировалось и нами и поставлено сверху. А мы добавляем слабые угли или вообще отправляем полупустые вагоны и принимаем как данность. Это сотни тысяч рублей, может, больше, я ведь только одну шахту знаю. Но слышала, что и на других так же. Приписки, усушка, утруска.

— Когда я закончил практику на заводе после техникума, у нас так утрясали микросхемы. Просто потому, что их не получали от смежников. А смежники… ну не знаю, не успевали изготавливать, не получали материалов, понятия не имею.

— Может и угля для…

— Там же пластик и кремний… хотя, может ты и права, — я замолчал. Ольга еще сильнее сжала пальцы.

— Понимаешь, и я в этом замазана оказалась. Сперва даже не поняла, в чем дело, а потом… теперь…. Вот когда разобралась, куда я пойду, на кого стучать буду. Все получают, все, кто в курсе хоть в какой степени. Прибавка от воровства делится на всех. Конечно, начальство берет львиную долю, но остальное идет в цеха. Рабочие получают тринадцатую зарплату, премии за перевыполнение плана, и так далее.

— И сколько ж всего получается?

Она посмотрела, жалобно, измученно:

— Даже не представляю. Много, очень много. Потому у нас отопление в домах начинает работать позже, а заканчивает раньше. Потому, наверное, некачественный металл выходит из домен, и еще… я боюсь. Придет какой-нибудь Гдлян-Иванов с комиссией, и все раскроется. И всех разгонят к чертям. И самое обидное, не скажешь, не высунешься. К первой же придут, ведь получается, что для всех это вроде как благо даже… а я со своей правдой… кому я понадоблюсь?

Я обнял ее, Ольга как-то разом обмякла, прижалась и тут же отстранилась. Снова обнял, но уже никакой реакции.

— Никто не придет. Где эта комиссия, а где мы. Не миллионы же наворовали, нет, может и так, но ведь не каждый. Пока они в Средней Азии всех прижали, их самих начали прижимать. Сейчас же следствие вроде и идет, но выхлопа никакого. Завязло. Да и потом… если придут, ты всегда можешь уйти. Нет, лучше сейчас уходи. К нам.

— Ты думаешь…

— Оль, не переживай, ты же подневольная сила, масса, каких тысячи на «Асбесте». Ну и что, что узнала.

— Тошно мне и гадко. Я измазалась в своей работе, мне выбраться как-то надо.

— Вот к нам и уходи. Сейчас не получится, а в марте, весной, наверное. Даже скорее всего, ведь навар у нас сумасшедший, к весне как раз долги раздадим, да еще и профит получим, вот тогда самое оно. Хороший бухгалтер всегда нужен. И не на полставки, как осенью, когда шеф собирал персонал, откуда придется. Тем более, мы сейчас выходим из потребкооперации, чтоб государство за нами через плечо не подглядывало. Сейчас-то это возможно стало, собственный кооператив создать и решать проблемы товарного дефицита в стране. Шеф уже бумаги подготовил, скоро будем регистрироваться.

Она слабо улыбнулась.

— Спасибо тебе. Хотя по найму вы не можете привлекать, — я только рукой махнул.

— Шеф придумает, как и что. Я его знаю.

Неожиданно она поблекла.

— А ведь я даже не знаю, кто придумал нашу аферу в «Асбесте». И давно ли. Столько проработала, а тут…

От негромкого щелчка мы вздрогнули и обернулись. Нет, всего лишь звукосниматель, дойдя до конца пластинки, отщелкнул, возвращаясь к исходному положению.

— Значит, договорились. Будем вместе работать. А там и до домика у моря рукой подать.

Она снова улыбнулась и прижалась, немного успокоенная.

— До домика у моря еще ой как далеко, — произнесла она после долгой паузы, — Но я хоть чуть приближусь.

— Можно и в кредит взять.

Ольга резко покачала головой.

— Нет. С такими вещами я не связываюсь в принципе. Уж лучше банк ограбить, чем этому же банку полжизни ползарплаты отдавать.

— Значит, банк разом ограбить лучше, чем втихую подворовывать? — улыбнулся я. Она кивнула, приняв мою шутку.

— Конечно. И сразу в Ялту.

— Там с водой плохо, в Крыму вообще. Уж лучше на Кавказ.

— Договорились. А как дела в твоем банке, кстати, каком?

— С нового года нашими делами Аргопром занимается, вернее, будет заниматься. Пока мы платим налоги и храним деньги в Промстройбанке. А весной уже разберемся, кто у нас и сколько процентов снимать будет. Хотя странно, что именно Промстройбанк — мы ж ателье и магазин тканей в одном. Только специфический немного.

— Это понятно. Мы все… специфические. Теперь надо будет разузнавать про ваш Агропромбанк.

— Пока денег не натащили?

— Вот именно.

Глава 4

В понедельник меня отрядили с кассиром в Промстройбанк — денег за выходные заработали много. Будет лучше, если нашего тщедушного счетовода сопроводит человек, как выражается шеф, «серьезного вида». Это он про мои юношеские занятия в качалке, аккурат после того, как зуб выбили.

Прибыв, я тщательно огляделся. Пока кассир заполнял и подписывал уйму бумажек, я сидел возле, окруженный такими же кооператорами, коим деньги руки жгли. И неожиданно заметил над служебным входом камеру наблюдения. Прежде я ее не видел.

— Откуда здесь камера? — спросил своего товарища. Тот, недовольно оторвавшись от бумажек, посмотрел на меня.

— Серьезно? Она тут с сентября, если не раньше. Когда кооператоры за место в очереди подрались, да так, что пришлось милицию вызывать, охрана не справилась. Тут же столько нулей в реквизитах, и поди ошибись. Вот народ и срывается.

— Не заметил.

— Это от невнимательности. Ты всегда такой. Смотришь, незнамо куда. Хорошо, деньги у меня лежат.

Вечером доложил о ситуации Ольге. Та покачала головой.

— Плохо. А через черный ход пробраться можно?

— Там пост охраны как раз. Следит за порядком в зале через амбразуру. Не хочет новых стычек. А то прошлый раз, говорят, еще и кассирша пострадала.

Она задумалась. Тряхнула волосами, сбившимися на лицо.

— Не судьба, видно. Придется придумывать другое место приложения наших усилий. А что если Сбербанк грабануть?

— Только не в конце или начале месяца.

— А почему?

— Здрасте, пожалуйста. Как будто за квартиру не платишь. Там же бабок будет немерено, им тоже квитанции заполнять и поди в одном нуле ошибись. Если начнем задерживать кассиршу, пенсионеры прибьют на месте.

Она улыбнулась.

— Ты прав, из головы вон. Может какие другие отделения банков. Кто у нас еще есть?

— Только другие отраслевые банки. Но у них филиалы здесь я вообще не знаю, зачем нужны, они же, ни кредиты предприятиям не выдают, ни рассчитываются, ни… словом, поставлены для галочки. Особенно Внешторгбанк, на фиг он нам сдался, мы ж не на границе и международного аэропорта нет, словом, филиал открыли, а что там — понятия не имею. Кажется, вообще никого не пускают. Все расчеты через Москву.

— Вам еще повезло.

— Как сказать. Мы насмерть прикреплены к Промстройбанку и есть его филиал в городе, нет, неважно. Потребкооперация без него обойтись не может, хуже того, он нам в долг дать больше десяти тысяч, кажется, тоже не имеет права, потому как нормативы разрабатывались еще в семидесятые. Ну и переходить нам некуда. Шеф поэтому через знакомых деньги собирал на подвал швей-мотористок. Он как партизан молчит, у кого взял, но явно у людей уж очень обеспеченных, раз они ему столько тыщ дали.

— А сколько?

— По прикидкам, больше двух сотен. Оль, даже не думай его-то грабить, мы все…

— Ну, ты сказанул, мне ж просто интересно, откуда люди деньги берут, большие деньги. Оказывается, у других больших людей, — и, понизив голос: — Может, даже у мафии?

— Да откуда у нас… хотя есть ведь директора предприятий. Вашего же «Асбеста». Он официально больше тыщи получает, а сколько… да, такой может. И главный инженер, и главбух, и замы — реально богатые люди. У таких не грех и попросить.

Ольга недовольно поморщилась, когда я волей-неволей, вернее, по собственной неосмотрительности наступил ей на больную мозоль. Простила, конечно, но самому было неприятно такой очевидной промашкой.

— А если брать кооперативы?

Я покачал головой.

— Кооператоры много не зарабатывают.

— Я имею в виду тех, кто обслуживает вместо вас хоккейные матчи. Сувениры, одежда, клюшки.

— Нет, все это можно купить в обычных культтоварах. На сувенирах и прочем много не заработаешь, а даже в самый лютый дефицит «канады» и «полуканады» все равно будут лежать на прилавках. Ну и клюшки, вестимо, куда ж у нас дерево денется.

— Ну гречка-то куда-то делась. И мыло.

Тут она была права. С начала еще прошлого года с крупами в городе стало туго, особенно с гречей. Вроде неурожаев не случалось, хотя можно ли верить даже сравнительно независимой нашей прессе? — а вот ядрица исчезла совершено. С февраля уже этого года на нее вводились талоны. Собирались и на мыло вводить, но шахтеры, едва прослышав о таком намерении, тотчас пошли к обкому и устроили сидячую забастовку. Прибыли всей массой, так что перекрыли движение по проспекту Буденного часа на три, — пока шли переговоры с депутацией.

И то верно, только талонов на мыло в шахтерской области не хватало. И смех, и грех, особенно норма выдачи — два куска туалетного или детского и один хозяйственного на всех совершеннолетних. План обязались пересмотреть, а пока приходилось ездить в другие области за мылом, у нас его с осени почти не встречалось. Последний раз видели в гостинице «Нива», но какие там упаковки — грамм по пятьдесят. И то только для полулюксов — самых дорогих номеров отеля царской еще работы. Видимо, для приезжавших чиновников из центра, ведь, гостиница была на особом счету. Верно, как и проститутки возле нее, отлавливавшие клиентов посимпатичнее, незадолго до часа икс — одиннадцати часов, времени окончания свиданий.

Так что мыло, и все прочие дефицитные товары, давно не видевшие магазинских полок и расходившиеся по рукам через знакомых и прибывших прикупить «от Иван Иваныча», доставала обычно Ольга. В их закрытой кафешке можно было прикупить много чего и не только съестного. С черного хода торговали туалетной бумагой, билетами на гастроли известных театров, а еще чулками, колготками, парфюмом, да всего и не перечислить. Откуда и как попадало в кафе это богатство, кажется, знали только те, кто там работал, а они своих поставщиков не открывали. Навар-то ведь получался огромный. Когда, после очередного загула, Михалыч затемпературил, именно там Ольга приобрела собственноручно изготовленный антигриппин — адскую смесь, довольно быстро поставившую дворника на ноги и отправившего его обратно расчищать дорожки. Вряд ли он был за это шибко признателен соседке по коммуналке. Зима выдалась мягкой, но снежной, с неба сыпало практически ежедневно, а то и по нескольку раз, неудивительно, что дворник предпочитал маханью лопатой портвейн «три семерки» в своей подсобке. Или настойку боярышника, если в винном напротив опять случался недовоз.

Когда Михалыч стал выходить на работу вахтовым методом, мы вернулись к реализации Ольгиного плана мечты. Вернее, к его детальному обсуждению — кажется, ни у кого и в мысли не возникло всерьез грабануть хоть какое-то из перебираемых нами учреждений. Но процесс увлекал и завораживал настолько, что трудно было оторваться или придумать ему достойную замену. Так мы создавали свой мирок — вполовину взаправдашний, ибо всерьез искали цели и пути входов и выходов за минимальный срок, отхода при помощи общественного транспорта, поскольку собственного не имелось, и максимальную выручку по дням или даже часам. Планы иногда оказывались пугающе правдоподобными, если вдуматься, если отстраниться от них, мороз проходил по коже — но мы этого не делали. Да и зачем — игра, наша жизнь была игрой.

Наверное, вплоть до момента, когда воображение перестало работать столь же искрометно, как и жизнь.

Глава 5

В конце января в городе случилась недолгая оттепель, сугробы плавились, ребятишки бегали по лужам, топящим снег и образующим полыньи — да, именно тогда прозвучал первый тревожный звоночек. Предупреждение, за которым последовало все остальное.

Предпоследняя неделя — шеф как всегда передал представителю «Рабочей одежды» взятку, все же те две тысячи, а сам получил привычный грузовик добротных джинсов. Вот только в тот же день его предупредили, что вторая партия джинсов будет направлена в город по нормальной схеме поставок в спортивные и специализированные магазины — то бишь, в ту розницу, куда фирма и отправляла свою одежду. Шеф не придал особого внимания, пусть себе продают, все одно, их убытки покроет государство, как оно это делало и всегда. А вот в начале февраля он пожалел о том, что подробно не расспросил, что за второй грузовик со спецодеждой прибыл в город.

Оказалось, в нем находились фирменные «варенки» «Рабочей одежды». Сшитые именно так, чтоб любой обладатель десяти рублей — именно такую цену назначило государство модной одежде — мог бы присовокупить еще полтора целковых, чтоб прикупить любой лейбак в ближайшей пошивочной или ателье и ходить, в модных брюках, задрав нос. Никаких знаков отличия производителя на этих джинсах не имелось — сознательный расчет руководства, без сомнения. В кои-то веки сумевшего пробить идею о наваре на потребителях действительно актуальной одежды и не по заоблачным ценам, которые устанавливали кооператоры или перекупщики, а по тем, что любому по карману. Даже студенту-троечнику, если поголодает семестр или, сжав гордость в кулак, попросит родителей об очередном одолжении.

Удар оказался ниже пояса. Продажи у нас упали раз в пятнадцать. Народ немедля расхватал джинсы, и как выяснилось, это было только начало, в следующий раз «Рабочая одежда» прислала вагон подобной продукции. Хорошо еще, хоть эта неповоротливая, как и положено государственному предприятию, компания, отправила его через две или три недели после того, как последняя «варенка» ушла из магазина спорттоваров. За это время мы смогли продать пару десятков брюк. Вот только еще пара сотен так и осталась на складе. Многие из наших удивлялись, откуда у «Рабочей одежды» такое количество хлопка, ведь, как хорошо стало известно после самоубийства Рашидова, вся партийная номенклатура Узбекистана приписывала втрое, если не вчетверо, большее количество поставляемого стране белого золота. Повсеместно должен ощущаться дефицит тканей. Он и был, но на хорошие вещи, и только. Может быть, спецодежда имела, как и весь военно-промышленный комплекс, приоритет и в этом вопросе?

Хотя, что толку ломать голову, когда наш магазин начал приносить колоссальные убытки. За февраль мы еще пытались их списать, не слишком удачно, так что снова приходилось давать взятки проверяющим органам, но дальше-то, как действовать дальше? Шефа в таком угнетенном состоянии духа я никогда не видел. Да и сам был подавлен сложившимися обстоятельствами. Игры в ограбление пришлось на время прекратить. Хотя в реальности несколько десятков тысяч из ниоткуда вполне могли бы, если не спасти, но переломить ситуацию. Жаль только взять их оказалось неоткуда. Разве выиграть в лотерею. Кажется, шеф воспользовался этой иллюзорной возможностью, но видимо, неудачно, раз продал дачу и антикварные безделушки жены, говорят, на всем на этом отбил около двадцати тысяч. Сколько оставалось — ведал только он, и как я ни пытал главбуха, тот упорно отнекивался, говоря, что никто в нашей конторе понятия не имеет о долге; ни сколько, ни кому, ни на какой срок.

Продажи продолжали падать и в марте, даже после открытия футбольного сезона. Майки и всякие прочие сувениры, конечно, брали, но на старте покупки совершались не очень активные, тем более, что наша команда не получила заветного пропуска в Первую лигу, оставшись на обидном четвертом месте по итогам первенства прошлого года. Посещаемость стадиона упала — еще и потому, что март выдался пронизывающе холодным. Редкие любители спорта подбадривали игроков «Асбеста», бегающих в кальсонах по снежному полю, которое едва удавалось расчистить от сугробов.

Хотя дело конечно, не в поле. И не в болении.

— Просто не судьба вам ухватить и удержать жар-птицу, — заметила Ольга, глядя на мое кислое лицо. — Брать надо было в перчатках, но погорячились. Впрочем, ваш шеф, не сомневаюсь, что-то да придумает.

— Кажется, Артур уже все, что мог, придумал, — мрачно произнес я, ставя «на погрустить» пластинку Гайдна. Ольга за последние месяцы накупила немало классики, как концертной, так и эстрадной. Теперь, долгими вечерами, очень уж медленно становящимися все светлее и короче, слушали что-то величественное и тотчас забываемое. Понимая мое состояние, она не мешала мне наслаждаться органной пустотой Баха и пролетаемыми мимо ушей опусами Генделя. Прежде Ольга подбадривала меня, как могла и умела, потом решила, что в моем состоянии лучше уж нагруститься вволю, а потом разбираться, что и как лучше делать.

Да и Михалыч старался меня больше не трогать. А то, когда впервые узнал, в какие долги вляпалось наше ателье, долго злорадствовал. За последний год, даже меньше, с той поры, как наш кооператив пошел в гору, в дворнике будто что-то остановилось. А вот когда Михалыч узнал, на чем именно мы погорели и как — возликовал, ибо картина мира снова восстановилась. Удивительно, но дворник мистическим образом совмещал в себе понимание общей картины повального воровства в государстве на всех уровнях с идеалами, на которых это самое государство и зиждилось. Да, отечеству не мешало бы, как при Андропове, почиститься, вернуться к истокам, к настоящему ленинизму, и все такое прочее, вот только и генсека-гэбиста он не поддерживал упорно. Еще бы, ведь тот пытался заставить Михалыча работать: службисты бегали по кино и театрам, магазинам и рынкам в поисках прогульщиков и стучали на них руководству предприятий. Те, понимая, что за прогул им светит лишение многих прав и строгач в обкоме, предпочитали записывать нарвавшихся любителей отдыха как опоздавших. А и неважно, что на несколько десятков или сотен часов. Так можно отделаться только лишением премиальных и тринадцатой. Да и сама по себе беготня величайшей спецслужбы мира за тунеядцами выглядела в глазах общества смехотворной, глупой, а по большому счету, еще и вредной затеей. В то время как мировой империализм точит на нас зуб, обкладывает со всех сторон базами, развивает программу «звездных войн» и прочие ужасы, заставляя и нас напрягаться из последних сил, чтоб что-то противопоставить мощи блока НАТО, лучшие из лучших агенты носятся по рынкам, ища прогульщиков, вместо шпионов. И как это смотрится на том же Западе? Да они, небось, все правление Андропова проржали, как лошади.

А в конце марта, когда уже совсем потеплело, снег начал стремительно сходить и настроение само по себе подниматься, шефа убили. Нет, не так. Когда Артур с семьей поехал к своей сестре на шашлыки в субботу, в первые весенние денечки, старый женин «фиат» подрезал какой-то лихач. Прямо на пустой улице маршала Василевского. Уже на выезде из города. Шеф не успел даже двери открыть, как из подлетевшей машины началась стрельба. А через мгновение, как показалось редким прохожим, темная легковушка непонятной марки и модели исчезла, будто испарилась в проулке. Оставив на улице шефа, его мать, жену и двоих детей, девочек десяти и семи лет. Прибывшие медики лишь руками развели: слишком поздно. Да и стрелявшие, их было двое, не жалели патронов, выпустив каждый по обойме. Видно, вся семья явилась целью нападавших.

Глава 6

Мне позвонили через час после трагедии, а еще через несколько минут я услышал об этом по радио. Сказать, что именно испытал, сложно — внутри будто перевернулось все. Поднялось и тут же осело клубами пыли, засыпая, заваливая, погребая. Я поднялся, хотелось бежать, хотелось уйти, хотелось… я прошелся по крохотному коридорчику нашей квартирки и вернулся к себе. Долго смотрел на противоположную от дивана стену, не в силах поверить случившемуся. Заметил, что руки дрожат, обнял себя, почувствовав январский холод. Сколько так сидел, понятия не имею, наверное, очень долго. Когда очнулся. Михалыч звал ужинать. Обед… кажется, в тот день не обедал. Или… часы выбились из графика.

Через силу поел и вернулся. Сосед хорошо ничего не говорил, все узнав и если и немногое поняв, то решив не выносить свои выводы на потребу публике. Через его молчание я и… нет, не стал приходить в себя, но снова забылся. На этот раз как-то провлачил себя до утра, вроде спал, а потом. Приехала Ольга. Примчалась утром, она еще в пятницу уехала в Шахты к родителям, но едва услышав новость, немедленно вернулась.

Наверное, не я один испытал подобное смешение чувств. Многие. Нет, не только знакомые шефа, его друзья, близкие, родные. Весь город. Не побоюсь так сказать, ибо в воскресенье у городской прокуратуры собралась громадная толпа, телевидение об этом старалось не говорить, оно вообще не сообщало о смерти Артура, информацию выдало только местное радио, первый раз вечером субботы, второй уже утром воскресенья, добавив как бы невзначай, что жители города, шокированные случившимся, собираются у дверей прокурора. Через час там было не продохнуть, прибыло несколько тысяч, толпа запрудила небольшую улицу из конца в конец. Кто-то что-то кричал, требовал, возмущался, под конец некто неприметный, кажется секретарь, выбрался из темного камня мрачноватого трехэтажного здания и попытался без микрофона перекричать собравшихся. Его никто не слушал. Вот когда вышел первый зам и чеканным полковничьим голосом уверил всех, что негодяи будут наказаны в ближайшие недели, даже не пойманы, а именно наказаны, народ попритих и начал потихоньку расходиться.

Тогда и появился первый сюжет на телевидении. Власти как-то зашевелились, худо-бедно начали разглашать информацию. Первым делом сообщили, что расследование дела находится на контроле генпрокуратуры СССР, через день, уже сам Генеральный прокурор заявил прессе, что не просто лично курирует, но отдал приказ собственным следователям прибыть в город и разобраться на месте в этом неслыханном преступлении. И докладывать ему лично и без промедления обо всем происходящем, прорабатывать все версии, подключить всех и вся.

Чистая правда. Никогда ничего подобного в городе не случалось. Конечно, прежде заказные убийства происходили, сколько и как часто — нам никто не сообщал, но никто не сомневался, что подобное было. Сообщения проскакивали в прессе, в газетах, телевидение в таких случаях как всегда хранило гробовое молчание. Но вот массового убийства — последний раз такое случалось при зачистке города от немецких карателей и их приспешников в сорок третьем. Ничего удивительного, что город пришел к своему прокурору, требовать отмщения.

В городе количество патрулей возросло раз в десять, не меньше, машины буквально сновали по улицам, заезжали в самые глухие уголки, примерно тоже происходило и в области и в соседних с нами регионах. Через телевидение генпрокурор призвал горожан к содействию, всех, кто видел подозреваемых, что-то слышал, о чем-то может рассказать, всех привлекали в свидетели. И таковых нашлось не десятки — наверное, сотня с лишком.

Конечно, большая часть заявлений оказывалась либо пустышкой, либо простым привлечением к себе внимания. Но какие-то крупицы, думается, следователи умудрялись вылавливать, опытные матерые волки, их не зря привезли в город, группа моментально перетряхнула всех, кто так или иначе соприкасался с шефом, опросила, поставила на заметку, просила не покидать места проживания, выдала телефон, на который можно звонить в любое время дня и ночи, ежедневно сообщала прессе о подвижках в деле.

Конечно, пригласили и меня. Опрашивали часа четыре, выдали справку, просили не покидать город. Помнится, я еще просидел в очереди к следователю, вообще в здании прокуратуры народу набилось битком, лица в синих мундирах бегали туда-сюда, с кипами документов, из комнаты машбюро слышалось непрерывное тарахтение ундервудов, из переговорной — голоса звонивших по межгороду. Жизнь кипела. Так всегда, достаточно нескольким оборваться, как она вскипала.

Довольно быстро московские сыскари выяснили, что наемники, всего их было трое, выслеживали жертву не один день, специально подобрали место и время, чтобы убить наверняка и сделать это по возможности и публично, на весь город заявляя о своей безнаказанности, и эффективно уничтожив всех основных свидетелей афер самого шефа. Да, о нем тотчас полезли истории не слишком приятные, но что скрывать, конечно, он не агнец. Никогда таковым не был. Да и как мог, если пошел в кооперативное движение и проделывал там дела такие, за которые по головке, даже при нынешнем либерализме, не погладят. В семидесятых, когда шеф только пришел в потребкооперацию, тем паче. Но это все детали, на которые приходилось опираться следствию, чтоб понять мотивы заказчиков или заказчика, устроившего бойню на Василевского. Главное для них — выйти на след по еще не успевшим остыть следам. Получалось правда, плохо, несмотря на все старания и задействованные силы.

Но все же, нашли гильзы от пистолетов ТТ, определили, что их, почему-то не утилизованных в начале восьмидесятых по программе перевооружения, стащили с одного из складов шесть лет назад. Доискались до человека, позволившего оружию исчезнуть противозаконным образом, тот дал примерное описание людей, купивших четыре пистолета и два карабина Токарева. Вспомнил даже, что получил за это двести пятьдесят рублей. С него сорвали погоны и отправили на десять лет. Затем вышли на след тех, кто купил. Имен тогдашний помощник замначальника воинского склада не знал, ничего, мог только вспомнить лица и то смутно. Все равно нашли. Арестовали, долго докапывались, но выяснили дальнейший путь оружия. Его приобрел один вор в законе, видимо, был его заказ, для своих нужд, но воспользоваться не успел — погиб в перестрелке с конкурентами. Прошерстили те банды, но след оружия, так хорошо всплывший, внезапно оказался утерян.

Со стороны подъехавшей к «фиату» машины тоже след оказался очень тонкий. Из-за того, что милиция долго чухалась, преступники либо успели выскочить из города и теперь отсиживались где-то далеко, либо, что тоже равновероятно, вовсе никуда не спешили, скрывшись в одном из гаражей. Впрочем, перепотрошив их все до единого, сыскари ничего даже похожего под описание не нашли. Да и что за описание машины — не то «Жигули» первой или третьей модели, не то «Москвич-412», не то его копия — «Иж». Даже номера свидетели давали самые разные, сыскари предположили, что передние различались с задними именно для того, чтоб спутать видевших. Серый цвет для обычной машины необычен, уж больно мало распространен, не то, что черный или белый. Скорее всего, машина перекрашивалась на время операции, а затем быстро вернулась в свой исходный цвет, но вот где? Следов серой краски ни в одном из гаражей, даже в близлежащих лесах не находилось. Возможно, ее снова перекрасили, ибо нашли следы красной краски из аэрозольных баллонов и похожие протекторы в лесопарке близ железной дороги в сторону Ростова-на-Дону. Скорее всего, предположила прокуратура, машину перегнали в другой город, где и разобрали на запчасти. Которые не без успеха теперь носятся по улицам разных республик СССР в других машинах.

А сами налетчики — о них информации почитай не осталось вовсе. Темные спортивные костюмы, темные кепки. Подъехали аккуратно, тормознули резко, стреляли быстро, целились в головы, промахнулись всего-то два раза из шестнадцати выстрелов. Поток машин на выезде из города в тот час был еще довольно слаб, и самих авто у нас не так много, и время еще раннее, — шеф выехал сразу после полудня, чтоб подольше побыть с родичами и приятелями. Даже проезжавшие водители не сразу разобрались что происходит, именно на эффект неожиданности и рассчитывали наемники, устроив расстрел на широкой улице, застроенной сталинскими домами. Когда шоферы пытались остановить серую машину, то опоздали. Выскочив на встречную, она влетела в проулок и там потерялась. Дальше ее никто уже не видел, несмотря на все попытки следователей проследить путь банды. Следствие допросило немало людей с судимостью, могущих и умеющих стрелять, но проку от этого, кажется, вынесло немного. Кто-то предположил, что действовали бывшие афганцы, уж больно ловко у них получалось стрелять, возможно, списанные из состава бригад и не нашедшие себя в мирной жизни. Но в это плохо верилось. Хотя бы потому, что афганская тема рассматривалась газетами совсем с другой стороны. Пресса пыталась понять, что мы вообще делаем в этой южной стране, зачем влезли в ее дела, что это был за «интернациональный долг» когда Политбюро и КГБ меняло правителей, собственноручно ставленых, выискивало предателей и увозило с собой неблагонадежных. Строило, уничтожало, восстанавливало. К интернационалистам относились с уважением, с теплотой, с попыткой хотя бы понимания — но подумать на них как на бандитов — до подобного цинизма общество еще не дошло. Может, и к лучшему.

Поиски уходили все дальше, уводили непонятно куда. В первые дни я даже не сомневался, что убийц шефа отыщут вот-вот, как и было обещано, на днях. Потом, верил, что это случится совсем скоро, и если не всей правды о его гибели, то хотя бы значительную ее часть мы непременно узнаем.

Через пару недель к расследованию подключился ОБХСС. Прокуратура и так перешерстила вдоль и поперек наше ателье и сопутствующий ему магазин, но спецам из отдела по борьбе с хищениями интереснее пошерстить иное. Поскольку следствие забуксовало в первые же дни, все внимание очевидно оказалось приковано к фигуре шефа и его делам. Да, он был человеком непростым, тяжело говорить, думать о нем в прошедшей форме. Настойчивым до упертости, но с удивительной чуйкой, редко когда его подводившей, решительным и осторожным, оптимистом с увесистой долей ригоризма. Жизнь наша и не к таким парадоксам приучит. Шеф умел и вселять надежду и сам терять последние ее остатки, жить широко и так же широко отдавать. Наверное, он не испугался смерти, я почти не сомневаюсь в этом, там на улице Василевского. Если только успел понять, что происходит. Не будь он пристегнут, верно, попытался защитить своих. Все случилось слишком быстро. И взлет его звезды и его смерть. Слишком быстро. Всего-то пять лет назад, даже меньше, шефа поставили в начальники ателье, а через год мы уже перевыполнили план на двести процентов, еще по прошествии двух кварталов открыли, согласовав тучу бумажек, свой магазин. И пошло-поехало.

Сейчас этим занимался ОБХСС. Совсем другие работники МВД. Вскрывали недочеты в работе торгового предприятия, находили лазейки, которыми мы пользовались, выписывали цифири из двойной бухгалтерии и расспрашивали наших поставщиков, якобы «кустарей». Сперва это казалось нелепостью, потом неумелым фарсом, потом пришел страх. Нет, не за себя, за все сделанное Артуром, за его, уничтожаемое усердными ментами, наследие. А когда стало понятно, что они не просто так свалились нам на головы, и что отделаются только показательными посадками «подельников преступной группы», то бишь, главбуха и зама, пришло отвращение. Показалось, что генералы старались уже не столько найти и покарать убийц, сколько выйти из неприятной ситуации. Вроде пообещали посадки, вроде грозились мстить, а выяснилось, мстить они могут только покойному. Поневоле задашься вопросом, что же это за благодетель такой, что поставил время выше даже очень больших денег? Или для него не отданные вовремя девяносто тысяч вообще не деньги?

Первое время я ходил на работу как в угаре. Не помню, что делал, да и делал что-то ли? В среду свалился с температурой, Оля вызвала терапевта из клиники, тот пришел под вечер. Выслушав, посоветовал пить какую-то ерунду, вроде аспирина, выдал больничный до конца недели и ушел, нещадно наследив.

Хорошо, Оля оставалась рядом. Мне так казалось. Конечно, она работала, но я часто приходил в ее комнату, включал электрофон и слушал пластинки, а когда Михалычу становилось невмоготу доставал наушники, такие здоровенные головные стереотелефоны, где-то когда-то добытые дворником, и сползавшие с ушей. Больше всего прокручивал Козина и Бичевскую. Странное сочетание, он давно умер, она только начала выступать. Он пел тихо, полушепотом, она рвала струны гитары и души. Нет, оба рвали.

Потом приходила Оля, одно ее появление изгоняло сумятицу. Мы садились ужинать вместе, снова шли в ее комнату, и там обнявшись, пребывали в блаженной пустоте, почти не разговаривая. Как прежде. Теперь только к объятиям добавились и поцелуи. Ольга сказала, что не умеет утешать, что, наверное, не создана для этого — она другая натура, страстная, увлекающаяся, прямая и иногда даже отчаянная. Но всего этого я не видел, или не хотел видеть в ней. Или со мной Оля становилась совсем иной, нежели на работе, с друзьями, товарищами. Мне она казалась именно той, какой я ее изначально и видел. Тонкой, хрупкой, все понимающей. Но и умеющей свести неприятный разговор к шутке.

Так случилось с Михалычем. Когда он, в очередной раз налюбовавшись нашими ласками, снова напомнил о необходимости расписаться, она нашлась тут же.

— Знаешь что, второй раз за год я в паспортный стол ни ногой. Когда я выписалась из Шахт и подавала справки на прописку сюда, мне это обошлось в три дня очереди. И это при том, что все были на местах, а не в отпусках. Вот посижу в девках еще годик, тогда посмотрим. А пока уволь, буду жить здесь и переубедить меня сможет только что-то невероятное — скажем, отмена прописки.

Михалыч, поняв, что дальше спорить бесполезно, что она влезла на территорию запретную, касавшуюся основы основ социалистического мироздания дворника, буркнул что-то под нос и вышел из кухоньки.

А мы снова уединились. Оля молчала недолго, неожиданно она произнесла:

— Знаешь, давай так. Ты перестаешь маяться и начнешь уже делать то, что поможет.

— Я так и сделаю, солнышко. Доработаю до аванса и подам заявление по собственному. Сил нет болтаться в опустевшем ателье. Там все друг от друга шарахаются. Нам поставили начальника до того боязливого, что наверное и магазин прикроет от греха подальше. Так и буду сидеть на голом окладе в девяносто рублей. Да, — я махнул рукой, — как будто в этом дело.

— Вот именно. Уйти проще всего. Но ты же не такой. Ты сперва хотя бы выясни, от кого деньги.

Я долго смотрел на нее. Потом чуть слышно произнес.

— Думаешь, это возможно? Сама посуди, прокуратура всего Союза ищет, а я вот вдруг…

— Они других ищут. А ты, ты найди. И тогда решим, что будем делать дальше, — Ольга взглянула на меня так, что я не посмел отвечать. Молча кивнул.

Глава 7

Я все же ушел. Вышло довольно удачно, меня пригласил знакомый — из числа прежних наших постоянных заказчиков — в свой кооператив по пошиву. Я ведь неплохая швея-мотористка, собственно, с тряпками и вышиванием занимался еще, кажется, с самого детства, преизрядно этим волнуя родителей. Потом, когда отец ушел, вернее, мы с ним разошлись и больше не видимся, это стало исключительно моей идеей фикс, никого больше не трогающей. Да и кого трогать, особо близких отношений у меня ни с кем не получалось. Разве что с Олей — да и то самое последнее время. До того все мои попытки сталкивались с ее странной, мне непонятной холодностью. Может тоже, как и родители, не понимала, с чего я вожусь с лекалами и выкройками. Ну уж очень не мужская это работа. Если не брать в пример Зайцева, то даже подозрительная и иопахивает соответствующей статьей нашего любознательного УК. Только потом, притеревшись, убедилась, что я нормален по мужской части, что, верно, ее успокоило и… вот странно, почему же того не заметили родители? Ну да что теперь рассуждать. С отцом, я верно, вряд ли увижусь в этой жизни. Уж больно хорошо он со мной разошелся.

В новом кооперативе, со странным названием «Дружок» я занялся нет, не детской одеждой, хотя такой отдел имелся, но вполне солидной верхней мужской. Знакомый предложил на выбор майки-рубашки или ветровки-куртки, я согласился, занявшись последним. Вооружившись лекалами и лейблами фирмы «Кранч», принялся за дело.

Странно, что никто на новом месте не смотрел на меня косо, — в свете шуршания бумаг прокуратуры и ОБХСС по нашему ателье. Допрашивали всех и помногу, вот только ко мне заходили всего пару-тройку раз, уже когда перебрался на новое место работы, но и это обстоятельство никого не смутило, не удивило, кажется, вовсе. Знакомый изрек просто:

— Мы тут все милостью генсека ходим. Так что надо ковать, пока Горбачев, — видимо, изобретенная им шутка, которую он спешил демонстрировать всякому, покуда не устарела.

В чем-то он был прав. Всякие вольности в стране нашей случались исключительно когда у государства не оставалось денег, а у народа — терпения. Вот и в этот раз, доходы от нефти резко упали из-за многократного ее удешевления, а поскольку мы все еще продолжали воевать в Афганистане и биться в холодной войне с блоком НАТО, неудивительно, что в бюджете образовалась дыра, а на полках стали регулярно пропадать самые привычные продукты. Вот как пример — в самый разгар посевной с заправок исчез бензин. Даже девяносто второй, самый дорогой, и тот мерили чайными ложками, что говорить о солярке — она полностью ушла в страду.

А я в дела. Причем так сильно, что не сразу вспомнил о предложении Ольги, тогда лишь, как против главбуха нашего ателье завели сразу два дела — его еще не посадили, но будущность свою он зрел явственно. Хотя уже и нанял адвоката, хорошо известного в городе, в том числе, делами именно кооператоров, которых народная молва почему-то сразу приобщала к мошенникам.

Воспользовавшись случаем, переговорил с Ефимом. Собственно, я пытался сделать это и раньше, но все безуспешно, тогда бухгалтер стоял как скала на своем незнании. И только сейчас начал немного сдавать позиции. Видимо, не я один на него нажимал. А может, нажал так, что тот поневоле разговорился. Он ведь тоже оказался неравнодушен к шефу, как и я.

Впрочем, меж ними сложились куда более сложные отношения — близкие друзья, хотя один добился куда большего, нежели другой, и — сейчас уже трудно сказать, из жалости или из желания помочь, — пригласил на работу. Так что, в главбухе смешивались самые разные чувства в отношении друга-шефа, и разделять одно от другого он, кажется, не хотел.

Это со мной проще — для меня Артур в какой-то мере заменил отца, расплевавшегося со мной по окончании техникума. Именно тогда я покинул нашу однушку в центре города, которую семья занимала, кажется, сразу по окончании немецкой оккупации, а может, и до, некому сейчас ответить на эти вопросы — покинул, чтоб перебраться вот в эту коммуналку сперва с одним Михалычем, а когда сроки прошли — то и с Ольгой. К шефу я обращался по любому поводу и без, он, хотя и раздражительный и беспокойный, но частенько великодушный и понимающий, иногда помогал мне не только в работе. Впрочем, задушевные беседы были его коньком, он имел удивительную способность — слушать и слышать, а потом давать дельные советы.

Я отвечал взаимностью, я окрылялся, я… ну вот хотя бы логотип футбольного клуба «Асбест» разработал по его просьбе, вдохновившись даже не речью, а скорее, посылом. Придумал заодно и кричалку «Асбест — the best», которую мы тиражировали на майках, а болельщики скандировали на стадионе.

Почему-то именно об этом у нас с главбухом и зашел разговор поначалу. А уж потом сделав большой круг, вернулся к невыплаченному долгу.

— Честно, Артур со мной не разговаривал, когда искал деньги. Нет, раньше говорил, но в этот раз речь шла о такой сумме. Я не мог представить, чтоб он вообще ее отыскал.

— Какой именно сумме? — помявшись, главбух назвал: двести двадцать тысяч. Я присвистнул.

— Вот и я сделал так же. Конечно, спросил, откуда. В банк за таким не пойдешь, к приятелям, тем паче. Да, у Артура имелись очень солидные знакомые, но не факт, что дали бы. Такие уж, деньги считать умели, а в Артуровы авантюры не вкладывались. Консерваторы, что там.

— При чем тут консерваторы? — не понял я. Главбух пожал плечами:

— Не то, что в него не верили, нет, видели — парень перспективный молодой, ну что ему тридцать три скоро… было б. Такой горы своротит. Нет, они давали деньги только под проекты, которые неминуемо приносили бы прибыль, пусть небольшую, даже скорее небольшую, чем сумасшедшие проценты годовых.

— Подожди, — я перебил, не выдержав: — А много вот таких «консерваторов» в нашем городе вообще?

— Не знаю, но людей состоятельных у которых Артур мог бы взять взаймы полста тысяч — да, пару десятков я бы назвал. Они не светятся, нет, но по именам назвать может даже ОБХСС. А вот поделать, — он улыбнулся тихо, — ничего. Не подкопаешься. Все по закону.

— Но никто из них не дал, — он кивнул. — А почему бы не попросить одного, другого, третьего?

— Кажется, пытался. Но тут как — все люди одной веревочкой связаны, потянешь за конец, и как гирлянда засветятся. Не будут давать большую сумму, хоть разом, хоть по частям.

Я почесал затылок. Сложные отношения, непонятные.

— Но вообще деньги давали кому-то? Кооператорам, например?

— Редко. Только по мелочи и на небольшой срок. Скажем, пекарне, вот, той, что открылась в прошлом месяце, ее владелица получила как раз от этого клуба пикейных жилетов, назовем его так. Не знаю, сколько именно, но не так и много, могла бы в банке взять, вот только мороки не оберешься, сам знаешь. Хотя процент куда ниже.

— Артур на какой срок взял? Ну, хотя бы прикидкой.

— И так понятно, на полгода. Он в августе брал, правда, сразу дело с «варенкой» открыть не случилось, пришлось долго переговариваться с «Рабочей одеждой». Кто же мог знать, что они нас так кинут.

— Подожди, — главбух стал говорить с пятого на десятое, я перестал понимать его слова. — Давай так. Объясни по порядку и про жилетов и про того, кто дал в долг.

Он кивнул. Рассказал следующее: шеф загорелся идеей создания качественной «варенки» давно, еще с начала прошлого года, но материала подобрать никак не мог. Пока его не сосватали с поставщиком «Рабочей одежды». Те не сразу, но нашли общий язык, предприятие согласилось поставлять не в магазины джинсовые брюки, а напрямую нашему ателье. А мы их уже перерабатывали, вешали «Монтану» или «Левайс» на готовые джинсы и продавали, получая несколько тысяч процентов прибыли. Все шло хорошо, покуда сама «Рабочая одежда» не продавила у министерства легкой промышленности возможность самой штамповать злосчастную «варенку». Хотя… судя по тому с какой скоростью та появилась на прилавках, скорее всего, предприятие уже находилось на финальной стадии договоров, возможно, получило и артикулы и вот только немного подзадержалось с выпуском. Ну а руководство получило и премии за продажи и взяток уйму.

Пикейные жилеты не поддержали Артура, возможно, они были куда лучше осведомлены о закате частной «варенки», но по какой-то причине шефу решили не говорить. Может, не знали, но в силу своей консервативной дальновидности, понимали, что рано или поздно в нишу вломится государство и выдавит всех разом. Так и случилось. Артура же переубедить, вероятно, оказалось невозможно. Жилеты решили, что он поймет это сам, вот только не понял. Решил пойти ва-банк…

— Но кто же тогда мог дать денег и выставить такие условия? Кстати, уточни условия.

— Как я понимаю, на полгода с возвратом четверти миллиона. Артур не успел. — Я присвистнул.

— Ничего себе пять процентов годовых в Промстройбанке. Кто же мог одолжить… постой, а за что же тогда шефа грохнули? Не успевал в срок, ну что же, подождать месяц-полтора, пока продаст машину, дачу, обегает знакомых, чтоб собрать эти недостающие девяносто…

— Вот и я не знаю. Он все решил сам, сам договорился, сам получил, сам отдавал. Никто не был в курсе, никто, даже я, — голос сорвался. — Артура я знаю, как никто, да что там, я… даже подумать не мог, что он подпишется на такие условия.

— Какие? Ты про убийство?

— Про процент. Убийство… не знаю, вот этого я не понимаю. Но ведь к нам никто не приходил, не угрожал, не заставлял платить ателье. Долг будто исчез, обнулился смертью всей семьи Артура. Тут как подгадали…

Он замолчал надолго. Я тоже никак не мог подобрать слов. Потом все же произнес вполголоса:

— Думаешь, один и тот же человек?

— Очень может быть.

— И кто?

— Главный инженер «Асбеста».

Глава 8

— Ковальчук Игорь Андронович? — Ольга впилась в меня глазами. — Да нет, не может быть. Хотя… нет, не может. Что он еще рассказал?

— Он много о чем, — продолжил я пересказ диалога с бухгалтером. — Но, солнышко, сама посуди, если это…

— Ты лучше дальше расскажи, все целиком. А уж тогда выводы делать будем.

— Постой, — я как-то не сразу понял, куда она клонит. — Так про клуб заимодавцев ты знаешь?

— Слышала, — уклончиво ответила она. — Давай продолжай. Иначе не возьму в домик у моря. Будешь тут с Михалычем куковать, дожидаясь конца столетия.

Мы сидели на привычном месте, на лавочке между телефонами и детской площадкой. Вечерело, теплый апрельский ветерок навевал грезы о наступавшем лете, пахло черноземом и прелью, пахло подступающей весной — птицы все никак не могли напеться, дети наиграться, будто высвобожденные из неведомого плена, они все кричали, и птицы, и дети, и носились, не желая успокоиться до завтра. Мы сидели, горячо обсуждая услышанное, я ведь не первый раз приставал к Фиме, а теперь только он заговорил. В конце апреля его отстранили от работы, но пока еще не арестовывали даже, просто отправили под подписку о невыезде, все понимали, против бухгалтера готовится дело, активно, спешно, но приходившие дознаватели не говорили с ним ни о чем, кроме нашего шефа. Он сам понимал все, с самого начала, наверное, понял, а потому больше молчал со следствием. И вот только со мной.

Ну а нашу контору, да, ее собирались прикрыть. Доход она пусть и приносила, но дело-то не в этом, в принципе. Все руководство виделось замешанным в чем-то грязном, в некой немыслимой для социалистического хозяйствования афере, которую надо выкорчевать, пока еще не поздно, пока еще не разрешили всем и вся пользоваться именно такими методами для обогащения и процветания — опять же, чужими, не нашего образа жизни словами описывая картинку недалекого будущего, в которое мы вкатывались, вся страна в едином порыве, как бронепоезд, сорвавшийся в пропасть, чьи пассажиры вынуждены, волей-неволей, считать пролетающие кочки и камни, не в силах ничего изменить.

Так и с ателье. Прокурор очень торопился измазать Артура в грязи, покуда все то, что он совершил, не перестало считаться противозаконным. Слава богу, он не закупал тряпки за границей, не думаю, что валютную расстрельную статью отменят так скоро, как все прочие. Наша граница, да она будет держаться до последнего.

Но раз главного фигуранта дела не было, увы, уже с нами, приходилось разбираться с примкнувшими к нему в мошенничестве, обмане и расхищении социалистической собственности. Странно, что я, что все прочие работники ателье и продавцы магазина, оказались выведены из-под дела — видимо, даже в Москве понимали, что копни они глубже и без массового недовольства не обойтись, ведь наш город строила потребкооперация, он ей жил, он ей дышал, половина магазинов и предприятий, половина дохода областной казны от нас. Кооператоров и так припугнули — этот февральский расстрел привел к закрытию нескольких небольших магазинов и одного кафе. Впрочем, на их месте почти сразу же выросли другие. Времена менялись, и чем быстрее, тем скорее убийство семьи шефа уходило в прошлое, тем ближе была будущность, а она приходила совсем иная. Кажется, подобному чудовищному преступлению в нем вовсе не виделось места. Так все надеялись, тем многие жили. Я в том числе, что там.

Оля вновь потребовала подробностей, задумавшись, я надолго прервался. И теперь вспоминал, постепенно возвращаясь в привычную колею. Неожиданно даже для самого себя обнял ее, прижал к себе и тут же отпустил, будто испугавшись порыва. А ведь мы уже давно вместе, не в том, подростковом смысле, который можно было б вложить в это изречение еще пару недель назад, нет. Теперь мы и жили как семья. Странные влюбленные, полгода просто глядевшие друг на дружку, а теперь будто с цепи сорвавшиеся. А после внезапно уходившие в тихую задумчивость пожилой пары, столько всего на своем веку перевидевшей, столько перечувствовавшей, что другим лучше ни чувствовать, ни понимать.

— Ты про Ковальчука? Да тут особо рассказывать нечего. Главбух просто предположил, а уж насколько он прав или нет, решать не мне.

— Ты прав, решать нам, — с нажимом произнесла солнышко. — Давай, выкладывай дальше. Что он еще говорил?

В двух словах, не так и много. У него были подозрения насчет главного инженера «Асбеста» — и небезосновательные. Многие поговаривали, что именно он стоял, не высовываясь, за бесчисленными аферами предприятия, что он наворовал сам и втянул всех в вольное или невольное содействие темным делишкам, образовав такой своеобразный обет молчания на шахтах, на коксующем предприятии, на железной дороге, словом, всюду, где путешествовал уголь. По всей дороги выстраивались новые порядки — и именно с подачи Ковальчука.

Сказать, что это в точности он, невозможно — ни одной подписи, ни одного разрешения главный инженер не давал, за него это делали другие. Но его двухэтажный особняк в пригороде и, многие говорили, бронированный «мерседес», да, они вызывали не только раздражение и зависть. Наверное, он хотел показать этим свою силу, мощь, влияние, наконец. Ведь его никто никогда не трогал, больше того, вроде бы всегда на виду, он в то же время, никогда не попадал ни в новостные сообщения, ни в слухи, ни в сплетни — подобно призраку, виделся повсюду, но не определялся нигде, кроме своего кабинета на верхнем этаже корпуса восемь по Электромеханической улице. Особняк Ковальчука был огорожен таким высоким забором с охраной, что понять, есть ли на месте хозяин, или он сроду там никогда не бывает, тоже не представлялось возможным. По крайней мере, обывателю. Конечно, многие видели, как через ворота въезжает или выезжает дорогая иномарка — но через нагло тонированные стекла невозможно было понять, кто находится внутри. Сам ли хозяин или кто-то из его родных и близких.

О последних тоже ходило немало легенд и слухов, обычно не подтверждавшихся ничем, но от этого не менее, скорее более, устойчивых.

— И это все? — спросила Оля. Я помотал головой.

— Многие даже на твоем «Асбесте» могут подтвердить тот простой факт, что ваш главный инженер живет много выше своей зарплаты. Но речь не о том. Любой серьезный кооператор, не без давления, но признается, что Ковальчук дает в долг, причем, любые суммы, но всегда ставит два условия: на полгода и сверху четверть. Если не выполнил, разговора не будет.

— С чего ты это взял? Твой Фима сообщил? И все?

— Я ни с кем не общался, но поговорю. Собственно, за этим я и пришел к телефону, позвонить хозяйке пекарни на соседней улице. Она получила деньги от нашего клуба доброхотов, но прежде очень долго мыкалась. Хотел узнать, не обращалась ли она к вашему начальству.

Оля куснула губу.

— Так ты за этим только вышел? Меня вытащил просто заодно?

— Солнышко, я…

— Зая, ну что ты такой, — она улыбнулась, тепло, ласково. — Видишь, что я шуткую, а все равно оправдываешься.

— Прости. Просто я…

— Никак не привыкнешь ко мне настоящей?

Кивнул. Можно и так сказать. Оля с каждым днем становилась все более и более другой, непривычной. Она действительно раскрывалась передо мной — вот в эти недели и дни, — с совсем неожиданной стороны, и да, частенько открывая ее иную, я немного пугался, но куда больше удивлялся и просто не подбирал нужных слов. Не находил ключиков.

— Привыкай. Нам еще жить в Ялте.

— Слушай, давай не в Ялте. Там же воды нет и зимой и летом влажность большая.

— Какой ты у меня. Не понравится, переедем в Николаев. Большой порт, бандиты со всех стран мира, все, как тебе нравится.

Я снова ничего не сказал. Она шутила, понимал, но как-то не так, как… должна была? Не знаю, между нами в такие мгновения повисала некая неопределенная пауза, которую каждый старался загладить, как мог, быстро. В этот раз повезло, подошла моя очередь к телефону. Поговорив буквально пару минут, я вернулся.

— Что твоя зазноба? Приглашала к себе на чай?

— Ты права, — я все же решил подхватить. — Она действительно сказала, что это не телефонный разговор и предложила встретиться у нее на работе, в обеденный перерыв. Думаю, разговор имел место.

— Не знала, что вы, кооператоры, тоже обедаете. Обычно бегаете, сломя голову, с десяти до восьми.

— Перерыв нам положен законом.

— Вот так всегда, за одни законы держитесь, другие в грош не ставите.

— Да, мы такие. Я завтра зайду в два в пекарню…

— А знаешь что. Ты так долго ходить вокруг да около будешь. Лучше сделаем так: ты меня наймешь.

— Прости, солнышко…

— Зая, слушай внимательно. Раз ты решил сам стать следователем…

— Ты решила, что я…

— Ты согласился. Так вот, ты следователь, я твой детектив. Я внедряюсь в «Асбест», собственно, и так уже внедрена, работаю там с двадцати лет, большой опыт, согласись. И провожу всю грязную работу по изучению. Кой в чем я успехов добилась, тут ты возражать не можешь. Я нашла схему, по которой предприятие делает сотни тысяч в месяц. Найду и связь. Думаю, это не так и сложно. Вот только…

— Что, солнышко?

— Ты знаешь, что. Я никогда так не заляпывалась, как сейчас. Никогда. Да, бывала хитрованой, но по мелочи. А это серьезно…. Нет, не перебивай. Я сделаю, просто пойми, что… нет, все в порядке. Ты же босс моего сердца.

Она снова улыбнулась. На этот раз иначе, как я привык.

— Не могу с тобой спорить, когда ты такая.

— Ты еще собирался спорить?

— Я же говорю, нет. Но все же странно, согласись. Вот так живешь, спокойно, думаешь, что и все так живут, а потом что-то случилось, что-то страшное, жуткое, и изо всех щелей полезли новости, о которых ты даже не подозревал. Если бы Артура не убили…

— Артур… странно, я вдруг позабыла, как его зовут.

— Правильно, потому что ищут не его убийц, а пытаются наказать его якобы банду. Пока могут. Но я о другом. Вот ничего бы не случилось, отдал бы наш шеф деньги вовремя — и вода б не всколыхнулась. Никогда не думал, что в нашем городе вот так просто можно подойти к человеку, сесть с ним на скамеечку, не знаю, так это делается или нет, поговорить по душам и получить чемодан нала. Сколько нужно: пятьдесят, сто, двести, миллион рублей. Что вообще можно так просто разбрасываться деньгами. Что за них можно вырезать всю семью. За не возвращенные девяносто тысяч, да для меня это огромная сумма, я не знаю, заработаю ли столько к старости.

— Не заработаешь, я посчитала.

— Ну вот, и я о том же… а другой человек просто плюет на такие деньги и говорит заемщикам — не дурите, возвращайте в срок, иначе, будет то же, что с ним. А в городе, кроме как у него, брать много не у кого. И либо рисковать, натурально, собственной шеей, либо… я вспомнил. В прошлом году, в сентябре кажется, один кооператор покончил с собой, надышавшись в гараже. Может, тоже взял и не смог, побоялся за родных…

— Ты вообще уверен, что расстрел дело рук Ковальчука?

— Нет… не знаю. Я выяснить пытаюсь, что это вообще за человек. И чем дальше, тем больше мне это не нравится.

— Вот именно поэтому выяснять дальше буду я.

Как отрезала.

Глава 9

Оля все больше стала пропадать на работе — не то из-за приближающихся майских праздников, не то из-за поисков. Приходила уставшая, иногда недовольная, иной раз просто затюканная. С таким видом, будто внутри у нее сидело что-то такое, о чем лучше не говорить, что надлежит никогда не показывать. Раз только помянула, аккурат перед днем Победы: «Заляпалась полностью». Я начал мямлить, мол, зря ты так, можно бы и забросить это дело, она только покачала головой, ничего не ответила, только глаза выдали — искрились тем жадным огнем, выдающим и ее собственное желание докопаться до правды-истины.

После праздников на нее снова навалилось, она совсем смолкла. Приходила всегда голодной. И будто пытаясь очиститься, вцеплялась в меня, неистово, жадно, долго не успокаиваясь. Иногда я уж не мог, она сама… не знаю, что там про нас, про нее думал Михалыч, все это видимо, внимательно выслушивавший. Может, действительно надеялся, что распишемся и съедем. Хотя чем мы плохие соседи? Может, следующие хуже будут, откуда ему знать? А может просто хотел хоть немного побыть в одиночестве в пустой квартире — я видел порой, как ему не хватало покоя. Михалыч желал его, как потерянный Эдем. Потому и разговор, если приходилось сталкиваться со мной одним, что в последнее время случалось довольно часто вечерами, неизменно заводил о предстоящем бракосочетании. Я отшучивался, ну а Ольга, если только слышала, начинала дерзить и насмехаться. Я уводил ее прочь, понимая, что сейчас не лучшее время, но и ее понять можно — судя по всему, копнула она очень глубоко. И чтоб не думать постоянно об этом своем копании в моральных нечистотах, солнышко старалась переключаться, больше на меня, знакомого, понятного, близкого, наконец. Или ругаться с Михалычем, это тоже отпускало.

А я занимался своими новыми обязанностями. Директор «Дружка» дал мне карт-бланш на создание «чего-нибудь классического, но модного» как он выразился. Я думал недолго, благо под рукой находились еще старые задумки, не успевшие воплотиться в жизнь в прежнем ателье. За неделю, чуть изменив раскрой, набросал эскиз плаща. И молодежного, для студентов-модников, и вполне себе консервативного, для руководителей. То есть вполне себе по цене демократичного, если достать хорошую хабэшную ткань. С крылаткой на спине, широкими отворотами, если нужно, застегивающимися под горло и оставлявшими крохотный ворот — весной и осенью у нас ветра промозглые — с поясом без пряжки, завязывающимся как пионерский галстук. Почти в пол, что вроде как вышло из моды еще в начале восьмидесятых, но сейчас, судя по выкройкам из «Бурды», вполне туда снова входило. Частично этими образчиками я и пользовался, когда создавал эскиз.

Директору понравилось, его помощникам тоже, утвердили без привычных переглядок, без звонков и согласований с вышестоящими инстанциями, еще бы, сами себе голова. На все про все ушло три дня: подсчитали стоимость, порешали размеры и рост — и выдали мне закройщика, человека опытного, с настолько большущим стажем, что мог уже на память чертить любые выкройки на любую фигуру. Плащ для него, даже такой, достаточно сложный, не создал проблем, вместе мы с ним мазавшись мелом, провозились всего-то полтора дня, при этом я больше ему мешал советами. Шить решили без подкладки, вискоза и дорога и не достанешь, а вот хлопок пришлось разбавить полиэстером на тридцать процентов: других тканей уже не находилось. В конце августа решили пустить в серию, а пока добавили в каталог пошива, посмотреть, кто и какой фигуры станет заказывать. Что тоже неплохо для дебюта. И моего, и их. Плащей у кооператива еще не случалось.

После мне было предложено сделать что-то и на осень, я немедля достал из загашника ветровку типа «летучая мышь», не знаю, почему так называется крой, больше похоже на белку-летягу. Выждав три дня для приличия, подошел к директору с новой-старой идеей, которую не успел пропихнуть в прежнем ателье.

Тот долго и с некоторым удивлением смотрел на раскрой и эскиз.

— Я не совсем понял. Какая ткань?

— Лучше джинса, но можно обойтись вискозой, можно сделать чисто синтетической, это же ветровка, тут неважно.

— А рукава, они что, прямо от резинки? — Я кивнул. — Кстати, резинка очень широкая, у нас сейчас с такими туго, — продолжил директор механически, потом спохватился. — И воротник-стойка.

— Все верно. Молния двусторонняя, лучше пластиковая тракторная с большими бегунком и брелоком. Четыре кармана — нагрудные накладные и врезные на поясе. Лейблы один на левом накладном кармане, второй сзади на резинке. Ветровка тоже без подкладки, понятно.

— Понятно, — повторил начальник. И немного помявшись, вызвал зама. А тот моего закройщика. Затем пришло еще трое.

Странное это было зрелище — директор, молодой парень двадцати пяти лет спрашивает совета, насколько молодежно и модно представленное изделие у своих коллег, тех, кому хорошо за сорок, а то и за пятьдесят. Что они могли сказать? Скорее всего, очевидное. Никого мой конструктивизм не вдохновил, пришлось снова убрать выкройку подальше с глаз долой, в толстую уже папку к ей подобным, понимания не нашедшим. Много ж их скопилось с времен техникума, когда я просто для себя сочинял и разлиновывал выкройки на миллиметровке, подгоняя их сперва под сорок восьмой, а позврослев и вымахав, под пятидесятый, рост третий. Утешал себя только тем, что может еще какое ателье заинтересуется. Все свои наработки, те, что действительно нравились, я не выбрасывал, после неудачных попыток, упорно хранил в ожидании иных времен. Благо теперь они неслись неслыханной чередой, и все по нарастающей. Ускорение, перестройка, гласность, демократизация, самоуправление, — многие уж не помнили, с чего это все началось, хотя прошло всего три с небольшим года со дня воцарения нового генсека, а уж столько всего свершилось, столько переменилось за это время. Одна кампания следовала за другой, непрерывным потоком, будто из рога изобилия. Население, единственное что успело сделать, так это вывести для себя простую мысль, озвученную моим знакомым, пригласившим меня на новую работу — надо ковать железо, пока еще есть такая возможность, ведь, в стране с непредсказуемыми виражами перемен, стоит быть готовым к любому исходу.

А потому спешили все. Да и я тоже старался не оставаться в стороне, тоже что-то выдумывал — на этот раз, что попроще и попонятней. Следующую ветровку с привычными двумя накладными карманами на молнии, в которые были врезаны обычные, без застежки, начальник принял с нескрываемым удовольствием — простые формы казались ему признаком успеха. Пусть так, главное, мои изделия пошли в продажу, и некий процент мне с каждого проданного изделия, как их изобретателю, даже полагался по договору. Словом, тужить по не принятому было некогда, мы с закройщиком на пару работали, не покладая рук, благо, покупателей и заказчиков у кооператива хватало. Странно, я даже выпустил из головы начавшийся — уже два месяца как — чемпионат страны, в котором «Асбест» успел выиграть выездную встречу и продуть две домашних всухую; все эти пертурбации с командой мне вдруг стали далеки и неинтересны. Даже когда меня встретил один из фанатов, некогда не раз и не два отоваривавшихся в нашем ларьке у стадиона, где я некогда стоял за прилавком, выдавая и упаковывая собственноручно изготовленные футболки, оверлочные шарфы и прочую атрибутику, встретил, напомнив о скорой битве между нашими и прибывающими традиционно грозными гостями из Ростова-на-Дону, я только головой покачал. Вот удивительно самому показалось странным это движение. Вроде изредка, но приходил на матчи команды, все равно переживал за своих, теперь же…. Видимо, все имеет свое начало и конец. Сейчас мне оказалось совершенно безразличным, на каком месте идет «Асбест», какие противники ему оказались по плечам, а с какими он не смог справиться. Что интересного будет в новом туре, а что в следующих. Я извинился перед знакомым и пошел дальше, а тот, будто не веря услышанному, и какое-то время просто смотрел мне вслед.

Это было как раз тридцатого апреля, праздники снова удлинились за счет выходных, снова, как и в Новый год, страна гуляла три дня.

Не вся страна. В ту субботу случилось страшное: взрыв метана на шахте «Коминтерновская» унес жизни двенадцати человек и забаррикадировал в недрах на глубине четырехсот метров еще двадцать. Пока шли праздники, к ним пробивались спасатели. К счастью, уже третьего числа всех вывели на поверхность, живых, но здорово помятых взрывом.

Город ничего не знал о случившемся, праздник как-никак. Власти решили не прерывать веселье граждан. Молчали радио и телевидение, а газеты… ну да, они по выходным просто не печатались. В воскресенье состоялась традиционная первомайская демонстрация, на которой прошла колонна горняков, вся в черном. Пока она двигалась вдоль трибуны с руководством обкома и прибывшим представителем ЦК партии по площади Революции, узнавшие неведомо как службисты о планах горняков не молчать о своем горе, крутили руки и вязали особо настырных, пытавшихся докричаться до высокого начальства. Плакаты вырывали, рабочих отправляли в кутузку. Говорят, около шестидесяти человек в тот день не добрались до трибун. Да они кричали, они пытались — но их не услышали. Или не захотели услышать. Наверное, последнее, ведь на трибуне стоял директор «Асбеста», по совместительству и руководитель предприятия «Асбест-шахты», он рассказывал прибывшим из самой Москвы телевизионщикам, что вот уже летом начнется работа на новой, тринадцатой шахте имени Генриха Шлосса, известного немецкого инженера, интернационалиста, который, прибыв в наш город в первые годы советской власти, восстановил добычу угля в регионе. А к девяносто третьему году, не скрывая гордости продолжал директор, в строй будет введено еще шесть шахт, и тогда общая добыча угля составит немыслимые для нашей области…

Конечно, во вторник все вскрылось, да тогда уже, после праздников, вся пресса, все каналы только и вещали о случившемся, ни словом не обмолвившись, а чего же это вы, милые, так невовремя подаете столь важную, столь трагичную информацию? Где вы были все эти три дня?

Горняки снова попытались придти с челобитной к зданию обкома, но на сей раз даже попытка не удалась, их отловили бойцы ОМОНа еще на подступах. Впрочем, на помощь руководству пришел главный инженер. Лично встречаясь с семьями погибших и с пострадавшими он распорядился выделить — кажется, из своего кошелька — по десять тысяч на похороны и по пять на реабилитацию. И просил у органов отпустить всех задержанных за нарушение общественного порядка, он за них ручается.

Так и вышло. Неудивительно, что так вышло, скорее, даже закономерно. Как и то, что говорливого директора объединения сразу после дня Победы убрали на «заслуженный отдых», его место занял зам, а Ковальчук сам передвинулся на ступеньку повыше, став правой рукой нового правителя «Асбеста».

Все случилось так быстро, как это и обычно происходило в последние годы. Впрочем, большинство подобной ротации не заметило, директору в прошлом году стукнуло шестьдесят три, давно пора на пенсию. Ковальчук на его фоне и вовсе выглядел пацаном, ему недавно исполнилось сорок восемь.

О нем с Олей я смог поговорить только вечером восьмого, когда еще о перестановке знали только в руководстве «Асбеста». Да и разговор вышел какой-то не такой, она устала, сперва только отмахивалась и лишь когда я спросил насчет шахт, несколько удивилась. Треп директора солнышко не слышала, на все майские поехала к родным, снова без меня. Почему-то не рискнула представить своего жениха. Не хотела сглазить или боялась их мнения? Даже не могу сказать определенно — в самом деле, Олина душа для меня по-прежнему оставалась под завесой мрака.

Я еще сказал, мол, негоже столько времени не знакомить, она отшутилась, извиняясь за свою внезапную робость, мол, время не пришло, в отпуск встретимся как следует, я тогда всех соберу, а пока пусть лучше проверим друг друга — в недолгой разлуке.

— Новые шахты? — Оля удивилась, — Нет, не слышала. Странно, у нас пласт вширь заканчивается, разведка говорит: недра вокруг опустели, один слабый уголь, будем больше порожняка вырабатывать, себестоимость вырастет. Вроде все пробурили, все изведали, пласты истончаются, только вглубь идти. Ничего не понимаю.

— Я думал, ты в курсе. Ты же говорила…

— Я про один наш разрез говорила, вот там можно еще долго ковыряться, но только уголь станет дороже. Зачем директору это ляпать, я не понимаю, любая проверка выведет на чистую воду эту хитрость.

— Может, они и копать ничего не будут, просто заявление на будущее. Тут же московские власти.

— Вот тем более глупость. Не знаю, кто это придумал, но если что — надо все разузнать, — ее глаза снова загорелись, знакомым огнем полыхнув. — Любопытная история, вот только непонятно, кому она на руку.

— А если будут копать?

— Значит, данные ложны или ошибочны, хотя как можно ошибиться, если даже со спутника видно…. Вот тем паче надо копать.

— Оль, погоди копать. Мы ж договорились про Ковальчука, ты его сперва добей.

— Не буду его добивать, меня посадят и надолго. Но может главный инженер со всем этим связан, он же генератор идей всех махинаций на нашем предприятии. И кстати, все равно его зацеплю, он ведь должен был подписывать постановление о результатах разведки. Интересно, что получил.

— А мне интересно…

— Зая, я всем занимаюсь, поверь мне. И не надо переживать, тут приходится не одну шахту закладывать, чтоб разузнать, что там, под поверхностью и как глубоко ушли. Все, как в рудном деле.

— Из тебя знатный рудознатец выходит.

— Льстец, — улыбнулась она. — Я еще почти ничего толком не раскопала. Вот только, что к предприятию очень тесно примазался Абызов, начальник сортировочной, если ты не в курсе. Я еще пока не разузнала, каким он боком и за что навар получает, но конечно, дознаюсь.

— Даже не думаю сомневаться, — кивнул я. Хотя, если честно, рассчитывал совсем на иное. Но Ольгу не переубедить, по опыту, пусть и недолгому, знал. Теперь будет идти к Ковальчуку и его заемным делишкам кружными путями, долго, трудно, и не факт, что до конца года доберется. Но я уже знал, хватка у нее титановая, не отпустит.

Глава 10

День Победы встретили вместе, тихо, по-семейному. Да и то, у нас с Михалычем давно уже установились эдакие приятельские отношения, какие редко в какой коммуналке случаются. Друг от друга ничего не таили, не скрывались, под одеялом дефицит не жрали, прям как в армии. Это его тогдашняя шутка. Я все думал, интересно, как бы у нас сложились отношения с прежней жиличкой, но Михалыч о ней всегда отзывался тепло, правда, до крайности неохотно. Будто в тягость ему подобные разговоры. Что только подтачивало мое любопытство. Впрочем, много чего от дворника я не узнал, и со временем начал успокаиваться, а когда комната вновь открылась, впуская новую постоялицу, и вовсе запамятовал о Пелагее Силовне, чудное ее имя у меня даже как-то из головы выветрилось. Спохватился, лишь когда Михалыч сам помянул ее, разлив по пять капель водки каждому из своего заказа. Сказав едва слышно, каким хорошим человеком она была, как помогала всем и каждому — и тогда, в годы оккупации, и вот, до последнего. И замолчал. Будто ожидал чего-то. Мы тоже молчали. Наконец, Михалыч не выдержал.

— Все жду, когда вы самое главное спросите.

— Ты о чем?

— Будто не понимаешь. В самом деле, моя мать с фрицем встречалась или сказки. Ну должен же я в святой праздник покаяться, сказать, мол так и так, действительно с фрицем, Вальтером Ляйе, лейтенантом вермахта, как раз, когда город перешел в руки немецко-фашистских оккупантов. Я ведь декабрьский, семимесячный родился, все знают.

За столом установилось молчание. Я не знал, что и ответить на такую откровенность. Наконец, Ольга коснулась его руки, крепко сжимающей граненый стакан, из тех, что в просторечии называют «аршинами» за их удивительную способность делить пузырь на троих.

— Не надо, Михалыч, не говори ничего. Ведь не было, мы знаем, все знают. Просто…

— Непросто это, детонька, — холодно ответил тот. — Непросто, когда из года в год одно и тоже слышу. Когда уж вроде успокоились, а вот в день Победы обязательно надо кольнуть. Будто враг какой. Я не помню этого, я ведь тогда младенцем еще был, до пяти лет вообще ничего, никакой памяти, так что иной раз сомневаешься, а вдруг матушка и впрямь согрешила с Вальтером Ляйе, молодым лейтенантом, остановившимся в нашем доме на постой перед марш-броском на восток. Всем тогда страшно было, все хотели избежать смерти, все пытались выжить, все по-разному. Кто-то, как Пелагея Силовна, сразу ушла в партизаны, ну у нее другого пути не осталось, она сама… неважно, — перебил он себя. — Все пытались, на то и оккупация. Я ж не говорю, что Чистяков кормился на фрицев и помогал им коммунистов да помощников партизан в городе выискивать, — потому как не знаю, и не видел. А если и видел, что я младенец, помню? А молчат. И что тот же Чистяков после войны — он ведь энкавэдэшник — в состав следственной группы по поиску предателей родины первый вошел. Сколько у нас тут чистили частым гребнем…. — и вздохнул коротко.

— У меня оба дедушки погибли на фронте, — немедленно перевела разговор в другую плоскость Ольга. — Один здесь на окраине города, как раз как повестку получил, в первом же бою. Восемнадцать только исполнилось и сразу призвали. Конечно не пошел, побежал, вместе со своими однокашниками, рад был, еще бы, вроде очкарик, вроде худой после голода тридцатых, его тогда еле откачали, а раз прислали, значит, достоин.

— А другой? — спросил Михалыч, поглядывая на меня. Я молчал.

— Другой, по папе, на Зееловских высотах погиб. Три недели до победы не дожил. Три недели. Бабушке похоронка вместе с салютом пришла. Так с тех пор и поминаем.

Она не договорила. Снова пауза. Все смотрели на меня. А я…

— У Артура дед тоже служил, правда, в СМЕРШе. В Первом Белорусском. Его при взятии Минска подстрелили…

— Зая! Ну какое это отношение имеет. Я могла бы сказать, что вот у Ковальчука, нашего главного, отец в штрафбате оказался, его как в тридцать восьмом взяли, впаяли пятнашку и потом, отправили под Сталинград живым щитом. Твой шеф при чем здесь, про тебя хотим узнать. Про твоих родных.

— У меня… про маму я ничего сказать не могу, она умерла рано и разговоров не заводила. Я и не спрашивал, не знаю, почему. Нет, знаю, просто у отца… у него родители в тыловом обеспечении в Казахстане работали. Их туда перевезли вместе с частями, они там сперва солдат комплектовали, которые Москву защищать ехали, потом…, а потом просто депортированных размещали. Так и познакомились.

— Не понял, — произнес Михалыч.

— Отец майор РККА, мать работала по снабжению, по хлопку. Познакомились в Стерлитамаке, туда часть перевезли, когда начали депортированных чеченцев и ингушей размещать, — я помолчал, поглядел на сидевших за одним столом. — Знаю, не то это. Но вот так и было. Сбежали от фронта, оба, дед, говорят, только в пятьдесят седьмом вернулся. А то все охранял. Нечем гордиться, — я развел руками. — Нечем.

— А другие родичи.

— Дядья отцовы? Да я не знаю о них ничего. Как с отцом разругался, как отрезало. Знаю, что кто-то на лесоповале работал, мальчишкой еще, но кто и когда — не помню.

— Можно ж спросить?

— Можно. Только не ответит. Мы с техникума друг другу строчки не написали. Хотя почему строчки, он же на Шишкаревской живет, в самом центре. В нашей старой квартире. Не съехал, поди, никуда.

— Что же ты так, с отцом-то, зая?

Я только головой помотал. Снова вязкая тишина. Только где-то на улице заиграла гармонь. Тихо так, на пределе слышимости. Что-то военное, никак мотив уловить не мог.

Оля спохватилась.

— Ну что же мы сидим, давайте хоть музыку какую включим. Может, по телевизору что?

— Нет, оставь, — дворник сидел ближе всех к старенькому «Шилялису». — Не люблю парады и все такое… официальное. Натерпелся. Лучше патефон мой достаньте, у меня пластинки есть.

— Я сама спеть могу, — вдруг вызвалась Оля. — Михалыч, ты можешь инструмент достать. У тебя вроде…

— Она расстроенная, гитара-то. И семиструнка.

— Я попробую.

Никогда не спрашивал, никогда не говорила, что умеет не только петь, пусть и немного не попадая в ноты, пусть слабым, ломавшимся голосом, но играть на гитаре, тихонько перебирая струны, чуть слышно побрякивавшие о гриф, когда ее пальцы прижимали металл не там, где следует. Оля спела «Темную ночь», старательно подражая Бернесу, потом «Десятый наш десантный батальон», потом начала «Ночь коротка», но сбилась, после чего ее немедля перебил и Михалыч.

— Давайте лучше еще по пять, за всех, кто не дожил. За родных, друзей и защитников наших.

Он наплескал в граненые шкалики и поставил опустевшую чекушку под стол. Выпили, закусили шпротами. Все же странный заказ выдали ему: четверть «Столичной», пачку гречки, шпроты, круг ливера, две банки тушенки, банку сгущенки и жестяной кругляш леденцов — наверное, для детей, коих у Михалыча так и не случилось. И карточку с изображением политрука, поднимающего роту в атаку — кажется, самая известная фотография военных лет. Что в ней написал ЖЭК или горком, он так и не показал, сразу, по получении от письмоносицы коробки, убрал в карман рубашки, да так и не доставал.

Посидели еще, повспоминали. Я себя чувствовал не в своей тарелке: и ляпнул не то, и не так, и зачем-то шефа вспомнил, будто нарочно пытался помешать молчаливому празднику. Потом еще про своих… но и вправду не выбирал, а лгать не хотелось. Хотя про отца мог бы смолчать, ни к чему это сейчас, совсем напрасно.

Михалыч предложил почать портвейн, Ольга решила, что пора бы перейти к чаю. Торта достать не удалось, но ей в заказе дали пакетик трюфелей, с ними и пили. Удивительно, но в этот раз, на этой работе, и я получил свой паек, пусть небольшой, но добротный: палку сырокопченой «Московской» колбасы, безвкусный азербайджанский коньяк о трех звездах, коробку бабаевской помадки, соленые огурчики и от щедрот полкруга «Гауды» с пластиковыми циферками, впечатавшимися в мякоть. Сейчас, когда их было так много, я сообразил, что они означают дату изготовления и наверное, номер партии, просто раньше никогда не получал такой отрез.

Ольга все равно меня переплюнула — одним только балыком и запеченным карбонадом, не говоря уже о забытых в далеком детстве конфетах московской фабрики, у нас их с начала восьмидесятых не видели. Впрочем, показывать все, принесенное с работы вчера, она не стала, раз сама собирала на стол, показала только то, что сочла нужным. А сейчас, когда чай допит и конфетница опустела, снова решила спеть. На этот раз Михалыч спорить не стал, молча выслушал «Бери шинель, пошли домой». Но до конца не выдержал, когда она выводила строки «Вставай, вставай, однополчанин», поднялся и молча ушел к себе. Оля повернулась ко мне:

— Ты сегодня какой-то не такой. Неужели нельзя было…

— Прости. Я сам знаю, что не то ляпал…

— Я не об этом. Не о твоих родичах. Неужели не мог поддержать Михалыча, он вот сейчас пошел к себе и наверное, опять пить будет. Бутылку взял… ну да, прихватил. А ты мог бы мне помочь.

— Как?

— Да как угодно. Знаю, праздник непростой, все равно приходится пить, но ты же видишь, знаешь, я не умею утешать, да, вот не умею, не знаю, как лучше и что сказать. А у тебя получается. Сходи к нему. Договорились?

Я кивнул. Она поцеловала в щеку, прижалась. Лишь чуть мы посидели, обнявшись, потом Оля отстранилась, стала убирать посуду, кивнула мне: сходи. Я подошел к ней, стал напрашиваться на другое, но она оказалась непреклонной. Пришлось выйти и поскрестись к Михалычу. Тот открыл.

Бутылка стояла непочатой на столе, кажется, он просто лежал на кровати, а сейчас поднялся, встречая гостя — с красным лицом, смятыми, растрепанными волосами. Парадную рубашку с синими цветочками он снял, остался в майке-алкоголичке и молча смотрел на меня. Потом спросил:

— Не дала, выходит?

Я кивнул. И тут же, во избежание новых вопросов, опережая их, спросил сам:

— А кто такой этот Вальтер Ляйе? Ты его поминал час назад.

Михалыч пристально посмотрел на меня. Потом сел на кровать и хлопнул по продавленному креслу напротив стола.

— Садись, — вздохнул. — Просто хороший человек. Или еще что-то надо сказать? Выпьешь?

— Нет. Просто расскажи.

Он посмотрел на меня, потом в окно, снова на меня и на дверь.

— Странно мы с тобой жили. Да, конечно, соседи по коммуналке, привет-привет, куда еще. А вроде и делились чем-то, вместе отмечали праздники. Друг про друга ничего не знаем, только то, что есть. Никогда не рассказывали, ни ты, ни я. Вот только она появилась, порядки поменяла, — «она», это, понятно, Ольга. — И то не до конца. Вы с ней тоже в бирюльки все играетесь. Уж давно расписались бы. А как будто боитесь. Не знаю, чего.

Я молчал. Михалыч долго смотрел в сторону двери, потом продолжил с новой строки:

— Ладно, ваше право. Сходитесь, расходитесь.

— Честно, не понимаю, почему тебя это так волнует, — не выдержал я. Хотел говорить о другом, но новая порция попреков дворника не дала. — Как будто новые соседи тебе милее будут. Будто уже знаешь, кто наши комнаты займет.

— Да мне все равно, что за соседи. О вас подумал, ведь, подходите друг дружке, сами понимаете, а сойтись… как будто ждете чего. Ладно. Лучше я про другое говорить буду. Это вам в зубах навязло.

— Это точно.

— Я заметил. Скоро год как живете…

— Михалыч…

— Про Вальтера, помню. У мамы его фотография была, а вот мне не досталась, не то потерялась, не то уничтожили. Во избежание. Сам знаешь и про те времена и про эти, — он помолчал, затем продолжил, коротко вздохнув: — Вальтер Ляйе был военврачом, который должен был сразу после захвата города распределять жителей. Кого оставить здесь, на работах по восстановлению, кого на шахты, их только водой залили, взорвать не успели, кого в трудовые лагеря в Германию. Он и проверял. Мужчин осматривал его коллега, забыл фамилию, дотошный распорядитель, а ему женщины достались. Он многим ставил диагноз — туберкулез, немцы его жуть как боялись. Он знал, видел, потому и… да, этим жизни спасал. Все одно всех отправляли город восстанавливать. Хоть паек давали. И им еще надо с родными делиться, с теми, кого укрывали в подвалах. Мама говорила, если б не огородик под окнами, вообще загнулись. Меня ж еще кормить надо. А я здоровый родился, почти четыре кило, а… молоко у нее пропало. Она ходила по соседям, искала подработки какой. Менялась, все что было в доме, все отдала на одеяла и козье молоко. Зимой, говорят, очень тяжко было, когда мороз пришел, какого давно не случалось, жизнь замерла. Случалось на улице лошадь немецкая дохла, так ее начисто разбирали, даже кости варили. Как пережили зиму — лучше не говорить. Фрицы тоже не жировали, отнимали последнее. Партизаны приходили, забирали все у фрицев. Те мстили горожанам, просто мстили, чтоб не так боязно было. Чтоб может, партизан сами бы выгоняли. А тем ведь тоже не одними шишками питаться, — помолчав, продолжил: — Пелагея Силовна в отряд ушла как раз, когда город взяли. Ее на фронт не пустили в начале войны, она все инстанции обегала, но без толку. И только когда в город танки вошли, а начальство сбежало, она с сокурсниками ушла в лес. Вернее, какой у нас лес. В колки…

— Михалыч, ты про врача не договорил, — никогда не слышал, как он рассказывает, наверное и сам сосед не привык к обстоятельным беседам. Потому и бегал с одного на другое.

— Разве? А что еще сказать, спас он маму. Отца вот не смог, не его юрисдикция, отец на шахту отправился. Он инженером был, но когда начальство сбежало, остался вроде как за главного. Правда, через три недели выяснилось, что он коммунист, ну и расстреляли тут же. А может потому, что так не спешил воду откачивать, понимал, как закончит, его все одно в расход. Да и что врагу уголь давать…. Ему даже деньги за работу платили.

— Какие?

— Рубли, кажется. Но немного, хоть он сразу высокий пост занял. Пробыл три недели за главного и все.

— А доктор?

— Мама все его отблагодарить хотела. Ходила потом к нему, шарф подарила, кажется. Ведь, туберкулезных… наверное, так его карточка у нас и осталась. А может потому, что его взяли вот так среди ночи и самого в лагерь отправили. Когда поняли, что он делает. Квартира долго открытой оставалась, грабить несколько дней не осмеливались. Да и что у него брать… кроме еды и того, что можно на нее сменять. Мебель на растопку, теплые вещи…. Не знаю, может, мама как раз тогда и взяла карточку. Не знаю, — повторил он, замолчав надолго.

И я не знал, что еще сказать. Михалыч поднялся, завел электрофон, который на время праздников взял обратно у Ольги, но тут же выключил. Не нашел подходящей мелодии, как неохотно пояснил мне.

— Хорошо она под гитару поет, я заслушался. Больно только — сразу вспоминаешь, правда, не то что пережил, а то, что тебе рассказывали, что ты сам пережил. Вот это и страшно.

Он расстегнул карман рубашки, куда замял поздравительную карточку и сунул ее мне.

«Уважаемая жертва оккупации! Поздравляем Вас…», — я посмотрел на соседа, тот скривился.

— Как в насмешку. Будто не в этой стране родились, будто с луны прибыли. Чужие, совсем чужие, не то слов не понимают, не то нарочно посмеяться хотят. Нет, наверное, просто чужие. Молодые, глупые еще, слава богу, не знают, что это за война.

— Знают, Михалыч. Афганистан-то еще не кончился.

Он помолчал.

— Да, ты прав. Не кончился. То вводят, то выводят, бросают как штрафников под пули, трещат про интернациональный долг, а потом тех, кто молил о помощи, режут, ставят новых, снова режут, снова ставят, — тряхнул кудрями, — Дурная война. Все войны дурные. Кто развязывает, тому плевать, а кто платит по счетам, тот даже не понимает, за что, — и тут же: — Вот Пелагея Силовна. Она маму весной, когда уж сил у нее ходить не было, вытащила из города, спасла от зачисток, от кошмара, приволокла в отряд. Вот ведь, у партизан жить выходило лучше, чем просто в оккупации. А когда осенью наши стали подходить, так что эсэсовцы делали… а что я, ты знаешь. Сорок тысяч во рвах на Поселенском кладбище, полгорода полегло. Немногие спаслись. Вывозили составами, всех, кого успевали схватить. Оставшихся в лагере заминировали. Лютовали как звери и ушли как звери, в леса. А потом наши звери пришли, стали доискиваться… вот тогда Пелагея Силовна еще раз нас с мамой спасла. Надела все ордена и пришла к майору НКВД, который делами города занимался. Доносы читал и выяснял, кто на кого работал. Партизаны тогда ведь предупредили войска фронта, что город вот-вот на воздух взлетит, что нужно совместно ударить. Так и сделали. Иначе бы ничего не осталось. А все равно партизан проверяли, тем ли занимались, не имели сношений с гестапо, не сдавали своих. Некоторые да, сдавали своих, имели сношения, факт. Но единицы, а их всех скопом. Тем более, маму мою мало кто и знал и видел… кажется, видели у Ляйе. Потому и донесли. Пелагея Силовна ее и спасла. Суровая женщина, жестокая. Но по-своему справедливая. Наверное.

— Почему жестокая.

— Никого не щадила, ни своих, ни чужих. Мерила своей меркой и… вот как пример. Подорвали они поезд, а потом выяснилось, что он с угнанными в концлагеря. Или намеренно так сделали, или просто не рассчитали время. Сейчас не скажешь. Пелагея Силовна только и сказала: «Им лучше здесь умереть, чем там подохнуть». Как отрезала. Про тот поезд много чего говорили, ведь сколько сот человек погибло разом. Своих же. А она… ей поверили, что так и надо.

— Так и надо? — вздрогнул я.

— Наверное, так и правильно тогда было — и говорить, и думать. Я же сказал, время другое было, люди не такие, что их нынешней меркой мерить. Я сам уже не тот, а ты и подавно. А твои дети и вовсе будут слушать сказки про войну и верить им. Или не верить вообще ни во что, что уж точно вернее. Сказки нам сейчас говорят. Даже не знаем, сколько всего потеряли, не то десять, не то двадцать миллионов. А все пишут: «Никто не забыт, ничто не забыто». Сразу все забыли. Самый день Победы и тот начали отмечать в шестьдесят пятом и то только потому, что Брежнев не был холуем у вождя. Другой человек, вот и вернул праздник. Вот и празднуем, радуемся, что дали, скорбим, пока можем, пока помним, — он замолчал коротко, а потом произнес коротко: — Ладно, разговорился я, горло запершило. Выпью. А ты иди к своей, с ней теперь поговори.

Выпер меня из комнаты, захлопнул дверь. С порога наткнулся на Ольгу, пристально смотрела на меня, но ничего не говорила. Наконец, когда услышала щелчок задвижки, произнесла негромко.

— Пойдем ко мне.

— Мы поговорили. Наверное, ему надо было всего-то выговориться, я…

— Я знаю, пойдем, — глаза заблестели. Странно, что я еще десяток минут назад желавший ее, вдруг ухватил руку и сжав, пробормотал:

— У меня к тебе просьба.

— Ты о чем? — насторожилась. Но блеск не пропал.

— Сыграй мне еще. Я никогда не слышал.

— Ты никогда и не спрашивал, — опустила голову, больше глаз я не видел. Повела за собой. Закрыла дверь, едва впустив, положила ладонь между лопаток и подвела к низкому журнальному столику, где лежали журналы — «Огонек» и «Новый мир». — Никогда не спрашивал, — повторила, остановившись за моей спиной.

— Прости…

— Нет, я, верно, сама виновата. Тоже ничего не говорила. Мы как… как вы с Михалычем. Вроде соседей. Вместе во всем, кроме главного, — долгая пауза, которую никто не решался нарушить.

— Что тебе сыграть?

— Может, романс? Что тебе самой больше нравится.

Она кивнула. Выдохнула.

— Я только сейчас. За гитарой.

И вышла в кухню.

Глава 11

Дни после праздников понеслись безудержно, неделя мелькала за неделей. Оля будто прикипела к работе, все раньше уходила, все позже возвращалась. Мы по настоящему бывали друг с другом только на выходные, этого всегда казалось и мало, и как ни странно, излишне, ибо наговорившись и наласкавшись, вдруг ощущали пустоту, препятствующую даже простому общению. Хотелось и молчать, но молчание давило. Тогда Оля старалась рассказывать о рабочих делах, да и я тоже сообщал ей новости, как постепенно втягивался в рабочую среду, как раскраивал, придумывал, переменял образцы одежды, которые с превеликим удовольствием на меня взвалил директор. Ему хотелось много чего поменять, но только из того, что имелось, — выкройки классических образчиков дизайна времен еще семидесятых, которые он почему-то считал золотым временем моды. Возможно, в чем-то был прав, но я старался перекроить выглядящие смешными брюки-клеш в дудочки и широченные пиджаки с подплечниками в нечто более пристойное, либо со спадающими плечами, либо в притык к фигуре. Директор хотел многого и сразу — магазин детской одежды приносил не только существенный доход, но и возможности для реализации его идей. А посему мне приходилось только поворачиваться, чтоб успевать за всеми его бросками мыслей.

Я не спорил, ведь во многом он давал мне нужную свободу творчества, а от добра добра не ищут.

Где-то в середине июня, когда чуть стало полегче с перекройкой, я постарался сам заняться делом Ковальчука. Во всяком случае, так, как мог и умел. Стал обходить старых знакомых шефа, его родичей и друзей — иных знал мало, с иными и вовсе не был знаком, однако, везде встречал более или менее сдержанное понимание и получал ответы на свои, порой, странные вопросы. Меня не гнали хотя бы потому, что я работал на Артура, а еще поскольку его уважали. Потому и терпели бывшего подчиненного, пытавшегося для себя уже пролить хоть какой свет на гибель замечательного человека — в этом мнения наши совпадали.

Я побывал у его сестры, прекрасно понимая, что Елена знает мало, если вообще в курсе дел брата, — ведь уже то, что Артура убили не на празднике, говорило о полной ее непричастности к делам с кредитом. Но кое-что мне удалось узнать. Например, то, что шеф не один и не два раза искал человека, могущего предоставить ему подобный кредит, что да, не раз и не два обмолвился ей, насколько и как срочно нужны ему деньги. Но у кого он взял, да и кто в принципе мог быть причастен к убийству брата — она сказать не могла. Лишь предполагала, но предположения эти никак не совпадали с моими. Елена грешила на конкурентов, тех, что отбили у Артура хоккейных болельщиков «Асбеста» и покушались на «варенку». «Шальные деньги делают с людьми страшные вещи, — говорила она. — Брат тоже, он пришел ко мне за неделю до смерти, очень просил хотя бы сорок тысяч. Я смогла собрать лишь семнадцать, откуда у нас такая дикая сумма. И я думала, что это не так срочно. А ведь из-за денег убили».

Да, в этом она права, из-за денег. И принципа, наверное, тоже.

Имя Ковальчука не всплывало ни разу во время моих бесед с разными людьми. Но я четко и ясно убедился, что все знающие о кредите погибли в той машине, видимо, дети стали мишенью постольку поскольку, хотя бы из нежелания убийц оставлять живых свидетелей своего зверства. И вот это в преступлении виделось самым отвратным. Какая-то звериная жестокость, которая именно нечеловеческой сущностью своей должна была потрясти весь город, может, не только город — и при всем при этом остаться, скорее всего, безнаказанной. Ведь не только заказчика, но самих убийц, как ни старалась прокуратура и милиция — разыскать, да что разыскать, выйти на след — и то не удавалось. Будто сквозь землю канули.

Да, сквозь землю. Оля долго не верила, но в трех километрах около «Дальней» шахты началось движение: завозились экскаваторы, выкапывая фундамент для будущего копра, пригнали буровую технику, ковыряющую шурфы — не то исследовательские, не то уже как основание для самой скважины. Невдалеке от будущего места раскопок проходила колея железки, по которой шли днем и ночью составы с углем, на ней тоже начались работы по отводу нового пути. На еще недавно пустом месте, натурально, в голой степи вдруг забурлила жизнь, закипела, пошла волнами во все стороны. Еще не огороженное место начало полниться зеваками, но среди них попадались люди и не случайные. Возможно, будущие шахтеры, возможно, инженеры, проходчики, укладчики, электрики, да много кто. Все, кого манили перспективы новой зарплатой, новыми возможностями. Вскоре возле котлована появилась финская бытовка — домик-контейнер с лаконичной надписью «прием», как будто речь шла о стеклотаре, или, судя по количеству ржавой техники вокруг, о металлоломе. К нему и стали направляться редкие соискатели. Конечно, шахта не завтра и не в этом году намеревалась открываться, но хорошие руки подыскивала уже сейчас. Да и сезонные рабочие понадобиться могли как раз во время строительства самой шахты. Я поначалу близко не подходил к домику, а когда собрался — не увидел его на месте. Кто-то опередил всех и попросту спер бесценную для дачи бытовку, теплую зимой и прохладную летом. После этого ее место заняла обычная деревянная постройка с окошком в двери и листком «требуются» чуть пониже единственного источника света.

Оля первое время присматривалась также к строительству, перебирала бумаги, но все тщетно — экспертизы или хотя бы геологического изыскания с места площадки не нашла. Обнаружила странное — «Асбест» в начале года получил разрешение на продажу продукции за рубеж. Но какой именно, не уточнялось. Солнышко от удивления долго не могла придти в себя.

— Что они задумали? — кипятилась Оля. — Для чего? Кому можно вообще продать уголь? Европе? Да в одной Польше этого угля больше, чем на Донбассе и всех прочих наших западных бассейнах, вместе взятых. Англия перешла на мазут, Германия переходит, Франция и вовсе утыкана АЭС, как будто о Чернобыле и не слышали. Ну и кому еще — нефтяному Востоку? Или Китаю, может, у которого и так в каждом дворе, только копни.

— Оль, я понятия не имею, спроси у Ковальчука. Кажется, это снова его идейка.

— А вот мне кажется, это нечто побольше, чем один главный инженер, вернее, теперь, замдиректора. Повесомей. Это же валюта, сам посуди. А валюта у нас это все.

— Тогда что они собираются продавать за рубеж? Ведь речь идет явно не о получении злотых или форинтов. Цель — доллары, фунты, франки. Что наш «Асбест» может предложить им? Самые большие микросхемы в мире? Или самовары?

— Чтоб ты знал, самовары придуманы в Германии, а матрешки в Японии.

— Вот не знал. Ну, хоть водка точно наша, менделеевская. Это я еще по школе помню.

— Интересные у вас занятия, должно быть, были.

— А то. Мы вот для детского дома тачали на станках брелоки для ключей. Правда, почему-то они потом оказались в учительской, но это скорее потому, что сделали хороших всего-то дюжину. Зато осины напилили в стружку кубов пять или шесть — нам ее чуть не кругляками привезли.

— Даже на спички не пошла.

— Именно. Все на брелоки и в отопление.

Мы еще какое-то время шутили на тему беззаботного детства, пока Ольга не напомнила мне о том важном, что хотела сказать, помимо столь странного решения правительства республики в отношении нашего горнодобывающего и тут же перерабатывающего гиганта.

— Я, конечно, прослежу за этим, больно любопытная история выходит.

— Пока не выходит. Может, это вообще какие-то планы на далекое будущее. Как в отношении наших бараков, на двухтысячный год.

— Может ты и прав, но дай уже мне договорить. Видишь какая штука, меня снова переводят. На этот раз в отдел планирования. Пусть лишусь звания главбуха, но зато не потеряю в зарплате и буду больше получать заказов и наверное, прогрессивка… ладно, что это я сама. Буду ближе к руководству и к его непостижимым человеческому уму планам, — она помолчала. — А все же зря Михалыч подначивал. Мы с тобой начинаем спеваться. Вот шуткуем уже на один лад.

— Стараюсь.

— Я вижу, — мы поцеловались, она продолжила. — И потом, возможно, получу доступ к подлинным планам «Асбеста», чем черт не шутит.

— А Ковальчук?

— Куда ж без него. Он ведь теперь почти самый главный. Да и потом, видно, насколько новый директор зависит от своего зама.

— Серьезно?

— Совершенно. Без согласия Ковальчука ничего не подписывает. В сущности, он, кажется, изначально на то и поставлен, чтоб самому не решать. На это другие люди нужны.

— Это Ковальчук так решил?

— Это не только он. Видимо, все руководство. Директор, вроде, сам ушел на заслуженный отдых, а вот его зам, он и раньше авторитетом не пользовался, это я и так прекрасно знаю, а теперь и подавно.

— Зиц-председатель Фунт, одним словом, — вспомнил я персонажа «Золотого теленка». — Да, история детективная выходит. Люблю такие.

Сущая правда, Оля, еще когда впервые зашла в мою комнатку осмотреться — и давно ж это было! — могла увидеть на столе и шкафу номера «Советского спорта» и журнала «Подвиг». В последнем как раз печатались истории об отечественных Пинкертонах, к коим я как-то уж очень пристрастился за последние годы. Даже не знаю, почему — будто мало приключений сваливалось на мою голову. Но одно дело жизнь, а другое — как она подана и описана добротными мастерами своего дела. К коим я, что скрывать, питал некий пиетет. И если теперь спортивный листок я бросаю на шкаф, не читая, вдруг разом потеряв всякий интерес и к футболу и вообще к состязаниям, даже к Олимпиаде в Калгари, то детективы читал и перечитывал, несмотря ни на что. Возможно, потому, что там добро всегда торжествовало, наверное, как ни в одном другом жанре литературы, столь бескомпромиссно и решительно.

— А я вот не очень.

— Но следствие ты сама предложила…

— И веду, как и раньше. Только мне все больше кажется, что влезаем мы в такие топи и омуты…. Ладно, — она вдруг переменилась, порывисто обняла и чмокнула в щеку, тут же знакомым жестом, стерев следы незримой помады, коей пользовалась только по особым случаям. — Не будем. Хотя бы сейчас.

Она прижалась, выветривая из моей буйной головы все прочие мысли, кроме главных.

Глава 12

В начале июля Ольга все же представила меня родителям, как раз, когда получила долгожданный отпуск. Этому событию — моему представлению, а не самому торжеству лени и долгожданного ничегонеделания — предшествовал весьма важный разговор меж нами, который мог состояться только по причине узнанного ей и мной перед ним, а незадолго до того…. Словом, эта сложная цепочка событий, потянувших одно другое, а за ним лавину последующих, оказалась весьма долгой, бурной и некоторое время швыряла нас из стороны в сторону, покуда не успокоилась. Вернее, не выдохлась, как и мы, следующие ее омутам и водоворотам. Только тогда и смогли перевести дыхание.

Все началось с ожидаемого, но совершенно неожиданного. Нашего главбуха, Ефима, взятого под стражу еще в конце марта, вдруг неожиданно отпустили, заменив арест подпиской о невыезде. Причина была, наверное, больше психологической — телефоны прослушивались, почта перлюстрировалась, а походы в магазины и встречи с друзьями тщательно фиксировались наружным наблюдением. По этой причине и было решено главбуха отпустить — чтоб он, на радостях, первым же делом отправился к предполагаемым своим подельникам, сдавая их с потрохами.

Конечно, он так не сделал, но не встречаться и молчать попросту не умел. Фима такой человек, что даже один в пустыне и то будет общаться с ветром и гадами земными, ежели найдет таковых. Надо думать, что уже через несколько дней после своего нежданно-негаданного освобождения он появился пред моими очами, предварительно послав телеграмму — помнил ведь, что со мной иначе связаться невозможно, из средств связи разве что сигнальные флажки, которые мне подарили в школе и которые я зачем-то храню в чемодане до сих пор. Вместе с набором маминых колечек в недорогой шкатулке, нечто вроде наследства. Отец хотел их сдать в ломбард или продать в комиссионку, но я отстоял, хоть какая память, а уходя, забрал с собой, кажется, больше в качестве мести.

Главбух предложил встретиться, я согласился на кафе, прекрасно понимая, что говорить нам особо не о чем — уже из детективных своих романов зная и о «хвосте», и о «коробочке», которой обычно обкладывают подозреваемых и о методах подслушивания.

Встреча вышла короткой, но содержательной, несмотря на Эзопов язык разговоров. Фима рассказал, что ему пришлось испытать, пока он сидел один в одиночке — для него испытание троекратно тяжкое, чем для любого другого, а потом поделился мыслями о Ковальчуке, настолько стремительно, что я не успел его предупредить ни о «коробочке» ни о направленных микрофонах. Московская прокуратура в этом деле могла позволить себе все.

— Я кое-что вспомнил. Мне говорили о Ковальчуке там, в СИЗО. Человек железной воли и адский аферист, но вообще вряд ли пойдет на подобное, о чем ты думаешь. А вот все сделки совершает на слово, на это же и рассчитывает от противной стороны. Больше того, наверняка у него даже записей не найдешь, если только не список должников.

— А они существуют?

— Да. Я как раз на прогулке столкнулся с одним. Реальный живой должник. Вот и думай после этого.

— Сколько должен?

— Тридцать, но раз влетел, то отдавать будет пятьдесят. Через год. Слово чести и все такое. Он не из нашей среды, вор натуральный, в законе, такого долго не продержат.

— Надеюсь, тебя тоже.

— Надеюсь, — он хмыкнул, но ничего не сказал. Зато я спросил:

— Погоди, я так понял, что Ковальчук дает в рост не только кооператорам в принципе. У него и воры в обслуге есть?

Он хмыкнул.

— Времена меняются. Возможно, сперва новый зам давал как раз всяким авторитетам, а потом уже перешел на кооператоров. Само посуди, почему бы ему не работать в этом направлении лет десять, как приличному банкиру. Он же не первый день на «Асбесте», не мог не придумать, как еще заработать.

— Да уж все сейчас зарабатывают. — как-то мрачно произнес я.

— И очень быстро, — заметил главбух. — У меня вот тоже ускорились. Суд обещают в сентябре, что успели собрать, не знаю, но кажется мало, раз я тут и с тобой общаюсь, а не со следователями.

— Рад, что ты тут, но лучше…

— Я знаю, что лучше, поэтому встречаюсь с тобой и такими как ты. Знакомыми по бывшей работе, приятелями. Я ж имею право на встречи, — он сказал эту фразу, кажется, не мне, а человеку за ближайшим столиком. Тот неохотно кивнул, утыкаясь в «Известия». — Вот именно. Еще имею право. Ну да о чем мы…, да, Ковальчук — тут видимо, какой-то другой расклад вмешался. И очень серьезный. Так что мой совет, сиди и не лезь.

Главбух выдохнул, видимо, накатившее оставляло потихоньку.

— Спасибо, я понял. Я поговорил со многими и разобрался, насколько он холодный и расчетливый.

— Именно расчетливый, как шахматист. Он играет, он азартен, но расчет превалирует, я это понял еще… давно уже. Встречался ведь.

— Спасибо, Фим.

— Да ну что ты. Мне надо было сказать. Так что даже не думай.

— Сложно, но постараюсь.

— У тебя работа, девушка. Да, я знаю. Слухи доходят. Не лезь.

На том и расстались. Человек с «Известиями» пошел следом, его компаньон на всякий случай проводил меня до автобуса. Больше я их не видел. А вот главбуха…

Я на следующий же день — благо, пятница, — поговорил с солнышком, передал беседу с Ефимом. Она тут же заинтересовалась, причем, не самим Ковальчуком, отнюдь.

— Постой. Так он работает с уголовкой? Вот те на, ни разу не слышала. А ведь не первый день под его началом. Даже странно. Сколько ж в человеке тайн. Выходит, он вполне мог надавить на этого вора в законе… твой бухгалтер точно знает, что это именно вор в законе? — я кивнул. — Надавить на него и заставить выполнить поручение. А долг тем и отдаст.

— Фима сказал…

— Твой Фима мог всего не знать. А вот такой вариант…

— Да но мы приходим к тому же, с чего и начали. Зачем все это Ковальчуку?

— Понятия не имею. Он ведет какую-то очень активную жизнь и я не успеваю ее даже замечать. Тут афера с подпольными кредитами как верхушка айсберга его других махинаций. И непонятно, насколько вглубь все это простирается. Слой за слоем, натурально, шахта.

— Не зря ж он сюда и пришел.

— И не зря копает. Видимо, очень жирные слои и много чего накопать можно. Но я тоже попробую. Правда, ну чем мы хуже.

— Да вообще-то…

— А я думаю, ничем. Поэтому будем брать и… ну ты понял.

— Хочешь сказать, надо ограбить именно Ковальчука?

— А почему нет?

— А потому что тогда нас даже посадить не успеют. Он сам разберется и с такой скоростью, что…

— Зая, — она заговорила совсем другим голосом. — Раз не судьба ограбить, будем думать, как подвести под монастырь.

— Кажется, он вообще неприкосновенный.

— Таких не бывает. Берию и то расстреляли, а это всего лишь замдиректора предприятия, пусть и миллионер. Кстати, подпольный, не забывай.

— Это уж я век помнить буду. И как его вообще переиграть можно.

— Пусть будет уверен, что перед ними шахматы, а не покер.

— Я вообще не знаю, что это за игра.

— Зато я знаю. Ковальчук непрост, хитер, он пользуется людьми как салфетками, и очень не любит, чтоб ему мешали, чтоб вообще мешались под ногами. Но я найду способ выискать у него брешь, ведь в любом человеке есть какая-то слабина, в любом. Даже в нем.

— Оль, я бы на твоем месте…

— А еще у меня разряд по шахматам, вот.

Вот когда она упрется — ничем не переспоришь. По Некрасову: «Мужик, коли втемяшится в башку какая блажь — колом ее оттудова не выбьешь…». Еще в школе проходили. Верно, она оттуда же и взяла.

— И кроме того, у нас преимущество.

— Это какое же?

— Он не знает, что против него кто-то что-то готовит, а мы знаем.

— Мы тоже не знаем, что именно готовим.

— И это еще один плюс, — она помолчала, шмыгнула носом, последнее время ей не больно здоровилось, и неожиданно продолжила, видя, что перебивать ее уже никто не собирается. С довольным видом, гордая настолько, будто победила в неравном бою. Будто этот бой вообще состоялся: — А к тебе задание. Узнай у бухгалтера своего имя вора в законе или кто он там.

— Вот сейчас позвоню и узнаю? Оль, ты вообще что говоришь?

— А почему нет. Вдруг всплывет в разговоре, в записке какой, да мало что может случиться. Вдруг они вообще друзья детства.

Мы еще некоторое время поспорили над совершенно безумным с моей точки зрения действом, покуда солнышко попросту не выперла меня из комнаты. Я рассердился. В конце концов, если ей действительно приспичило тягаться с этим шахматистом-убийцей, пусть тягается. Правда, мне же ее потом выручать и вытаскивать, но ладно, сухари передавать буду. Дай бог, чтоб именно по этому счастливому сценарию все и закончилось. Немного поостыл, но обратно возвращаться не стал, понятно ведь, что она не взаправду. У нее много чего не взаправду происходит, существенная часть жизни. Которую Оля еще и тщательно оберегает от меня. Или я не решаюсь заглянуть за плотные занавески, которые она сама не открывает, но вполне предоставляет мне к ним доступ — а я чего-то все не соображу этого.

Словом, решив, что вся эта ситуация не больше чем наши «ограбления банков», и не надо в голову брать слишком много, а то не войдет, спустился вниз. Пусть и конец дня, но телефоны почти пустовали. Большего и не требовалось.

Фима, едва услышал от меня подобные слова, подавился воздухом, спешно набранным в легкие. Сказал, что не знает, что я рехнулся, что он уже предупреждал. Потом продиктовал номер защитника, нанятого родными. Я перезвонил, не теряя времени и двушек. Конечно, первым делом расспросил о делах его подопечного. Тот не стал скрывать и поведал как есть — вся надежда на то, что суд затянется, иначе вкатают лет десять. А уж больно бы не хотелось, и подзащитному, понятно, крест на себе ставить, и адвокату — фактически тоже крест, ведь такое поражение от прокуратуры дорого ему обойдется. Как мог осторожнее я поинтересовался о том авторитетном воре, коего поминал Фима, путаясь словами и, как кажется, самого стряпчего вводя в недоумение.

— Вы о Чернеце спрашиваете? — тут же сообразил юрист. — Да, о нем мой подзащитный поминал несколько раз, вот только боюсь, молодой человек, этот человек не имеет ни малейшего отношения к нашему делу, больше того, Дмитрий Юрьевич Протопопов, такого имя этого человека, всего лишь оказался в ненужное время в ненужном месте вместе с моим подопечным на прогулке. А он задал зачем-то Чернецу несколько вопросов о человеке, который, по какому-то странному воображению обвиняемого мог быть причастен к расправе над семьей погибшего директора ателье, где и вы, и Ефим не один год проработали, — тут только я сообразил, что и адвокат заговорил Эзоповым языком, а потому просто молчал и слушал. — Увы, мой подзащитный, разумеется, ошибся, вор в законе Чернец никак не может быть в каком-либо сговоре с кем-либо. Он только вчера покинул стены СИЗО, где провел последние три месяца — по ошибке, понятно, следственной ошибке. Не думаю, что этот человек, как и его сотоварищи будет вам хоть в малейшей степени интересен и полезен. Прошу меня простить, но я даже больше скажу, в момент расправы над вашим бывшим директором, он обладал сходим алиби, и хотя стены в любой кутузке могут говорить, его это не коснулось. Я могу ручаться, что означенный Чернец не имеет отношения к делу, видимо, вы вместе со своим товарищем, моим подзащитным, попросту ищете не то и не там.

— Насколько я знаю, вор в законе не имеет права брать в долг, — заметил я, вспомнив прочитанное недавно.

— Это не совсем так, молодой человек. Да, прежде по воровским понятиям человек подобного чина не имел права многое, но времена меняются быстро и еще быстрее меняются сами люди, их нарушающие.

Я поблагодарил правоведа и вернулся домой. Выложил все, о чем мне рассказал юрист и кивнул в ответ на замечание Оли.

— Ты права. Скорее всего, дело рук его банды, раз уж и адвокат подозревает. Правда, тут все косвенные улики, он сам говорил,… проговаривался, но тем не менее. Улики косвенные, а нам надо хоть на чем-то основать свои подозрения.

— Будем искать, — подхватила солнышко.

— Будем, — не слишком охотно согласился я, целуя ее в щеку, пока совсем не увернулась. — Только ты не очень влезай во все это. Сама говоришь…

— Ты же меня нанял. Да и я осторожно. Я всегда очень осторожная, особенно, когда дело касается таких тонких вещей как нарезанный сервелат…. Да шучу я, шучу, просто в общепите с самого отрочества. Ну и первая зарплата у меня как раз в столовой городской, и случилась.

— Да, а как это было?

В ответ она взглянула на часы.

— Потом, в поезде. Мы и так опаздываем. Еще удобную электричку пропустим. А ты что же, не собрался?

— Готов, как штык. Давай свои вещи, — она улыбнулась. — Ну что такое, можно объяснить?

— А они все там, у родителей. Зачем мне к ним с чемоданами ехать?

Мы присели на дорожку. А затем отправились в путь

Глава 13

Конечно, Оля не за день подготавливала и себя и меня и родичей к этой встрече. Начали сговариваться еще в прошлые выходные, когда она только вышла в отпуск. Договорились до нынешнего уик-энда, как окончание недели стала называть молодежь, любящая и использовать иноземные, чаще всего, английские слова, и коверкать их до неузнаваемости.

Первым делом Оля напомнила о строгости нравов и педантичности своих предков. Вот это слово из новомодных она подхватила и использовала весьма часто. Я еще раз заверил солнышко, что в грязь лицом не упаду, чтобы ни случилось. Родители у нее, ныне пенсионеры, прежде работали — отец в НИИ радиосвязи и радиоприборов, заведующим лаборатории, мать преподавала французский в школе, а когда-то обучалась по классу фортепьяно, которому хотя и пыталось тоже учить, да вот учеников никак не находило, а потому с Олей садились иногда играть в четыре руки. Странно, конечно, что такая семья оказалась в Шахтах. Хотя нет, не странно, у них там «родовое имение», как говорила солнышко, еще с прадедушкиных времен, старая изба, пережившая войны и революции и почти без переделок дожившая и до нашего времени. Меняли только крыльцо и совсем недавно крышу — на новенькую, дюралевую, поблескивавшую на солнце.

— Такие педанты. Обращайся со всем аккуратно и занавески руками не трогай, тетя Женя их вышивала, мамина сестра, — внушала солнышко, держась одновременно и за меня, и за ручку дивана в переполненной электричке, которой мы добирались до нужной станции. Я кивал. Потом почему-то вспомнил Ковальчука, дался же он мне. Но просто после разговора с Фиминым адвокатом, из головы он у меня не выходил. Так что все последующее слушал невнимательно, на что Оля, конечно внимание обратила.

— Ты сейчас обо мне думаешь или о чем другом? — строго спросила она. — Напоминаю, у тебя сорок минут, чтоб все запомнить и ничего не забыть.

Она это повторяла с момента согласия родителей меня увидеть, надо сказать, весьма охотного, хотя сама дочка как-то довольно вяло предлагала мою кандидатуру и всячески пыталась урезонить желание отца с матерью увидеть жениха. Потенциального, но все же.

— Ты мне все уже вдолбила, места нет. Я про разговор с адвокатом думаю.

— Нашел о чем, когда мы едем,… а что именно?

— Я ведь замдиректора «Асбеста» знаю только по фотографии, три на три, которую в вашей газете с потрясающем названием «Забой» опубликовали. Вот я и кумекаю все, как к нему вообще подходить, с какой стороны. Что на него вообще подействует? Он на женщин падок? Или на ценности, коллекционирует что-то или…

— Значит, по порядку. На женщин он не смотрит, ему жены хватает за глаза, у ни х даже детей нет. Кстати, заводская партячейка его не раз укоряла, что у такого видного лица, с таким стажем и на таком посту, а отпрысков не имеется. Он дико злился, и с той поры парторга называет не иначе, чем Геббельсом. За глаза, понятно. Вообще, наша партия его раздражает, это факт, без нее он бы развернулся куда быстрее и мощнее, наверное. Но отчеты, собрания и все такое прочее, куда он обязан являться… хотя да, меня это тоже угнетает, соглашусь.

— А я беспартийный.

— Это ты сейчас к чему? — тут же вскинулась она.

— Не знаю. Просто.

— Тогда не перебивай. Человек он холодный во всем, что не касается накоплений. А, может и к деньгам тоже, поди пойми, что его завлекает, новая коробка наличности в сейфе или сам процесс ее получения. Или вообще как у Скупого рыцаря, пересчет дензнаков. Надо это выяснить.

— Полная противоположность нашему шефу, — так и не научился говорить «покойному». Артур был душа компании, денег не считал ни своих, разве что на детей, которых любил до самозабвения, и женщин, которых, признаться, любил поболе своей половины. Да, бабник, но наверное, немного остепенившийся, по крайней мере, за последние года два о новых похождениях я не слышал. Родительское чувство должно же рано или поздно перевесить эдакое прежнее бесшабашное увлечение, кем ни попадя. Он перестал ездить на наши мероприятия, «тусовки», как называл их сам, в рестораны по случаю и без — куда поначалу своего недолгого правления в ателье приглашал всех сотрудников, всякий раз являясь с новой и новой кралей. Он изменился, можно сказать, повзрослел. Жаль, что случилось это так незадолго перед смертью.

— Твой Артур еще и шлялся.

— Он завязал, — не очень охотно отвечал я.

— Мужики не завязывают. Так что за тобой я буду особенно пристально следить.

— Ковальчук ничего не коллекционирует?

— Ты отвлекаешься. Но нет, не слышала о подобном. Разве что банкноты. Он не то, чтоб жаден до денег, но страстен. Либо любит авантюры, конечно, хорошо продуманные, на что ему такой острый мозг, либо как пушкинский герой…

— Какой? — ляпнул я. Оля покачала головой.

— Вот в одних случаях ты все знаешь, в других как Шерлок Холмс. Кстати, да, похож на него. Правда, для детектива ты разбрасываешься сильно, то одно, то другое на уме. Чисто Хлестаков. Тебе напомнить, кто это? Книжки надо читать не только детективные, ясно?

Я поднял руки в знак примирения. В поездке мы все одно ни до чего не договоримся, но что-то на будущее набросать сможем.

— Может, тогда аферу ему предложить, вернее, подбросить ты сможешь. Что-то эдакое, на что он непременно клюнет.

— Как мы с тобой на ограбление твоего Промстройбанка? Не знаю, не знаю. Если только в дела, которые я ему через секретаря передаю, вложить листок с чем-то занимательным. И дальше так и действовать, капать на голову, пока не пойдет реакция.

— Слушай, у него секретарь мужчина, как интересно. А может он…

— Свежая идея, ничего не скажешь. Нет, кажется, он вообще фригиден.

— Кто?

— Холоден в сексуальном плане, слушай, ты хоть словарь почитай. Я тебе подарю на праздники.

— Спасибо, уговорила, — раздражаясь, мы разговаривали все громче и громче, уже с очевидностью мешая другим. Наконец, на нас шикнули.

— Молодые люди, дайте хоть радио послушать. Важные новости передают. Вы языками чешете, а тут судьба страны решается.

Это он про Девятнадцатую партконференцию, начавшую работать в эту неделю и все пытавшуюся разрешить, кажется, такой простой, но возможно, и такой сложный вопрос как республиканская принадлежность Нагорно-Карабахской автономной области.

Все началось давно, еще в феврале, когда… все началось еще раньше, скорее всего, просто узнали об этом именно в то время. Нагорный Карабах входил в состав Азербайджана, но населялся преимущественно армянами, такое положение дел долго было причиной незримой вражды, вот только сейчас выбравшейся из-под спуда, подобно торфяному пожару, оно разъело общество изнутри, и разом обнажило истинную бездну. В феврале облсовет НКАО объявил о выходе из состава Азербайджанской ССР и переходе под юрисдикцию Армении. После чего начались митинги по всей автономной области, переросшие в беспорядки. Пролилась первая кровь, погибли люди. Появились первые беженцы. Руководство страны долго не решалось занять ничью сторону, покуда в Сумгаите не начались армянские погромы, количество жертв исчислялось десятками. Политбюро отреагировало жестко: приняло решение о недопустимости изменения границ, — в ответ снова митинги, снова погромы. Когда перестали помогать уговоры возмущавшихся, в ход пошли внутренние войска — к лету все вроде бы затихло, но ненадолго и снова начало тлеть под поверхностью. Прорвалось добровольческими отрядами и стычками на границе НКАО и других областей Азербайджана. Как их итог — исполком АрмССР объявил о включении НКАО в свой состав. В ответ на это Азербайджан тут же начал блокаду, как Нагорного Карабаха, так и самой Армении, в ответ на что руководство НКАО призвало всех жителей к бессрочной забастовке…

Центральные газеты, встав на сторону АзССР, объявляли о преступных кланах, действующих на территории НКАО и устроивших кампанию вразрез с задачами перестройки, а так же поминали недобрым словом армянские подпольные организации, которые, к слову, устраивали теракты в столице нашей родины еще в конце семидесятых. Не факт, что их всех удалось вывести. Местные и сравнительно независимые газеты целиком и полностью поддерживали Карабах, объявляя о необходимости спасти страдающих от нового геноцида армян и дать им вернуться в лоно родной республики.

Прессу от корки до корки у нас читал только Михалыч, я слушал телевизор, разве что в периоды немногочисленных поездок Оли к родным, часто пропуская новостные сообщения, вываливавшие все события второпях, без оценок и цензуры, прежде так свойственных нашему телевидению. Потом, конечно, новости рихтовались, но не всегда поспевали за новыми решениями властей. Неудивительно, что на проходившую партконцеренцию была большая надежда — как жителей Кавказа, жаждущих разрешения их вековечного конфликта, так и всей, наверное, страны, прильнувшей к телевизорам, или вот как сейчас, в электричке, сквозь шум и шипение помех в транзисторе, пытавшихся понять, чем же закончится противостояние и очень надеющихся, что все еще можно уладить мирно, сравнительно мирно, если учесть всех убитых, раненых, бежавших…

Правда, Карабах, помянутый неоднократно, на конференции обеими противоборствующими сторонами, да и самим Политбюро, сразу же отошел в тень, затерявшись в более глобальных, как виделось, задачах. В стране вводилась двухуровневая система управления, менялся закон о выборах. Это было интересно, важно, ново, неожиданно. Но кажется, очень многие ждали решения именно по Карабаху. Будто предчувствуя, что именно это, а не что-то другое, станет основной головной болью страны, разойдется по ее венам и артериям, разнесет вирус, потащит метастазы.

— Что-то решили? — спросил я у обладателя транзистора. Тот пожал плечами, не зная, что именно я имел в виду.

— Ельцина назад не приняли. Лигачева не отставили. Или вы о чем?

Я и сам понятия не имел, что именно хотел бы узнать у мужчины. Но эту проблему решили за него — соседи по электричке, слушавшие радио, тут же зашикали на нас обоих.

— Товарищи, подождите, Горбачеву дают слово.

— А, эта птица-говорун, он и так протрепал все заседания. Что проку?

— Дайте послушать, сегодня последний день.

— Да не скажет он ничего, говорилка, только время протянет. Наверное, специально так и действует, чтоб другим слово не давать.

— А все бы вашему Ельцину на страну покушаться. Его, слава богу, с поста председателя горкома Москвы туркнули, говорят, там теперь порядок навели…

— Думаете, Ельцин только виноват во всех бедах? Гляньте вокруг. Сейчас армяне на азербайджанцев полезли, потом…

— Да что вам черные сдались, они и так на всех рынках, не поймешь, кто именно, армяне, азербайджанцы, грузины. Они ж тут и на нас наживаются, вы бы посмотрели, как они живут, и как мы. В каждом доме и хрусталь, и ковры, и машина у каждого. А за чей счет, спрашивается? Они ж и воевать-то не воевали. Все мы своим горбом.

— Про рынки вы правильно сказали, житья уже от черных нет, мясо перекупают у наших и по пять рублей ставят. Слыханное ли дело, столько.

— Это вы в воскресенье не были, вырезка и все семь будет. Они ж кордоны каждые выходные ставят, отбирают у колхозников и сами торгуют.

— Они и кооператоров за собой подняли. Вон посмотрите на парочку позади. Вот кто простой народ грабит.

— Зая, может, ты не будешь слушать этот спор. А, зая? — я уж хотел сам влезть, после заявлений о кооператорах. Хорошо солнышко меня опередила.

— Прости. Они чего-то на нас поперли.

— Ну и ладно, как будто других дел нет, только узнавать, кто на нас прет. Их дело. А у нас с тобой и другие есть.

— Ты права, конечно, прости еще раз.

Но вот странно, общих дел у нас вдруг не оказалось. Некоторое время мы молчали, поглядывая друг на друга, потом я неожиданно для нас обоих вспомнил, что так и позабыл позвонить некой Ирине по просьбе покойного шефа, чтоб отменить их встречу. Это случилось за день до трагедии. И почему из головы вон тогда? Вроде ничего не предвещало. Больше того, если это та самая Ирина Мельник из типографии, то речь шла о договоре на новые визитки, бланки и прочее. Обычно, шеф все переговоры устраивал в привокзальном ресторане «Заря», встроенном в одноименную гостиницу. Ад для командировочных, но кто еще мог снимать номера у путей? В ресторане же можно было тихо-спокойно посидеть, особенно во время «окна» в расписании — времени с полудня до половины второго, когда электрички отправлялись на обед. Шеф часто пользовался и «окном» и мной, я договаривался о встречах, переносил их, отменял или напротив, бронировал столики для особо важных гостей и событий. В этот раз… странно, что он до последнего готовился к переходу в полноценный кооператив, видимо, даже не подозревая, что меч уже занесен над его шеей. Оговаривал новый логотип фирмы, новые визитки, все новое, с нетерпением ждал встречи. Потом неожиданно отменил, будто почувствовав неладное.

— Ты о чем задумался, нам выходить.

Выбравшись из вагона, я рассказал, в чем причина загвоздки. Олины губы сжались в тонкую полоску.

— Нашел, что вспомнить. Про чужую любовницу. Ну ладно, соратницу. К чему это теперь? — и чуть помягче продолжила: — Все ушло, забудь, теперь неважно, предупредил или нет. Артура этим не вернешь. Да и Ирине той небось, десяток лишних вопросов про типографию подкинули и вся недолга. Теперь уже и она забыла. А ты вспомнил.

— Мне как-то вдруг не по себе стало.

— Зая, надо же и на других посмотреть, зачем, иначе мы здесь.

Она права, надо. Я кивнул, обнял солнышко, поставив чемодан на асфальт, прижал к себе, поцеловал.

— Ну не на людях же. Пойдем уже, на троллейбус опоздаем.

Троллейбус для нашего городка — явление обычное, не как в других местах. А вот линия маршрута «А», соединяющая станцию с поселком Шахты — больше дань «Асбеста» экологии, о которой заговорили всего-то лет пятнадцать как. А может еще и потому, что в те времена к нам заезжал, кажется, в первый и последний раз — сам генеральный секретарь. Ему решили показать все то, что наше угольное предприятие не просто может, но и должно делать для улучшения жизни народа. Поэтому на деньги «Асбеста» бабахнули эту трехкилометровую линию — почти до самого дома Ольгиных родителей. Троллейбусы по ней ходили с каждым годом все реже, но некая гордость за особенность поселка, конечно, оставалась. Вот сама Ольга — она тоже, улыбаясь, широким жестом пригласила меня внутрь ржавеющего изделия Ликинского завода с незакрывающейся задней дверью и неоткрывающейся передней. Мы умудрились усесться, хотя народу поджидало прилично. Троллейбус медленно двинулся прочь. Всего машин ходило две, бесплатные челноки, неторопливо двигавшиеся по маршруту заляпанные угольной пылью, разносившейся с терриконов. Здесь все было в ней — еще бы, шахты совсем рядом. Туда тоже ходил челнок — маленький автобус, возивший рудокопов к местам работы и обратно. Ведь почти все жили в поселке. И их легко можно было выделить среди случайных попутчиков — хотя бы по цвету кожи, насквозь прочерненой антрацитом. Или по надсадному кашлю, переходящему в хрип, доносившийся из недр легких — от пыли не спасали ни маски, ни вентиляция.

Троллейбус остановился, часть пассажиров вышла, а затем свернул к поселку — там, среди палисадов и скверов, дышалось куда легче.

Дом Олиных родителей стоял в метрах в десяти от конечной, основательная изба, источенная ветрами, но им не поддающаяся. Я ожидал увидеть строение, куда больших размеров, но дом выглядел игрушкой — небольшой, комнаты в две от силы, если там есть такое деление. Сколоченный на века, это да, темно-серый с блестящей, невзирая на пыль, двускатной крышей и резными наличниками на белоснежных окнах, он разительно отличался от соседей, дощатых, с шиферной крышей, невзрачных и каких-то скособоченных изб за глухими заборами, на которых оседала, проедая, черная пыль, доставучая, вездесущая.

Глава 14

Конечно, Оля преувеличивала, и при этом весьма сильно. Понятия не имею, зачем это ей понадобилось. Обычные приветливые люди, только недавно вышедшие на пенсию и ей, вроде как даже наслаждающиеся — благо здоровье позволяет. Добродушные, сердечные, вышедшие нас встретить; я как увидел отца в майке команды «Асбест», застиранной, носившейся уже не первый год, невольно улыбнулся и чертыхнулся одновременно — ведь я вырядился как на парад, в полусинтетическую белую рубашку с длинным рукавом и светлые брюки — специально для приема в торжественной обстановке. А меня встретили по-домашнему, отвели в дом, помогли распаковаться, предложили чаю, пока поспевает ужин. Все, такое знакомое, такое близкое, для чего солнышку придумывать страшные сказки — непонятно. Впечатление куда больше произвело то, что я увидел, то, о чем мечтал с детства, когда приходил в гости к однокашникам; да, я им, их семьям, всегда завидовал. Хоть и не подавал виду. Наверное, они знали, их родители догадывались, ведь собрания проходили довольно часто, все видели, кто мой отец, каковы наши отношения, какого нам общаться, вернее, пытаться не говорить друг с другом, по одним только взглядам понимали.

Да, жили мы невесело. Отец все жаждал привить мне свои вкусы или свое видение мира, очень старался, всякий раз срываясь и лютуя. Нет, ни разу не поднял руку, но из угла я выходил, разве что поужинать. И слушал, не слыша, как он отчитывает, то методично, то срываясь в крик, поминает все проступки, мнимые и явные, доводит себя до новой порции мата, трясет за плечи, разворачивая на сто восемьдесят и требуя, чтоб я молчал и слушал и самое главное, действовал именно так, как он говорит. Мать строго-настрого запретила ему даже касаться меня, он уважал ее решение и после преждевременной смерти, ни разу не вломив хотя бы подзатыльник, что было довольно распространено среди других родителей моих однокашников. Но я бы предпочел эти подзатыльники то холодной, то лютой злости, с которой он пытается вмять в меня свою неудачливую сущность.

Да мне пришлось идти в техникум, а после на год стать по специальности — радиомонтажником. И что это дало мне или ему? Только знание законов Максвелла, явно не пригодившиеся в нынешней жизни. Но он старался, усердно, сам не понимая, кажется, зачем так гнет палку, с такой безнадежной усталостью во взгляде, додавить, заставить перемениться.

А ведь родители жили душа в душу — до моего появления. Мечтали о чем-то строили планы. Я почему-то влез в них совсем не так и не с тем. Или не вовремя родился, ну да, это тоже, но если мать сумела приспособиться ко мне, пристроиться и полюбить, то отец… кажется, он видел во мне лишь неудачника, продолжателя такого же рода.

Изнутри дом смотрелся на диво светлым и просторным, куда вдруг подевались его внешние скромные габариты? Широкие большие комнаты, светлая веранда, подоконники на которых дозревали здоровенные томаты сорта «бычье сердце». Дом возвели из соснового кругляка, здоровенные, в полтора обхвата бревна нижних венцов медленно уменьшались к крыше. Интересно, откуда столько сосны, ведь она тут редкий гость, особенно такая охватистая. Наверное, выкупили и перевезли с Урала или из лесов Белоруссии. Еще тогда, при другой власти, в совсем иные времена. Видно, тут жили действительно зажиточные люди, особо не скрывавшие своего положения перед соседями. И что с ними стало? Хотя что спрашивать, об этом во всех газетах нынче пишут.

Широкая ясная веранда, напитавшаяся солнцем, вела в узкие, точно коридор, сени, в которых находилось две двери — одна в сарай, другая, поуже, в комнаты. Их было три, но все разделены условно, тонкими досками и занавесками вместо дверей. Небольшая гостиная, спальня хозяев и спальня гостей, всё вокруг печки. А чуть в сторонке, лестница на чердак, куда мне и предложили перебраться, благо, там и просторнее и ночью посвежее. К моему удивлению, жары от дюралюминия тут не чувствовалось, впрочем, чему удивляться, если под металлом толстенные доски-шестидесятки, да еще и обшитые фанерой. Большие окна распахнуты настежь, по чердаку гуляет ветерок, обдавая прохладой уставшее с жары тело. Где-то внизу клохчут куры, кажется, рядом блеет коза, нагулявшаяся и вернувшаяся домой, требует, чтоб забывчивые хозяева ее уже подоили, лениво брешет собака, самой себе напоминая о долге. И все эти звуки тонут в запахе черной смородины, посаженной прямо под домом с одной стороны и черешней, уже успевшей налиться, но кажется, еще только готовящейся отдать урожай, с другой. В небольшие оконца, выходящие в сад, виднелись ряды клубники, земляники, картошки. И небольшой крольчатник, сопряженный с основным домом, выстроенный на удивление небрежно, но от души.

— Насмотрелся? — я даже вздрогнул от неожиданности, когда почувствовал за спиной неслышно подошедшую Олю. Кивнул. — И нечего пугаться, родители никого, страшнее меня тут не держат. Вот, кроликов развели. Хорошо я не маленькая уже, а то бы ревела, как резаная, когда они на шапки и мясо пойдут. Это папа решил обезопасить наше будущее и запасы сделать. Кур развел в позапрошлом году, вроде получилось, теперь вот кроликов осваивает…. Точно бы ревела, особенно если б увидела, как кур прокалывают и ощипывают. До сих пор вздрагиваю.

— Ты все же увидела?

— У соседей лет семь назад. Не буду тебе рассказывать, ты ж тоже городской, к подобному непривычный. Папа, небось, снова бабу Нюру пригласит курей забивать, — она неловко улыбнулась и продолжила: — Да уж, крестьяне из нас те еще…. Ладно, спускайся, все на столе. Мед будешь? Нет, не свой, но с пасеки, натуральный, липовый.

— Так липовый или натуральный?

— Ты быстро осваиваешься. Пошли.

За чаем говорили много и ни о чем. Родители называли друг друга и смешно и приятно, просто «папа» и «мама», но в их устах это звучало почти естественно. Не подумаешь, что передо мной сидит доктор наук и строгая училка французского. А впрочем, и я не был ни лаборантом, ни школяром. Они вспоминали прошлый год, рассказывали о своих успехах на ниве земледелия, повествовали о том, в каком состоянии был дом, пока Оля еще ходила в одну из поселковых школ — Шахты уже вмещали в себя около трех тысяч человек и число это с каждым годом только увеличивалось, — что в нем переменилось за это время. Я заразился их настроением и рассказывал про себя, про майку папы с той самой надписью-кричалкой, про… да про все. Кроме Артура, тут уж с обеих сторон царило всепонимающее молчание.

Папа оказался отъявленным болельщиком. И раз уж никто не хотел выезжать в город на матч «Асбеста» с «Гомсельмашем», решили посмотреть его все вместе, поболеть, вспомнить былое. Отец Оли очень хотел найти во мне собрата по футбольной страсти, но я только имитировал ее, делая вид, что происходящее в телевизоре мне хоть в какой-то мере интересно. Интересен был разве что сам «Рубин» — я давно не видел цветного изображения, так что происходящее на экране казалось наполненным каким-то более глубоким смыслом, что ли. По крайней мере, до тех пор, пока не пошел черно-белый фильм. Видеть его не раскрашенным, вдруг показалось дурным тоном, хотелось всего цветного, всего яркого, как само лето в многоцветье красок за окном. Даже зашедшее солнце не смогло вывести их все, наступавшая ночь и та лишь приглушила, но не удалила цвета. Вдали виделись кирпичные дома, с разрисованными боковушками, панельные пятиэтажки — кажется, самые высокие строения в поселке, еще дальше бетонная поликлиника, дом культуры, сквер, фонтан. Вскоре зажглись редкие фонари, подарившие память о минувшем дне и как бы проложившие мостик в день грядущий.

Я что-то говорил и об этом солнышку, Оля только улыбалась и гладила меня по вихрам, целуя в висок, прижимаясь и вдыхая запах волос. И я делал какие-то глупости, целовал сгиб ее локтя, гладил груди сквозь чашки бюстгальтера и шептал, много чего шептал — сам себя не помня. Лето вдруг вырвалось из душных городских стен и окутало нас пеленой, жадной дурманящей близости.

Странное дело, вроде бы хотелось, жаждалось, но то ли жара, то ли смена обстановки — мы лишь ласкали друг друга, не позволяя себе перейти невидимую грань, отделившую нас от чего-то простого, понятного, возможно, требуемого, но вот сейчас запретного. Мы целовались и мечтали о потаенном, не смея выразить вслух — пока снизу не напомнили о времени, пока Олю не позвали, будто маленькую девочку, и она, с тихой улыбкой, вдруг зажегшейся на лице, поцеловав меня в последний на сегодня раз, спустилась, тихо прикрыв за собой дверь.

А утром снова пришла, так же тихо, незаметно, тайно. И совсем иначе, нежели вчера, мы вели себя, мы наслаждались друг другом, мы уже не таились, вернее, таились, боясь спугнуть и свои страсти и тишину, окутывавшую дом — хотя давно наступил рассвет, солнце поднялось к зениту, и только сонная одурь выходного дня не давала поселку пробудиться раньше времени. В этой тиши мы отдавались друг другу, страстно, повелительно настойчиво.

И только потом был завтрак, неспешные беседы за чаем. Оля пригласила меня искупаться, нет, не на речку, она слишком уж загажена отходами, сливаемыми с опытного завода, а на Долгое озеро, прохладное, большое, в места, куда никто не ходит.

Я не мог не подчиниться. Выискал нечто, что может сойти за плавки и майку, старую со стершейся надписью — одна из первых партий нашего ателье. Хорошо хоть догадался взять ее. По пути все пытал солнышко, чего она нарассказывала о родителях всякой строгости. Простые, интересные люди, с которыми приятно пообщаться.

— Наверное, хотела тебя представить с лучшей стороны. Ты же ведь мобилизуешь потенциал, как на экзамене. И вчера блистал.

— Да, отчасти это нервное. Но они мне очень понравились.

— Я рада.

— И больше так меня не пугай. Я бы майку надел, а то вчера упарился в рубашке до невозможности.

— Бедный. Ну больше не буду. У меня родичей более суровых нет, только тетя Глаша, мамина сестра и тетя Зина, папина. Тоже в Шахтах живут сызмальства. А ты молодец, интересно говорил. Я сама заслушалась.

— Я же говорил, подготовился. У меня пробелы в образовании, потому трудно себя представить в выгодном свете. Учился чему-нибудь и как-нибудь. Натурально, школа дала путевку. Ну и библиотека, конечно, тоже.

Хотелось рассказать про отца, но она сама меня опередила вопросом о родителях. Я ведь за все время вчерашней беседы ни разу не помянул их. Как будто из детского дома. А ведь Оля прекрасно знала, что это не так, мы как-то касались этой темы, осторожно, и с той поры больше не трогали.

— Мама умерла рано, а отец… я больше потому в библиотеке сидел, что от него там прятался. Когда скучал, или день непогожий, книги читал. Самые разные, ведь толком мне никто не пояснял, что надо, что не надо. Да, давали по школе, но ведь хотелось большего. А многое из курса не нравилось. А что должно быть интересно, я не знал. И расспрашивать не хотелось, все и так знали, что у нас за отношения с отцом, ну и как-то тему не поднимали.

Я замолчал, потом, неожиданно, снова заговорил — о стоянии в углу под его неумолчный бубнеж, внезапно уходящий в крик. Самого перетряхнуло. Оля заглянула в глаза, тихо прижала к себе. Мы остановились, не выдержали и начали целоваться. Она отстранилась, хотела что-то сказать, но промолчала. Просто снова прижалась.

Подошедший автобус отвез нас к озеру. Прохладному и почти пустому, может, как раз потому, что уж слишком разителен контраст между иссиня-голубыми его водами и черными — небольшой речушки Волокши метров десять шириной и глубиной совсем невеликой. Мы проезжали ее, — вдоль раскидистых песчаных берегов носилась ребятня, невзирая ни на какие экологические установки, с ними плескалась гурьба молодых людей, да и зрелые мужчины и женщины охотно лезли в воду, прогоняя подальше мысли о нечистотах, вываливаемых с завода. А может просто выходной, и завод на какое-то время переставал гадить, делая речку хотя бы на глаз чистой.

Папа предупредил перед отъездом, что не следует заплывать или нырять глубоко, что озеро карстового происхождения и образовано холодными ключами, бьющими из далеких недр. На середине встречаются омуты, несильные, но холодные, может свести ноги, особенно, в такую жару. По поводу ключей здесь имелись указатели, буйки, спасатели, да и желающих уплыть далече не находилось, зато имелась лодочная станция, кооперативная, конечно. За пятьдесят копеек можно было поплавать час на лодке или велосипеде вдоль и поперек Долгого. Мы же, сбросив одежды, поначалу кинулись в воду вдоль диковатого берега, где плакучие ивы и тальник спускались к самой воде, образуя чуть не мангровые заросли. Это не мои слова, так охарактеризовала берега Оля, когда мы отплыли чуть дальше положенного. Возле нас поплавала спасательная лодка, одним видом напоминая, что дальше нее лучше не соваться, в темные прозрачные на десятки метров глубины, где виделись, если надеть одолженную у солнышка маску и приглядеться — ленивые рыбины, плавающие вроде бы глубоко, а кажется, что рукой подать. Их пытались ловить с лодок, не то своих, не то взятых напрокат на станции, но дело не шибко спорилось. Тишина, для такого дела нужна тишина, а ее на Долгом и в этот ленивый сонный полуденный час не предвиделось.

Оля надела закрытый белый купальник, так эффектно смотрящийся на ней, кожа у нее тоже мраморная, несмотря на попытки загорать. Временами, когда она погружалась в голубые воды полностью, казалось, будто плывет озерная нимфа, ожившая статуя из учебника истории за пятый класс, вздорно встряхивает головой, и снова исчезает под поверхностью воды, мотнув на прощение бело-розовыми пятками. И снова вынырнув, но парой метров дальше или ближе. Я больше смотрел, нежели купался сам. Потом мы взяли водный велосипед, прокатились вдоль берега, Оля все искала кувшинки, но воды оказались чисты, странно, кажется, тут и не должно их быть, впрочем, она не сдавалась и все выискивала белые цветы на белесой воде. Не нашла, после чего мы повернули назад. Перекусили, а заетм двинулись в обратный путь.

Оля большей частью молчала, я первое время старался найти тему для разговора в пути, но безуспешно. Как будто отсутствие кувшинок на Долгом ее растревожило, будто ей было настойчиво необходимо заколоть одну над ухом и вернуться домой в быстро сохнущем купальнике, стянутым на бедрах широким полотенцем. Народ в поселке после двух недель одуряющего жара совсем перестал обращать внимания на нормы приличия и ходил, в чем попало. Встречались люди и в халатах и шлепанцах, натурально, собирающиеся поплескаться со всеми удобствами ванной комнаты. Хотя в самих Шахтах подобные удобства наличествовали далеко не у всех, солнышко уже говорила, что вот им в дом воду провели лет пять назад, уже хорошо, а другим, на соседних просеках, еще нет, ждут уже лет двадцать, с той поры, как поселок начал расстраиваться и в него наконец-то подвели и газ, и свет, и вообще удобства — для домов новых поселенцев. От них удобства уже пошли по всему поселку расходиться волной.

Мы ехали, обнявшись, молчали и чуть не пропустили свою остановку. Хорошо солнышко в последний момент подхватилась и вытащила меня наружу. Вернулись в дом, она отправилась переодеваться, а я, в обществе ее родителей, слушал истории про прошлое и будущее Шахт. Папа все больше напирал на экологию, вспоминая, как в пятидесятые тут пытались добывать антрацит карьерным способом — чуть ветер с севера, дышать становилось невозможно. Конечно, тех, кто пытался жаловаться, тут же пригвождали к позорной доске, мол, не понимаете, что страна восстанавливается после войны, что родине нужно, а вы подрываете устои. Но потом сами поняли, насколько бедны верхние слои, и прекратили. Хотя общество посчитало, что раз сами горняки болеют впятеро чаще, то о них подумали. Вряд ли, заключил папа, у нас о людях думают, либо когда государству совсем плохо, либо когда нужно брать кредит в Европе. Так и при царе было и при генсеках.

Я больше молчал и поддакивал. Потом мама спохватилась, что это они, сидят, разглагольствуют, а так и не спросили, как нам отдохнулось. Я заговорил про ключевую воду, про глубинных рыб и Олин купальник. Она в нем удивительная. Она вообще удивительная. Мама с папой переглянулись. Спросили насчет наших планов.

Они не первый раз спрашивали, но вот сейчас очень захотелось ответить за нас двоих. Потому, верно, я после недолгой паузы, попросил у них родительского согласия. Папа улыбнулся, мама немедленно закивала. Они переглянулись и немедля согласились, заметив при этом, что я для их дочери стану самой подходящей парой. От сердца отлегло.

— Несмотря на любовь к выкройкам, — зачем-то заметил я.

— Наверное, благодаря. Вы же хорошие вещи делаете, папа вон, не снимая, носит.

— Но майка-то куплена нами была тогда на фабрике, а уж потом просто раскрашена…

— Главное, как сделано, — согласился папа.

Я вышел со слегка кружащейся головой и поднялся наверх. Обедать не хотелось, куда больше хотелось увидеть запропастившуюся Олю, рассказать ей все, не таясь, теперь уже можно и…

Она влетела, едва мысль оборвалась. Присела, прожгла меня взглядом, я даже вздрогнул.

— Ты зачем это сделал? — одними губами спросила солнышко. — Почему сразу им? Неужели у меня нельзя сперва спросить? Как это вообще понимать, ты сперва к моим родителям, а меня как будто нет.

— Но, солнышко…

— Оля. Давай без дураков, ты какой-то домострой устроил. Без меня меня решил женить. Папа с мамой конечно, рады, ты им понравился, они еще вчера об этом говорили. Ну, ты это понял сразу, я по глазам вижу, вот и пошел напропалую. А меня спросить раньше не додумался? Словаря не хватило, или еще чего?

Как гром среди ясного неба. Потом, когда она немного пришла в себя и перестала сыпать обвинениями, попытался собраться с мыслями.

— У меня в голове подобного не было. Да и зачем, я люблю тебя, я только хотел, чтоб между мной и родителями не было никакого недопонимания. Чтоб все нормально было…

— А меня ты спросил? Я за тебя замуж хочу?

— Я не сомневался, что да. Я без тебя…

— Я, я… только это и можешь говорить. Как будто заведенный. А я вот нет. Понимаешь. Если бы ты спросил, я бы сказала, что нет.

— Ты меня не любишь?

Она вдруг замолчала, долго смотрела в глаза, потом, опустила взгляд.

— Да. Наверное. Я так не могу. Пойми, ты сперва о своих чувствах… ты ведь только сейчас сказал, что любишь.

— А ты будто не понимала этого. Конечно, люблю.

— Но ведь надо же сказать. Зачем же все с головы на ноги… — сама спуталась и замолчала. Потом покачала головой. — Прости, зая, но не сейчас. Я да, я согласна, но не сейчас. Не могу так быстро. Я ведь сама ничего не говорила тебе, я все ждала, когда ты начнешь. Наверное, не надо было — знала же, что ты как в коконе сидишь и не высовываешься. Или если выбираешься, то вот так, наскоком. Я не могу так. Извини.

И вышла, осторожно прикрыв за собой дверь. Я поднялся следом, сделал шаг и остановился, услышав негромкое пошлепывание тапочек по ступенькам. Снова сел. Вечер оказался насмарку, Оля дулась на всех, поговорив с родителями, те тоже старались эту тему снова не поднимать, раз такое дело. Наутро мы довольно быстро собрались и, едва позавтракав, отправились в обратный путь. Солнышко, конечно, пообещала снова приехать, как иначе, но не факт, что в следующий раз возьмет и меня. С ней мы все утро общались через папу, когда нас проводили до автобуса, тут она высказала несколько слов в мой адрес, но больше на тему того, что я успел забыть, намеренно или нет, при спешной сборке. И снова замолчала, напомнив перед этим, чтобы больше без ее согласия…

— Да уж куда больше, — пожал плечами я. Оля фыркнула, но ответом не наградила. Так мы промолчали вплоть до билетной кассы, где выяснилось, что она оставила кошелек на веранде.

— Не одно, так другое. Расплатись уже, — и повернувшись, потащила мои вещи на перрон.

Дуться Оля могла долго. Всю последующую неделю мы, если и разговаривали, то на самые насущные темы, вроде ужина или уборки помещения. Возможно, Оля сознательно всякий раз задерживалась на работе. В субботу у нее был день рождения, она уехала к родителям отмечать. Наверное, с друзьями. В воскресенье же, так же рано, как и мы прежде, вернулась.

— Какой же ты все-таки дурак, — с порога сообщила солнышко. — Непроходимый. Не знаю, как с тобой дальше жить.

Обняла и поцеловала. Жара спала. Дальше дуться уже не смогла.

Глава 15

После примирения виделись мы все одно редко. Дела, дела, они закружили нас и понесли, я говорил, что роздыха не случилось, даже после бурной ночи примирения на понедельник, на что мы очень сильно надеялись. Работа завертела, поглотила как омуты на Долгом озере. Да и наши с Олей дела, касающиеся уже расследования дел Ковальчука — солнышко их не прекратила, несмотря на вышедшую меж нами размолвку. Кажется, напротив, только сильнее вгрызалась, потому и оставалась на работе на несколько часов попозже — именно в это время тайком проникая в недоступные кабинеты. После примирения, после подарков, которые я сделал ей — набор духов «Красная Москва» и пластинки с музыкой Тухманова к недавно вышедшим фильмам — она и рассказала о том, что удалось накопать за столь короткий срок.

— Не так много как хотелось, но кончик новой аферы, я кажется, нащупала.

— Это не опасно?

— Глупый, конечно, опасно, — у нее стали появляться командирские нотки, которых не было прежде. Видимо, настраивалась на супружескую жизнь. — Но ведь мы это делаем не просто так.

— Ты делаешь, — напомнил я.

— А ты помогаешь, как можешь. Ведь поможешь? Мне нужно как-то скопировать документы, а фотоаппарат он ведь здоровый, как его пронесешь? Со мной только моя маленькая сумочка, в которую одна папка и помещается. Больше брать мне нельзя, подозрительно выглядеть будет.

Я взял паузу подумать над вопросом. Пока решал, задумал сходить в типографию, владелицу которой, Ирину, когда-то должен был отговорить встречаться с нашим покойным шефом. Снова захотелось извиниться перед ней за испорченные дни допросов — вне сомнения, по делу Артура ее не один раз мурыжили. Я купил цветы и отправился на Лесную.

Меня сперва не поняли, больше того, кажется приняли за уж очень близкого человека, в неподобающее рабочее время вперившегося с извинениями. Но пропустили. О возможном отпуске я как-то не подумал, вернее, спохватился в последний момент, когда стал спрашивать, могу ли увидеть директора. К счастью, она оказалась на месте, успела отгулять свое в конце июня, а теперь снова приступила к обязанностям. Сейчас они получили много заказов, в том числе и крупных. Как пример — готовили к выпуску методички по просьбе НИИ твердого тела — чтоб не задерживаться с очередью в издательство «Наука», которое бы сделало им тоже, но только к декабрю. А нужно как раз к началу работ по новой теме, то есть уже вот-вот.

Все это Ирина рассказала мне в ответ на цветы и неловкие признания в собственной забывчивости. Когда я спросил ее о следователях, она кивнула неохотно.

— Было дело, вызывали к себе, сюда пару раз приходили, отрывали от работы. Все спрашивали про дела Артура у нас. Глупость какую-то, короче. А вас, наверное, долго дергали?

— Нет, не очень. Ограничились руководством, — я не стал распространяться дальше, перевел тему: — А что им от вас понадобилось?

— Да если б еще понять. Они и сами дергали за все контакты в надежде хоть что-то выискать. Я показывала им визитки, подготовленные по чьим-то эскизам, логотипы, все это у нас сохранилось.

— Это я сделал для шефа.

— Хорошо получилось, немного перегружено, но в целом неплохо. Вы ведь не занимаетесь дизайном?

— Я закройщик. Как сейчас говорят, модельер, — и усмехнулся. Она не подержала.

— Это чувствуется. Вы из ничего очень даже симпатичную работу сделали. Мне понравилось…. — и чуть помолчав: — Вы с Артуром были близки?

— Да, он… он мой друг, — и вздохнул. Она кивнула.

— Хороший человек. Яркий, светлый. Побольше бы таких. Жаль, я его не так близко знала. Хотя, муж ревновал.

— Сейчас, наверное, уже нет.

— Мы недавно расстались, — негромко произнесла она. И поднялась. — Пойдемте, я вам наше производство покажу.

Типографский цех находился в подвале бывшего монастырского дома семнадцатого века. Кажется, запах вина, которое гнали монахи, так и не выветрился из добротных, массивных стен помещения с узкими стрельчатыми окошками на самом верху, ныне занавешенными или закрытыми газетами. Здесь располагалось все необходимое: линотип, компьютер с довольно странным экраном — казалось, его перевернули на девяносто градусов для удобства работы — небольшой матричный принтер с кучей бумаги, факсимильный аппарат, несколько электрических ундервудов и что-то из далекого прошлого — наборный ротапринт. Наверное, на таком печатали в подполье первые номера «Искры». И конечно, все необходимое для полноценной работы типографии — обрезчики бумаги, пресс, глянцеватель, еще какие-то механизмы непонятного назначения.

— Не представляете, сколько у нас заказов в последнее время, — Ирина, едва спустившись в свои владения, заговорила без умолку. Давно хотела обо всем рассказать, да некому было. Я попался как нельзя кстати. — Что только ни просят — и проспекты, и бланки… да что там, даже книги. Мы не издательство, присваивать библиотечные классификаторы не имеем права, но авторы, а чаще всего они приходят со своими нетленками, в этом не нуждаются. Им главное результат. Мы и стараемся. Обложку можем и цветную сделать, можем и двухцветную, она большим спросом пользуется. Оно и понятно, самиздат денег не приносит.

— А как же эти… ну вы понимаете, те, кто должен следить. Ведь каждый ксерокс на любом предприятии находится в подчинении первого отдела. А у вас тут…

— У нас ксерокса нет, мы так и сказали в исполкоме, когда регистрировались год назад. Потому нам и разрешили — раз только линотип, его проще отследить. Тем более, мы перед каждой печатью сообщаем, что и как.

— И приходят, проверяют?

— Приходили. Сейчас уже нет, видимо, надоело. Да и времена поменялись. А мы все одно схитрили. Видите этот телефакс? — она небрежно кивнула на аппарат рядом с компьютером. — Мы его как раз для размножения оригинала используем. Он не на рулонах работает, а на обычной бумаге. В исполкоме не поняли, для чего нам факсимильный аппарат, ну и хорошо. А мы так множим, если кому что надо, справку из поликлиники, договор какой или бланк счета. И все нормально. Ксерокса-то нет.

Она улыбнулась, я следом. Каждый старался ловчить, чтоб обойти заскорузлые, безнадежно устаревшие в наш век НТР правила. Каждый выдумывать горазд — тем более, что цензорами сидели люди с мышлением столь отсталым, что понять, для чего тот или иной прибор используется, уже не могли. Больше того, сами ловчили, изредка стремясь показать усердие перед своими начальниками.

— А это станок фотопечати, — она провела меня в самую глубь цеха. — Нам иногда присылают диапозитивы, особенно из НИИ всяких или вузов. Вот и нашли выход, купили подержанный. Но работает хорошо. И любую пленку берет, хоть слайды, хоть обычную, хоть шестнадцать миллиметров.

— Это такую крохотную, шпионскую?

— Именно, именно. Я говорю, техника универсальная, очень удобно. Да и штампует быстро, мы методички для наших клиентов из НИИ твердого тела, считай, уже сделали, только собрать и скобками сшить.

В голове сверкнуло, я начал прощаться. Ирина вывела меня в общий коридор, по которому сновали работники.

— Заходите, если что вдруг понадобится, — на прощанье сказала она. — Сделаем вне очереди. Связи, они такие, — улыбнулась, но улыбка вдруг погасла. — Или если что об Артуре вдруг станет известно. Я ведь… сами понимаете. Это всех нас коснулось.

— Да, простите, что не предупредил тогда. Наверное…

— Забудьте вы об этом. Артура только помните, — и неожиданно добавила. — Светлый был человек, и вот как Данко, уж простите за сравнение. Он мне нравился, да и… он всем нравился.

Я кивнул и вдруг спросил:

— Скажите, Артур у вас деньги просил взаймы?

Ирина немного странно на меня посмотрела, потом, спохватившись, покачала головой.

— Нет. Я понимаю, о чем вы, меня и следователь об этом спрашивал. Мы не были настолько хорошо знакомы, чтоб он. Хотя… — немного поразмыслив, продолжила она, — наверное, он мог попросить меня на той несостоявшейся встрече.

— Вы долго его прождали?

— Нет, около получаса, потом поняла, раз он так сильно опаздывает, что-то случилось. Он ведь очень пунктуальный. Может, нашел деньги, мне как раз тогда об этом подумалось. Ведь вряд ли о визитках у нас могла бы зайти речь, — я кивнул. — А сколько ему не хватило, не знаете?

— Около девяноста тысяч, — Ирина присвистнула, точно подросток: — Да, очень много, но ведь он мог успеть собрать к сроку. Он все продал, что мог, занял, у кого мог. А вышло…

— Да, словно не в деньгах причина, а в чем-то другом.

— Может и так. Я сам никак понять не могу.

— И я, — кивнула она и добавила: — Вы не пропадайте, сообщайте, если что-то узнаете.

Я попрощался, подумав, что она права, надо не только и не столько полагаться на Олю, да солнышко молодец и много чего разыщет, но делать еще и самому. Я ведь так толком и ничего не узнал о смерти Артура, пытался и быстро бросил. Надо снова пробовать.

Я потоптался на месте, обдумывая новый план, а затем зашел в культтовары, а оттуда, несколько озадаченный стоимостью, в прокат. Там взял на месяц «Киев-30» — всего-то за рубль двадцать в месяц, а вечером показал его, вместе с квитанцией, Ольге. Та взвесила на руке кроху, недоверчиво взглянула в глазок камеры. Посмотрела на меня.

— Вот твое новое оборудование для работы в полевых условиях. Советский аппарат для шпионов, рекомендую. Есть вспышка и выдержка, экспозиции нет, высчитывай по таблице, но лучше ставь на один к тридцати, чтоб не затемнить — если без вспышки и в полутемном помещении. Если со вспышкой, она мощная, ставь на максимум. Пленку купил в культтоварах, вот тебе две кассеты сто двадцать пять ИСО, как раз для съемки документов. Будет слишком затемнено, куплю двести пятьдесят. Да, в кассете двадцать пять кадров, а не тридцать шесть, как обычно. И в конце назад пленка не перематывается, не старайся.

Оля долго молчала, разглядывая то меня, то лежащий перед ней крохотный, размером в два пальца, фотоаппарат. Взяла его в руки, повертела, положила на место, осторожно, будто заминированный. Снова взглянула на меня. Наконец, произнесла тихо:

— Зая, ты все это… серьезно?

— Солнце, а как ты думаешь? Конечно. Ты же просила.

— Но я… я даже…

— Хотела просто проверить? — она не ответила. Молчала. — Как когда мы в ограбление банка играли.

— Нет, — наконец произнесла. Голос вышел чужим, сдавленным. — нет, даже не думала. Просто ты так вдруг засуетился, так быстро все нашел. Я даже не знаю, что сказать. Сроду никогда не фотографировала, вот еще.

— Я тебя научу, меня в кружке учили. С той поры у меня остался ФЭД… вернее, у отца остался. Я не взял с собой, почему-то. Неважно. Буду учить. Сперва как пленку заряжать, потом, как снимать. Эти две кассеты, мы их на уроки потратим, потом…

Оля немного пришла в себя. Обрела уверенность, так свойственную ей в подобные минуты. Выдохнула и снова взяла камеру в руки. Я отщелкнул затвор, она чуть не выронила «Киев».

— Все просто, — я взял камеру. — Смотришь в глазок, выставляешь диафрагму и объектив и снимаешь. Объектив на минимум, снимать тебе надо с пятидесяти сантиметров. Вот так, — затвор щелкнул. — Очень просто. Качество пленки вполне достаточное, чтоб прочесть снятое.

— Наверное, мы с ума сошли, — произнесла она, взяв фотоаппарат в руки. — А как печатать снимки, самим?

— А зачем? Так и останутся на микропленке. Если надо — отпечатаем, но хранить удобнее именно так. Проявлю я сам, в ванной, дело нехитрое.

— Наверное, — она не знала что сказать, снова взяла камеру. Подняла глаза. Я заметил знакомый блеск. — Я попробую. Правда.

Глава 16

Я говорил, что события, начавшиеся летом, накрыли нас, не давая передышки ни на один день. Все лето мы готовились к чему-то. Больше того, начинало казаться, что и сами мы подладившись под новую скорость проматывания времени — от одной недели до другой, казалось, проходило всего несколько мгновений — сами ускоряем его, не в силах дождаться будущего дня. Будто он, этот день, мог поведать что-то важное, открыть некую тайну.

Первое время Оля привыкала к необычному фотоаппарату. Снимала меня, обстановку дома, пыталась и Михалыча, но тот тут же открестился. Я стал объяснять, что это не просто так. Он передернул плечами, усмехнувшись:

— Что, бросили играться в грабителей, всерьез начали?

— Воистину так.

— Тогда без меня. Я вижу, Ольга вон как настропалилась, будто печет в ней что. Если серьезно хотите какую аферу провернуть, так вообще не приставайте. И я не буду показания давать, и вы без лишнего свидетеля обвинения обойтись можете.

Я так и не понял, всерьез он или шутит. Но Михалыч действительно старался не показываться лишний раз, когда мы занимались азами фотографии, быстро уходил либо в свою комнату, либо к телевизору, включал его погромче и выискивал из пяти каналов, имеющихся в его распоряжении, тот, где бы передавали новости или какую-нибудь аналитику. Больше всего он прислушивался к событиям в Армении и Азербайджане. Производство в обеих республиках оказалось парализовано, как и дороги, ведущие из одной в другую. Все более и более многочисленные митингующие выдвигали самые радикальные требования, и все чаще депутаты к ним прислушивались.

Впрочем, солнышко особо не давала мне отвлечься от наших целей. Едва разобравшись с камерой, она отправилась на работу снимать и нащелкала полтора десятка кадров документов — в основном, по завышенной отчетности. Это не было каким-то особым секретом «Асбеста» — думается, все предприятия в это время уже грешили чем-то подобным, выполняя спущенные Госпланом цифири, как только возможно, ведь реально их выполнить оказывалось уже давно никак. Примеры, самые простенькие, как раз и продемонстрировала Оля, дав мне проявить пленку. Я ей с самого начала говорил, чтоб кассет не жалела, если останутся пустые кадры, пусть вынимает, пленка стоит копейки, да и продается в любом хозмаге. Лучше перестраховаться и спрятать полупустую кассету, чем нарваться и засветить всю пленку.

И первое, что попалось ей в объектив, были документы о пересортице угля и его утруске во время транспортировке — на несколько сот кило с каждого вагона. Складывалось ощущение, что возили уголь в насквозь дырявых составах. Это было письменное и вполне себе официально зафиксированное подтверждение тем словам солнышка, с которых и началось наше преследование Ковальчука — очень давно, кажется полжизни назад — а на самом деле всего-то меньше года. Неделей позже она выискала переписку между директором «Асбеста» и начальником сортировочной Абызовым, который требовал, натурально, требовал, провозить через подведомственную ему станцию больше вагонов — любыми способами, ведь министерством путей сообщения его дороге спущен новый план, который иначе они не могут выполнить. Директор отвечал согласием, составы удлинились. Теперь в каждом было не меньше ста двадцати вагонов.

— Кажется, просто порожние гоняют. И ведь как гоняют-то теперь — через сортировочную от первой узловой, к платформе «Сорок второй километр» и через «Братишки» обратно на вторую узловую. А уже оттуда, вот такой петлей, составы переформируются и либо расходятся по котельным, либо идут на север, обогревать другие города.

— Ты как раз с этого и начала. Помнишь?

— Помню. Вот тебе и подтверждение, больше того, за подписью и с печатями. И ведь не придерешься, скажут, план выполняем, ничего личного. И кстати. Нам на конец года обещали обильные заказы и тринадцатую зарплату в двести сорок рублей. Еще и о работниках заботятся.

— Это точно. А ты обо мне, когда заботиться будешь.

Я снова намекал на возможность нашего бракосочетания. Оля только отмахивалась, не до того, сам видишь, чем занимаюсь. Можно подумать, брак бы ее тяготил, фотографируй она документацию с проштампованным паспортом. Но дело, конечно, было не в этом, в чем-то ином, о чем она пока говорить не хотела. Да и родители не проронили ни слова, когда мы вдвоем их снова посетили, через три недели после первого визита. Речь заходила о чем угодно, от футбола, где «Асбест» занимал твердую вторую строчку и уверенно шел к выходу из второй лиги в первую, до природоохраны. Я, помнится, еще у Артура спрашивал, едва только пришел в ателье, почему столь странное название у угольного клуба. Оказывается, в тридцатых он был открыт асбестовым заводом, который затем был поглощен и вошел в состав нашего горнодобывающего и перерабатывающего монстра. Сам завод перепрофилировался, теперь в его цехах разрабатывались какие-то современные химические реактивы и соединения. А так же изучались горючие сланцы — благо в окрестностях их хоть исковыряйся. Вот только добыча их пока нерентабельна, проще выкапывать уголь тут и выкачивать нефть на севере. А когда, говорят, к концу девяностых, мир поглотит дефицит нефти, вот и придет время наработкам опытного завода. Да, именно того, что так усердно отравляет каждый день — кроме выходных — самую популярную речку города, в которой полгорода каждое лето плавает и хватает уйму фосфора, серы, нитратов и окислов.

Ближе к августу Оля наконец-то согласилась «расписаться в гроссбухе», как она уничижительно назвала свадебный обряд. В конце осени, когда будет проще протолкнуться в загсе, ведь, в начале самый пик свадеб. Возможно, она поняла мое поблекшее настроение и решила немного подправить его. И право же, ей это удалось. Я сразу с удвоенной энергией принялся и за свою основную работу и за расследование. И если на первой ничего особого не происходило — мы с закройщиком по-прежнему переверстывали на новый лад старые модели из каталогов семидесятых, то мои походы по знакомым шефа потихоньку давали свои плоды, пока весьма скромные и не всегда очевидные. Иногда требовалось понять, что спросил в той беседе не все и либо возвращаться, либо, если имелся телефон, звонить и переспрашивать. Не всегда удавалось последнее, после смерти Артура поминать его, чем дальше, тем меньше находилось желающих. Да, по нему скорбели, но и саму трагедию, по вполне понятным причинам хотели бы уже оставить в прошлым. А тут я со своими вопросами.

Записную книжку шефа я попросил у его сестры, Елена, к удивлению, охотно ее дала, больше того, разрешила даже покопаться в вещах своего брата на случай, если вдруг она что-то проглядела, а я как его близкий друг и товарищ по несчастью, найду нечто важное. Это нечто я нашел сразу, едва отрыл и перелистал книжицу, испещренную убористым почерком шефа. Он всегда старался мельчить, а здесь вписывал в крохотную клетку имена и фамилии. На «К» искомого не нашлось, а вот в самом конце, куда Артур заносил вроде как случайные телефоны, обычно карандашом или имена без фамилий, Ковальчук выискался. Вернее, мне показался подозрительно знакомым номер с пометкой «АК», потом я вспомнил, что у Ольги такой же, плюс, добавочный триста два. Показал номер Елене, она кивнула.

— Все верно, Алексей Ковальчук. Он самый. Милиция эту книжку забирала с собой, недавно вернула. Видимо, не понадобилось.

— Значит, Артур брал деньги именно у замдиректора «Асбеста», — это даже вопросом не прозвучало. Она кивнула.

— Видимо. А вот ведь странно. Если бы подождал хотя бы до сегодня, мог бы и не рисковать так. Сейчас кооператоры спокойно берут десятки тысяч в Госбанке, пусть пока для этого и надо ехать в Москву. Но… если б знать, он ведь тоже мог подождать, и не влипнуть ни в джинсовую аферу, ни в долг. А выплачивать три процента годовых в течении долгих лет, — она помолчала. — Как быстро меняется время. Он… даже он не успевал за ним.

— Видимо, но все же сумма очень большая. Двести тысяч. Госбанк мог бы не дать.

— Взял бы половину, остальное у знакомых набрал. Могли бы скинуться…. Но он под джинсы торопился. А теперь — незаконный кредит, спекуляция товарами повышенного спроса, мошенничество, что там еще придумали, какие статьи вашему руководству?

Я кивнул, назвав еще растрату и подделку отчетности. Елена хотела что-то сказать, потом передумала.

— Как-то все неудачно сложилось. И Артур тоже, как будто не почуял, что вот так пойдет. Решил, и понесся напропалую. Как будто гнал кто. Он ведь обычно осторожный, хотя и рисковый, но риск его…

— Ковальчук тоже рисковый, — не знаю, зачем, сказал я. — Видимо, просто еще не зарвался. Хотя аферы у него будь здоров, на миллионы. Вы же видите.

— Может и вижу, но только кто ж его захочет тронуть? Он у нас из разряда неприкасаемых. Даже московские как приехали, ни разу к нему не заезжали. Во всяком случае, если б были, непременно слухи бы пошли.

— Но может, тайно?

— А смысл? Только потому, что ему все можно?

Помолчали.

— Я не знаю. Просто пытаюсь дознаться хоть что-то. Простите, а вы верите в то, что именно Ковальчук наслал молодчиков убить вашего брата?

Долгая пауза. Снова. Елена смотрела в окно, на пламенеющий закат.

— Теперь, когда столько времени прошло… не знаю.

— Можно мне взять эту коробку с собой. Я ее верну…

— Берите. Можете не возвращать. Это те его вещи, которые приносят только боль. Если вам… если вдруг что-то найдете…

Я покивал и вышел. Потом вечером долго разбирался с коробкой, раскладывал бумаги, записки, документы по полочкам, потом просто разложил на две неравные пока кучи — ту, что еще предстояло просмотреть, и та, что уже мне не понадобится, отыграв свое. За этим занятием меня застала Оля, неожиданно рано вернувшаяся с работы, последнее время она прибывала не раньше восьми. Я показал ей записную книжку Артура с телефоном Ковальчука, она кивнула: да, его, он даже не переезжал из кабинета, больно привык или просто нравится вид из окна, на двери только табличку сменили.

— Знаешь, мне подумалось странное. Я уже не раз встречал людей, которые брали взаймы у Ковальчука и некоторые из них, могу даже назвать, кто, вовремя не погашал долг. Да, они еще больше переплачивали, но Ковальчук никого не трогал. И в заложники не брал. Случившееся с шефом — даже не знаю, как назвать в свете всего, мной узнанного.

— Исключение из правил?

— Нет, Оль, тут дело в другом чем-то. Я пока просто не могу найти причинно-следственную связь. А она должна быть. И мне кажется, дело не в том, что шеф взял очень много денег, в чем-то другом. Елена мне сказала, что следователи из генпрокуратуры ни разу не были у Ковальчука, это так?

— Да, тут их не появлялось, да и если б появились, представь, какой слушок пошел бы. И в имение его вряд ли заглядывали, все равно бы всплыло.

— Значит, действительно неприкасаемый, — буркнул я.

— Или действительно невиновный.

— Я не исключаю и такого, но вот что подумал. Следователи были обязаны с ним пересечься. Не дома и не на работе, а где-то, где они могли без протокола, эдак по-дружески с ним поговорить. И не под запись.

— Ты о чем? Снова версия из детектива?

— Возможно. Но вообще самому в голову сейчас пришло. Смотри. Ковальчук и вправду первый обвиняемый в деле о смерти Артура. Но уж больно человек заметный и в городе, и вообще. Значит, трогать нельзя, если тронут, будет как с группой Гдляна-Иванова. Слышала, как ее прессовать начали. Хотя столько арестов, столько возвращенных в казну денег — десятки, если не сотни миллионов. Но сейчас ее саму проверяют на предмет «нарушений социалистической законности». Да и новых арестов давно нет.

— К чему это ты?

— Да, заговорился, прости. Следователи научены невеселым уроком борьбы с кумовством и взяточничеством в Узбекистане, а значит, рисковать с Ковальчуком не будут. Поговорят по душам — скажем, в машине или за городом. Там, где их бы никто не заметил, и не узнал.

— Ну и?

— Поговорили, нажали, может даже, получили какие-то ответы. Не исключено, не один раз встречались «на рыбалке», все пытались поймать на крючок, и все Ковальчук срывался. Или тоже получив лишь косвенные доказательства вины, перестали тратить время и нервы. А в самом деле, против него ничего ж не нашли. Даже ты его можешь обвинить в чем угодно, кроме «мокрухи».

— Чего? — не поняла солнышко.

— Убийства семьи Артура. Возможно, следствие пришло к тем же выводам, что и мы. То есть нашло какие-то доказательства по линии мздоимства, кумовства… кстати, оно есть? — Оля кивнула. — Нашло чем прищучить, но почему-то дальше угроз дело не пошло. Возможно, у самого Ковальчука есть влиятельные покровители, иначе бы он не устраивал своих афер. И явно не начальник сортировочной его прикрывает, кто-то повыше.

— Я поищу. Да и сама история с новыми шахтами — уж больно она странная. Кстати, я как раз вчера, ты еще не проявлял, сняла несколько экспертиз от восемьдесят третьего и повторную от восемьдесят шестого годов, проведенных Мингео по заказу «Асбеста» в том районе — результат нулевой. Вернее, не совсем, конечно, но угли слабые, за такие браться не стоит, по крайней мере, здесь, где рядом уйма дешевого топлива.

— Вот и я о том. Может, Ковальчук им что-то и сказал, но потом все отменилось. Может, про кумовство как раз всплыло. Кстати, кого он к себе устроил?

— Племянницу и ее мужа. Мужа руководителем шахты номер шесть имени Кондратюка, это стахановец здешний, годами из забоя не вылезал…

— А в это время жена рожала нормальных, здоровых детей.

Оля фыркнула, но продолжила:

— Потом посмеешься. Племянница стала начальником отдела перспективного планирования, то есть как раз по этим самым шахтам. Я с ней каждый день по три-четыре раза пересекаюсь. Деньги на ее отдел большие идут.

— Решил помочь родичам, грех винить даже. А эта племянница.

— Виктория.

— Она хоть знает про кульман, рейсфедер… или так, слышала.

— Какой кульман, рейсфедер в наши дни. Штангенциркуля и того прогнали еще в сорок третьем.

— Забавно, — произнес я, отсмеявшись, — А у нас в ателье работал потомок одного вермахтовца, сдавшегося в плен еще в сорок втором. Фамилия ему самая немецкая — Дойч. Интересно, он член партии или нет?

— НСДАП или КПСС?

— Хороший вопрос, — я вдруг вспомнил, что шеф тоже был партийцем. Странно, конечно, команда у него подобралась сплошь из беспартийных. Наверное, еще и поэтому всех так мурыжили, мол, ни одного достойного, проверенного лица. Особенно Фиму, который даже в комсомол умудрился не вступить, уж не знаю, каким это образом. Я там побывал, в техникуме нас всех скопом принимали, хотя требовали учить устав и знать историю. Правда, спрашивали не особо рьяно, да и пересдавать можно было до бесконечности, как обычный экзамен. Наверное, сейчас вообще ничего не спрашивают, только принимают, недаром же столько комсомольцев по стране. В партию еще берут со строгостью, есть какой-то отсев даже в кандидатах, я слышал. И подумал — а вот неудивительно, наверное, что новый мой начальник, директор кооператива, набрал всех из партийных. Видимо, знал, кому можно доверить.

Странно, что я один у них белая ворона. Очень странно. При его-то твердых взглядах и вкусах из далекого прошлого. А ведь он не настолько уж меня старше, чтоб не понимать нынешнюю обстановку.

— Обо мне задумался? — тут же спросила солнышко. Я кивнул.

— И о племяннице поневоле. Ей сколько лет?

— Думаешь изменить? Тридцать пять недавно стукнуло.

— Пока не думаю. Но вот что в голову пришло. Как единственное объяснение тому, что Ковальчук может что-то иметь против моего шефа.

— Глупости, а не объяснение. У нас все друг за дружку, один пришел на работу, устроился начальником, хоть на вахте старшим, и тут же семью за собой потянул. Везде так, чего вдруг Артуру такое досье на Ковальчука собирать. Несерьезно.

— А его аферы? Я правда ничего не нашел, но…

— Аферы у Ковальчука посерьезнее, да. Но если у него со следствием договоренность, сам понимаешь, все само прикроется.

— Вот, может, так и случилось. Или получается, что Артур раскопал… даже не знаю. Может, тут дело вовсе не в Ковальчуке, в ком-то другом.

— Кто бы захотел нашего замдиректора подставить?

— Нет, наверное. Кто был настолько не в ладах с собой и с моим бывшим шефом.

Первый раз удалось выговорить это словосочетание без мучительных отсылок к прошедшему февралю.

Глава 17

В середине августа Михалыч взял долгожданный отпуск, получил профсоюзную, то бишь бесплатную путевку в пансионат в Паневежис и начал собираться. Место было ему незнакомым, он долго узнавал прогноз погоды в московском Гидрометцентре, потом плюнул и просто начал паковать чемоданы, ориентируясь на тот невеликий плюс, который сейчас показывала Прибалтика. Последнее время он старался с нами общаться поменьше, будто всерьез решив, что мы кому-то что-то плохое вот-вот сделаем. Задумки наши ему совершенно не нравились, он и старался обходить даже малейшее упоминание о них десятой дорогой, немедля прекращал разговор и либо переводил его на другое. Только перед отъездом немного отмяк. Предчувствуя долгожданный отдых.

— Вот наемся всласть всяких рыбных деликатесов, угрей, карпов, крабов всяких. Рижского бальзама попью, янтарь пособираю.

— Михалыч, ты извини, но твой пансионат в сотне километров от моря. Ты его, наверное, с Юрмалой спутал.

— И потом, Рига это другая республика, Латвийская, а ты в Литовскую поедешь, — прибавила Оля.

Он раздраженно рыкнул с досады.

— Вот вечно мне все карты спутали. Я думал, на море погреюсь, ну или окунусь хотя бы. Хотя бы вода там теплая сейчас. Ведь в Гидрометцентре как раз про Латвию и спрашивал, только два рубля пятнашками вхолостую потратил. А хоть речка есть?

— Есть, небольшая. Я в Литве была, но Паневежис только проезжала, как и через большинство городов, где наша группа не ночевала. У нас обзорная автобусная экскурсия два года назад приключилась, так по городам и прокатились, от самого Вильнюса до поморья и обратно, сперва по северу, потом по югу. Даже несколько фоток сохранилось, подружка снимала. Да, в Паневежисе мы когда мимо театра проезжали, вроде как Баниониса видели. Но не факт…. Это от «Асбеста» экскурсия на неделю, — будто извиняясь, добавила солнышко.

— А я в Прибалтику не выбирался, ближайшим городом стал Псков. Там у нашего техникума турбаза имелась, вот туда мы вшестером и заселились — ну и комарья там, просто жуть. Зато черникой объелись.

— А в Литве сейчас с этим делом как? — встревожился дворник, так и не нашедший достаточно репеллентов и мазей на этот счет. От комаров он и здесь не страдал, сказывалось загрязнение воздуха.

— Думаю, получше. Уже не сезон, они в начале августа, согласно обычаям, прекращают свирепствовать. С Ильина дня, как говорят богомолки.

— Ладно мне этих вещуний, проку-то. Сейчас вся погода переменилась.

— Ну так, советской же стала.

Михалыч сдвинул брови, но ничего не сказал. Посидел немного, вспоминая, как раньше хорошо на Кавказе было, он и в Минводы ездил, и в Аргуне спину лечил после растяжения — работа дворником это не хухры-мухры, особо зимой. за нее вдвое должны приплачивать, или хотя бы четырнадцатую зарплату давать. И как теперь плохо, он в Армении еще два года назад отдыхал ото всего, на Севане, вот там красота, рыбы множество, и одуванчики чуть не с кулак. На Рице тоже отдыхал, а сейчас и поехать немыслимо. Везде бузят.

— Рица это Грузия, — напомнил я.

— А то я совсем тю-тю уже стал, сам не знаю, куда на поезде двинул. А ведь мне еще профсоюз предлагал в Эчмиадзин путевку, и тоже бесплатно. Нет, пока не утрясется с Карабахом, только по северам лучше разъезжать. Пусть будет стыдно, что такому рационализатору подсовывают всякое не то — Литву вместо Латвии.

— Михалыч, ты рационализатор? Я в шоке. Неужто создал вечную метлу?

— Да брось ерничать, дело давнее, к поливалке чуть измененный брандспойт прицепил и оформил. Качество полива не ухудшилось, а экономия аж двадцать процентов.

— Сейчас еще больше — ты когда их последний раз видел? В семидесятых, наверное. Я вот именно тогда.

Дворник не понял моих искренних намерений, вышел из кухни и снова занялся чемоданами. Выезжать ему предстояло в вечер пятницы, чтоб добраться в воскресенье до Вильнюса, а оттуда уже автобусом до места.

— После такого путешествия надо две недели отдыхать, а не десять дней, — подвела итоги солнышко. — Я стараюсь самолетом добираться, благо у нас авиация хоть в соседнюю область доставит.

— Ты ее прожди полдня, проще поездом. А вообще Михалыч молодец, своего не упустит. А я вот и впрямь, мало поездил, — я подвел итог непродолжительной нашей беседы с дворником. — Только в Алупку и еще раз дикарем в Сочи. А так, больше по стройотрядам. Денег не хватало. Потом, когда устроился в кооперативе, все на диване или у знакомых на даче.

— Я больше тебя по Союзу ездила. Крым, Кавказ, это понятно, но я еще по Байкалу поплавала, вот самый дальний мой бросок в Сибирь, и на Медео была зимой, красотища, правда, морозяка тот еще. Но это давно было, когда еще в школе училась.… А знаешь, давай на будущий год совместим отпуска и махнем на Золотые пески хотя б на недельку. Народу там много, но мы что-нибудь придумаем. А ты откладывай сто двадцать рублей на перелет и дом отдыха, это мне за десять процентов от цены, а тебе придется затянуть пояса. Хотя ты и так уже больше меня получаешь — триста рублей вон огреб в прошлом месяце.

— И три рубля с продаж моих работ. Мне по пятьдесят копеек платят за каждый проданный товар.

— Значит, скоро забогатеешь. Натурально будешь как кооператор, весь в деньгах.

— Не факт, что кооператору позволят выехать. Это ж горисполком решает.

Оля только рукой махнула, за это время все должно измениться сто раз. Она по-прежнему была убеждена в грядущей справедливости и обязательной торжестве правды — рано или поздно. И конечно, если так руку на сердце положить — отмене талонов и тому социализму с человеческим лицом, который нам наш генсек стал рисовать, сразу, как к власти пришел. Мне же при этих словах виделся отец, с опухшим от пива небритым усталым лицом человека, которому все надоели до такой степени тошноты, что сил смотреть нет.

Спорить с ней я не стал, спросил только, как у нее самой, отпустят ли, она улыбнулась.

— А куда деваться? Я теперь птица, можно сказать, высокого полета. Вот давеча имела разговор аж с самим директором. Проку от него ноль, но все одно, приятно — похвалил наш плановый отдел, всем обещал выписать премию по итогам квартала. Мы что-то опять перевыполняем план.

— На калькуляторах?

— Да неважно, — Оля как-то последнее время перестала заботиться собственной нравственной чистотой, которой прежде сильно дорожила. — Просто приятно.

— А с племянницей Ковальчука беседовала? — она покачала головой.

— По-моему это вообще нереально. Женщина до жути замкнутая, как нерожденный цыпленок. Приходит к девяти, уходит в шесть, иногда слоняется по отделам, видимо, скучно ей на новом месте. Но старается себя показать. Не знаю, кому только. Ее видим разве мы и машинистки, а они такие трепалки, между нами. Рассказывают, опять аборт делала, поздней весной, что ли. Уже третий. Что-то у них с мужем не клеится. Хотя сейчас они вовсе не разговаривают.

— Да, это тоже к досье на Ковальчука не приклеишь.

— Тебе бы только клеить.

— Но мне надо понять, виновен Ковальчук в смерти Артура или нет.

— Зая, для кого надо? — я удивленно поднял глаза. Солнышко повторила вопрос: — Для него? Или только для себя самого, чтоб больше не думать о прожитом, — и тут же, не давая времени вставить слово. — Ты ведь только поэтому, как мне кажется и затеял игру в детективов, чтоб понять, кто виновен, и себя больше не винить.

— Но я…

— Нет, ты честно посмотри в себя и ответь мне, положа руку на сердце. Если найдешь убийцу, даже пусть его не накажут никак, ведь тебе легче будет, что именно он, кто-то другой виновен, а ты… а ты ни при чем. И потом откуда у тебя эти мысли? Кто тебе их нашептал? Фима, бухгалтер ваш? И то только потому, небось, что он сел, а ты проскочил. Он еще считает тебя виноватым в том, что не всех в ателье вашем забрали.

Она подняла мою голову, посмотрела в глаза. Я молчал.

— Правда, подумай и ответь. Зачем ты ищешь? Для кого? Не сейчас, не сразу, но подумай, дай слово, что так и сделаешь, и тогда уже… поступай как знаешь, как сердце подсказывает.

Я помолчал. Потом произнес глухо.

— Даю слово. Подумаю и скажу.

Она чмокнула в щеку, будто клюнула. Улыбнулась и сказала:

— Вот тогда другое дело.

Помолчали. Я неожиданно произнес:

— Ты Фиму помянула. Я подумал, мне надо будет к нему зайти. Нет, не подумай чего, спросить о шефе. Действительно надо.

Оля рукой махнула.

— Да не отчитывайся ты передо мной. Решил, так и делай. Но только потом, не сейчас. Вот Михалыч уедет, — она приблизилась вплотную, задышала часто в лицо. — мы с тобой медовую неделю устроим. Вся квартира наша, будем как молодожены гулять. Особенно на выходных. Согласен?

Я только слюну сглотнул.

Глава 18

Михалыч отбывал в ночь с Центрального вокзала. Странный поезд, идет по окружной через Донбасс, двигается к столице Украины, а затем Белоруссии и только тогда заворачивает в Литву. Перед тем как пойти проводить дворника — хотя бы до вокзала, мы занимались приготовлениями. Я бегал по адресам, найденным коробке шефа, общался с теми, кто по какой-то причине не смог вовремя дать в долг Артуру, Оля висела на телефоне, связываясь то с одним подрядчиком, то с другим и везде получая однообразные ответы: «отправили, ждите, возможен недокомплект по не зависящим от нас причинам». Тринадцатая шахта, начав с разгона, перейдя к обустройству основного своего ствола, внезапно затормозилась в скорости проходки. Оля злилась, что смежники срывают сроки, но ни она, ни руководитель планового отдела, кажется, заменивший еще и племянницу Ковальчука на посту перспективного планирования, ничего не могли сделать. Сама фифа, как ее называла солнышко, тоже бегала, но больше от телефонных звонков и приказов на подпись. Словно работа ей обрыдла выше всяких пределов — или с непривычки от свалившихся некстати обязанностей. Кажется, у нее случился стресс, впрочем, дядя должен был понимать, куда ставит молодую и необстрелянную жизнью родственницу.

Впрочем, я все это узнавал и сам на бегу, помимо работы, стараясь вечером обойти или обзвонить, как получится, как можно больше знакомых шефа с тем, чтоб получить примерно одинаковые ответы. Артур насобирал бы эти злосчастные девяносто тысяч, вот только неопределенности в лице дюжины знакомых, близких и не очень, товарищей и друзей по институту и по работе, которые по разным причинам не смогли выдать возложенную на них сумму оказалось больше, чем он планировал. Каждый говорил по-своему о причинах отказа, но чаще всего причины сводились к личным, о коих перед незнакомцем и заговаривать не хотелось. Всех их и так протрясла милиция и прокуратура, возвращаться к выбившей на время из колеи теме, очень не хотелось. Тем более, общаясь с человеком, который, кстати, рубля тому не предложил.

Это я осознал как раз в промежутке между квартирами состоятельных друзей шефа. Не то, что хотя б один из них задал мне прямой вопрос, но он читался в глазах почти всех: а сколько я сам внес в копилку? Вдруг понял, что Артур не из вежливости не спрашивал, просто не хотел втягивать своих сотрудников в авантюру, ставшую внезапно роковой, не желал подставлять под удар, понимая, что выдать они могут немного, кроме Фимы, понятно, который тоже ничего не дал в долг, а вот вреда этот случай принес немало.

Но я остановился, лишь когда список закончился. Возвращаясь домой, спрашивал себя, что получил в ответ, какие нашел доказательства? И вынужден был признать — никаких. Я все пытался подсознательно понять, как же так вышло, что ни тот, ни другой, ни десятый человек не смогли помочь. Не захотели или что-то уже знали? Я не нашел ответа, верно, и захоти его найти, не смог бы докопаться.

И вдруг осознал, что это не просто опрос, а понимание того, насколько шеф был именно начальником, а уже потом другом. Да, хорошим человеком, справедливым руководителем, к которому я так прикипел, что нуждался, ровно в брате, но другом в последнюю очередь. Он мог входить в положение, давать советы, и в то же время, он настолько оказывался дальше — с каждым листком бумаги, перебираемым в коробке — что теперь я видел лишь его призрачный силуэт. Если я и далее буду искать — Артура, а не его убийц. Трагедия, происшедшая с ним вдруг послужила мне лишь поводом для собственного переосмысления шефа. Он мне казался самым надежным, самым близким, самым… тем самым человеком, которого так трудно заменить, который окажется рядом. А он уплывал все дальше и дальше, я уже едва мог различить его.

Все, что узнал за время с февраля, все отдаляло. И его знакомые обоих полов, больше женского, к которым Артур был так неравнодушен, его жена, о которой я узнал немало сплетен, в том числе и от самого супруга, в виде довольно безжалостной переписки с уехавшим в Ленинград однокашником — там она представала в виде туповатой самки, не умеющей ничего, кроме как стараться и угождать, не видящей дальше своего носа. Свекровь отличалась тем же, но хоть о детях в письмах не было худого слова, да, их шеф любил искренне, жалея только, что не может побыть с ними подольше и воспитать куда лучше, чем «безмозглая курица».

Он представал мошенником и аферистом, да удачливым, да старающимся никому из знакомых не навредить, но заставляя страдать тех, кого не любил или больше — презирал. А таковых находилось немало. Он получал угрозы, больше от бывших коллег по работе, по потребкооперации, кажется, отвечал на них, не то словом, не то делом. Я перестал исключать тот факт, что его сделка с «Рабочей одеждой» была прекращена именно по причине происков конкурентов, а не потому, что гигант швейной индустрии вдруг расщедрился одеть наш город в «варенку».

Завистников у Артура хватало. Недоброжелателей тоже. Но вот тех, кто был способен навредить не только подметным оскорблением в письме или недостойным поступком, вроде отъема возможности экипировать болельщиков хоккейной команды — их я, как ни старался найти среди множества бумаг, не мог. Да и что это были за документы — в основном переписка, чьи-то непогашенные долговые расписки, наблюдения самого Артура, пытавшегося собрать досье, но как-то очень разбросанно, на своих конкурентов, часто, бывших друзей и коллег. Еще немного про будущий кооператив с перечислением его участников — вот тут я первый и последний раз обнаружил свое имя. И куда больше про работу — копии документации, обращений к вышестоящим инстанциям, визитки чиновников и кооператоров, с которыми Артур имел близкие контакты последние месяцы жизни. И еще немало подобного.

Наконец, я закрыл последнюю папку и положил коробку на шкаф, к другим своим вещам, давно уже позабытым. Будто отмечая важное событие. Да так и было — с некоторых пор фигура моего шефа уходила все дальше и дальше и теперь она и в самом деле, начинала растворяться за линией горизонта, куда я вроде поспешал, пытаясь отыскать своего неслучившегося друга, а теперь начинал понимать, что помимо горя, помимо поисков, существует еще и другая причина, заставляющая меня бегать по квартирам и задавать вопросы, которые неприятно холодят сердце. Мне действительно стало интересно, что же произошло тем февральским днем на выезде из города. Ничего личного, почти ничего.

Кроме понимания утраты того, во что столь безоглядно, столь наивно и искренне верил так много лет.

С этим я и пришел к Оле. Она выдохнула и обняла меня.

— Наконец-то. Я столько времени ждала хоть какого-то намека на подобное. Почти с самого февраля, если не раньше.

— Он тебе никогда не нравился.

— Я его видела иначе, прости. Но наверное, так и лучше. У тебя всегда имелась другая точка, которую ты хоть раз мог бы и выслушать.

— И ты права, жаль, что воспользоваться ей я почему-то не спешил.

— Тогда поспешим хоть сейчас, у Михалыча скоро поезд, а нам еще пилить в самый центр города. И потом, у меня кое-что для тебя припасено.

Она вытащила из сумочки билеты в дом культуры железнодорожников, на выступление артистов Мосэстрады: Жванецкого, Арканова, Задорнова, Альтова. Единственное представление, в наступающую субботу, в семь вечера, цена билетов три рубля, амфитеатр, как-никак.

— Достала из-под полы, можно сказать, урвала у приятеля знакомой. Тот еще перекупщик. А как иначе, билеты в свободную продажу не поступали, только среди своих.

— А посмеяться хочется.

Она с удовольствием кивнула, а я внезапно подумал, вот ведь, вроде сами копаем под взяточника, мошенника, вора и проходимца, каких мало, а в то же самое время, юлим, выкручиваемся, достаем, спекулируем — словом, делаем все тоже, за что пытаемся ухватить самого Ковальчука. Мы только тем и лучше его, что берем меньше и не оставляем никого с носом. А в остальном…. Если поразмыслить хотя бы над этими билетами «для своих», их ведь не выбросили в продажу не потому, что Мосэстрада поставила мало денег, нет, по другим причинам. Дать своим возможность лицезреть лицедеев, и самим лицедействуя, объявлять в кассе, что все билеты проданы, хотя они попросту разошлись среди знакомых спекулянтов, давших ради этого на лапу организатором концерта.

Ни к чему не придерешься. Система, она одна на всех. Система не проговариваемых вслух ценностей и подменных понятий. Интересно, когда разрешат, окончательно и бесповоротно, спекулировать, ведь все к этому и движется, что будет с переплатой? Уменьшится из-за конкуренции или увеличится из-за жадности и сговоров? Наверное, второе.

Мы как-то странно живем, нет, не последнее время, я давно уже задумываюсь над особенностями нашей страны. Провозглашаем одно, стараемся нести в свет зерна истины и непоколебимой веры в человека и человечность, добра и прекрасного будущего, которое обязательно наступит. Живем по кодексу строителей коммунизма, по крайней мере, убедили и себя и особенно окружающих, что именно так и существуем. По внутреннему барометру, показывающему курс на взаимоподдержку и понимание, стремление к чистому, светлому, единому для всех. А при этом в мелочах, обязательно соглашаясь со всем, вышеизложенным — в мелочах мы подличаем, выгадываем, выкручиваемся, даем и берем, воруем и отворачиваемся от ближних. Как будто существуют две морали, одна для всех, а другая для каждого. И такая шизофрения сознания особенно отчетливо проявляется в Михалыче: когда он трезвый, он верит в социальную справедливость от государства и партии, а стоит ему напиться, несет власти почем зря, перебирая им все кости. Ох и икается, наверное, при этом чинушам! Но ведь знает наш дворник, что трезвым он это никогда не посмеет сказать, что это табу, не только противозаконное, но и против самой природы советского человека направленное. А вот пьяным он может говорить, что думает, наверное, что думает, если вместо него устами не работают откровенное презрение и протест против самой природы его не шибко веселого существования человека «из ниоткуда», вроде бы партизанского, а может, сына эсэсовца. Верно, в глубине души, Михалыч и сам не знает, в результате какой связи появился на свет — а потому и старается не думать. А с пьяного что взять, с него как с гуся вода.

Хотя да, мне таким, пусть это и сказано во вред его организма, он больше нравится. Так он честнее хотя бы перед собой. Ну а мы, остальные… мы подличаем и жулим, зная прекрасно, что вытворяем, зная, что нас пусть и могут достать, да не сыщут, именно потому, что все такие… да я вот как пример. Единственный беспартийный в очень идейном по сути своем кооперативе, модельер, который отложил в долгий ящик свои идеи, и теперь как наживку заглотивший больше денег и возможностей и за это перекраивающий допотопные выкройки, которым место на свалке, которые едва ли принесут много денег устроителям, но молчащий именно потому, что получает, что работает, что может хоть иногда устроить в продажу что-то свое. И еще одно — по закону о кооперативной деятельности устроители не имеют право нанимать рабсилу, это прерогатива государства. Так что я — один из новых учредителей, коих очень и очень много в кооперативе. Во всех кооперативах. Одни родственники и учредители. Собственно, тоже самое придумал и Артур, ну да что тут за идейка, она носится в воздухе, описывается в газетах, советуется соседями и приятелями. Она всюду, ей пользуются, на нее закрывают глаза. Даже в исполкоме, когда подмахивают листы с новым составом учредителей, коих должно быть не менее трех и до бесконечности. А что сделать, социализм и индивидуальное предпринимательство могут сосуществовать только так и никак иначе.

И при этом мечтаем что хоть дети сделают за нас то, чего мы, их родители, так и не смогли явить миру. Это я уже про свою учебу в техникуме. Пригодились умения лишь однажды, когда перегорел новенький утюг, да, тут я не сплоховал и заменил шнур. Больше как радиомонтажник ничем себя не проявил.

И это и обидно и горько и как-то по-детски неправильно.

Вот стоило помянуть детей, и они появились. В дверь позвонили, застучали пионеры, именно тогда, когда Михалыч собрался и готовился посидеть на дорожку. Просили макулатурой поделиться, к нам и прежде заходили, но только мало кто давал, видимо, поэтому на какое-то время юные сборщики вторсырья оставили нас в покое. Теперь пришли снова.

Михалыч тут же вынес им охапку журнала «Коммунист», не знаю, обязали его выписывать эту муру или он сам, будучи трезвым, подписался для прикрытия себя, пьяного. Оля принесла газеты, которые собиралась сдать на Дюма, но уж ладно, я тоже отдал несколько журналов «Подвиг», которые перечитывать не хотелось.

Пионеры порадовались, долго благодарили, взвешивали на безмене, прикидывали, потом дворник, хитро́ улыбнувшись, вытащил из ящика комода несколько медных пластин и впихнул их поглубже в журналы.

— Так больше выручите, — усмехнулся он, ребята засмеялись за ним следом. Видимо, сами хотели сделать подобное.

— Можно и кирпич засунуть, только небольшой, чтоб неприметно было, — предложил дворник.

— Нет, нас на этом уже ловили, пластины лучше.

— Михалыч, ну зачем же все отдавать, я же хотел антенну улучшить.

— С нас и медного провода хватит, ты его скрути сильнее, вот и антенна будет или я тебе потом диск принесу. А о детях заботиться надо, — и снова засмеялся вместе с подростками.

Часть добычи пионеры отложили в сторонку, на Пикуля, как стало понятно из их перешептываний. А остальное понесли в школу, позванивая вложенным меж страниц металлом.

— Мы тоже собирали макулатуру, — заметила Оля, собираясь, — вот только проку от нее не было. Все одно дворник потом жег.

— Да, он у вас не я был, — Михалыч с несходящей улыбкой стоял уже в дверях. — Ну что вы расселись, на дорожку в автобусе посидим. Проводить-то надо как следует.

Вернулись поздно, последним автобусом, как-то даже позабыв, что у нас начался медовый месяц. Спохватились в последний момент, когда начали разбирать кровати. Я перетащил часть своих вещей к Оле, в ознаменовании, она захватила чуть коньяка. Новый период жизни мы отметили прямо в постели.

А на следующий вечер отправились на концерт.

Глава 19

Организаторы перестарались, устраивая для публики фуршет. Зал набился битком, мало когда удавалось вживую, а не в записи увидеть хорошо знакомых артистов, концерты, подобные этому, случались у нас раз в несколько лет. И в перерыве многие отправились в буфет, разведать обстановку. Вот тут-то и вышла незадача. Желая потрафить своим работникам — в основном из администрации и приглашенным городским чиновникам — работники выложили дефицитные товары, начиная с бутербродов с красной икрой и заканчивая глазированными сырками. Невзыскательная публика оторваться не смогла ни после первого звонка, ни в принципе. Второе отделение прошло при полупустом зале, больше того, брожение по оному не прекращалось ни на минуту, артисты злились, начинали читать сначала, бросали, уходили, их сменяли другие, а зрителей все убывало. Не до них, в само деле, когда еще возможность прикупить все самое желанное появится.

Признаюсь, я тоже вернулся на место с получасовым опозданием — Оля, злилась, что срываю концерт, но увидев мешок глазированных сырков, устоять не смогла. Мы сразу смолотили четыре штуки из купленных мной тридцати. После чего концерт объявили закрытым досрочно, конферансье извинялся за публику перед Аркановым и Жванецким, перед публикой за Задорнова и Альтова, которые так и не вышли после срыва их выступлений.

— Прям пятилетку в четыре года, — выкрикнул кто-то из зала, публика особо не сопротивлялась и снова ломанула в буфет. Правда его тоже быстро закрыли. А мы отправились домой, по дороге смолотив еще пару сырков, удержаться от соблазна оказалось реально невозможно.

Вот тут-то нас и поджидал неприятный сюрприз. Оказалось, пока мы отдыхали душевно и духовно, у нас вырубился холодильник. Все мои тщетные попытки оживить старенький «ЗИЛ» успеха не имели, да и что я мог понять в допотопном пузатом монстре, только то, что дело не в лампочке, которая не перегорела, и не в шнуре. Больших познаний проявить не смог, Оля, поняв, что от меня помощи ждать не придется, бросилась к соседке — с которой, к слову, не слишком и общалась — просить помощи в приюте супа, замороженных овощей и свиных котлет. Да, сырками пришлось поделиться, тут уж ничего не поделать, но и срок годности без холодильника у них истекал буквально вот-вот.

Медовое время, отпущенное нам отъездом Михалыча, оказалось скомканным и едва не выброшенным вовсе. Воскресенье мы доедали все, что могли доесть и старались не покупать требующее замороженного хранения. То есть макароны и рис. На протяжении следующей недели ими и питались, поскольку приглашенный в понедельник мастер службы быта прибыл только в среду вечером и поковырявшись в нутре холодильника, лишь руками развел.

— Загнанная лошадь, тут я бессилен. Могу только предложить взять его на запчасти. А в качестве обмена предложу новенькую, только с завода получили «Юрюзань».

— Да можно подумать, она нужна кому-то, — возмутилась Оля. — Люди покупают вещи впрок, чтоб десятилетиями служили, а вы нас капиталистами какими-то считаете.

— Не понял, почему это вдруг?

— Все вы поняли. Эта ваша «Юрюзань» еще никому не прослужила даже до конца срока годности. А он у нее всего-то год. И кому такое надо? Чтоб потом снова полгода в очереди ждать и снова тот же хлам получить, который то морозит, то не морозит, то течет, то плачет.

— Там система такая…

— Там руки такие, — встрял я. — Идите уже вместе с холодильником, и гоните трешку.

— Но зая…

— Я завтра пойду в прокат, возьму там.

— А мне полгода по субботам в шесть утра вставать, ехать на другой конец города, чтоб дождаться новый «Минск»?

— Нам «Минсков» не выделяют, разнарядки нет. Дефицит, — ехидно заметил мастер. После чего действительно вручил мне три рубля за изъятие лома и ушел. Вернулся тут же, вспомнив о собственно, холодильнике. Втроем мы частично погрузили его в багажник универсала, «ЗИЛ» торчал оттуда, едва прикрытый дверцей, которую мастер заботливо повязал красной ленточкой — как положено по правилам дорожного движения.

Запыхавшаяся Оля, командовавшая нашими действиями, обернулась ко мне:

— Ну и чего добился, медовый муженек? — поинтересовалась она. — Теперь нам всучат невесть что и будем морочиться. Или ты предлагаешь пойти расписываться прям сейчас, чтоб через месяц получить приглашение в «Люкс»?

— Это тоже идея. Правда, мы получим приглашение в другой «Люкс» — который одежду-обувь продает. А не бытовую технику. Но мысль здравая, я всецело…

— Да лучше бы взяли «Юрюзань» мы бы потом когда записывались. Может быть, к тому времени нам бы и «Мински» вернули. Или еще что, посовременнее.

— «Юрюзань» она тоже только начала производиться. Да и потом, вот я тебе купил, напрокат фотокамеру. Ее уже сняли с производства, а замены пока нет. То есть, она в планах на девяностые есть, но и только. И не факт, что будет лучше. Этот «Киев», и то несколько ухудшенная версия прежней модели.

— Ну да, раньше все было лучше.

Я развел руками:

— А что поделать.

— Нам-то что сейчас делать?

В пятницу мне удалось дозвониться до проката, где имелись холодильники, пусть и большие, двухкамерные, зато «Снайге», которые отличались невздорным нравом и изрядной долговечностью. Больше того, мне попался импортный вариант, так что, когда я допер гиганта от грузового такси, столь любезно вызванного за трешку (тут-то она и пригодилась), — встречать меня вышла не одна Оля. Но увидеть солнышко в приподнятом настроении уже радость. Когда «Снайге» с помощью соседей доставили на этаж и подключили, она долго не желала меня выпускать из объятий. Которые плавно перенесли нас в ее спальню, теперь ставшую нашей общей.

И неважно, что холодильник мы получили на время, а как дальше дела двинутся, сказать пока трудно, и не суть, что потом все равно придется вставать ранищу каждую субботу и ехать отмечаться в бесконечной очереди. Эти выходные все отошло на второй план, затерялось вдали. Мы впервые полностью принадлежали себе и не выбирались из квартиры, обмениваясь флюидами и ласками.

Понедельник все расставил по местам. Внезапно вернулся Михалыч, прервавший свое беззаботное уединение в пансионате. Настолько неожиданно, насколько это возможно в анекдоте о муже из командировки. Примерно так он нас и застукал, прибыв вечером понедельника, и открыв ключом дверь. Сразу обо всем догадался, впрочем, мы и не скрывались особо, разбросав повсюду предметы нижнего белья. Мрачно усмехнулся только, когда вошел и начал складывать чемоданы и авоськи у вешалки.

— Давно пора. Глядишь, если б начали год назад, сейчас бы уже выхлопотали себе квартирку в Черемушках.

Наверное, все новые микрорайоны всех крупных городов страны именовались именно этим названием московского микрорайона. Правда, наши Черемушки отличались от других и тем, что были переименованы в семидесятых и тем, что строительство, шедшее поначалу довольно быстрыми темпами, сейчас почти заглохло — в продолжающемся строиться районе вводилось всего-то полтора здания в год. Но наши Черемушки считались престижным местом, получить там квартиру дорогого стоило — по объему выделяемых взяток профкому или собесу, — да и сами жилплощади отличались от большинства панельных многоэтажек высоким качеством и, что самое удивительное, меблировкой комнат. Говорят, изначально там собиралось селиться партийное начальство, но район им чем-то не угодил, теперь для них возводилоось «дворянское гнездо» неподалеку от Долгого озера. Первая очередь закончена еще четыре года назад, шесть пятиэтажек, сейчас строилась вторая: среди садов, отрезанных от колхоза «Мичуринец».

Я нацепил майку и вышел из комнаты Оли.

— Ты уж очень быстро вернулся. Мы ждали тебя к среде.

— Уж простите, — на Михалыча смотреть было тяжко — лицо, как после сильной попойки или драки. — Но дольше выдержать этого отдыха не смог. Эх, лучше б поехал в Кировакан, может, спокойнее было.

Следом за мной в прихожую выбралась и солнышко. Кажется, случилось дежавю, точное повторение той сценки, с которой все и началось — прибытия нашего дворника из исполкома, со слушаний, посвященных расселению бараков. Правда, ныне история имела иные подробности, а вот действующие лица оставались прежними.

— Ты о чем? — спросила Оля. Михалыч кивнул, пнул чемодан и наконец-то буркнул.

— Дожили, кончилась дружба народов.

— Там что, к тебе приставали?

— Если бы. На меня вообще внимания не обращали. На нас всех, понаехавших. Обращались, как с оккупантами.

— Не понял.

— И на Баниониса я тоже не поехал, после такого приема, сразу надо было сбежать, да только денег пожалел. И неважно, что не платил… а, да что там говорить.

Литва встретила Михалыча не просто холодно — но с презрением. В Паневежисе люди оказались на редкость негостеприимны к тем, кто не знал их языка или не говорил на европейских: собственно, так они и отличали прибывших гостей из других республик. Понятно, что в любой точке СССР всякого чужеземца, владеющего английским, французским, немецким, да хоть итальянским, принимают с распростертыми объятиями, втайне надеясь на щедрые чаевые по любому поводу. Литва не была исключением, перед иностранцами из ближайших стран Западной Европы там стелились. А вот своих, вернее, соседей из других республик уважать вконец перестали. Причем, видимо, недавно, раз до того Михалыч только радовался, что едет на Балтику, мечтал искать янтарь и пить бальзам. Туземцы испортили все начинания. Они не желали говорить на государственном. Даже торговцы на рынках, что уж совсем ни в какие ворота. И старательно отворачивались или и вовсе переходили на другую сторону, едва увидев группу, общавшуюся меж собой на русском. Говорить с ними, кажется, было равносильно общению с париями. Наглость и высокомерие аборигенов достали Михалыча в первые два дня, он крепился еще пару вылазок в город и окрестности, но когда гид из местных отказался работать с группой и говорить на русском, который, якобы, знал совсем плохо — понятно, что враки — терпение лопнуло. И не только у дворника. Гида побили и вышвырнули из автобуса, а группа довольная победой, вернулась в пансионат. Потом туда заявилась местная милиция, которой, как раз на прекрасном русском, написал заявление выброшенный гид, выясняла отношения с администрацией пансионата, кого-то оштрафовала, кого-то предупредила, на кого-то накатала телегу уже по месту жительства для дальнейших разбирательств. Михалыч не выдержал и сорвался. Нет, по счастью не устно, он уж догадался, что получил бы за подобное пятнадцать суток, как в впрочем, и везде в Союзе. Просто собрал манатки и был таков.

А уже по приезде домой на вокзале узнал, что в Эстонии, аккурат в минувшее воскресенье, сразу в нескольких городах чуть не полмиллиона человек вышли на митинги с требованием независимости и немедленного выхода республики из состава Союза ССР.

— Вот и доигрались, — заявил он, зло сощурившись. — Мы им все дали, все построили, восстановили из пепла, а они вон чего. Всю жизнь чухней прозывались, а тут свой карточный домик решили строить. Будто прок в этом есть. Как были никем, так никем и будут, только хозяев сменят. Хотя не сменят. наш лысый придурок вряд ли их отпустит, очень уж не хочет ничего решать. Так что повисят еще на нашей шее. Может московский ОМОН их навестит, поговорит по душам. Вот как местные в Паневежисе с нами.

Он захлопнулся в комнате, даже не разобрав вещи. Оля пыталась его разговорить, но Михалыч старательно отругивался. Вышел только поздно вечером, когда мы спать ложились. После прогноза погоды. Странно, но именно прогноз немного его успокоил. Привычные слова: «В Эстонской ССР завтра обещают дожди и похолодание до двенадцати-четырнадцати градусов». После этого немного стало легче. Не верилось, что вот эти сотни тысяч, даже единовременно выйдя на улицы, смогут переломить ход истории. Безумные требования, невыполнимые желания.

Немного поддатый и этим хоть успокоенный Михалыч прослушал прогноз, и только тогда заметил новый холодильник, удивился, спросил, что случилось.

— А, правильно, что напрокат взяли. Сейчас с техникой туго и что дальше будет, вообще непонятно. Зря только «Снайге» взяли. Вот забузят уже эти, начнут закрывать поставки, фиг тогда детали найдете.

— Так он же прокатный, — напомнил я поддатому и оттого невнимательному дворнику.

— Тогда держите до победного, техника годная.

— Нам все одно надо записываться на новый холодильник, — заметила Оля, выходя из ванной. По привычке, недавно установившейся, замотанная в банное полотенце и больше ничего. Спохватилась, юркнула к себе, но Михалыч как-то не заострил на ней внимания, видимо, недоглядел.

— Ну так запишитесь, что за проблема. Только на отечественный. Вернее, совсем наш.

— Из совсем нашего есть челябинская «Юрюзань», на которую гарантию работоспособности можно давать недели две, и «Саратов». Я все службы быта обзвонил и выяснил: на последний стоять придется полгода минимум. Редко присылают и помалу, штук по двадцать-тридцать в неделю. Хоть в «Березку» иди.

— Я с фарцой запрещаю тебе даже сталкиваться, — тут же вскинулась она. — Пока не отменят валютную статью, даже слышать не хочу ни о чем.

Мы и раньше говорили с Олей на эту тему, но пробить ее оказалось нереальным. Как и купить с рук приглашение в «Электронику» — там продавалась наша техника в экспортном исполнении, и иностранная тоже, но только обе шли с такой переплатой, что солнышко сразу задушила жаба, едва она узнала, что холодильник нам обойдется минимум в пятьсот-шестьсот рублей. В итоге, споры зашли в тупик, мы стали искать какие-то альтернативные варианты. И один нашелся, когда я неожиданно вспомнил, кто у солнышка ходит в друзьях.

— Слушай, а может ты попросишь кого-то из своих подпольных миллионеров поделиться запасным холодильником. Я не сомневаюсь, что у них не один такой имеется. И им польза избавиться, и нам хорошо.

— Слушай, — тут же отреагировала она. — а ведь это замечательный способ.

И чмокнула меня в щеку.

— Способ чего? — не понял я.

— Да с Викой сойтись… ну с Викторией… племянницей Ковальчука, к которой ты хотел подкатить.

— Так бы сразу и сказала. А я-то, старый дурак, запамятовал, к кому подкатить собирался. Хорошо напомнила.

— Вот-вот. Все тебе надо в книжку записывать. Амбарную. Завтра же у нее спрошу, как увижу. Благо у нас она часто появляется. Сейчас, как ее место фактически занял наш начальник, ей очень даже неплохо смотреть, как вкалывают другие. Хорошо, что так придумал.

— Да я статью прочитал в газете «За рубежом», мол, американские и прочие канадские жители городов потому что их техника служит ровно столько, сколько длится гарантийный срок, всегда имеют в запасе второй телевизор, холодильник, СВЧ-печь и так далее. Хотя может, и пользуются ими, все же два телевизора и у нас поставить можно, даже три — и каждый свое смотрит.

— Так можно и холодильник смотреть. Кому другие пять программ надоели.

— Тоже правильно.

Глава 20

Сентябрь выдался прохладный. В начале баловавший солнцем и теплом, он с десятых чисел быстро сошел сперва к мороси, затем зарядили дожди, температура стала спадать, добравшись до десятиградусной отметки. Старожилы, конечно, такого холода не припомнили, склероз все-таки, да и в новостях сообщали, мол, редкая для нашей широты морозяка установилась. Наверное, самое время работать — неудивительно, что я погрузился больше в свои непосредственные обязанности на благо кооператива, нежели в поиски новых и старых знакомых шефа, могущих пролить свет на непростое даже для генеральной прокуратуры дело. Ведь за все время, что они продолжали копаться в городе, новостей больше не поступало, а те что все же просачивались из ворот дома следственного комитета области, особо не обнадеживали. Следствие усердно топталось на месте, да, машину они все же нашли, вернее, ее части, но пока всех задержанных по подозрению отпускали, не находя даже косвенных улик их малейшей причастности к делу. Да и дело все не оформлялось во что-то большее, чем попытки по второму кругу опросить старых свидетелей — может, вспомнят хоть что-то. Свидетели, все подзабывшие за полгода, путались в показаниях, путали следователей, ругавших себя за то, что вообще затеяли этот новый опрос. Я тоже внес посильную лепту в этот кавардак, вдруг запамятовав, в чем обычно отправлялся на отдых шеф и какая на нем в тот день была одежда. А ведь помнил, очень хорошо все это помнил, больше того, не раз во снах видел. И что-то говорило мне… сейчас, на допросе, ничего не мог поделать.

Кажется, вызывали даже гипнолога, не знаю, помог ли он. Я вдруг понял, что шеф для меня за последние недели сильно сменился, стал другим. А все остальное, почти все, конечно, кроме самой чудовищной трагедии на Василевского, заместили другие воспоминания, более приятные. В них шеф… да, я говорил об этом. Я тоже, как и все, стал забывать — вот как раз на допросе понял, что пережил самое страшное, пережевал и переживать прекратил. Наверное, не потому, что мне не был дорог Артур, напротив, лучшего друга, и в самом деле, у меня не сыскивалось, а исключительно стараниями моего солнышка, поддерживавшей и отвлекавшей меня от тяжких дум.

А еще она все последние дни занималась прежними делами, помимо основных. Познакомилась и сошлась с племянницей Ковальчука, почти сблизившись с ней, достала через нее холодильник, вернее, у ее матери, добротную «Бирюсу», как раз и служившую семье запасным вариантом. Нам ее отдали за бесценок, Оля больше заплатила грузчикам и такси, нежели родителям Виктории.

А я все собирался встретиться с Фимой. Его обратно пока не сажали — еще надеялись дернуть за пусть случайно подвернувшуюся, но достаточно надежную ниточку. Пока не удавалось. Да и дело всей «шайки» нашего шефа как-то не особо двигалось. Да и срок расследования истекал, а особо много против того же Фимы не нарыли, даже больше от двух предъявленных обвинений, в силу изменившихся в стране обстоятельств, следствие решило отказаться. Как максимум бывший главбух мог бы получить лет семь, но вряд ли угодил бы за решетку столь надолго. Адвокат прибег к уловке, растрезвонил в газеты и на радио о фабрикации против своего подзащитного материалов «авторитарного прошлого», на чем хорошо сыграл, раз прокуратура незамедлительно сдала назад. Он и дальше планировал бодаться таким же образом, не знаю, насколько успешно, но первые победы обнадежили и других фигурантов — да и меня тоже. Потому и засобирался к Фиме снова. Я уже пытался к нему прорваться, но второй раз главбух встречаться со мной не решился, видимо, адвокат отсоветовал. А сейчас даже домой пригласил. Да и не только меня, всех наших из ателье, отпраздновать, пусть небольшую, но значимую победу против системы. Пока уточняли дату, я целиком и полностью занимался закройщицкими делами кооператива. Вот ведь странно, с недавних пор и директора нашего стал звать привычно — шефом. Когда первый раз назвал, мурашки по спине пробежались, а потом уже ничего, привык. Да и начальник мой не заметил ничего странного в таком обращении, хотя обычно бывал достаточно строг в формальностях с подчиненными. Не Артур, факт.

То же грузовое такси увезло в службу быта «Снайге». Я расплатился по счетам и вернулся.

— Правильно, что избавились, от этих прибалтов, как и от кавказцев, чего угодно можно ждать. Вот помяните мое слово, тоже начнут заварушку, — сопроводил мое отбытие Михалыч. — А нам потом разгребай.

— Не каркай только, — заметила Оля. — С этой бы справились.

— А кому справляться-то? Черту лысому? Давно бы отдал Карабах армянам, плевать, все одно страна одна. И народу бы столько не полегло. А так — вот уже и воевать начали.

Очередная потасовка в НКАО переросла в бойню в городке Ходжалы. Там размещался лагерь беженцев-азербайджанцев, там власти АзССР, пока еще с трудом контролирующего Карабах, спешно возводили жилые дома, больше похожие на скворечники, для обустройства вновь прибывших. Не жалели ни сил, ни средств, — ни своих, ни союзных. Это обстоятельство как раз и дало повод армянам, проживающим как в самом городке, так и в окрестностях, решить, что власти целенаправленно пытаются выдавить местное население. Что они не просто так выделяют всем приехавшим в Ходжалы из любых других областей самого Азербайджана бесплатные дома, берут юношей в любые вузы республики без экзаменов, создают другие преференции и льготы для своих. А решив, взяться за оружие. Война слов, переросла в первое столкновение боевых отрядов армян, хорошо вооруженных, со спешно собранными ополченцами города. Десятки убитых, сотня раненых, но город азербайджанцам каким-то немыслимым упорством удалось отстоять. Добровольцы, прибывшие из Степанакерта, убрались восвояси.

И вроде бы все до поры, до времени успокоилось. Хотя, если вдуматься, просто обеими сторонами конфликта была взята пауза — для подвоза подкреплений, обучения молодежи азам боевой тактики и всему подобному, что происходит после первой пролитой крови.

Мы, да и страна в целом, старалась не думать больше, забыть о Карабахе. Даже в оппозиционных новостях, после известия о бойне в Ходжалы, повисло тягостное молчание. Никто не хотел раскачивать лодку, попавшую в омут.

— Тьфу-тьфу, чтоб больше такого не случилось, — произнесла Оля полушепотом, будто боясь спугнуть шаткое равновесие.

— Да уж, — Михалыч тоже не решился продолжать. Оля сразу же утащила меня к себе, я все не решался называть ее комнату нашей, хотя она старательно акцентировала на этом слове мое внимание. Вроде и вещи все мои тут, и сам я там же и просыпаюсь каждое утро. А назвать иначе не поворачивается язык. И все оттого, что мы не расписаны?

После минутных ласк, она сунула мне новую кассету.

— Надо проявить до понедельника. Я чего-то непонятное наснимала. Не пойму, что это — нужное или так, очередная дымовая завеса.

— О чем это?

— О новых шахтах. Планы и сметы. Вика показала. Мы с ней сошлись, представляешь? Я сама не ожидала, — затараторила мое солнышко. — И даже не потребовалось выворачиваться наизнанку, рассказывать про свои проблемы и всякое такое. А то хотела про аборты тему поднять. А не пришлось, слава богу.

Внутри как-то похолодело.

— Ты имеешь в виду…

— Да именно. Все ждала, когда спросишь, раз я и так и эдак намекаю, — Оля посмотрела на мое вытянувшееся лицо, помолчала. — Прости. Я тоже дурная бываю. Не хочется, а надо сказать, знаю, что хорошего не получится, а не молчать нельзя. Мы же с тобой…

Снова не закончила. Посидели в тишине, помолчали.

— Когда это случилось?

— Давно. Мне двадцать было. Почти в другой жизни. Тоже вот с соседом сошлась по коммуналке, я тогда в горном институте училась, заканчивала уже, когда обнаружила себя на четвертом месяце. Вроде таблетки пила, дрянь какую-то. Вроде он тоже как-то предохранялся. На десять копеек. Хотя надеть не всегда успевал, — она хмыкнула невесело. — Словом, залетела, как это говорится. Он от меня быстро отстал по такому случаю, а я… Наверное, оставила, если б не родители, не знакомые, не друзья. Ну как же, рушишь свою карьеру, у тебя все впереди, успеешь, ты еще такая молодая. Да и сама дурой была, — подвела она итог. — И себя уговорила. Страшно было и оставлять и отказываться. Ведь… нет, так не объяснить, ты в жизни ничего подобного не почувствуешь.

— УЗИ делала?

— Нет. Не знаю, кого из меня выскребли, мальчика или девочку, не спрашивала. Специально, чтоб сердце не тревожилось. А все равно потом сны видела про наследника. Какого, почему — не знаю, — и помолчав, повернулась ко мне. Спросила едва слышно. — А ты хочешь… наследника?

Новая пауза. Я долго подбирал слова, потом ответил просто:

— Не знаю.

Оля едва заметно улыбнулась, нет, просто приподняла уголки губ.

— Я бы не поверила, скажи ты иначе. А так верю.

Прижалась ко мне. Минута или чуть больше блаженства, она отпрянула, спохватившись. Совсем другим тоном произнесла:

— Я же с тобой посоветоваться насчет новый снимков. Что-то непонятное, прояви, посмотри.

— Прям сейчас?

— А когда же. Время еще не позднее.

Я так и поступил. Кассета оказалась заполнена на все двадцать пять кадров. Один только испорчен, видимо, автоматика не сработала, не перекрутила катушку.

Заметив, чем мы вдруг начали заниматься, Михалыч немедля убрался к себе. Еще бы, вместо того, чтоб уединиться в спальне, скрылись в ванной. Понятно, что снова готовим заговоры или чего похуже.

— Потом самих же посадят. Тоже мне, нашлись Гдлян с Ивановым. Лучше бы Ковальчука ограбили, — обычно так говорил он, когда все же сталкивался с нами и пленками. На этот раз промолчал.

Я промыл негатив и чуть высушив Олиным феном, вставил в диапроектор, немного доработанный мной именно для мелкого кадра.

Оля последнее время днями проводила в кабинете Виктории. Подружившись, новые знакомицы обсуждали всякое, в том числе ненавистную племяннице серого кардинала «Асбеста» работу на строительстве шахт. Вика не любила не саму работу, ее всегда интересовало что-то новое, особенно то, о чем она прежде понятия не имела. Она закончила экономико-статистический, но по специальности проработала недолго, уволилась по собственному из местного отделения Госстата, куда ее устроили родичи. Потом неудачный брак, еще один, новая работа в других местах, то на заводе, тоже каким-то руководителем не пойми чего, то в горадминистрации…. Места менялись, но проку не сыскивалось. Виктория скучала. И вот теперь в дело вступил дядя — взял племяшку под крыло.

Вначале ей вроде понравилось — и люди интересные и перспективы не туманные. Все как на ладони. А потом… Виктория рассказала подружке, что ей совершенно не нравится, как идут дела, ладно, что большая часть работы проходит мимо нее: так всегда было и будет, ее ж берегут, как китайскую вазу. Но вот что совсем скверно, то, как идут, вернее, прекращаются работы на тринадцатой, с такой помпой открытой. Вроде начали бурить, подвозили материалы, оборудование, а вот сейчас, осень не миновала, до первого горизонта дошли, реперные точки отметили, и все на этом начало угасать. А ей хотелось поработать, по-настоящему, а не как всегда. Почувствовать себя нужной.

У нее случилась истерика, когда фактическое место начальника отдела вместо нее занял специально приглашенный дядей спец из «Аэрогеологии», говорят, старинный знакомый. Спрашивается, что он вообще тут делает и почему нельзя ввести ее, племянницу, в курс дела.

— Как будто дефицит и тут настал, — произнесла Оля. — Глянь что я у нее нафотографировала, пока эта фифа прихорашивалась.

— Чего ты так ее ругаешь. Хотелось поработать, а не дают. Я как человек творческий, ее хорошо понимаю.

— Говорить-то она мастерица, а вот что думает на самом деле по этому поводу — тот еще вопрос. Или вовсе своего мнения нет или напротив, имеет, но так глубоко прячет, что не докопаешься. Прежде говорила, что уйдет с «Асбеста» просто потому, что ей надоело с мужем каждый день видеться.

— Одно другому не мешает.

— А после была теория, мол, скучно, как в Госстате. Тоже самое делает. А после… словом, это уже четвертая или пятая, которую я слышу.

— Но хотя бы правдоподобная.

— Возможно. Ну, посмотрел, что скажешь.

Читать негативы — занятие на редкость утомительное. Нужно терпение и навык, впрочем, последнее у меня уже имелось, — больше месяца Оля снабжает меня подобным чтением. Поневоле привыкнешь к белым буквам на черном фоне.

Вроде бы ничего особенного. Просьбы к министерству угольной промышленности, рапорты ему же об использовании средств, снова просьбы о дополнительном финансировании, еще какие-то счет-фактуры и внутренние циркуляры о распределении финансов по участкам. Да и о покупке оборудования. Я взял обувную коробку, там хранились предыдущие негативы в кассетах, пронумерованных по времени написания документов. Все аферы Ковальчука я разделил на две — основную, где он мухлевал с завышением качества угля и гонял порожние составы, и нынешнюю, с новыми шахтами на липовом месторождении. Теперь вот выясняется, что и не строящихся особо. Оля подняла материалы, и сообщила, что они отстают от графика на полтора месяца, вроде немного для начала грандиозного строительства, особо в нынешнее, действительно дефицитное время. Но как-то с большой быстротой вся эта кутерьма вокруг новой шахты затихла, даже в «Забое» о новых шахтах ни слова. Потому и сделала снимки. Ну и еще потому, что фифа ходит в костюме от Пьера Кардена, благоухая по предприятию столь популярными в наше время духами «Шанель № 5».

Вроде бы обычная женская ревность к более удачливой, успешной, родившейся с серебряной ложкой во рту подружке. Хотя ведь сама решилась с ней сойтись, ради общего дела. А все равно сдержать себя не смогла.

Как минутами ранее не могла не рассказать мне о неслучившемся ребенке — кажется, больше потому, чтоб изучить мое лицо, а уже потом рассказывать про странное.

Наверное, поэтому солнышко так не торопится с загсом. Нет, не только поэтому, причин, неизвестных мне, может быть масса, но вот одна из них открылась, во многом благодаря ее новой подружке. И тому, что Оле захотелось узнать обо мне чуть больше. Почему-то несмотря на все заверения солнышка, мне не особо верилось, что она все же выйдет за меня. Да, мы сожители, говоря корявым языком советского языка, но мне всегда хотелось большего — официального подтверждения своих прав и обязанностей перед любимой. Я ведь именно за этим говорил с ее родителями, как бы это ни выглядело со стороны — но мне нужно было это подтверждение, дополнительное, решающее. Наверное, с моей стороны выглядит глупо, тоже результат детских травм, но вот так получается, что иначе не чувствую уверенности в нашей с солнышком жизни никак.

В обувной коробке, разделенной картонкой на две аферы, я выкопал предпоследнюю кассету, вытащил пленку, где всего-то четыре кадра, и стал внимательно проглядывать через лупу при свете одного только диапроектора. Нашел.

— Слушай, вот ты снимала три недели назад выписку из постановления министерства об обеспечении «Асбеста» восемью миллионами рублей на постройку первого этапа тринадцатой шахты. Сколько вообще на сегодня потратили в «Асбесте», хотелось бы знать, из этих денег?

— Я не могу получить этого доступа, чтоб сказать…

— Вопрос риторический. Просто вот сюда посмотри, ты сегодня сделала фотку приказа о распределении денег на шахту в размере шести миллионов. Где остальные?

Оля внимательно перечитала приказ, она еще не привыкла разглядывать выворотку с той же скоростью, что и я, но затем кивнула и быстро повернулась ко мне.

— И тут же, — быстро продолжил я, — Ковальчук отчитывается перед министерством о получении этих самых восьми миллионов и пишет о необходимости дополнительного проектного финансирования уже второй шахты в размере трех миллионов. То есть, как бы на бумаге строится вторая шахта. А тут еще первая не только не готова, а даже скважина не дошла до упора.

— До упора она не дойдет, пока не начнется…

— Да неважно. Я о другом. В министерстве не дураки сидят, если они выдают одно количество денег, а заставляют расписываться за другое.

— Не заставляют. Выделяют. Тут все строго.

— Министерство финансов, хотел бы я знать, в курсе?

— Оно тут при чем? Деньги идут со счетов министерства угольной промышленности. А оно получает уже субсидии и все прочее от минфина по плану, составленному еще в прошлом году.

— То есть афера с шахтой была запланирована год назад, я правильно понял твой намек?

Оля почесала подбородок и произнесла кратко:

— Афера номер два в чистом виде. Начиная с министерства и кончая самим Ковальчуком.

— Именно что. Интересно, кто ее выдумал, наверху или здесь?

— Пока не узнать. Скорее, здесь, раз уж афера номер один так хорошо себя зарекомендовала. Значит, что у нас получается. В министерстве выделяют одну сумму, часть присваивают на месте, а остальное идет «Асбесту», который доворовывает полученное. В шахту, по моим прикидкам, вложено не больше трех миллионов, даже с учетом выплат на предварительный этап. То бишь на взятки мингео за проведение ложных экспертиз участков, — Оля торжествующе взглянула на меня, вот ведь, до чего догадалась, и не у одного любителя детективов серые клеточки на что-то да годны.

— Остальное, видимо, доход «Асбеста», раз они просят еще денег на новые шахты, которые не собираются строить. Вопрос, а как они потом будут прикрываться от проверок?

— Значит, деньги потрачены наверху именно на то, чтоб проверок не предвиделось. Это же очевидно, — Оля была просто на седьмом небе. — Иначе стали бы они себе два миллиона оставлять. Это как раз омерта, то есть плата за молчание, если говорить языком итальянской мафии.

— Зря я тебе Марио Пьюзо подарил на Первомай.

— Мне понравилось. Дальше слушай. Я думаю, что на «Асбесте» разработали такой план — построить одну шахту, ну хотя бы частично, и ей потом прикрываться и от проверок и на случай прибытия высоких правительственных чинов. Дело в том, что на подобном предприятии действует принцип обстоятельств непреодолимой силы, то есть, шахты разрабатывались, но введение их в эксплуатацию невозможно по причинам, не зависящим от начальства, скажем, недостаточное исследование глубинных слоев, отсутствие нужных именно для этого места первичного оборудования для проведения глубинных работ, ну и так далее. Отписок может быть масса, скорее всего, они уже заготовлены. И под каждую союзное министерство будет выдавать новое финансирование. И так до бесконечности. Или пока не посадят кого-то на самом верху.

— Ну да, как Ельцин предлагал посадить Лигачева как раз за его якобы участие в покровительстве хлопковым миллионерам. Вернее, в укрывательстве той аферы. Недаром же Егор Кульмич так сладострастно курировал Узбекистан и его партийное руководство.

— Ну да, докурировался до самоубийства Рашидова.

— Чтоб не вынес сор из избы.

— А разве расследования мало?

— Солнце, ты отвлеклась. Про принцип выкачивания денег я понял. Остался один вопрос, который меня мучает с самого начала: почему «Асбест» отвечает прям перед Совмином? Разве он не республиканского подчинения.

— Ты б еще сказал, местного. Это тебе не ваша кооперация, чтоб ей в исполком за каждой бумажкой бегать. «Асбест» связан нитями союзной кооперации с четырьмя республиками, у него и поставщики и заказчики разбросаны по всему Союзу. Так что и статус у нашего гиганта как у любого другого крупного угольного производства, хоть у Донбасса. Кстати, именно в Кривом роге «Асбест» закупает оборудование для бурения и добычи угля.

— Странно, а я только что прочел, что проходческий щит они закупают в Ленинакане. Это тогда что?

— Вот это кооперация. Хотя странно, что именно там закупают, погоди, отмотай на этот кадр. Знаешь, я не вчитывалась в то, что снимала, спешила, пока Вика прихорошится. Документов много, а она макияж поправляет как солдатка — за минуту.

— Ох, как же мы ее не любим.

— Неважно, — солнышко вгляделась с строки договора о поставке. — Действительно, из Армении везут. На кой он тут нужен, когда у нас уже закуплен один, да еще и есть долгосрочный договор на поставку всего необходимого именно с Украины.

— Перепродать?

— Кому?

— Да, кому? — я заходил по комнате, вернее, по узкой тропке между кроватью и шкафом. После того, как мы разложили софу раз и навсегда, чтоб обозначить ей полуторную кровать совместного использования, места в Олиной комнате осталось с гулькин нос. А я любил как говорится, думать ногами. Странная привычка эта и сейчас согнала меня от диапроектора и заставила кружить по тропке, постоянно сбиваясь.

В итоге, привела прямиком в шкаф, который я сотряс ударом лба. Что-то посыпалось, помимо искр из глаз. Зато в голове неожиданно прояснилось.

— Можно сказать, эврика, — я потер ушибленный лоб и тут же вернулся к проектору. Перемотал назад, потом вспомнил, что документ был снят еще когда. Но из коробки доставать не стал. — Помнишь, ты говорила, «Асбест» приобрел права на продажу за рубеж всего, что сможет продать. Ты тогда удивлялась еще, мол, куда продавать, если в Европе одна Польша задавит всех антрацитом и коксом.

— И что?

— Думаю, они продают оборудование. Это же бешеные деньги, если за валюту, потом перевести в рубли по курсу Внешэкономбанка, а на вырученные деньги купить еще что-то и снова вывезти. Здесь ведь цены устанавливаются копеечные, сама говорила, а частью вообще дают бесплатно, ну в счет будущих поставок продукции.

— Спекуляция… — пробормотала Оля.

— Именно, солнышко. Высшей пробы и на высшем же уровне. Это тебе не уголь бодяжить, это сотни миллионов выручки.

— Нет, просто так он продавать не будет. Я имею в виду Ковальчука. Нужно какое-то прикрытие.

— Так если есть разрешение о продаже за рубеж…

— Я его знаю. Все равно нужно прикрыться, отписки тут не помогут, а взять за жабры за разбазаривание, может, даже секретных разработок советской промышленности…

— Да где у нас тут секреты…

— Они у нас тут везде. Так что схема должна быть посложнее, чем просто купил-продал.

— В любом случае, афера номер три.

— Это да. Но пока нам надо разобраться с первыми двумя как следует. Надеюсь, у нас получится. Если не будем сбиваться и путаться. Хотя конечно, документы все одно я буду фотографировать в беспорядке. А уж потом… надо хоть каталог ввести.

— Знаешь, солнце, мы и так здорово рискуем, особенно ты, когда вот так запросто вытаскиваешь всю подноготную «Асбеста» на свет божий. Давай сперва разберемся с тем, что имеем, а потом уже…

— Нет уже погоди, я разошлась. Нам надо как можно быстрее рассортировать и упорядочить то, что у нас уже есть, чтоб не одно и тоже не снимать.

— Солнце, ты куда ее потом хочешь отправить? В прокуратуру, пусть даже и генеральную? В КГБ? Или лично Михал Сергеичу?

— Не знаю, там видно будет.

— Где? В СИЗО? Да нет, все проще. Как только мы вылезем с такой документацией, нас даже посадить не успеют.

— Ой, не будь таким пессимистом. Времена меняются, а за ними надо поспевать. И Ковальчук, рано или поздно, проколется. Не знаю, что он замышляет в ближайшее время, но что-то да. Нам надо быть готовым ко всему.

— Да, и к сушке сухарей тоже.

— Прекрати, — она поцеловала меня в щеку, но как-то не всерьез. — не будем нагнетать. Как в первых двух делах разберемся, может, сами поймем, куда проще будет Ковальчука сдать и кому. И судьба ему будет выкрутиться или не судьба.

— Скорее… — начал и не закончил, тут же замолчав. Солнышко ликовала, нет, нельзя было ее и вовлекать в это дело, но сейчас тем более, останавливать. Пусть себе снимает, пусть радуется. Эту обувную коробку, скорее всего, никто так и не увидит. Может, и к лучшему. А может… солнышко все же права, времена меняются очень быстро. Я покосился на шкаф. Кто знает, что будет дальше — и с ней, и с нами.

Глава 21

Оля, конечно, на достигнутом не остановилась. Напротив, открытие того, насколько могут быть масштабны проекты Ковальчука по отъему средств из всевозможных министерств и ведомств и дележка их с сильными мира сего, постегивало на куда более рискованные операции. Следующими днями она выжидала, но потом решилась на отчаянную вылазку в секретариат и не зря, наснимала четыре пленки — правда, одна оказалась бракованной, пришлось применить немало усилий, чтоб хотя бы разобрать, что вообще может содержаться в снятых документах. Оказалось, обычная переписка с мужем Виктории. Верхние горизонты ощутимо слабели, Игорь, так звали мужа, сообщал, что переносит основную добычу ниже семисот метров, просил разрешения сверху на повышение стоимости угля и чего-то еще из оборудования у Госснаба. На все Ковальчук отвечал отрицательно. Я никак не мог найти дат переписки, и так понятно, что не слишком свежая, видимо, еще до начала работ на тринадцатой, несчастливой шахте, которой предстояло стать козлом отпущения для всех остальных, которые видимо, строиться так и не станут.

Судя по всему, муж получил указание больше бодяжить добываемый уголь, чтоб не повышать себестоимость. Я как-то поежился: эту зиму у нас топили скверно, в морозы мы сидели в свитерах и кофтах, Оля до конца марта старательно прижималась не ко мне больше, а к батарее. То ли будет в наступающей, когда завезут угли в котельные качеством еще ниже. В конце концов, Ковальчук ведь не просто страну грабит, он своих собственных сотрудников оставляет без тепла. Не сомневаюсь, что у него-то дома свой бойлер находится, да еще и заморский. А ведь скоро батареи будут включать, на севере, наверное, уже подключили, осень в этом году выдалась ранней и холодной. Если и все так же поступают, особенно, где старые залежи, отработанные до последнего горизонты, ничего удивительного, что нам сообщают об изменении климата, разрушении озонового слоя и потеплении планеты. Может, озон действительно разрушается где-то и как-то, но насчет потепления, очень сомнительно — скорее, информация поставляется населению исключительно из-за скверной работы угольной промышленности. Такой вот эвфемизм затягиванию поясов. Дефицит у нас ведь, тотальный. И не только и не столько населения касается. Нашего кооператива тоже. С августа мы не могли найти хорошую ткань, а потому начали шить брюки из бязи, рубашки из ситца, костюмы из мерзкого нейлона и эластана. Сидели на плечах они, безусловно, хорошо, как на вешалке, а вот прок от такой красивой радости минимальный — и летом, и зимой потеть покупателю как лошади.

Потому, наверное, и продажи упали. Директор не хотел — или не решался — создавать отдельную линию теплой одежды, да хоть бы кожаной, кожимитовой, вернее, кожа тоже куда-то делась. Не знаю, почему он так, вроде и погода располагает и на будущее неплохо застолбить место рядом с такими «гигантами» нашего рынка, как «Рассвет» и «Стиль» — кооперативами, специализирующимися на теплой одежке. Правда, тоже не без накладок, но сейчас всем непросто. Шутка сказать, самое мощное шелкоткацкое предприятие — московская «Красная роза» тоже начала штамповать хлопчатобумажные футболки и майки с иноземными лейблами, в основном. Не то шелк на пионерские галстуки закончился, не то… хотя да, наверное, закончился, судя по тому, какого низкого качества они поставляли в наши универмаги. И цвет не алый и снашивается за год. Майки у них, да, держались куда дольше. Тоже, кстати, много кому перешли дорогу из частников, работавших в этом направлении.

Зарплата у меня убавилась, как, впрочем, и у всех остальных сотрудниках кооператива. Ненамного, но как-то неприятно все одно. Вроде бы должны процветать, больше того, кооперативному движению Совмин обязал помогать всеми доступными силами и средствами, в том числе и союзные и республиканские предприятия легкой промышленности. Но те лишь руками разводили, у самих не хватало нитей, тканей, шелка, хлопка, нейлона, почти всего. Нет, вот синтетика имелась и кажется даже в избытке. И краска еще не переводилась. Почему я и предложил перейти на демисезонную одежду — куда проще, хотя бы исходя из нынешнего товарного голода, шить синтепоновые куртки или плащи, чем строчить откровенную поделку, от которой наших покупателей воротит. Кажется, в Узбекистане совсем перестали производить хлопок, даже те полмиллиона тонн, которые собирали там реально перед началом «хлопкового дела».

Директор все видел, видимо, все понимал, особенно то, что конкуренция растет с каждым месяцем, но все одно — не решался. Он видимо, настроил себя на постоянный спрос, да позабыл, что и сам может столкнуться с дефицитом. Смешно, конечно, наш кооператив был и создан-то именно для того, чтоб с нехваткой товаров первой необходимости бороться, а получалось, и сам попал под раздачу.

В начале октября легкие рубашки совсем перестали пользоваться спросом. А тут еще обувная фабрика «Кимры» выбросила не шибко годные, как оказалось, но по дизайну вполне себе стильные кроссовки имени себя. Лекала полностью повторяли известные всему миру «адидасы», с поправкой на возможности советской промышленности, но даже полоски имелись, только две, а не три, видимо, чтоб подчеркнуть особенность. Почти такой же шаг, как в свое время у «Рабочей одежды», вместо того, чтоб помогать — вовсю теснившей с рынка джинсовых поделок кооператоров. Теперь у фирмы появилась линия добротных рубашек-ковбоек и поло, а так же вельветовые джинсы — возрожденный писк моды начала восьмидесятых. И все, разумеется, из хлопка высшего сорта и с минимальной наценкой. Не то руководство не понимало, что делает, не то делало это сознательно. Многие вспомнили наше ателье. Некоторые в связи с выходом новых а-ля «Адидас» кроссовок подмосковного монстра. В нашем кооперативе прокомментировали новость примерно так:

— Ну вот, теперь можно ожидать новой кровавой бойни из-за долгов.

Когда я услышал это в первый раз, кровь бросилась в голову. Во второй — нашел первого, кто произнес эти слова и без единого дал в морду. Директор вызвал к себе, сперва отчитывал, потом понял, что я не слушаю. Внезапно сам извинился за сотрудника.

— Сами не понимают, кому это говорят.

— Он не мне произнес, просто мысли вслух, — ответил я.

— Тогда зачем полезли в драку?

Я промолчал. Не понимает, что гадко на душе, не видит, насколько пусто. Да, Артур не был ангелом, но и столь жестокой смерти не заслуживал, что говорить о его семье. Да при чем тут он… мерзко даже не столько от того, что сказали, а будто человек, произнесший это, вообще не относится ни к нашему кооперативу, ни к торговле в принципе.

Хотя о чем я… конечно, речь об Артуре. Не помяни его историю, обойдись другими словами, я бы не вспылил. А так сотрудники обо мне вспоминали, лишь когда надо было платить взносы в кассу взаимопомощи или еще по какому-то поводу — годовщине, к примеру, или подобному общему мероприятию. В друзья я ни к кому не набивался, да и сам никто с предложением не подходил. Жил и жил, никого не трогая, никому не мешая, наверное, неправильно, но с дырой в сердце, которую, как казалось, залечил, да выяснилось, лишь залатал наспех. Артур для меня все одно оставался больше, чем просто другом. И пусть для него я был знакомым, но не более, это ничего не меняло. Как не меняло и моего отношения к нему — что бы я ни пытался рассказать себе о том, насколько для меня неважна, вернее, важна, но в ином плане, его гибель. Чтобы ни придумывал о логике и необходимости из чувства долга довести дело до конца.

Тем более, дело как раз довести надо — я заметил несколькими днями до драки, что все записи в коробке обрываются самым концом прошлого года. Почему-то прежде не обращал на это внимания. Была ли другая? Я решил выяснить у Елены.

Позвонил ей из автомата, попросил о встрече. Она куда-то спешила, но спросила, не о расследовании ли моем речь? Отчасти да, о нем. Я спросил о второй коробке. Не раздумывая ни минуты, она попросила подъехать сейчас же. Что и сделал.

В автобусе транслировали итоги олимпийской пятницы — третьего с конца дня соревнований в Сеуле. Салон замер, внимая голосу диктора. Еще бы, наша страна, как никогда прежде, за исключением, конечно, московской олимпиады, крушила и громила всех своих соперников. Что американцы, даже восточные немцы оставались без медалей, изначально отдававшихся им журналистами, делавшими те или иные прогнозы.

В итоге же все вылилось в долгожданный бенефис советских атлетов. Никчемный, нелепый бойкот олимпиады восемьдесят четвертого, вызванный лишь желанием отмстить за урезанный состав стран в Москве и ничем больше, только завел наших спортсменов и тренеров. Медали отбирались у всех и во всем. Хорошо хоть нынешнее руководство не поддержало идею северокорейского вождя и солнца нации не участвовать и в этом состязании. К Северной Корее примкнули лишь несколько стран со смутными перспективами и Куба, вот уж непонятно зачем отлучившая своих борцов от заслуженных побед. Теперь они доставались советским спортсменам. Все доставалось им. Каждый день приносил новые достижения, и хотя время трансляций получалось уж очень неудобным — с раннего утра и по середину дня — все равно, за олимпиадой следили с невероятным интересом. В нашем кооперативе тоже выставили транзистор в центр подвальчика, чтоб изо всех углов было слышно. Ну и да, жизнь на это время замирала. Вечером же старались нагнать упущенное.

И вот ехал за второй коробкой, слушая, как наши снова выносят в одну калитку всех прочих претендентов на медали высшей пробы. В душе екало приятно, отзываясь на сообщения о новых и новых победах. Будто этой олимпиадой все собственные поражения остались где-то далеко позади.

Елена открыла дверь, едва я позвонил, видно, сидела в кресле прихожей и ждала визита, подготовясь к нему. А вот я… совершенно потерялся, едва увидел ее в дверях: мысли занятые атлетическими битвами, унеслись куда-то далеко — в совсем далекое прошлое, когда я гонял в коробке в хоккей, не желая уходить, пока наши не победят, в прошлое недалекое, когда прислушивался как играет «Асбест» пытаясь пробиться в первую лигу.

Память о нашей городской команде, о футболе вообще, ушла вместе со смертью командира. Будто лев, он вел нас в бой, а мы, после смерти Артура, оказались овцами, разбежавшись каждый по своему углу, затаились, старательно забывая нашего Данко. Он и вправду дарил нам свет силой одного только сердца.

Или мне так хотелось видеть?

— Проходите, присаживайтесь, — Елена пригласила меня в комнату. Странно, что я встречаюсь с ней всегда один на один, будто и мужа нет и дети куда-то делись. Словно, развелась.

Она покусала губы, пока я расшнуровывал ботинки, снимал кожанку, вешал кепку на крюк. Хотела говорить, но не решалась. Только когда мы присели друг против друга за журнальный столик, она на диване, я на краешке кресла, заговорила:

— Я достала вам вторую коробку, сразу скажу, содержимое ее вам не понравится.

Кивнула в сторону пузатого секретера, где среди сдвинутых в сторону гжельских слоников, стояла слегка помятый картонный параллелограмм.

— Не сомневаюсь. Первая доставила мне немало неприятных минут. Думаешь, что знаешь человека, а выходит, иллюзия, — и посмотрел пристально на хозяйку, решая, не сболтнул ли лишнего. Но та кивнула.

— Вы правы. Артур, он такой, сложный. Многогранный, лучше сказать. Впрочем, он никогда ни к кому не был привязан — за исключением девочек, конечно, тут он оказался — неожиданно для всех — настоящим отцом. Вот странно, никогда себя так не проявлял, двух прежних любовниц заставил сделать аборты, а после…

— Простите, я вам сейчас задам несколько неловких вопросов, возможно, даже интимных, но мне важно это знать.

— Я сама хотела говорить с вами о вещах достаточно личных, думаю, ничего, если ваши вопросы где-то пересекутся с моими заготовленными ответами.

— Прежде всего, я хотел бы знать одно. Существует ли еще более старая коробка, номер ноль, если так можно сказать. Та, в которой шеф хранит документы из ранних времен кооператива, — сам не заметил, как назвал его в настоящем времени. Елена вздрогнула.

— Вот-вот, — кивнула она. — Я тоже называю Артура так, словно, он вышел ненадолго за дверь и вот-вот вернется. Или позвонит, скажет, что задерживается, что не сможет сегодня быть, у него дела, встречи, пассии. Что он просто придет завтра, а не как договаривались… простите.

Мы помолчали. Елена спохватилась.

— Да, вы о еще одной коробке. Нет, больше у меня нет. Эти-то попали исключительно потому, что я разбиралась в его вещах. Более ранних документов не нашлось. Артур не жил прошлым, даже не настоящим, он весь принадлежал завтра и старался не вспоминать о том, что случилось прежде. Всякую память о нем старательно изничтожал. Не любил. Ну да, может, из-за романов его бесконечных, может, потому что действительно старался вычистить из памяти свои неудачи. Он перфекционист до глубины души, если вы понимаете меня.

Я кивнул.

— Прекрасно понимаю. То, что у него получалось, он старался довести до логического завершения, а что вдруг шло с самого начала не так, тут же выбрасывал и из памяти тоже, — сам вспомнил как шеф жег документы очередной, неслучившейся аферы, я тогда спрашивал, зачем, мол, что-то да может сыграть еще, но Артур только качал головой: пойдем другим путем, никогда не надо повторяться.

— Именно, — закивала Елена. — Поэтому с ним всегда было трудно. Не скажу, что он плохой брат, но друг… неважный, вы меня понимаете, надеюсь. Да, он думал о других, о близких, но прежде всего о том, что мечтал сотворить, и неважно сколь безумна, сколь несбыточна оказывалась мечта. Прилагал все усилия…

Она говорила и говорила, я уже не слушал, только вспоминал нечто подобное из своей памяти. Извлекал, будто папки из вот такой вот помятой коробки и бережно перелистывал. Потом прервал Елену.

— Скажите, а почему вы не дали мне ее сразу? Ведь здесь должны сохраниться записи, как раз перед трагедией.

— Именно поэтому. Я надеялась, что вы бросите это дело.

— Но вы так настойчиво в прошлый раз говорили…

— Да. Умом думала одно, а надеялась на другое. — на лице появилась слабая улыбка. — Вы же знаете женщин, мы сами не понимаем, чего нам надо. Скажите, вам первая коробка помогла хоть немного?

— Даже не знаю, как сказать. Вроде да, а вроде…. Сами посудите, я познакомился с кучей разных людей, переговорил с ними, услышал разные версии жизни шефа, которые не подходили друг к другу настолько, будто я собирал мозаику из разных наборов. Убедился только в одном, вернее, в двух вещах: Артура убил не Ковальчук, вернее, не нанятые им люди. А второе — этот человек достаточно хорошо знал шефа, чтоб выбрать не просто нужное время и место, а еще и избавиться от всех свидетелей. Это не просто доступ по работе к расписанию, это дружеская связь.

Она побледнела.

— Вы не представляете насколько сейчас неправы. И правы одновременно. Думаю, именно вы докопаетесь до сути.

— Почему? Над этим дело работают спецы, каких мало, лучшие из лучших, из отдела по особо тяжким преступления генпрокуратуры. Они собаку съели на подобных делах, а меж тем, по-прежнему топчутся на месте. Читали же газеты: милиция по их запросу ловит каких-то предполагаемых подельников, а потом они выходят на свободу. Человек двенадцать так прошло за неполный год, да, дюжина. И все, что им удалось установить — фотороботы нападавших, которые больше похожи именно на роботов, а не на живых людей.

— Очевидцы давали слишком противоречивые показания, — будто оправдываясь, произнесла Елена. — Это вообще свойственно неподготовленным людям, как мне пояснили следователи — видеть одно, хотя при этом смотреть на другое. А тут еще такое волнение. Все случилось за двадцать секунд, вряд ли бы кто успел действительно…. Да, вы слышали, что нашли владельца той машины?

— Слышал. Надо думать, что та в угоне.

— Но его все одно подозревают, мало ли, могла ведь и быть связь. В милиции мне сказали, банда, убившая Артура, явно очень слаженная, и не первый раз устраивает подобное…. Ни волнения, ни лишних движений, отработали, как на учениях. Говорят, в Средней Азии случалось что-то подобное, но я не слышала, не читала.

— Елена, простите, но я хотел бы задать вам свои вопросы. Мы после об этом поговорим, а то я боюсь окончательно сбиться и запамятовать.

— Да, конечно, я вас слушаю.

— Простите вопрос интимный. Может, он даже несуразный.

— Вы не представляете, сколько несуразных вопросов интимной сферы задавала мне и прокуратура и милиция.

— У Артура недавно, год или два назад, была любовница? Вернее даже так, любовная связь?

— То есть уже много после свадьбы? Была, но я не знаю даже имени. И это длилось не дольше нескольких встреч. Какая-то молодая особа из Обуховской типографии, знаете такую, на Молотильном шоссе. Учебники, пособия и все для школы. Но я повторюсь, это не то, что вы ищете. Артур с ней встречался, собственно, он сам проговаривался, в порыве какой-то странной искренности, ему не свойственной, что совершил ошибку, что подвел под монастырь хорошего человека, не знаю, он про нее или про мужа, ну и что да, порвал с ней.

— Он часто перед вами подобным образом исповедовался?

— Раньше да, а вот последние лет пять-семь, как женился, вернее, как перестал бегать за юбками, нет. Все делил с женой, наверное. Она у него из простых, сам называл за глаза узбечкой. Верная, терпеливая, и плодоносная, — уголки губ дернулись. — Первая интрижка после свадьбы случилась как раз, когда она родила. Артуру очень нужно было, а на располневшую, забросившую себя супругу он смотреть не мог. Нашел какую-то смазливую девчонку на пару месяцев. Он это умеет. Шарм, обаяние и хорошо выбритые щеки — что еще надо для соблазнения? Ах, да, денег у него тоже всегда водилось. И потом, — тут же добавила она, — мне почему-то кажется, уж простите, что говорю подобную мерзость, но не могу просто не могу удержаться,… а может вам понадобится для понимания всего о брате. Словом, мне кажется, что младшая дочь не его. От другой, с которой они договорились все замять.

— Мне кажется, вы глубоко ошибаетесь. Это… уж как-то очень низко с его стороны.

— И низко и благородно, — неприятно дернув щекой, согласилась моя собеседница. — Все в одном. К этому времени я… да мы как-то разошлись, хотя до того оставались дружны, как редкие брат и сестра. Вы же знаете.

— У меня нет сестры, чтоб подобное понимать, — сухо ответил я.

— Да, вы правы, но поверьте. А может, я просто ревновала. Он ведь уехал, как странно, до той поры мы жили вместе, он делился со мной всем, я с ним… больше того, чуть погодя, он устроил нам свадьбу. Можно сказать, мужа мне тоже нашел, — легкая улыбка. — это в его духе.

— Но в последнее время серьезных романов с серьезными людьми, вернее…

— Я вас поняла. Нет, дочек первых секретарей он никогда не соблазнял. Мог бы, наверное, почему нет, но не перегибал палку. Он всегда осторожничал, в таких вещах. Странно, что не в других.

Она права, по работе Артур вел себя куда рискованнее, на грани, и кажется, это приносило ему куда больше удовольствия, нежели очередная интрижка. Я бы мог сказать, что работа для него оставалась на первом месте, если б не утверждения Елены о девочках. Может и так, в таком случае работе доставалось «серебро», а вот она, скорее всего, его сестра, получала всего лишь «бронзу». Или нет, скорее, родители, она оставалась с деревянной медалью. Потому так говорит о нем. Легко проверить.

— А с родителями — у него все складывалось?

— Даже с родителями жены, что говорить о маме с папой. Те в младшем души не чаяли.

И замолчала. Да, ревность. Да, боль. И незатухшая любовь — все вместе.

Пауза продолжалась какое-то время, потом Елена неожиданно спросила:

— У вас все вопросы? А то я ведь должна кое-что вам рассказать. Как раз касающееся содержимого этой коробки. Чтоб не сочли меня… странной, наверное.

— О чем вы?

— Понимаете… — она вздохнула и выдохнула. Не знала, как лучше объяснить. Я сжался, понятно, что речь пойдет об Артуре, о новом неприглядстве, но только на этот раз с ее стороны. — Дело в том… словом, его семья не должна была прибыть ко мне. Он вызвонил тещу именно для того, чтоб та посидела с женой и девочками, пока он сгоняет к нам на дачу. Мужа я тоже выгнала, хотела поговорить с братом наедине, он думал, мы ссориться будем, как всегда. А дело в другом. Я нашла ему, мне кажется, нашла, кредитора. Серьезный человек, хотевший дать взаймы все недостающие тысячи. Его фамилия Ивантеев, он работает в кооперативе «Птица-тройка» — игральные автоматы в шестом и двадцатом универсамах.

— Это точно его фамилия, не псевдоним? — она покачала головой. — А то больно странная.

— Можете проверить в горсправке. Раньше, вернее, зимой этого года он еще работал в горисполкоме.

— Подпольный миллионер, — горько усмехнулся я.

— Почти.

— И вы ему поверили?

— Да, как ни странно, он производил впечатление приличного человека, да и оказался таковым. Я договорилась с ним, по своей инициативе, потом сказала брату. Почему-то думалось, если уж до конца быть честной, что этим я расположу его к себе. Верну, если хотите. Ивантеев согласился встретиться, больше того, предоставил бы кредит на год без вопросов, но с единственным условием. Никому о его визите. Никаких лишних ушей, тогда это могло бы подпортить его реноме.

— Чисто партийное, как я понимаю, — снова кивок. — Артур не послушался.

— Я не знаю, как вышло, что с ним поехали все. Но если вы вдруг решили, что это именно Ивантеев сделал, то ошибаетесь. Я ручаюсь вам, я… я сама нанимала следователя по особо важным из городской прокуратуры, очень крепкого сыскаря в отставке, старшего лейтенанта…

— Что? В отставке и старший лейтенант? Вы уверены в его компетенции?

— Именно поэтому и старлей, — коротко сказала Елена. — Этим и уверена. Он копнул не там и не туда, семь лет назад вытащил второго секретаря обкома на чистую воду, — а ведь поначалу дело-то казалось простым, всего-то понжовщина по пьяной лавочке. А вот вам, сын одного из хозяев области. Сына отмазали кое-как, дали условно, а вот Коржина понизили и отправили на заслуженный с пенсией в сто тридцать. Хотя именно он раскрыл дело об ограблении ювелирного бандой Рушника, сколько они скрывались…

— Я помню. Но давайте к делу. Вы пригласили Ивантеева, тот прибыл с деньгами или просто поговорить?

— Нет, деньги конечно, не привез. Поговорить. Да и думаю, с родичами жены я бы разобралась, отправила бы их на озеро, а брат спокойно бы обо всем договорился.

— Что дальше?

— Мы ждали, долго ждали. Потом позвонил муж, да, у нас на даче есть городской телефон. Рассказал о том, что к нему приехала следственная бригада, что Артур мертв, в него стреляли, кажется, он еще не знал, есть еще жертвы, вроде бы жена и…. он очень не хотел говорить про девочек. Это наша больная тема, простите. Я передала суть Ивантееву, тот ушел немедля. Да извинялся, да соболезновал, но исчез мгновенно. Задними дворами, как и приехал. Чтоб никто не видел и машины.

— Почему вы не рассказали обо всем прокуратуре?

Она покачала головой.

— Я обещала… а потом, смысла это не поменяло. Ивантеев непричастен, да и…

— Не хотели выносить сор, я правильно понял? А мне почему сказали?

— Потому что вам потребовалась вторая коробка. Там адрес Ивантеева и моя записка.

— Вы ее не тронули.

— Я хотела быть с вами до конца откровенной. Мне важно, чтоб вы хоть что-то вызнали. Хоть что-то, — с нажимом повторила она.

— Вы так во мне уверены.

— Вы человек заинтересованный. Тоже любили Артура. И скажите, нет. — я покачал головой. Все верно, все правильно.

— Не буду. Но вы должны объяснить мне, почему не сказали сразу, ни о второй коробке, ни об этом человеке.

— Вы… может, мне показалось, но вы тогда слишком горели узнать все, мне подумалось, вы не были готовы к тому, что узнаете. Я не решилась открыть все сразу. Вам требовалась холодная голова.

— И горячее сердце.

— Да, можно и так сказать, — штампованный лозунг двадцатых подходил как нельзя кстати. — Теперь вам проще узнать правду.

— Вы… а почему вы не передали дело вашему седому старлею? Он бы точно докопался.

Но Елена покачала головой.

— Вот уж не уверена в этом. Он же сыщик, он не знал и ничего не чувствовал к Артуру.

— Мне кажется, это чувство, оно только мешает мне.

— Вам только кажется.

И замолчала. Я тоже не зная, что сказать, сидел подле, не проронив ни слова. Начало смеркаться, сумерки вползли в окно, предвещая холодную ночь. Я поднялся.

— Наверное, мне пора.

— Посидите еще, — попросила она. — Мне кажется, мы еще не обо всем сказали друг другу.

И я остался. Ушел только через три или четыре часа — мы сидели, вспоминая за чаем Артура, всякий раз приходя к согласию касательно его характера, черт, манер, — все они, нами сейчас же и выдуманные, отличные в корне от того, что мы прекрасно знали, успокаивали, утешали, дарили некое подобие единения и комфорта. Не знаю, зачем мы это делали, точно именно эти долгие посиделки были нам так необходимы.

Затем, я все же откланялся.

Глава 22

Я написал записку Оле, куда ушел и когда примерно буду. И пусть первая ее часть оказалось верной, вернуться мне случилось только в двенадцатом часу ночи. Автобус застрял где-то и очень долго добирался до остановки, наплевав минут на сорок на расписание. Еще и хотел проехать.

Оля вся в нетерпении, места себе не находя, едва заслышала шаги по лестнице, выглянула. А увидев коробку, переменилась в лице. Захлопнула дверь за мной и не давая раздеться, выпалила:

— Я сразу поняла, зачем ты к ней поперся. Вот за этим, да, за вещами своего шефа. Будто их мало у нас. Будто его и так мало.

— Но я же расследую…

— Что ты расследуешь, скажи на милость? Я, именно я занимаюсь основным делом, достаю пленки, перекапываю документы, ежесекундно поджидая подвоха, провала. Ареста, в конце концов. Мало чем я рискую. А ты в это время прохлаждаешься с какой-то шалавой и вспоминаешь такого же кобеля, как и она сама. Можно подумать, он бы так о тебе пекся.

В самую точку. Я не знал, что ответить.

— Ну, что молчишь, — не выдержала солнышко. — Я не права, скажи, я не права?

— Он мой друг.

— Был!

— И я пытаюсь найти его убийц.

— Он пытается. Вся милиция Союза ищет, а он пытается.

— Я ищу не сколько тех, кто убил, сколько тех, кто причастен к убийству, кто их нанял, прежде всего. Это мог быть только тот, кто его не просто хорошо знал, но до последнего оставался ему близок.

— Да ты скажи, какое великое умозаключение. Сам догадался или подсказала та стерва?

— Оль, прекрати.

— Не собираюсь. Я для него все, а он, — солнышко не выдержала, выхватила сумку и высыпала ее содержимое прямо в нашей крохотной прихожей. — Вот забирай. Еще две пленки. Можешь с ними делать все, что угодно. Если они тебе вообще нужны. Я так понимаю, Ковальчуком занимаюсь только я одна.

— Нет, мы же договорились, что я еще ищу…

— Кого? Убийц? Мы же за досье взялись, зачем ты все это снова ворошишь. Неужели думаешь, что без тебя не найдут или что ты отыщешь и быстрее и вернее? Неужели ты думаешь, что вообще способен хоть что-то найти. Видимо, нет. Но одно скажу точно, меня ты потерял.

И хлопнула дверью. Я медленно наклонился, стал собирать ее сумочку. Одна кассета повредилась от удара я зачем-то ее перемотал изоляцией. Положил на тумбочку в прихожей — и собранную Олину сумку и кассеты. Потом подумал и убрал их к себе, следующим вечером надо заняться проявкой.

К Оле скрестись не стал — она не сразу отходит. Знал еще по прошлому разу, вернее, по прошлым. Ушел к себе и будто в наказание не стал ни ужинать, и так наелся ее и своими словами, ни разбирать диван-кровать. Просто застелил его, неразложенным, улегся и долго смотрел в потолок. Мысли блуждали где-то далеко, и только когда они оформились в Артура, я понял, что сплю.

Оля обижалась долго. Нет, она не объявляла молчаливую забастовку, мы с ней общались, но трещина в отношениях, как на той кассете, пролегла глубокая. Недели две она дулась, за это время кажется, так ни разу и не прикоснулась к камере. Хотя может, просто не показывала того, что делала, ведь я видел ее глаза, просто так отказаться от идеи, которая целиком и полностью захватила ее Оля вряд ли бы смогла. Да и стала ли? Ведь она старалась всегда доводить дела до конца, не отвлекаясь на ненужные споры и ссоры, так было прежде, так должно происходить и сейчас. Но убедиться в этом я смог только через двенадцать дней, в середине октября, когда солнышко, немного развеявшись, пришла домой около девяти, но зато сразу вытащила меня в коридор, где и зашептала, чтоб не смущать Михалыча:

— Я достала нечто. Прояви и сам посмотри. И кроме того, у меня важное сообщение. Но скажу только в одном случае.

Она отпрянула. Лицо стало виноватым, Оля некоторое время выжидала, потом сказала просто:

— Прости, я дурака сваляла тогда. Да и все это время — не знаю, что на меня нашло, но правда, как услышу об Артуре, меня всю перетряхивает. А ты как нарочно.

— Он мой друг.

— Был, не забывай. А ты так говоришь, будто он все еще тут.

— Я постоянно это забываю, прости. Но он был моим единственным другом.

— А я? — вдруг спросила она, вцепившись в меня не только руками, но и взглядом. Я не отвел глаза.

— Ты гораздо больше. Только фырчишь, чуть что.

— Я не… я правда ревную. Странно, что к тому, кто давно упокоился на кладбище. Да еще и к мужику. Как будто ты… ладно не бери в голову. У всех свои заморочки. Ты простишь меня?

— Да. Ты меня прости. Но мне это надо, я пытался отказаться, ты помнишь, думал, сам думал, что это прошло, все, с ним связанное, а вышло… вернее, не вышло.

Она помолчала, затем негромко произнесла.

— Наверное, поступила бы точно так же. Давай больше не будем, а?

Она чмокнула меня в щеку и отстранилась. И снова прижалась. Мы помолчали, долго, Михалыч в своей комнате аж шевелиться перестал, так сильно прислушивался. Я не выдержал:

— А что за сюрприз ты принесла?

— Вот всегда так. Только девушка размечтается, а тут ты с прозой жизни. Вот две кассеты документов по афере номер один. Кажется, все что нужно и чуть больше. Я не совсем уверена, надо уточнить.

— Сейчас пойду.

— Нет, я помыться хочу. Изгваздалась во всем, как чушка. И пропахла.

— Я тебя там не брошу.

— Можно иначе подумать, ты такого никогда не упускал.

Она была права, в такой ситуации Олю я выпустить из объятий мог только для того, чтоб намылить спинку. Или включить душ.

Она и не сопротивлялась. Когда мы закончили возиться, я снова принялся было за пакетики и пленки, но она отвела руки.

— Сперва кое-что сказать должна. Пока не забыла, да и вообще, нынешним вечером много чего важного случилось. Я тоже снимок сделала один, немного странный и может даже не в фокусе, но постаралась.

— Что, прямо во время…

— Да, заседания. Увидишь в конце. Ковальчук собрал нас, простых смертных и объявил, что им сформирована делегация для переговоров и встреч с ленинградскими коллегами и… — она выдержала паузу по Станиславскому, — представителями частного банка.

Сказать, что я опешил, значило, мало, что сказать. С минуту я недоверчиво разглядывал солнышко, потом переспросил:

— В смысле… кооперативного?

— Именно. Коммерческий банк «Патент», появился еще в августе. А первый банк, кстати, знаешь, где создан? — я покачал головой. — В казахском Чимкенте, прикинь.

— Это вообще где?

— Это город мастеров. Натурально. Половина тяжелой промышленности республики там сосредоточена, ну и всякая другая тоже. Наверное, дышать от дымов большого города невозможно. Но зато вот первый в истории СССР частный банк.

— Интересно, кому он принадлежит.

— Одному из местных воротил. Наверное, из первых секретарей или… да не суть важно. Я про другое говорю, а ты слушаешь что-то свое.

— Я так понимаю, «Асбест» хочет выяснить, как работает эта система. Или наладить связи, чтоб отмывать деньги от афер.

— Или создать свою. Ой, проговорилась, но это еще не решено окончательно. Послушай, меня тоже берут и еще много кого из центральной бухгалтерии. Главное, я буду в нужном месте. И камеру не забуду.

— Вряд ли тебе дадут ей воспользоваться.

— А ты думаешь, зачем я сегодня заседание снимала?

— А ты предусмотрительная.

— Не то слово. Сама поражаюсь. Сразу, как Ковальчук заговорил о поездке, сообщил, кого отобрал, зачем едем — и набираться опыта и общаться с банкирами, — я тут же сумочку на стол и начала его выцеливать. Потом щелкнула. Первый раз не успела, а второй раз вроде получилось. Жаль, диктофоны у нас большие, записать разговор не получится.

— Знаешь, если ты так будешь готовиться ко встрече, тебя с нее отправят обратно в багаже.

Она только рукой махнула. В глазах снова горел неугасимый огонь.

— Не, я осторожная. И еще бойкая. Не зря меня взяли. Ковальчук так и сказал, ему нужны острые глаза и умы, чтоб соображать прямо по ходу, чтоб наше предприятие не отставало от темпов развития страны в банковской системе… ну и прочую фигню. Больше для собственного удовольствия нес, ему же не с кем особо поговорить. Вот перед нами выступал с час. Потом пошел к главному инженеру.

Я почесал затылок. Коммерческие банки… еще не было принято ни законов, ни постановлений, откуда, на каких правах они вообще работали? Впрочем, Оля меня успокоила, все в порядке, есть распоряжение правительства СССР, лично его главы Рыжкова, которое разрешает создание частных банков и как-то регламентирует их деятельность. А то в самом деле, кооператоры есть, много, денег им требуется еще больше, а быстрого финансирования не получается, хотя бы потому, что нет никаких нормативов, как, на каком основании выдавать деньги.

— То есть сейчас создается гигантская отмывочная машина.

— Целая сеть и пока небольших машинок. Для личных нужд, ну и может действительно, кооператорам что-то давать. Но не это главное, сейчас решаются вопросы о хранении и отмывании крупных сумм денег тех, кто прятал их долгие годы в сундуках и в коробках в саду на даче.

— Интересно, много ли требуется начального капитала, чтоб организовать банк?

— Кажется, полмиллиона рублей. Не сумма для теневых дельцов, тем более, Ковальчука. Имей в виду, если он все же захочет сделать свою стиралку, нам нечего будет у него выкапывать в огороде. Все припрячет. Так что действовать придется не просто быстро, но и по всем направлениям.

— Солнышко, а как ты себе представляешь, мы будем у него выкапывать с огорода деньги? Чтоб попасть на этот огород надо хотя бы проникнуть на территорию, а там вохровцев уйма.

— Нет, всего-то двое на въезде. Ковальчук живет как простой человек — без охраны. Та, что сидит в будке, она сторожит его имение, это не просто госсобственность, но еще и памятник архитектуры девятнадцатого века. Не делай такое пораженное лицо, я сама узнала вот совсем недавно, когда поняла, что надо и в этом направлении покопаться.

— Через Викторию?

— Конечно. Она в поместье часто бывает и много чего рассказать может. В том числе, как туда прорваться.

— Ты все-таки думаешь грабануть Ковальчука?

Она вздохнула тяжело.

— А что делать? Надо хоть часть его добра экспроприировать. А то ведь все ему одному и останется.

Глава 23

Пленки я проявил на следующий день. Ковальчук, которого щелкнула Оля в момент заседания, получился довольно смазанным и перетемненным, узнать его представлялось довольно сложным делом, но говорить о том, чтоб ей еще поработать над камерой, не хотелось — еще не хватало, чтоб ее взяли с поличным прямо во время встречи с банкирами, кооператорами или, не приведи боже, теневыми дельцами — а ведь она способна пощелкать их всех, как орехи. И получить отнюдь не на орехи после этого.

Остальные материалы дополняли и уточняли аферу номер один по перевозке угля. Везде на документах стояла подпись Ковальчука, хоть бери и веди пол белы ручки сразу к прокурору. Жаль, он наверняка отпустит, даже если и не в курсе его деятельности. Сверху заставят. Шутка сказать, в этом деле задействованы сразу три союзных министерства, причем МПС сильнее всех — от него интересы представлял второй замминистра путей сообщения, который давал четкие и ясные указания касательно километража и количества вагонов для выполнения плана. Удивительно, что не на бланках министерства писал. Но письма Ковальчуку, доставляемые курьером, приходили через пару дней после отправки, а не как обычно, спустя неделю или больше.

Зато узнал объем воруемого. Данные за первый квартал этого года, но хоть что-то. Угля родине отгружалось в один состав по плану около пяти тысяч тонн, по факту менее трех. При этом по плану опять же шел один антрацит и коксующийся уголь, по факту зарабатывали на слабых углях и редко когда доходили до антрацита, последнее время его залежи резко ослабли, и практическая выработка не превышала нескольких процентов вместо двадцати — двадцати пяти, рисуемых на бумаге. Даже при низкой себестоимости угля, заработок на круг с одного состава выходил около тысячи рублей, а таких в сутки уходило не меньше пяти-шести. Можно себе представить месячный оборот. Михалыч бы сказал, прочтя все это, что они завербованы американцами, англичанами или еще кем-то из потенциальных противников, на которых, несмотря на то, что у них мы закупаем почти все, от зерна до электроники, направлено наше ядерное оружие.

Вообще, странно, но последнее время дворник редко появлялся и нам, а глаза и вообще в квартире. Работал допоздна, впрочем, и погода не баловала. Конец октября выдался скверным, дожди переходили в снега, иногда задерживаясь на сутки или двое. В ЖЭКе, где он усердствовал, требовали лучшего качества работы, видимо, им тоже надоело мочить ноги в бесконечных сугробах. Приходилось впахивать с утра и до самого вечера, как ему и положено. А к подобной работе Михалыч явно не привык. Или отвык за последнее время. Сам сосед костерил на чем свет стоит новую разнарядку спущенную сверху, и сменившееся по естественным причинам руководство: прежнее либо ушло на пенсию, либо оказалось понижено в должности.

Михалыч стал больше пить. Я бы поговорил с ним, касательно этого обстоятельства, он бы, может, послушался, но мне не хотелось терять словоохотливого теплого дворника, могущего блеснуть яркой, неожиданной идеей или мыслью, которая вертелась, но не приходила на ум. Впрочем, печень его тоже было жалко. Выждал время и отвел в уголок, попросив снизить градусность. Он только хмыкнул.

— Ты мне еще на пиво предложи перейти. Все знают — пивной алкоголизм неизлечим.

— Ты «белочку» подхватишь, сам посуди.

— Вам же лучше, как распишетесь, хапнете мою комнатку — и выезжать не надо. Родичей у меня кот наплакал, даже не вспомнят, что был такой парень, — он как-то неожиданно прослезился. — Честно, противно не иметь родни. У тебя самого хоть отец есть, пусть ты и с ним и не ладишь. А у меня все вымерли, как мамонты какие. И тоже стараниями человеков.

Он махнул рукой в завершении речи и ушел к себе. Но наверное, немного одумался, ибо бутылок ежемесячно сдавал поменьше. Может, за его образ жизни взялись в ЖЭКе? Хотелось бы верить.

Все же странное у меня отношение установилось к Михалычу. Вроде свой, близкий человек, а как будто соседский ребенок, за которым надо иногда следить, пока не пришли родители. И который, если пропадает, то возвращается к ним. Скверно все это, надо меняться. Тем более, дворник прав, кроме отца ближайших родственников у меня не имелось. А кроме Оли иных близких тоже.

Я вернулся к разбору второй коробки, полученной от Елены. Да, ничего особенного не нашел, как она и обещала. Разве что документы самого Артура: его воинский билет, книжица профсоюзных взносов, общества ДОСААФ, спасения на водах, охраны исторического и культурного наследия и билет в центральный городской архив. Интересно, он-то зачем шефу понадобился? Записался туда Артур еще в семьдесят девятом, каждый год продлевал, вплоть до прошлого. Что-то искал, наверное, надо спросить у сестры, но… сейчас не хотелось. Елена постоянно недоговаривала, думаю, не договорит и в этот раз.

Там же нашлись и документы несостоявшегося нашего кооператива, в виде бланков, скрепленные большой скрепкой. Письма, поздравительные открытки от родных, проживающих в других городах, странно, что Елена все это отдала мне, нет, не странно, все они предназначались исключительно ее брату.

И еще странный дневник любовных похождений, больше похожий на бухгалтерскую книгу. В ней шеф расписывал не трогательные моменты, а исключительно траты. На Малю, Милу, Стасю, Тасю, Нюшу… имен выходило превеликое множество, некоторые пересекались друг с дружкой по времени, но точных дат Артур не ставил. О времени года еще можно было догадаться, но не о самом годе уж точно — разве по косвенным признакам — когда что пропадало из продаж. Да и как их по паспорту звали, поди разбери. Хотя дело не в конспирации, жена все стерпит, обо всем смолчит. Но все же вот эта последняя хотя бы Тася это Татьяна, Наталья или, может, вовсе Антонина. А может и вовсе не русское имя: Тарья или Танита, выбрать он мог любую. К примеру сестру Евстафью? А что, такой может и монашку охмурить. Правда, тогда в подарках значились бы не кольца-броши, а платки и четки. Но вот в самой коробке нашлось кое-что по теме: серебряная цепочка с крестиком в кружке́ — странно, неужели, думала, он примет и будет носить? Коммунист по билету и атеист по натуре. Неудивительно, что оказалась в коробке с другими подношениями — перстнем-печаткой, медальоном, запонками…

Их там оказалось немного, верно, Артур потихоньку избавлялся от всякой памяти о прошедших пассиях.

Я еще подумал, а как шеф калькулировал доходы от своих вложений в барышень? Оказалось, да так же просто — чуть глубже, примерно на половине дневника нашлись записи с полученными подношениями его бесчисленных любовей. Вот и колечко, крестик в нолике, перстень с печаткой — он шел последним, значившись, как подарок от Таси. От нее и Рины много чего Артур успел получить, либо долго встречались, либо часто дарили. Любили сильно, наверное, не зная, что он-то как раз остается холоден как рыба.

Неудивительно, что в статье расходов я нашел записи о платах врачам за неслучившегося ребенка, затраты на лечение частными терапевтами или специалистами — стоматологами, с которыми у него имелись связи, дерматологами, отоларингологами, маммологами…. Я поскорее захлопнул дневник, права Елена, меня коробка покоробила куда сильнее первой. Будто сестра ее нарочно собрала именно такой.

В самом низу находились фотографии с мест отдыха, полученные в пансионатах телеграммы от сестры, на фото часто изображались шеф и его пассия, я как-то не обращал внимания, но в дневнике должны указываться расходы на путешествия вдвоем, подарки и сувениры издалека. Странно, что хранил фотографии, может, что-то очень личное было в них, может, напротив, там он снимался с теми, кто не был ему любовью на полгода. Лица незнакомые, с теми подружками, которых я видел, никакого сходства.

А вот и замызганная бумажка с адресом и телефоном Ивантеева. Я закрыл коробку, нет, сейчас к нему обращаться не буду, когда-нибудь потом.

За упаковкой вещей шефа меня и застала Оля. Вошла неслышно, она умеет открывать и запирать дверь ключом так, что, только прислушиваясь, можно понять, что ты в доме не только с Михалычем. Не знаю, почему она так делает — сила привычки или желание появиться внезапно, удивить, застать врасплох. Еще раз проверить, чем или кем я занят.

— Убираешь игрушки? — я вздрогнул, оборачиваясь.

— Не напугала. Почему опять неслышно?

— Всегда хочется узнать, что у тебя за мысли, пока меня нет.

— Да есть кой-какие. Когда в Ленинград собираетесь?

Оля покачала головой, скорее, волосами тряхнула.

— Пока руководство не согласовало. Но могу сказать точно, после праздников. Еще бы — четыре дня гуляем, давно такого не случалось. Так то надо всем привести себя в порядок, выйти из запоя и войти в рабочий режим.

— Ну, раз так поздно, может, о свадьбе подумаем до того? Сколько мне тебя уламывать? И так с самого прошлого лета сватаюсь.

— Это Михалыч нас с тобой посватал, а тебе и понравилось. Вот и волочишься за мной и будущей квартирой, — неожиданно она замолчала, а после паузы продолжила тише и много грустнее. — Знаешь, пока давай чуть подождем. Нет, правда, я согласная, но после того, как вернусь. В середине ноября. Договорились? Скажи, что договорились.

— Договорились, — недовольно буркнул я. — Только помни, что нам месяц на подготовку дадут, ну или себе возьмут, то есть расписываться в гроссбухе мы будем в конце декабря где-то.

— Это не дело — совмещать праздники. Лучше уж в середине января.

— Еще не легче. Сколько же мне ждать тебя? Я у тебя вместо Пенелопы получаюсь.

— Эмансипация, брат, — улыбнулась она. — А что это ты вдруг такими мудреными словами заговорил. Нет, я не сейчас заметила, просто снова диву далась и решила спросить — уж не подменил тебя кто.

— Точно. По самым последним данным, образец похищен барабашками, а в его тело внедрен куда более разумный симбионт.

— О, еще одно умное слово. Зая, колись, где нахватался.

— Лучше покажу, чего далеко ходить.

Я поднялся и провел Олю к двум книжкам, в конце лета взятым в местной библиотеке имени Германа Титова. Это были словарь синонимов и Советский энциклопедический словарь в одном томе — махина, толщиной в ладонь и весом в пару кило.

— Вот сказала, что мне словарь нужен, чтоб внятно излагать мысли, я исправился. Взял с запасом, даже два.

— Зая… ты, ты это вообще всерьез? Словари стал читать? Но… честно, даже не знаю, что сказать.

— А что тут сказать. Я словари не читаю, просто, понимаешь, надо с чего-то начинать. Самое простое это репрезентативная выборка.

— Вот сейчас даже я не поняла. Ты о чем?

— Я ищу, за что можно ухватиться, чтоб почитать статью в словаре, потом книжку взять в библиотеке, если тема заинтересует. Понимаешь, законы Кирхгофа меня достали в техникуме, я хоть об этом и могу вести застольные беседы, но будет перебор. А хочется интересоваться чем-то еще, помимо токов и сопротивления резисторов, чему меня два с половиной года учили. Или чему я сам обучился — это я уже про одежду.

— Про одежду сейчас любой разговор поддержит, — ошарашенная открытием пробормотала Оля. Не зная, что и говорить, она продолжала, кажется, совершенно механически: — Тем более, что ты делаешь, это интересно.

— А мне интересно о живописи, об искусстве, культуре, науке, о… я еще сам не нашел, чем себя таким заинтересовать, но найду, даю слово, подрасту до нужного уровня.

— Зая, но зачем же так. Ты мне и без всего этого, и без словарей мил и симпатичен.

— Я знаю. Ты права в другом, образование у меня странное, осколками, вот и пытаюсь его заполнить. Правда, мне самому надо это сделать. А не чтоб перед другими валенком выглядеть и рассказывать о том, как лучше раскраивать ткань, когда ее мало, а крой сложный, как, скажем, у рубашки с рюшами…

И замолчал на полуслове. Солнышко взглянула на меня, вопрошая, что случилось. Я покачал головой. Не хотелось расстраивать, но видимо, придется, если и дальше так пойдет дело.

Вчера и позавчера мне намекали, да еще на позапрошлой неделе, когда, я зубы обидчику Артура пересчитал. И одного, как выяснилось, лишил. Я тогда заплатил десять рублей за установку протеза, скандал вроде заглох, да и сам побитый, пожал руку в знак примирения, но больше со мной общаться не пожелал. Возможно, не он на меня телегу директору накатал. Или директор… да, конечно, он изначально в курсе был, просто уж больно случай подходящий. Мы с ним совсем не пара оказались. Неудивительно, что он несколько дней со мной встречался в коридоре и как-то между прочим, будто не в силах говорить об общей проблеме простым человеческим языком, утверждал, что кооператив меня всяко недооценивает, что мои таланты пригодились бы в «Моменте» или «Русском стиле».

Потом, когда понял, что либо он плохо намекает, либо я туп от природы, вызвал к себе и пояснил: лучше всего будет, если я накатаю по собственному. А то семья здесь дружная, склок и обид не случается, а мое мнение всегда крайнее оказывается, да еще и не в кассу, причем, натурально: все мои предложения руководитель отклонял с неизменным постоянством. Неудивительно, если лучше будет, когда я уволюсь, а он напишет положительную характеристику без всякого упоминания того прискорбного инцидента. И желательно сделать это до конца месяца, под расчет бухгалтерии.

Я рассказал обо всем Оле, она помрачнела, куснула губы.

— Вот гадство, — заметила в итоге. Хотела заметить еще крепче, но не решилась. Женщина все же. — То есть ты все лето на них пропахал, сделал им линию одежды, а они теперь рады-радешеньки поскорее избавиться.

— Но по морде я съездил.

— Да мало что бывает в запале. И в семье не без урода, раз так заговорил. Он же не об Артуре, он обо всех гадко сказал.

— А я думал, ты вдруг Артура защищать будешь.

— Не буду, но и тебя в обиду не дам.

— Будешь содержать безработного гражданского мужа? — она улыбнулась и притянула к себе. Поцеловала.

— Конечно буду, куда ж мне деваться-то. Взялась за гуж… и так далее. Ищи работу в других пошивочных, а то я тебе подыскивать стану. У меня ведь тоже связи есть. Правда, больше по моей специальности или в столовых.

— Это там, где блат и сервелат?

— Там, где я работала. Да, вот представь, когда мне было тринадцать, у нас в Шахтах совсем с продуктами туго стало. Папа регулярно в город мотался, хоть что-то прикупить, его не всегда отпускали, все же видный человек в институте, а мама — ты слышал, она на себя три класса брала. Я быстро повзрослела. Мама договорилась с тетей Галей, что та пригласит меня в столовую в конце дня — на генеральную уборку, а за это мне всяко обломится. Колбасы, мяска, копченостей, сыров — все, что из нарезки осталось. Тем и промышляли. Уставала как зверь, но зато жили неплохо. А потом как-то проблема рассосалась, я года два так поработала, связями обросла, а когда в институт отправилась, все, такой надобности не случалось. Но знакомства остались, куда ж без них.

— Странно, — промолвил я. — Я дефицита в семидесятые не припомню. Хотя был год, когда колбаса пропадала… или я ошибаюсь. Нет, не вспомню.

— Словом, если совсем туго будет, устрою судомойкой. Работа на износ, но профит хороший. Всегда домой вкусности носить будешь. Даже больше, чем я. А то и в систему встроишься, будешь продавать буженину, карбонад, билеты на концерты, — она улыбнулась, запустила пальцы в волосы, растрепала знакомым движением. — Не грусти, зая, прорвемся. Не век же этот дефицит будет.

— Я тоже на это очень надеюсь.

— А пока давай в кино сходим, благо, выходные.

Я смутился.

— Понимаешь, у Фимы послезавтра день рождения, я хотел сходить, поздравить.

— Зая, ну что ты у меня спрашиваешь, сходим в воскресенье. Все наоборот, я у тебя отпрашиваться должна. Как не муж, честное слово.

Глава 24

В субботу вечером я прибыл к Фиме. Одарил юбиляра скромно, но по-деловому — станком «Шик» со сменными лезвиями, насколько помню, он предпочитал бриться именно так, а не электрической «Невой» или «Харьковом». Определенно в этом действе наблюдался лоск — хотя бы от самой процедуры намыливания воды в тазике, затем вспенивания в ней щетки, нанесения пены на небритость и наконец, осторожного гладкого бритья кассетой из двух лезвий. Достал возле рынка у фарцовщиков.

Фима, правда, не шибко обрадовался моему подарку, сопроводил кислой улыбкой, видимо, напомнившей ему времена заключения в СИЗО. Куда он на время суда, судя по не слишком обнадеживающим данным прокуратуры, должен будет вернуться. Правда, пока непонятно, когда именно — суд второй раз переносился. Но тому имелись весьма обнадеживающие причины. И прежде всего: монолитное дело против «мошеннической банды» стало рассыпаться в последние месяцы, свидетели либо отрекались от прежних слов, меняя показания в пользу бывшего руководства кооператива, либо и вовсе отказывались выступать в суде, уверяя, что их слова были получены следователями либо под давлением, либо неправильно поняты. Даже представители «Рабочей одежды» и то пошли на попятную. Неудивительно, что прокуратуре пришлось сперва просить суд об отсрочке, затем переквалифицировать дела подследственных на менее тяжкие статьи, а вот теперь и вовсе разбить целостность процесса, выделив каждое дело в отдельное производство. Больше того, позавчера выпустили нашего Дойча, работавшего управляющим ателье и, понятное дело, не знакомого с аферами Артура. По такому случаю и сам главбух сейчас сиял, как начищенный пятак. Да, он получит какой-то срок, но в него войдет тот год, что он провел в СИЗО и освобожденный от изолятора на время переквалификации и метаний прокуратуры. Еще за него вступится коллектив, непосредственное начальство нашего бывшего ателье решилось придти на помощь, и было готово взять чуть не на поруки проштрафившихся — конечно, не положено, но этот жест сработать для смягчения приговора просто обязан.

Так что оба, и главбух, и управляющий — сейчас принимали схожие поздравления, обнимались и целовались со всеми прибывающими. Не смущало никого и то обстоятельство, что квартиру Фимы по-прежнему прослушивали. Все от души высказывались в адрес следствия, перемывали кости прокурору, взявшемуся за явно проигрышное дело и дербанили суд, на который пройдет в атмосфере памяти Артура, ведь он дотянется до февраля, годовщины трагедии на Василевского, для многих незаживаемой именно потому, что следствие по делу далеко не продвинулось, а следствие по кооперативу прошагало уж слишком споро и бессмысленно жестко, превратив жертв в обвиняемых. Складывалось ощущение, что суд пройдет при повышенных мерах безопасности из-за массы народа, митингующего у стен. Такое развитие событий не являлось чем-то из ряда вон — возле прокуратуры и так собирались изредка кооператоры, требуя прекращения дела против нашего ателье. Их быстро разгоняли, но нынешнюю волну милиция вред ли сможет так же легко погасить.

Кто-то узнал, что я самостоятельно расследовал, и может даже, еще пытаюсь докопаться до гибели Артура, — меня принялись расспрашивать о подробностях. Но что я мог рассказать? — ведь толком ни до чего докопаться нее смог. Сделал несколько предположений, но тут, на счастье, ко мне подошел стряпчий Фимы, столь успешно разваливавший дело против главбуха же. Прикрыв указательным пальцем губы, попросил выйти на улицу. Да, погода мерзкая, но поговорить надо. Не задумываясь, я последовал за адвокатом.

— Вы все же никак не можете удержаться, чтоб не позаниматься вредной и для вас и для окружающих глупостью, — с места в карьер начал законник. — Даже не представляете, насколько это может сказаться на моем подзащитном.

— Я только один раз у него спросил. И больше не собираюсь. Тем более, на Ковальчука переть не намерен, уже убедился в двух вещах: его неприкасаемости и невиновности.

— Обычно первое ставят перед вторым, но ладно. Забыто.

— Фиме что-то от разговора со мной было? Он ничего…

— Ничего пока не было. Но не расслабляйтесь, у нас всяко возможно. А тут вы наехали на подпольного хозяина города.

— Не понял, — порыв ветра загнал нас обратно в подъезд. Все же хорошо, что на этой неделе дали тепло в дома. Жилконтора посчитала двухнедельной пытки с нас достаточной и теперь, несмотря на пятнадцать тепла, жарила чугунные батареи, доводя их едва не до свечения по ночам. Спать нам обоим приходилось в одних трусах, при этом еще открывая фортки. Так непривычно после байковых пижам и ватного одеяла — будто лето настало.

— А что тут непонятного? — адвокат закурил, покосившись на меня, но разрешения не спрашивая. — Чернец именно таков. Вор в законе, большой авторитет, и работает по-крупному — рэкет, подделка документов и печатей, мошенничество, даже бутлегерство. Раньше баловался фарцой, но ему быстро руки отбили. Собственно, последний срок он мотал как раз за подобное. Когда Артура, светлая ему память, расстреливали на Василевского, Чернец действительно находился в КПЗ, давал пояснения к выходке его подопечных в Мордвиновке — может, знаете это село на южной окраине города. Фактически не село даже, а жилой район. Там они гоп-стопом промышляли. Чернец взял своего приближенного на поруки, остальных сдал, тамошняя милиция галочку поставила.

И замолчал. Безмолвствовал и я сам, молча искоса поглядывая на адвоката. Как будто из другого мира человек, нет, в самом деле, из другого. Да, о нем я еженедельно, ежедневно читал в газетах, слышал по радио, по телевиденью, особенно, местному, но чтоб вот так просто и нагло. Не укладывалось в голове. Вообще, отношения властей с ворами не лезли ни в какие рамки, тем более, законности. Будто для этой касты существовал особый свод правил. Да почему существовал, — так оно и есть. Вот только законник, поминая о нем, рассказывает уж больно спокойно и хладнокровно. Не то бравирует, не то вправду привык.

— Вот так просто?

— О чем вы? — будто не понимал.

— Я о Чернеце. Его что, взять не за что? Что у нас за каморра такая, что ей все можно, а если кого и брать из этого сообщества, то только шестерок.

— Вы же сами детектив, сами и должны знать. Вон сколько возле Ковальчука копали, должны понимать, что к чему. Он ведь не один раз с воровской шатией связывался, думаю, еще будет. Думал, привыкли.

— К такому трудно привыкнуть. Я, правда, не могу понять, почему воров в законе, вообще всех авторитетов бандитских нельзя посадить, или отправить на урановые рудники.

Он посмотрел на меня, словно на ребенка несмышленого. Потом вздохнул.

— Вот уж не думал, что такие простые вещи, которые пишутся в каждом предисловии журнала «Подвиг» или «Милиция», придется разжевывать. Вы ровно не сегодняшним днем живете. Не слышали вообще об истории появления самого понятия — вор в законе. Неужто мне надо залезать в двадцатые и все вам на пальцах пояснять.

Я покачал головой. Он прав, вопрос я задал глупый, но уж больно он вертелся на языке. И еще раз прав, знал я историю воровской смычки государства и организованной преступности, настолько хорошо организованной, что иногда собой это самое государство подменявшее. Или наоборот, просящее помощи у властей в наведении порядка в вотчине. Или напротив, помогающее властям справиться с засильем уголовщины или оппортунизма в обители законности и порядка.

Все знакомо, все читал, обо всем догадывался или узнавал — благо архивы открывались, газеты их с упоением перепечатывали, а я прежде, всем этим до дрожи душевной интересовался, до омерзения и к собственной стране и к власть предержащим. Построили порядок, по которому, раз не получалось навести закон своими силами, приходилось создавать воровские общества, лояльные власти. Властью поддерживающие и ей же кормящиеся, от нее получавшие индульгенции за все, не слишком для правителей страшные прегрешения, вотчины для совершения своих злодеяний и границы, за которые лучше не заходить, в прямом смысле и в моральном. Достаточно вспомнить, что после амнистии, посвященной столетию Ленина, на улицы городов выпустили уж слишком много мелкого ворья и бандитов, которые немедля принялись за старое, к вящему ужасу властей. Тогда кто-то ответственный из КГБ отправился на всесоюзную воровскую сходку, где и был решен вопрос и об обеспечении порядка на улицах, и об уступках и о соблюдении своих, неписанных законов. И да, порядок воры восстановили.

Теперь новое поколение коронованных воров стало от прежних законов отходить, неудивительно, что в воровской среде все чаще и чаще происходили стычки между группами этого отребья — уже за новые и старые понятия. Чернец, как я уже успел прочесть в прессе, являлся хоть и представителем старой гвардии, но весьма охотно жил по новым правилам, вольготным, приближенным к тому, как существовали сами «слуги народа» и те, кто воровал достаточно легально, как тот же Ковальчук.

— Прошу прощения, ляпнул, не подумав. Вы лучше расскажите, что это за история у Чернеца с Ковальчуком вышла? Я слышал звон, но совершенно не в курсе.

— А, вы о долге? — я закивал. — Действительно, история странная. Но подробностей ее я ровно так же не знаю, как и все прочие, а кто знал, давно в сырой земле лежал по приказу Протопопова. Но кое-что я могу рассказать. Что слышал от других…

— Воров?

— Что вы, обычных преступников. Пересуды. Протопопов или как вам угодно, Чернец, человек загребущий и жадный, что взял, редко когда возвращает просто так. Это я к тому говорю, что историйка с ним приключилась неприглядная. Не то сам решил побольше куш урвать, не то еще что, да только деньги за матрицы на поддельные облигации — кажется, речь о них шла — он внезапно наскрести не мог. А срок оплаты уже пробил, больше того, его на счетчик поставить дружки решились. Точнее, ростовские воры Шашун и Стрежень, они подельничали с Чернецом. Сумма, вроде как очень серьезная выходила, тысяч пятьдесят, но Протопопов извернулся и ее выплатил — внезапно и просрочив только лишь неделю. Доискиваться, откуда пришли деньги, те пытались, даже слушок пустили, мол он в долг взял у Ковальчука под свои услуги. А за такое, знаете ли, опускают безо всякой зоны и убивают, опозоренного. Конечно, Чернец про все знал, если и имелись свидетели его позора, их он быстренько убрал. Хоть Протопопов с той поры в тень ушел, но слухами до сих пор земля полнится. Так что да зуб у него имеется на Ковальчука будь здоров какой, да только пока ничего сделать не может. Уж не знаю, какое желание или, говоря вашим языком, «американку» выиграл у него хозяин «Асбеста», но видимо, серьезное. Мне кажется, связано это с его финансовыми делами — но как именно, не знаю.

— И на том спасибо.

— А про причастность Ковальчука вы, вправду, забудьте. Дознаватели московские уже весь город перетряхнули, да без толку. Видимо, наемников убрали, а заказчик так хорошо на дно залег, что теперь его и с эхолотом не найдешь, — я вздохнул. — Не переживайте, молодой человек, все одно, не рыба, всплывет, рано или поздно. Ведь, как я понимаю, это либо месть была, либо денежные дела, а скорее всего….

— Нет, скорее уж первое.

— Вы так уверены?

— Да в этом вопросе я вообще ни в чем не уверен. Дело, как труха, сквозь пальцы проходит. Даже не представляю, где вообще можно копнуть.

— Это верно. Тем более, сейчас все как-то поутихли. Хотя, я могу предположить только одно — наниматель, человек либо хорошо в воровской среде известный, либо, напротив, новичок, но с кем-то все равно пересекался по вопросу убийства. Иначе никак, таких отъявленных головорезов мало, и они все на примете у милиции. Вот, кроме этих. Видно, недавно появились, и их скрывают, уж больно ловко сработали.

— Чернец может быть в курсе?

— Не представляю. Но люди точно не его, за это ручаюсь. Кто-то из бывших вояк, скорее всего, может, из Афганистана, из Анголы, из Сирии, наконец, куда еще наша страна влезала за последний десяток лет. Выучка очень схожая, да и сами следователи то же говорили. Таких, если что, поймать очень сложно. А взять живыми, еще сложнее. Был на моей памяти один случай с афганцами…

Я немедленно перебил адвоката:

— Вам кажется, что дело не совсем в Артуре?

— Да, подобная мысль приходила не раз мне в голову. Больно странно получается — трое таких парней, что любую банду голыми руками положат, отправляются убивать одного кооператора. Непонятно, зачем столько, одно бы за глаза хватило. Тут явно чья-то ошибка: не та машина, не тот час…. Теперь поди пойми.

Он помолчал, открыл дверь и выбросил под дождь окурок. Я спросил:

— А где Протопопов отсиживается обычно?

— Да он не прячется, просто нос не кажет. Чаще всего сидит в ресторане «Сулугуни», что на Строительной, дела разрешает.

— Так его ж закрыли года два назад.

— Именно. Когда Чернец им и завладел. Теперь вход только для своих и просителей. Строго с пяти до девяти вечера, — он усмехнулся чему-то. Потом пояснил: — Даже у вора в законе имеются часы приема.

— И что, много к нему просителей приходит?

— Бывают. Нет, серьезно, от народа, особенно не слишком дружного с властями, случаются ходоки. Он их дела разрешает, понятно, не за просто так, ибо, как говорил, жаден до неприличия.

— И много берет?

— Около тысячи. Или процент от выручки, смотря как. Но насколько я знаю, тысяча это низшая сумма, за которую он захочет посадить человека за свой стол.

Не понимаю, убеждал он меня или предостерегал. Будто и о том и о другом сразу говорил. Я поежился. Мысль остаться наедине с матерым вором морозцем пробежала по коже.

— Он убивал кого?

— Нет, конечно. Его короновали по старым законам, сидеть, да, сидел, но не за мокрушничество. Только за воровство, грабежи, разбои. Собственно, потому и вор. Убийц, знаете, у нас еще не коронуют.

Я перестал понимать, действительно ли он пытается натолкнуть меня на мысль о встрече с Протопоповым или пытается все разложить по полочкам, чтоб я туда не совался. Вот уж этот язык законников, никогда его не понимал, наверное и не пойму. Хотя мне и доводилось встречаться с ними. Обычно, когда — уже после техникума — приходил в суд, полюбопытствовать происходящим. Кто-то разводился, делил наследство, жульничал, обвинялся в воровстве, подлоге, вымогательстве. Жизнь била ключом, кого в лоб, кого в пах. Первое время бывал довольно часто, приставы даже узнавать стали, а осознал, что людская жизнь, как бы ни сложились обстоятельства истца и ответчика, ломается у каждого с хрустом. Лучше этого не видеть, гораздо спокойней читать. Так и перешел на романы.

Нас прервали, позвав уже пить чай, а то коньяк стынет.

— Еще вопрос, последний. Как вы думаете, почему Чернец не может разорвать договор с Ковальчуком? Это клятва какая или же документ?

— Скорее, документ. Протопопов и так преступил закон, когда взял деньги и себя подписал на подобное унижение. Но чем-то его Ковальчук держит, это факт, возможно, бумагой. Может, тут еще какая-то история замешана, мне трудно сказать. Да и лучше не соваться в подобный вопрос. Больно много неприятностей может сразу появиться.

Все же предупреждал. Немного успокоенный, я отправился вслед за стряпчим на этаж, а по прошествии пары часов, когда веселье стало угасать и народ потихоньку засобирался, поспешил покинуть гостеприимную квартиру Фимы, сердечно с ним попрощавшись. Он очень надеялся, что сможет накрыть стол всем нам еще раз — седьмого ноября.

— Не прощаюсь, — напомнил он мне. Я пожал руку и в ответ получил крепкое объятие, из которого с трудом освободился. Помахал рукой, спускаясь. И в каком-то странном состоянии отправился домой. Мысли разбредались, зрение не фокусировалось, будто не пару рюмок, а не одну бутыль выпил. Шел, не шатаясь, но всяко ждал, что милиция остановит и начнет принюхиваться. Все же антиалкогольную кампанию никто не отменял. Тем более, шел я через «зону трезвости» — наискосок залитого дождем детского парка. В домах по соседству, люди, наверное, маялись — далековато им было и до гастрономов с выпивкой и до аптек с настойками боярышника. Одеколон в нашем городе давно пропал, видимо, выпивали еще раньше, чем подвозили. Хотя на любом рынке или у крупного универмага, на автовокзалах и крупных пересадочных станциях, можно было найти старушек, шепчущих как бы в забытьи «водка, водка, водка»… — чекушка самогона у них уходила по трешке, поллитровка по пятерке. Цены заводские, а вот качество — чистая сивуха. Слова Михалыча, а им стоило доверять.

Как бы наша с Олей свадьба не стала безалкогольной. То есть и бессмысленной и только на двоих. Я вспомнил, что как раз в восемьдесят пятом весь наш кооператив заставили вступить в общество трезвости, мы это на следующий же день отметили в ресторане… странно, как раз «Сулугуни», если ничего не путаю и не ошибаюсь. Да, «Сулугуни». И не было в нем еще никакого Чернеца, а дурость «сокина сына», как окрестили генсека в те годы, казалась забавой на пару лет, от силы.

Дождь давно прекратился, я даже не заметил этого, кутался в плащ, шаркая по лужам, пока не добрался до дома.

— Сегодня ты похож на Михалыча, — констатировала солнышко, встречая меня у дверей.

— Раз в год можно же. Наверное.

— Даже три. Новый год не забудь и свой день рождения, который почему-то отмечал сам. И мой тоже, кстати.

— Я даже выпить не успел…

— У тебя еще все впереди, уверяю. Кстати, пока тебя не было, я кое-что нам на завтра запланировала. Вот, смотри афишу.

Оля старательно обвела репертуар кинотеатра «Горизонт». В малом зале значился фильм «Десять негритят» по одноименному роману Кристи. Я никогда не был поклонником дамы Агаты, но поддался исключительно потому, что Оля назвала фамилию режиссера — Говорухин. Человек, создавший такие фильмы как «Вертикаль», «В поисках капитана Гранта», не мог слабать плохое кино. Мог сделать неважный детектив, как это случилось с «Местом встречи…», но посмотреть, в любом случае, стоило.

Голова соображала после услышанного от стряпчего довольно посредственно, да и слова Оли наложились на собственные мысли о Чернеце. Почему-то подумалось, будто они встречались в том самом ресторане. Но нет, лучше уж поспать, а завтра на свежую голову…

Собственно, так я и сказал солнышку. Она, видя, как меня начинает развозить, только подчеркнула сеанс в три и убрала газету.

— О, кажется, начинаешь походить на нормального человека в ненормальное время, — съязвил, появившись на пороге, Михалыч. — И это правильно. Сейчас только пьяный может сказать все, что трезвый пытается скрыть от самого себя.

— Михалыч, я даже не напился. Просто в голове много чего сразу, мысли разбредаются.

— Да, чтоб как следует напиваться, опыт нужен. Ну ничего, выйдешь замуж — помогу, чем смогу.

— Как будто это необходимость.

— Ольга тебе покажет, где необходимость, а где голый расчет.

На что он намекал, я не понял, возмутился только, что он вдруг начал предъявлять претензии тому, на что надеялся весь последний год, если не больше. Михалыч, сам не шибко трезвый — вечерами выходных для него это являлось нормой — только плечами пожал и потопал в кухню. Завозился в холодильнике и тут же сцепился с Олей, не желавшей, чтоб дворник продолжал повышать концентрацию алкоголя. Я устало приплелся следом, но вмешиваться не стал. Солнышко под конец устало заметила, что тот портит жизнь не только и не столько себе.

— Вот и расписывайтесь поскорее, — резюмировал он. Забрал початую бутыль портвейна и отправился к себе, уже больше не влезая в наши отношения. Видимо, все высказал.

А на следующий день мы, как и решили, отправились в кино. Оля могла, но не хотела выбрать вечерний сеанс, как-никак в это время по Первому каналу шел бразильский многосерийный фильм «Рабыня Изаура». Понятия не имею, что солнышко нашла в этом убожестве, с бесконечными повторами, скверными диалогами и посредственными актерами, играющими жизнь бразильской глубинки середины девятнадцатого века. Но не одна она, почти вся женская половина города усаживалась в семь вечера к телевизору, чтоб узнать, как продвигается судьба белой рабыни, и какой еще плантатор предложил ей руку и сердце. Сериал шел уже неделю, но это было только прелюдией — в нем планировалось показать тридцать получасовых серий, хорошо еще сдвоенных для нетерпеливого зрителя. Забегая вперед, скажу, что в тот вечер привычного зрелища Оля не увидела, как и в понедельник и во вторник. Кажется, само Гостелерадио не рассчитало столь сильную любовь нашего обывателя к бразильской «мыльной опере», как именовалась сия продукция за рубежом, а потому перевело только первые десять серий — видимо, думая, что на этом терпение советского человека и закончится. Как выяснилось, напрасно, народ долго требовал продолжения, чего и добился — в очередном новостном сюжете дам поспешили обрадовать продолжением похождений Изауры в самом ближайшем будущем. Ждать пришлось долго, но зато Оля оказалась избавлена от необходимости проводить драгоценный час у голубого экрана, предоставив его нашим маленьким семейным радостям.

А вот фильм Говорухина меня не обрадовал. Да, сделано качественно, не придерешься, да актеры играют хорошо, Вера Друбич, изобразившая роль гувернантки и вовсе выше всяких похвал, но сюжет… признаюсь, я ожидал интерпретации. Живых, ярких обрисовок характеров, едва намеченных «королевой детектива», мощных диалогов, свежих оригинальных ходов. Нет, киноверсия нарочито строго следовала стезе романа и этим отвратила меня. С первых минут стало ясно, а после первого же убийства и вовсе очевидно, кто кукловод в этом доме на острове, уж слишком судья-Зельдин переигрывал, когда пытался замаскировать свою истинную сущность. Ну а дальше пошло по накатанной, я читал этот роман, интерес во мне вызвала, разве что идея покарать ушедших от правосудия преступников, но как же убого и шаблонно выглядели они в романе! Ровно так же бережно их перенесли в кино. И признаться, этим, а еще обычной для нашего времени сексуальной сценой, которые я не любил смотреть на большом экране, только испортили хорошую идею. Ведь можно ж было показать каждого преступника в отдельности, его резоны и доводы, его страхи и сомнения. Да, перелицевав роман, но на то есть сценарист. А в итоге сыграла только Друбич.

Об этом я безо всяких экивоков сказал солнышку, когда мы выбирались из зала, прибавив, что Кристи для меня испорчена собственными шаблонами.

— Наследство, деньги, месть, наследство, деньги, месть. — произнес я, на манер продавщицы пирожных на рынке. — Вот и все, что мы можем увидеть в ее романах.

— А что, есть что-то еще, что движет убийцей?

— Без сомнения. Страх, любовь, ненависть, презрение, скупость, расчет, алчность, — да все грехи человеческие, какие там у церковников записаны. — я попытался вспомнить еще одного не особо любимого выпендрежника патера Брауна, но найти их в памяти не сумел.

— Даже любовь? — несколько удивленно спросила Оля.

— Тем более, любовь, — и вдруг в голове что-то щелкнуло, я хлопнул себя по голове и воскликнул так, что на нас стали оборачиваться: — Ирина! Ну конечно, как же я до сих пор…

Глава 25

Оля, наверное, сразу подумала, что я окончательно потерял разум после такой нагрузки — сперва день рождения главбуха, потом прогулка под холодным дождем и вот теперь детектив, в котором «не осталось никого». Но я лишь сопоставил столь неожиданно ту самую Рину, что получила от Артура много безделушек и едва не одарила ребенком. Я почему-то решил, что это какая-нибудь Катя, но нет, та самая владелица типографии, что снова вроде как сблизилась с шефом и до последнего, наверное, пыталась оживить давно угасшие чувства. Или хотя бы как-то напомнить о них. А в итоге теперь ушла и от мужа.

Но теперь хоть дневник стал оживать, заполняться реальными людьми. Интересно узнать, кто и когда была последняя, Тася, что, возможно, не подозревая, конкурировала за сердце шефа с Риной. Если только Артур до самого конца продолжал любезничать с дамами и встречаться с ними в гостиницах, на дачах, еще где-то в укромных местечках, одаривая незамысловатыми подарками — французскими духами, косметичкой, сумочкой, японским зонтиком или еще какой безделицей, что влияет на умозаключения дамы, делая ее легкой добычей прожженного ловеласа. Прав Жванецкий, когда писал: «нашей сто грамм дал, на трамвае прокатил — твоя!», поистине прав. Конечно, не столь дешево, но так же просто любовь, искренняя, непосредственная, наивная, покупалась, а затем отслужив свое, отбрасывалась, чтоб погаснув, вспыхнуть у другой, соблазненной не только человеком, но и его умениями — в наше время буквально незаменимыми — доставать самые заветные, дефицитные, желанные товары буквально из-под земли и еще до того, как пойманная в тенета поймет, чем может обладать.

Наверное, поэтому Артур ловил только таких, попроще. Материальное возбуждало духовное, ум приказывал сердцу, а то, трепеща, соглашалось. Хоть немного, хоть на чуть-чуть пожить в сказке, представленной ассортиментом магазина «Березка». И верить, что она, эта сказка, не закончится так быстро, так просто, так пошло.

Как на грех, заканчивалась еще быстрее. Елена, она знала это прекрасно, наверное, сама не раз и не два обжигалась, но глядя на брата, почему-то хотела пробовать снова, кажется, поддаваясь его влиянию. Признавая в нем все светлое и шарахаясь от темной стороны натуры. Как и все мы, впрочем.

В понедельник я отправился на работу в последний раз. Директор подписал заявление и выдал характеристику, достаточно умеренную, чтоб не поминать об инциденте. Сказал еще, чтоб забрал выкройки, он приказал бухгалтерии рассчитаться. Копирайт остается со мной, при этих словах, мое лицо передернула ухмылка. Глава кооператива окончательно сжигал мосты, да так, чтоб намека на переправу не оставалось. Я взял картонную папку, покидал в нее все вырезки из миллиметровки, все то, что предлагал, получая заверения или утешительное место на стенде, равно как и то, в чем руководство нужды не видело. Папки оказались небольшими, я упаковал всё, включая мелки, карандаши и оправился прочь.

День выдался ясный, солнечный, необычно теплый даже для наших краев и конца октября. Обычно в это время небо постоянно залито свинцом туч, откуда либо крапает неспешный дождик, либо сыплет колкий снежок. Я немного погулял по опустевшему полуденному городу — в это время, перед самым обеденным перерывом разве что домушники торопливо брели по своим делам — а затем вернулся домой. Выгрузил добро на стол и долго не решался убрать обратно в коробку, с тем, чтоб поставить на шкаф. Душа опустела, настроение, хоть какое-то испарилось, разум пустовал. Я просто смотрел на собственные работы, как на чужие, размышляя вполсилы: интересно, возьмут ли где их в том виде, как они есть, или лишь переделанными? Или мне сдаться и положить их на шкаф до скончания времен? Подумалось сразу: но ведь я же не один такой. Сколько еще кооператоров по стране, неплохих дизайнеров, с чувством вкуса и меры, гораздо лучшим, чем у меня, вхолостую тратя время и нервы на создание того, что видят и как видят. Я переживу потерю вот этих коробок с несбывшимися мечтами, самоучка, который нахватался от себя, а вот иные шли к воплощению мечты куда более сложными, затратными путями. Оканчивали курсы, техникумы, еще что-то, что позволило бы им напрямую попасть в длинный список помощников модельеров — и так ими и остаться. Без всякой надежды на спасение.

Наверное, художникам в переходах и то проще — у них есть шанс, что после смерти их творения не пропадут. Их объявят знаменитыми. А закройщиков… ну куда их? Это в средневековье мода не менялась веками, а сейчас — чуть промахнулся и в архив.

Не знаю, сколько я так просидел, но потом услышал в наступившей темени скрип дверного замка, едва различимый. Значит, вернулась Оля.

— И что ты сидишь во тьме? Меня поджидаешь? — я рассказал об увольнении, а об остальном она догадалась сама. И неожиданно спросила: — Слушай, а почему ты ни разу не делал женскую одежду? Или не умеешь?

Я пожал плечами. В самом деле, ни разу. Хотя это странным для меня никогда не казалось. Вот если бы раскраивал только ее — тогда да, возможно, меня отвезли бы в клинику для промывки мозгов.

— Даже не знаю, не пробовал. В голову не приходило.

— А ты попробуй, вдруг получится. Сделаешь на меня, я этим уже тебя рекламировать буду повсеместно. Можно даже вместо лейбла нашить твое имя и адрес, очень удобно. Я тогда тебя хоть Виктории предложу, станешь ее личным кутюрье.

— Какой-то очень сложный ход. Не проще ли на ней самой мне попробовать? Она хорошо одевается?

— Хорошо, но не слишком. То есть да, одежда у нее «от кутюр», обычно «Прада», но выглядит не лучшим образом. Может, не очень следит за собой, может, не получается. Она вообще странная какая-то. Говорят, раньше, еще год назад, совсем другой была. А теперь… ты прав. Я ей тебя прям сразу порекомендую, но советую подготовиться основательней и лицом в грязь не падать, ни при каких обстоятельствах.

Я пообещал, спросив, решилось ли время отъезда их депутации в Ленинград. Оля кивнула.

— Эту весть и несла. Уезжаем тринадцатого, в воскресенье, Ковальчук фрахтует самолет, какой-то кукурузник, на всю нашу делегацию. Сам понимаешь, надо еще подготовиться, распаковаться, в себя придти — а в понедельник уже выступать.

— Виктория с вами?

— Нет, она тут останется, на хозяйстве. Вот как раз ей займешься. Только без лишней страсти, а то она разводиться собралась. Пятый раз, юбилейный. Жалко, конечно.

— Что разводится?

— Что не едет. Мы с ней вроде как сошлись хорошо, она бы мне столько всего излила, может, даже про закрома Ковальчуковские. Я на это очень рассчитываю.

Я помолчал немного.

— Все же как-то нехорошо вот так с ней обходится.

— Ей тоже нехорошо людей обирать. Ладно, не обирать, но жировать за чужой счет. Так что пусть бессознательно, но поможет. Чую, взять кой-чего из запасов этого золотого человека мы сможем. А пока надо не сидеть, сложа руки, а в магазины идти к празднику готовиться, чай, четыре дня гуляем. На тебе продукты, я как верная жена, сегодня же список составлю, а ты походи. Днем-то очередей, поди, меньше, чем в восьмом часу вечера.

Список она составила уж очень размашистый. А в самом деле, чем еще заняться безработному, как не запасами на седьмое ноября? Тем более в стране, где безработицы не существует, а всякий, уклоняющийся от труда, кроме беременных, кормящих и домохозяек со стажем, является тунеядцем и вообще социально опасным элементом. В другое время, то бишь, года на четыре пораньше, меня могли бы отправить в тот самый народный суд, где я так часто бывал из любопытства, и где разбирались дела не только семейно-бытовые и хулиганские, но и злостных тунеядцев, никак не желающих примкнуть к сдаче нормы в закрома. А в случае повторения сего безобразия — особенно, если я бы занимался попрошайничеством, либо отправить на нары, либо выселить из города куда-то под присмотр тамошнего участкового — но в любом случае, я бы обрел какую-то работу. Еще раньше двинули бы на БАМ, как прежде отправляли на целину и прочие всесоюзные стройки. Иногда кажется, они для того и создавались, чтоб чем-то занять рабочие руки, мающиеся бездельем. А тут — и слава, и внимание и почет, с пайком и ордена с грамотами. Симпатичные журналистки ведущих изданий, жуткие холода или жара, словом, все прелести жизни первопроходца.

Собственно, а для чего вообще строили БАМ? Ведь по сути его сдали недостроенным, планировали вести ветку от Тынды к Якутску, а далее через Анадырь и Магадан к Уэлену и там соединить с Трансамериканской железной дорогой, создав такой неслыханный длины магистраль, которая бы опутала половину мира и по которой…

Наверное, виноваты морозы, не позволившие проложить ничего приличного через Берингов пролив, даже понтонную переправу. Или у самой партии внезапно закончился последний всплеск энтузиазма, оставшийся нам от семидесятых, так что стройку века хотя и продолжают, но так медленно, что и в следующем столетии на БАМе будет над чем работать. Тот же Северомуйский тоннель фактически только начат, а ведь он стопорит движение всей магистрали. Хотя какое движение, если поселки вдоль трассы опустели вслед за отъездом строителей, а редкие поезда наверное, тоже перевозят полупустые вагоны — чтоб создать видимость необходимости.

У нас везде так. Видимость необходимости заставляет выстаивать в любом гастрономе три очереди: сперва в отдел, забронировать себе шмат сала, мяса, сыра. Потом в кассу, чтоб расплатиться за него. После снова в отдел, где уже можно получить заветное. И не суть, что только в одном магазине из всех городских введено самообслуживание?

Маясь очередями, я быстро устал ловить на себе косые взгляды старушек, видевших во мне разжиревшего кооператора — злостного прогульщика, — у них это как-то совмещалось в сознании. Устал бродить по отделам, узнавая, где и когда, и что закончилось. В первый день забыл позвонить в магазины, как это делали с утра все пенсионерки из наших бараков, и вот теперь мотался вхолостую. Почти ничего не купил и к обеду. А потом нахлынули работающие, вырвавшиеся в перерыв затариться к празднику. Впрочем, следующие дни я был куда внимательнее, мотался по магазинам как положено, со списком того, что и где выбросили, и в итоге сумел найти кулинарию со шницелем, где простоял всего-то минут сорок, считай, ничего.

А под конец, в пятницу, уже стоял за тортом. Неважно каким, тут уж как повезет, очередь сообразительных собралась, видимо, с открытия. А от прилавка в кассу летело: «Кать, не пробивай „Чародейку“», «Закончился „Абрикотин“», «У меня всего одна „Сказка“ осталась, мятая, будете брать? Точно будете? Кать, он брать будет, не пробивай».

К моему подходу выбирать не приходилось: я взял «Эхо» — странный слоеный торт с огромным количеством крема, сконцентрированном в самой середке. По всей видимости, кондитерское изделие планировалось как полуфабрикатное — хозяйке желательно снимать верхний слой и размазывать крем так, чтоб не было мучительно обидно тем, кто взял кусок с края, особенно глядя на тех, кому досталась самая середина со слоем вкусноты аж на два пальца.

Оля принесла с работы коньяк и одну вторую цыпленка-табака. И еще кой-чего по мелочи в качестве довольно скромного заказа. Она не решалась это показать, потом, фыркнув, продемонстрировала «мелочь» — флакон духов «Фиджи», которых щедрый Ковальчук выписал, кажется, всей женской половине. Надо ли говорить, что дамы устроили разбирательство, увидев, что получили один запах на всех. Конечно, капать на мозги руководству не решились, но обиду затаили и, вероятно, многие потащили духи в комиссионку или спекулянтам, а иные подготовили подарок на дни рождения самых нелюбимых подруг.

— Подарю на новый год Фане, — решила Оля. — Такого дорогого подарка у нее сроду не было. Да и запах хороший, мне нравится. Раньше я им часто пользовалась — «Асбест» чуть не постоянно дарил работницам.

— А почему сейчас тогда не продолжить? — ляпнул я, не подумав.

— Потому! Буду пахнуть обычным «Сардониксом», раз уж его никто не догадался подарить оптом. Надеюсь, не испортился с позапрошлогоднего дня рождения.

Больше вдаваться в женские проблемы я не стал. Тем более, под праздник, который мы отметили скромно — большей частью, сидя вместе перед телевизором или электрофоном. Я подарил Оле очередные пластинки, чему она была искренне рада, теперь, обнявшись, мы слушали романсы и старинные песни в исполнении Обуховой. Парад седьмого видел только Михалыч, он как-то внутренне готовился к нему, настраивался, даже странно, сколь сильное воздействие на него оказал обычный прокат новой бронетехники и баллистических ракет.

— Хоть есть еще, чем ответить, чем доказать, что наши идеи чего-то стоят. А то совсем раскисли, разлимонились. Будто решили уже лапки кверху поднять и принимать их образ жизни. Вот как некоторые, сперва джинсы ихние клепают, а потом удивляются, что на улице оказались. Система-то тихой сапой, а капиталистическая выстраивается, — он уже принял полбутылки, но оставался тверд в желании доказать всему миру преимущества страны победившего социализма. И того, с человеческим лицом, который мы сейчас, вот прям в данный момент и строим, и защищаем этими самыми боеголовками, долетающими хоть до Америки, хоть до Антарктиды. Кажется, Михалыч вознамерился прям с кухонной табуретки донести до всего мира, что своих идеалов и мировоззрения мы не сдадим ни при каких обстоятельствах, и неважно, трезвый он или уже хороший, но вот этот стержень в нем не выбить, сколько бы ни трудились супостаты.

Впрочем, что я над ним потешаюсь? Сам думаю ровно так же, то есть себя в иностранных одеждах и за инвалютной едой я могу еще представить, но убрать из жизни бесплатное образование, медицину, жилье, соцобеспечение и все прочее, что отличает нас от них — никак в принципе. Тут нужно кардинально другое мышление, чтоб принять тот образ жизни, отринув наш. Да, он несовершенен, нуждается в реформировании, и явно не таким курсом, как нынешний. Но он все равно остается лучшим и для меня и для Михалыча, да и для многих.

Хотя мы не видели того, что на самом деле происходит в капстранах. Может, там сейчас выстроили уже нечто фундаментально иное, нежели нам внушала и продолжает внушать пропаганда? Жаль, слишком мало кого выпускают за рубеж, чтоб разубедить население, жаль, что они, возвращаясь, показывают снимки только колбасных рядов и пивных эшелонов на полках. Будто в западном мире не осталось ничего другого. Даже фотографии памятников архитектуры и те исчезли, и из их пленок, и из их мыслей, все окончательно поглотили продукты и техника коробками до потолка. Преодолеем мы и этот дефицит, как преодолевали и прежде. Я почему-то в этом не сомневался. Но с солнышком решил эту тему не поднимать. Будто боялся узнать ее мнение.

Едва ли не сразу по окончании праздников, Оля начала сборы. Готовила много чего, одной одежды чемодан на колесиках и сумку. Еще всякие припасы с собой, хотя, селят в приличной гостинице специально для командировочных со статусом — «Советской». Что-то про нее слышал и вроде неплохое. Даже мыло не надо с собой брать. Да и персонал чист, вежлив и не похож на тех тетенек — дежурных по этажу, что укладывают визитеров в одиннадцать и выпроваживают гостей до этого времени, строгим взором надсмотрщицы разделяя гостей столицы революции и их засидевшихся гостей. «Асбест» снял этаж для всех, поселив каждого прибывающего в отдельный номер, даже переплатив, чтоб не беспокоили и не подселяли — неслыханная роскошь, пускай и для низкого сезона. Солнышко будет отдыхать, готовиться и совершать вылазки. Оля очень надеялась, что у нее найдется время зайти в Эрмитаж или хотя бы поснимать Зимний и Невский. Я сразу напомнил, что купленная мной пленка годится для слабой освещенности или вечернего времени, но верно, такая и будет. В северной Пальмире сейчас уже зима, серая, мутная. Жаль, ни разу не удалось побывать в городе двух революций.

— И потом, когда будешь снимать людей в помещении, не забывай, что для лампы светозамер идет по особой шкале, меняй выдержку на меньшую, иначе расплываться будут. А на улице наоборот. Поэтому не даю тебе двести пятьдесят ИСО, чтоб не запуталась.

— Зая, ну о чем ты сейчас говоришь. Давай просто посидим на дорожку.

Что мы и сделали. Оля отправилась поджидать автобус, я проводил ее до остановки, мы все больше молчали, поджидая номер. Поцеловались, будто клюнули друг друга в щеки и помахали рукой, расставаясь. На сердце как-то защемило неприятно. Я выдавил улыбку и медленно вернулся домой.

Солнышко оставила телефон Виктории, которой я должен был позвонить и желательно, в самое ближайшее время. Но набрал ее номер только на второй день, когда получил «молнию» от Оли — все в порядке, добралась, устроилась, вот номер гостиницы и добавочный, чтоб не расставаться надолго. Неожиданно подумалось, вот ведь техника дошла. Имея я дома телефон, сейчас бы получал от Оли звонки, — и неважно, что она далеко, что в отеле, что перебралась в дальнюю даль. Цивилизация неумолимо наступает на самые отдаленные уголки планеты, давая возможность человеку общаться с близкими, родными и любыми другими в любое время. Изобретение Александра Белла стало незаменимым — вот только до нас никак не доберется. Разве, когда распишемся и переедем, отстояв года три, по крайности, пять, в очереди. А если за это время родится ребенок, «Асбест» позаботится, чтоб мы получили двушку досрочно. И неважно, найду я работу или продолжу тунеядствовать.

А хочет ли солнышко ребенка? Она спрашивала меня когда-то, будто вечность назад, я не нашел, что ответить. Не нахожу и сейчас. Но до дня нашего похода в загс, наверное, надо определиться. Хотя бы для себя.

Глава 26

Я позвонил Виктории во вторник, поговорили мы недолго, она не то раздумала приглашать закройщика, не то имела на неделю планы, но только договориться мы смогли лишь на пятницу. Эту неделю я как-то бездарно просадил. Пару раз звонил Оле, она всякий говорила со мной довольно коротко, будто боялась, что у меня пятнашки кончатся. Номер ей понравилось, обстановка тоже, кровать большая, удобная, правда, холодно, но ей дали второе одеяло и калорифер. Да и на улице настоящая зима, уже снег лежит, влажность сильная, так что ей кажется, будто все двадцать мороза. Да, она побывала в Русском музее и пофотографировала, надеется, никто ничего не заподозрил, а то снимать там нельзя, сам знаешь. Еще обещают свозить в Петергоф, но уже на следующей неделе.

— Сейчас же не сезон, что там в сугробах смотреть?

— Ну как же, дворцы и все, что внутри. Вроде пустят погреться. А там посмотрим.

Из ее коротких объяснений, я понял, ее взяли, как и многих других, для массовки. Солнышко побывала на общей, ничего не решающей встрече, а потом ее освободили, так что на весь этот и последующий она оказалась свободна, зашла в фирменный магазин ЛФЗ, накупила чашек и тарелок с картинками города.

— Надеюсь, довезу, не побьются в дороге.

— Ты только в багаж не сдавай.

— Само собой, буду к сердцу прижимать.

Я рассказал про Викторию, Оля не удивилась.

— Для нее это как раз нормально. Главное, назначила, а там будешь ее очаровывать изо всех сил. Может даже получится в шестой раз в загс…

Она не договорила, мы оба помолчали, после чего Оля стала прощаться.

— Люблю тебя, — напомнил я в последние мгновения.

— Я тоже, — странно, но по телефону у нее на все имелся только этот ответ. Будто нас прослушивали и искали какую-то скрытую тайну в нежностях. Или она так по-деловому привыкла разговаривать. Или у нее за спиной при этом кто стоял. Всякий раз после таких бесед я чувствовал себя не в своей тарелке. Хотелось живого, привычного общения, пусть даже немного повздорим, собственно, нам к этому не привыкать, но зато я хотя бы почувствую ее, ту настоящую Олю, которая ныне мерзнет в городе на Неве. Очень надеюсь, мы еще доберемся туда вместе. Только летом.

Выйдя с почтамта, я походил неподалеку, среди вывешенных газет, почему-то вчерашних, как будто сегодня приключилась забастовка, из тех, что частенько сотрясают то тот, то иной уголок Союза. Поискал раздел объявлений о приеме на работу, ничего путного не сыскалось, по крайней мере на мой роток, но пару телефонов выписал. Больше для порядка, чтоб узнать, кем и как можно устроиться на чулочно-носочную фабрику имени Дзержинского. Обзвонил своих знакомых, поузнавал у них, не нужен ли им непосредственно я. Увы, пока во мне никто не нуждался, но еще тремя телефонами листок бумаги пополнился. Не факт, что там возьмут, но ведь, за спрос не бьют, правда, товарищ Берия?

А в пятницу днем приехал к Виктории. Квартира руководительницы отдела занимала весь второй этаж бывшего доходного дома постройки конца восемнадцатого века. Тут селились люди обеспеченные легально — артисты, знатные партийцы, стахановцы. Квартиры, судя по всему, в этом доме были весьма немаленькими. Как максимум, по две на этаж. Этажей всего шесть, и как я понял, поскольку лифтов не имелось, прежнее деление на бедных и богатых богачей сохранилось с времен постройки. Те, кто получал около тысячи в год, жили в верхних квартирах, эдак с десяток тысяч — на первом этаже.

Внизу меня встретил швейцар-вохровец, поинтересовался, довольно грубо, к кому это я намылился такой непрезентабельный. А, в самом деле, вид у меня явно не подходил здешнему убранству — все больше мраморному и гранитному. Отчего-то сразу вспомнились фотографии мавзолея Ленина и московского метро — вот что-то среднее соорудили и в парадной этого дома. Я представился, сообщил о цели визита. Охранник, обряженный дворецким, сверился со списком гостей, кивнул, пропуская одним только взглядом. Второй этаж слева. По широкой лестнице, покрытой кумачом ковра, как в обкоме, вот только вместо бюста Ильича располагался горшок с монстерой, я поднялся наверх.

Виктория открыла не сразу. Поприветствовав, проводила в гостиную, как я предварительно назвал эту комнату. Сама, извинившись, ушла. Не появлялась довольно долго, я уж начал прохаживаться, не зная, куда себя деть, выглянул в коридор.

Квартира казалась безразмерной, возможно после революции тут находилась коммуналка, мне почему-то так подумалось, но вот теперь все комнаты отошли одной хозяйке. Мужа можно не считать, он как въехал в эти хоромы, так и съедет — причем, совсем скоро. Я пошел искать Викторию, но после повернул назад, решив не плутать. Да и неудобно.

Наконец, она явилась.

— Еще раз извините, все время беспокоят по делам. Наверное, с вами тоже такое происходит.

— Сейчас пока нет. Я целиком в вашем распоряжении.

Она переоделась в легкую накидку и какое-то бесформенное трико, больше напоминавшего пижаму, по крайней мере, столь же неопределенных размеров и форм. В квартире было довольно тепло, слоняясь по комнате, я обратил внимание, что батарей нет, а подогревается пол. Вспомнил, что читал про такое в статье о Древнем Риме. А у нас эта технология считается передовой.

— Оля, ваша близкая знакомая, мне очень вас советовала. А подруги обычно таким не делятся, вы же знаете, — произнесла она, как-то не слишком уверенно. Но я все равно кивнул в ответ.

— У меня просьба будет, может, не совсем обычная. Пожалуйста, снимите накидку, мне надо определиться внимательней с размером и пропорциями. И конечно, мы же должны договориться, что и на когда шьем.

— Костюм на новый год. Успеете? — я прикинув, кивнул. Если работать только над ним, сделаю загодя. Будет еще время переделать, как хозяйке вздумается. Хозяйка сняла накидку, оставшись в одной майке. Признаться, это меня несколько удивило, я ожидал увидеть под ней нижнее белье. Сам не знаю, почему. Достал тряпичный метр, заколки и записную книжку как раз на такие случаи

— Двойку, тройку? Брючную или юбочную?

— На ваш выбор. И потом, у нас, в «Асбесте», я знаю, принято приходить в чем-то… не совсем обычном. Вы можете такое сделать?

— А что именно не совсем обычное? Все, как вы пожелаете.

Но Виктория и сама не знала, что именно носят на новогоднем веселье. Еще бы, ведь ее приняли на предприятие всего-то ничего, полгода назад. О вечеринке она только слышала.

— У меня только костюмы «Мюглер» и «Прада».

— Я бы взглянул.

Как выяснилось, привела она меня по адресу. Эта гостиная и была гардеробной, по крайней мере шкафы от пола до потолка по обеим сторонам небольшой комнатки с журнальным столиком посередине и двумя креслами по бокам, полнились самой разной одеждой. Хрупкая, тонкая как стебелек хозяйка должна была легко умещаться в сорок шестой, но носила сорок восьмой, а то и больший. Хотя нет, задвинутый в дальние уголки наряды французского дома моды ей подходили куда больше, чем итальянского. Оглядев коллекцию Мюглера, купленную прямо на месте пошива, я повернулся к хозяйке.

— Знаете. Давайте их удивим. Сделаем костюм слегка в стиле рококо. Короткий темно-синий спереди и бледно-голубой сзади атласный жилет с воротом вот под эту красоту, — я извлек подходящую рубашку-поло с широкими манжетами и рюшами. — Зауженные брюки до щиколоток. У вас должны быть шпильки, сантиметров семь хотя бы, — она кивнула, как-то механически и прошла к другому шкафу, а я продолжил: — Лучше темно-зеленые или черные. Брюки так же сделаем темно-зелеными, можно со светлым поясом цвета морской волны, чтоб выглядело как переход.

— Вот такие подойдут?

Она вынула две пары изящных кожаных туфелек, от которых Золушка умерла бы от зависти, одни с открытым носком, другие с закрытым. Еще бы, при таких принцы бы сами валились к ногам. Я остановился на закрытых, зима все же. Принялся орудовать сантиметром, быстро записывая размеры.

— Прозрачные носки не доходящие до линии брюк и наряд готов. Поло вам придется спрятать в брюки, будет несколько странно, но эффектно. А рюши на линии пуговиц отвлекут излишнее внимание от четвертого размера груди. Мы перетянем ее пониже, но не слишком. Жилет не будет закрывать нижнюю пуговицу рубашки, но прикроет линию пояса, мы его чуть спустим против обычного, а сзади двумя вот такими мини-фалдами, он придаст дополнительный объем линии ягодиц…

Она внезапно отошла. Мне показалось, будто обжегшись. Покачала головой.

— Простите. Выглядеть, наверное, будет очень эффектно, но я… я боюсь подобного внимания мне не надо.

— О чем вы, костюм подчеркнет ваши достоинства и скроет…

— Я все понимаю, но… прошу вас, не надо, — немного помолчав, прибавила: — Наверное, зря я вас побеспокоила.

Я вздохнул, не зная, ни как себя вести, ни что сказать, потому, немного помявшись, просто прошел к двери, вернее, тому, что посчитал таковой. Виктория извинившись, направила меня в нужный коридор. В соседней комнате, больше похожей на привычную спальню, я увидел невысокого крепкого мужчину, коротко стриженого, черноволосого, в простом тренировочном костюме — совершенно не вязавшегося обстановке. Он глянул на меня, полоснул взглядом, но все же поздоровался и одновременно, попрощался, буркнув что-то не слишком внятное.

— Это мой двоюродный брат, — зачем-то пояснила хозяйка. — Прибыл погостить. Простите, я вам должна…

От денег я отказался, хотя Виктория не смогла меня так отпустить и всучила червонец. Не зная, чем заняться, я отправился в кинотеатр по соседству с ее домом. На афише, небрежно намалеванной тамошним художником, значился некий мужичок в джунглях с мачете — единственное, что связывало его с героем, была черная шляпа с крокодильими зубами. В кино шла вторая часть «Крокодила Данди».

Кассы пустовали, пожилая женщина за стеклом просто протянула мне схему зала, чтоб я выбрал себе место, уплатив полтора рубля — чай, фильм лицензионный, а не как прежде, в дни моего детства, стыренный из-за рубежа и потому стоивший тридцать копеек.

Дети так ожесточенно игрались в автоматы, что невольно соблазнили и меня. До начала сеанса оставалось еще полчаса, часть этого времени я рубился в «Морской бой». Вся пацанва собралась у более продвинутых машин, компьютерных «Сафари», «Гонок», «Городков» и им подобным, где все действо происходило на экране, без участия металлических или пластиковых моделек. Наигравшись, прошел в буфет, где угостился странным «соком из сухофруктов» — неведомо, как их давили, но получился обычный компот. И бисквитной полоской с джемом.

Фильм оказался актуальным. Мику Данди тоже требовалась работа, но находить ее в Нью-Йорке он не спешил, прекрасно зная, что у него в том нет срочной необходимости — он же не тунеядец, а просто человек с видом на жительство, желающий нелегально срубить немного долларов и отнюдь не австралийских. В итоге в дело влезла мафия, я заскучал. Невольно вспомнил Викторию. Вот уж кто собаку съел на этом деле. Подумал: а в самом ли деле человек, прячущийся от меня в спальне, ее брат? Нет, на любовника он не тянет, хотя бы по одной простой причине — ради него хозяйка привела бы себя в надлежащий вид. Значит, с мужем расходится не по причине новой привязанности, а по стандартной формулировке загса «не сошлись характерами».

Но ведь раньше она являла собой соблазнительную женщину, исходя из одежды, хотя бы. А сейчас — стиль дома «Прада» ей точно не к лицу, да и не по ней сшит, верно, берет выставочные образцы, хватает, не меряя, одевается, не особо обращая внимания, как выглядит. Оля точно подметила, как солдатка. Не хочет выделяться, устала или потеряла того, кто приносил ей радость — наверное, последнее. Ирина вот тоже… я вдруг подумал, а вот интересно, как они встречались с Артуром? О чем говорили? Чувствовала ли она свою нужность или никчемность, что читала в его глазах? Или все перегорело, и она, устав и от прошлого и от настоящего, всего лишь хотела ненадолго возвратить прежнюю весну из той стылой холодной зимы, которая все никак не кончалась.

Надо бы встретиться с Ивантеевым, поговорить. Я не закончил смотреть фильм. Вышел из кино, отправившись к дому. Чуть погодя, перезвонил по найденному в коробке номер два номеру.

К моему удивлению, Ивантеев сразу согласился увидеться.

— Я смотрю, друга вы помните, это хорошо, — негромко произнес он. — Знаете, побольше б такого отношения, жизнь была бы куда проще. Если не возражаете, можем встретиться завтра, часика в три, в ресторане «Черешня».

— А разве в три он уже ресторан, а не столовая?

— Нет, по субботам «Черешня» готовит обеды по вполне кусачим ценам. Приходите, буду рад вам помочь. Хотя признаюсь честно, Артура я знаю довольно мало, но если чем-то хотя бы помогу — уже хорошо.

Интересные у нас заведения общепита. Вот та же «Черешня» — с девяти до пяти по рабочим дням это столовая при экспериментальном заводе, впрочем, зайти туда может любой желающий и со стороны, отведать порционного обеда за два десять. Зато вечером, открываясь в шесть, уже ресторан, кормит за четыре рубля курицей с гарниром и стаканом столового вина, хотя не вина уже, откуда оно в наше-то время, — сидра или портвейна.

Ивантеев меня уже поджидал, сев аккурат недалеко от входа, он помахал рукой, будто не первый раз в жизни видел. А вот я его даже получив на руки приметы одежды и вида, не сразу опознал — лишь после того, как немолодой мужчина с сединой, обрамляющий тонзуру лысины, поприветствовал меня через замызганное окно.

— Что-то будете? — тут же спросил он, ровно для этого мы и собрались за столиком. Я кивнул, изучив такую же несвежую карточку меню, прошедшую не одни тысячи рук. Столики остались теми же, только их накрыли клетчатыми клеенками, да застелили тканью ненужные уже стойки, где продвигаясь в очереди, заводчане набирали в тарелки недорогие яства.

Цены не кусались, но я взял лишь картошку, салат с рубленым мясом, и бутылку «Боржоми». Ивантеев осведомился о моем самочувствии, вкратце рассказал о своих неспешных делах. Только после этого мы перешли к делу.

— С Артуром я как раз здесь и встречался, поэтому вас сюда и пригласил. Как бы прочувствовать заново обстановку.

— Вы говорили, что должны были с ним увидеться на даче у Елены.

— Да, для переговоров. А в тот момент я был одним из тех, кто в свое время не дал ему в долг. В сентябре прошлого года, подумать только, как много воды утекло. Да, наверное, поэтому я и посчитал необходимым снова пообщаться с ним. Он попал в ситуацию, которую никак не мог бы разрулить один, требовалась помощь. Я попытался ее оказать, но вот ведь оказия… трагедия. Не успел. Медлил, не решался, сам не знаю, почему, но после этой встречи, когда Артур попросил у меня взаймы — знаете, я по телефону подобные вопросы даже не поднимаю, я еще недели две отнекивался, хотя о сумме разговора еще не шло. Понимал, серьезная, но для меня неподъемная, — он помолчал и прибавил: — Я вам все это к тому говорю, чтоб вы понимали и его и мои чувства, когда мы тут встретились.

— Вполне понимаю. Наверное, Артур начал с претензий.

— Вы не правы. Он выше этого, только долго смотрел мне в глаза, пока я взгляд не отвел, и лишь затем заговорил о деньгах. Да, сразу сказал, сколько ему требуется. Поинтересовался, не помешает ли мне наше сообщество на этот раз — не без злой иронии, сами понимаете.

— В сентябре на вас надавили, чтоб не дать в долг?

Не колеблясь, он ответил:

— И да, и нет. То есть, я знал, что Артур спрашивает какую-то астрономическую сумму для своих нужд, что это скорее всего потраченный вхолостую займ, и что отдавать он будет очень долго, ибо прогорит. К сожалению, у меня не было нужной суммы ни тогда, ни в феврале. Но что мог наскрести, был готов отдать. Условия обговаривались бы на даче его сестры, а потом мы бы поехали ко мне.

— В огород, — усмехнулся я, но Ивантеев не понял шутки.

— Я бы отсчитал требуемое. Думаю, он бы расплатился и по своим долгам Ковальчуку и со мной. Артур человек обязательный. Вот только не пойму, почему хотел так быстро расплатиться с Ковальчуком, как будто шлея под хвост попала. Главный инженер, теперь уж замдиректора, никогда не наседал с требованиями, да повышал проценты, в отличие от прочих заимодавцев, но чтоб присылать братков и давить — за ним такого не водилось.

— Скажите, а вы знаете некоего вора по кличке Чернец, в миру Протопопов? — мой собеседник недовольно кивнул. — Вам что-то о нем известно?

— Если вы так намекаете на связь с Ковальчуком, то она известна всем.

— Это слух о том, что Чернец отдал деньги…

— Ну что вы, молодой человек, этого просто не могло быть. Да, Чернец, человек расчетливый, не гнушающийся переступить воровские законы.

— Понятия…

— Да, верно, вы, я погляжу, в этом вопросе лучше меня разбираетесь. Даже боюсь спросить, откуда.

— Детективы современные читаю. Но почему вы думаете…

— Да все просто. Слух этот пустил кто-то из ростовских подельников Чернеца, чтоб его не просто опорочить, а город к рукам прибрать. Но не вышло, и воры на сторону Протопопова встали. А с Ковальчуком, да, у Чернеца были еще лет десять назад связи. Протопопов давал своих людей на разборки с другими проходимцами, это когда еще махинации с показателями на шахтах не начались, — вот ведь, оказывается, все то, о чем мы наснимали документов и, уверенные в могуществе тайны, прятали их в коробках, на деле — секрет Полишинеля. — Словом, давно. Сейчас они разбежались, вроде как кошка между ними пробежала, но что именно, не знаю, не скажу. Хотя и позже, на убеждение несогласных партнеров Ковальчука Чернец приглашал своих людей. Вот к примеру, Абызов, он только так и убедился, когда с братками Чернеца познакомился.

Я решил расспросить, что именно известно Ивантееву об афере на шахтах, но тот отвечал путано — значит, только слухи. Я перевел дыхание. А то одно слово, и можно коробку номер один спокойно выбрасывать в помойку. Вернулся к смерти Артура.

— По моему убеждению, действовал человек, очень хорошо знавший Артура. Буквально, кому мог доверить любую тайну. Или вы о бухгалтере?

Я вспомнил Фиму, покачал головой.

— Бухгалтер не такой человек. Да и с чего ему?

— Мало ли какая кошка между ними проскочила. Артур, уж простите, был порядочным ловеласом, меры особой не знал. Да я больше скажу, когда мы встретились с ним по поводу денег, он же с собой свою новую подружку прихватил. Не знаю, показать мне что-то хотел или просто избавиться не смог. Но признаюсь, мне как-то не по себе стало.

Азу застряло в горле. Хотя да, скверно его отбили, это факт, тут бы железные зубы применить.

— Это точно не его жена?

— Ну что вы, я ее хорошо знал, да и память на лица никогда не подводила. Вот вы так себя точно описали, я без экивоков понял, что вы ко мне на встречу направляетесь. И тут та же история. Эдакая молодая фифа, его ровесница, села за крайний столик и ждала, пока мы наговоримся. А до того, едва не на шею вешалась, положила руку на плечо, склонилась к уху и что-то шептала. Очень неприятно, знаете ли, когда партнер с собой просить денег еще и любовницу приводит. Меня это покоробило.

— Потому и ждали? — бесцеремонно спросил я. Ивантеев вздохнул.

— Может быть и поэтому. Да, покоробило и сильно. Я будто проучить его решил. Хотя понимал, надо помочь. Но отношение.

— Простите, что спрашиваю. Но мне важно. Кто она?

— Имени я не знаю, а он и не думал нас представлять. Но мы уже с ней встречались. Точно не скажу, но скорее всего, в типографии, я там бланки заказывал, а она…. Артур ее еще странно как-то называл. Уж больно по-детски, что ли.

— Как, не помните?

— Дайте подумать… нет, так не скажу.

— В сентябре вы тоже тут встречались?

— Да. Наверное, поэтому и привел с собой дамочку. Понимаете, здесь, когда ресторан работает днем, народу мало, вот как сейчас, о чем угодно можно говорить, не опасаясь чужих ушей и, главное, лиц.

— Вы и в сентябре и в феврале не хотели светиться?

— В феврале очень даже. Наши этого бы не поняли.

— Вы поэтому и назначили встречу на даче у Елены?

— Разумеется. Я еще заранее приехал. А когда узнал, что Артур будет с семьей, хотел уезжать. Вообще, смалодушничал, вам это сама сестра его рассказала, конечно. Как только пришла весть о смерти, тут же бросился прочь, как будто гнались. Будто сам причастен к этой трагедии.

Он вздохнул и поморщился. Занялся мясом, пытаясь разрезать его.

— Ваши коллеги, полагаю, не были в восторге от этой поездки?

— Конечно, что спрашивать. Консервативное общество, да и потом, мы никогда ничего друг от друга в делах не скрывали. А я вдруг сорвался. В их глазах это как потеря чести офицера.

— Пикейные жилеты вас бы не простили.

— Возможно, просто не поняли, — он усмехнулся грустно. — Не знаю, почему нас так прозвали. Как из романа Диккенса. Но мы же финансировали, вполне охотно, часто даже не заглядывая в документы, когда речь шла о не заоблачной сумме. Да и давали в длинный долг. Это сейчас, когда банки начали появляться, приходится снижать ставку и бегать за клиентами, а тогда…

— Я вас понял. Вы были королями.

— Королем был Ковальчук. Единственным и неповторимым. А мы так, с краю, валеты.

Он немного ссутулился, но кажется, больше для того, чтоб разобраться с малосъедобным мясом. Потом произнес:

— Времена больно быстро меняются. Никогда не думал, что не смогу приноравливаться к ним. Все время считал себя впереди.

— Ковальчук вон тоже пытается. И тоже не слишком успешно.

— Вы лучше про него не поминайте, у нас с ним довольно скверные отношения изначально сложились. У всех жилетов, если уж вы хотели об этом спросить.

— Я вас понял. Поэтому немного попытаю про фифу. В сентябре вы ее не видели?

— Нет, что вы, Артур пришел один, но разговаривать долго мы не смогли. Я отказал, а он… да он всегда был упрямцем. Нет, так нет, он кивнул и просто вышел. Думаю, если б я отказал ему вторично, сделал бы тоже самое, разве что вместе с дамой. И как-то по-особенному. Мне этого не хотелось, вы понимаете.

Я понимал. Потом спросил снова:

— Дама из типографии. Он ее называл случайно, не Рина?

— Именно, — выдохнул Ивантеев. — Именно так. Вы ее знаете?

— Она владелица.

— А так и не скажешь. Всюду бегает, всех о чем-то спрашивает. Вернее, спрашивала, верно, только открылись, вот и торопилась везде поспеть. Вы же понимаете, сложное это дело — с нуля начинать. Очень сложное. Многие обламывали зубы и не на таком.

— Она, кажется, не в начале года открылась, раньше.

Ивантеев только плечами пожал.

— Во всяком случае, я ее за хозяйку не принял, слишком уж суетилась. Как секретарша, да я ее скорее за секретаршу принял. Да и она сама мой заказ приняла и оформила, а потом, через пару дней так же мной занималась. Наверное, народу не хватало.

Я кивнул. Поблагодарил и стал прощаться. Ивантеев на прощание тряхнул руку, крепко ее пожал и снова сел, усердно доедая стылое мясо. Видимо, просто не хотел уходить вместе со мной. Я посмотрел в его сторону и отправился на телеграф.

За оставшуюся неделю я еще три раза звонил Оле, но все одно, беседовали мы мало и комкано. Будто стеснялась она меня. Или была погружена в работу, вот только как ни старался я узнать это, не удавалось. А последний раз и вовсе наговорили минуты на три — за ее спиной шептались и хихикали подружки, из тех, новеньких, которые она успела завести, но еще ни сама к ним домой, ни к нам не приглашала. К нам она и со старой работы не звала, верно, опасаясь, как бы я не перекинулся на кого другого. Может, обжигалась, спрашивать ее я не стал, даже по прибытии.

Вообще, приезд ее оказался каким-то странным. Мы с Михалычем прибыли в аэропорт, дождались рейса — вот не знаю, почему дворник увязался со мной. Когда самолет вырулил к трапу, подошли встречать. Оля сошла бледная, усталая, подхватила меня за руку и попросила взять такси. И летели тяжело и уже хочется поскорее вернуться домой. В пути мы больше молчали, она начала рассказывать о планах Ковальчука открыть банк — пока еще неясных — но быстро смолкла. Я начал расспрашивать ее, как там город на Неве, но она тоже проговорила быстро — устала. Работы немного оказалось, проглядывали отчеты, балансы банка, который так и не случился стать нашим партнером. Составляли речи для начальства, что уж совсем не по адресу и готовили доклады, собирали цифири. Вроде немного возни, а как после лютой проверки ОБХСС себя ощущала. И замолчала на этом.

Я ей рассказал про встречу с Викторией, про свои не слишком удачные попытки устроиться на работу.

— Время терпит и там, и там. Деньги у нас есть, пока проживем. Мне еще тринадцатую подкинут и премию за поездку, — она слабо улыбнулась. — Не горюй, зая, во всем надо видеть плюсы.

— Как оптимисту на кладбище, — не слишком удачно пошутил я. Оля улыбнулась.

— Примерно так. Викторию я знаю, раз ты ее соблазнил нарядом, еще может одуматься. Женщина переменчивая, и в себе и в мужьях.

— Мне кажется, у нее кто-то такой был, от которого она до сих пор в себя придти не может. Или от разрыва с которым или… не знаю, словом, что с ним, но мне так показалось.

— Почему ты вдруг так решил? Хотя да, версия толковая.

— По одежде. Ты ж знаешь, я в этом деле специалист, а не в женщинах.

— Знаю уж, — она слабо взъерошила мои волосы. Снова попыталась улыбнуться. — Наверное, ты прав.

Я еще хотел ее спросить о брате подружки, но не стал — Оля как пришла домой, сразу засела в ванную и потом уже весь оставшийся вечер сидела у электрофона, слушая Баянову. Спать залегла рано, вставать надо ж, это я безработный, небось, из режима выбился.

А ведь оказалась права, выбился. Не сразу понял, куда Оля собирается в такую рань. Она поцеловала мою не слишком бритую щеку — вчера запамятовал — и поспешила уйти.

В последующие дни у нас как-то разладилось. Вроде бы и не виделись всего-то на две недели, а будто вечность прошла. Или словно каждый в эти четырнадцать дней прожил полноценную жизнь, в корне переменившей и принципы, и отношение к партнеру. Мы как-то разъехались, хотя и продолжали все делать вместе — есть, спать, ходить после ее работы, уже только ее, в кино или гулять, если морозная погода позволяла. Разбирали теперь уже редко получаемые с «Асбеста» снимки новых или старых документов, а иногда проглядывали негативы, вернее, я больше проглядывал, а она стояла чуть в стороне, смотря на то, что я делаю.

Потом, это случилось в самом конце ноября, по телевизору, включенному зачем-то Михалычем, стали передавать срочные новости и крутили их практически весь день. Азербайджан сотрясли погромы, случившиеся в один день в десятке городов и городков республики — о жертвах не сообщали, но понятно, что их число превышало все мыслимые пределы, посему и старались ведущие вопрос не поднимать, вообще, затушевать его, вот только получалось плохо. Оставшимся в живых не аборигенам молодчики предлагали собираться и выматываться из АзССР, если хотят мира и процветания, иначе за ними придут второй раз и тогда пощады уже лучше не ждать. Армения отреагировала моментально — на следующий день видные партийные чины республики, а не какие-то гопники с дороги, выехали в села и поселки, заселенные преимущественно азербайджанцами и в приказном порядке велели выматываться немедля, дав минут эдак пятнадцать на сборы.

В конце недели на происходящее отреагировали и на самом верху. В ряде районов АзССР ввели чрезвычайное положение, подтянули внутренние войска и технику. Вот только процесс оказался запущен, перекрытые насмерть дороги открылись ненадолго, пропуская десятки тысяч людей, потянувшихся в ту или другую сторону границы. Хуже всего пришлось Нахичевани, анклаву Азербайджана, оказавшейся в блокаде Армении.

А тем временем, обе стороны спешно собирали войска, присягнувшие на верность Верховным Советам той или иной республики, расформировывали ополчения, вливая их в войска, подтягивали солдат и бронетехнику, всю, что имелась в наличии у республик, к границам, ставшим за короткое время вполне осязаемыми. До гражданской войны оставался один выстрел. Но пока враждующие стороны от него еще воздерживались, чего-то ожидая. Возможно, новых сил и средств.

Михалыч весь первый день и последующие смотрел телевизор, я тоже почти никуда не выходил, поглядывая на происходящее. Наконец, он не выдержал и спросил:

— Все, Союз дожил до новой гражданской. Что же теперь?

Он посмотрел на меня, лицо растерянное, бледное. Не верил происходящему. Не понимал, нет, понимал, ибо трезво оценивал случившееся, видел, какая лавина собралась, чувствовал, что не хватает одного камня, чтоб ее обрушить. И ждал моего ответа.

Я устало мотнул головой.

— Не знаю, Михалыч. Черт с ними, надоели, пусть сами разбираются. Достали уже, невыносимо достали, пропади они пропадом.

Сорвался с места и ушел к себе. Долго сидел, не зная, ни что сказать, ни как. Вернулся к соседу, попробовал извиниться. Он на меня странно посмотрел, плечами пожал.

— Да ты ж не меня обижаешь. Думай, как думается.

И снова повернулся к голубому экрану.

Глава 27

Странно, что ни Оля, ни Михалыч так ни разу не спрашивали, служил ли я в армии. Не служил. История странная, на первый взгляд, но для нас с отцом, характерная. Когда пришел срок, после техникума, отказываться причин не находилось. Мы оба это знали. И все же он пошел поговорить, не с военкомом, с врачами. Снял деньги с депозита и пропал на целый день. Вечером вернулся, сказал, чтоб первым делом зашел к неврологу, есть, мол, кой-какие соображения на мой счет. На ноги я никогда не жаловался, хотя да, как накаркал, сейчас вот побаливают перед резкой сменой погоды, но в девятнадцать был здоров как лось. Отправился на медкомиссию, благо, лист освидетельствования уже выдали.

Разговор оказался недолгим. Врач получил взятку и направил меня на дополнительное обследование — для соблюдения порядка, установленного комиссией — в районную больницу. Там я провел недели две или около того, сдавал все, что можно было сдать, обходил врачей одного за других. Заодно надо мной ставили опыты и эксперименты молоденькие, привлекательные студентки медвуза, не раз и не два брали кровь из вены, тыкая шприцем, куда попало, но только не в нее — так что сгибы обоих локтей у меня стали похожи на решето, а я сам на наркомана. Обучались свежеиспеченные психиатры, стуча молоточками, отоларингологи, ковыряясь в ушах — словом, поскольку больница была прикреплена к институту, работали там все, кроме обычных врачей, те, по всей видимости, на какой-то период времени расслабились, вручив поводья молодежи.

Отец заплатил полторы тысячи, как я понял, сразу трем врачам, двум больничным, проверяющему и завотделения и самому военкомовскому. Не знаю, как ровно они поделили эти деньги. Но хлопот не возникло — я получил белый билет без лишних вопросов. Просто через месяц после обследования меня пригласили снова, секретарша, выдававшая корочки, вручила красную книжицу с отметкой «не годен к строевой». По состоянию нижних конечностей. Там много чего нашли, что в билет, понятно, не вписывалось. Достаточно оказалось простой печати.

И мне бы благодарить отца за такие траты, за бессонные ночи, проведенные с желанием помочь сыну, за переработки и выклянчивание лишних денег, за… словом, за все. Когда я попытался слово сказать из этого перечня, он меня осадил одной фразой:

— Надеюсь, теперь найдешь и место и дружка по душе. А в армию идти и меня позорить — не позволю.

Две фразы, если точнее. Каждая больнее предыдущей.

Я попытался объясниться, что-то лепетал, он меня и слушать не хотел. Даже мой скороспелый брак оказался недоступен восприятию. Мерзкое слово не сорвалось с его уст, но именно оно и подразумевалось, когда отец заговорил о столь быстро покинувшей меня жене. Такой же молодой и глупой, каким был и я сам. Переубеждать оказалось бесполезно, он не слушал, не слышал, да и не желал ничего знать. Или подсознательно боялся узреть главные признаки деградации в сыне, занимающимся совсем не мужскими делами с детства. Вероятно, он полагал, что сразу по половому созреванию, еще в школе, я обязан был начать приставать к девчонкам. Соблазнять их или хотя бы целоваться на лавке под фонарем. Ничего этого в то время у меня и в уме-то не было. Да и сейчас тоже, сроду никогда не пытался даже заигрывать с незнакомыми, или знакомыми шапочно. Может и странно, но не до такой же степени.

И почему я стараюсь повиниться перед собой? За что?

Оля еще подлила соляного раствора в рубец. Когда мы отправились в загс, чтоб согласовать дату бракосочетания, она неожиданно предложила пригласить отца.

— Вы не виделись с техникума, может быть, все изменилось. Ну не стой на своем, это попросту некрасиво.

— Надо на чужом стоять? — хмыкнул я. Она посуровела.

— Я тебя прошу. Да и неудобно, если с твоей стороны будет Фима.

Про Фиму я вообще ни слова ей не сказал. Но как-то посерел лицом, подумалось, вот Артура бы действительно с удовольствием пригласил. А после вспомнил его отношения, бесчисленные, безоглядные, со всеми подряд и покачал головой.

— Тебе будто необходим хоть один человек с моей стороны. Давай приглашу… ну хоть Елену, сестру Артура. Развеется. Да и мы с ней встречались пару раз.

— Не смешно. А вот про отца подумай. Да, он неправ, но ты сам докажи это. Сделай доброе дело и оно…

— Не останется безнаказанным.

Мы договорились на субботу, четырнадцатого января. Вернее, сперва Оля спросила родителей, вернее, она потащила меня на новые смотрины, которые, прошли без эксцессов. Выходные мы провели как и полагается будущим молодоженам, в семейном кругу, обсуждая всякие мелочи. Странно, вроде всего ничего виделись, но Олины родители относились ко мне уже, как к зятю, будто и вопроса не стояло. Папа шутил по этому поводу, мол, обычно дочери выбирают себе жениха так, что родителей валерьянкой не отпоишь, а тут на тебе. Первый случай в роду человеческом. Надо понимать, у кого солнышко наострила свой язычок.

Свадьбу решили провести в тесном кругу, она своих подружек с нового места не собиралась звать, только проверенных, со старого. И еще однокашниц и сокурсников. Человек двадцать-тридцать, не больше. Если все не поместятся в сенях, то будем праздновать на морозе. Я еще поинтересовался, чего не снять зал, не так и обеднеем, всего-то в сто рублей с хвостиком, если без особых изысков. Она отказалась, никаких лишних людей, хочется в такой момент быть только с теми, кто дорог и близок. Я куснул губы — к отцу это никак не могло относится. Но промолчал.

А через несколько дней неожиданно для себя позвонил ему. Сообщил про намечающуюся свадьбу, без даты, просто сказал, что хотел бы видеть родителя.

Он долго молчал, потом неожиданно спросил:

— Что, в Москву переезжаешь?

— С чего ты взял? — не понял я.

— А с какой стати здесь ты с дружком обвенчаться решил? Такое только в столице и можно проделать, если вообще можно.

Я задохнулся. Ничего не понял, ничего не услышал. Уперся, старый баран, на своем. Собственно, все это я так ему и высказал, не сдерживая себя более. Потом долго молчал. Наконец, извинился.

— Хоть что-то в жизни сделал правильно, — ответил отец. И повесил трубку. На этом наше общение прекратилось окончательно. Я пошел с мороза домой, стылым декабрьским вечером, сообщил об этом Оле.

— Клинический случай, — ответил за нее Михалыч. — Вот уж про тебя я чего угодно мог бы подумать, но только не это. С чего твой батя вообще подобное в башку вбил?

— Хотел бы я сам знать. Но да теперь неважно. Слышать его больше не хочу. Видеть тем более.

— Нет, это ты напрасно, — но убеждения обоих меня уже не трогали. Мы зачем-то поругались, хорошо, на следующий день, помирились, и с Олей, и с Михалычем. Удивительно, но она простила меня тотчас, наверное, поняла бессмысленность разговоров с отцом. А может, осознала, насколько другая у меня семья, насколько я другой человек. Более настороженный, более закрытый. Как будто боящийся заразиться новыми знакомствами, но при этом при каждом удобном и неудобном случае, пытающимся найти в приятеле лучшего друга. Придя на следующий день, она просто обняла меня и долго сидела, не отрываясь и не произнося ни слова. И я сидел впитывая ее запах, ее тишину, ее легкое дыхание.

Казалось в эти минуты долгого блаженства, что ничего не произошло: ни размолвок, ни разбежек, с дня приезда преследовавшие нас, а если и случилось что — быльем поросло. Теперь у нас планы, будущее, которое, обязательно, чтоб ни произошло еще, все превозможет. И так ясно это ощущалось, как прожитое — будто нам уже по восемьдесят, и сейчас мы только и делаем, что возвращаемся в давно забытые воспоминания, в которых мы еще боролись за то, что стало принадлежать нашей семье по праву.

Мне почему-то вспомнился Дойч, уже позже, когда Оля загремела сковородками, разогревая вчерашнюю картошку. Неожиданно подумалось — а он-то как живет, отчужденный, отреченный и от себя и от отца. У меня просто нелады с родителем, а у него действительно трагедия, с самого рождения преследовавшая его, не оставлявшая в покое ни на минуту. Наверное, потому отец и покончил с собой — по крайней мере, так говорил он сам, хотел верить, что когда в очередной раз родителя за каким-то лешим забрали в органы и долго там прессовали — повод остался без всяких объяснений и позже, когда тело выдали. Вместе со справкой, что покончил с собой по естественным причинам. То есть без насилия со стороны сокамерников или охраны или следователей. Дойч-старший должен был привыкнуть к подобному, переносить тяготы непростой жизни пленного — это клеймо осталось с ним навсегда, сколько бы времени ни проходило с поры оной, как бы ни разворачивались знамена партии. После смерти Сталина к нему стали относиться помягче, еще бы, перевели из сибирского поселения в наш город, где он встретил свою любовь, им даже позволили жениться и родить ребенка. К тому времени, к пятьдесят седьмому, немолодым уже людям, возможно, показалось, что прошлое не кинет тень на младенца, что грехи отцов не останутся на детях. Жаль, что это не так, что христианское жестокосердие осталось и в нашей жизни. Дойча-младшего преследовали едва ли не так же, как и отца, удивительно, что он сумел окончить вуз, устроиться на вполне приличную работу. Нет, это уже старания Артура, он находил людей и неординарных и обделенных. Вроде него или меня, хотя нет, что он знал обо мне — просто человек показался подходящий.

А Дойч у нас и вправду, развернулся, расцвел. Без него трудно было представить наше ателье, он работал не за страх а за совесть, будто стараясь еще и еще раз доказать, что не повинен в том, в чем и отца его не имелось греха. Даже когда его взяли посчитал это проверкой. А когда отпустили — лишним доказательством и своей правоты и верности новой, со скрипом меняющейся машины правосудия. Потому так танцевал и пил на дне рождения Фимы, потому хохотал над любой шуткой, приглашая присоединяться к нему всякого, кто в тот момент находился рядом. Затмевая собой именинника, подменяя его.

Впервые жизнь повернулась к нему фасадом, пусть не слишком богатым и пригожим, но ведь не прежний убогий, нищий тыл, опротивевший, набивший оскомину. Как ему было ни отпраздновать это освобождение, возможно, мимолетное, как ни напиться до чертиков на радостях? Неважно, что дальше, в тот день он был кум королю.

Оля позвала меня ужинать, последнее время мы все делали вместе, втроем, жили вскладчину, разве Михалыч себе оставлял что-то на загулы, но не более десятки. Получалась вроде семья, даже дружная. Оля и его хотела пригласить, но дворник решительно отказался, никак не мотивировав довольно странное решение.

— Буду вас тут дожидаться. Пьяных и счастливых. А за меня не беспокойтесь, другие дела найду. Тоже веселые.

Последующие после визита в Шахты дни прошли в привычном уже горячечном ключе. Оля стала готовиться к свадьбе, пока только морально, за полтора месяца надо еще себя уговорить, а уж потом закупаться всем необходимым. Тем более, когда основную ношу расходов взяли на себя ее родители. Солнышко пока продолжала снимать документы, все больше по афере номер три, причем полными пленками, приносила иной раз по две, по три. Говорила, Виктория ей в этом неосознанно помогает, давая ключи от несгораемого шкафа, где хранится еще и бухгалтерская документация высшего уровня, с которой надо сравнивать отчеты и выписывать такие, чтоб цифры плана и его перевыполнения сошлись. Там же Ковальчук, вернее, его команда финансистов хранила свою динаму, которую начала крутить перед самым новым годом. Договорившись с минфином, Ковальчук закупал оборудование для так и не построенных шахт, отказывался от него, списывал, а имея разрешение на вывоз мусора за рубеж, вывозил как лом, продавая во Франции, Германии, Бельгии, Британии, словом, везде, где имелся спрос на горнодобывающие и перерабатывающие агрегаты. Причем, скупал как то, что реально ему требовалось, так и то, что не пригодилось бы никогда, вроде автомобильных моторов, подводных кабелей, радиооборудования, и прочее и прочее. Демпинговал, продавая, но все одно имел громадный навар уже на входе в аферу. А возвращаясь и честно передавая валюту государству, обменивая ее по курсу Внешторгбанка, а не Госбанка и вовсе получал несусветные деньги.

Впрочем, с сожалением заметила Оля, это почти легальный бизнес. Максимум, который может получить за него Ковальчук, как она выяснила, тайно проконсультировавшись у знакомого юриста, лет пять, и то если будет доказан ущерб от его действий. А это вряд ли, ведь столько финансовых учреждений заинтересовано в получении круглых сумм от излишков производства. Ковальчук был готов торговать хоть танками, попавшими под сокращение, окажись у него такая возможность — и их бы продавал как лом, усиливая блок НАТО в непомерной степени. По счастью, утилизацией старого оружия занималась другая компания. И она действительно что-то там ломала, возможно, не совсем то, или совсем не то, в любом случае, «отходы» шли прямиком в Африку или Южную Азию, давним партнерам, что-то там говорившим про социалистический путь развития или хотя бы намекавшим на это.

Словом, коробку номер три мы довольно быстро закрыли. Оля еще грозилась наснимать из первых двух номеров, но уже после всего — когда поженимся. Теперь эта дата стала основополагающей в ее, да и нашей вообще жизни. И счет Ковальчуку предъявлять будем именно тогда. Я привычно соглашался с ее решениями. Пока мы не перешли толстую границу правонарушений я мог не переживать. А выяснить, сможем или нет получится в следующем году. На него много чего приходилось — уже сейчас. Но и нынешний, несмотря на свой финал, еще преподносил разные сюрпризы. Порой неимоверно жуткие.

Как трагедия в Армении. Седьмого числа там случилось мощное землетрясение, задело весь север республики. Поначалу сведения поступали отрывочные, бессвязные какие-то, наш меченый генсек даже свою поездку в ООН не прервал, ибо трындел там о мире и развитии не останавливаясь, а его, как лидера сверхдержавы, тоже никто не мог призвать к порядку и освободить место. А вот через несколько дней…

Центром катастрофы стал небольшой городок Спитак. Действительно совсем небольшой, но принявший за последние месяцы немало беженцев из Азербайджана. Большая часть переселенцев перебиралась именно на север республики и именно там случилось это горе. Землетрясение стерло Спитак и прилегающие села с лица земли, ни одного целого дома не осталось. В ближайших областных центрах — Кировакане и Ленинакане — разрушенными оказались не меньше двух третей зданий. Страшно даже представить количество жертв, оно исчислялось десятками тысяч. Еще сотни тысяч оказались без крова — и это в декабрьскую стужу, когда по ночам мороз опускался ниже десяти градусов.

Гражданская оборона среагировала моментально. В города оперативно вводились отряды, пригонялась техника, войска прислали все, что имели, составы пошли, едва только стали понятны масштабы трагедии. Самолеты из Баку в Ереван шли клинами, один за одним. Вот только…

Ни ГО, ни Минобороны не представляло, несмотря на весь многолетний опыт трагедий, случавшихся по всей территории страны, что до войны, что, тем более, после, как справляться с ними. Удивительно, но гражданская оборона занималась в основном, профилактикой правонарушений в области пожарной и прочей безопасности. Вот и сейчас крепкие парни в спецовках с кранами, оснащенные вроде бы всем самым необходимым, стояли на улицах разрушенного города, на развалинах, в которые превратились города, но не знали, ни с чего начать, ни как искать выживших. Через несколько дней подобной сумятицы прибыл, подгоняемый журналистами, председатель Совмина. Долго бродил меж уничтоженных домов, молча глядел, а когда встретился глазами с осиротевшими жителями Спитака — не выдержал. Расплакался.

Кажется, это свидетельство оказалось сильнее всех прочих. Аэрофотосъемка уничтоженного города не давала того представления о горе, который смог показать всего один человек, плачущий большевик. Ведь у нас не принято страдать, напротив, всегда требовалось крепиться, сплотить ряды, стоять до последнего, идти в бой, что бы им ни называли, от страды до очередной стройки века. Видные партийцы с экранов не были людьми, лишь функциями КПСС, выполнявшими свои обязанности, андроиды, лишь внешне похожие на людей. Вот меченый генсек тому пример: в шестнадцать лет получил орден Ленина за то, что грудью бросился спасать горящую пшеницу. Конечно, его спасли, а урожай погиб, но во времена, когда урожаю уделялось столько времени — сразу после окончания войны — неудивительно, что подвиг Миши Горбачева раструбили на весь Союз. Бессмысленный и беспощадный подвиг, которому наверняка кто-то да последовал, просто из дурости своей и чужой.

Сам генсек прибыл куда позднее. Но главное, что оказалось сделано за эти дни — СССР впервые в своей истории попросил помощи у соседей. У всех. Ибо сам справиться с бедой оказался не в состоянии. Это понял председатель Совмина и именно он уговорил генсека просить. Да, прогнуться, унизиться, как это скорее всего, им, упертым большевикам, казалось, но просить.

Откликнулись все. Свои и чужие. В единственном международном аэропорту «Шереметьево-2» спешно открыли стойку для скорейшего прихода специалистов с нужной техникой, а главное, опытом спасения людей. И они спешили, как могли, как позволяла погода, дороги, заторы, горы — они ехали, они помогали, они спасали жизни: сутками, неделями, без перерыва, без отдыха, без усталости.

Кажется, именно тогда наша страна вдруг стала куда понятней, открытей, человечней, в конце концов. Горе оказалось одно на всех. Неделимое, общее горе.

Глава 28

Мы сбросились по пятьдесят рублей, Михалыч немного поскупердяйничал, но больше, кажется, для виду. Просто, чтоб сразу не соглашаться и как-то этим набить себе цену. Вообще, я его перестал понимать последнее время. Вроде тот же, что и был, но иногда и пьяным и трезвым он выражал те мысли, которых я от него никак не ожидал. Скажем, ту, что изрек сейчас:

— Боюсь перечислять на счет, разворуют. У нас же все разворовывают, страна на этом стоит, люди так живут, иначе б сдохли давно или что-то другое построили, а не социализм. Социализма без воровства не бывает, это уже поняли. Все воруют, от высших чинов, ну им это обязанность с самого начала, еще до сотворения Руси. А голытьба, вроде нас, тоже подвякивает. Помогает. Удивительный круговорот ворья в природе. А иначе б давно рухнуло. И не говорите, что сами не воруете, еще как воруете, только масштаб меньше и шанс попасться больше.

Да, он это уже говорил. Но не так обще и не столь безнадежно. А тут выдал пятьдесят рублей рублевиками и трешками, неприятно поморщился.

— Вот тоже, ничтожнейший из людей, дворник или почтальон, а ему все равно дают — за то, что свою работу выполняет. Наша письмоносица Клавдия, она ведь пенсию разносит, а ведь не просто ж так таскается по всему району — она с каждой своей подопечной, что не могут сами сходить, по рублику по два имеет — как благодарность. Хотя и обязана. Или я, вроде тоже тружусь, как пчела. А вот попросит воспитатель, дескать, поработайте у меня, Василий Петрович, получше, не обижу. Я обязан поработать получше, но все ж знают, работает дворник или нет, зарплата капает. Вот и стараюсь за рублик, за треху. Кто сколько даст. Так что это все… вот их, что вам дал, их не так жалко, как те, что выдают пятого и двадцатого, — он подумал и прибавил: — Хотя может и жальче. Ведь я ими трудился, зарабатывал, а не как всегда.

И замолчал. Снова ушел к себе, теперь у него появилась привычка, не выслушав слов соседей, в ответ на его монолог, запираться, оставаясь наедине с бутылкой. Долго молчать, но мало пить, лишь изредка включая радио на канале «Орфей» — слушая классическую музыку. А потом, когда надоест — Михалыч не мог слушать долго ни классику, ни современную эстраду последнее время, хотя прежде упивался именно ими — снова возвращался к новостным передачам, к первой или второй кнопке трехпрограммника и впитывал то, о чем говорила Москва, а потом выходил, чтоб снова выдать свой монолог. В последние недели перед новым годом таких оказалось немало. Особо его зацепил новый закон о выборах, принятый в первые дни декабря внеочередной сессией Верховного Совета. Не то в шутку, не то всерьез, он заметил, что в следующем году непременно попробует выдвинуться.

— А чем я плох. Государством у нас, по мысли основателя, может управлять кухарка. Я-то лучше. Я жизнь знаю. У меня судьба сложная. Я свою кандидатуру точно выдвину на собрании ЖЭКа.

— Если ему позволено будет… — попытался оборвать я хмельную мысль Михалыча.

— Тогда пойду в исполком, там предложусь. Все же дворник, и экзотика и член партии. Да еще и вон с какой судьбой, сын партизанки. Правда, с отцом беда, но люди любят непростые жизненные истории, а я — самое то.

Потом он говорил и про талоны на мясо, вводимые с января, рассказывал про дефицитный — впервые в истории — бюджет Союза: мол, может, хоть так товары появятся. Михалыч плохо понимал, что это такое, ему казалось, что это напрямую связано с пустеющими прилавками. Оля пыталась ему объяснить, кажется, не понял, поскольку назвал нас проходимцами, жирующими на простом народе и спекулянтами, которых никто не собирается по воле сокиного сына ловить и сажать. Я только заметил в ответ на его возмущенные вопли, что сейчас временно не спекулирую, безработный, Михалыч вдохнул побольше воздуха, чтоб порвать меня окончательно, да вдруг сдулся, попросил прощения. И все одно добавил: надо работать, без этого страну загубим. Вспомнил, что может помочь.

Работу я нашел сам. Не стараниями соседа или солнышка, через знакомых, у которых сыскалось местечко в ателье «Мария». Пускай оно и женское, но с новогодья станет и мужским тоже, небольшое отделение, там как раз мне место и найдется. Правда, придется подождать, если не против. Я оказался не против, больше потому, что другие кооперативы предлагали лишь кроить и строчить уже по готовым схемам, к примеру, ту самую «варенку», которая еще год и вполне может выйти из моды, сменившись чем-то, более классическим. Джинсы они такие, любят неизменность, иначе бы не просуществовали столетие с хвостиком. А мне хотелось хоть немного поработать самому. Быть может, предложить что-то клиенту из своего загашника, на что он бы обратил внимание и согласился носить. А что еще надо дизайнеру?

Узнав, что я все сам себе нашел, Оля вздохнула с облегчением. Одной проблемой меньше, а ведь их и так немало. В декабре и начале января она занималась приготовлениями к свадьбе, договаривалась, приглашала, готовила и обращалась в разные шарашкины конторы, которые должны были исполнить ее заветные мечтания, вроде открыток с сердечками и цветов из цветных салфеток на столы. И еще много чего, что она намечтала — кажется, с времен прошлой, не слишком удачно вышедшей свадьбы, поминать всуе которую она не собиралась. А я старался и не напоминать ей о прошлой неудаче. И вообще не попадаться под руку, когда Оля находилась в своем полете фантазии. Получив от меня сообщение, что с моей стороны за столом все же окажутся два однокашника, она успокоилась и более не приставала ко мне с тем, чтоб я мог, по незнанию всех тонкостей свадебных хлопот, сделать не так или, того хуже, испортить вконец. А потому я оказался предоставлен сам себе и занялся тем, что у меня не шибко, но все же получалось — расследованием.

Ирину я долго не хотел тревожить новыми расспросами, она и так натерпелась за время прежних отношений с Артуром. Но с другой стороны, после беседы с Ивантеевым, у меня буквально не оставалось выбора, так хотелось узнать упущенные детали — если она вообще согласится говорить со мной. Но когда я не выдержал и пришел в типографию, Ирина оказалась вполне разговорчива, и первым же делом начала расспрашивать у меня о ходе моих изысканий. Известий вышло немного, но хорошо у хозяйки предприятия нашлось время, горячка, связанная с новогодними праздниками сошла, народ занимался своими делами, разве что особые поклонники старого нового года приходили с заказами на открытки, которые на почте не сыщешь. Да и я сам, признаться, запамятовал, что у нас свадьба намечена аккурат на этот праздник. Верно, и солнышко запамятовала о его существовании, когда спешно выбирала из двух дат — субботы, четырнадцатого, совсем тогда свободной и пятницы, тринадцатого, более удачного для бракосочетания дня, но уже занятого до самых трех часов дня.

Вкратце я рассказал Ирине, как у меня продвинулись дела и между словом, помянул Ивантеева, выводя ее на разговор. К моему удивлению, она начала первой.

— Конечно, помню тот день. Я еще удивлялась, чего Артур вообще потащил меня на эту встречу. Но когда увидела Ивантеева…

— Вы с ним знакомы?

— Да, одно время я у него хотела одолжиться, да не случилось. Артуру я тоже говорила, не стоит, но он настаивал на встрече. Как будто второй раз мог бы переменить что-то.

— Но ведь переменил. Ивантеев, в самом деле, решил дать ему взаймы.

Ирина удивленно на меня посмотрела.

— Вот неожиданность. Я и не знала. Правда не знала, — будто я начал противиться ее словам. — Получается, первый раз он решил довести дело до Ковальчука намеренно. Пусть Артур бы платил тому, а когда не смог…

— Нет, вряд ли. Кто мог вообще предположить что «Рабочая одежда» выкинет на прилавки свою собственную «варенку».

Она посмотрела на меня как на ребенка.

— Вы удивительный. Как будто за деревьями леса не видите. Ивантеев и мог, это человек с настолько обширными связями, что они идут чуть не до самой Москвы, а может и там тоже у него что-то да схвачено.

— Странно, что при всем этом он сидит здесь, а не занимает должность в союзном министерстве.

— Он здесь больше зарабатывает, — резонно заметила она.

— Но все же версия неубедительная. Зачем вообще доводить дело до крайности?

— Вы же детектив, не я. Я просто знаю людей, как выясняется, лучше вас, — настало время уже мне пожать плечами. — Видимо, что-то случилось во время первой встречи Артура с Ивантеевым, что-то неприятное, что-то ради чего можно и бросить пару тысяч, чтоб получить Артура в свое распоряжение. Ведь дела у вас шли не бог весть как, правда же? После провала дела с «варенками». — Неохотно я признал ее правоту. Ирина засияла. — Вот видите. Все просто. Артур был Ивантееву зачем-то нужен, и он решил воспользоваться удачной ситуацией.

— Вы говорили, он сам ее и подстроил.

— Да, и подстроенной им. Неважно. Главное, я еще не понимала, чего же он так дергается перед встречей, зачем меня берет. Хотя нет, было у Артура что-то, с чем он пришел к Ивантееву — и явно не на поклон. Они же так и не договорились.

— Они договорились. Ивантеев готов был выдать деньги — но не в этот раз. Когда Артур ехал к Елене, Ивантеев приготовил сумму, — не знаю, зачем я это ей рассказывал. Ирина сверкнула глазами.

— Он не хотел давать деньги. Потому и сделал вид. А сам…

— Вы хватили.

— Нет, я не сомневаюсь даже. Тут надо копать, на Ивантееве все сходится.

Мы еще попрепирались какое-то время, наконец, мне удалось вернуть разговор к дню встречи Артура и дельца в ресторане «Черешня». Распаленная, Ирина отвечала довольно однозначно, видимо, все хотела здесь и сейчас высказать, чтоб ни у меня, ни у нее даже сомнений не оставалось.

— Разумеется, Артур был тем еще жуиром, что говорить. Я прекрасно знаю, что он мотался за какой-то Тосей или Тасей, бог знает, какие прозвища он им давал.

— За Тасей, как раз вплоть до своей смерти.

— Вот тут вы ошибаетесь. Сильно ошибаетесь. Дело в том, что он клятвенно заверил меня, что теперь все иначе. Он не хочет больше иметь ни с кем дело, кроме меня. Что он может даже порвать со своей узбечкой, как он неласково называл жену, и уйти ко мне. Я… да я тоже несвободна тогда была. Но этот недостаток исправила. А вот он не успел. Зато с другими порвал окончательно.

— Ирина, простите, что говорю, но вы сейчас подвергали все мои доводы сомнению, я же лишь хочу, чтоб вы поставили себя на мое место и тоже послушали, о чем вы говорите. Артур и вдруг…

— Не вдруг. Это как с Лиз Тейлор и Ричардом Бартоном — все, что с нами происходило. Раз встретившись, давно еще, мы поняли, что жить друг без друга не можем. Понятно, не сразу, но со временем осознали это как данность. Артуру на это понадобилось куда больше времени, — не задумываясь, продолжала она, — мне же хватило понимания и в прежние наши встречи. Да, пусть у него появлялись другие, но это все на один день. Тем более, Тася… Он расплевался с ней, и как-то переменился сразу. Вы замечали в последние дни Артур и вел себя иначе. Он будто будущее увидел. Ведь он стал встречаться со мной. После такого перерыва — и снова со мной. А Тася…

— Вы думаете, это дочка Ивантеева?

— Да нет, у него сын и вот тот как раз работает в министерстве угольной промышленности, правда, республиканском. Может быть, поэтому между ним и Ковальчуком, который размахался сразу на все, появились трения. Из-за того, что его сына к кормушке не пристроил, когда тот просил.

— А вы знаете, что просил?

— Да понятия не имею. Неважно. Просто предположила. Ведь и такое возможно, согласитесь, — я пожал плечами. — Как и то, что дамочка, которую последней обхаживал Артур, тоже оказалась из этой… золотой молодежи. Он с такими не хотел связываться, себе дороже. Мало что отцы могли сделать. В любом случае, он все уладил. Я не сомневаюсь. Он уже был моим, когда…

— А вы не думали, что это месть — вот такая страшная месть, именно потому, что он ушел от той, которая не хотела его отпускать.

Ирина задохнулась.

— Да вы не можете предположить подобное. Она что, дочка Чернеца, что ли, чтоб на убийство идти?

— А у Чернеца есть дочь? — она кивнула. — Взрослая?

— Моего возраста. Живет в Ростове. Правда, тут одно «но» есть, мне кажется, что она не просто так там живет. А под надзором местных воров. Как заложница или что-то в таком духе.

— Вы серьезно?

— Я не знаю, просто вы так напористо меня допрашиваете, вот я и предположила. В вашем же стиле.

— А откуда вы вообще Чернеца знаете?

— Слушайте, кто ж его не знает. Одни на него молятся, он многим простым людям помог, другие его ненавидят, тоже по этой причине — не помог, так помешал. Он самодур и деспот, но раз уж здесь живет и командует, его трудно не знать, будучи директором кооператива.

— Вы с ним общались? — она кивнула. — Приходили в «Сулугуни»? — новый кивок. — А по какой причине?

— Кое о чем просить хотела. Да вышло не слишком удачно. Словом, тоже осталась в обиде, — Ирина так явно не хотела продолжать, что я переменил тему, снова вернувшись к нашему всему — Артуру. И она снова яростно, почти с негодованием принялась отвергать возможных конкуренток на его внимание.

— Знаете, если так говорить, я могла бы за него постоять. Да, если б узнала, что это за Тася его не отпускает, если б вдруг не отпустила, я бы с ней так переговорила…

— А если б узнали, что Артур вот так предпочитал вас предпочитал, а потом снова ушел?

— Довольно! Я вам душу раскрыла, а вы обязательно грязными сапогами топчете. По самому чистому, светлому.

Разговора дальше не вышло. Я извинился и ушел. Но понял, что по крайней мере одна подозреваемая в этом непростом деле появилась. А может и не одна. Если б знать, кто такая эта Тася…. Жаль, что он дает… давал, своим подружкам столь странные имена. Хотя нет, не странно. Подружек много, а он-то у них один.

Глава 29

Все время до свадьбы я занимался двумя делами сразу — пытался поучаствовать в подготовке, от которой меня отстранили и пытался как-то занять себя на новой работе. Чтоб не думать о происходящем дома — Оля постоянно моталась в Шахты, где совещалась, примеряла, проверяла, сводила расходы и… словом, я чувствовал себя на редкость не на месте. Плохо еще то, что и у родителей имелся ровно такой же односторонний телефон, как и у нас. Позвонить можно, но кто подойдет? Вот в США, там, я читал, любой таксофон имеет свой номер, и в эту будку можно позвонить. Жаль, у нас такого нет, хотя чего проще: будки и так помечены каждый своим номером, что мешает добавить к шестизначному коду таксофона еще четыре цифири и вмонтировать некий зуммер для обратной связи. Ведь такая возможность точно существует. Что-то во мне заговорил радиомонтажник — видимо, совсем почувствовал себя не в своей тарелке — еще бы, за меня отдуваются все, включая даже подружек с Олиной работы, а я, аки барон, сижу и жду срока. Тоже неудобно, уж не раз говорил всем, но всякий раз отгоняли, как надоевшую муху.

Пришлось переключиться на ателье полностью. Кооператив «Мария» располагался в полуподвале старого дома в центре, в бедняцкой квартире, как говорится, ибо бельэтаж занимали люди состоятельные, а тут, верно, ютились до революции их слуги. Теперь оказалось все ровно наоборот. Над кооперативом размещались коммуналки, любезно предоставленные городскими властями ветеранам войны и их семьям — по два-три человека на комнату. Но хоть мраморные лестницы и высоченные, в три с половиной метра стены, куда повесь ковер, и он будет выглядеть как цветастая тряпка. Дом очень давно превратился в общежитие — сперва в нем селили профессуру, еще в тридцатые. Но после войны академиков отправили по этапу как вредителей и их пособников. В полуподвале раньше тоже находились коммуналки, но их еще в семидесятые освободили для разных нужд, которые так и не случились, а вот теперь здесь располагались кооперативы, в том числе и тот, где я обретался с начала января.

Почему я столь подробно описываю дом? Да просто суть моей работы сводилась по первым неделям именно к его разглядыванию изнутри и снаружи. Комнату еще одну кооператив прихватил, а вот клиентурой не озаботился, не то не сообразил, не то рекламы оказалось недостаточно. А может название отпугивало клиентов — в самом деле, женское имя не очень вязалось со строгими мужскими нарядами, которые я собирался кроить. Приходили только мужья постоянных заказчиц, да и то, не всегда уверенные в качестве работы закройщика. Немалых трудов мне пришлось приложить, чтоб на вывеске появилась еще одна надпись, пониже и пожиже, но все же: «Салон авторской мужской одежды». Марию, директора кооператива, прельстило то, что на прежнем месте я действительно обладал какими-то копирайтами на покрой. Конечно, в наше время это выглядело смехотворно — все у всех воровали идеи и разлиновки, но зато убедило директрису прибавить в название новую надпись. И еще дать объявление в местную газету об открытии оного салона — о чем изначально вообще не подумали. Собственно, рекламой себе я сам и занимался, в сутолоке ателье, разглядывая посетительниц, меня совершенно не смущавшихся, бегавших вслед за закройщицами в исподнем от одной полки к другой, на склад и обратно в примерочные. Там было жарко, интересно, шумно, весело — у меня же царила смертная скука, кою я разбавлял разве что расклейкой объявлений и читкой детективов — с этого года мне их приходило вдвое больше.

Но хоть зарплату платили без оговорок. Не совсем понятно, за что, но Мария, чувствуя за собой ответственность за свое, не слишком удачно сделанное решение, не смущалась его исправлять финансами и вольной жизнью для меня. За первые две недели ко мне заказать что-то прибыли двое знакомых директрисы, лишь десятого числа я сел за машинку и принялся кроить и обрисовывать. Вискозная ветровка и костюмные брюки — вот и весь улов. Странно, что хозяйка оказалась довольна, больше, наверное, моей скоростью работы — мне не терпелось поскорее ублажить заказчиков, может, тогда сарафанным радио получится собрать клиентуру. А то проку от самой Марии никакого — она как когда-то с подружками собрала вокруг себя рой дамочек, тем и жила, потом ее года два назад уговорили перейти из потребительской кооперации в обычную. Что и сделала и снова подталкиваемая другими. Я еще начал подумывать, а не сообразить ли мне самому вот такой вот кооперативчик, но тут время ожидания закончилось, наступила свадьба.

По закону нам полагался трехдневный отпуск по случаю столь важного события. Меня отпустили без особых возражений, а Олю попросили зайти на предприятие во вторник, что-то подписать и проверить, видимо, на новом месте без нее просто никак, раз согласилась, на раздумывая. А после стала готовиться уже к торжествам.

Удивительно, но талоны на мясо сработали самым неожиданным для всех образом. В магазинах действительно появилась и вырезка и окорока и шницели с фаршем, и азу, словом, много чего. Понятно, в каждой лавке свой сорт и вид мясной продукции, а не все сразу. Чай, не в пятидесятые живем. Но вот проблема — все это добро тотчас пропало на рынке. Так выяснилась простая, как пряник, схема уворовывания, которой лишились и местные чиновники и понаехавшие с Кавказа, продававшие коренным магазинское, но только втрое дороже и с возможностью поторговаться, которой мало, кто пользовался — кроме самих торговцев, понятно. И милиции, тщательно их защищавшей от нападок пенсионерок и народных заседателей, совавших нос не в свой вопрос. Выяснилось, что мясо изначально поставлялось на всех одно, вот только магазины перепродавали его сразу со склада торгашам, ну а те, делая кассу, делились с охранителями, дарителями и добровольными помощниками. И каждый имел свой кусок — и бумажек, и мясца. Теперь все вернулось на круги своя, вот только колхозники оказались недовольны — у них-то товар из-за низкого качества покупали исключительно, чтоб выбросить сразу, закопав от собак — ибо и им вред. А теперь выходило, зря старались.

В итоге, аккурат тринадцатого числа колхозники пришли на рынок имени себя, где оказалось хоть шаром покати в мясном ряду, только продавцы и их худеющие питомцы. Поорав вволю на тех, кого прежде сами же называли угнетателями, ворами и модным ныне словом «рэкетиры» — крестьяне потребовали вновь покупать их порченное пестицидами и нитратами мясо. Им объяснили, что такое рынок и рыночные отношения, зарождающиеся в строго социалистической стране, с чем они не согласились и намяли бока особо рьяно пояснявшим «черным» — для всякого жителя Черноземья все выходцы с Кавказа именовались именно так, не без доли неприязни, понятно, раз не пойми откуда вылезли, и всем тотчас завладели, а еще и своих понавезли. А уж когда вспомнили про жилье, отдаваемое прибывающим с Кавказа — получился небольшой погром. Хорошо еще вовремя остановленный милицией.

Итог оказался не в нашу с Олей пользу. На свадьбу пришлось истратить все талоны, но на рынке разжиться дополнительным куском не удалось. Все оно размазалось тонким слоем по магазинам. Торгашам пришлось искать новые способы добычи еды, а пока рынки пустовали. И нам пришлось заменить добротные вырезки и запеченую буженину на еще большее количество салатов и картошки, хоть с этим пока все оставалось в порядке. Да и с вином тоже, несмотря на антиалкогольную кампанию, у бутлегеров достали все необходимое. Заставили столы, заготовили побольше питья, чтоб не было заметно отсутствие яств, с тем и принялись ожидать срока.

А с утра пораньше, ибо договорились на полдень, вызвали такси, приоделись, прихорошились, переволновались, когда водитель со включенным счетчиком запоздал на полчаса, наматывая пару рублей. Загрузились и поехали. Потом, по прибытии, снова ждали, снова волновались, и еще больше нервировались видом пар разводящихся, стоявших хоть и в другую дверь, но в столь большом количестве, что очереди пересекались и дергали друг друга постоянно и по любому вопросу. Регистраторша, пожилая дама за шестьдесят с обилием колец на обоих руках, сразу видно, жизнь повидавшая, старалась как могла, отпуская новобрачных каждые четверть часа, ускоренным темпом, Меднельсон просто надрывался. Но приезжали блатные, от Иван Иванычей, которых надо вне очереди, и их пропихивали сквозь строй, подгоняя, и торопясь, исполняли обряды окольцовывания и росписи в гроссбухе — и опять и снова. Как у работников от такого шума-гама голова выдержала, не понимаю. Я сам уже начал терять остатки самообладания, особенно когда стоявшая перед нами молодая не выдержав, ударилась сперва в обморок, от духоты, а потом, когда ее в последний момент оттеснили от заветных дверей — уже в истерику.

Только часа в два, получив пожелания хранить верность, любить и здравствовать, но самое главное, приглашение в центр моды «Люкс» и талоны на водку и мясо — обретя друг друга официально, мы, наконец, выбрались из душных помещений. Оля переодеваться не стала, нас поджидал автобус, нанятый ее подружками у «Асбеста» — немолодой, в летах «ПАЗик», куда очень быстро уместились свидетели, гости и, понятно, брачующиеся— ибо холода в последние дни стояли нешуточные. Скандинавский антициклон подарил чистое голубое небо и мороз в семнадцать градусов, навалившийся еще со среды. И это после двух недель оттепели, так что улицы мгновенно превратились в каток, сколь бы много соли и песка на них не высыпали, знойкий ветер дул с севера, прогнав даже воспоминания о пяти-семи тепла. Хорошо, в салоне, стараниями добротной печки, установился теплый микроклимат — иначе до Шахт мы бы задубели основательно.

Саму свадьбу я помню плохо, как и большинство гостей, понятно. Хотя вроде не пил особо, но голова захмелела уже от сознания самого события, пусть и скомканного странной речью: «Объявляю вас мужем и женой и… следующий!». От того, что мечта, давно лелеемая, обрывавшаяся с минуты ссор и взлетавшая до небес при прощении, качавшаяся на весах, откладывавшаяся на месяц, неделю, день, наконец-то свершилась. Можно вздохнуть свободно, наслаждаться днями вдвоем, как летом, наслаждаться всем-всем, что имелось, что предстояло пережить, что так жаждалось пережить. Голова кружилась, ноги предательски дрожали. Но я перенес супругу, уже супругу, через порог, как положено — теперь не забыть тот же ритуал дома провести. Сели во главу стола, пили, целовались. Под конец, помню, когда уже большинство отключилось, кричал «горько!» себе сам, кажется, не отдавая в этом отчета.

Ах, да, помню, приятелей, приглашенных, помню их подарки, пожелания, все складывалось в одну горку на лавку, помню Викторию, сидевшую на краешке стола — все же пришла. Пившую немного, но и блинов почти не трогавшую. Еще она просила у меня прощения, да, это я точно помню, извинялась, что выгнала некстати, — мы оба были хорошо под хмельком, только по разным причинам. Просила вернуться и все исполнить, как я того и хотел изначально, она материалы купит и все, что я ни скажу, сделает. Для нее это очень важно. И это все брат, он как приехал невесть откуда, он все время проходу не дает, достал. Вот как она на брата жаловалась я очень почему-то хорошо запомнил, кажется, я сам так же жаловался на отца Оле — еще когда та пыталась нас примирить и его пригласить на торжество.

Потом меня поздравляли, нет, сперва, потом Оля бросала букет, из-за чего поломали стул и побили немало тарелок. Потом снова Виктория, приглашала нас к себе, кажется. Или нет, приглашала другая. А она… да она желала нам счастья и побольше и долгих лет жизни, жаловалась, снова, что ей с Артуром не удалось того же. Что он, в самый последний момент будто испугался чего-то. Может, не хотел ребенка, которого она носила под сердцем, но ведь сперва хотел, а потом… нет, но почему он отказался? Кажется, она спрашивала меня об этом. Может все вообще случилось именно поэтому — и его уход к другой, старой, да она моложе меня, но все одно старше его, почему он бросил, почему, ради кого? Она могла дать ему все, ну не все, но ведь обеспечена, такие связи, такие люди, все могла дать. Дай бог, чтоб у вас все вот так не случилось…

Про нее больше ничего, только про то, как Оля бегала в свадебном платье на мороз провожать гостей, не раз и не два, я все пытался укрыть ее чье-то шубой, у меня отбирали, потом отправили за стол. А потом мы разбирали подарки, открывали коробки, точно маленькие, напившиеся дети. Решали от кого, что, кто сколько подарил барахла, а кто сколько в конверте всучил денег. Тогда у нас не сходилось ничего, мы смеялись, перебивали друг друга, выхватывали друг у друга, обнимались и целовались. И только потом успокоились, когда нас загнали уже спать в брачную ночь. И то все вспоминали, больше я, чем она, делились пережитым. Оба действительно ощущали себя детьми, у которых случился настоящий новый год — со всеми детскими надеждами и переживаниями, и радостями. Я все рассказывал солнышку, как будто она не присутствовала на торжестве, как здорово кто-то пускал фальшфейеры, Оля поправляла — не кто-то а дядя Саша, он геолог, все спереть может. Вот нам осетрины подарил охапку. И рога.

— Это мне?

— Это лосевые… лосиные. На дверь. Не знаю.

— А потом кто-то еще дивно играл на гитаре. «Белой акации гроздья душистые»…

— Не пой больше. Голоса у тебя нет. Это я была, и мне шестиструнку подарили. Так что не будем брать у Михалыча.

— Все мы ж съезжаем от Михалыча. Будем жить сами по себе.

— Конечно. А вот мне понравилось, что кто-то до конца «горько!» кричал, все ушли, а он…

— Я, я, солнышко. Не мог же я тебя оставить.

Она повернулась, обняла.

— И не оставляй. Мне калькулятор подарили, давай уже деньги пересчитаем. А то я никак в толк не возьму, кто и сколько нам выдал.

Так мы засели считать деньги, потом, кажется, уснули. Проснувшись, я заметил, как Оля смотрит на меня, лежа на соседней подушке. Видно, тоже только проснулась. Я улыбнулся.

— Ты сегодня удивительная, женушка. Чувствую себя как ребенок.

— В смысле? — невольно удивилась она, приподнимаясь.

— Потому что счастлив.

Она хотела что-то сказать, наверное, нечто ироничное, но вдруг ткнулась мне в шею, поцеловала.

— Знаешь, я тоже. Как будто ничего не было, а вот сейчас впервые.

— И у меня.

— Знаешь, чего мне хочется сейчас больше всего?

— Разобрать подарки?

— Ну не настолько приземлено. Мы вчера этим занимались. Я… нет, я тебя не отпущу просто так. Только после долга.

А потом мы еще раз перебирали подарки, больше для того, чтоб вспомнить вчерашний день и насладиться сегодняшним. Меня только одно кольнуло, я сразу же высказал по этому поводу свои сомнения. Сколько ни обещал себе, так и не подумал о ребенке. Получилось, что женился…

— Не забивай себе голову. Пока, — тут же откликнулась солнышко. — Я тоже не думала, хотя тоже обещала. И потом у моей внутриматочной спирали срок годности еще ой какой, давай пока не думать. Раз уж начали про другое.

Я согласился.

Сперва занялись деньгами. Надарили в общей сложности четыре с половиной тысячи, причем несколько конвертов оказались забиты червонцами. Видимо, сбор с работников «Асбеста». Как это вообще случается на крупных предприятиях, когда тот или иной червонец уходит ответственной работнице, не пойми, на что — не то в очередное общество защиты, не то на юбилей. Я прикинул, что еще десять раз жениться — и получится кругленькая сумма. Оля меня остановила.

— Три тысячи дали родители, они и так потратились сверх меры на нас. Один обед сколько стоит.

— Пятьсот?

— Почти. Ну и побитая посуда, стулья, скатерти… так, по мелочи. Кстати, у нас закончились СМС, а где достать — понятия не имею.

— Ты это сейчас о чем?

— О синтетических моющих средствах. Порошка в городе не сыщешь, я говорила тебе. Никакого. Купила только «Ворсинку» для шерсти и то последнюю пачку. Ни «Лоска», ни «Новости», ни «Лотоса», даже «Тайд» этот дурацкий, для машинок и тот пропал, будто перестали поставлять. Да что там — синька сгинула, «Пемолюкса» нет… вообще, как корова языком. Отбеливатель только. А скатерти все хоть выбрасывай — так заляпали.

— Тридцать два человека пришло.

— Тридцать вообще-то. Или кто-то не остался на праздник.

Я вспомнил, действительно кто-то сразу уехал. Потом нашел конверт с пятью сотнями. От Виктории.

— А ты говоришь, плохая подруга.

— Она цепляется… но да, и вот открытку приложила, чтоб знали.

— Чую, вы не сойдетесь.

— Я другому отдана. Нечего мне навешивать еще кого-то.

На сем и продолжили разбирать. Дарили, прежде всего, с расчетом на будущее использование в будущей квартире — своей или полученной в короткой очереди. То бишь, всякую технику: утюг, вафельницу, миксер, соковарку, электроплитку, гитару — это кто знал, что Оля хорошо музицирует. Даже электрический самовар со свистком — чудо советской инженерной мысли. Покрашенный под Хохлому, правда, в сине-бело-красные цвета. Оля пояснила, верно, в цвет царского флага, сейчас это модно. И верно, я как-то запамятовал о нем, даже не вспомнил сразу расположения цветов. Хотя и не до того было. Оля опять стала подмазываться. Разве ж можно ей отказать?

Потом спустились к завтраку, часов в полдень. На улице чуть отмякло после вчерашней морозяки, Оля собралась выйти, но потом решила не рисковать и не терять мужа из виду. Собственно, так и прошли все дни до вторника, когда пришлось досрочно выехать домой и провели. Под конец она как-то нехорошо стала подкашливать, но махнула рукой, наверное, перенервничала просто или наоборот, расслабилась чрезмерно. А ведь ей надо отчеты сдавать, из-за чего и звонили с работы. Я настоял на такси, домой доехали с шиком, кучей подарков и вот только свадебное платье осталось у родителей, уж больно жалко было его мять.

Михалыч поздравил нас по-своему. Да, был рад, постарался устроить банкет по возвращении. Подарил коньяка, Оля кашляла уже сильнее, как раз микстура, особо, с лимончиком, заметил сосед. Мы поблагодарили.

— Рад, что вы допетрили и образумились. Ох и ждать же пришлось.

— И не говори, сосед, — заметил я. — То одно, то другое. И все откладывается, откладывается. Я думал, уж не доживу.

— Это я думала, не доживу, когда перед нами начали блатных пускать табуном. А потом невеста заистерила. Сущий кошмар. Хорошо хоть все закончилось как надо.

— Согласен. Вот вам самый нужный, наверное, подарок. После вчерашнего, как говорится, — Михалыч ушел к себе и вытащил здоровенную, килограмма на три коробку немецкого «Диксана». Не представляю, где достал. Верно, по своим, дворницким, каналам. Но очень кстати.

Оля немедля повесилась ему на шею, обцеловала, но вспомнив, что замужем, еще раз обняла от души, едва не задушив.

— Самое оно, ты прав, Михалыч. Чтоб мы без тебя делали. Сейчас позвоню маме, скажу, что завтра привезу. Нет, в пятницу, мы отмывать все будем вместе, — она посмотрела в мою сторону. Я немедля кивнул. — Вот именно, чтоб не филонил. И так на работе только на полуголых клиенток пялишься, не знаю, может тебе в столовку пойти.

— Как скажете, сударыня.

Она рукой махнула. Забрала коробищу и сразу запихала ее в сумку, выставив в коридор. Утром пораньше отправилась на работу. Покашливала куда сильнее, да и лицо мне ее не понравилось. Я попросил зайти к врачихе и провериться, мало ли что. Оля отмахнулась, но приняла на дорожку анальгин, после чего потрепала меня по кудрям, не став целовать, мало ли, вдруг еще сам заразишься. А кто за супругой ухаживать будет, если что?

Вернулась часа в четыре, так сказал Михалыч — и сразу залегла, снова приняв анальгин и намазав нос вьетнамской «звездочкой». Я стал настаивать, чтоб завтра отлежалась, она только махала рукой и все дохала, никак не получалось откашляться, где-то наверху легких будто комок застрял. Температура правда, оказалась невысокой, но ее состояние… солнышко будто огнем горела. Михалыч предложил горчичников, я же намазал ей спину на ночь все той же универсальной «звездочкой», недаром про нее такую интересную мультипликационную рекламу сняли. Мне она тоже хорошо от насморка помогала, правда, в те времена ее поди найди было, только у спекулянтов и за три рубля. Если вспомнить…

Вечером Оле стало совсем худо, она все пыталась откашляться, но не могла, больше того, начала задыхаться, воздух со свистом выходил из легких, она его пыталась вдохнуть, напрягаясь всем телом, и так же тяжело выдыхала. Я сорвался и понесся вниз, набрал 03.

Скорая прибыла минут через двадцать, почти рекорд. Оля просила пить, но питье не лезло в глотку, так тяжело дышалось. Я уже места себе не находил, когда врачи наконец, позвонили в квартиру. Торопливо протопали в комнату — мужчина и женщина средних лет, повеяв морозным воздухом с площадки.

— Вы с ума сошли, так себя доводить? Неужели раньше нельзя обратиться? — разозлилась врачиха. — Чем только думаете? Игорь, давай шприцы, — и сразу предупредила. — У нас многоразовые, если вы боитесь, можем использовать ваши. Просто одноразовые еще не поступали.

— Да черт с ними, вы ж все равно их кипятите, колите уже! — не выдержал я. Оле ввели кодеин и немного погодя, когда он подействовал, и дышать стало легче, антибиотик.

— Молодежь, что ж вы друг за другом не смотрите? Запустили, — врач присела на край кровати. — Все, собирайтесь, больная, мы вас сейчас увезем. Берите полотенец побольше и белья, платков, отхаркиваться придется долго. Давайте, поднимайтесь.

Оля, обессиленная приступом, не смогла. Мужчина немедленно поняв, насколько все далеко зашло, смотался за носилками, привел шофера. Оба быстро погрузили мою супругу на носилки, накрыли пледами.

— Вы подождите, куда ж без меня. Я с ней.

— Вы ей кто, простите? — поинтересовалась врачиха. — Родственник?

— Я… нет, то есть да. Муж.

— Новобрачные? Поздравляю. Завтра позвонят из клиники, сообщат, куда отвезли и нужно ли что из личных вещей. Телефон давайте, какой у вас?

— Вот такой дать? — я тыкнул пальцем в окно. — Все равно с ней поеду.

Не пустили. Сообщили лишь, что отвезут во вторую Обуховскую, она еще не забита гриппозными, не на карантине. Приемные часы с двенадцати до двух и с четырех до семи. Уехали.

Я сел на разобранную кровать, долго сидел, глядя в никуда. Михалыч зашел, предложил выпить. Я молчал. Завалился, в чем был, долго лежал, потом… не помню, наступило утро. Поехал в клинику, по дороге вспомнил про ателье, где вообще-то должен быть, но не до того, сейчас главное, солнышко.

Ее поместили в общую палату. После проведенных процедур, выглядела Оля неважно, но все гораздо лучше, чем накануне. Усталой, но бодрящейся. Ей прописали постельный режим, определив острый бронхит. Говорить запретили, так что я, просто поцеловал мою ненаглядную и долго держал ее горячую ладонь в своих. Потом, спохватившись, спустился вниз, в буфет, видимо, специально выстроенный для продажи шоколадок «Вдохновение» — купил десяток, начал раздавать нянечкам, сестрам, прочей обслуге, даже прибывшим студентам, которые все одно обследовали и изучали пациентов, выдал. Позвонил на работу, вспомнив о ней почти случайно, объяснил, что и как.

— У вас заказ еще один есть. Если сможете завтра появиться, вышло бы очень кстати, — произнесла Мария. Я согласился, если только с Олей ничего не случится. Сказал, что сперва навещу ее с утра. А потом, если все будет нормально…

— Все будет, не сомневайтесь, врачи во второй Обуховской очень хорошие, я сама там лежала по поводу смещения дисков.

— У моей жены бронхит.

— Все равно, там же студенты практику проходят. Абы кого туда не пускают. Так что жду вас завтра. Договорились?

Следующую неделю я мотался между работой и больницей, к концу ее уже плохо соображал, где нахожусь и что делаю. В воскресенье, когда Оле совсем полегчало, поехал в ателье и долго не мог понять, что это оно закрыто — вроде бы вовремя прибыл. Только потом сообразил. Отправился в больницу привычной дорогой. А вечером просто вырубился, по возвращении, проспав часов двенадцать. И теперь уже отправился в ателье. Заказчик ждал — удивительно, но он пришел по объявлению, что я сделал в газете, еще больше непостижимо, как я умудрился набросать ему эскиз теплой рубашки на подстежке — он оказался небольшим любителем курток и ветровок, предпочитая вот такой промежуточный вариант. Байку для верха и вискозу на подкладку мне достать удалось без вопросов, на складе ателье, а вот утеплитель — только синтепон и то исключительно потому, что он нашелся в потребкооперации, согласившемся продать часть добра за бесценок.

Все это я рассказывал Оле. Она радовалась, видя, что и работа для меня сыскивается, что народ приходит, пусть пока в единственном числе народ, но значит, не зря давал, значит, будет и дальше и больше — забогатеем. Ей теперь уже разрешили говорить, чем она и пользовалась, щебеча, словно скворушек, сама себя перебивая, точно не успевая сказать все, что хотелось бы. Про пустячное, про нас, про то, как тут с ней носятся, как примечают и исследуют. Даже отхаркиваться заставляют в чашечку — как будто туберкулезница. Проверяют содержание вирусов в мокроте и еще чего-то. Оборудование у них хорошее, хоть и не новое, но на том, что недавно закупили, уже всю изисследовали.

— Ты только не бегай ко мне каждые полчаса, правда, зай, не надо. Родители же тебя подменяют, вот даже подружки заходят. Да и мне самой тут нормально, даже приятно. Народ неплохой подобрался, — мы говорили, оставшись наедине, больные разошлись, кто на анализы, кто на процедуры. — Тут больше легочных, они мне не опасны. А вот тебе может и да, не знаю. Не бегай, ты ж с лица сошел. Вот вернемся домой, стану тебя откармливать на убой. Чтоб хоть в себя побыстрее пришел.

— Ты поскорей приходи, — отвечал я. Она улыбалась, прижималась ко мне и целовала в щеку, все еще не решаясь касаться губами губ. Хотя да, то, что я оказался неподвержен вирусу, так некстати свалившему ее и столь сильно затронувшему, что умудрился, не подцепить нигде заразу, это видимо, везение и отчасти, самоконтроль. Просто некогда еще и мне болеть, когда солнышко не в порядке, да еще и настолько.

Шутка сказать, из больницы ее выписали только первого числа и велели еще до конца недели вылеживаться дома без дураков. А за это время кто только в ее палате ни побывал — заходил и начальник отдела и еще кто-то с новой или старой работы — словом, те, кто со мной здоровался, видимо, зная по свадьбе. Я же их лиц не припоминал, но охотно поддерживал короткую беседу. Даже Михалыч и тот не раз заскакивал, впрочем, почему даже. Приносил гостинцев, налегал на хурму, хотя Оля ее не особо и любила, часто раздавала тем, кому приятно ощущать завязанный едким фруктом рот.

А уж дома вылеживаться Оля не стала. Пока я заканчивал заказ, пристрачивал подстежку и убирал закраины, перед окончательной сборкой рубашки, она хлопотала по кухне, сообщив, что уж давно так не отдыхала ото всего. И вообще даже себе представить не могла, какой я у нее. И ластилась, даже слишком часто, или перед или сразу после готовки.

Конечно, родители прибыли в больницу сразу же, несмотря на то, что поначалу Оля не хотела их тревожить и позвонила сама, когда уже критическая ситуация сошла. Они куда чаще, чем я, находились возле ее постели, оставляя, разве на время нас наедине, но для нее важнее виделось то, как я бегал, беспокоился и переживал — как испытание для нас обоих, после бракосочетания приобретшим особую значимость. Папе и маме тоже приятно оказалось смотреть на мои заботы, видимо, подсознательно они сравнивали меня с предыдущим супругом. Да, от этого уж никуда не денешься. В первом браке сопоставления идут с тем, что происходило у самих родителей меж собой, во втором и последующим, с предыдущими. Как же иначе?

В субботу, третьего, когда Оля хлопотала на кухне, раздался звонок в дверь. Она подошла, опередив меня, я отдыхал после порции новых ласк, да вообще после всего сумасшествия последних недель. Письмоносица тетя Даша принесла «молнию», солнышко расписалась за меня и уже без всякой радости пришла в спальню.

— О тебе Вика беспокоится. Хочет что-то сказать. Велела звонить.

Глава 30

С собственными коловращениями я начисто забыл о Фиме, а ведь его с самого начала января отправили в СИЗО, где он дожидался суда, теперь уж скорого. Тот начался с февраля, с первого числа, и, надо думать, распалил затихшие было страсти. Шутка сказать, московские дознаватели так ничего путного против «подельников Артура» не найдя, решили спустить все вниз, генеральная прокуратура отдала собранные материалы на попечение областной — а она, развалив дело на три составляющие, отправила уже городской, которая теперь и занималась обвинением. Откровенно спустя рукава, поскольку в деле фигурировали сами обвиняемые, которые оказывались свидетелями прокурора. И как будто никто не замечал этого вопиющего несоответствия, за которую любой адвокат, хоть частный, хоть приданный государством, ухватился бы с ходу. Собственно, что Фимин защитник и сделал, немедля отведя часть свидетелей, как лиц заинтересованных. А на суде, громил прочих свидетелей, обращался к судье с воззваниями и напирал на то, что происходило на улице, как на глас божий.

Под окнами райсуда действительно собирались толпы. Интересно, что обычно их оказывалось две — первая, преимущественно из пенсионеров и партработников мелкого звена, митинговала с утра — человек полсотни, вторая же, куда более многочисленная, включавшая в себя самые разные слои населения, начиная с кооператоров и кончая почему-то священниками, охотно скандировала разные лозунги, ровно пришедшие с времен самодержавия и престолонаследия — которых, кстати, предлагалось сбросить в помойное ведро истории вместе с тем фарсом, что устраивает прокуратура. В толпе проскакивали матерые диссиденты, либералы со стажем, антисоветчики и даже монархисты — их черно-желто-белые штандарты запестрели в новостных сводках нашего телевидения.

С самим Фимой мне поговорить, конечно, не дали, но держался он достойно. Адвокат уверил меня, что его-то подопечный получит самый минимум. Скорее всего, все трое: главбух, замдиректора и глава ателье, — получат год и выйдут по причине истечения срока сразу после оглашения приговора. Возможно, будут еще какие-то штрафы, но сейчас это неважно, прокуратура сама не хочет доводить дело до полного идиотизма, боясь вкатить максимальное наказание. Тем более, по другому делу, касательно убийства Артура, вдруг наметились значительные подвижки.

Я слышал о новых заявлениях московских сыскарей. Им все же удалось выйти на след нападавших, уж неведомо каким образом, но сыщики выловили всех троих аж в Мордовии, в глухом селе. И вот тут случилось странное — при аресте те оказали столь яростное сопротивление, что милиции пришлось отступиться, пригласить спецназ и уже с их помощью штурмовать дом. Одного из бандитов удалось ранить, и вот тут начались странности — его немедленно добили свои же, все же умудрившиеся уйти от преследования. По пути они сменили авто, убив водителя, чтоб замести следы, их снова нагнали, завязалась отчаянная перестрелка. В которой выжить удалось одному, самому отчаянному. Он ушел, а его подраненный товарищ отстреливался до последнего патрона, который всадил себе в лоб, едва только оказался окружен.

Что это было? — дикое представление головорезов или вообще поимка шпионов, не желавших попадаться в руки правоохранителей вместе со своими секретами. Газеты запестрели самыми безумными заголовками, те, что пожелтее, намекали на противостояние спецслужб, что покраснее, сообщали о заговоре блока НАТО, и его разоблачении. Сама же генпрокуратура хранила воистину гробовое молчание. Кажется, не могла определиться, кого ее сыскарям не удалось поймать. Но вот предупреждение по радио, по телевизору, в газетах, об опасности оставшегося на свободе маньяка-убийцы, кровившим за собой тропу к освобождению, в комментариях не нуждались. В городе, и без того растормошенном процессом над кооператорами, настроения ходили не самые лучшие. Большинство жителей склонялись к тому, что преступник всегда возвращается на место первого убийства, если, конечно, тот расстрел бандой самоубийц являлся именно их первой работой — и конечно, очень боялись появление пускай одного, но самого матерого из всех троих. Единственного, кому удалось уйти от роты спецназа, да не просто уйти, как выяснялось, а еще и убить двоих при попытке задержания. Всего же на счету банды уже числилось девять трупов. Еще одного преступники убили в доме — попавшего под горячую руку хозяина-пенсионера, где банда гостевала, держа того в заложниках. И это только то, что известно правоохранителям. Или то, что просочилось в газеты, ведь сами сыщики стали на редкость неразговорчивы.

Неудивительно, что в последние недели зимы город замер, будто готовясь к прибытию чудовища. Разговоров только и было, что о последнем убийце. Будто он обязан приехать в город, а не свалить в какой-то такой медвежий угол, где его еще год искать будут. Но хоть фоторобот ушедшего от спецназа стал походить на человеческий.

С этой мыслью я и пришел к Виктории. Она немедля проводила меня в свою спальню — чистая комната метров пятнадцать, в углу двуспальная кровать под балдахином, рядом с ней рабочий стол всякой женщины — трюмо и куча коробочек с духами, шкатулок с украшениями, пудрениц и прочего парфюмерно-косметического. Еще две полки, заваленные чертежами и папками, очевидно, по работе, а напротив, трехстворчатый шкаф и шкаф с книгами и телевизором «Филипс», еле влезавшим в отведенное ему пространство. Книги, я почему-то ими сразу заинтересовался, представляли собой набор одинокой женщины: все больше романов о любви, начиная с Тургенева и заканчивая Улицкой, стихов Майкова, Фета, Тютчева, Ахмадуллиной; все вперемешку, все заставлено сувенирами из разных стран, открытками. Среди них притулился подаренный Олей «Сардоникс» с изображением Дианы-купальщицы. Я механически взял флакон в руки.

— Я подобрала вам ткани, вы все равно такие в кооперативах не достанете. Это из «Березки», итальянские. Мне очень хочется бархатные брюки. И вы простите, что я тогда, на вашей свадьбе, все это высказывала, мне до сих пор как-то нехорошо.

Я взглянул на ткани. Отличная выделка, одного взгляда достаточно, чтоб понять, тут поработать можно на славу. И не экономить, Виктория накупила материала на себя и всех своих подружек. Я погладил бархат, ткань легкая, нежная, но и плотная. Посмотрел подкладку.

— Отличные ткани. У вас замечательный вкус, все в точности, как и требовалось. Думаю, получится что-то умопомрачительное.

Она кивнула, поблагодарив как-то механически. Взгляд Виктории остановился на духах.

— Пожалуйста, положите на место. Брата нет дома, уехал, поэтому я и пригласила вас. Но мне очень бы не хотелось, чтоб он увидел вас и особенно с этим. Я никак не могу от него избавиться, — непонятно произнесла она, потупившись.

— Скажите, пока никого нет, — я повернулся, чтоб убрать духи, поставил, хлопнув по полке, хозяйка квартиры вздрогнула. Я вслед за ней. — Скажите, Артур, он ведь бросил вас не просто так. Он узнал кто вы. Зачем вы скрывались от него?

Виктория подняла на меня потяжелевший взор. Долго молчала.

— Вам не понять. Я знала, что он ветреный, что пустоголовый, что я пройду в его памяти незамаченной, что… но мы раз познакомились, и этого хватило. Мне хотелось хотя бы на чуть-чуть быть его. Не кого-то другого, его. Вам не понять.

— Вы правы. Когда-то давно я считал его своим первейшим другом. Вот странно, но это до сих пор так, хотя и узнал о нем много такого, за что в жизни возненавидел бы.

— И я тоже. Мы оба притворялись не тем, кем были. Он зажиточным нуворишем, я барышней-крестьянкой. Зачем? — не спрашивайте. Сама не пойму. Но мне через месяц или два показалось, он будет со мной и дольше и дальше. Я… я хотела развестись, все равно ведь развелась, пусть и через год после нашей размолвки, после того, как он узнал и вот так по-скотски свинтил, оставив меня с ребенком, одинокую, пустую, бессмысленную. Он вертел мной. Но и я того хотела. Мне казалось, ребенок нас как-то…

— У него их двое, две дочери.

— Я узнала об этом только накануне гибели. И уже не успела. Ничего не успела. Не знаю, как и зачем я вам пытаюсь все объяснить. Зачем вы вообще здесь, я понимаю брата, он прав, вам нельзя было приходить после того, что я наговорила, вот и сейчас я говорю, пытаясь облегчить душу, потому как некому облегчить, а мне надо сказать многое: и что я виновата, и не виновата в его смерти, и что он сам бросил меня, поставив себя в то положение, что… нет, не так. Все не так. Он бросил меня, а я думала…

— Отомстить.

— Шантажировать. Рассказала о ребенке, он испугался. Велел сделать аборт, умолял, вернее так, защищался. Семьей. Он даже не пришел объясниться. Он закрывался всеми своими, вел себя как подонок, правда, как форменный мерзавец, — вздохнула, выдохнула. — Не знаю еще, что сказать. Только то, что знала, когда и куда он поедет, это правда. Но я не желала смерти, нет, я хотела заставить его хотя бы на мгновение побыть мужчиной.

— Это как?

— Сейчас и я сама не пойму, как. Вы не представляете, сколько раз я ошибалась и сколько, наверное, ошибусь. Но это самая бесценная моя ошибка. Я и сейчас не могу расстаться с ней.

Шорох в коридоре. И холодный голос из-за двери:

— Не можешь и не хочешь.

В комнату вошел ее двоюродный брат. Ткани выпали у Виктории из рук. Она обернулась всем телом, когда тот сделал первый шаг и сама шагнула навстречу, загораживая меня своим телом. Точно забывшись. Артура с ней не было уже около года. А ей, верно, казалось сейчас…

— И не собираешься. Только трепать языком готова. Ты ведь не Артура своего ненаглядного убила, ты всех положила. Меня, моих товарищей, кучу невинных людей, вроде него, — кивок в мою сторону, — Ты же знаешь, я не буду стоять в стороне, наблюдать как сестра катится по наклонной. Я… то, что ты еще и треплешь всем, тебе же хуже. Не тебе грех, а я, я честно исполняю свой долг. Братский, отеческий, не суть. Всегда исполнял, везде исполнял, и сейчас исполню.

— Борис, даже не смей, я запрещаю тебе.

— Ты уже ничего не можешь. Себя даже не контролируешь, а ведь без этого, что за баба, столько раз говорил. Не нужна мужику такая, которая на него вешается. И которой подонок пользуется по мере сил, а потом бросает беременной. Да еще аборт вынуждает делать… — и уже ко мне. — А ты попрощайся с Викторией и со своим умением, модельер. Сейчас поедешь со мной. Водить умеешь?

— Нет, — голос оборвался, бездна раскрылась передо мной. Словоохотливый убийца, покусывая губы, будто повторял нескончаемый монолог, раз за разом перед своей сестрой. А она в ответ…

— Тогда поедешь в багажнике, твои проблемы. Вика, у тебя старый «фиат» на ходу?

— Я не знаю. Нет, не смей даже думать!

— Ключи… а ключи я и так помню, где. Собирайся и молись своему аллаху, если вдруг религиозный.

Я вздрогнул всем телом, глядя на него сквозь разметавшиеся волосы Виктории. Как-то сам не заметил, как съежившись, стал одного с ней роста. А вроде невысокая.

— Борис, даже не думай! Тебе он не достанется, и так крови на тебе столько, сколько…

— Сколько? Сколько надо крови. Можешь себя винить в ней.

— Почему ты не сдался?

— Потому, что я боец, а не бандит.

Сквозь страх пришло открытие. Так вот оно что — передо мной не просто тот самый убийца всех подряд, своих и чужих, безжалостный и беспощадный как волк, дорвавшийся до овчарни. Он еще и солдат. Я прежде полагал, как и многие газеты, что оставшийся в живых зверь имеет навыки специальной подготовки. Еще бы — столько жертв, в том числе среди тех, спецназа, исключительных бойцов, которые пытались его взять живым. Обязательно живым, чтоб потянулась ниточка, чтоб омтплпмь зацепка. Они встретились лицом к лицу со своим отражением, с таким же воякой, не знающим ни страха. Стальным воином, умеющим и понимающим только одно.

Все это стремительно промелькнуло в мыслях и тут же осело. Борис сделал шаг в комнату, Виктория прижалась ко мне, вжала в стену, закрывая собой. Я чувствовал, как ее трясет, и этот страх передавался мне, душил, приходя волнами.

— Не смей! Я не просила тебя уничтожать их, всех, его, жену, детей, наконец. Никого.

— Ты хотела, чтоб он раз и навсегда оставил тебя в покое.

— Я хотела, чтоб он жил!

— Ты отдала приказ солдату. Солдату! Что еще ты хотела, чтоб он сделал? Извинился, послал, дал пинка под зад? Ты сама понимала, с кем говоришь и о чем.

— Я звонила тебе, перед тем, как узнала, что он едет не один, — едва слышно произнесла Виктория. — Я умоляла тебя, я на коленях умоляла.

— Я не видел, — холодно изрек он, вдруг разом успокаиваясь. — И потом, как ты повела себя после всего этого? Прятала меня месяц на даче, а потом… ну?

— А что мне оставалось делать, ты же мой брат, я не могла тебя сдать.

— Интересно, почему? Я ведь убийца стольких человек. Причем, невинных — я говорю о семье этого подонка.

— Ты мой брат. Я боялась. И за себя тоже, поверь. И еще, что…

— Ты ведь не одного меня прятала, нас троих. Штырь и Брюзга были со мной, неужели не понимала.

— Понимала, — мне вдруг показалось, этот спектакль репертуарного театра проигрывается не первый раз. Он задает вопросы, на которые давно знает ответ, а она вымучивает слова, что давно расставлены в порядке произнесения. Вот только теперь у них единственный раз появился зритель.

— Да уж конечно, все только ради меня.

— Ты был для меня всем. Ты был лучшим братом на свете. Ты всегда старался все сделать для меня.

— В отличие от родителей, забыла сказать. Которые потакали во всем и меры не знали.

— Ты прав. Но я…

— Которые устроили тебя туда, куда ты хотела. Всякий раз. А когда надоедало работать на одном месте, меняли ее на другую, по усмотрению. Твой дядя особенно старался. Как же, родная кровь.

— Разве не так?

— Не так. Каждый был заинтересован в чем-то. Твой муж в твоем богатстве, твои родители, чтоб не мешалась под ногами. Они же дипломаты, они не привыкли, что у них вдруг возник ребенок. Сбагрили его моей семье. Я тебя воспитывал. А твой дядя. Скажи, зачем он все документы хранит у тебя в сейфе? Скажи, зачем вообще этот сейф, и что в нем?

— Я не знаю, я купила, чтоб держать там украшения.

— А держишь документы или… что Ковальчук там держит?

Она пожала плечами. Потом тихо произнесла:

— Ты мне скажи. Почему, зачем ты пошел в армию?

— Потому что забрали.

— Нет. Ты хотел пойти.

— И да, хотел. Доказать и себе и… и тебе, что я твой защитник.

— Моему защитнику не надо ехать в Кандагар, чтоб защитить. Он может погибнуть и забыть об этом.

— Он может выжить и упрочиться. Железо, перед тем, как стать сталью…

— Прекрати! Я потеряла тебя, стоило тебе повиноваться большему, чем долг отечеству. Борис, ты стал зверем.

— Я тебе нравился именно таким. Когда бил тех, кто тебя обижает. Зверски бил. Ведь мужик понимает только такой язык.

— Не понимает.

— Все понимают. Достаточно только приглядеться. Найти червоточину.

— Тебя научили быть подонком, а ты и рад…. Клянусь, Борис, я хотела, чтоб ты был со мной, чтоб защищал, чтоб ты ведь брат мне. Ты больше, чем брат.

— Как больше, чем брат, ты меня не замечала. Только силу. Больше тебя ничего не интересовало. Мои умения. Удивительно, что ты вообще нашла мой номер, мы же два года…

— Три.

— Тем более. Целых три. А я ведь присматривал за тобой. Все это время был рядом. И оказался рядом, стоило тебе позвать, — он сжал губы в тонкую нить. — Ничего не поняла.

— Я боялась, Борис.

— Немудрено. На тебе уже десять трупов. Одиннадцать.

— Его я тебе не отдам. Он… он женат на моей лучшей подруге.

— У тебя никогда не было и не будет подруг. Ты их боишься, ненавидишь, а они платят тебе тем же… ну все. Собирайся, — уже ко мне, — мы едем в биосферный заповедник, сейчас оттепель, копать будет легко. Все нужное у меня есть.

— Ты не сможешь вырваться из города. Тебя ищут, на дорогах патрули и милиция прочесывает…

— Я уже вырывался недавно, когда ты выгнала — а вот теперь вернулся, — да, именно на свадьбе сама Виктория рассказала, что брат доводит ее. Верно, вот этими самыми бесконечными спектаклями без зрителей.

А ведь он действительно хочет умереть — вдруг подумалось. Довезти меня, спрятать в земле, чтоб нашли и поймать пулю. Или как тогда его товарищ, исполняя долг, пустить последнюю в лоб. Оба долга и перед погибшими и перед сестрой.

Он повернулся, ища в сумочке Виктории ключи от машины. И тут произошло то, чего, наверное, никогда не могло случиться. Хозяйка схватила декоративную бронзовую свечку с полки и, одним шагом оказавшись подле брата, ударила его в затылок. Попыталась ударить, а он, враз поняв, что происходит, но не слишком веря в это, иначе действовал быстрее, попытался перехватить руку. Неудачно. Скользящий удар оглушил его, Виктория ударила еще раз, снова не слишком удачно, брызнула кровь. Тут только подсвечник оказался в руках Бориса.

Как странно, что все это она сделала ради меня. Совсем незнаемого человека, просто мужа подруги, которая действительно ее в грош не ценит, и которую Виктория считает, все равно считает, лучшей.

Я сорвался с места, саданул Бориса в плечо каблуком тяжелого ботинка, на который надел бахилы, по просьбе хозяйки. Жизнь и меня научила драться. Конечно далеко не так, как противника, но преимущество того компенсировалось моим страхом и моей яростью — от возможности избавиться от собственного убийцы. Он ударил по ноге, вскользь, отбросил подсвечник, ловя ногу, чтоб притянуть к себе. Я не удержался и упал, а через мгновение Борис, ловко оказавшись на ногах, подпрыгнул ко мне.

В это мгновение произошли сразу две вещи. Я ударил его ботинками по ногам, обрушивая на пол, а Виктория схватила подсвечник. Вывернуться из-под удара он не успел.

— Веревки, быстрее, где у вас веревки? — прохрипел я.

Она бросилась… нет, не из комнаты, к шкафу. Выдернула нижнюю полку, вытряхнула оттуда содержимое. Схватила наручники. И к моему удивлению, довольно ловко заковала его в стальные оковы. А затем, немного подумав, достала еще одни. Вот только на ногах они не сошлись, оказались мелковаты. Только тогда мы вместе обвязали его крепкой капроновой веревкой. Затем Виктория сунула шарик с резиновой лентой брату в рот и завязала ее на затылке.

Я медленно поднялся на ноги. Голова не соображала, вокруг все плыло. Не знаю, сколько времени понадобилось, чтоб придти в себя, отдышаться и перестать дрожать. Секунды сплавились в часы, а ведь чуть ранее они растянулись, точно резина, — наш поединок занял всего ничего, а думалось, сражение длилось чуть не четверть часа.

Я выдохнул и отошел от связанного, безмолвно взиравшего на нас с пола. Отер рукавом обильно струившийся пот.

— Вы молодец, даже не представляла, что так деретесь.

— Для модельера? Жизнь научила отстаивать. Да, неважно. Вы молодец, что решились.

— Не думаю, — хмуро ответила она. Я поспешил перевести тему.

— Откуда у вас наручники? Они не игрушечные, не порвутся?

Она смутилась. Потом покачала головой.

— Нет, точно. Муж сорвать не мог, когда ключ потерялся и мы…

Наконец, до меня дошло, откуда этот набор, примененный для обездвиживания ее брата. Тем временем, лежавший дернулся и попытался перевернуться. Что-то промычал.

— Не знаю, что теперь делать? — немного растерянно произнесла Виктория, глядя на распростертого брата. — Он же теперь…

— У меня всего два вопроса. Как ответите — решим. Во-первых, я хотел узнать, что это за звонок ему, — кивнул в сторону лежащего, — перед убийством Артура? И второе, — не дав ей ответить сразу, — он правду говорит насчет документов Ковальчука?

Виктория помолчала, глянула на брата, потом на меня. Я снова отер пот со лба. Удивительное дело, но в эти минуты я напрочь позабыл о том, что случилось всего ничего назад. Казалось, поверженный противник уже просто привиделся, а мы шутки ради, посмеялись над Борисом и сейчас развяжем, отпустим и сядем вместе почайпить. Реакция на происшедшее как у хомяка после нападения змеи — недавно читал в «Науке и жизни». В голове заработали мысли, сперва нестройно, но через минуты довольно ясно. Проклятая любовь к детективам. Я решил во всем разобраться, выяснить все, до конца, и что-то предпринять.

Виктория все же, решилась ответить:

— Я позвонила Борису, сказать, что семья поедет вместе с ним.

— Откуда узнали?

— Я звонила Артуру, за пару дней до… события. Хотела предупредить, я уже не могла остановить брата, но хоть его. Он слушать меня не стал, сказал, едет с семьей к сестре. У него дела. Вы понимаете?

Некоторое время я молча глядел на связанного, на Викторию.

— Но вы же…

— Мне почему-то казалось сначала, что брат просто припугнет, — тот хмыкнул, насколько позволял пластиковый шарик. — Когда сказал, что пойдет не один вразумлять, я испугалась. Даже не пыталась отговаривать, раз он уже решил, не отступится. Знала.

— Были случаи?

Она покачала головой, потом кивнула.

— Три года назад, да три, я после этого с ним и перестала разговаривать.

— Кого убили?

— Нет, не убили, но… здорово покалечили. Он тогда еще только из Афгана выбрался. Он еще был другим. А когда ему позвонила, услышала другого человека. Он… Борис уже все за меня и за Артура решил. Вынес вердикт и сообщил мне.

Лежавший снова хотел возразить, вставить слово, дернулся. Виктория с сожалением глядела на него.

— Я не могла его сдать. Даже после всего. Он все равно оставался самым близким мне человеком. Вот правда, несмотря ни на что. Я странная, да, странная? — я медленно кивнул. — Больше того, я знаю, что ваша… что Оле я чужая, что она дружит со мной из корысти, хочет что-то против дяди задумать и… — хмыканье снизу, — и как-то самой выбраться наверх. А я все равно считаю ее лучшей подругой. У меня нет других. Хоть она будет, пусть такая, но будет.

— Она не хочет выбраться наверх. Оля желает потопить вашего дядю.

— Но за что?

— Это как раз второй вопрос. Скажите, Ковальчук действительно хранит у вас свои документы?

Виктория немного растерянно кивнула, потом сообразив, что неплохо бы и доказать, вышла, приглашая меня в соседнюю комнату. Наверное, столовую — большой стол в центре из массива дуба, шесть стульев, кресла по краям и с одной стороны ковер на стене, а с другой стенка, куда тоже поставлен здоровый телевизор «Хитачи».

Она открыла бар, вынула стеклянную полку, открыла стекло. Вот никогда бы не догадался, что в стенке, вернее, за ней, может прятаться сейф.

— Здесь раньше было отверстие. Соединяло кухню и столовую. Потом, уже при Советской власти, его замазали. А сейчас дядя посоветовал использовать как сейф. Собственно, он больше им пользуется, чем я, неудобно доставать оттуда что-то. Я там всего одну вещь храню — колье. А остальное его.

Она включила подсветку бара. Мы заглянули внутрь, стукнувшись лбами, неловко улыбнулись. Она предоставила смотреть мне. Я вытащил с нижней полки увесистую шкатулку, с верхней взял коробку. Шкатулка не открывалась, именно в ней Ковальчук, по уверениям Виктории хранил свои ценности. Я ее просто раскурочил, удивительно, но хозяйка дома не протестовала.

— Брат оказался прав. Он действительно вас подставляет, вернее, вами пользуется. Я о таком читал, но никогда не видел.

Внутри находились три банковские книжки — номерные счета в «Креди Свисс», выданные на предъявителя: одно в цюрихском, другие в лозаннском отделениях. Депозит в цюрихском открыт полгода назад на миллион двести тысяч франков, а кроме него, счет до востребования со ста пятьюдесятью тысячами и какой-то доверительный с тремястами двадцатью тысячами. Последний пополнялся каждый месяц на небольшую сумму, где-то в процент. Поскольку все документы написаны на французском, мне их читала Виктория. До востребования же рос куда быстрее, но пореже. Оба эти счета открыты летом того года, примерно тогда же, когда начались работы на тринадцатой, очень несчастливой для области, но видимо, удачной для самого Ковальчука, шахте.

Виктория попросила объяснить, что мы видим.

— Это номерные счета. Как я понял, депозит, куда можно, как у нас положить деньги под крохотный процент на долгий срок…

— Нет, я все это понимаю. Почему в швейцарском банке? Как?

— Я даже представить себе не могу. А ваш дядя выезжал за границу?

— Он постоянно ездит в Европу, особенно последний год, когда получил разрешение продавать напрямую за границу. Я имею в виду «Асбест». Но вообще-то все должно оседать на счетах нашего предприятия, а там не так много денег от продаж. И тут не все. Не знаете, какой сейчас курс франка к рублю.

Я покачал головой.

— Даже не представляю. Может, один к одному, может больше. Я имею в виду торговый, как в «Березке», а не тот, что печатают в «Известиях».

— Я тоже про него. А что такое номерной счет.

— О, это необыкновенная штука, я о ней только в книгах читал. Это счет на предъявителя, то есть, любой человек, который имеет право завести книжку в Швейцарии, может зайти в любое отделение «Креди Свисс» и получить деньги. Но для того, чтоб получить, надо знать пароль, — сразу остудил я ее пыл. — А пароль знает только Ковальчук. Его он прятать у вас не станет, а вот книжки, за которые его расстреляют дважды — за валюту и за вывод средств из страны, книжки ему лучше держать тут. Расстреляют-то вас, если найдут. И поди докажи, что не знали. Неизвестно, на кого счета. Да плюс ваше колье.

Виктория побледнела до синевы. Из ее спальни донесся хриплый сдавленный смешок — Борис все слышал.

Она вцепилась в меня, приходя в себя, потом попыталась вернуть книжки мне, они упали на пол, поднимать хозяйка не посмела.

— А ведь тут мои отпечатки. Может, их сжечь?

Я покачал головой. Под шкатулкой лежала папка — дело из следственного комитета ростовской прокуратуры. На арестованного в семьдесят девятом году Протопопова Дмитрия Юрьевича, тридцать восьмого года рождения по подозрению в убийстве своего брата, Протопопова Валентина Юрьевича, сорок третьего года рождения и его жены Протопоповой, в девичестве Сутеевой, Елизаветы Трифоновны, сорок девятого года рождения, с предполагаемой целью завладения их имуществом. Чернецом он тогда уже был.

— Подождите, подождите, — голова крутанулась и перетряхнула все мысли заново. Я снова потряс, настраивая их на нужный лад. — Чернец.

— Простите?

— Нет, все в порядке. Теперь проясняется.

Вот на что он держит Чернеца. И сколько держит. А это глупое обвинение в том, что тот общак потерял и деньги занял… да тут пахнет местом у параши, и это в лучшем случае. Его не просто опустят, его пустят по кругу, а потом повесят на мокром полотенце. Совет воров на зоне, он из бывалых, он не простит. Тем более тому, кто живет в ресторане, шикует напоказ и плевать хотел на почти вековой устав воровского мира.

Я выдохнул. В голове начал зреть план, безумный, но все же. Оля, солнце, ты не зря старалась, теперь я нашел человека, который горы свернет, чтоб отправить Ковальчука за решетку — к своим корешам. А заодно освободится от проклятья, смоет позор, очистит имя. Если сумеет, конечно. Главный враг получит червовый туз. Нет, джокер. Посмотрим, как он им распорядится. Надо только скопировать все, что есть. Надо…

— Так что делать с книжками? Сжечь?

— Ни в коем случае. Я все возьму с собой. От греха подальше.

— Спасибо…

— Нет, ничего не говорите.

— Нет. Вы меня спасаете, а я даже ничем… Возьмите и колье, я его не ношу, не люблю открытую грудь, а оно как раз под него. Сами взгляните.

Мы попрепирались. Из соседней комнаты донесся вздох. Да, Бориса можно понять, когда я открыл коробочку с колье, свет померк в моих глазах. Удивительной красоты работа — на тонкой золотой цепочке легкие тоже тонкие пластинки, миллиметра три, инкрустированные изумрудами. Такой небрежный намек на античность, на Древний Рим или Грецию, боги знают. Что-то изумительно красивое, выделанное столь изящно… пожалуй, минойское в этом есть что-то. Я не так сильно еще разбираюсь в этих культурах. Но сразу понял, что это подлинная работа ювелирного дома братьев Картье, о которых читал немыслимо много, и не только в иностранных детективах. Полезная штука, детектив, так расширяет кругозор. Например, только с помощью них узнал, что фирма «Сваровски» делает не только бинокли и оптические прицелы, известные нам с времен Великой отечественной, но и украшения.

А вот такое колье… даже немыслимо представить, сколько оно стоит. Оля с ума сойдет. Нет, нельзя. Ничего нельзя. Мне надо… надо все обдумать. Украшение ядовито не меньше, чем прочие документы, находившиеся в сейфе.

Я отер пот с лица, и неудачно перехватив вспотевшими пальцами коробку, выронил ее. Виктория со всхлипом наклонилась, едва не упав перед коробкой на колени, — бархат с ожерельем полетел в одну сторону, а сама коробочка, отслоившись, в другую. А изнутри…

Ковальчук не мог доверять никому, даже себе. Только вот этому колье, которое его племянница, как сказала мне сейчас, как говорила и дяде, даже не станет доставать из сейфа. Он намеренно потратил несколько десятков тысяч каких-то франков, чтоб обезопасить себя еще надежнее. Он не мог доверить даже швейцарскому банку эту тайну.

На имя Ковальчука на Кипре в мае прошлого года была зарегистрирована некая компания «Вика трейд», оффшор, что это такое я не знал, но именно она являлась контрагентом в Европе компании «Асбест», то бишь, именно через нее Ковальчук, по одному ему ведомым ценам, сбагривал народное добро из Советского Союза, чтоб львиную долю положить в швейцарский банк, пополнив свой номерной счет.

Виктория нагнулась над документом, долго просматривала.

— Что это такое? — наконец, спросила она меня.

— То, за что вашего дядю расстреляют трижды, — холодно ответил я. — Как валютного спекулянта, расхитителя народного добра и как предателя родины. Это и есть его афера номер три — продажа всего, что предназначено для шахты номер тринадцать, где начальствует ваш муж..

— Бывший муж.

— Не суть. Ваш дядя продает все, получаемое от государства для шахты номер тринадцать, через вот эту компанию за рубеж. Большую часть денег оставляет на номерных счетах, теперь понятно, что и как, а остальное возвращает в Госбанк. То есть он обворовывает нас дважды.

— Но зачем же он подсунул все это мне?

— Так надежнее. Вы же сами говорили, что никогда не носили колье.

— И не буду, я так и сказала сразу, чтоб он забрал и вернул. Оно и дорогое и я не люблю открытую грудь, на нее только и пялятся. А последнее время мне это ни к чему.

— Он этим и пользовался. Он всеми пользовался, всеми вообще. Госбанком, минфином, МПС, минугля, минприроды, всем Совмином. Теперь его порвут.

— Вы что же, решили обнародовать?

— Я не самоубийца. Но я знаком с человеком, который может рискнуть.

Виктория долго колебалась. Потом согласилась. Отдала и колье, как я ни сопротивлялся. И тут спохватилась.

— А как же брат?

Вот тут уже я взял долгую паузу. Мы вернулись в ее спальню. Борис по-прежнему лежал возле кровати, только повернулся на бок, чтоб удобнее было лицезреть вошедших. Зло вращал глазами и хрипел.

— Я сниму шарик, — не выдержала его сестра.

— Дура, чертова дура! — тут же заорал частично освобожденный. — Я же предупреждал тебя, такую дуру все только и подставляют, вон, даже дядя не исключение, даже твоя подруга, да все. Все!

— Я тебя развяжу.

— Виктория! — возопиял уже я.

— Но только, как он уйдет. А тебе… ты ведь понимаешь, что нам придется сделать.

Он перестал орать и хмуро кивнул.

— Обещай мне, что не убьешь никого, что сам не встанешь под пулю.

— Да он же не сможет иначе.

— Помолчите. Борис…

— Да… обещаю. А вы, модельер, идите уже к черту. Вместе со всеми вещами. Все, на выход.

Что я и сделал. Последнее, услышанное мной:

— Не страшно вот так?

— Страшно было, когда дети, обвязанные гранатами, под наш БТР кидались. Я их не успевал отстреливать. Тогда было страшно. Сейчас…

Он замолчал, Виктория так же не произнесла ни слова. Я поспешил покинуть дом.

Глава 31

— Какая Цирцея тебя так задержала? Ты ж ушел от Вики еще в три, — Оля сразу накинулась, стоило мне открыть дверь.

— Я ж не Одиссей, чтоб на десять лет. Сейчас еще всего шесть. Как раз ужин. А ты правда звонила?

— Разумеется, я ж должна знать, куда пропал муж. Она дома, с братом сидит, уже не ругается, кажись. А вот тебя нет. Так где был, выкладывай.

Это успокаивало, что Борис не пошел колесить за мной. Слежки бы я не приметил, и мало что он мог задумать напоследок. А в том, что это действительно напоследок, ни он, ни я не сомневались.

— Солнышко, я придумал нечто такое, что Михалычу лучше не слышать. И заполучил тоже.

Она заглянула в сумку, но ничего доставать не стала. Дворник понял намек, фыркнул, заявив, мол, слышал он про наши тайны сто раз, ничего нового не придумаете, только деньги переводить. И ушел к себе, тихонько прикрыв дверь, чтоб получше слышно было.

— Эти тряпки? Я-то думала… а вообще, бархат очень хороший. Вика знает, где достать.

— Я достал атомную бомбу под Ковальчука. Сейчас покажу. Но сперва разденусь и вообще, приведу себя в порядок.

— Ты издеваешься, да?

Но когда взглянула на документы, сразу все поняла.

— Это даже не расстрел, это два раза расстрелять и еще один, контрольный. Плюс лет пятьдесят за мошенничество. Даже представить не могла, что он на такое пошел. И что все это у Вики хранил. Бедная. Глупая женщина.

— Не упускаешь случая ее подколоть. Да ладно, мне она тоже не очень. Я сейчас тебе свой план расскажу, только ты не перебивай, а потом уже, когда до конца дойду, буду слушать твои вопросы. Потому как тебе все это сразу покажется чистым безумием.

— Не представляю, как это иначе назвать. Потому как ни я, ни, тем более, ты сам, с таким ни в прокуратуру, ни в генпрокуратуру, ни в Совмин, ни в КГБ не пойдешь. Сгребут, как твоего Фиму и еще лет двадцать дадут только за то, что растрепал гостайну.

— Я тоже не сомневаюсь, что мне шею намылят здорово. Но есть вариант. Вот послушай.

Я начал рассказывать, Оля, конечно, перебивала, но потом потихоньку смолкла. Говорил долго, несколько решений острых моментов даже сам придумал, по ходу дела. От этого всего дело предстало еще более фантастичным, невероятным, немыслимым. Странно даже подумать, что кто-то, пусть не мы сами, но некто вообще оказался бы способен его провернуть.

Не знаю, умел ли я убеждать или Оля просто решила мне поверить. Только единственным вопросом в конце оказалось, где же я все-таки шлялся после того, как ушел от Виктории. Я не стал скрывать.

— Сперва пытался понять, следит ли за мной Борис, потом понял, что это бесполезное занятие. И зашел в типографию. Они микрофильмы копируют, как я узнал, это нам в помощь. Ибо копировать придется очень много и все в немалом числе экземпляров.

Оля поглядела на меня.

— Зая, ты серьезно решишься на все это?

— Если ты не будешь против.

— Я, — она куснула губу. — Нет, я… сама заварила, сама полезла. Теперь глупо устраняться. Хотя да, я очень боюсь. Несмотря на то, что ты мне пообещал, что все пройдет гладко, и никого из нас не тронут.

— Меня, если уж совсем точно, вызовут в милицию, но по другому делу, я же пояснял.

— Не по Ковальчуку, точно?

— Не по нему, точно. А ты можешь не волноваться, все пойдет через Викторию. Сама понимаешь, откуда я все это выкопал, да и потом, документы…

— Знаю, но так подставлять даму некрасиво.

— Ты же говорила.

— Женщины любят друг о друге гадости говорить. Ох, зая, вляпались мы с тобой по самые помидоры. Даже не представляю, как выберемся. И хочется на тебя наорать, но не могу. Правда, очень хочется, чтоб ты все это прекратил. Но ведь все уже началось, я правильно поняла?

— Да, кое-что уже пошло делаться, но нам остановиться еще можно. Если только ради Ковальчука и его денег, то можно.

Она вздохнула.

— Вот именно ради него, а не его денег я и не хочу останавливаться. Сама не скажу, почему так, у меня очень сумбурно в мыслях, сейчас не сосредоточусь как следует, но… да и ты сам поймешь, я ведь знаю, ты у меня такой… такой. Я до этого момента ни разу не говорила, но правда, я очень тебя люблю. Нашла время сказать, да?

Я молча ее обнял. На следующий день мы еще пообсуждали, порешали наши дела, как раз перед тем, как разойтись по работам, а в понедельник, в обеденный перерыв, взяв почти все из коробки, пошел к Ирине, где заказал печать с микрофильмов и копии оных на другой микропленке, чтоб не иметь вот таких несуразных хвостиков, которые у меня получались после большей части Олиных съемок. Объяснять ничего не стал, да Ирина не спрашивала, понимая, что дело запахнет керосином и для нее, если спросит. Потому только увидев документы, которые я затем достал из папки, сразу сообщила, что они тишком достали ксерокс и никому не говоря, держат его в подвале.

— Первый отдел никуда не делся, работает и вынюхивает, но все, что у нас происходит, ему знать необязательно. Идемте.

Так я разжился хорошими копиями дела Чернеца в трех экземплярах, плюс получил еще много ксерокопий всего, что имелось в сейфе Виктории. Через пару дней получил и копии кассет, уже в более приличном виде: аккуратные катушки, сложенные в пластиковые коробочки. Оригиналы я по получении отнес на вокзал и запер в камере хранения. Вот если подумать, страшная тайна, а запирается чертовски надежно и всего за пятнадцать копеек. И пока ячейка занята, никому в голову не придет, что именно там хранится. Впрочем, рано или поздно узнают. Все узнают, рано или поздно.

Тем более, настал первый этап или фаза, как кому удобнее, слово «этап» мне казалось более точным, особенно, в отношении Ковальчука, но Оля его боялась, потому настаивала на другом, более прозаичном, что ли. Борис вышел из лесу, натурально так и сделал, в Ростовской области, и сдался милиции. Сразу начал говорить, все взял на себя и уже даже местом своего внезапного появления на свет, отмел все подозрения в причастности кузины. Впрочем, милиция все одно пришла к ней, сперва с расспросами, потом с обыском. Виктория не послушав моего совета не стала делать генеральную уборку дома, что напрасно, ибо отпечатки Бориса моментально всплыли. Ей пришлось поставить автограф под подпиской о невыезде. А значит и давать показания. Следователи к ней зачастили. Да что там говорить, газеты об этом писали и весьма подробно, особо та, чьи журналисты не гнушались грязным бельем любых известных лиц в городе и стране, а потому славились умением досаждая всем, выуживать такую информацию, что обиженные знаменитости готовились бить морды, а читатели — рвать друг у друга экземпляры газеты. Не мудрствуя лукаво, ее и назвали «Желтой», что только подогревало к ней интерес — тем более, что на ее страницах самых невероятных, скабрезных, порой пошлых, но обычно весьма достоверных новостей имелось в переизбытке. Этот информационный листок давал фору всем остальным и не только в нашей области — шутка сказать, появился всего два года назад, имел тираж в шесть миллионов. Выше только центральные газеты.

Теперь настала моя очередь действовать. Пора пришла зайти к Чернецу. Я плохо представлял себе, как это делать, еще меньше, как говорить с вором в законе, но помог случай. А может, провидение, уж не знаю. Только увидев, как из парадного подъезда «Сулугуни» выходит старушонка в вареной куртке и брюках, довольно кланяясь и передавая поклоны Дмитрию Юрьевичу через охрану, я сообразил, как стоит себя лучше всего вести. Страх тотчас исчез, больше того, появилась такая наглость, которой я прежде за собой никогда не замечал. Некая самоуверенность когда я попросил у охраны сообщить, кто именно хочет поговорить с хозяином. Чернеца я именно так и назвал.

— Кто таков и зачем пришел? — холодно попытался осадить обнаглевшего кооператора крепыш мне по плечо, поигрывая мышцами, хорошо заметными даже под кожаной курткой. — Чтоб я знал, куда тебя пинать.

— Передай Юрию Дмитричу, что пришел человечек по делу… по его собственному делу от семьдесят девятого года с очень хорошими новостями, — страж не двинулся. — Ну, что ждем, сообщай, хозяин прибавку даст.

— Заходи, — недоверчиво произнес тот, проводя меня, как под конвоем, в зал ресторана, ныне пустой и выглядящий на редкость унылым и заброшенным. Выцветшие блеклые обои, закинутые навечно стулья сиденьями на пыльные столы без скатертей или клеенок. Кажется, залом давно не пользовались.

Мы остановились возле самого входа, страж довольно серьезно меня обыскал, проверил и сумку, но убедившись, что кроме документов, в ней ничего нет, повелел стоять у входа и не двигаться, покуда он не спросит, что со мной делать у самого. Может, будет тому развлечение.

Я стоял у стенки, дожидаясь, когда же неторопливый охранник доберется до хозяина и передаст ему суть моей просьбы, ничего по дороге не потеряв. Ничто не нарушало тишины помещения, страж будто в преисподнюю по дороге провалился. Только мысли шебуршали в голове, нагнетая определенное давление, которое, признаться, заставляло потеть ладони и чувствовать себя не в своей тарелке. Наверно, этого Чернец и добивается от всякого, посмевшего войти в его уединенный уголок и чем-то обеспокоить светлейшего властителя темной половины города. Я еще подумал, уж больно мало тут народу, вот Борис бы сейчас уже беседовал с Протопоповым наедине и больше не потому, что никто не вышел присмотреть за мной, а потому, что любой, пожелавший встать на его пути, скрылся бы навсегда из этого мира.

Наконец, он появился, растерянный, насколько это только возможно для человека, привыкшего делать только одну работу — хмурить брови и осаждать одним видом. Буркнул что-то, потом сообразил и уже другим языком произнес, даже почтительно.

— Хозяин готов вас принять.

Мы прошли через зал, страж вежливо отворял двери и придержав, спешил вперед, указуя путь. Мы миновали ресторан насквозь и поднявшись на второй этаж, сделали ровно тоже. Только затем створки раскрылись — да, на посетителей это должно производить самое мощное впечатление — и коронованный хозяин города предстал предо мной. Вернее, я пред ним.

Удивительно, но Чернец мне сразу напомнил Михалыча. Вот чисто зрительно — тот же цвет волос, прямой пробор, только более зализанный, да и форма лица, кажется, похожа. Вплоть до того момента, пока он не встал — Протопопов оказался на полголовы ниже дворника, куда суетливей в движениях, не то, что наш размеренный неторопливый подметатель, и взгляд темных глаз, скрывающихся под кустистыми бровями, куда острее и жестче. Да и костюм, которых дворник терпеть не мог, стоил как две или три зарплаты моего соседа. Хотя да, на днях Михалыч действительно обрядился в старую, поношенную двойку, которую я слегка затачал, отправляясь в горисполком, где решалась его судьба.

Шутка сказать, наш дворник все же решился поучаствовать в выборах — в конце марта избирался съезд народных депутатов СССР. Я думал, шутит, да все так решили, ибо всерьез многие слова дворника, пущенные им на ветер, давно уже не воспринимали. И вот пожалуйста. Принарядился, причепурился, и поехал. Даже такси заказал, чтоб пыль на костюм не осела. Словом, решил произвести впечатление.

Я его не отговаривала, а вот Оля — она почему-то решила охладить пыл. Долго объясняла что-то, закрывшись с ним в кухне, пока Михалыч не выскочил оттуда красный и потный и, выругавшись от души, заявив, мол, не переспорите. Вечером следующего дня, вернулся из горисполкома в точно таком же состоянии. Первым делом подошел к Оле.

— Все ты, чертовка, сглазила меня, как есть, сглазила.

Он выпил по дороге, но немного. Но подобным Михалыча я давно не видел, вообще, пожалуй, с того приснопамятного дня, когда он узнал, что наши бараки будут расселять в двухтысячном. Тогда он тоже тяпнул, вроде бы, перед тем, как вернуться.

Вот так и в тот день. Михалыч пришел, сразу принявшись тужить, собачиться с солнышком и укорять меня. Потом отошел, рассказал, как и что прошло в верхах.

Его там тоже не приняли всерьез. Несмотря на все заявления. На программу, которую он собственноручно, втихую от всех нас, составил, и не нахватав того или другого из газет — нет, все, как видел, как чувствовал. Действительно готовился и понимая, насколько он может быть смешон как кандидат, старался произвести впечатление. Сперва в ЖЭКе, но там заявили, что не обладают правом выдвигать кандидатов, и переправили дворника в исполком, те же подняли на ступень повыше, тоже отмахнувшись. О том, куда он ходил и что представлял, как долго писал речи, Михалыч словом не обмолвился. Может, зря, мы бы помогли. Оля точно, правда, она сама никак не могла принять его действия всерьез, потому и злила и доводила своей непробиваемостью соседа. Который действительно хотел что-то поменять, и готовился, упорно, усердно, как никогда прежде.

И проиграл. Быть может, именно потому, что представил себя никогда не виданным. А может, его не восприняли и по той причине, что у горисполкома и так имелся надежный кандидат. Не сын партизанки и неизвестного отца, а серьезный партработник со стажем, за которого все одно проголосует большинство, привыкшее именно к таким персоналиям и отнюдь не жаждавшее, как в мегаполисах, крутых перемен. Кажется, вообще не жаждавшая ничего нового. Хотя, наверное, дворник бы им пришелся по душе. Я честно сказал об этом Михалычу, тот только рукой махнул.

— Сам дурак, что полез. Кому я нужен, разве что как шут гороховый. Да там таких и так небось много будет. Вон теперь какой закон приняли, каждое крупное предприятие может выдвинуть. Небось и выдвинет, представляю, сколько таких, как я, будет.

Он совсем скис, а я все же попытался узнать, что его так дернуло. Но Михалыч только рукой махнул.

— Тебе не все ли равно? Никогда никем не интересовался, если б не я, на теперешнюю жену не взглянул бы, а вдруг надо душу выворачивать. Меня и так вывернет скоро от всех вас. Да, вот такой я. Не по нраву мне эти перемены. Ничего хорошего от них ждать не приходится, все зло. И власти дурят и народ кликушествует, все хороши. Только б раскачать да так что потом не вычерпаешь. Ассенизаторы нашлись.

Он сам понимал, что городит не то и не о том, но остановиться не мог. Его несло, он вспотел, махал руками, потом немного придя в себя, успокоился и сел. Вошла Оля.

— Михалыч, не обижайся на меня, зла не хотела. Но правда, тебе сперва надо в сам исполком избраться, а уж оттуда…

— Серьезно, — согласился я. — Опыта наберешься, людям покажешься, так и пойдет.

— Я дворник, а не общественник какой. Мне махать метлой положено, а не штаны протирать. Уж так повелось, так и идет.

— Но ты сам хотел.

— Я слово хотел донести, это другое. А дворник — да я так им и сдохну. Что уж тут непонятного.

Мы долго его уговаривали, но не уговорили. Только сам Михалыч, наверное, назло нам, уговорил бутылку «Столичной» пока беседовали. Его окончательно развезло от крепкого градуса, после чего он заснул на середине собственной фразы.

— Так чего пришел, странник?

Я вздрогнул, отбрасывая сторонние мысли. Поднявшись, Чернец указал мне на место, одной фразой охлаждая мой пыл. Сел сам, так же взглядом отправив всех, кроме своего поверенного, вон. Двери неслышно закрылись.

Кабинет Чернеца выходил небольшим, несмотря на кажущийся — за счет зеркал и окон до пола — объем. За спиной Протопопова висела картина, изображавшая, наверное, Христа, написанное, кем-то из современников. Что она должна означать, какую связь с хозяином демонстрировать, для меня осталось загадкой. Не то православие, не то веяние времени. А может просто давить размером. Ведь кроме длинного стола мореного дуба, и стеллажа с какими-то папками, в комнате ничего более не сыскивалось. Лишь сам Чернец и Христос над ним. Сразу вспомнились «Двенадцать» Блока.

— Я жду. Или потерялся?

— Нет, Дмитрий Юрьевич. Я пришел и вас обрадовать и другие ваши проблемы решить.

— Вот как? — приподнял брови, но не выказал удивления хозяин. — Так о чем таком кумекать будем? И за что ты меня наградить решил?

Я молча достал из сумки дело Протопопова и перебросил через весь стол. Оказалось, так тут не принято, надо отдавать через оставшегося в тени кресла безмолвного нашего соглядатая, при необходимости готового придти на помощь хозяину, уж точно ему, не мне. Он проворно подскочил, передал дело из рук в руки. Протопопов рванул папку на себя, взглянул, вздохнул и выдохнул. Посмотрел на меня, но вопроса задать не успел.

— У меня еще есть кое-что для вас. Вот эти банковские книжицы. Возьмите, — и передал уже как положено, через «шестерку» Чернеца.

Глядел на них хозяин местной преступности долго. Больше оттого, что никак в толк взять не мог, что это на меня нашло. Почему пришел и сразу начал выкладывать карты на стол: без условий, без предуведомлений, как в принципе, принято не только в воровской среде.

— Я жду объяснений, — холодно произнес Чернец. Впрочем, в голосе послышались нотки какой-то зависти и уважения. Да и взгляд переменился, наверно, именно так смотрит недоверчивый ребенок на Деда Мороза, первый раз тому являющегося, и его, такого шкоду и непослушника, оделяющего всем подряд, без единого слова или требования — вроде встать на стульчик и прочитать стишок. — Слишком долго жду.

— Это вам из запасов Ковальчука.

— Я уже понял, откуда взялось. Как ты вообще смог их достать?

— Случаем. Слышали, племянницу замдиректора «Асбеста» повязали на связи с мокрушником? — не знаю, но для порядка, скорее, я перешел на блатной жаргон и активно ботал по фене. — Это из ее запасников. Получил на папиросы, вот и решил передать вам.

— За дело спасибо, хотя убей бог не пойму… — но тут же спохватился. Перевел взгляд на соглядатая, потребовав и от него покинуть помещение. Тот даже не поверил словам хозяина, пришлось повторить уже громыхнув металлом в голосе. — Так а теперь выкладывай начистоту. Зачем пришел?

— Принес то, что вам действительно нужно. Вы ведь за вот эти бумажки — кивнул в сторону дела — давно с Ковальчуком поквитаться хотите. А тут еще повод, получить с него компенсацию за десять лет. Там почти два миллиона франков, кажется, самый раз.

— Говори и не дури, все, как есть. Откуда достал и почему предлагаешь.

— Я же сказал, от племянницы. Ее замели, дела не пошьют, но…

— Прекрати ботать, говори как человек, — раздражился Чернец. Я его охотно понимал, мое стремление все упростить хозяина только бесило. — Ты вообще как у нее оказался и как достал? Давай с начала.

— Я ее модельер.

— Бабский портной, — как-то презрительно произнес Чернец.

— Вообще-то мужской и модельер. Работаю в ателье. Но все вещи авторские. Она вышла на меня и попросила помочь с костюмом для дня рождения. Полагаю, лучше мне умолчать, как я узнал про сейф. Дело достаточно деликатное.

— Валяй, умалчивай. Что это за счета?

— Ковальчук через свою подставную фирму, зарегистрированную на Кипре, переводит деньги предприятия на счета в швейцарском банке, вот в этом. Если хотите, я покажу регистрационные бумаги и договора.

— Без надобности. Мне с ним не судиться, валяй дальше.

— Поскольку за сделки с валютой у нас тщательно расстреливают, а за вывод за рубеж активов и подавно, он решил скрыть следы. Перевел деньги на номерные счета, — я довольно подробно объяснил вору в законе основы банковской этики Швейцарской конфедерации. Тот молча кивал. — А поскольку коды доступа к этим счетам хранятся у Ковальчука, я считаю, вам надо с ним переговорить и поплотнее. Потому и принес.

— Не учи, малец. Но дело балакаешь годное. Пошли дальше. Я тебя услышал и принял все это. Теперь может скажешь еще, где у него коды хранятся? — в голосе прорезалась очень плохо скрываемая надежда. Тут же разрушенная качанием моей головы.

— Без понятия. Извините, Дмитрий Юрьевич, рад был бы помочь, но…. Тут только вашими умениями и познаниями можно договориться с хозяином.

— Что я его, на приступ возьму?

Я поднял руки.

— Вам виднее. Но нажимать вы умеете, об этом все в городе балакают.

— Вот давай без этого, ты еще пряником ни разу не был, по роже вижу, а уже лезет. Можно подумать, я тебя не раскусил. И не вижу, как тебе неймется мне предложить еще кое-что. Уже в качестве просьбы, а не пирога с малиной.

Верно, раскусил. Я кивнул и молча вынул последнее, что содержала сумка. Колье дома Картье. Толкнул по столу, легкая коробочка быстро докатилась до самого Протопопова. Тот отпрянул даже.

— Дмитрий Юрьич, ну что вы, это ж не бомба. Откройте.

— Что это?

— Откройте, это колье. Считайте, подарок от племянницы Ковальчука, для вашей дочери. Я просто прошу вас, как отца, его оплатить.

Он тотчас открыл коробку, нимало не заботясь сохранностью упаковки. Выхватил колье, долго осматривал. И наконец, хрипло произнес, не в силах долее терпеть моего молчания:

— Сколько?

— Сто тысяч.

— Что?! Да как ты…

— Это за все. За дело, за два миллиона и за саму французскую безделушку.

— Она и тридцати кусков не стоит. Брюзга, эй, Брюзга, — в дверях появился плечистый крепыш. Чернец аж привстал из кресла, желая ускорить процесс. — Позови Лу́паря, а ну, живо.

Руки заметно тряслись. Он уже почуял добычу, он уже начал прокручивать план, может, против воли, может, еще ничего для себя не продумав, но уже понял главное — с этого крючка ему не сорваться. Дело, самое главное, его дело, наконец-то вернулось к нему, теперь он кум королю. И может рассчитаться. И неважно, что есть лакомый кусок, который он стребует с Ковальчука, дело не в нем, хотя нет, как же не в нем. На лице Чернеца все это выписывалось заглавными буквами.

— Лупарь, ну подойди, давай. Да быстрее, черт, быстрее. Смотри. Он говорит, родное, без дураков.

Вошедший, тонкий, сухой, седовласый ювелир, судя по всему, осторожно извлек лупу, вставил в глаз, и только после этого спохватился, присел, начал внимательно осматривать колье. Чернец смотрел сперва на него, потом, не выдержав, на меня.

— Ну?

— Я бы сказал, подлинник. Клеймо правильное, четкое, образец не попорчен, не изменен. Кристаллы на месте, пайка аккуратная…

— Не томи. Сколько?

— Я бы сказал, около пятидесяти тысяч. Самое малое, образец старый, но очень хороший.

— Что значит, старый.

— Дом Картье сейчас выпускает крупные камни, а это куплено, верно, несколько лет назад. Я имел удовольствие знакомиться с их каталогами…

— Все, спасибо, свободен, — и только дождавшись, когда ювелир покинет помещение, произнес: — Ты слышал, что он сказал. Пятьдесят кусков. И все.

— И пятьдесят за все остальное. Дмитрий Юрьич, ну зачем нам торговаться. Мы же не на рынке.

— Я тебя сам порву, — Чернец привстал, не зная, не то звать охрану, не то разобраться самому.

— Верю, — ледяное спокойствие охватило меня, даже морозцем пробрало. Отчего-то вовсе не боялся ни его слов, ни жестов, ни тех, кто собрался за дверью и слушает, готовый войти. — Но, Чернец, ты же понимаешь, я не мог просто так придти, не приняв меры предосторожности. Мало ли как и куда нас может разговор закинуть.

Он привстал и сел, одернув себя. Куснул губы. Оглядел все, разложенное перед ним. Вздохнул, успокаиваясь.

— Я играю по правилам. Но и ты не борзей.

— Мне незачем. Все, что я передал, все подлинники, — и замолчал на полуслове. Чернец меня понял и тоже ничего не говорил. Не знаю, сколько продлилось это молчание, видимо, очень долго. Наконец, прервалось.

— Брюзга, Лупарь еще тут? Скажи, чтоб нес сто кусков. Да, сто, ты слышал. Мелкими или крупными? — едко поинтересовался Чернец?

— Все едино. Как удобнее.

— Удобнее, как меньше нести, я полагаю. Не в сумку ж запихивать.

— Благодарю, что обеспокоились… — он нахмурил брови, я замолчал, понимая, что перебираю. И так ходил по лезвию, апостериори понял, насколько себя вел нагло, слишком нагло, перебирая с градусом. Но кажется, проскочил. Раз Протопопов заговорил о деньгах, вопрос, видимо, он для себя закрыл.

Именно так и вышло. Лупарь прибыл, извинился, что не сможет выдать прямо сейчас требуемую сумму, объяснил, что должен собрать. Чернец немедля озлился, выговорив ему про сбербанк, где собирают по два-три дня. Велел шевелиться и взять машину.

Часа через два или больше — в комнате почему-то не было часов, а я на свои старался не глядеть, делая вид, что перестал воспринимать окружающее вовсе, хотя вот тут-то как раз мандраж и пробрал — появился ювелир. Все эти два часа пытки я обливался потом, стараясь выглядеть как можно более спокойным, прекрасно понимая, если вдруг Лупарь не вернется с нужной суммой, Протопопов пойдет ва-банк, со всех своих козырей. А этого очень не хотелось. Я осторожно промакивал лоб, перекладывал ногу на ногу и обратно, Чернец и вовсе превратился в собственное изваяние, так и буравил меня маленькими черными глазками из-под кустистых бровей. Наконец, дождавшись ювелира, прекратил пытку. Тут у него имелось гигантское преимущество передо мной — шесть заключений. Одно за одним. Сидеть и ждать он привык беспощадно, мог кого угодно в этом пересилить. Тем более, какого-то модельера.

Но ювелир прибыл, принес всю сумму. Десять пачек в банковской упаковке. Щелчком пальцев Чернец велел отдать их сразу мне.

— Пересчитаешь? — презрительно спросил он. Памятуя о работе с фальшивками и дела за подделку, я покачал головой. Взял одну из пачек, надорвал, проверил, нет ли внутри бумаги.

— Мне достаточно вашего слова.

— Не «куклы», — холодно произнес Чернец. И тут же добавил: — Чего ждешь, катись. Не задерживаю.

Брюзга взял меня под белы ручки и вытащил на свежий воздух. Но я еще с полчаса сидел неподалеку от ресторана, на автобусной остановке, пропуская номера, приходя в себя и никак не в силах поверить, что в карманах пальто рассовано сто тысяч, да нет, ерунда, сто тысяч, — что я выбрался живым и здоровым. И что вторая фаза, за исход которой боялись мы оба — и я, и Оля, наконец, завершилась. Успешно. Кажется.

Глава 32

Я с трудом добрался до дома. Оля, дежурившая возле подъезда, буквально подхватила меня на руки и дотащила до этажа. Сил не осталось. Только когда раздела, растерла, а ведь на улице не просто колкий ветерок, разыгралась настоящая метель, и хотя температура не особо отклеилась от нуля на термометре, внутри все сжалось и застыло. Я еле дошел с автобуса, при этом пот лил с меня градом. А ведь столько всего надо было сделать — причем не сидя возле «Сулугуни» на скамеечке остановки.

С трудом добрался до сбербанка, больше для того, чтоб хвоста не оказалось, а если и был, то донес Чернецу, что я свалил все деньги на книжку, и обратно их не вернуть. Если был этот хвост вообще. Я действительно положил на депозит, но только десять тысяч, чтоб бдительные органы ничего не заподозрили. Остальные отнес, тоже петляя, на Центральный вокзал, где и положил в камеру хранения. Вместе с сумкой, в которой они, завернутые в сегодняшние «Известия» и лежали. И только потом, подкрепившись в буфете, отправился в обратный путь. Под конец, когда вроде бы действительно пора праздновать небольшую викторию в большой битве, которую мы затеяли, меня и скрутило конкретно. Действительно, еле добрался до дома, хорошо Оля догадалась выйти встречать.

— Опять, небось, куда-то ходил? Ты от Чернеца должен был уйти еще невесть когда, что там тебя так проверяли? Я вся на нервах, еще немного, сама бы пошла.

— Вот именно тебя там не хватало, — через силу ответил я, осторожно прихлебывая чай. Зубы постукивали о края кружки, но я начал уже немного приходить в себя. Оля накрыла меня, дала таблетку цитрамона. И накапала валерьянки. Все вместе.

— Так выкладывай, куда тебя понесло.

— Через Сциллу и Харибду. Я деньги сдал.

— Ты все же… сколько? — мы шептались, чтоб Михалыч не прознал про наши деяния, ему еще этого не хватало, и так в себя не мог придти никак после поражения в горисполкоме. Я подал ей пачку банкнот и книжку.

— И еще восемьдесят в надежном месте.

— Ты с ума сошел. Туда мотался? Я… я думала, ты в типографию пошел. Туда даже позвонила. Хорошо, никто не ответил. Кстати, а это правильный номер?

— Слава богу, неправильный. У тебя ошибка в последней цифре. Но к Ирине я не ходил. Мне там больше делать нечего. Я все выяснил. Она была последней любовью Артура и на этой любови он и погорел. Из-за нее и погиб.

Она даже отшатнулась. Просто для того, чтоб посмотреть мне в глаза. Не сошел ли любимый с ума.

— Я в порядке. Я… тебе не рассказывал, прости. Но это факт. Если б Артур не завел себе еще раз Ирину, быть ему живым до сих пор. Наверное. Виктория из-за этого свихнулась и позвала своего брата-афганца, а он…

— Подожди. Я ничего не поняла.

Пришлось рассказать все в деталях — как смог. Оля слушала, не перебивая, что для нее практически невероятно, гладила меня по руке, той, в которой не пытался удержать неподъемную чайную чашку. Наконец, произнесла:

— А как же теперь? Ты и она. Ты ничего не будешь делать — в ее отношении? — все же Артур твой друг.

— Вот чем больше узнавал Артура, тем больше понимал, что выдумал его себе и… Ничего не буду. Там и так мерзкая история вышла. Пусть Виктория сама разбирается, кто прав, кто виноват. Я больше не полезу.

А сам поглядел в сторону прихожей, мысленно представив себе вешалку, на одном из крюков которой висел мой «петушок» — и по сию пору модная вязаная шапка с венчиком над макушкой. Такие наше предприятие изготавливало еще, когда шерсть была доступной и качественной. После переключились на хлопок и лен, а вот этот головной убор — я его так и ношу, каждый сезон, уже не замечая, не вспоминая. Нет, раньше понимал, вспоминал, с теплом и приятством, а сейчас, как Елена, иногда придумываю что-то себе, что-то удобное, теплое, лживое. Только теперь, после признаний Ирины, после рассказа Виктории как-то удалось захлопнуть страницу. Наверное. Я еще сам не убедился в этом. Ведь память, она такая.

— А что же мне не сказал? Или боялся, что буду…

— Прости. Пока сам не помирился с собой, с ним, не попрощался, не мог. Вот только теперь и говорю, видишь, совершенно спокойно. А раньше…

Я обнял Олю — хоть сейчас руки перестали дрожать. Уткнулся в ее волосы, почувствовав теплый запах ландыша. Она прижала к себе, сильная, уверенная — так ей хотелось, чтоб мне казалось — целовала, обнимала, шептала в ухо нежности. Я окончательно размяк, будто литр сивухи выпил. Голова сделалась чугунной, непрошибаемой.

Таким она меня и положила в постель, сама легла, не раздеваясь. Словно мама, утишивая беспокойное дитя. Я почти мгновенно провалился в спасительный сон, последней мыслью было: хомяк из меня никакой, стоило только появиться и миновать настоящей опасности для жизни моей и солнышка, как немедля развезло.

Проснулся, когда Оля уже одевалась. Спохватился и несмотря на все ее уговоры, принялся собираться. Хотя голова ничего не соображала, от озноба пошатывало, да и температура явно повысилась на градус. Как впрочем, и на улице, вроде уже весна, вроде еще только оттепель.

До ателье добрался еле-еле, там и засел, дожидаться просветления. Никуда из своего закута не выходил, ждал, сидел, смотрел, часы ползли уныло, как старые докучные враги. Дался мне этот романс Апухтина, а вроде даже напевать начал. После обеда приходил заказчик — и рад бы ему порадоваться, да только даже не сразу понял, чего он хочет. А когда понял, рабочий день вышел. А он, верно, принял меня за пропойцу. Жаль, очень, ведь пришел по объявлению, а не от знакомых. И заказал ерунду — плащ на весну. Я мог бы предложить ему свой вариант, тот самый, авторский, что даже в прежней шарашкиной конторе понравился.

В автобусе уже полегчало, сморило под неспешное колыхание салона. Пришел домой, раздеваясь, снимая промокшие от дождя и талого снега «дутики», нечто среднее между валенками и сапогами с голенищем из плащевки, столкнулся с Михалычем, тоже только прибывшим и явно в хорошем настроении — судя уже по запаху.

— Оклемался чуток? А я хотел тебя подбодрить. Вот зря вы свою затею-то придумали, тут на днях провернули кое-что куда похлеще и без нервов.

— А что именно?

— Да ты точно весь в своих планах, неужто не слышал об ограблении ювелирного? — я покачал головой. — В эту пятницу, вот сейчас только стали известны подробности. Я по радио слушал.

— Я так понимаю, ты так работал сегодня.

— Тяжелый день, чем в дождь со снегом махать непонятно. Может завтра выяснится, если погода позволит. Хоть время провел с пользой, слушал новости.

Пришла Оля, так что уже всей семьей слушали рассказ дворника. Сперва про погоду, потом про ювелирный.

— И ведь как оно вышло-то замечательно. Двое в масках пришли в пятницу, после закрытия, когда кассы подсчитаны. Стали поджидать машину, а вместо нее сам директор приехал на своих драных «Жигулях» — он так всегда делал, чтоб не вызывать инкассацию и внимания к выручке не привлекать. Его по голове чем-то тяжелым и деру, стоило только выйти с сумкой денег. До сих пор никаких следов.

— Много унесли? — тут же деловито поинтересовалась солнышко.

— Да около тридцати тысяч. Немало.

— Да, немало. Но мы уже от этого отошли и давно.

— Вот и напрасно. Сейчас бы забогатели.

— Из своих, наверное, кто. Тот, кто всю эту кухню изнутри знал, — тут же заметил я. — А вот мы действительно не сообразили, надо было грабить столовку «Асбеста».

Оля удивленно на меня воззрилась. Я на нее.

— Ты же рассказывала, что туда каждого двадцатого заваливается куча горняков, чтоб промочить горло перед долгой дорогой домой. Напиваются в хлам и уезжают на автобусе к родным с уполовиненной получкой. Сама ж говорила, стоит туда устроиться, можно грабануть и легко, там все выходы-проходы как лабиринт, и много — выручка тыщ под пятьдесят. Водку да коньяк берут, больше ничего, и еще с собой по карманам распихивают. Горняки же. Вот меня б устроила в столовку, сейчас…

— Прекрати немедля, я тебя не слышу, — возопила Оля. — Вот ведь умник, мог бы хоть пораньше план свой подготовить.

— Солнышко, прости, но он мне только сейчас в голову пришел.

— А мы бы тогда Ковальчука без всяких яковов ограбили. И самим польза и… — Она остановилась на полуслове и махнула рукой. — Да, что теперь-то, в самом деле, главное, отбиться и второй, вернее, третий этап подготовить.

— Не фазу?

— Да кто ж ее знает. Пока неясно.

Михалыч усмехнулся на нас, на Олино смятение, прибавил насчет несуразности плана и пошел на кухню, готовиться к трапезе. Оля традиционно варила и жарила на всех, мы как-то уже привыкли к этому. Сегодня она только подзадержалась. Я нашел ее в спальне, она сидела в уголке и тихо нервничала.

— Мандраж?

— Не надо было тебе рассказывать про столовку. Глупо, но я вдруг подумала, что нас бы не тронули, грабани мы вот так вот Ковальчука.

— Да почему Ковальчука-то? Я к слову сказал. А на самом деле, на черта нам его миллионы, потом хлопот самим не оберешься перепрятывать и перекладывать. Все одно выйдут на них и посадят по самое не балуйся. Да и со столовкой, тут тоже шито белыми нитками, я ведь не знаю там ничего.

— У меня знакомые там есть, могли бы устроить.

— Все, солнце, проехали. Ерунда это все, нам главное, сейчас перетерпеть и дождаться, пока Чернец сработает. План куда безопасней. А свое мы уже получили и поболе того, что могли. Солнышко, не бери в голову, вот просветлишь разум, сама поймешь, из-за чего распереживалась.

Она поглядела на меня. Потом несмело улыбнулась.

— Я так понимаю, на кухне без меня ничего не кипит и не жарится.

— Это верно.

— И так ты меня готовишь к визиту милиции.

Я молча кивнул. Она вздохнула.

— Вот ведь достался же мне супруг. Ничего не утаивает, даже обидно.

— Пойдем, без тебя у нас ничего не выходит. Кроме пакетиков.

Она подхватилась.

— Да-да. Я уже поняла.

— Солнце, мы же обо всем уже договорились и все проговорили. И ты тоже, когда заявятся, больше нужного не говори, молчи и смотри. У меня опыта поболе.

— Ох уж этот опыт.

— Но сама посуди, уж таскали по делу Артура. И раньше тоже, ОБХСС приходил, тоже искал, опрашивал. И сейчас не найдет.

Найти пытались, в самом деле. Виктория лишь дважды или трижды появилась в стенах «Асбеста» после посещения ее следователями прокуратуры, а после этого как испарилась. Да, ей обвинение не предъявляли, возможно, пока отпустили под подписку о невыезде. Конечно, она выгораживала себя и старалась повесить все на брата, раз уж они так решили. Раз уж Борис сам обо всем позаботился и своими показаниями старался причинить минимальный урон сестре. Если и допрашивали, то чтоб узнать самый минимум. Но вот только адвокат, немедля нанятый дядей, тут же запретил всякое общение напрямую, только через него. Неудивительно, что немедля после этого, через неделю после моего появления у Чернеца, следователи прибыли в ателье, распугав напрочь всех бесчисленных клиенток Марии и единственного моего клиента, того самого, что решился придти второй раз и заказать плащ. И даже успеть согласится на мой вариант, копирайтный, не хухры-мухры.

Не уверен, что у него хватит смелости добраться до ателье снова.

Меня допрашивали часа три, сперва один следователь, потом другой. Нажимали, улещивали, успокаивали, играя в стародавнюю игру злого и доброго. Я твердил свое — да, можно сказать, я личный портной Виктории. Она была на нашей свадьбе, пила мало, это я приметил, там же и подошла ко мне, это я тоже хорошо помню, с предложением. Она и раньше интересовалась мной, я знаю, но вот тогда подошла, но потом жена очень тяжело заболела, мы не договорились. Зайти я смог лишь, когда убедился, что с супругой все в порядке. Вы знаете, когда это случилось. Был всего в трех комнатах: ее спальне, где получил ткани, гардеробной, где смотрел ее наряды, чтоб сориентироваться по крою и предпочтениям и столовой, где смотрел сами ткани, ибо разложить на большом столе куски только там и можно, видимо. Шить собирался в ателье, пока работы у меня там своей особо нет, а тут хороший заказ в руки шел, да левый, но, это уже разговор о другом. Нет, Бориса не видел, не слышал, собственно, узнал, что это кузен Виктории из газет. Да, не исключаю возможности его пребывания во время моего визита к ней, но там столько комнат, и в каждой можно прятаться сколь угодно долго. И потом, меня водили осторожно, как и положено хорошей хозяйке, в сопровождении, чтоб не заплутал. А планировка в ее апартаментах та еще, назад бы сам не вышел.

Поняв, что проку от меня нет, а только одна реклама продукции, следователи отпустили и тоже заставили подписать «невыезд». Я подмахнул, лишь плечами пожав, в ближайшие месяцы и так не собирался никуда. Вот только медовый месяц с супругой у нас так и не случился, как мы хотели, надеюсь, подписка не затянется.

Меня выгнали. Потом снова пригласили, снова с теми же вопросами, но в другом порядке. А когда на следующий день журналисты «Желтой газеты» опубликовали просторную статью на две страницы о «личном модельере Виктории», следователи прекратили со мной всякие сношения, понимая, что лишь рекламируют меня, а не получают информацию. Я же в пятницу заскочил в редакцию, где дал пространное интервью о своей работе, своих отношениях с племянницей Ковальчука и о планах на будущее. К сожалению, читателям оно показалось бы неинтересным, а потому в свет не вышло — больно мало подноготной я выложил интервьюерам. А к моему большому облегчению, Олю даже не тронули. Ни они, ни следователи, поняв, видимо, насколько далеки мы от той, что считала нас своими близкими — что всех, проявлявших к ней поддельный интерес, считала таковыми, пусть не всерьез, но хоть в качестве самоподдержки.

Зато ко мне стали захаживать клиенты, уже из читателей «Желтой газеты», — поначалу убедиться в том, что означенное в издании лицо существует, но позже — и что-то заказать. Так что известие о «модельере Виктории» наконец, подстегнуло нужный интерес к моей персоне, жаль, у лиц довольно сомнительных интересов. Зато заказы получались весьма любопытные.

К самой виновнице моего нежданного успеха теперь достаточно регулярно заходили и следователи, и адвокат, и все пытался прорваться Ковальчук — понять, что там с его сейфом. По слухам, прокурорских он доставал довольно долго, пока те не обратили слишком уж пристальное внимание на его заботу о племяннице. Он отстал, но тут вышло полное прояснение позиции — Ковальчук встретился на узкой дорожке возле своего дома с Чернецом и его ребятами.

Судя по всему, разговор вышел коротким, бурным и несуразным. И его прервали очень некстати для обеих сторон — вохровцы, не решившись обеспокоить своего хозяина и городского главу преступности, попросту вызвали милицию. Приехал ОМОН, предложил сразу всем сдаться и без разговоров. И препроводил и Чернеца и самого Ковальчука для дачи показаний по самым разным делам и случаям. Раз уж так получилось.

Вот тут и папка и счета сработали. В сущности, не случись третьего этапа, Ковальчук бы вывернулся, благо, милиция его ни в чем так и не решилась обвинить, даже задерживать надолго не стала, только Чернеца упекли в изолятор для проверки — как подобное часто случается с криминалитетом. И его бы не стали задерживать дольше, чем на трое суток — ведь Ковальчук обвинений не предъявил, решив сам полюбовно разобраться с Протопоповым. Лишь одна проблема осталась — Чернец не с пустыми руками пришел, а с банковскими книжками. В другое время их и не заметили бы, не оставайся милиция на побегушках у самой генпрокуратуры, тут любое движение может показаться подозрительным. Но и докладывать о такой находке наверх особенно не хотелось. В ОВД решили просто подождать, а пока помариновать пару недель в КПЗ вора в законе, несмотря на все его регалии. А после…

В дело вмешались городские газеты, заполнившие номер в первый понедельник марта копиями документов за подписью хозяина «Асбеста» — теми самыми, что так бережно и любезно снимала Оля, что так аккуратно копировал на новые пленки я.

А двадцать пятого февраля, я приехал к Елене, помянуть Артура. Не ответил бы на ее «молнию» в принципе, да и отправился только по настоянию Оли. Солнышко хотел взять с собой, но она только головой покачала — твой друг, ты и обязан просто прибыть. Я и прибыл — и почти все время, проведенное на даче, так и не произнес ни слова. Гостей приехало мало, Елена старательно убрала все пустые стулья и тарелки, но дефицит, щедро расставленный на столе, угнетал даже больше, чем сам повод для встречи.

Приехали родичи, прибыли и с работы и из вуза, где учился Артур, пришли однокашники: всего около дюжины гостей. Рассказывали друг другу истории, вспоминали, делились, обсуждали, больше всех старалась создать знакомую, привычную иллюзию Елена. Ее слушали, но внимали мало и вяло. Странно, но среди приглашенных оказалась и Ирина, очень странно, особенно, если учесть, какая ее роль в гибели брата — хотя хозяйка и не знала об этом, наверняка, не знала.

Ирина больше вспоминала, тоже иллюзорно, свою неслучившуюся любовь, в этом вторя сестре, потом обратилась ко мне, желая узнать, что я думаю о банде Бориса. Я отделался общими фразами — что еще сказать ей? Она не настаивала, пожалела лишь, что я напрасно потратил столько усилий — ей видимо, казалось, что моя печать документов относилась к поискам убийц Артура. Все оказалось куда сложнее.

Всю следующую неделю мы с Олей работали над уже новым этапом, — она обходила редакции местных газет, неприметно бросая в их безразмерные ящики коробки с пленками и отпечатанным на принтере сведениями об их содержании и пожелание обратиться в генпрокуратуру или КГБ по выбору. Я же делал тоже самое, но на почте, в вечерние часы — когда наибольший поток посетителей, когда меня наверняка не сможет опознать или вообще вспомнить о моем существовании затюканная операторша, взвешивавшая бесконечные бандероли и посылки, запечатывая их сургучом и выдававшая квитки об отправке заказным порядком.

Я отправил таким образом пять посылок — в московские редакции, при этом предварительно все тщательно подготовив, чтоб не оказалось претензий ни по весу, ни по упаковке. Каждый раз заходил в новое отделение, вставал в очередь, получал квиток и ехал дальше. За два дня успел. А уж затем, в конце недели, когда мои срочные отправления должны были достичь адресатов, Оля отправилась в свое странствие по редакциям. Чую, выходных в избранных нами восьми газетах не получилось.

Зато статьи вышли почти синхронно. Сперва в «Желтой газете», потом в «Вечерке», уделивших им немало полос. В «Красном рабочем» ничего не появилось, я предполагал, что какая-то из крупных областных газет окажется под влиянием Ковальчука, не знал, какая именно, а потому и решил рассылать веерно.

Больше всех разошлась «Комсомольская правда» — наверное, самая наглая, но и самая авторитетная газета в нынешний период времени. Она не просто посвятила весь номер одному этому расследованию, продолжила во вторник, а в среду читателей ждало сообщение о передаче дела в генпрокуратуру и КГБ, раз уж так просил приславший доброхот, равно как и начале собственного расследования — которые «Комсомолка» проводила последнее время регулярно и с завидной оперативностью, тягаясь с силовыми ведомствами в хватке и проворстве.

А вот Ковальчук, к моему удивлению, молчал. Оля тоже поразилась этому факту, ни в понедельник, когда вышли разоблачающие статьи, ни в последующие дни от руководителей или хотя бы их помощников и секретарей «Асбеста» журналисты, осаждавшие предприятие, так ничего и не добились. Ни грана информации, ни письма, ни пресс-релиза. Будто вымерло все. Да и с Ковальчуком именно такая версия казалась наиболее верной — он не появлялся на работе с пятницы. Во вторник исчез директор, тоже переложивший все свои дела на зама, а затем к исчезнувшим подтянулся и получивший невиданные полномочия второй заместитель.

Не то они уничтожали документы, не то впали в ступор, понять со стороны, да даже изнутри, оказалось невозможным. На этаж никого не допускала охрана, хотя там никого не оказалось, на вопросы тоже не отвечала, молчала, поджидая каких-то новых приказов. А те все не появлялись. К Ковальчуку ездила депутация, но поместье осталось глухо к прибывшим, их даже не пустили на порог, Оля только плечами пожимала, не понимая, что может делать фактический хозяин предприятия, да и я сам не понимал, чего же он ждет. А если не ждет, чем занимается.

Все прояснилось, когда к нему пожаловали комитетчики. В зданиях на Рябиновой, где располагалось городское отделение КГБ, за день до этого стало заметно шумно и тесно. Прибыло много новых лиц, кто-то рассказывал, что накануне в город прилетел борт, не означенный в расписании — это легко подтверждалось, ибо аэропорт у нас работал через час по чайной ложке, если не реже. Пропустить спецрейс, который сразу загнали в один из дальних ангаров, даже особо несведущему журналисту, оказалось бы немыслимо.

Шестой отдел ГБ, поднаторевший еще по хлопковому делу на экономических преступлениях, мигом парализовал всю деятельность «Асбеста» прекратив не просто отгрузку угля на двое суток — чего не случалось с войны — но и опечатав все, что только можно, оборвав все связи предприятия с внешним миром и препроводив абсолютно все руководство, вплоть до начальников отделов и шахт, на допрос в свои казематы и продержав их там вплоть до прибытия в город новой, спешно созданной следственной группы генпрокуратуры. И это при том, что только-только одна отправилась в Москву с триумфом, как ситуация изменилась в корне.

Мощностей генеральной прокуратуры и примкнувшего к ней шестого отдела комитета, хватило бы на сотню таких «Асбестов», если не больше. Но по первым дням следователи, с которыми в тесной кооперации работали комитетчики, реально не справлялись с объемами приходимой информации и количеством взятых под стражу шестым отделом лиц. Да, комитет сам допрашивал и некоторых даже отпускал, но переварить десятки и десятки людей с ходу все одно у следователей по особым делам никак не получалось. Допросы затягивались, откладывались, изучение документов переносилось — а выемки и аресты все продолжались.

Когда закончился «Асбест» шестой отдел перешел на профильные предприятия, смежников, поставщиков, раскручивая все аферы Ковальчука сразу по всем направлениям. Это уже исходя из выхлопа — в «Желтой газете», более, чем очевидно, имевшей связи с Рябиновой, публиковались списки задержанных шестым отделом лиц. И их число росло с каждым днем. Сперва в сети попадали мелкие сошки, вроде водителей, машинистов, чьи показания проверялись и перепроверялись, но уже в следующий понедельник, когда народ приходил в себя после бурных выходных, связанных как раз с перевариванием информации обо всем случившемся, полетели и солидные головы. А ведь только-только прошло восьмое марта. Я подарил Оле гитару, хотел электрическую, но нужной, как всегда, не оказалось, а дожидаться не хотелось. Пришлось ограничиться обычной шестистрункой. Все равно солнышко обрадовалась, тотчас сыграла всякое, разное, выяснила, что струны лучше заменить, но она сама в «Мелодии» подыщет нужные. И тогда уж сыграет.

— Мы и так с тобой сыграли, — заметил я. — Как симфонический оркестр.

Она только рукой махнула.

— Сейчас лучше помолчи, я и так переживаю по этому поводу. Как бы чего не вышло.

— Так и выходит как бы. Все выходит.

Она в ответ только поцеловала меня в лоб и предложила лучше послушать «Белой акации гроздья душистые» — песню как никогда своевременную в свете происходящих в последний год с нами событий.

В понедельник арестовали Абызова, начальника сортировочной и его руководителя из МПС, во вторник следователи начали выемку документов непосредственно из архивов областной железной дороги, а по прошествии еще пары дней головы полетели уже в самом министерстве.

Стал известен принцип такой стремительной работы. Прокурорские, вполне логично предполагая, что от Ковальчука сейчас пользы много, но просто так сотрудничать он не станет, ограничили его во всем и на допросы не выводили, «забыв» в камере. Впрочем, найденного у него в кабинете, в архивах «Асбеста», вообще на самом предприятии хватило бы на пару расстрелов, как я уже и поминал. Так что он уже сам попросился — и едва прибыл в распоряжение «важняка» (так простой народ называл следователей по особо важным делам), запел соловьем. В прокуратуре смекнули, что лучшим вариантом для всех задержанных станет попытка уйти как можно дальше от ответственности, и такую возможность всем предлагали. Здесь не Узмекистан, кодекс молчания и власть баев распространена куда слабее, поэтому меж арестованными часто устраивали соревнования — кто больше донесет на ближних своих, тот получит самый минимум, а то и вовсе окажется отпущен — если и дальше станет сотрудничать со следствием.

Таковых оказалось большинство. Именно поэтому на втором-третьем допросе раскалывались самые неприступные чинуши, а на пятом-шестом охотно делились доносами на коллег, и особенно, начальство, ведь оно-то на Руси царь и бог, от него все — и добро и зло; просто грех не стукнуть да еще и как следует. Повинуясь этой простой логике, комитетчики и начали с мелкой шушеры и довольно быстро добрались до более, чем крупной. Как раз к началу выборов нового парламента — съезда народных депутатов СССР — прокуратура проверяла двух замминистров пресловутого МПС, а так же второго секретаря обкома уже у нас. И, судя по тому, что допрос закончился задержанием — небезуспешно.

Мне не раз приходило в голову, что наша анонимка, размешенная в газетах и такая оперативная на нее реакция генпрокуратуры и особенно, КГБ, не случайны. У меня были все основания думать, что «Асбест» давно находится на крючке комитета или на пере прокуратуры. И последним требовался лишь формальный повод, всего-то одна публикация или передача, чтоб стремглав начать действовать. Уже зная, кого, когда и как арестовывать, допрашивать, откуда и сколько изымать. Да, ведь следователи изымали не только документы — из особняков первых лиц области, министерств и ведомств извлекались миллионы рублей и валюты, как и прежде, во времена Андропова в Узбекистане. Но только теперь миллионы хранились не просто на огородах или в подвалах, нет, тайники оказывались в надежных местах, у подчиненных, у родственников. А еще — в отличие от ферганских баев — тутошние князьки пользовались современными средствами хранения. Депозитными ячейками, металлическими счетами зарубежных банков, кредитными картами, дорожными чеками. Они часто выезжали за рубеж, неудивительно, что часть средств решили от греха подальше или на случай вот подобного провала, перевести туда — с тем, чтоб побыстрее выскочить, объявив себя, как это водится у многих диссидентов, «потерпевшим от советской тирании».

Разумеется, подобные события не прошли мимо раскалившегося от волнения города. Чуть не ежедневно то возле прокуратуры, то около обкома возникали стихийные митинги — и если на первом выкрикивали здравицы и требовали дальнейшей борьбы и посадок, то на втором злопыхали и желали, чтобы всех. Милиция сперва не вмешивалась, но потом, уже перед самыми выборами, начала активно разгонять все собрания, где бы они ни проходили. Что, впрочем, не мешало протестующим и активистам, собираться вновь — задерживать и арестовывать за участие в подобных мероприятиях у и так сбившихся с ног патрульных, которых таскали по всему городу для новых и новых задержаний как митингующих, так и городского начальства уже не имелось ни сил, ни желания. Тем более, народ умудрился так парализовать работу партийных «слуг народа», что недели три здание обкома стояло пустым, его приходили разве что убирать и отвечать на бесчисленные звонки с угрозами; ну и доставляли почту, естественно.

С выборами же в нашей коммуналке вышла несуразица. Депутатов мы выбирали всяк по-своему: Оля на предприятии, я школе, куда обычно все ходили, избирать единственного представленного члена «блока беспартийных и коммунистов», то бишь, на обычном территориальном участке, Михалыча отправили в горсовет, там проходили выборы от ветеранов войны и труда, к которым самого дворника и причислили — как дитя оккупации, слава богу, хоть это уродское название не влезло в приглашение. Вообще, выборы получились странными, вроде бы по квотам, но вот такая совсем не соревновательная система дала неожиданные для многих, ее готовивших, плоды. Хотя Оля, видя до боли знакомые лица руководителей «Асбеста», которые хотя и уже отправились в СИЗО, все еще имели право быть избранными, просто испортила бюллетень. Ровно так же поступил и я, убедившись что на участке мне предложили двух близнецов-партийцев, даже со схожими фамилиями: Гореев и Горчаков. А Михалыч проголосовал за какого-то Иваненко, ему неизвестного, но зато с богатым послужным списком, в котором значились и победы в войне и работа на благо страны, человека проверенного временем.

— В отличие от вас, я хоть не выбросил свой голос на помойку, а нашел вполне достойного кандидата, — заявил он, впервые после прочтения газет о счетах и аферах Ковальчука, решив с нами заговорить.

— У тебя хоть выбор имелся, — заметила Оля.

— Выбор всегда есть. Даже, когда кажется, что он глупый.

— Вот нам и не показалось.

Он усмехнулся в ответ.

А тогда, едва увидев газеты, немедля прибежал домой, да так нас и поджидал, с охапкой прессы в руке. Неожиданно мы пришли вместе, будто подготовившись к встрече. Он так и сказал, а потом уже…

— Вы вот эту аферу придумали, с массовыми посадками и гэбистами в каждой подворотне? Вы ума решились, что ли? Оля, я думал, что ты можешь сотворить нечто, но не такое же.

— Михалыч, я тебя не понимаю, — тут же ответила она, расшнуровывая ботинки. — Ты поддерживаешь Ковальчука? Он же тебя самого грабит, ты хоть почитай, что там написано, похлеще того, что мы сами отыскали. Но все по делу…

— По делу? Да вы, в самом деле, себя героями мните оба?

— А что ты так взъерепенился? — поспешил вмешаться и я. — Неужто Ковальчук тебе так дорог.

— Действительно, не понимаете, что творите? Мне плевать на Ковальчука вашего, пусть его хоть завтра расстреляют, дело в другом. Вы ж все предприятие своими доносами без руководства оставили. Теперь на его место пришли какие-то люди со стороны, вовсе с вашими проблемами не знакомые. А и это не соль, все можно поправить. Но вы ж не успокоились, вы всех на уши подняли. Даже гэбисты теперь в каждой подворотне ищут, вынюхивают. И сажают, уже кажется, не разбирая, кого, правого, виноватого. Им, видно, тоже план надо выполнять, как и вам. По валу чиновников. А что вы без них делать-то будете, молодые люди, кого на их место посадите. Если всех пересажают.

— А что, ты так уверен, что всех пересажают? — хмыкнул я.

— Нет. Но кампания пошла не на шутку, как в тридцать седьмом.

— Тебя тогда и в планах не было.

— Плевать, я газеты не хуже тебя читаю, знаю, что тогда было, да и рассказывали уже после двадцатого съезда. Когда можно стало. Вы ведь тоже пустили козла в огород. Эти как в Узбекистане теперь, не угомонятся. Там их приструнили вроде, а тут — не уверен. И что мы с Узбекии теперь имеем? Клок шерсти и полкило хлопка? Этого вы и все ваши правдоискатели добивались? Чтоб ничего не шло, чтоб все сгнило. Небось сами ваши демократы, которые так о народном добре пеклись, сами все и сгноили, а плевать, главное, показать, что мы правы, а вы ничтожества. Рашидов ведь все понял сразу, он потому и покончил с собой, что понял, кто вместо него придет и что делать будет. Так и тут, — горячечно продолжал дворник, боясь, что его кто-то из нас перебьет. — Все порушите, а восстанавливать Пушкин будет. Комитет и так на два дня парализовал работу шахт, а вы еще на полгода хотите. Аресты продолжаются, сейчас за МПС взялись. Потом за минфин, за всю угольную промышленность, за энергетику, еще за что — везде козлов можно найти. Не везде только они заменимы.

— То есть с коррупцией надо мириться, — наконец-то в нашем доме прозвучало это слово. Оля с каким-то презрением посмотрела на Михалыча.

— Знаешь, ты еще молодая, много чего не поймешь. А я вот привык уже и вынес многое. И понимаю, что без одних людей нам не выжить, просто не выжить, как стране, а без других можем спокойно обойтись. Сейчас же гребут всех, без разбору, да, отпускают, но ведь после такого позора какой чиновник вернется к своим обязанностям? За ним потом еще долго ходить будут и проверять. Ну и нормально это? Работать надо, а не доносить. Проходили уже, во время войны проходили, своей кровью. Сейчас тоже. Как война кругом, и вместо того, чтоб работать…

— Михалыч, ты говори, да не заговаривайся. Можно подумать, дело в том, кто работает, а кто нет. Я сама на «Асбесте» с двадцати лет, мне там ходы и выходы известны, я уж много лучше тебя знаю, что там творится и почему оттуда всех поганой метлой гнать надо — что сейчас и делают, давно пора. А раз уж гниль пошла, ее только вырезать можно, ничего другого. И незаменимых у нас нет. Особо среди чинуш. Эти только и умеют.

— Вам только так и говорить. Сами от них кормитесь, а кормящую руку вот теперь кусаете. Ну докусаетесь, посмотрим, что станет.

Дверь бухнула еще до того, как он договорил последние слова.

Глава 33

Фиму освободили в последние дни марта, суд вынес ему приговор — год тюремного заключения и пять лет условно. Больше потому, что вышестоящие товарищи из потребкооперации тоже выступали на процессе и пообещали взять его на поруки, следить за ним — ровно товарищеский суд проходил, а не уголовный. Но это его спасло, из зала суда Фима вышел свободный, как ветер. Потом долго лечился, после баланды и соседей-мокрушников, но пообещал потом устроить пир горой, как поотвыкнет от макарон и постного супа. Двоим другим фигурантам дела нашего магазина повезло немного меньше, сидеть им пришлось полгода, плюс штраф на приличную сумму, да и все тот же условный срок. Но адвокаты уже подали апелляцию, так что в камеры их не переводили, оставляя по-прежнему в СИЗО, где все поспокойней.

А вот судьба Виктории сложилась кардинально иначе. У нее тоже нашли сокровища Тутанхамона — полмиллиона рублей, ценностей еще на столько же и в валюте тысяч на двести швейцарских франков. Значит, знала, что хранит Ковальчук в ее сейфе, знала, но думала, обойдется. Срок ей светил солидный. Оля сказала, что ей так отрыгнулось за Артура — наверное, чтоб меня успокоить. Хотя я в отношении дальнейшей судьбы Виктории как-то перестал задумываться. Не до того было — новая публикация по ее делу вызвала неплохую ажитацию у дверей кооператива «Мария» — приходили больше ко мне, чем к директрисе. Я стал задумываться уже над тем, чтоб отделиться и взяв кредит, начать свое дело.

Оля меня не поддерживала.

— Рано еще, — постоянно твердила она, едва я начинал заикаться о своем деле. — Мы с таким деньгами, а ты кредит. И потом сейчас у тебя клиенты есть, а завтра не будет, и что тогда?

— Я так деньги отмывать буду. Через кредит и фальшивых клиентов. Пусть не будет какое-то время — стану делать рекламу, попрошу еще какое известное лицо поговорить обо мне — все одно появятся. А нам надо деньги выводить из тени, или так пролежат невесть сколько.

— Да пусть лежат хоть двадцать лет, все спокойней. Давай сначала себя обустроим, квартиру получим, в делах устроимся. К концу года и посмотрим, что у нас и как. Меня тоже здорово на работе прессуют, как будто только с бухгалтерских курсов пришла, а не добрые десять лет работаю. Поутихнет пусть сперва все, успокоится, тогда можно и заняться нашим капиталом. Он все там же и так же?

— Конечно, что с ним в камере хранения будет?

В этом я был прав — там до него никому, ни следователям, ни комитетчикам, не добраться. Никто и не знает, что лежит в той сумке. Никто и не может открыть ту ячейку. Никому в голову не придет ее открывать. Хотя да, Оля права, наверное, еще рано светиться сильно, уж больно много сыскарей ездило по нашему городу в поисках новой добычи. Хотя большая часть перебралась обратно в первопрестольную, но и тут оставалось предостаточно. Что даже на руку горожанам вышло. И на улицах установился порядок и в магазинах впервые с московской олимпиады появился дефицит. В город регулярно завозилось все, что прежде до нас не доходило, так что некоторое время мы жили, как в Москве, наверное, почти без дефицита и с небольшими очередями. Да и митинговые страсти поутихли, не больно поорешь на площади, когда вокруг такое творится. Хотя да, порой очень хочется высказаться. Тем более, о наболевшем.

Шутка сказать, почти никогда не ошибавшаяся «Желтая газета» написала, в начале апреля, что в афере Ковальчука, теперь бывший хозяин «Асбеста» назывался не иначе как «повелитель подземелий», замешаны не только сотрудники союзных министерств, но и довольно высокие партийные работники. Больше того, на их мздоимство и вывод денег из страны, продажу жизненно необходимой техники в качестве лома на Запад за бешеные деньги и присвоение их через подставные фирмы, не подотчетные даже западным финансовым органам (хоть теперь узнал, что такое оффшор), сквозь пальцы смотрели уже в самом ЦК, вполне возможно, имея с того свой кусок хлеба с икрой. Назывались даже конкретные фамилии: Воротников, Соломенцев, Долгих, Слюньков, хотя каких-то подтверждений этим жареным фактам у газеты не находилось. Разве что фотографии означенных лиц, взятые из других газет.

Но апрельский пленум ЦК действительно заставил всех насторожиться. Горбачев попытался отыграть на нем обратно, прекратить волну паники и среди аппаратчиков, недовольных ходом расследования и провалом на выборах, и среди населения, взбешенного чудовищными итогами проверок и на местах и наверху. Руководящий и направляющий орган покинули около сотни ключевых фигур — как сообщалось, по состоянию здоровья, — но это только подогрело страсти и позволило комитетчикам поговорить с некоторыми бывшими бонзами с глазу на глаз. Результат остался неизвестен, впрочем, никого из отставленных не тронули, разве что кого-то из их родичей арестовали и все лето мурыжили следователи. Все лето и не утихали страсти — набравшая запредельный ход машина расследования, несмотря на громкие уверения генпрокурора Сухарева, лишь год назад назначенного на этот пост, а потому являющегося поневоле новой метлой, на его речения, что следствие не намерено никому угрожать, что это не хлопковое дело, где следователи допускали вольности в работе, что все случаи хищения и взяточничества расследуются строго в рамках закона, мало кого успокаивали. Ведь он в самом начале расследования с упоением пообещал искоренить коррупцию в стране, как бы глубоко она не пустила свои ядовитые корни, и вот к этим первым его словам все и прислушивались. Потихоньку дело стало затрагивать и республиканские власти, переходило от одной столицы к другой. Осенью Горбачев на очередном внеочередном пленуме ЦК снова сдал засветившихся в отчетах и газетах партийцев, вот только тогда общими усилиями, стараниями и уверениями, распоясавшихся «важняков» начали потихоньку приземлять и убирать из следственной группы. А жизнь потихоньку возвращаться в привычную колею, туда, где она должна вроде бы находиться. Но судя по событиям, проистекавшим параллельно расследованию, можно сказать, прокуратуре еще повезло, они не опоздали с арестами и посадками.

Варшавский блок дал трещину. Все началось в Польше, как всегда, наверное. В мае в ПНР произошли выборы, поставившие жирную точку в правлении компартии, все места в Сенате (кроме одного) и треть в Сейме заняли демократы во главе с Лехом Валенсой. Коммунистам, несмотря на перевес, не удалось сформировать правительство, в результате чего к осени этим процессом занялась «Солидарность», тотчас же установившая самые тесные контакты с капстранами. А немногим позднее тоже случилось в Венгрии, где главенствующая рабочая партия, в ходе мирных переговоров с демократами, потихоньку уступала им места в парламенте, что привело к принятию таких вольностей для граждан, о которых другие соцстраны и слыхом не слыхивали. И самым главным символом этого перехода на новые рельсы стало открытие границы с соседней Австрией. Через которую моментально хлынул поток беженцев не только из самой ВНР, но и из всех соседних, особенно ГДР, Румынии и Чехословакии. Надо думать, что и советские подпольные миллионщики, из тех, кого не успели посадить в ходе рейдов по местам их обитания, спешно стали грузиться в самолеты, поезда, теплоходы, чтоб успеть и сбежать от неизбежной расплаты на родине и насладиться своими капиталами за границей, столь грамотно и заблаговременно выведенных — будто понимая, что все к этому идет.

А меня не пустили даже в Болгарию, отказав под каким-то невнятным предлогом в выездной визе. Отпуск мы с Олей решили провести с шиком медовый месяц, как-никак. Долго не могли определиться с местом. И больше всего из-за начавшихся по всей стране столкновений, митингов, которые, не церемонясь, разгоняли специально завозимые внутренние войска и спецназ, пытаясь обуздать очередное провозглашение независимости. Все началось, понятно, в Прибалтике, Михалыч правильно заметил, что она все одно, сколько войск туда не вводи, отрезанный ломоть и рано или поздно придется отпустить. Но вот остальных… Похоже, так же думало и руководство страны, подавляя выступления в Тбилиси, Ереване, Баку, да по всему Кавказу и не только. В то лето неожиданно на поверхность вылезли казалось давно позабытые страсти, ненависть охватывала то те, то другие республики некогда нерушимого Союза, выливаясь в резню и погромы. Фергана, Новый Узень, Сухуми, — будто ненадолго затихшего Карабаха оказалось мало или, скорее, он, проникая в другие республики, трансформируясь, выбивался на свет новыми столкновениями, мордобоем, перестрелками.

Ехать куда-то за пределы РСФСР казалось страшноватым, ну вот разве в Белоруссию или Калининград, но там погода не баловала, мы решили двинуться в Сочи, где провели отпуск в гостинице «Жемчужина» — самой роскошной на Черноморском побережье Кавказа. Пусть всего две недели, но и за этот срок мы успели накупаться в парном море, наваляться на обжигающей даже через полотенце гальке, побродить по дендрарию, полазать по горам, словом, провести незабываемое время в незабываемом месте. Оставшееся в виде сувениров и массы фотографий, на которые Оля, прикипевшая к компактной камере, не жалела пленки. А по возвращению мы решились не стоять в очереди поджидая третий квартал девяносто второго, тот срок, когда наша квартира, на которую мы записались вскоре после Олиного выздоровления, будет возведена в панельной многоэтажке, принята со скрипом и кое-как обустроена тяп-ляп мастерами. Летние события в стране и мире побудили действовать решительней — мы внесли первый взнос, а сразу после второй и третий, словом, полторы тысячи рублей на кооперативную двушку. Тем более, стало известно, к чему может привести ожидание в очереди на улучшение жилья. Только что сданный дом для молодых семей оказался к удивлению въехавших, вовсе лишен канализации, будто таковая возможность в нем и не предусматривалась. Хотя комиссия его приняла, причем, не с первого раза, долго смотрела и придиралась то к одному, то к другому, но все же подмахнула в августе все необходимые документы. А обалдевшим жильцам на пальцах разъяснила: мол, поживите пока так, туалетами мы вас обеспечим, баня рядом, а пока потерпите до середины девяностого, когда по плану смежники должны будут подвести трубы. Дом-то, оказывается, построен с приличным опережением плана.

Комиссию, конечно, посадили, но ждать смежников все одно пришлось. И бегать до ветру и ходить в баню тоже. Наверное, Оля решилась именно по этой причине, а еще больше по той, что тот наш дом, вроде бы строящийся в зеленой зоне города, оказался в районе старого могильника с разрушенной еще оккупантами скотобойни. И хотя дом обещали строить на сваях, чтоб ничего не потревожить, успокоения солнышко не получила.

— У нас же дети будут, им-то как? Да и потом, еще на фундаменте скажется. Будут всякие испарения.

— Точно. А потом всякие ужасы. Хорошо, что не на индейском кладбище построен, я вон видел, что ты читаешь сейчас «Смену» с каким-то домом, подозрительно похожим на наш.

— Там-то хоть духи мертвых восстают. А у нас вообще неизвестно, что появится на поверхности. И ты подумай о детях.

— Я… да, солнце, я о них не подумал. Вообще, как-то только о тебе и думаю. А надо.

— Вот именно, — довольно улыбнулась она. — От должности отца семейства не отвертишься, привыкай потихоньку.

— Эх, а я хотел стать модельером.

Она взъерошила мне волосы и отправилась на работу. Я сам еще немного повозился и двинулся следом. По дороге встретил Михалыча, честно, даже удивился, ведь, последний раз видел его за работой, кажется, зимой этого года в особо снежные дни февраля. А тут — с чего вдруг?

Он недовольно поежился в ответ на мой вопрос.

— Демократы в ЖЭКе власть захватили, — хмуро произнес дворник. — Спасу от них нет. Уже везде пролезли. Вот теперь тут.

— Работать заставили?

— Не в этом дело. Ладно, я работаю, но вот эти… у них одно на уме. Да по виду понятно. По тому, кого вместо меченого повесили в кабинете.

— Неужто Николая Второго?

— Почти. Столыпина, кажется. Или Витте, я не особо в них разбираюсь, словом, царского министра. Как будто других персон, более приличных, не нашли. И ведь теперь только об этом говорят.

— О царе или Столыпине?

— О том, как они тут все переделают. Хуже, чем в Польше. Слышал, что там творится. А ведь как раз демократы сделали — госрегулирование цен сняли, ну и пошла плясовая. Ценники вот уже полгода каждый день переписываются, и конца этому не видно. Кажется, тоже самое хотят и у нас сделать. Да недаром же все время говорят, то по телевизору, а то и наши вот так между делом — главное, мол, в нашем будущем — это простое и понятное всем слово «обогащайтесь». Без него, мол, никак. Все обогащаться должны, а там ученые разные, писатели, артисты… нет, эти-то обогащаются и так, достаточно на гардероб Пьехи посмотреть. А вот ученые разные, они, их видимо, с корабля истории. Пенсионеров, которые только тормозят процесс, всяких учителей, мастеров, инвалидов, всех, всех, кто демократам мешает, всех за борт. Как кутят, чтоб не мучились.

Я помолчал недолго. Спорить не хотелось. Но и требовалось что-то ответить, глаза дворника пылали тем огнем, который так просто не затушить.

— Не думаю, что у нас возможен польский сценарий.

— Еще хуже?

— Вряд ли. Сам же говорил, с нового года вводятся талоны на табак и масло. То есть пока менять ничего не будут.

— Пока демократы только на своем съезде бузят. А как в правительство войдут — что тогда?

— А кто им даст? Твой Мишка меченый? Он ведь первый консерватор. Так что успокойся, будем жить с талонами.

— Да уж лучше с талонами, чем в нищете. Меня эти эксперименты Агропрома уже пугают. Вон хоть мыло взять, вроде появилось, но сколько ж оно стоит? Девяносто копеек. Втрое дороже. И так во всем.

— Но ведь появилось и для простого человека не так и дорого.

Михалыч вздохнул

— Знаешь, я полжизни в нищете или бедности прожил, больше не хочу. И всякая реформа меня пугает, любая, которая у нас проводится, она почему-то больней всего по тем, кто победнее и бьет. А не по тем, против кого направлена, — и тут же: — Да, а вы с супружницей талоны уже получили? В собесе можно хоть сейчас безо всякой очереди. Кстати, мой совет, вы когда переезжать уже будете?

— Да как лифты в доме дадут. Наверное, в октябре.

— Как прописку поменяете, сразу идите получать и там. Мало ли, вдруг в нашей неразберихе дадут. Все славно.

Я улыбнулся. Михалыч после той склоки, больше ссориться не хотел, тем более, напоследок. Потому сам изыскивал способы не распаляться и придерживать свой гонор. Вот только последнее время его раздвоенность в трезвом и пьяном виде начала давать кардинальный сбой. В любом состоянии он перестал гнобить власть почем зря, а больше боялся за нее уже — мало кто придет на место нынешних, эти тоже дурни и сволочи, но следующие, по его неискоренимому убеждению, еще похлеще будут.

Мы и в самом деле, переезжать в новый дом стали в конце осени, даже позже запланированного. Во избежание поломок в начале заселения всегда отключали лифты, так что новоселам приходилось переть на свои этажи волоком все необходимое, от стенок до роялей. Потому мы и не спешили, ждали, когда все заселятся, и можно будет спокойно и с жильцами знакомится и порядок в квартире наводить. Нам вручили ключи на шестом этаже семиэтажки, тоже не натаскаешься. Но зато действительно хорошо сделанная кооперативная квартира, как указано в паспорте «частично обставленная» — то есть с установленными шкафами, антресолью, кухней с вытяжкой и даже холодильником («Юрюзань», куда ж без нее) и прихожей. Нам, жителям коммуналки, покупать пришлось совсем немногое. Настолько, что даже мне как-то досадно стало — сколько ни стараемся, а все даже те десять тысяч, что я отдал Оле, так до сих пор и не потратили.

— Ой, лучше не говори, — тут же останавливала меня супруга. — Это хорошо, что мы такие экономные оказались. А то все профукаем, что тогда. Сейчас хоть есть запас на черный день. Мало ли как обернется.

Оборачивалось не больно-то хорошо, она права. Дефицит накатывал волнами. В стране начались массовые забастовки, сначала стали стучать касками шахтеры, требуя все того же мыла, даже агропромовских мощностей на всех не хватало, что говорить о министерстве и задержках в оплате смен, нормальной работы в относительно безопасных условиях и всего прочего, чего горнякам давно уж не хватало. Шахты встали. Следом за ними начали останавливаться и предприятия-смежники, затем простые горожане — и так по нарастающей, все больше, во всех большем числе уголков страны. Наш «Асбест» не присоединился к забастовке, но по другой причине. Во-первых, на нем еще шуровали деятели из Москвы, изыскивая новые и новые доказательства коррупции, а заодно и проверяя новое, назначенное центром начальство. Само предприятие решено было разукрупнить — появилось два «Асбест-энерго» и «Асбест-уголь». Постоянные проверки работников что шахт, что завода, только задерживали производство и угля и кокса, что, надо думать, немало бесило всех. К концу года, когда проверяющие, наконец, оставили «Асбест» в покое, все немного выдохнули с облегчением. Но только отгружать уголь и производить нужное количество кокса стало просто невозможным — и забастовки и сорванный план тому виной. Ведь от даже расколотого предприятия требовали прежних показателей, которое оно, в принципе, могло дать лишь на бумаге. Частично так и получилось — чтоб не усугублять, начальство решило пойти на прежнюю хитрость, как же без нее, если иначе или их посадят, или рабочие забастуют.

Когда мы окончательно перебрались на новую квартиру, знакомились с соседями, все больше кооператорами, как я или служащими, вроде супруги, и уже решали, на какое число стоит намечать новоселье, Оля вдруг напомнила о моей хрустальной мечте.

— Знаешь, я тебе поддержу. Как и другие, которые к тебе в «Марию» ходят и злятся, что ты один работаешь, заказов много и на всех вынужден не успевать.

— Ну наконец-то. Я с Сергеем говорил с четвертого, он готов вложиться в наше дело. У него газета, выпишет о новом кооперативе в лучшем виде. Тем более, сейчас…

— Погоди. Ты что-то так быстро обрадовался, даже не спросил, с чего это я решила отыграть назад.

— А в самом деле, даже неудобно. Сообщай.

Она помялась, но рассказала. На бухгалтерию уже полмесяца идут какие-то телеги, причем, непонятно, откуда, нет, понятно, что с шахт, мол, не так и не то считают в «Асбест-энерго», но кто конкретно распространяет эти пасквили, неясно. Хотя зачем, очевидно — хотят пристроить своих, директора давно собираются скооперировать усилия и это дружество выливается в то, что ее как девчонку, чуть не каждый день вызывают на ковер и мылят уши. Ведь, страшно сказать, она самая молодая в коллективе осталась, одни сбежали, других сократили, а ей отдуваться за всех.

— Я подумала, что у тебя мне проще и спокойней будет. Поддержу, чем смогу. Тем более, ты ведь можешь на меня положиться, закройщик из Торжка? — я кивнул охотно. — Вот и славно.

— Солнышко, а что же ты раньше молчала?

— Сама не знаю, — она тряхнула головой, отгоняя дурные мысли, — как будто боялась поделиться. Или думала, еще чуть и все образуется. А то мы одного коррупционера прогнали, вон ему вышка точно светит, это даже адвокат не решается опровергнуть, так на его место десяток других пришел. Как нарочно.

— Еще и поэтому?

— Да, вот как ни странно. Я надеялась, у нас лучше будет. Ни фига. Как будто мы заговоренные какие. Только и можем, что вот так работать, воруя, обманывая, подличая, ну и своих повсюду ставя. Ведь мы же, ведь для чего я снимала эти чертовы документы, я правда, думала, такого больше не повторится. Всех посадят, а сейчас генпрокурор сам испугался, что может всех посадить и взаправду, и дал задний ход. Видишь, за ноябрь ни одного ареста, ни одного нового дела. Все стухает, как и в хлопковом деле, только куда быстрее. К началу года, наверное, о том, что произошло, уж не вспомнят. Другие дела, — она помолчала, подумав о чем-то ином, потом озвучила мысли: — Зато сможем в Болгарию съездить следующим летом, говорят, выездные визы отменят. Сами себе короли, когда хотим, тогда и отпускаемся. Надо на этот случай побольше народу в ателье набрать, хороших работников, чтоб про запас, пусть все трудятся и клиентов обслуживают, как полагается.

— Ты прям Штольц, — с некоторых пор у меня появилось желание перечитать и ту классику, которую мне тщетно пытались вдолбить в голову еще в школе. Оля улыбнулась.

— Зая, какой из меня Штольц, это ты у нас такой все на себе тянешь, и всех тоже. Я Ольга. И так, и эдак. Буду тебя вовсю поддерживать, чтоб ни решил, как бы ни задумал. На то и жена тебе и твоя половина, — говорила она совершенно серьезно. Я только поцеловал в ответ. Мы договорились, что она до конца года точно доработает, благо, осталось чуть, а потом уже в январе подадим документы (главное, найти хорошего портного) и подыщем подвал, а хотя бы и в нашем новом доме, пока на него никто не позарился. Старший по дому возражать не должен, в его же интересах сдавать служебные помещения перспективным кооператорам, тем более, тем, которых он уже знает.

А потом было новоселье. Новые соседи и прежде, во время знакомств при нашем запоздалом переезде виделись людьми интересными и добропорядочными, таковыми они и оказались. Ничего странного в том, что у нас сразу же появились близкие друзья среди них, не оказалось. Это не наш барак, где все вроде бы друг друга знали, но старались поменьше общаться, исходя из воспоминаний о былом, не слишком приятным для многих — ведь среди множества людей, проживающих в этих четырех домах, находились и те, от чьего решения зависела жизнь других проживающих — филеры, сексоты или вовсе службисты. И понять, кто есть кто, даже сейчас, когда они вроде бы и отошли от дел, представлялось затруднительным. Тем более, навыки-то не забылись.

В новом доме все выходило иначе. Здесь многие знали друг друга по работе, вели знакомства после совместного отдыха на турбазах или в домах отдыха, многие зарабатывали прилично, но не старались кичиться этим, а если и выделывались, то не возражая давали в долг без отдачи. Совсем другие люди. Многие пришли на новоселье, очень многие со своими стульями, нам пока не хватало — да так и оставили их как дополнительный подарок. Надарили всякого, чаще всего ни к чему не обязывающих безделиц, но большей частью вещей полезных. Вроде того же электросамовара или бритвенного набора, духов или собрания сочинений Гумилева — только-только разрешенного, но уже отпечатанного большущим тиражом.

Оля принимала подарки, благодарила, под конец расчувствовалась до слез и клятвенно пообещала собравшимся, что уж в этом году мы непременно станем полноценной семьей, обязательно обзаведемся потомством. В ответ ей долго аплодировали, поздравляли, желали всего самого-самого. Или то случилось уже на новый год? Праздники расходились всего-то в несколько дней, а для меня и вовсе совпали, наложившись друг на друга. Хотя мы на новогодье никого не приглашали, напротив, сами пришли отмечать, весело, с пением под гитару, с тостами, с фальшфейерами и всей прочей новогодней атрибутикой. Да, кажется, именно тогда Оля и сообщила, что будет ждать от меня ребенка в самое ближайшее время. Помню, Михалыча на этом мероприятии не оказалось, а ведь он точно был на новоселье, пришел, посидел немного, подарил нам пузатого кота-копилку и скрылся одним из первых, поздравив напоследок еще раз с удачной покупкой, которую еще и так хорошо обмыли и с хорошими соседями, чтоб век не ссориться. Значит, на новый год.

Потом Оля просила у меня прошения, почему-то плакала, извинялась, что вот так ляпнула, не подумав, совсем как ты у моих родителей тогда, помнишь. Все из-за вина, очень крепкое, не думала, что так развезет всего-то от пары бокалов.

— Ну что ты, солнышко, — хотя про себя подумал, наверное, вспомнила некстати, вот и решила посмотреть на реакцию мужа, еще раз проверить. — Все нормально. Мы же давно хотели, почему бы и не в этом году. Год удачный. И начался в понедельник, чтоб все новые дела в нем начать и не високосный, чтоб ты не боялась. Как по заказу.

— Дай бог, чтоб так и вышло, чтоб у нас все задуманное исполнилось, — она снова заплакала, обняла меня покрепче и затихла.

— Обязательно исполнится. И работу наладим и ребенка заведем.

— Зая, это вши заводятся, а не дети.

— И ребенка слепим. Все будет, солнышко, как ни назови.

Она улыбалась, ерошила мне волосы и снова утыкалась в плечо.

Глава 34

Первые беженцы в нашем городе появились поздней весной, незадолго до того, как правительство отменило — после долгих оттяжек и согласований — выездные визы. Их прибывало немного, из разоренных начавшейся войной мест, но видимо, потому, что у нас стороннему человеку трудно найти пристанище, так город устроен. А если, кто находил, они перебирались к друзьям, родичам, знакомым, просто близким и далеким людям. Те же, кто не имел подобных, сразу отправлялся либо в Шахты, либо в Черепушки — ища работу для себя, рассчитывая на благосклонность кадровиков, на общежитие для семьи, потерявшей все, но очень надеявшейся восстановиться на новом месте. Люди-то везде одни, хоть там, откуда они прибыли, по рассказам бежавших стали походить на зверей.

С начала января по стране покатился парад суверенитетов — почти все республики к середине года уже провозгласили независимость от центра, а некоторые и вовсе постановили основными законами на своей территории непреложными законами те, что издали сами, а не получили когда-то из Москвы. Впрочем, и сама Москва отделилась — РСФСР в середине июня тоже приняла декларацию о суверенитете, о главенстве своих законов, о собственной компартии, которой у нее не существовало прежде. Да еще много о чем. Новоизбранный председатель Верховного совета Борис Ельцин тут же начал налаживать собственные связи с республиками Союза, апрямую, как с субъектами международного права, которых, правда, никто не спешил признавать. Тем более, о каких признаниях могла идти речь, когда то там, то здесь вспыхивали конфликты за территории, среди некогда мирно уживавшихся народов и наций.

С начала января снова заполыхал Карабах — уже в полную силу, не сдерживаясь. Каждодневные репортажи с мест больше походили на недавно закончившуюся бегством войну в Афганистане — танковые и минометные обстрелы, вертолетные бомбардировки, захваты сел и резня в городах. Вооруженные силы СССР попытались занять запылавший Нагорный Карабах, но не смогли ничего противопоставить обеим сторонам, оказавшись еще и детонатором нового витка насилия. А тут еще Нахичеванская АССР провозгласила суверенитет, пытаясь с боем прорвать блокаду Армении от Азербайджана, тоже двигавшего танки и солдат навстречу соплеменникам. А вскоре центр нанес удар по Баку — стоило там заговорить во всеуслышание о собственном мнении на тему Карабаха и Нахичевани, собственном решении проблем, о независимости, наконец, как в столицу АзССР вошли танки. Будто осуществляя месть за предательство, ведь Азербайджан в конфликте с мятежной и вечно бузившей Арменией до последнего занимал позиции партии и правительства. И вот теперь такой поворот. Мстили жестоко, без разбирательств, без раздумий, если в прошлом году в Тбилиси солдаты просто крушили черепа демонстрантов, требовавших свобод и воли саперными лопатками, то теперь в ход пошло стрелковое оружие. Количество жертв исчислялось сотнями.

Через несколько недель те же танки вошли подавлять мятежный Вильнюс, а подавив его, устроили блокаду республики. И далее отправились в Среднюю Азию, где в Оше уже проходили погромы и попытки размежеваться. Затем, снова в Грузию, где Южная Осетия объявила о выходе из ее состава, после обратно в Прибалтику. Войска метались по стране, туша то конфликты, то восстания, дергались, всюду оставляя кровавый след. Передохнули недолго, когда Литва сдалась, и снова отправились в кажущийся бесконечным путь от одного мятежного региона к другому. Татария, Карелия, Якутия, теперь, кажется, все желали суверенитета, свобод и собственного уклада жизни, такого, как завещали их предки, какой нравился большинству — а меньшинство, оно пусть катится ко всем чертям.

Часть беженцев устраивалась худо-бедно в нашем городе, кто не имел знакомых, занимал подвалы и чердаки, заброшенные здания или ютился на теплотрассах. Не зная, куда податься, шли на Центральный вокзал, их оттуда гоняли. Да они и сами не слишком задерживались в неприветливом городе, почти таком же, как и многие другие на их пути. Двигались дальше в поисках утраченного дома. А горожане стыдливо отводили глаза, я сам стыдился их, усталых, измученных, жестоко побитых и жизнью и теми, что гнали их прочь, пусть молча, пусть не прикасаясь пальцем. Железный занавес соцлагеря рухнул еще в конце прошлого года, власть в Восточной Европе перешла от коммунистов к демократам и националистам — где сравнительно мирно, как в Венгрии или Польше, где с кровью как в Румынии, где в результате неожиданной случайности, как в ГДР. Но все, даже Монголия, внезапно оказались на ином пути, совсем ничего не имеющем с некогда общим центром притяжения. Теперь оставалось только выводить войска и отправляя их домой, выискивать им самим места обитания — ведь эти сотни и сотни тысяч человек тоже оказались беженцами, только отправлявшимися в другую сторону.

Говорят, на шахты «Асбест-угля» все же взяли несколько беглецов, прибывших из разоренного войсками и погромами Баку. Говорят, неплохих специалистов. Оля, когда уходила, рассказывала, что к ним устраиваются люди из самых дальних уголков, она еще не слышала о беженцах, не знала о них, пока не стакнулась лицом к лицу. И тоже отвела взгляд. Вроде бы русские, вроде бы наши, только не наши они, а ничьи. Новая песня о старом кладбище Сен-Женевьев-де-Буа. Исход, который начал повторяться с поразительной, удручающей точностью. Только не было войны против одного внешнего врага, их оказалось очень много, все разные, все мелкие, маленькие драконы, жаждущие урвать у большого то, чем он владел некогда безраздельно — а сейчас, подустав, решил почить на лаврах, думая, что и так сможет обладать всем, не делая почти ничего.

Мы с Олей почти не говорили на эту тему, она скорее принадлежала Михалычу, но он остался там, в другой квартире, куда мы все никак не собирались. Да и поначалу некогда двинуться, все дни как заводные — сперва оформление бумаг на долгожданный, свой собственный кооператив, уже по новой, упрощенной, но от этого не менее запутанной, схеме. Потом регистрация, поиск подходящего помещения, кредит в банке, приведение в порядок квадратных метров, установка всего необходимого. Я все рассчитывал на наши капиталы, отнятые у ныне покойного Чернеца — вот ведь незадача, или удача — но его в самом начале года грохнули собственные подельники, перешедшие под покровительство ростовских воров — но солнышко все годила, откладывала на черный день, будто верила в неизбежность его прихода. Мы с ней не раз на эту тему спорили, ну еще бы: дела пошли, кооператив мало-помалу заработал, клиенты вдруг как ниоткуда взявшиеся, выстроились в очередь, — так чего же лезть за чужими деньгами, когда навалом своих. Она спорила, утверждала, что в черный день нам если и помогут, то явно не так, как в светлый, что лучше держать свое при себе, что да, она может быть, очень мнительная, но это и хорошо, если ничего из ее фантазий в жизни не воплотится. А потом нам деньги понадобятся на ребенка, ведь я же обещал или что, забоялся? Я качал головой, обнимал ее, отрицая. Она успокаивалась — до тех пор, пока снова не вставал вопрос о тратах. Только когда они закончились, и кооператив, с первого же месяца начавший приносить прибыль, заработал на полную, мы к этой теме не возвращались.

Ателье назвали «Евгений», вывеску предложила Оля, мне это имя понравилось. Я сам хотел что-то литературное, связанное с портным, но, кроме храброго портняжки, ничего вспомнить не смог. Подумал, неплохо бы назвать «Евгений О.» — она только улыбнулась. Мол, Пушника нам не хватало. Права конечно, название так и осталось. Как остались, мной приглашенные братья Гончаковы, отменно строчившие в дружеском предприятии готовой одежды еще во времена оны, шутка сказать, три года назад, страшно тогда дефицитную, теперь лежащую на каждом прилавке «варенку». Неплохие, работящие ребята, Паша и Саша, с охотой согласились поработать на нас. Тем паче, что кооператив, где они занимались неизменной джинсой, переживал не лучшие времена — хлопок едва доходил до наших мест, а тот, что оказывался на складах, годился разве на ватники. В наличие оставались вполне себе неплохая вискоза, лен, бесчисленная синтетика, как же без нее, и шерсть, обычно предлагаемая нитями разной толщины, для оверлочного плетения хоть свитеров, хоть шапочек. Оверлок, кстати, мы тоже прикупили по дешевке. А вот швейные машинки я набрал дорогие — программируемые «Бернины», с кучей сменных лапок на любые случаи жизни и четырьмя катушками. Саша с Пашей долго разглядывали чудо швейцарской техники, немного потрепанной предыдущим государственным владельцем, носочной фабрикой, у которой я и выкупил их, потом поняли, что им придется учиться работать в самых необычных условиях, сели за учебу. Правда, использовать все возможности им как выяснилось, оказалось не надобно, но урок пошел впрок, оба чего-то и для дома, в семью делали, когда выпадало свободное время. Я не возражал.

Конечно, странно чувствовать себя хозяином дела, положения, кооператива. Иметь подчиненных, слушающих тебя внимательно и согласно кивавших словам начальника, распределять обязанности, отдавать распоряжения. Прежде никогда такого не случалось, неудивительно, что по первым порам я страшно стеснялся, когда что-то просил, не настаивая, у Саши с Пашей, те кивали, но чувствуя робкие нотки, довольно прохладно относились к обязанностям. Оля помогла, у нее опыта руководства имелось куда больше, да и все финансовые дела легли на ее хрупкие плечи. Неудивительно, что на первых порах портным, именно она отдавала распоряжения. Впрочем, даже так получалось лучше, это выставляло меня в более приемлемом свете, мол, сам начальник не снисходит, пока жена не убедится. Только через месяц работы, в марте, я уже обучил себя командному голосу и твердости в распоряжениях. Ну а мои коллеги, прояснив окончательно ситуацию, уже не пытались вольничать.

Хотя все равно порой казалось, что палку я перегибаю. Оля только усмехалась:

— Ты бы на наших, заводских, посмотрел, вот где рычат, аки львы. А тебе полезно командный голос вырабатывать. Жаль, в армии не получилось.

— Да я же не служил.

— Разве? Ты не говорил кажется. Или я пропустила чего?

Я смутился. Наверное, действительно, не рассказывал. Начал, но она меня перебила, видя, как я краснею и подбираю слова:

— Подожди. Придет время, сам все выложишь.

— Это из-за отца, он…

— Я уже поняла. Вот как помиришься с ним, тогда и расскажешь.

Я не знал, что сказать, как сказать. Понимал, что ничего у нас из общения и дальше не выйдет, что мы настолько разные люди, насколько это вообще мыслимо. А вот Оля принять подобное никак не могла, у нее совсем другие родители, совсем иное общение. Недаром же они как что, приезжали к нам, а мы к ним — безо всякого. Я немного стеснялся подобного, а вот Оля напротив, всегда была рада, когда я решался сам заговорить о встрече. Мы с тестем как-то быстро найдя общий язык, часто говорили наедине обо всем и всяком, что только в голову взбредало, — от политики до погоды, — и все вроде как о важном, о нужном, интересно, по существу.

А тогда, чтоб замять неприятные воспоминания, предложил сходить к Михалычу. Сто лет не видели, как он там, как наша квартира, может, уже новые жильцы сыскались.

Не сыскались. Мы прибыли вечером пятницы, позвонили. Михалыч немного помятый, взъерошенный, в майке-алкоголичке, покашливающий, тут же, извинившись, пригласил нас внутрь, раздеваться и на кухню, он что-то соорудит для души, очень рад, что мы наконец-то заскочили, а то номера нашего он не знает, непонятно, куда звонить, да и мы с новым кооперативом его подвели — работаем в субботу, куда это годится.

Но вместо того, чтоб пройти в кухню, мы огляделись. Вроде ничего не изменилось, разве что комнаты наши закрыты, я подергал Олину дверь — на ключ. Верно, приказ старшего по дому который дворник, почему-то исполнил в точности, что на него явно не похоже. Но и Михалыч сам на себя походил мало. Как-то стих и сдал, будто приболел. Он нам так и сказал, когда мы все же расположились на знакомых местах в неизменившейся ни на йоту кухне. Бубнивший телевизор он выключил, стал расспрашивать нас о делах и новых соседях.

— Жаль, телефон-то не оставили, хоть позвонил бы.

— Да телефона пока нет, дадут только в конце года, не раньше, — отвечала Оля. — Сам знаешь, всегда так тянут. Даже в кооперативе.

— Никто не совершенен, — заметил дворник, тускло улыбаясь. — Но хоть с соседями вам повезло, приличные люди редко сыскиваются. Это по нашим баракам можно понять. Вообще, контингент у нас странный, ни тебе «здрасьте», ни «до свидания». Зато все про всех всё знают, и молчат. Это лучше всего умеют. Но что я говорю, сами знаете. Видимо, наследие прошлого. Не то, которое мне по душе. А работа как — богатеете?

Рассказывать тут уже стал я, как затейник всего и вся. Обсказал подробно — с чего начали, как продвигаются дела, какие заказы идут, от кого. Что приятно особенно, случаются и не только обычные заказы, но и от артистов театра, например, для спектакля, хорошо хоть ткани принесли, у нас с крепдешином беда. Да, еще богема иной раз балует визитом, это памятуя о том, что я «модельер Виктории». Забавные люди, но платят много и заказы у них чудесатые, уж больно отличные от обычных. Одни пиджаки красного или вовсе зеленого цветов чего стоят, да еще с накладными плечами и «погонами», свисающими с плеч или эполетами вовсе.

Я увлекся, долго перечислял всякие несуразности, забавности, пока Оля меня не перебила. Стала расспрашивать о самом житие хозяина квартиры. Он плечами пожал.

— Живется потихоньку. Вот соседей точно не будет, старший сказал, в наш дом подселять некого, все одно, сносить, так горсовет постановил. А знаете, — продолжил он без перехода, — я ведь когда это постановление прозвучало, пошел в ЖЭК все подробно узнать, там мы как всегда собираемся, когда наших бараков дело касается. Не в исполкоме, у него теперь даже власти почти нет. Шестую статью отменили, ну и пошла катавасия. Ладно. Словом, я хотел поднять вопрос о беженцах, слышали, небось, у нас в городе их несколько тысяч человек.

— Что столько я о них не слышал.

— Да, вот так. Живут, где попало, работают за гроши и… короче, многие бедствуют. Я хотел предложить, чтоб может, наши дома кой-какие семьи приняли, хотя б немного, хоть сколько. А потом испугался. Смолчал. Самому обидно, что так поступил, не по-человечески. Будто окрысился, перестал быть тем, кем всегда оставался. Мы же советские люди, мы всегда друг за друга стеной.

— Мы за идею стеной, а друг за друга… это другое, — горько ответил я, добавив, что и сам о подобном думал и сам не решился, даже на работу взять кого-то незнакомого.

— Нет, про работу, это понятно. Своя рубаха и все такое, а про жилье совсем другое. Мы чужими друг другу стали. Раньше такого не случалось, не помню.

— Скорее, не помнишь.

— Да как же, мне рассказывали, когда после оккупации…

— Михалыч, то же война была, — тихонько сказала Оля. Дворник закашлялся и замолчал. Потом произнес тихо:

— Неужто, чтоб поделиться чем-то, всегда война нужна? Или нужда всеобщая, голод, холод, разруха. Не поверю. Мы сами как-то переменились последнее время, другими становимся. Неприятно другими. Холодными, расчетливыми.

— Кооператорами, — хмыкнул я.

— Дельцами, — ответил он и снова закашлялся. — Я вот тоже, на всякий случай от ваших комнаток-то ключи передал старосте дома. Чтоб… — он снова помолчал. Потом прибавил: — А при вас всегда комнаты открыты оставались. Это сейчас, как памятка. — И тут же: — вы не подумайте, чего, просто почаще заходите, навещайте. Я последнее время все дома.

Прозвучало как мольба о помощи. Оля тут же спохватилась, стала спрашивать о здоровье, кашель Михалыча ей не понравился с самого начала. Дворник только передернул плечами.

— Да прихворнул тут. Вот к вам заходил месяц назад, думал, застать, ан не вышло. Ладно, хорошо сами времечко нашли и зашли. А я вот с той поры что-то в себя не приду. В больнице лежал, тоже сперва все ничего, а потом навалилось. Совсем как у тебя, — кивнул на Олю. — Правда, с той поры много чего там переменилось. Тебе еще повезло. Еда стала скверной. Вот когда я получил направление провериться на предмет язвы желудка, так просто как на курорте отдыхал, тут тебе и первое, и второе и компот. Все тридцать четыре удовольствия. А сейчас супчик, кашка и ладно. Да и лекарства многие врачи сами говорят, не завозят в больницы, приходится через знакомых каких доставать, или вообще у спекулянтов. Интерферон тот же. Нигде его нет, как провалился.

— Михалыч, ты б сказал, я подниму связи, у меня…

— Да сейчас уже не надо, вылечиваюсь. На травках, но хоть долго, да верно. Травки, правда, тоже подорожали смертно — стоили копеек по десять, а сейчас рубль пачка. Та же самая, только кооперативная. Да у нас теперь все кооперативное. Вот так незаметно и меняемся — как в Польше, только исподволь. Все дорожает — мясо, хлеб, таблетки, книги. Цены растут, а все молчат. Даже странно. Наверное, из-за забастовок, все хотят, чтоб им больше платили, а в итоге… да что это я, — спохватился он. — Я ж вам семейный сюрприз давно заготовил, хорошо, что зашли. Вот.

Он покопался на полках и протянул квиток подписки на собрание сочинений Сименона.

— Знаю, у вас такого нет, только начало выходить. И очень удобно — в одном томе и Мегрэ и что-то солидное. И для мужа, и для жены, одним словом. А мне такие книги не по карману, крохотные, мягкие, а стоят как три в переплете, по десятке-то на том не больно раскидаешься.

Он протянул нам первый том собрания, сообщил, где получать надо, оказалось, совсем недалеко от нашего нового дома. Будто специально заходил и нашел «Академкнигу», которая занялась, помимо основной своей работы, еще и продвижением кооперативных изданий.

Мы посидели у него до самого позднего вечера, Михалыч все не хотел отпускать, напились чаю с пряниками, наговорились. На прощание наш бывший сосед все просил заходить почаще и без смущения. Он часто дома, последнее время погода установилась неплохая, для дворников, понятно, он больше у демократов из ЖЭКа только отмечается утром и идет по своим делам. А после обеда почти все время. Когда он это произносил, в глазах даже слезы блеснули — или мне показалось?

Мы сердечно распрощались, выйдя, Оля заметила, неудобно получилось, приперлись без подарка. В следующий раз обязательно. Я только кивнул. К нему мы заходили еще раза три и потом последовал долгий перерыв. Общались больше письмами — неудобно, странно для города, но пока телефонную линию не провели, иначе не выходило. Впрочем, Михалыч и этому был рад, звал к себе, приглашал на чай, намекая в каждом письме, мы обещали, обещали.

Потом, уже в июле месяце, попробовали отправиться в Болгарию. Как раз погода настала подходящая, нежаркая и не дождливая, самое оно. Пришли в турагентство «Спутник» — оно, вообще-то студенческое, но последнее время его услугами пользовались все, кому не лень. Да и у Оли, как всегда, имелись знакомые — кажется, она знала полгорода, а с момента ухода с «Асбеста» и вовсе стала знатоком нашего областного центра. Нас там здорово разочаровали, и не потому, что знакомство уплыло. Ситуация, как объяснил молодой человек в галстуке в строгий горошек и без пиджака, приветствовавший нас за своим столом, над которыми располагались прикнопленные «виды».

— Сейчас Восточная Европа от нас отпала, — будто извиняясь, произнес он. — В некоторые государства лучше не ездить. Народ стал нервным, беспорядки в Болгарии продолжаются, там турок изгоняют, но ведь кто на лицо-то смотреть будет, чужак он и есть чужак. В Румынии просто хаос, в Польше и Венгрии инфляция, СФРЮ трясет, им не до туристов, а про ГДР что говорить, сами знаете, такого государства больше нет. Остается только что Монголия, Вьетнам, Куба, ну и Китай, пожалуй, с Индией — явно не лучшие места для туризма. Китай после Даманского инцидента и вовсе как пропал. Да и потом, для поездки в Восточную Европу теперь требуются доллары или дойчмарки; с рублями там делать нечего. Самостоятельно вообще я бы не рекомендовал ехать, всяко случится может, а консульства наши… да что я говорю. Они и раньше сами на себя работали, а теперь и подавно, как в заточении. Мой вам совет — езжайте в Белоруссию. Пока там тоже не грянуло.

Советом не воспользовались, отправились во Львов. Хотя говорили, там бандеровцы ожили, москалей никто не жалует, напротив, бьют, как в Казани или Свердловске, поделенными бандитскими группировками на районы. Нет, вполне себе мирный, тихий городок, по нашим меркам, так вообще провинция. Старинные лепные здания, цепляющиеся друг за друга, стоящие стена к стене, множество костелов, спешно захватываемых католиками, уличных кафе, где так приятно посидеть после долгих путешествий. Уютные недорогие и даже частные гостиницы без пресловутых хамов-портье и настороженных бабок на этажах и наглых уборщиц. В такой мы и поселились, и надо прямо сказать: местный нарождающийся капитализм выбил немало дури из националистов. Вернее, выбивал моментально и гонор и презрение к чужеземцам и нежелание говорить на русском — стоило только появиться достаточному количеству рублей перед носом самостийного товарища. Больше того, откуда ни возьмись возникала неприкрытая лесть, уважение, пускай и приправленное желанием урвать десятку, желание выслужиться и замечательный русский.

Отдохнули очень приятно, никто нас не дергал, напротив, сами ко всем лезли, как полагается туристам. Организовывали маршруты, ходили по городу, требовали долива после отстоя — словом, расслаблялись в свое удовольствие.

А когда вернулись, не узнали город. Мы две недели находились в полной отключке от всего мира, нашли удачное время — клиентура наша сама разбрелась по курортам, еще подконтрольным центральной власти, — и пока они отдыхали, мы и решили заняться тем же. Пусть и на срок куда короче, чем наша богема. Но возвращение… оно стоит отдельного упоминания.

Город встретил нас тишиной и неприятным холодком. На улицах ни души, изредка встречаются люди, спешащие, уж больно торопливо, по своим делам, да милиция, в большом количестве — чем ближе к центральным площадям, тем больше — группами по три-пять человек, занявшая удобные для наблюдения за народом места. Редкие машины и еще более редкие автобусы, мы еле добрались до дома. Ах, да на вокзале еще, когда выбирались из вагонов, у нас проверили и билеты, и паспорта, туда ли мы едем. Оказалось, туда, так что не развернули, хотя да, на Центральном вокзале такие прецеденты и случались, видели. Впрочем, обо всем вещал громкоговоритель прямо на месте нашего прибытия. Коротко объяснявший причину и наличия милиции повсеместно и отсутствия привычных толп граждан на улицах.

Пока мы отдыхали, город потрясла серия митингов. Впрочем, что в них особенного, после того, московского на Первомай, когда колонны остановились против мавзолея, и на Горбачева со товарищи обрушился поток оскорблений. Милиция долго бездействовала, но по счастью, генсека не решились тогда стрясти с трибуны и отметелить. Зато постарались в других местах, в другое время. В той же Москве, чуть позже, когда очередную демонстрацию разогнали по переулкам и там несколько тысяч человек уже повязали — или просто приложили от души, чтоб неповадно было.

У нас все началось с забастовки шахтеров, в кои-то веки присоединивших свой голос к общему движению. Потом начался стихийный митинг, переросший в демонстрацию с требованиями сперва экономическими, но быстро, как и всегда в таких случаях, перешедшим к политическим. Требовали отмены повсеместной гегемонии КПСС, разгона исполкомов, равноправия, честных выборов, отставки первых лиц, как города, так и страны — что интересно, и за тех и за других вроде только что голосовали, Горбачева съезд народных депутатов избрал президентом, а горсовет только что сам вполне себе демократично переизбирался, без Михалыча, кстати, он решительно отверг участие в «балагане», как сам это назвал. Неудивительно, что без его участия власть даже фасад не поменяла, практически не встречая сопротивления горожан. Как и понятно, что это им даром не прошло, народ, по русскому обычаю, долго запрягал, но не видя альтернативы замшелым представителям административно-командной системы города, полез в бутылку. Обком взяли в кольцо, та же участь постигла и горсовет. Митингующие требовали справедливости, кричали, что заблокируют работу этих органов, пока первый не отменят напрочь, а второй не переизберут на конкурсной основе.

Видя, что проку от милиции нет, власти пригласили войска. Случилось чуть получше, чем в Тбилиси годом ранее. Слава богу, не стреляли, просто били так, что в образовавшейся давке и от ударов погибли четыре человека и пострадали около сотни, некоторые довольно тяжело. Обком и горсовет разблокировали, митингующих разобрали по КПЗ, откуда выпустили совсем немногих, остальным грозили реальные сроки чуть не за попытку свержения действующей власти. Город еще какое-то время патрулировали на бронетранспортерах войска, и только вот-вот, когда всем жителям все стало понятно, они ушли подавлять новое восстание в другом месте.

Я несколько дней думал, потом все же решился, позвонил отцу. Узнать как он, что он, во время этой заварушки. Набрал номер и долго слушал гудки. Наконец, когда в трубке послышался его голос — не выдержал, повесил трубку. Долго стоял с колотящимся сердцем возле телефона, но перезванивать не стал. Ушел домой.

Город приходил в себя долго, месяц, если не больше. Где-то к сентябрю только жизнь выправилась — но все это время мы приходили на работу больше для того, чтоб пересчитать друг друга, удостовериться, что с нашими коллегами ничего не случилось, и что жизнь продолжается, как есть. Уже и это, после всех пертурбаций, виделось хорошим знаком. Затем уже стали подтягиваться клиенты. Что-то заказывать, уточнять, спрашивать. Особенно насчет телефона, ведь многим куда привычней звонить, нежели приходить на место по любому вопросу. Я, как юридическое лицо, отправился узнавать, когда можно будет купить номер, как выяснилось, все одно до следующего года, пока не проложат основной кабель, нечего и думать. Рассказали только об удивительном изобретении, давнишнем, но у нас распространения, по понятным причинам не получившим, как ксерокс или рация. Портативный радиотелефон, на который, сдавшись, согласилась выдавать лицензии контора службистов. Он конечно, поменьше, чем радиотелефон в чиновничьей машине, но все весит несколько кило, да и заряда хватает на пару дней, но ведь, черт возьми, штука удобная — номер, который всегда с тобой. Можно звонить из любой точки города, если рядом есть нужная антенна, конечно. Очень удобно… будет, когда сеть антенн-сот покроет весь город а так же его окрестности. Да и другие города. Станет возможным путешествовать, всегда оставаясь на связи, что в наш безумный век скоростей и атома…

— Значит, обычный телефон не дадите, — резюмировал я. Мой собеседник только руками развел.

Глава 35

В начале октября Оля решилась снять внутриматочную спираль. «Мы и так затянули, — говорила она, — в будущем году мне тридцатник стукнет, а лучше от этого я не стану. Пусть меня тоже рожали поздно, но тогда и время и родители другими были. Тоже второй брак, кстати, как у нас с тобой».

Я кивал, вот странно, внутренне вовсе не настроясь на первенца, все одно, готовился к событию, сам не сознавая, как и что произойдет — и с Олей и со мной. Как пройдет беременность, роды, как я вообще встречу своего сына, почему-то не сомневался, что это первым родится сын. Я еще говорил что-то о второй девочке, но кажется, сам не понимал, что несу. Оля уж точно раскусила. Готовила меня хотя бы к первому потрясению.

— Время конечно, не лучшее, — соглашался я. Оно и верно, с сентября в городе ввели талоны на стиральный порошок, а с января будущего года планировали перевести из дефицитной категории в талонную колбасы, сливочное масло и, пока не наверное, муку. Вопрос еще решался. Тем более, что мясо все равно стало не достать даже по талонам, видимо, переместилось на рынок, хотя и там кроме голяшек и суповых наборов похвастаться торговцы ничем не могли, а из круп пока еще можно было спокойно купить перловку, дробленый рис или «Артек» для голубей. Зато норму выдачи сахара срезали в очередной раз, уже который доведя ее с изначальных трех килограммов до полутора. Срезали и растительное масло, до литра в месяц. Как говорили, мера временная, Агропром все решит. Не больно верилось.

— Время не лучшее, — кивала и Оля, — но если ждать, так вообще не дождаться можно. То одно будет плохо, то другое. И сами не молодеем.

И покусывая губы, смотрела на меня. Для нее обстоятельство наших лет все еще оставалось болезненным — ведь она на два года старше, а потому всегда волновалась, когда решалась на что-то серьезное, связанное не только с ней, сколько с ее возрастом, вернее, с нашей разницей.

— Значит, займемся сегодня же, — согласился я. Она слабо улыбнулась. Но возражать не стала, напротив.

Как не возражала и в последующие дни и недели. Странно, что ничего не выходило, мы не просто старались, мы были настойчивы, целеустремленны, деловиты, даже… странно все это звучит, но настрой у нас присутствовал именно как у комсомольцев, прокладывавших железную дорогу, скажем, как у Павки Корчагина — о котором нам в далеком еще детстве рассказывали воспитатели детсадов.

Но не выходило. Оля несколько раз, почему-то всегда одна, ходила в консультацию, возвращалась тихая, смурная, ничего не говоря, уходила к себе, вернее, оставалась в спальне, выгоняя меня в гостиную, где я слонялся меж окном и дверью, не зная, ни что делать, ни как подойти. И это тоже смущало. Ведь мы уже почти два года женаты, вроде должны найти друг к другу подходящие ключики на все случаи жизни, вроде и находили. Вот только к этому замку требовалась особая отмычка, а ее…

Я подошел к Оле, она плакала тихонько, как верно и вчера и за неделю до этого. Погладил ее голову, солнышко не повернулась, притянул к себе. Поупиравшись, Оля наконец, подалась. Прижалась и неожиданно попросила прощения.

— Я ничего не говорила. Сама виновата.

— Почему? Тебе что-то в женской консультации…

— Нет, там… там тоже, но не то. Понимаешь, я давно хотела сказать, но не решалась. Как ты, когда… нет, я сильнее не решалась. Стыдно, что не говорила, не должно быть секретов у нас, не должно, так, да? — зачем-то она спрашивала. Я кивнул, понимая, что Оля меня не видит, уткнувшись в плечо, ждет ответа. Впрочем, поняла и по движение мышц. — Все верно. Понимаешь, я… я боюсь.

— Но ведь раньше…

— Нет, конечно, не понимаешь. Я ведь всего не рассказывала.

— Вообще не рассказывала.

— А ты не настаивал. Прости, наверное, надо, а я сама все прятала, держала… додержалась. Еще раз прости.

— Не надо, солнышко.

— Надо, — ее перетряхнуло, Оля подняла голову, мы, наконец-то встретились взглядами. — Я все то время вспоминаю, когда ребенка потеряла, первого. Сейчас ему уже десять лет должно исполниться, в следующем году. Я все его вспоминаю, мне казалось, должен родиться мальчик, — она замолчала, тут же перебив себя, продолжила: — Я чушь какую-то несу, а ты молчишь, слушаешь.

— Солнце, я ведь ничего не знаю. Ты всегда молчала на эту тему.

— И молчу. Не получается рассказать, поделиться. Переложить на тебя хоть немного своей ноши. И это тоже дает новые поводы для страха. Ведь тогда… мне все время кажется, что случившееся тогда обязательно повторится сейчас, с тобой.

— Милая, я ведь совсем другой.

— Да, я знаю, я убедилась. Я во всем не сомневаюсь, кроме вот этого. Меня так сильно ударили, что я дую на воду вместо молока, да, глупо, пошло. Никак не получается.

— Знаешь, солнце, давай так. Вот появится у нас мальчик, или девочка…

— Ты сам говорил, мальчик.

— Тем более, раз говорил. Появится, тогда все расскажешь. Когда почувствуешь, что ты не тогда а сейчас. Что у нас все нормально, что так должно идти, как ты и думаешь. Не как боишься, а как тебе хочется. Мы запасемся игрушками, одежками, пеленками, всем на свете, и будем спокойно ждать, когда ты родишь. А потом воспитывать. Ты уйдешь в отпуск, но ненадолго, у нас же своя компания, а ты ей нужна, понимаешь, так что придется тебе постараться и надолго не выпадать, я тебя не отпущу. Будешь на дому работать, — она слабо улыбнулась. — А я продолжу зарабатывать. Мы неплохо начали, тьфу-тьфу, конечно, чтоб и дальше так шло, нам вон крепдешин начали поставлять из самой Москвы, пусть дорого, но ведь клиенты тоже непростые. Мы будем гавайки шить, они всегда в моде, а на Кубу туристы еще сто лет ездить продолжат, что там изменится. Мы воспитаем мальчика, в ясли его не отдадим, незачем, а вот в детский сад, обязательно. Ты мне очень нужна, милая, понимаешь, очень. И не только потому, что люблю, а еще без тебя никак.

— Даже хотя я вот такая дурная на голову?

— Мы все такие. Я только иначе, чем ты. А так… ты ведь сама говорила мне, помнишь, что я расскажу про всю историю с Артуром после того как сам ее переживу и из себя изгоню. Кажется, я уже готов. И ты будешь готова, когда появится мальчик. А может Василием назвать?

— Как кота…

— Назовем, как Михалыча.

Она подняла голову.

— Будешь смеяться, но я напрочь забыла, как его зовут. Только отчество и помню.

— Это фамилия. Отчество у него Петрович. Может, Петром? Солидно.

Она молча вздохнула. Выдохнула. Я чувствовал, как сердце начинает оттаивать. И ее и мое. И сам удивился, насколько подействовали мои слова не только и не столько на нее, сколько на меня. Я не боялся, напротив, теперь я подготовился, и внутренне, нет, не смирился. Вот сейчас не в шутку, всерьез выбирал имя первенцу. Я… за эти недолгие минуты вдруг стал взрослей. Как-то так.

— У мальчика должен быть отец, — заключил я. — Нормальная любящая семья, не которая просто собралась, чтоб воспитать, а любящая. Все трое. Иначе смысла нет.

Она несколько ошарашено посмотрела на меня. И вдруг произнесла:

— А ведь ты прав. Мой тогдашний мне житья не давал — и хотел постоянно меня и боялся, что я вдруг залечу от него. Пила какие-то таблетки, меня рвало от них потом, применяла мерзкий крем. Презервативы он еле переносил, еще бы, артист. Для него все должно быть по Станиславскому. А я, я это уже другое дело. Когда залетела, он буквально потащил на УЗИ. Когда выяснил, сколько и когда, напился и долго ругал на чем свет стоит дуреху, которая вылезла только его стараниями и вообще, он ведь на десять лет старше и умнее и опытнее и все, что угодно. А потому должна понимать.

Я не понимала и ушла к родителям. Они сказали… сделали ровно тоже, что и он. И почти так же, без лишних разговоров. Я даже сопротивляться не посмела. Пошла и все. Очистилась, как выразился артист напоследок, когда принес цветы, будто на могилу, и испарился навсегда.

— А ты хотела стать артисткой?

— Я от него научилась играть на гитаре. Тогда казалось это мое. Мне и сейчас кажется.

— Мне нравится, как ты играешь.

— Теперь понимаю…, — и неожиданно снова: — Только теперь поняла, насколько ты прав. Что проку в жизни с таким, когда… да вообще, что проку в том, кого не любишь, кого обожаешь, превозносишь, кого считаешь кем угодно, я называла его маэстро, забавно, правда, а потом сама мысль о том, что он касался тебя, проникал в тебя, шептал пошлости, которые сходили за комплименты… меня будто насиловали каждый раз, а я не понимала этого.

— В суд подавать не будешь?

Она покачала головой.

— Его уже нет. Пять лет назад умер. Перепил. — И тут же: — Слушай, нам надо сходить к Михалычу. Что-то мы вот поговорили, и я как-то заволновалась. Столько времени только и переписываемся.

— Так телефон дадут только мобильный тыщи за три и минута по десять рублей, — она махнула рукой, но на следующую субботу, как раз перед новогодними праздниками, к Михалычу зашли.

Пробыли у него недолго, сам дворник исподволь поторапливал, хоть и рад был нашему визиту, но на вечер у него виднелись краешки неприкрытых планов — бутыль шампанского в стенке и занавешенные цветы. Наверное, собирался к даме, интересно, ни разу не думал, что у него кто-то имеется. Вернее, думал, что да, не может же он монахом жить, но кто-то конкретный даже не представлялся, нечто размытое разве, бесформенное, облако в юбке, утрируя Маяковского. Не представляю, кто ему вообще может подойти.

Дворник, меж тем, предвкушая встречу, все время шутил, больше над нами, смеялся по любому поводу, искрил без причин, давно я таким его не видел. Набивался к нам на вторую годовщину, а то первую пропустили, да и на самой свадьбе суматоха та еще вышла, а уж про после и говорить нечего. Кооператоры, что с вас взять, даже нормально напиться не смогли. Небось после деньги пересчитывали. Как в воду глядел.

Мы засобирались, вдруг веселье с него неожиданно слетело, как маска. Снова просил заходить, не стесняясь, снова говорил, что скучает без нас, что с нами тут всегда интересно время проходило. Он выпил, но совсем немного, для запаха изо рта больше. Новости о крепдешине, достающимся нам от самой «Красной розы» его не вдохновляли, а рассказывать о своих новостях он не хотел — думается, по понятным причинам, ибо и сам не знал, что это такое будет. В любом случае, когда зажег свет на кухне, из-за смурной погоды в начале четвертого, настроение его вернулось в привычную колею. Потом выдал:

— Переселять нас все же будут, досрочно. В девяносто седьмом в новый квартал, где-то в Черемушках, у черта на куличках. Там раньше, помните, усадьба стояла, вернее, развалины, так церковь нынешние попы захватили, отреставрировали за чужие деньги, своих-то еще не понахватали с паствы, а вокруг уже запланированы дома, куда нас и погонят. Чего-то я не очень хочу туда переселяться. Место вроде хорошее, но… даже не знаю. Совсем я к этому бараку прикипел, думал, тут и помру.

— Вот уж, тебе еще жить и жить. К тому же надо и на пенсию выйти, ты ж мужик или нет? — спохватился я. Он усмехнулся.

— Ты тоже мужик, а вот наследника до сих пор нет. Я сам слышал, как супружница обещалась. Чего не ладите младенчика?

— Тренируемся, — тут же встряла Оля. — У меня протоки узкие.

— Не проходит?

— Михалыч, не смешно.

— Я тебя понимаю, дружище, когда не проходит… — но и сам остыл. — Чтоб в будущем году был как штык. Не затягивайте, а то увлечетесь, а потом.

— Да знаем, знаем. Сами друг другу говорим.

Уходить из квартиры, в которой проистек не один год жизни всегда странно. Смешанное чувство, вроде родной дом, а вроде уже и чужой. Никто комнаты не заселил, никто, видимо, не заселит. Как-то и пусто и немного грустно. Хотя воспоминания сразу переносились в новую, хорошую квартиру, выбранную с любовью и тщанием, все равно вот этот барак, где я познакомился полюбил, сочетался браком с Олей, он всегда будет памятен. Как и наш сосед.

— Надо будет пригласить на годовщину, а то правда, с первой вышло несуразно.

— Первая ситцевая, а у нас весь ситец ушел в работу. Ты ж должна понимать, за кого замуж вышла. Эта бумажная, она отмечаться, конечно, будет. Следующая, кожаная, вряд ли. Сама знаешь, нам не хватает, один кожимит пускаем в ход.

— Кожаные штаны не делают с ковбойских времен, — тут же возразила Оля. — Представь себе пижона в таких, да они весят как три кожанки. И весь зад натрут. А потом какая?

— Льняная. Но поглядим, как поставщики. Пока не подводят.

— Тьфу-тьфу, надо еще и правительство предположить.

— Это точно.

Как выяснилось, оба мы накаркали. Но не по своей воле. Новый председатель правительства постановил ввести прям с первого января пятипроцентный налог с продаж, автоматически заставивший всю последующую неделю переписывать ценники по всей стране, неважно, провозгласил тот или иной регион независимость или только обозначил приоритеты. Поставщики сразу засбоили. А уже в конце месяца всех ждал настоящий шок — денежная реформа, проведенная, точно при оккупантах, мгновенно, в три дня, со среды по пятницу, с двадцать второго по двадцать пятое число и обрезавшая населению как доступ к вкладам в сбербанке, так и заставившая спешно менять пятидесяти и сторублевые банкноты на такие же, с дополнительной надпечаткой, но не более, чем тысячу рублей на человека. Со счета можно снимать не более пятисот рублей — пока. Сколько продлится заморозка, никто не уточнял. Но все понимали — то, что застряло на вкладах, скорее всего, надолго там и останется.

Разумеется, кто-то узнал вечером о подписании постановления. Кто-то подсуетился, трудно сказать, как, понятно. Связи в сбербанке и на почте, которых за пару часов до наступления времени «Ч» подготовили к возможным «побочным эффектам». Мы, как и подавляющее большинство граждан СССР, тут же объединенных общей идеей, несмотря на все кажущиеся различия в вере, нации и языке, начали спасать вклады. У кого имелось, что спасать, кто предварительно не перевел накопления в валюту, благо такая возможность всегда наличествовала, хотя и расстрельная статья за нее тоже, или кто не хранил деньги в крупных номиналах. И еще Оля. Она к моему удивлению, всецело погрузилась в себя, переложив заботу о спасении наших тысяч на мои плечи. Я метался, давал взятки, уже новыми банкнотами, улещивал, уговаривал, рвал на себе рубаху и нажимал. На меня так же давили, хамили, обижали, раз дали в морду, но сопротивлялись до последнего. Всем оказалось, что терять и обычно терять много. Ведь именно на борьбу с нетрудовыми доходами граждан и направлялось острие реформы. По сути, на борьбу с доходами вообще: как любезно пояснили в газетах, финансовый сектор экономики просто задыхался от излишка рублей, эта масса и давала дефицит, ее и следовало вывести с рынка, дабы заработали привычные механизмы — иными словами, советский человек должен быть обязательно беден, чтоб экономика страны работала как часы. И конечно, отдать себя, свой долг, еще и еще раз, на случай, если одного раза будет недостаточно.

Когда на четвертый день я пришел на Центральный вокзал, то пихнул одну из пачек сторублевок в ящик пожертвований «на восстановление храма», а все остальное притащил во двор и вывалил из пакета на снег. Поднялся за спичками, почему-то сняв при этом пальто и так и не надев его. Стоял в шапке, перчатках, и «дутиках», смотря как сгорают никчемные уже листы бумаги — дело Ковальчука, распечатки пленок, сами пленки. Деньги, наконец. Я сумел вытащить из банков всего-то три с половиной тысячи и то исключительно чудом. Все остальное оказалось прахом. Стоял и смотрел, пока бумага не превратилась в пепел, пока не увидел подобный же костерок на другом краю заснеженного двора, забытого дворниками, пока моего плеча не коснулась холодная рука. Я вздрогнул и оглянулся. Солнышко.

— Идем домой, — тихо сказала она. Я отдернул руку, но снова почувствовал ее на прежнем месте. — Идем, простудишься.

— Незачем, — носком коснулся пепла, тут только заметив, как несуразно одет. И медленно обернулся.

— Пойдем, незачем тебе замерзать.

— Я спас всего три с полтиной, считай, ничего.

— Сколько смог, — тут же ответила она. Так же спокойно, не повышая голоса, будто беседа шла о чем-то от нас очень далеком.

Я дал себя повести, потом обернулся.

— Не понимаю, почему ты так говоришь. Как будто это не наши деньги. Пропало почти девяносто тысяч.

— Это не наши деньги, — голос ее уподобился вокзальному автомату, сообщавшему о прибытии электропоезда. — Ты же выторговал их у Чернеца.

— Ты хотела получить пятьдесят тысяч для домика на море. А мы так и не осуществили эту мечту. Могли бы. Да много чего могли. И что теперь?

— Ничего. Я была глупой, да еще тебя заразила.

— И это все, что ты скажешь? Ты все это время просидела сиднем в ателье, как будто клиентов поджидала. Они не скоро появятся, могу тебя заверить, очень нескоро. Когда еще деньги накопятся. А Чернец — вот он точно не прогадал. Либо заранее предупредили, либо тут же на месте поменяли, стоило заикнуться.

— Чернец давно убит.

— Да какая разница. Другой вор. Их много, чертова прорва вся страна кишит. Не передавишь. Я хоть у кого-то что урвал. А ты?

— Я спасла то, что подарили нам родители. И Виктория, — хотел что-то сказать, но промолчал: — Все наше осталось с нами, не волнуйся. И потом, это ведь грязные деньги…

— Ты вдруг так заговорила, как будто изначально не знала.

— Мы ими хорошо воспользовались. Прокатились по стране, отдохнули. Подняли кооператив, свой собственный, твою мечту.

— Это даже не десять тысяч. И еще должны за квартиру уйму денег.

— Нам и расплачиваться еще двадцать лет. Ничего страшного.

— Ничего? У нас отобрали…

— У нас ничего не отобрали из нашего.

— Ты о ребенке думаешь, как мы его поднимать будем? Как растить, воспитывать, что дарить, во что одевать, наконец?

— На это у нас есть деньги, ателье и отличные закройщики. — Оля казалась просто непрошибаемой. Я не выдержал, вырвался и ушел вперед, поднялся на лифте, вошел в квартиру, сел перед окном, глядя в никуда. Потом снова заметил ее рядом с собой.

— Пойми, ничего уже не изменишь, — тихий спокойный голос. — Надо примириться. Считай это нашим испытанием на прочность. Сейчас ты его сам и проверяешь. Насколько сможешь ужиться со мной без вот этих тысяч, на одну зарплату. Она немаленькая у тебя, почти четыреста рублей, но конечно, значительно меньше того, что имелось.

Я обернулся, долго непонимающе смотрел на Олю. Пока она не произнесла:

— Так ты сможешь прожить со мной на одну зарплату? Скажи.

Помолчал, потом медленно кивнул. Она прошептала: — Спасибо, — подойдя, обняла, прижала к себе, продолжила: — Думаешь, я не переживала?

— Не знаю, ты так спокойно обо всем говоришь.

— Перекипело. Женщинам свойственно быстро выкипать и успокаивать. Мужчина создан для битв, а женщина для отдыха воина.

— Ницше здесь ни при чем, — но я сам начал медленно, но верно приходить в себя. — Ты права. Я вел себя как последний…

— Как все. Я тоже себя вела как сумасшедшая, боясь, что все потеряем. Что столько денег ухнуло в никуда. А потом успокоилась. Когда спасла подарок папы и мамы, я успокоилась и больше уже…. Тебе тоже надо.

— Спасибо, что сказала. Но успокаиваться рано.

— Что ты имеешь в виду.

— С такой властью рано — они что угодно учудить могут. И когда угодно. Даже не сомневаюсь.

— Почему?

— Солнце, да простая логика. Смотри, что произошло с Ковальчуком, которому мы отомстили.

— Но мы ему по-настоящему отомстили, — тут же напомнила Оля, радуясь, что я переключился с денег на что-то совсем иное. — Он ведь приговорен к расстрелу.

— Как и шесть его последователей из разных смежных структур. И твой любимый Абызов тоже. Заметь, ни одного более влиятельного лица, нежели замглавы «Асбеста» в списке нет. Они получили либо сроки от пятнадцати до пяти, либо отделались легким испугом, а сына Соломенцева, который курировал деятельность МПС, доказанно курировал — ему еще возместили ущерб. Так что же ты ожидаешь от власти, которая так отчаянно защищает своих? Послабления? Нет, его не будет.

— А что ты предполагаешь?

— Да сам толком не знаю. Могу только включить логику.

— Твою любимую.

— Именно. Власть выкрутила руки и генпрокуратуре и КГБ, теперь они вряд ли займутся чем-то, хотя бы отдаленно напоминающим расследование. Значит, займутся другими — и делами, и людьми. Прежде всего, врагами главного, то бишь, Ельциным и его командой. Но он сейчас неприкасаем, просто потому, что народ его не просто любит, обожает, случись что — и будет революция. А Горбачеву, при всей нелюбви к нему, лучше бы сохранить Ельцина живым и здоровым, но желательно облить грязью. Это пока к нему ничего не липнет, но рано или поздно…

Оля пошевелилась, кажется, пожала плечами.

— Не очень убедительно.

— Убедительно в том, что Горбачев старается сохранить власть. Неважно, над чем и кем, главное, удержаться. Ему помогает Запад, его признают, больше того, под его имя дают кредиты и выделяют гуманитарную помощь. Смешно сказать, мы ни с кем не воюем, у нас нет страшного землетрясения, но мы в руинах, а наши враги помогают нам изо всех сил. Чтоб только к власти не пришли те, кто посмеет свернуть реформы, или как эти телодвижения назвать и прекратить валять дурака, обратно завинтив вентиль.

— Ничего не выйдет.

— Все бывает. Горбачев стал фактически диктатором, у него власти больше, чему у кого бы то ни было после Сталина, а ему еще дают — на разгон митингов, на спецоперации, то есть он и глава государства и сам себе командующий армией и зачинатель любого конфликта. Ему прощается все, хоть новая оккупация Литвы, хотя ее уже начали признавать как государство, хоть запреты на митинги, хоть что. В него удивительным образом верят, как в реформатора, хотя он таковым никогда не был — все переделки и перестановки чисто косметические, ибо направлены на удержание и сохранение Союза ССР. Как только нефть подешевела, стразу страну начало лихорадить. Как только граждане стали жить лучше и веселей — реально лучше — в стране появились талоны. СССР не предназначен для подобного, в нем надо бесплатно строить, воевать и терпеть. А сейчас народишко распустился, жаждет вольностей, и самому все решать. И еще самоопределения какого-то, выборов, колбасы…. Короче, Горбачев будет идти на все, чтоб остаться президентом. Он сдаст Прибалтику, да, что там, хоть все республики, но лишь бы Кремль по-прежнему его слушался и лишь бы в мире его уважали и давали премии не пойми за что. А ради этого он уже начал воевать со всем народом, и первым же делом отнял у него сбережения. И дальше пойдет. Сейчас вот всех замажет в референдуме по сохранению СССР, ну кто ж откажется от своей страны, кроме самых либералов. Значит, будет повод сохранять до последнего, воля народа же. А как — неважно. Надо — загонит всех в землянки, как после оккупации или во времена оной, отнимет последний грош, учинит комитет спасения родины или что там такое и насадит правление «черных полковников». Или как Пиночет, обратится за помощью к Западу, насадит везде иностранцев управлять предприятиями, а потом всех их выкинет как Сталин Форда и тем удержится. Кто ж будет воевать с ядерной державой?

— А Ельцин? — тихо спросила она.

— А что Ельцин? Он тоже партиец, второй секретарь свердловского обкома. Прекрасно понимает, как завоевать власть и ее удерживать, и люто ненавидя меченого, хочет стать на его место.

— Президентом Союза?

— Чего сможет. Президентом РСФСР он уже стал, но все равно хочет стать сменщиком, неважно как, когда, но сменщиком меченого. Его тоже уважают, под него тоже дают деньги, кажется, Западу просто интересно делать ставки в этой игре, уж больно она увлекательна. Поэтому Ельцина поощряют. Хотя и незачем. Он и так рвется, его уважают, в него верят, куда больше, чем в Горбачева, а бред он несет такой же. И придя к власти, он реально запустит те самые либеральные рыночные реформы, о которых трындит уже год. У него и человечек есть — Егор Гайдар, внук долбанутого писателя, — тот же ненасытный боров, что и Павлов, у которого одна шарманка в голове — обогащаться. Они, демократы, только это слово и понимают.

— Ты перегибаешь палку.

— Может быть они и нам предложат обогащаться. Но сперва пойдут по знакомому пути — все отдадут иностранцам, а потом их выкинут из страны, когда задача исполнится. Хотя им выкинуть будет сложнее, но… посмотрим. В любом случае, это произойдет не сегодня и не завтра. Нам бы с этими уродами справиться.

— Как справиться?

— Подождать, пока они не сотворят такую подлую глупость, что их вышвырнут из Кремля. Сами люди.

Оля потрепала меня по волосам, отпрянула и снова приникла.

— А я думала, ты заставишь меня опять что-то фотографировать.

— Да что уж теперь. До Павлова никто не доберется. А я и так сегодня все деньги сжег.

— Но это не твои…

— Ой, ради бога, не начинай опять. И так тяжко.

Она обняла неожиданно крепко, выдавив из глаз слезы.

— Не переживай, я сама психую из-за этого, не железная ведь. Просто надо кому-то держаться. Пусть это пока буду я.

— А потом я. Договорились.

Глава 36 и эпилог

Плохая из меня вышла Кассандра. Наговорил невесть чего, а потом долго раскаивался, что задергал Олю своими причудами. Весь следующий месяц власть особо не лютовала, так, по окраинам гася волнения и погромы, еще бы, надвигался референдум, первый за все время существования Союза, необходимо было хотя бы внешне соблюсти приличия. Хотя удавалось плохо изначально — ни Прибалтика, ни Армения, ни Молдавия, ни Грузия не собирались участвовать в балагане, а без них уже трудно представить голосование всенародным и всесоюзным. Тем паче, некоторые из этих стран уже оказались в орбите влияния Запада, их признавали, пока еще с оговорками, но все равно, за них хлопотали, с их властью договаривались, им переводили деньги и гуманитарную помощь. У нас, в РСФСР, дополнительно проходил референдум о создании поста собственного президента — все, что угодно, лишь бы Ельцин стал еще больше походить на Горбачева. Хотя и без этого поста, он являлся лидером всего советского пространства, единой страной назвать образование — особенно, тот факт, что власть сама решила переменить формат отношений себя с властями самопровозглашенных республик — стало немного натужным.

Мы с Олей сходили проголосовать, купили немного дефицита, того, что еще не успели смести предыдущие избиратели, и ответив на все вопросы о строе, новом формате Союза, социализме и прочем стойкое «нет» (хотя мне кажется, Оля все же пару раз дала слабину и на вопросы о социализме и соблюдении прав человека ответила «да»), отправились по домам. А когда эйфория после подсчета голосов стала испаряться, еще бы, главный вопрос получил поддержку трех четвертей населения, Павлов снова напомнил о себе. Как бы намекая, в какой обновленный союз, теперь суверенных республик, эти самые республики так рвутся.

Цены на все продукты единовременно только официально подскочили процентов на шестьдесят-семьдесят, а если пройти по прилавкам и поискать товары — то в разы. Впрочем, подорожало не только мясо до рыночного червонца, так же в цене выросли и услуги парикмахерских, химчисток, почты, транспорта — последнего ровно в три раза, до пятнадцати копеек за поездку. Картошка дошла до двадцати пяти копеек с десяти, колбаса до шести рублей с двух тридцати, сыры стали стоить по семь-восемь рублей с двух-трех и так далее. Но больше всего подорожали почему-то торты, единственный, который я увидел сразу после реформы — «Эхо» — подскочил в цене аж до пятнадцати рублей. А ведь совсем недавно я покупал его за трешку. Казалось, в другой стране. Наверное, так и было, ведь тогда это еще был СССР, а сейчас готовился какой-то непонятный ССР.

Торт меня добил. Со словами «настанет год, России черный год», я вышел и двинулся в ателье, где подробно передал все второапрельские изменения солнышку. Странно, что власть не решилась менять ценники первого, все одно ее новые реформы без этого посчитали идиотскими.

Но несмотря на затягивание поясов аж на самой шее, больше товаров так и не стало. Напротив, в магазины даже официально стало отгружаться куда меньше, а налево куда больше обычного. Все ждали нового скачка, ждали и боялись. Городские власти, чтоб не сеять еще большую панику, сообразили ввести нормирование товаров — в магазинах появились строгие надписи о «двух буханках в одни руки», «килограмме сыра», «трех кило картофеля, свеклы и моркови» и тому подобное. Списки казались бесконечными, а к ним еще и добавлялись строки, написанные уже от руки, директорами. К Первомаю завоз, кажется, вовсе прекратился, а если что и появлялось, за тем тут же образовывалась очередь немыслимой длины, конец которой уж не надеялся на получение вожделенных, но ставших такими редкими макарон, фруктов, овощей, соли. Только леденцы и «Раковые шейки» всегда имелись в наличии, возможно. хоть это кого-то успокаивало. Остальные бегали в поисках утраченного. Какая уж тут работа.

Да и к нам заходили мало, заказывали что-то дорогое. И поскольку с тканями тоже наступили перебои, я вынужден и сам как директор сделать надпись на входе — о первоочередности обслуживания клиентов со своим исходным материалом. Стыдно, но что сделать. Вскоре такие же листки пестрели на дверях каждого кооператива.

— Михалыч, небось, в шоке от всего этого, — заметил Оля, пересчитывая небогатую несмотря на жару и конец апреля выручку, в такие дни в прошлом году наше ателье получало не меньше тысячи. Особо хорошо расходились теперь позабытые гавайки, сшитые из крепдешина «Красной розы» — тоже попавшего в категорию исчезнувших товаров.

— Это точно, — кивнул я, — причем, настолько, что до сих пор нам так ничего и не написал. Хоть бы про референдум обмолвился.

— Может, опять приболел.

— Ты права, в субботу заскочим.

Так и сделали. Долго колотили в дверь, звонили, пытались достучаться до соседей — все без толку. Я нашел старшего по дому, попытался выяснить, что такое случилось. Он посмотрел на нас с толикой откровенного презрения:

— Никак не удивлен, даже не пойму, почему. Он же умер уж два месяца как. Да еще до референдума. А вы пришли проведать. Долго собирались?

Я сглотнул слюну. Оля вздрогнула.

— Что с ним?

— Инфаркт, вроде.

— Что значит, вроде? Что врачи сказали?

— А что тут сказали. Его два дня не видели, — выскочила соседка старшего по дому, он тоже жил в коммуналке и тоже не особо сходился с жильцами. — Пока эти демократы из ЖЭКа не пожаловали, мол, куда же дворник подевался, не запил ли. Вот не запил, запа́х только. А так все в порядке.

От волнения она расплакалась и замолчала. Мне почему-то подумалось, хотя и глупость, наверно, что цветы и шампанское предназначались именно ей. А она не поняла намерений дворника. Решила, невсерьез. Хотя может так и было.

— А вы что же? — не выдержала Оля.

— А что я, я ему не хозяйка, — женщина поджала губы и тут же скрылась в своей комнате. — Не хозяйка я ему, так и знайте.

— Мне жаль, — крикнул я в отверстие двери, старший меня тут же оттеснил мощным своим пузом. И более ничего не сказав, захлопнул дверь перед носом.

Домой возвращались подавленные.

— Никогда бы не подумала, что вот так — раз и нет. Он ведь даже пить перестал, — шептала солнышко, когда мы ехали в полупустом автобусе. — Даже женщину себе нашел, кажется, вон ту, крашеную. Жизнь стал планировать. Такой счастливый, все, помнишь, когда у нас на годовщине был, забыв свои слова, мечтал о переезде.

— Он не про новый дом говорил.

— Да? Значит, я не поняла. Я думала…

— Я тоже думал, но видимо, не к ней. Или что-то за этот срок у них поломалось. Много ли надо, чтоб поломаться. Да еще в таком возрасте.

— Возраст тут совсем ни при чем. Главное, люди. А возраст… напротив, он заставляет людей смотреть друг на друга иначе. Больше доверять и меньше задавать глупых вопросов.

Я покивал. Больше говорить ни о чем не хотелось. До места добрались молча, когда вошли к себе, Оля немного поплакала. Я все крепился.

А утром занялись тем же, чем и остальные граждане — поисками еды. Горсовет нам в помощь — в его заскорузлых недрах родилась очаровательная идея снабдить горожан талонами без отметки товара, чтоб те, в случае той или иной нехватки, уже проявляли самостоятельность и вписывали нужное сами, а магазины бы сами отыскивали и погашали штемпелем кусок бумажки. Идея была б неплохой, но даже по талонам с каждым днем все труднее и труднее становилось приобрести хоть что-то и хоть в каком-то количестве.

Мы занимались поисками. Оля обзвонила конторы и выискала могилу Михалыча на Оленицком кладбище — ржавый крест с намалеванной фамилией и датой упокоения. Никто: ни знакомые, ни демократы из ЖЭКа, ни соседи, ни друзья, коли таковые имелись, — не соизволили рубля вложить в погребение. Править памятник принялись уже мы — хоть запоздало проявляя толику заботы о том, кому она уже оказалась ин к чему, и разве что нам приносила какое-то облегчение от мистических мыслей, всегда посещавших человека на погосте.

А после прошли выборы Ельцина в президенты РСФСР, его присяга, новые цены и новые талоны — теперь уже на ткани и гигиенические товары. Бог его знает, что под этим подразумевалось, может, туалетная бумага? После вступления в должность пришел август: альтернативные соглашения трех республик, установивших союз меж собой без всякого центра, отчаянные вопли Горбачева о подрыве авторитета центра, и как кульминация этой истерии — путч, чьими зачинщиками оказались и председатель КГБ, и председатель правительства, и даже вице-президент, пожелавший стать самым главным и лично скрутить мятежных президентов республик в бараний рог.

Когда все закончилось, почти бескровно по нынешним временам, и Ельцин поехал вылавливать Горбачева с его дачи в Крыму, уже как хозяин своего подчиненного, вляпавшегося в историю, солнышко сообщила мне то, о чем сама долго не могла поверить и проверяла и перепроверяла наверное с десяток раз. Она забеременела. У нас получилось.

Я долго не знал, что сказать. Я был счастлив, горд, испуган, взволнован, ошарашен — все вместе. Она тоже. Мы обнялись и долго молчали, глядя каждый в свою сторону. Потом Оля заглянула мне в глаза, зашептала:

— Это правда. Я сама не могла поверить. А тут такое. Ошибки нет.

— Я стану отцом, — как-то немного придушенно произнес я. В голову никак не лезло.

— Я тоже не могу поверить.

— Ребенок родится совсем в другом мире. На каком ты месяце?

— На третьем.

— Значит…

— Да, весной. Наверное, в конце марта. Мне так кажется.

— Это как знак.

— Это точно. Я очень надеюсь, что хороший.

— В любом случае, хороший. Ведь теперь все переменится. Надо же, он родится в другой стране. В той, о которой мы еще ничего не знаем. Честно, удивительно.

— И мне тоже не верится. Про страну ладно, я думаю, что у нас получилось самое важное.

— У тебя получилось, солнышко.

— У нас, — она замотала головой. — Именно у нас.

И календарь завертелся еще быстрее. Дни менялись неделями, те росли в месяцы. Все ждали: нового курса, новых условий, новой жизни. Обещанных реформ, шоковой терапии, вроде той, что прошли или проходят страны Восточной Европы, — отмены талонов, собственно, их и так уже перестали принимать в магазинах, ибо отоваривать стало нечего. Советский союз еще крепился, но с августовского мятежа стало понятным, свою роль он отыграл, время упущено безвозвратно, теперь оставалось лишь незаметное угасание. Кто обращал внимание на самороспуск ВЛКСМ или новый, внеочередной съезд недавних любимцев, кумиров миллионов — народных депутатов? Они скрылись за поворотом истории, их место заняли совсем иные люди, иные задачи. Вот ведь странно, но то, что провозглашалось новым, оказывалось нашим давно забытым прошлым, а будущее, еще недавно столь манящее, осталось далеко позади. Мы… это трудно объяснить, мы будто сделали большой круг и теперь догоняли тех, кто когда-то шел другим верным курсом, а теперь, помогал, советовал, подкидывал помощь и специалистов, не собираясь поджидать.

Советский союз еще продолжал угасать, хотя время его истекло началом года, денежной реформой и бессмысленным взвинчиванием цен. Напоследок он успел запоздало, после многих стран Запада, признать независимость Прибалтики и выпустить в обращение купюры достоинством двести, пятьсот и тысяча рублей, как память о себе, или как напоминание о будущем, а еще новые монеты, среди которых места копейке уже не нашлось. И ее век закончился. Еще бы, ведь впереди нас ждала инфляция, либерализация законодательства, новые торговые отношения, продукты по коммерческим ценам и да, «обогащайтесь», как без этого единственного, все объясняющего, все расставляющего по местам лозунга. Основополагающей идеи рыночной экономики, во времена которой мы вступали с первого января девяносто второго. А пока просто поджидали, смотря на то удивительное, что могли нам предложить магазины — пустые прилавки, которые заполнялись лишь гуманитарной помощью, продаваемой в конце года по тем самым коммерческим ценам, к которым нам и предстояло привыкнуть. Сейчас же стенды и паллеты виделись витриной будущего. Когда мы гуляли с Олей по универсаму, в котором хоть шаром покати, то долго стояли возле мясного отдела: именно там находилась выставка. Мне больше всего запомнилась немецкая ветчина за девяносто рублей килограмм. Даже не сам кусок мяса в аккуратной упаковке, но именно цена — привыкали-то мы и впечатлялись именно ей.

Оля погрузнела, потяжелела, осунулась. Беременность проходила непросто, некоторые дни она не могла оторваться от туалета, а в иные напротив, старалась, подольше гулять. На работу солнышко я не пускал, там и так немноголюдно, удивительно, что вообще кто-то приходил. Нет, ничего удивительного, мы же работали по старым, советским ценам, за советские еще рубли. Принимали заказы, некоторые из которых выйдут уже в новом времени. Все расчеты и вычеты Оля совершала уже дома, сидя за тетрадками, как школьница. За которой приглядывали соседи, оберегали, дарили подарки, из самых важных в нынешнем ее положении: то старую коляску, то набор одежды, то консервированное детское питание. То ее любимый пломбир, к которому она пристрастилась на время беременности.

В конце октября я дважды съездил по мобилизации на трудовой фронт — на уборку картошки — куда нас позвал горсовет, понимая, что в закромах осталось товаров всего ничего, а так хоть можно будет дожить до января месяца, начала реформ. Не то колхозники разбежались, не то не хотели больше связываться со старыми властями, но теперь поля убирали уже горожане, своими силами, мощностями и умением. Я вывез два мешка картошки и еще немного лука, который мы решили прорастить — все будет зеленушка на новогоднем столе. С начала декабря многие магазины попросту закрылись, в ожидании лучших времен. Что-то купить можно было только на рынке, с рук или через объявления на столбах или в газетах. А на то, что мы не смогли пока потратить, я покупал доллары, получалось немного, курс рос с каждым днем, но я прекрасно понимал, что с каждым днем он будет только выше. Марка тоже, но меня беспокоило вхождение обнищавшей ГДР в состав гиганта. Потому и вкладывался в более стабильную экономику.

Перед самым новым годом мы съездили к родителям, погостили немного. Оля ни в какую не хотела оставаться с ними под присмотром, хотя мы, все трое, настаивали, решила вернуться в наш дом. Сразу попросила прощения, что не сможет пригласить их к себе на праздник, мы посидим одни. Все всё поняли, помогли нам добраться до челнока — он ходил теперь куда реже, и за проезд приходилось платить. Но в новой жизни ничего бесплатного, очевидно, не оставалось, к этому тоже надо привыкать.

Советский союз умер на католическое рождество, двадцать пятого декабря. Мы смотрели трансляцию, как Горбачев подписывает указ о расформировании государства, империи, просуществовавшей всего ничего, семьдесят четыре года и два месяца. Продолжительность жизни одного человека. Я еще подумал тогда: ведь есть люди, которые родились при царе и помнят еще те времена. Интересно, как отнесутся они к столь странной перемене, столь стремительному возврату в прошлое? А когда первый и последний президент подписал указ, с флагштока над Большим Кремлевским дворцом медленно пополз алевший столько десятилетий флаг, а через несколько минут его место занял российский триколор. Ельцин все же выиграл, пусть не всю войну, но главную из битв — стал преемником Горбачева, а Россия теперь оказалась наследницей Союза. Кто-то радовался, кто-то грустил, я сам смотрел смену флагов со странным смешанным чувством, которое не могу описать одним предложением.

На новый год мне удалось достать немного «Советского шампанского» и даже неплохого. Сидели мы тихо, Оля немного сыграла на гитаре, но сын оказался против, он уже засыпал. Поэтому больше просто молчали, смотрели на снимки УЗИ, взятые в женской консультации. Оля сходила туда недели три назад, чтоб убедиться, что все в порядке — она постоянно и напрасно переживала за здоровье ребенка. И определиться с полом, конечно, дожидаться родов, играя в угадайку, никто из нас не хотел.

Незадолго до наступления завтра мы чокнулись и пригубили шампанское.

— Значит, Петр, — произнес я, касаясь ее руки.

— Петя, — поправила она. — Петечка. Вырастет большим человеком. Как ты.

— А я думал, по твоим стопам пойдет. Хватит с нас экспериментов и на одном модельере. Эдак еще пару месяцев и можно будет искать работу в столовой. Или просить расплачиваться едой.

— Не говори так. Все наладится. Рано или поздно. Надо только верить.

— Значит, судьба? — я повернулся к ней. Она осторожно положила мою руку на живот, я почувствовал ровное биение двух сердец.

— Значит, судьба, — повторила Оля, чему-то тихо улыбаясь. Наверное, нашему первенцу.

Под бой курантов мы выпили еще немножко. Петя спокойно спал, а мы… мы на чуть-чуть заглянули в будущее. Год кончился, кончилась страна. Мы входили в новый год, в новую державу, в чем-то похожую на прежнюю, населенную теми же людьми, с теми же проблемами, невзгодами, радостями и ожиданиями. Входили, боясь верить, но искренне надеясь, что дальше, рано или поздно, будет только лучше. И нам останется только дожить до этого удивительного дня.

Content

Не судьба
Кирилл Берендеев

Предисловие автора

Не судьба

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36 и эпилог