Владимир Максимович Ераносян

Кир-завоеватель

Романы

Об авторе

Владимир Максимович Ераносян родился 19 февраля 1970 года в городе Батайске Ростовской области в смешанной русско-армянской семье. Окончив школу с золотой медалью в 1987 году, поступил на факультет журналистики Львовского высшего военно-политического училища. Проходил обучение в военно-морской роте. Один из создателей и авторов команды КВН Вооруженных сил России «Эскадрон гусар», чемпион Высшей лиги КВН.

После окончания военного училища распределен на Черноморский флот, где служил на различных корреспондентских должностях в период острой фазы межгосударственного конфликта России и Украины по поводу раздела флота. Неоднократно поощрялся командующим ЧФ за оперативные материалы и публикации, разоблачающие украинских националистов. Принимал участие в информационном противодействии захвату гарнизонной комендатуры Севастополя присягнувшими на верность Украине офицерами.

В Крыму увлекся жанром политических и криминальных журналистских расследований, по мотивам которых был написан дебютный роман «Леди Gun», принесший первую писательскую известность. Изданный в 1995 году небольшим тиражом роман о судьбе международной авантюристки, связанной с Ватиканом и сыгравшей одну из ключевых ролей в расколе Православия на Украине, был положительно встречен критиками и рецензентами и замечен в Москве. В 1996 году издательство «Вече» переиздало книгу 20-тысячным тиражом.

Ныне хорошо известен в России как автор книг исторического, детективного и криминального жанров. Книги Ераносяна изданы в издательствах «Эксмо», «Вече», «Таврида».

В 1999 году окончил отделение социологии Военного университета МО РФ. Как социолог исследовал механизмы и мотодологию осуществления государственных переворотов, факторы, влияющие на протестную активность различных социальных групп, выборные технологии. Участвовал в разработке пособий по заказу межфракционной депутатской группы Федерального собрания – Государственной Думы РФ.

Этот опыт послужил основой для романов «Медиа-киллер» и «Бойня». Персонажи книг вымышлены, но в них угадывались реальные лица. Иносказательная манера антиутопии и жанра фэнтэзи, к которому писатель обратился впервые в своей творческой карьере, дала возможность изложить авторское видение процессов использования религии и ксенофобии как инструментов политической борьбы.

В 2003 году защитил в Москве диссертацию по этноконфессиональной конфликтологии. Тема диссертации «Религиозный фактор в системе информационной безопасности РФ: военно-политический анализ». Является кандидатом политических наук.

Сфера научных интересов – течения ислама, догматика различных направлений христианства, политические институты и государственное устройство стран Латинской Америки и Ближнего Востока, история зарождения, расцвета и упадка великих империй.

С 2003 по 2009 год готовил контрпропагандистов и военных журналистов в Военном университете Министерства обороны России для Вооруженных сил РФ и стран ОДКБ. Многие воспитанники Ераносяна служат в пресс-службах различных силовых ведомств России. В 2008 году получил воинское звание полковника (присвоено приказом МО РФ № 370).

Трижды посетил Кубу и Венесуэлу, где работал над созданием романа «90 миль до рая» о самом нашумевшем в Латинской Америке похищении ребенка, малоизвестных страницах биографии Фиделя Кастро и непростых взаимоотношениях Команданте с революционером Эрнесто Че Геварой. Роман трижды переиздавался в России, в последствие переведен на испанский язык.

Готовится к изданию в Греции роман «Фустанелла» об интервенции Эллады Великобританией в 1944 году, развязанной там английскими захватчиками гражданской войне, вылившейся в совместные действия войск Ее Величества и остатков вермахта против греческого Сопротивления.

В 2015 году вышла в свет книга «Колорады» о первой фазе гражданского конфликта на Юго-Востоке Украины. Презентация книг автора в Минске была сорвана националистическими кругами Беларуси, обвинившими автора в популяризации «русского мира». Государственное учреждение «Белкнига», опасаясь провокаций со стороны радикалов, отменила две запланированные встречи в своих книжных магазинах. Однако Владимир Ераносян организовал встречу с поклонниками своего литературного творчества самостоятельно.

До настоящего времени издано девять романов.

Член Союза писателей и член Союза журналистов России. Женат, трое сыновей.

Избранная библиография:

Леди Gun, 2005

Фронтмен: трагикомедия от первого лица, 2008

Медиа-киллер, 2011

Бойня, 2012

90 миль до рая, 2012

Колорады, 2015

Заоблачный Царьград, 2017

Кир-завоеватель

Пролог

Крез – царь Лидии и Солон – мудрейший афинянин

Сарды, столица Лидийской империи, VI век до нашей эры

Крез давно искал союза с эллинами, интересовался их устройством жизни, хоть и не понимал пренебрежения к роскоши их так называемых философов и мудрецов… Этих странных аскетов, которых в отличие от оракулов он считал неискренними лукавыми проходимцами.

Эллины были отважными воинами, людьми дела, изысканных манер и изящных ремесел. Они располагали факториями в самых отдаленных уголках света, их торговцы трепетно относились к данному слову. Но самое главное – у них были превосходные корабли-триеры и отлично обученные пехотинцы-гоплиты.

Военная реформа, предпринятая в Афинах мудрецом Солоном, восхитила царя Креза, хоть он и относился с недоверием к представителям царских родов, отрекшимся от права на высшую власть в пользу какой-то там демократии…

Царь захотел встретиться с этим ученым мужем, путешествующим в его землях. Ведь благодаря Солону афиняне теперь могли выставить против своих врагов более многочисленное войско, чем раньше.

Идея Солона заключалась в даровании многочисленному городскому сословию – зевгитам, имущество которых было невелико, права добывать в боях за отечество не только славу и трофеи, но и возможность выдвинуться даже в архонты государства. Нововведение сделало из простолюдинов тяжеловооруженных пехотинцев, готовых к сражениям и вооружающихся за собственных счет. Уж на оружие-то у них средств хватало!

– Царь Крез, приветствую тебя я с искренним почтением. – Солон не потрудился сделать поклон царю, как было принято в Лидии, но Крез не выказал никакого недовольства. Он снисходительно относился к обычаям эллинов, почитал их богов и признавал прорицателей, к тому же как искусный дипломат он умел скрывать свое раздражение.

– Надеюсь, Солон, короткий отдых в садах моей столицы наполнил утомленного путника силой, а яства Лидии Великой пришлись по вкусу изысканному эллину? – деликатно спросил Царь, не вставая с трона.

– Что надо мне, кроме туники, кусочка мяса и бурдюка отменного вина… Всего здесь вдоволь, в том числе благодаря труду покоренных тобой эллинов Милета и Эфеса. Богам я кланяюсь, что ты, могущественный царь, больше не сжигаешь урожаи своих новых подданных, предпочитая умеренную дань несносному ярму и рабству. – В словах Солона не было упрека, но царь увидел в них укор.

– Я ссориться с Элладой не намерен, – отрезал Крез.

– Я знаю, царь, со Спартой ты учредил Союз.

– Ты недоволен? Что вместо Спарты я не предпочел Афины?

– Как раз напротив, я доволен этим, – рассудил Солон. – Ведь золотой песок и самородки, что добывают для тебя рабы твои на реке Пактол, весь мир способны подкупить и обратить эллинов в наемников чужой войны, в которой сгинет вольность всей Эллады.

Крез ухмыльнулся. Откровенность мудреца из Афин показалась царю глупостью и наглостью одновременно. Крез согласился лишь с выводом гостя о том, что эллина всегда можно подкупить…

Глава 1. Пророчество о муле

По обе стороны моря царь Крез прослыл баснословно богатым монархом, он стал чеканить золотую монету первым из царей. Его подарки не могли уступать слухам о его сокровищах. Поэтому, когда из Спарты прибыли послы с тем, чтобы купить золото для выплавки их божества Аполлона, Крез не стал брать платы и подарил им требуемое золото. Тем самым он подкупил Спарту в надежде, что когда-нибудь именно Спарта откликнется на его зов о помощи.

Спарта благосклонно оценила дар лидийского царя и собралась уважить его ответным подарком в виде огромной расписной чаши с изображением подвигов Геракла, вмещающей шестьсот амфор. Сделать чашу поручили самым искусным гончарам и художникам. Союз состоялся.

Заручившись поддержкой самого могущественного полиса Эллады, Крез все же не терял связей с афинянами. Мало ли! Может, чаша весов склонится когда-нибудь и в их сторону. Поэтому он и принимал с почестями делегатов и послов из города, где решения принимались не тираном на троне, а толпой на базарных площадях у подножия акрополей. Какая все-таки мерзость! Этому Солону не занимать высокомерия, ведь не настолько же он глуп, коль придумал, как усилить войско.

Времена надвигались темные, Лидия соседствовала с мидянами и Вавилоном, голову поднимали персы. Подумать только, этот маньяк Астиаг, мидийский царь, отдал свою дочь, которая приходилась Крезу племянницей, за вассала Камбиса из Пасаргад. За облаченного в кожаные обноски перса, от которого вместо благовоний веяло дымом от костра и лошадьми!

Лазутчики Креза шныряли по всей Элладе, в Египте и в Вавилоне, докладывая о настроениях и приготовлениях к войне. Лидийского властителя интересовали мельчайшие подробности, даже изречения оракулов, особенно Дельфийской пифии, которая никогда не ошибалась.

Пророчество о муле – вот что заботило его день и ночь. Оно не давало покоя и требовало точного толкования. Предвещало ли оно беззаботную жизнь или грозило потрясениями для его династии?

Коль над мидянами мул царем когда-либо станет,

Ты, нежноногий лидиец, к обильному галькою Герму

Тут-то бежать торопись, не стыдясь малодушным казаться.

Как может помесь осла и кобылы стать царем соседней Мидии, где правит его зять Астиаг? Даже мудрый Солон не смог объяснить эту нелепицу… А Герм – это река в его землях, в долине которой стоят его города, она питает его поля. Пифия указывала путь по реке туда, к Эгейскому морю? В сторону Эллады?

Ему, великому царю, спасаться бегством? От кого? Бежать к этим эллинам, часть из которых он покорил, а другая готова за золото ринуться за него в сражение с любым врагом? Какая-то чушь!

Мулу не стать царем, а ему не прослыть трусом! У мула не бывает потомства, а у него после случайной гибели на охоте прекрасного Атиса остался еще один сын, правда, с рождения немой. Прорицатель предрек, что сын его заговорит в минуту смертельной опасности, которая будет грозить Крезу. Не от мула ли? Право, смешно!

Царь отмахнулся бы от всех пророчеств, но они поразительным образом сбывались. Да и не было рядом никого, кто смог бы сравниться в умении слышать богов с пифией. Вот почему он все же предпочел ублажать Дельфы, так же как Спарту.

Дельфы охотно признали в Крезе первенство и предпочтительное право для своих предсказаний. Сомнительное преимущество, но Крез пользовался им по надобности и без причины. А потому пророчества в его голове смешались. Важное стало второстепенным, и наоборот. Он по любому поводу обращался в Дельфы или Амфиарай, жрецов которых одарил и золотым щитом, и дорогими чашами, за разъяснениями всяких дел и толкованиями своих сновидений.

Лидийский царь, получающий дань от двенадцати прибрежных городов эллинов, старался быть с греками поласковее, ведь на Востоке за пограничной рекой Галис, самой длинной в этих краях, правил его враг Астиаг, царь Мидии. Чтобы умилостивить его, Крезу пришлось пожертвовать дорогой сестрой, выдав ее замуж за соперника. А теперь до Сард доходили слухи, что Астиаг заставляет знатную лидийку царского рода предаваться разврату с обычными наложницами не только в его дворце, ублажая старого негодяя, но и в храме богини Анахиты, месте, приобретшем дурную славу.

Крез ненавидел зятя, этого зазнайку. Война покойного отца с мидянами не закончилась ничем и обернулась вследствие солнечного затмения, которое обе стороны сочли предзнаменованием поражения, заключением обоюдовыгодного мира и династического брака.

Будь проклят Астиаг, царь Мидии! Уж он точно не мул! Иначе утащил бы лидийские сокровища, навьючив собственную спину, в свою столицу и Экбатаны. В Сардах портиков с мраморными колоннами больше, чем галерей во всей Мидии! У варваров нет вкуса, они не склонны к изяществу и наукам, в их империи царит дикость!

Наступит благословенный день, и провинции Мидии, хотя бы те, что простираются за рекой Галис, будут принадлежать лидийцам. Об этом мечтал Крез. Грезил и беспрестанно молился фригийской Кибеле и могущественному Аполлону, который в нее влюбился. Крез верил, что боги на его стороне, ведь он не забывал задабривать их в святилищах и осыпать оракулов дарами.

Глава 2. Определение счастья

Мир с Мидией был хрупок, но никто его не нарушал. Царь Крез наслаждался свалившимся богатством. Его вельможи и военачальники, долго не видевшие кровопролитных сражений, изнежились, а посему интриговали, борясь за расположение повелителя.

Эллин Солон явился для лидийцев диковинным пришельцем. Его манеры и велеречивость казались загадочными и непостижимыми. Он развлекал царя и двор, и даже сонм жрецов, своими умозаключениями и выводами, не хуже пифии.

Он фонтанировал самыми сумасбродными идеями, которые никак не походили на достойные внимания мысли, но ведь эти заявления воплотились в законы Афин, и уже только поэтому выводы знатного оратора заслуживали пристального внимания царя.

Крез приказал показать гостю акрополь Сард, поводить его по вымощенным улицам с золотыми статуями богов и героев, царским конюшням и баням, а потом продолжил беседу с эллином сперва под сенью пальм и кипарисов, а затем во дворце.

– Знаешь ли ты человека счастливее меня? – спросил Крез, уверенный в том, что эллина поразило его богатство, даже без того, чтобы показывать ему сундуки, набитые золотой монетой.

– Я знаю такого человека… – как ни в чем не бывало и на полном серьезе ответил Солон. – Это мой согражданин, афинянин по имени Телл.

Крезу стало любопытно, чем же так счастлив этот Телл, коль мудрец счел его счастливее самого могущественного и знаменитого своим несметным состоянием повелителя. Наверняка Телл не обладал даже десятой долей того, что увидел Солон, и сотой долей того, чего эллину не показали.

– Телл был человеком высокой нравственности, оставил после себя детей, пользующихся добрым именем, – продолжил невозмутимый эллин. – Имущество Телла уместилось бы на твоем царском дворе, но в нем было все необходимое, и он был доволен тем, что имел. И, самое главное, погиб Телл со славой, храбро сражаясь за отечество. Он заслужил репутацию истинного, но невероятно скромного героя.

Царь усомнился в разумности доводов странника и воспринял слова Солона лишь за присущее афинянам желание спорить даже с очевидным. Не мог же признанный мудрец и в самом деле так думать, ведь единственным мерилом успеха в жизни, по мнению Креза, могло быть только баснословное богатство, за которое легко покупалась и власть, и любовь самых красивых гетер, и лояльность войска, которое обеспечивало надежную защиту от покоренных племен. Что, как не золото, являлось первопричиной счастья?!

– Ты просто спорщик, как и все эллины! – посмеялся Крез, пока еще добродушно. Сарказм повелителя Лидии развеселил и его свиту. Лишь Солон и глазом не моргнул. Он стоял, как истукан, что тоже несказанно удивило Креза. – Хотя я не исключаю, что ты чудак! Ведь не смеешься ты над тем, что молвишь. И не боишься показаться слабоумным, хоть вроде не являешься шутом. Ну что ж, давай поспорим! Что первопричина счастья и что оно такое по-твоему?

Задав вопрос, Крез тяжело вздохнул, задумался и, бросив взор на свиту, выпалил еще:

– Постой! Уж не пытаешься ли ты оскорбить государя и заслужить тем самым кару, сказав мне эту чушь в глаза? Обидеть хочешь, ревнуя к моему союзу со Спартой? Так ненавидишь лакедемонян, что хочешь навлечь беду на себя и следом на свой народ? Похоже, ненавидишь и своих сограждан тоже, стать жертвой хочешь, пав от руки свирепого царя, ты возомнил себя жертвоприношением, угодным богам? Так ты хитер, разгневать хочешь своего Зевса и развязать войну, став ее поводом? Да ты гордец! Разоблачил тебя! Не трону, так и знай. Но посмешища теперь тебе не миновать! Готов ты спорить?

– Я спора здесь не вижу… – спокойно начал грек. – Здесь недоразумение. Оно же – заблуждение. Твое. Не я ведь измеряю счастье обилием золота и серебра.

– Солон! – вмешался кто-то из вельмож. – Как можешь жизнь и смерть простого человека ровнять иль ставить выше могущества и власти царя Лидийского?

– Признаюсь, так. Бывает и такое, – не унимался грек. – Сегодня царь, а завтра – смертный. Лишь боги эту участь миновали, но с ними я о счастье рассуждать не стану. Неведомы их мысли и поступки для меня. Однако я могу предположить такое, что боги умерли бы от зависти к счастливчику Теллу, если бы они могли умирать, как люди.

– Хорошо! Хорошо! – Занятная поначалу беседа переросла в с трудом скрываемое раздражение. Крез хотел осадить Солона и прилюдно превратить мудреца в глупца, а потому спросил: – Знаешь ли ты кого-то еще кроме этого Телла, еще более счастливого.

Солон подумал и ответил:

– Знаю.

– Кого?! – насторожился Крез.

– Аргосцы Клеобис и Битон. – Грек выдал еще два имени, о которых никто в тронном зале никогда не слышал. Все переглянулись и уставились на Креза. Царь сморщился, словно проглотил плод лимонного дерева. К горлу властителя подступил комок, напоминающий неочищенную фисташку, но Крез, подавляя свой гнев, все же решил во что бы то ни стало победить в этом споре, поставив дерзкого Солона на место, и при этом сохранив репутацию непревзойденного ценителя юмора.

– А это еще кто?! – развел руками Крез. Окружение едва подавило улыбки.

– Два брата-силача, весьма любившие друг друга и свою мать, – тихо изрек Солон.

– Ты издеваешься? И чем же знамениты эти два простолюдина?! В чем счастье их? – не сдержался царь, внутренне коря себя за снисходительность к явному идиоту, выдающему себя за мудреца. Царь уже не верил в то, что этот человек мог придумать, как увеличить афинское войско.

– Позволь спокойно рассказать их путь к зениту счастья. История понравится тебе и многому научит. Из нее можно почерпнуть изрядное количество божественного знания… – Солон был так уверен в своих словах, держался с таким достоинством, что ропот прекратился. Все присутствующие прониклись невольным вниманием. – Мать этих братьев была жрицей храма Геры. На празднике она должна была явиться на повозке, запряженной волами. Волы паслись на пастбище свободно и не пришли однажды. Праздник уже начинался, а волов так и не нашли. Тогда Клеобис и Битон, увидев слезы матери своей, опаздывающей на ритуал в храм Геры, сами впряглись в повозку и провезли ее через горы и равнину на расстояние в пятьдесят стадиев и в срок доставили ее на удивление граждан! Все как один, кто это видел, называли мать Клеобиса и Битона счастливицей, да и она от счастья вся светилась! Народ рукоплескал и прославлял мать за таких детей!

– Так мать счастливей всех иль братья, которых она родила?! – уловил Крез, чуть не прослезившийся от смеха, который так органично возмещал злобу.

– Дай мне закончить свой рассказ, – потребовал эллин, пренебрегая субординацией. – Я говорю о братьях. Коль мать их счастлива, то счастливы они. Послушай дальше. Она торжественно просила у богов самой лучшей участи для своих отпрысков. И с ними вот что приключилось: пока их мать прилюдно приносила жертву в храме, народ восторженный их угощал без меры лучшим островным вином. Напились братья так, что и не встали утром. Их мертвыми нашли. Стяжав такую славу, без боли и печали узрели смерть.

– И хочешь ты сказать, что боги их забрали угодной жертвой по просьбе жрицы-матери?! Не чушь ли это? Окончание твоей истории больше напоминает горе, а не счастье! А сей исход наградой мне не кажется, сплошное наказание! – гладил бороду Крез, закатываясь ржанием, словно жеребец у водопоя.

– Для нас, эллинов, важно то, что мы считаем счастьем. У каждого свои законы и обычаи… – Не сдался мудрец, не желающий внимать ни оскорблениям, ни доводам царя.

– Тебе меня не запутать, хитрец! – воскликнул Крез, сменив веселье гневом. – По-твоему, человек, окончивший свои дни как жертвенное животное, и есть счастливчик? Меня же ты не ставишь совсем в число счастливых людей… Так?

– Царь Лидийский! – На сей раз повысил голос грек. – В жизни бывают всякие превратности судьбы! Зачастую принести себя в жертву ради чего-то очень важного, ради спасения невинного, ради своих детей или целого города и есть истинное человеческое счастье. Что может быть торжественнее и величавее бесстрашной смерти героя? Она угодна богам и возводит героя на Олимп в сонм богов, сохраняет о нем память и награждает народной любовью навеки.

Крез задумался, вспомнив о своем немом сыне. За его выздоровление он смог бы пожертвовать своим богатством. А жизнь отдать? Пожалуй, нет.

– А ведь ты прав, умереть героем – истинное счастье… И смерть, угодная богам, – достойный выбор. Но как узнать – угодно ль им твое самопожертвование? – Крез облокотился на подлокотник трона в виде крылатого льва, испытывая логику гостя на прочность.

– Узнать, угодна жертва или нет, при жизни человек не может. Хоть царь, хоть раб. Никто! – уверенно ответил афинянин. – Но точно лишь одно – ошибкой будет гордиться счастьем данной минуты и изумляться благоденствию человека, если еще не прошло время, когда оно может перемениться. К каждому незаметно подходит будущее, полное всяких случайностей. Кому бог пошлет счастье до конца жизни, того мы, безусловно, считаем счастливым. Но важны также и обстоятельства его смерти! А называть счастливым человека при жизни, пока тот подвержен опасностям, – это все равно что провозглашать победителем и венчать венком атлета, еще не окончившего состязания! Это лишено смысла! Я точно сумею определить, счастлив ты или нет, только после твоей смерти, царь!

Свита Креза возмутилась. Сановники всполошились, главный стражник ждал от царя сигнала схватить наглеца, заковать и бросить в подземелье. Но Крез сказал:

– Ты странник, верно, Афины не зря покинул. Утомили всех твои нравоученья. Они бессмысленными кажутся на первый взгляд. Стоптал сандалии ты до дыр, Солон. Я новые тебе преподнесу, чтоб в путь отправился ты в города эллинов и там провозглашал свои бредни, которые безнаказанно вещал в моем дворце. В моем сердце они не нашли понимания, но задержатся и заставят задуматься. Ты скрасил мой досуг. Теперь же отправляйся в обратный путь и соблазняй своей лженаукой простачков и ротозеев.

– Прощай, мой царь, тебе я не желаю зла. Пророчество про мула слышал я. Берегись того, что выйдет от кобылы и осла…

– Иди своей дорогой, Солон, не повторяй оракулов слова. Я не боюсь животных, да и сам я в жертвенные козы не стремлюсь, как ты успел понять! – Царь отвернулся.

– Не зарекайся! – предостерег Солон, оставшийся на месте и вернувший на мгновение внимание царя.

– Не учи! Ты не провидец, а всего лишь чудаковатый болтун. Я не могу понять, как смог ты уговорить Афины жить столько лет по твоему закону? – высказал Крез свое недоумение.

– Я заключил негласный договор в святилище, – честно признался философ, – нарушить принятый закон возможно, лишь когда я вернусь на родину. Если нет меня, то он будет соблюдаться десять лет.

– Теперь мне ясно все! – заливался смехом Крез. – В Афинах ты изгой! Сограждане твои на все готовы даже жить по твоему закону, лишь бы не видеть и не слышать твои тирады. И я их в Сардах слушать не намерен. Хватает мне Эзопа – бывшего раба с острова Самос! Я приютил его в своем дворце, и так же речь его странна, но я терплю убогого горбуна! Похоже, он один восхищается тобой! Его не прогоню, он веселит меня, а ты ступай, глупец, хотя бы в Вавилон или в Египет. И там смеши народы! Я не жаден на шутов. Но чтобы не забили тебя камнями, наглость поубавь. А лучше – не болтай, а слушай. И если говоришь с царем – добавь немного лести, тогда уйдешь с подарками, а главное – живой. Сам рассуждаешь о роковой смерти героя, но можешь умереть ни за что и бесславно!

– Спасибо за сандалии, мой добрый царь… Желаю счастья.

– В твоих устах желание такое звучит зловещим пожеланием скорой смерти! – Царь снова пошутил и засмеялся во весь голос. Солону вручили новые кожаные сандалии и, с одобрения Креза, проводили к выходу всеобщим гоготом, насмешками и топотом, словно заморского шута или фригийского флейтиста.

Глава 3. Юродивый старик Эзоп

– Не выгнали взашей, хитон не изорвали, помоями ты не измазан, на том скажи им всем спасибо… – пожалел Солона сгорбленный старик, сморщенный, как жаба, с верблюжьими губами и шершавым, как у ящерицы, носом. Он выглядел поистине уродливым и казался неодушевленной статуей, но с глазами живыми, как огонь. В руках он держал сеть для ловли рыбы и кольцо с двумя жареными сардинами.

Догнал он мудреца, которого прогнали, в речной долине и предложил полакомиться рыбкой.

– Богатством царь пытался ослепить тебя, но ведь достаточно порой одной рыбешки, чтоб сытым быть, а он не соизволил пригласить тебя на трапезу. Возьми, поешь, мудрец.

– Спасибо, я не голоден, – даже не обернулся Солон. Но старик не сомневался, что Солон примет его предложение, но несколько позднее.

– Приятно слушать мне тебя, Солон, в отличие от пифий Дельф и прорицателей Амонны. Они мошенники и шарлатаны, – пристал он к мудрецу.

Измученный жаждой, Солон, довольный, что добрел до реки, сперва собирался проигнорировать старика, но, зачерпнув ладонью воды из Герма и отпив глоток, подобрел. Как только ему стало хорошо, он наконец обратил внимание на неказистого старика и почему-то решил не пренебрегать разговором с ним, присев на песочный берег.

Иногда беседа с нищим и отшельником приятнее диалога с вельможей. Уж это Солон знал на собственном опыте. Он взял рыбешку и отломил кусочек. Вкус был отменный, и соли вдоволь. Таяло во рту.

– Бери вторую, соплеменник мой, – протянул вторую сардину старик.

– Я насытился, добрый человек. Все в меру хорошо. Оставь себе, собрат. Давай же перейдем мы к пище для души. В чем распознал ты мошенничество пифии из Дельф? – Теперь Солон был расположен к разговору.

– Оракул лишь жонглирует словами, искусно, как поэт Эзоп, – ответил согбенный уродец. – Принес к нему в руке я воробья и спрятал птичку в лоскуток. Спросил: живое что-то я принес иль мертвое держу в руке? Оракул думал долго и ответил, что от меня зависит состояние сокрытого предмета. Коль захочу, он будет жив, а нет – то он испустит дух…

– Все верно вроде, чем же ты недоволен?

– Признал оракул сам, что все в руках моих. От человека ведь зависит его судьба.

– И от богов.

– Но не от пифии-всезнайки! Так я в лицо сказал – теперь приговорен. Оракулы спесивы и усыпаны дарами, коих недополучили боги. А предрекают так, что, как ни поверни – все сбудется. Двойное дно в любом их предсказании, толкуй как хочешь – будешь прав в итоге!

– Мы все мошенники отчасти. И кто такой Эзоп, чтоб пифию бранить?

– Я и есть Эзоп. Меня здесь сумасшедшим все считают.

– Признай, что зачастую выгодно бывает быть дураком, не так ли? – понимающе прищурил глаз Солон.

– Еще как! Вот притча о летучей мыши, что раненая пала оземь. Ее схватила ласка, и мышь взмолилась о пощаде. Но ласка хищная сказала ей в ответ: «Не милую я птиц. Вражда с крылатыми навек!» А мышь ей: «Не птица я, а мышь!» И отпустила ее ласка. В другой же раз, упав на землю, попалась мышка ласке новой. И вновь взмолилась о пощаде. А ласка ей: «Мышей я не прощаю, ненавижу их!» А мышь в ответ: «Какая же я мышь, я птица!» И снова оказалась на свободе. Вот так и я: когда мне надо, могу и дураком я показаться.

– Хитер. Но прав ты. Я тоже прибегаю к такому старому, как мир, приему. Однажды прикинулся я полоумным, сказал я то, что думают вокруг, но не признаются вовек, – кивнул Солон.

– И что же? Помогло для достижения цели?

– Сгодилось. К войне я призывал, когда все запретили о ней вещать. В итоге мне доверили войска, и выиграл я сражение.

– Ого! Прислушались к тебе, даже когда ты притворился идиотом! Мне это не грозит. Обидно мне… – разоткровенничался Эзоп. – Язык мой полон наставлений, но их никто не слышит.

– Не жди признания от глупца, – посоветовал Солон. – В его признании толку мало. Придет твой истинный ценитель. Кто знает, может, это будет великий человек и новый царь! И насладится он твоим советом.

– Дождусь ли? Стар я. Хоть и жаловаться не на что! Бывший раб – обузой стал я для хозяев. Вот и свободу даровали мне, отправив в сардские жаровни к Крезу, но у жаровни сам я сытым стал. Царь оценил, что соплеменники мои меня так ненавидят, и даже в Дельфах со скалы меня бы скинули за то, что развенчал их лживость.

– Судьбу благодари, не Креза. И не кичись, что удалось тебе вывести на чистую воду оракула из Дельф. Это не так.

– Как это «не так»?! Так, никак иначе! Ведь сам я – мастер изворотливого слова. Могу, как уж, я извиваться речью! Двоякий смысл закладывать в памфлеты!

– Но сам при этом знаешь истину? – просверлил Эзопа глазами Солон.

– В ней путаются сами боги, откуда же уродцу знать замыслы богов? Вот, например, пророчество дельфийское о муле… Что это значит? Царь меня спросил, а я ответил, что не хочу я объяснять пророчество из Дельф: они и так приговорили бедного поэта к позорной смерти за то, что не признал я их авторитет. К тому же вдруг я ошибусь? Всего лишь человек я. Все выводы мои исходят лишь из скромных наблюдений, из опыта скитаний и страданий. С богами мне не суждено общаться, но знаки их я вижу в повседневной жизни.

– В глазах твоих я вижу философа и мудреца. Готовься же и ты при жизни к высмеиванию и поруганию, – вздохнул Солон. – Я покидаю проклятые Сарды. Твой царь противен мне. Он изгаляться мастер, но притчу пифии про мула ему никто не объяснил, а зря. Род нечестивый проклят Креза в пятом поколении. Черед его настал, он пятый в роде. Кифары отпоют его на пепелище.

– Все это было, да и будет после нас. Глупец не разглядит в науке божий сказ… – с искренним сожалением проводил Солона Эзоп.

Следовать за ним дальше по дороге поэт не стал, вернувшись в Сарды. Здесь, как и в дальнейшем нашем повествовании, Эзоп окажется нужнее…

Глава 4. Астиаг – царь Мидии

Экбатаны, столица Мидийской империи

Жрецы и маги Мидии выстроились в ряд перед царем Астиагом, чтобы ответить на прямой вопрос грозного правителя. Они не хотели разгневать властелина, но еще меньше желали показаться глупцами и лишиться своих привилегий.

Астиаг не имел привычки проверять пророчества, как царь Лидии Крез, однако Астиаг не был столь же снисходительным к изречениям и толкованиям ученых мужей, он не прощал ошибок. Время могло расставить ловушки произнесенным словам и заманить в сети даже признанного оракула за неосторожно выроненные предсказания. А если бы в его владения проник какой-то грек и выпалил слова, которые пришлись бы не по нраву, беды эллин не миновал бы точно.

Молвил самый старый из магов, коему нечего было терять.

– Да, государь, все так, именно из чресл дочери твоей родилось опасное семя, оно истребит твое царство и ниспровергнет богов в угоду незримого Бога.

– Предлагаешь умертвить только что родившегося наследника? Убить младенца? Предлагаешь, чтоб я приказал лишить жизни собственного внука на основании необъяснимого пророчества? Ты в своем уме, жрец? Смотри мне в глаза. – Его дыхание стало прерывистым, а глаза наполнились кровью.

– Пророчество верное, мой царь, – подтвердил старец.

– Так же верно ты служишь мне, а главное, так же точно истолковываешь приметы, как моему отцу Киаксару? Расскажи мне, с чего ты сделал такие выводы, что моей империи грозит опасность не от коварного Креза, водящего дружбу с эллинами, а из-за этого мальчика? Он ведь не мидянин даже, его отец – перс! Деревенщина!

Астиаг бросил взгляд на сановников, ухмыльнувшись. Сановники улыбнулись в ответ. Мидяне с пренебрежением относились к жившим в вассальной Пасаргаде горцам, которые никак не могли остепениться, словно не в силах были забыть свое кочевое прошлое.

– В его жилах течет кровь Манданы, он рожден от слияния трех династий. И имеет права на трон трех царств, – заявил слуга культа.

– Целых трех царств?! – переспросил Астиаг.

– Всего трех царств, но покорит весь мир, – невозмутимо ответил жрец.

– И вы так же думаете? Вы подтверждаете это? Хотите смерти моего внука? – обратился царь к другим магам, но они не осмеливались подать голос. Лишь опустили глаза в знак согласия.

Вбежала Мандана, дочь царя.

– Отец, где мое солнце? У меня забрали моего сына. Гарпаг, твой полководец, унес его прямо в корзине, голодного! Где твой внук?

Она заплакала, отец обнял ее, но Мандана вырвалась. Она почуяла что-то нехорошее.

– Ты неслучайно захотел, чтоб я вернулась из Пасаргад в столицу и рожала здесь? Не мастерство дворцовых повитух и родная природа тому причиной, ведь так? Ты ждал, кто появится на свет, сын или дочь. От этого зависело твое решение. И мальчика ты обрек на смерть! За что?! Скажи, и я уеду к мужу! Приму боль, как подобает царевне! Скажи! Я требую!

– Дочь моя! Я царь империи мидян. Твой муж Камбис – мой вассал, но управляет он свирепыми народами, которые могли восстать и свергнуть мою власть, будь у них повод, – отрезал Астиаг.

– Ведь не было у них малейшего желания, а повод появился только что… Когда ты отнял мое солнце! – Мандана смотрела на отца, не отводя взора.

– Нет, дочь моя, у персов вряд ли хватит духа пойти войною на мидян, – изрек Астиаг, вызвав показное одобрение свиты. – Они из ариев, как мы, но только истинный вождь, в жилах которого течет моя кровь, был бы способен их сплотить. Было ошибкой выдать тебя замуж за перса. Если хочешь остаться в Экбатанах, останься, никто тебя за это не осудит. А вассал Камбис утрется, он ничто! Он знает, что в моих силах его заменить. Желающих – хоть отбавляй! У оседлых персов есть еще марафии и маспии. Их вождям не нравится возвышение пасаргадов.

– Всему виной тот сон? – прервала отца Мандана. – Из моего чрева растеклась река, залившая столицу и всю Азию… Ты испугался сна?

– Я не боюсь ничего.

– Тогда я возвращаюсь в Пасаргады к мужу своему, Камбису, чтобы утешить отца, потерявшего своего первенца, – заявила дочь царя.

– Езжай, куда хочешь! – махнул рукой Астиаг. Больше нечего опасаться. Вождь одного племени, даже большого, даже искусного в верховой езде и стрельбе из лука, не сможет противопоставить регулярной армии могущественной Мидии ровным счетом ничего. Камбис не сумасшедший, он не осмелится на месть. Астиаг отдавал последние распоряжения, отправляясь в свои покои. – Снарядите караван верблюдов! Отвесьте сундук серебра и отрезы лучшего сукна в подарок, кувшины и чаши, павлина и лучших охотничьих соколов. И скажите персу, что дед умерщвленного младенца так же безутешен, как и его отец. Просто так распорядились боги. И не забудьте объявить траур во всей империи! А по истечении дней плача устройте пир в моем гареме!

Глава 5. Собака и пастух

Гарпаг, пользующийся абсолютным доверием царя, не мог ослушаться приказа повелителя. Он видел страх в глазах обессиленной Манданы, но не позволил ей даже попытки остановить неотвратимую судьбу. Когда она схватила его за руку, сановник оттолкнул царевну, хоть и знал, что вскоре пожалеет об этом, и она никогда не простит его… Даже понимая, что он всего лишь пешка в руках всемогущего царя, десница и охотничий пес Астиага.

Теперь, когда он держал в руках корзину с укутанным в пурпурное покрывало младенцем, оставшись наедине с обреченным по царской воле малышом, он заметил, что решительности поубавилось. Он сошел с колесницы, бережно неся корзину, боясь навредить младенцу, которого должен был убить.

Одно дело – сражаться в бою даже с превосходящим врагом, стоять перед лицом неминуемой смерти под градом стрел и убивать покусившихся на замыслы государя, а другое – лишить жизни невинное чадо.

Неужто сон Манданы вещий, и этот отпрыск трех царских родов – Лидии, Мидии и Персии, этот гибрид несовместимых враждующих кровей, действительно настолько опасен, что приговорен к смерти еще до того, как открыть глаза и увидеть принадлежащий ему мир?

Это крохотное, ничтожное существо, не способное себя защитить, так напугало жрецов, что эти шарлатаны и дармоеды, дабы оправдать в глазах царя свою полезность, убедили Астиага в опасности, исходящей от этого мальчика.

Как это могло произойти? Как они довели до такого изуверства разумного прежде воителя и архитектора, Астиага, держащего в руках империю? Когда он стал столь подозрительным, что не щадит собственного внука? Безумный Астиаг…

– Пастух, чья это отара? – спросил сановник, остановившись у ручья, куда прибилось стадо овец для переправы вброд. Пастух запыхался и потому ответил не сразу.

– Царя… Здесь все его, на этих землях. Оазис дивный весь – его домен. Собаки только здесь мои… И слушают меня беспрекословно. Скажу – набросятся и разорвут любого вора. – Присмотревшись, он добавил: – Тебя я знаю, ты – Гарпаг! Герой империи и знатный воин! Я служил под твоим началом во время осады Ниневии!

Пастух почтительно поклонился.

– Воин, но не убийца… – покачал головой военачальник, задумавшись о чем-то своем и поправив покрывало в корзине. – Ты, значит, ветеран?

– Да, господин. Тогда ты был хазарапатиш[1]! Недосягаемый, суровый! Куда тебе меня запомнить было! Когда вавилоняне-союзники попятились назад, мы по твоей идее сделали высокую насыпь под стену ассирийцам, забрались на курган и быстро одолели их. Тогда еще тебя стрела чуть не сразила! Не помнишь ты меня?

– Не ты ль меня накрыл? Знакомое лицо!

– Я! Верно! Неужели ты узнал! И запомнил мое лицо! Эко диво! Я – Митридат. В честь Митры[2] наречен.

Гарпаг с некой брезгливостью обнял Митридата, а на глазах пастуха проступили слезы. Сановнику было не до сентиментальных воспоминаний, но он все же спросил:

– Так ты не пал! Значит, выжил. Как рана?

– Зажила давно.

– Все ходишь в пастухах чужих отар? Такой храбрец, но почему же не обласкан властью?

Митридат улыбнулся и пронзил своего бывшего командира обжигающим взглядом, но тут же отвел взор, словно скрывая какую-то застарелую обиду. Потом пастух вздохнул, сел на огромный валун, погладил шершавый камень и начал вспоминать вслух:

– У воина с пращой, оторванного от земли каппадокийской в интересах Мидии, тогда был только камень, но не было щита. Я щит добыл в бою. Трофейный. Но ты велел легкой пехоте атаковать. И мы по бескрайней равнине без лишней ноши ринулись прямо на ассирийских всадников. Кто пожалеет крепостных и нищих, тем более из племени вассалов?! И даже щит, приобретенный в обозе, мне пришлось оставить. А дальше штурм на зубчатые стены, твое чудесное спасение… Да, был я без щита, но сам я превратился в щит. И от стрелы тебя укрыл…

Гарпаг прокашлялся от пристального взора своего спасителя, которому не воздал по заслугам.

– Еще не все… – продолжил Митридат. – Когда я, раненный, остался в водах Тигра, на левом берегу, бурное течение унесло меня на бревне от разрушенной осадной башни. Очнулся я в Междуречье, выполз на берег и снова потерял сознание. Там в шатрах пировали вавилоняне. Все праздновали свадьбу их царя и сестры великого Астиага. Они меня и подобрали. Придя в сознание снова, увидел я, что закован. Как я ни объяснял халдеям, что служил в войске Мидии, назвал имя своего хазарапатиша, тебя, мой господин, поведал, что дома меня ждет жена, союзники мне не поверили и увели в плен. И вместе с иудеями-рабами я строил Зиккурат, проклятую башню в честь их божества Мардука, которая должна была соединить землю с небом.

– Да, но все же ты вернулся?

– Из плена вырвался я с помощью случайного знакомства. Помог мне старец-иудей, весьма почтенный в своем народе. У них он звался непонятным словом «пророк». Он говорил с их Богом Яхве напрямую. Так он считал, по крайней мере. Он мне пообещал даровать свободу, но взял зарок, чтобы я тоже когда-нибудь, подобно ему, спас невинную душу даже ценою собственной жизни. Я не поверил, что у него получится избавить меня от рабства, но все же возразил. Сказал, что вряд ли я исполню обещание, потому что у меня есть уязвимое место. Моя жена. Я так ее люблю, что если ее жизни будет угрожать опасность, то не спасу, а наоборот, убью и сотню я невинных. Но он стоял на своем, сказав, что она любит меня не меньше, что нам предстоит какое-то общее испытание и что это испытание спасет не одного, а целый народ.

– Раз ты здесь, значит, у иудея получилось?

– Еще как, он стал толкователем снов при вавилонском дворе. Правда, влияние его было шатким, так как жрецы Мардука ревновали его славе. Того и гляди, пророка вновь могли упечь в темницу или бросить в ров со львами на растерзание, но он успел – гонец приказ принес, чтоб меня разыскали, снарядили в дорогу и выпустили на все четыре стороны. Я посох взял, вот этот самый, у него. Он мне предрек, что стану пастухом. И палка эта пригодилась мне не раз, когда после возвращения бродил я в поисках исчезнувшей жены по всем селеньям.

– Нашел ее?

– Да, но не в родном краю, в столице разыскал, здесь, в Экбатанах. Она после войны отправилась сюда за мной, живым, или забрать мои останки. Здесь разыскала мою хазару, но ей поведали, что муж ее покрыл себя позором, стал дезертиром и с поля боя бежал, как трус.

– Кто же посмел? – Гарпаг нахмурил брови, но вдруг вспомнил девушку, которая к нему явилась выспрашивать про какого-то пропавшего без вести. Он опустил глаза.

– Да… – решил закончить Митридат. – Она скиталась после. Без еды, в одних лохмотьях. Бросали кости ей, как водится, дразнили бездомной собакой – Спако по-мидийски. Так имя это к ней и прилепилось. Вот и живу я с тех пор с любимою и верною «собачкой», которая пришла издалека, чтобы меня найти. В итоге я ее узнал, когда из миски она лакала воду вместе с псами Астиага прямо у конюшни. Живем со Спако там, у горы горбатой, и скоро Спако разрешится, надеюсь, хватит нам на пропитание.

– Прости меня, – повинился Гарпаг, – возьми, здесь пара золотых. – Он протянул монеты.

– Я своим рассказом не выпрашивал подаяние. Мне хватает на жизнь, – отказался пастух.

– Это не милостыня. Это плата, – жестко отреагировал сановник.

– Я плату не возьму за твое спасение. Это был долг воина.

– Знаю, это плата за другое.

– За что?

– Оставлю я тебе корзину с мальчиком. Мне Астиаг отдал приказ его убить.

– Убить? – не поверил своим ушам пастух.

– Ну да, убить. Или утопить. Не важно. Главное – жизни лишить. Тебе я эту грязную работу поручаю. Тебе не привыкать! Коль спас ты негодяя, коим, вижу по глазам, меня считаешь, убьешь ты и невинного. Дело нехитрое! И заодно озолотишься.

– А если откажусь? – сверкнул очами пастух.

– Тогда ты сам падешь от меча, и Спако я скормлю голодным псам, понятно?! Сам ты сказал, что если будет ей угрожать опасность, то сотни можешь загубить невинных жизней. А здесь – раз плюнуть! Всего одно дитя! В жестокости и неблагодарности моей в душе твоей сомнения, вижу, нет. Так что не спорь! Песчинка ты в моих глазах. Я даже имени в хабаре не спросил того, кто меня спас во время штурма Ниневии.

– Как же я смогу его убить?

– Хоть посохом своим, пусть даже иудейским.

– Я понял. Давай корзину. Золото себе оставь, Гарпаг.

– Скажи, как думаешь, «злодей», «невинных душ губитель»… Так выразиться ты хотел? Мне все равно, пастух, учти, проверю я, как ты убил младенца. Пришлю людей, когда случится все. Ты тело мне покажешь. Иначе – смерть придет в твое жилище. Забыл я снова, как зовут тебя?

– Я – Митридат, в честь Митры нареченный, богини, чтящей договор.

– Вот и хорошо. Надеюсь, мы договорились. Позволил ты себе меня унизить, пристыдить… Так получай за дерзкое свое поведение безжалостный приказ. Каппадокийцы ничего не стоят. Я в пекло посылал и тысячу таких, собакам собачья смерть!

Гарпаг ударил пастуха плетью, оставил корзину с младенцем и умчался в своей колеснице, обдав пастуха горячей пылью.

Глава 6. Смерть младенца

С понурой головой пастух отправился домой, через ручей, затем по склону в гору. Отара блеяла, предчувствуя своим животным чутьем большое бедствие. Овцы не стремились на вершину, им всегда было уютнее у подножия.

Митридату казалось, что небо опустилось – слишком низко висели тучи. Горный стервятник вился у морщинистой скалы, где стояла одинокая унылая хижина. Из нее доносился плач Спако.

По извилистой тропинке он поднялся наверх, заметив, что сучка ощенилась. Ее нужно было покормить, чтобы она набралась сил после родов. И следует отгонять других псов от миски. Щенки вышли славные. Будничные мысли возникали сами по себе, словно ничего не произошло и перед ним не провели черту, за которой у человека уже нет выбора…

Перед тем как войти в жилище, пастух поставил корзину с младенцем под куст терновника. Подальше от пекла. Малыш был спокоен, не осознавая, какой злой рок над ним навис и что уготовили его новорожденной и чистой, как пух неоперившегося птенца, судьбе не боги, а взрослые люди, коим должно защищать, а не убивать жизнь. У Митридата пересохло в горле. Если бы было возможно отдать свою жизнь взамен… Но худшее ожидало пастуха спустя мгновение.

То, что Митридат увидел, могло ввергнуть мужчину, даже такого сильного духом, в уныние.

Его Спако, окровавленная и обессиленная, лежала на их неказистом ложе, накрытом овчиной шкурой, и обнимала руками мертворожденное дитя. Их мальчика. О нем они мечтали, о нем говорили, его ждали. О, всемогущие боги! За что вы ниспосылаете на людей столь тяжкие испытания? И разве могут вынести люди такое бремя и воспрять, пережив такое?

«Все же было хорошо, она носила его без видимых осложнений. Ни разу не жаловалась…» – подумал с горечью Митридат и разжал руки своей жены, чтобы извлечь мертвого малыша. Надо было взять себя в руки. Ради нее. Спако нужна была поддержка, а не растерянность. И Митридат собрал остатки воли и мужского начала в кулак. С трудом, но у него получилось.

Спако закричала.

– Отдай!

Но Митридат сделал еще одно усилие, и она разжала пальцы.

Он вышел из хижины, бережно, словно еще живого, держа бездыханного сына. Руки действовали, словно собачьи лапы, инстинктивно замуровывающие нечистоты в песке. Мысли не путались, потому что их будто не было вовсе, и он исполнял чей-то сверхъестественный план. Сам не понимая его логику и цель, он превратился в орудие чужой воли.

На самом деле призрачный план все-таки был. Он хотел сейчас только одного – чтобы Спако успокоилась. Чтобы его любимая не тронулась умом или, еще того хуже, не наложила на себя руки.

…Вдруг Спако услышала плачь. До нее донесся плач мальчика. Она хотела встать, но силы оставили ее. Она пребывала в смутном сознании, когда муж спустя мгновение вошел в их убогое жилище, держа на руках здоровое дитя!

– Митридат! Это…

– Это наш сын, Спако, наш сын. Он жив.

Он протянул ей младенца, и она заплакала от счастья, не спрашивая ничего, ведь ее добрый муж в ее глазах всегда казался кудесником и чародеем. Его не сделал грубым ни тяжкий труд, ни плен, ни скудность пропитания. В его мозолистых руках она всегда встречала ласку и защиту. И теперь они принесли настоящее чудо, чистого и прекрасного мальчика, ожившего и преобразившегося в мановение ока.

Жизнь снова обрела смысл. Она вскормит свое дитя, даст ему имя, согреет и подарит сердце, она укроет и вскормит его своим молоком, чтобы он когда-нибудь стал таким же сильным, как его отец, ее любимый и чуткий волшебник Митридат…

…Они явились под вечер. Слуги Гарпага. Митридат встретил их у подножия – с ними не стоило делиться радостью Спако. Иначе они отнимут не только радость, но и его любимую.

Митридат отвел их к отвесной скале и показал вооруженным слугам сановника то, что они хотели видеть – умерщвленное дитя, укутанное в пурпурный плед царевича. Погибшее тельце кромсал стервятник, угнездившийся в трещине скалы. К нему было не подступиться близко.

Проверка состоялась. Они с сочувствием похлопали пастуха по плечу и бросили к его ногам мешочек с серебром.

– Ты выполнил договор с Гарпагом. Он велел оставить серебро, даже если ты откажешься вновь. – сказал посыльный сановника.

– Я не за плату сделал это, а из страха за жизнь, но не свою, – гордо бросил удаляющимся воинам пастух.

– Ясное дело, ты спасал свою «собачонку». Довольствуйся счастливой жизнью с той, которую отымели после хазарапатиша все сотники! Твоя замухрышка голодная и за кость обглоданную готова была отдаться! – напоследок бросил, брызжа слюной, пожилой воин с проседью в бороде. – Дурак каппадокийский!

Митридат бросился на него, но получил удар в живот рукоятью боевого топора. Он рухнул на землю, но, превозмогая боль, швырнул серебро в людей Гарпага.

– Вы псы! Это неправда!

Каппадокиец рыдал, жалея, что нет сил для мести. Потом ногтями впился в землю, нащупал камень, сжал его изо всей силы, но передумал бросить вслед удаляющимся. Глядя в их спины, он лишь тихо прошептал:

– Да, я исполнил договор, но не с Гарпагом. Да не нарушит клятвы в честь Митры нареченный… Прежде я дал слово пророку-иудею. И я его исполнил. Он вызволил меня – я спас, как обещал, невинное дитя.

Посыльные Гарпага уже не слышали, что говорил себе под нос раздавленный пастух. Они были озабочены иным. Важнейшим делом было немедля рассказать о подтвержденной смерти внука Астиага своему хозяину, Гарпагу, ответственному за поручение повелителя. А он уже обрадует известием царя, затем жрецов, вельмож. Их всех оповестит, чтобы придворные готовили наряды, соответствующие скорби траурных дней, а после их исчисления – хитоны в золоте и жемчуга для пира.

Когда вернулся в дом печальный Митридат, увидел он умиротворение. Горел очаг. Дымок клубился с крыши. Младенец пил живое молоко из наполненной груди Спако. Ребенок присосался к своей кормилице и пищал от удовольствия, облизывая набухший сосок. Жена улыбалась, переполненная эмоциями.

– Сияет он, как солнце, – промолвил пастух, любуясь кормлением.

– Как солнце! – подтвердила Спако. – Кир! Так и назовем.

– Так тому и быть, – не спорил Митридат. – Солнце пребывает вечно. Светило жарче пламени любого. Оно и греет, и сжигает. Ты не боишься близко так от солнца находиться?

– Нас будет греть! Врагов расплавит!

– Да услышат тебя боги.

– А кто там приходил, я слышала, внизу?

– То псы хозяйские отару проверяли… Я стукнул посохом – они хвосты поджали и снова за ручей.

Митридат никогда не упрекнет ее за то, в чем не было ее вины. О мести же обидчику Гарпагу еще будет время подумать.

Откуда было знать простому пастуху, что, обретя счастье, уже он отомстил. Могущество вельмож – иллюзия, чем они ближе к всемогущему царю, тем незавиднее сановника судьба. Когда устав – лишь прихоть властелина, жизнь – на расстоянии двух его ладоней.

Пастух, перебирая поленья подаренным в вавилонском плену посохом, смотрел на угольки и размышлял о бренности земли, невинных и пророке. И зародилась в нем мечта о том, что скоро будет у него помощник, своя отара, дом получше и подальше от безумного царя и его свиты. Он научит мальчика всему, что сам умеет: пасти стада, метать булыжники пращой, стрелять из лука и объезжать самых резвых коней, коими славилась Каппадокия, страна славных лошадей. Когда-то его родина была свободной, но мидяне покорили ее и увели табуны.

Глава 7. Вавилонская башня и квартал богачей

Магнаты-ростовщики, латифундисты и жрецы верховного бога Мардука жили в районе Бит-Шар-Бабили у северного дворца. Они ненавидели царя Набонида и сына его Валтасара, соправителя отца и командующего халдейским войском.

Жрецы называли Набонида неблагодарным, ведь он больше не хотел идти на поводу и каждый раз на праздник по случаю Нового года прикасаться к ладоням статуи Мардука в храме Эсагила в знак смирения перед элитой.

Набонид осмелился провозгласить другого бога – Сина, этого старика с голубой бородой, самым важным. Какое кощунство, ведь Син, бог Луны, обитал в Харране и Уре. Тем самым Набонид хотел отделиться от назойливых магнатов и служителей культа, он искал поддержки у племен арамеев, чтобы стать полностью независимым в своем царстве. Это низкое племя стало его опорой.

– Да кого он из себя возомнил! – шептались жрецы, полагая, что возмущаются достаточно громко. Но дальше ропота дело не заходило. Пока…

Времена Навуходоносора и возвысившегося при нем Вавилонского царства прошли. Башня и городские ворота богини Иштар, расписанные голубой глазурью, все еще радовали глаз, но в городе уже было полно лазутчиков мидян и предателей, при удобном случае готовых запустить врага, окажись он достаточно сильным, чтобы разорить великий Вавилон.

Ну а пока не пришел «освободитель», пленные иудеи и аравийцы точили и обтесывали камни в окрестностях Ниппура и привозили их повозками в Вавилон. Столичные ремесленники обжигали кирпич, рубили тростник для укрепления кладки.

Башня устремлялась все выше и выше. Город разрастался вместе с Зиккуратом, только не ввысь, а вширь. Возводились мосты через Евфрат, рабы рыли ров, соединяли его каналами с рекой, строили стены шириной в двенадцать локтей, умельцы украшали врата сиррушами со змеиными головами, рогатыми турами и огнегривыми львами.

Богачи и жречество жировали. Упивались вином и ели вдоволь мясо, рыбу и дичь на серебряной посуде, добытой халдеями в успешных завоевательных войнах. При этом завидовали царю и его сыну Валтасару, которые шиковали еще заметнее и ели вкуснее, а пили из золотых чаш разрушенного вавилонянами во времена иудейского царя Седекии Иерусалимского храма.

Магнаты копировали на своих фасадах барельефы крылатых сфинксов, подражая царским дворцам, выкладывали свои улочки мраморной брекчией, розовой и зеленой, как на Дороге процессий. Но это было всего лишь жалким подобием царских крепостей, украшенных лилиями, финиковыми пальмами и висячими садами Семирамиды.

Как допустили они, что этот выскочка Набонид и его сынок так возвысились и уже не считаются с теми, с чьих рук получили они царскую власть и положили начало новой династии! Пересечение торговых путей, по которым шли бесконечные караваны с пряностями, благовониями, тканями, медной и серебряной посудой, украшениями и оружием, обогащало их и питало амбиции. Они ждали своего мессию так же, как иудеи, но совсем для других целей. Им нужно было не спасение, а власть.

Их устраивала лишь безоговорочная власть клана, способного, как и раньше, диктовать свою волю царям, ограничивать их полномочия представительскими функциями, и если потребуется, то свергать неугодных властителей, финансируя перевороты.

Они научились виртуозно подговаривать вождей племен на восстания, натравливать халдеев на амореев, амореев на арамеев, арамеев на аравийцев и привлекать, когда потребуется, наемников Элама, лучших лучников Азии. Они готовы были даже на явное предательство и призыв на царство мидян, сомнительных союзников и извечных врагов Вавилона одновременно.

На интересы народа, который во время интервенций всегда подвергался разорению, им было наплевать. Ведь они жили в районе Бит-Шар-Бабили! К нему вел мост, который разводили в темное время суток. До них было не добраться, почти как до царя. Почти. Это «почти» им не нравилось больше всего на свете.

– Что говорит этот иудей, который чтит своего незримого Бога? – спросил своего сына Валтасара убывающий в Харран царь Набонид.

– Говорит, что нам недолго осталось править, отец, он сумасшедший. Ссылается на манускрипты, ведет записи. Печется о своих сородичах-иудеях, заступается за них и трижды в день молится своему Богу, отвергая Мардука. Ты же сам допустил его ко двору, вот он и создал целую библиотеку… – отвечал Валтасар, оставаясь в столице наедине с лестью придворных и своей неопытностью. – Может, хватит это терпеть? Бросить его в ров со львами, сжечь все папирусы и пергаменты?

– Сумасшедший не боится смерти, он жаждет ее! Я бы лучше бросил в ров этих жрецов с Бит-Шар-Бабили и нуворишей, припрятавших золото в своих земельных наделах, которые больше моих. Из-за них я иду в поход. Чтобы сравниться с ними, я рискую потерять то, чем обладаю. Не трогай его. Он толкует сны. Для нас иудейский пророк безобиден, тем более он из знатного иудейского рода. Пусть покровительствует своим, иудеи никогда не воспрянут как угроза. Истинная опасность – знать. А для них этот иудей как заноза в пятке! – посоветовал отец.

Это был последний совет Набонида. Он сел на коня и убыл из Вавилона в сопровождении верных арамеев. Иноземцы стали его преторианской гвардией. В благодарность Набонид принял их бога Сина. Он принял бы и иудейского покровителя, если бы этот народ был силен. Но иудеев смирил великий и непобедимый Навуходоносор, вот кто не боялся своей свиты!

Надвигалось жаркое лето, от которого в Вавилоне могли укрыться только богачи. За фасадами дворцов совершались аморальные оргии. Валтасар, молодой соправитель царства, избавившись от опеки отца, предавался разврату вместо того, чтобы укреплять власть Набонида. Пророк Даниил наблюдал за беспечностью юного царя со стороны. При дворе знали о покровительстве к нему Набонида, но относились с подчеркнутым презрением. Он что-то знал.

– Надо избавиться от этого иудея раньше, чем он нас выдаст. – Заговорщики, собравшиеся в квартале нуворишей, убеждали друг друга в необходимости лишить беззащитного иудея жизни.

– Да откуда иудею знать, что замыслили мудрейшие жрецы, не преувеличивайте способности ничтожного пустобреха! – уверял собравшихся верховный жрец храма Эсагила.

– Но он говорит, что скоро явится какой-то Кир и спасет его народ, что это написано в их книге.

– Тогда непонятно, почему Валтасар сам не убьет его! Ведь он предрекает то же, что и мы! – Шутка вызвала всеобщий восторг.

Жрецы и магнаты чувствовали свое превосходство над глупым Валтасаром, чью бдительность они легко усыпили лестью. Пророк же в их глазах был шутом, а имя Кира еще не озарило Азию ослепительным светом. Таким ярким, что высокий Зиккурат, главная достопримечательность Вавилона, не сможет его загородить…

Глава 8. Пророк Даниил

– Отстань от нас со своими увещеваниями и предостережениями! – отгоняли Даниила его сородичи, но он неутомимо продолжал им докучать.

– Вы забыли завет! – кричал он. – Вы отвергли Бога и не чтите пророков!

– Уж не ты ли, пророк?! – Никто не верил этому человеку. Ведь Даниил пользовался всеми благами придворного чиновника, но при этом называл других приспособленцами. Не это ли лицемерие?

Было еще как минимум три причины. Во-первых, он был еще молод. Пророки должны быть седы и сгорбленны. Во-вторых, Бога, который позволил сотворить такое с якобы избранным Им народом, пора было забыть. Халдейские истуканы, даже деревянные фетиши, оказались могущественнее. Мардук доказал свое величие строительством башни до небес и бесподобной красотой Вавилона. И, в-третьих, династия ослабила гнет. С иудеев сняли кандалы, разрешили перемещаться в пределах Междуречья.

Гетто в Ниппуре процветало. Иудеи дышали свободнее иных рабов, ведь они были предприимчивее и научились подкупать сборщиков налогов. Жизнь была не беззаботной, но довольно сносной.

Уважаемые халдеи даже брали дочерей израилевых в жены, почитая за равных. Во всяком случае, так говорили наместники и жрецы. И в гареме иудейки были на первостепенном положении, их вовсе не ущемляли. Так рассказывали евнухи дорогих домов, забирая первых красавиц в район Бит-Шар-Бабили и дворцы двух царей Месопотамии.

Великий и грозный Вавилон мог бросить вызов самому Египту и держал в страхе мидян и персов. Разве может кто-нибудь за этой длинной стеной угрожать Вавилону? Ведь за зубчатой крепостью еще одна, потом ров, соединенный с Евфратом, и мосты, которые в момент опасности разведут. Покорить Вавилон не под силу ни одному воину, кем бы он ни был. Бесполезная трата времени!

– Зачем ты, безумец, вселяешь надежду? – Даниила гнали именно этими словами. – Не навлекай беду на наш народ. Не призывай мессию, который еще не родился.

– Родился и живет уже десять лет! – с блеском в глазах отвечал Даниил.

Его не смели бить и выталкивать со дворов, как пророков Иеремию или Иезекииля, ведь он был приближен ко двору. Иудеи научились заискивать перед сильными мира сего, но с пренебрежением относились к своей миссии в этом мире. Даниил мог расслышать оскорбления, посылаемые в спину, но даже не оборачивался, так как знал, что изрекший в его адрес проклятия никогда не признается из страха быть наказанным. Поэтому он лишь улыбался.

И лишь дети искренне интересовались его словами:

– Десять лет?! Нашему спасителю?

– Да, пока он мальчик, примерно такого же возраста, как вы. Он растет нам на спасение. Он выведет нас из плена и позволит отстроить храм в Иерусалиме. Для нашего Бога, которого ваши отцы забыли. А может быть, и не знали…

– А наш Бог сможет одолеть Мардука?

– Наш Бог не будет сражаться с Мардуком.

– Почему? Он его боится?

– Нет, потому что наш Бог есть, а Мардука нет.

– Даниил, а ты не боишься, что за эти слова твои дорогие одежды разорвут жрецы, а тело – львы?

– Конечно, боюсь, но вы же не донесете. В детях нет подлости. Грех появляется там, где заканчивается детство.

Его не дразнили, над ним не издевались, как над босым и чумазым Иезекиилем, которого считали юродивым за то, что вел себя странно и мог пролежать на одном боку целую вечность, довольствуясь подношениями в виде куска хлеба и миски с водой. Но его точно так же ненавидели те, кто не хотел делиться репутацией мудрецов и ролью поводырей своего народа.

Даниил проповедовал о том, что мессия придет и будет он не иудеем, а инородцем, что Вавилон покорится какому-то Киру. Это стало основной претензией к нему главных священников.

Слова Даниила долетели до иудейского Синедриона, находящегося в подполье. Изгнание сделало из них затравленных зверьков. Они не понимали, как оскорбление верховного божества Мардука не сходит Даниилу с рук. Они даже написали несколько жалоб Набониду, но он дал прочитать все кляузы своему толкователю снов и очень удивился, что тот не хочет отомстить клеветникам и доносчикам. Царь лишь спросил:

– Произносил ли ты столь кощунственные речи в адрес бога Мардука, сомневаешься ли ты в его существовании?

– Я не сомневаюсь лишь в том, что Мардук не существует. Бог есть только один. И он не истукан, – честно молвил царю Даниил.

– Я не стану наказывать тебя и сдавать на съедение этим гиенам из храма Эсагила. Я сам не люблю Мардука, имею к нему претензии, почему он сделал своими служителями этих алчных негодяев? Я черпаю силы в лучах Лунного бога Сина. Он – мой защитник и живет в Харране. Там я в безопасности. Но мне интересны истоки твоего бесстрашия. На какого бога ты уповаешь? Где он живет, твой Бог?

Он вездесущ. Он присутствует везде, даже в тебе, царь.

– А зачем же тогда ты хочешь возвести для него новый храм в Иерусалиме, раз ему не нужен дом?

Даниил задумался, но через мгновение ответил:

– Дом молитвы нужен людям, он напомнит им о Боге. Просто у них короткая память.

– Не лучше ли расставить идолов с его изображением везде, где только можно, чтобы напомнить людям о его существовании, раз они утеряли память? – предложил царь Вавилона. – Я не возражаю. Чем больше богов в Вавилоне, тем мы сильнее. Скоро все истуканы будут стоять здесь.

– Нет, государь, – изрек Даниил, – Бог ревнитель, он не захочет стоять среди высеченных идолов. Именно поэтому он не раскрывает своего лица. Никто не видел Бога.

– Тогда любой человек сможет сказать, что он Бог! – заключил царь. – Ведь никто не видел его.

– Что ж, человек, осмелившийся на такое заявление, должен будет совершить чудо. Но и тогда он станет лишь орудием в руках Господа, ибо Господь позволит ему это сделать.

– Зачем же твой Бог будет делиться способностью к совершению чудес с человеком?

– Наверное, потому, что он любит свое создание и дает ему право распоряжаться не только своей судьбой, но и своей верой, – заключил пророк.

– Великодушие, достойное царей, – кивнул Набонид, – вот только это слабость – позволять отрекаться от себя. За это должно грозить наказание.

– Наказание – да, но и прощение. Вот поэтому, царь, скоро с небес прилетят херувимы и серафимы – ангелы нашего Бога, чтобы осенить Мессию, который разрушит Вавилон и выведет из плена мой народ!

– Ты в своем уме, иудей, я не поверил пасквилям на тебя, но твоя дерзость сама себя выдала! Когда-нибудь ты окажешься во рву со львами! – взбесился царь, но лишь прогнал Даниила с глаз.

Проходя мимо стражников и жрецов Мардука, недоумевающих, почему Набонид в очередной раз пощадил высокомерного иудея, Даниил произнес, не скрывая, все, о чем думал:

– Ты прав, царь, когда-нибудь я окажусь во рву со львами, но Господь убережет меня. В отличие от тебя и твоего сына. Ты хоть и бываешь добр ко мне и тем, за кого я прошу, но ты жалок в своих заблуждениях. Иногда ты восхищаешься истинным Богом, но не перестаешь почитать идолов. Ты соглашаешься, но не веришь, что Мессия скоро придет и разрушит Вавилон…

Первосвященники вавилонской диаспоры иудеев, прослышав о непростом положении Даниила при дворе и его могущественных врагах в лице жрецов Мардука, хотели погубить называющего себя пророком совсем за другое. Он утверждал, что иудеев спасет некий Кир. Хуже всего из уст этого выскочки звучало то, что этот Мессия не будет иудеем.

– Твой поганый язык смеет утверждать, что нас выведет из плена инородец? – Показательный суд над Даниилом, невзирая на его положение и влияние, устроили в подпольной синагоге, больше походящей на подземелье.

– Так предсказал Исайя. Вы не читали? – с пренебрежением бросил Даниил.

– И когда же это произойдет? – пытались подловить первосвященники.

– Нескоро. Семьдесят лет еще не прошло. Нашему освободителю ныне только десять лет, он еще совсем юн.

– Так где же он?

– Откуда мне знать?

– Ты же пророк!

– Ну вот и вы признали меня пророком…

– И где же твой посох?

Он передан в добрые руки тому, кто наставит на путь грядущего Мессию.

– Какой наглец! Кому же ты равен из великих пророков? Иеремии?

– Разве не помните вы, те, кто застал Иеремию, его слова: «Ты влек меня, Бог, и я увлечен, Ты сильнее меня – и превозмог, но я каждый день в посмеянии, всякий издевается надо мною. Ибо лишь только начну говорить я: кричу о насилии, вопию о разорении, донося слова Твои, а моя проповедь обращается в поношение мне и в повседневное посмеяние». Не из-за вас и таких же, как вы, сказал тогда Иеремия: «Не буду я напоминать о Нем и не буду более говорить во имя его…»? Но не смог молчать, ибо Господь вложил в его уста обличение. Вместо того, чтобы слушать Иеремию, царь Седекия бросил его в темницу, обвинив в предательстве. Только за то, что пророк предрек гибель народа, забывшего слова Бога и пророков, и разрушение храма, оскверненного грехом! А ведь это случилось.

– Замолчи! – потребовали старейшины.

Даниил не останавливался.

– Седекия в первый раз ослеп, когда ослушался Иеремию, который предостерегал от восстания против Вавилона и предрек семидесятилетний плен за это! – гневно продолжал Даниил. – Забыли, что случилось потом? Пришли к вам на помощь союзники-египтяне? Помогли вам инородцы, которых вы ждали? Ведь вы ждали египтян с нетерпением! Так почему сейчас отвергаете мессию-инородца? Участь Седекии прискорбна, на глазах убили детей его и затем ослепили, а народ увели в рабство в долину Евфрата. Но хуже всего, что вы смирились! Вы привыкли! Вас все устраивает, души ваши прогнили, как льняной пояс, брошенный Иеремией в расщелину скалы. На шеях ваших ярмо, то самое, что носил пророк на своей груди перед Седекией, когда устал говорить в пустоту. Обреченный царь слушал только вас, тех, кто говорил лишь о счастье народа и благоденствии. Лицемеры! Вы изрекали только то, что от вас хотели услышать. Но царь – не Бог. Иеремия был поруган за правду, он предрекал бедствия и несчастья. Разве достоин я хотя бы шнурка на сандалии пророка. Нет. Я мелок и ничтожен в сравнении с ним. Но даже сейчас, когда я предрекаю спасение и возрождение Иерусалима – вы недовольны. Ибо вы пустили корни в стране идолов, ярмо вросло в ваши шеи! Вы не хотите домой! Вам не нужен дом Божий! Вы променяли свое первородство за чечевичную похлебку, как Исав! Так почему вы так упорны в неприятии спасителя чужих кровей, если народ ваш молится в рощах чужестранным деревянным истуканам?!

– Точно! Он гордец! Возомнил себя подобным Иеремии! Он плут! Жонглирует словами, как гадальщик, и учит нас, как жить! – возмутились иудейские старцы. – Таким же был Иезекииль, тоже мнящий себя устами Господа!

– Не смейте произносить имя Иезекииля, истинного пророка! – заорал на старцев юный Даниил. – Вы превратили святого в юродивого. Не оскверняйте хоть память о нем. Я ухожу с этого судилища, и вы не убьете меня. Ибо смерть по навету Синедриона падет на невинного гораздо позднее, и агнец Божий станет Мессией и покроет светом весь мир, пренебрегая первородством избранного народа, будучи сам иудеем! Все почтут его сыном Бога, все, кроме вас. Моя же судьба не столь знаменита, я всего лишь умею читать и помню изложенное в книгах пророков. К тому же я жду иного Мессию, не иудея. Того, кто спасет не весь мир, а лишь вас!

Даниил вышел на улицу и направился к реке. Там воздух был чище. Никто не преследовал его. Может, они поняли, и им стало стыдно? Даниил хотел в это верить.

Глава 9. Потешный царь

Ватага сорванцов, вооруженных деревянными мечами и щитами, сплетенными из прутьев, штурмовала скалистую гору.

– Мы защищаем Каппадокию! – кричал десятилетний Кир, управляя своим потешным войском. – А значит, и Мидию! Заходим с правого фланга! Колесницы, вперед!

Никто не оспаривал верховенства сына пастуха. Он умел командовать псами, как его отец, и направлять отару овец на водопой. Он лучше всех скакал верхом. Этому его научил отец, уроженец страны славных лошадей. И он поражал мишень стрелой в самую сердцевину. Этот Кир был ловок и бесстрашен, когда надо – жесток. Когда надо – великодушен. Он разводил костер быстрее всех и отдавал четкие приказы. Он очень злился, когда выходило не по его, ведь его приказы не были невыполнимы. Кир требовал от всех по их способностям, разглядеть которые в каждом для него не составляло труда. Он научился внимательности, быстро делал выводы и принимал решения.

– Я не хочу быть обычным лучником, я сын царского вельможи, у меня должен быть конь! – сказал один из мальчишек, упрекнув Кира, что он к нему несправедлив.

– Кого же из нас ты хочешь оседлать? – спросил мальчуган, который уже был запряжен в колесницу Кира, причем добровольно.

– Могу и тебя! – ответил сын вельможи, – могу и Кира.

– Он же наш царь! Мы все его короновали, – переглянулись играющие.

– Почему царем избрали тебя, ты сын простого пастуха?! – бросил вызов недовольный.

– На войне нужна доблесть, а ты – трус! – сказал друг Кира, назначенный им стражником. – Царь, это бунт! Разреши его казнить!

– Взять его! – заигрался в царя маленький Кир, которого отвлекли от осады и штурма. Он величественно взобрался на колесницу и скомандовал: – Принести розги!

Сына вельможи схватили и склонили перед «царем». Кир взял розги и собственноручно отхлестал «бунтовщика».

– Не царское это дело – казнить! – заявил «главный страж», у которого тоже чесались руки.

– Это была милость, а не казнь! – уверенно ответил Кир. – Я спас его от смерти, заменив казнь легкими побоями.

– Наш царь милосерден! – закричала игрушечная армия и снова ринулась в бой. Все, кроме обиженного мальчугана. Тот побежал к отцу показывать следы от бичевания, не сомневаясь, что отец-царедворец этого так не оставит. «Царь-самозванец» понесет заслуженное наказание за то, что поднял руку на отпрыска знатного рода!

Астиаг наслаждался дивным днем и обкаткой черного жеребца, подаренного царем Крезом в знак вечной дружбы. Он гладил его гриву и пришептывал ласковые слова животному в надежде самостоятельно оседлать ретивого красавца. Астиаг вовсе не желал рассматривать жалобы надоедливых вельмож. Но все же отвлекся от приятного занятия из-за детского плача. Плакал сын одного из знатных сановников, которого тот почему-то привел на совет.

– Что случилось? – отбросил плеть Астиаг. – Неужели что-то срочное?

– Мой царь! – поклонился сановник. – Случилось то, что может подорвать основы государства. Если сын раба осмелился бичевать отпрыска знатного рода, провозгласив себя при этом царем, то что же сделает его отец с настоящим повелителем?

– Говори толком, не сгущай краски! – потребовал Астиаг. – Изложи суть проблемы.

– Пастух, тот самый, что пасет твои стада в ущелье у реки, к западу от крепостной стены… Вернее, его сын… Он отхлестал моего сына за то, что мой мальчик не признал в нем царя!

– Какое попустительство! – высказался жрец из племени магов[3]. – Это посягательство на устои. Простолюдин не может ударить знатного, и тем паче провозгласить себя царем, как не смеет перс или гутий зайти в храм Анахиты и насладиться телесным удовольствием с жрицами любви. Это привилегия знати.

– То-то я и гляжу, что жрецы из Раги и Лаодикеи не вылезают из храма Анахиты. Прибывая в столицу, они пропадают там и день, и ночь, предаваясь разврату с мидянками и одаривая их безделушками и гаданием.

Маг решил больше не гневить государя и отвел глаза на золотые ритоны с чеканкой из крылатых львов, стоящие у мраморных колонн прохладного зала. Обиженный жалобщик взял на себя смелость продолжить:

– Так как мне быть, государь, ведь это твой раб? Только скажи – приму я любое решение.

«Ох уж эти вельможи, беспокоят по пустякам, подумаешь, получил пару ударов плетью или розгой, и на тебе – состряпали целый заговор», – подумал царь.

Вы что, ошалели совсем! – излил он вдруг свою ярость. – По-вашему, я только и должен, что наказывать детей?! По вашей милости, поганые жрецы и маги, я уже лишил жизни собственного внука. Теперь вы требуете смерти сына пастуха за детскую забаву?! Отвечайте!

Все маги предпочли отмолчаться, и лишь вельможа со своим отпрыском готовы были что-то сказать, но Астиаг подошел к ним вплотную, и они так же предпочли тишину.

– Я всегда иду на поводу у вельмож и магов, – успокоился Астиаг, – хотя проверить точность их советов и предсказаний невозможно! Хорошо, приведите пастуха и его сына!

– Что ты натворил? – спросил Митридат своего маленького Кира, когда стража вела их к царскому дворцу.

– Я бичевал какого-то мальчишку в дорогих одеждах, – ответил Кир.

– За что?

– Он не признал меня царем…

– Мы пропали. Бедная моя голова…

Митридат предстал перед царем на коленях и потребовал, чтобы Кир тоже пал ниц. Кир не испугался грозного Астиага в пурпурном плаще с узорами, но подчинился отцу.

Царь подошел и поднял мальчика.

– Как тебя зовут?

– Я Кир, сын Митридата.

Перед ним стоял худощавый высокий мальчуган с бездонными карими глазами, смуглокожий и жилистый, как каппадокийский скакун. Его мускулы выдавали в нем хорошего наездника. Такой вывод Астиагу дался легко, ведь на конюшне царя была пара сорванцов, которые управлялись с лошадьми лучше взрослых. Мальчуган был похож на них. Его черные волосы вились, как виноградная лоза, его взгляд был прямым. Натруженные руки не тряслись при виде царя. Этот красивый мальчик кого-то напомнил царю, но кого?

– Так ты или я – царь Мидии? – задал вопрос Астиаг.

– Царь Мидии – великий Астиаг, – не страшась, ответил мальчик.

– Ну хорошо. – После этих слов довольный Астиаг обернулся к свите, затем продолжил свой допрос. – Тогда ответь, провозгласил ли ты себя царем сегодня и приказал ли наказать вон того мальчика только за то, что он тоже признает царем Мидии лишь меня?

– Мы играли. Меня объявили царем. Он ослушался, и был наказан розгами, хотя заслуживал ударов плетью за свою дерзость! – без малейшего страха произнес Кир, и пастух, его отец, схватился за голову и закрыл глаза.

Реакция царя стала неожиданной для присутствующих. Он улыбнулся. Теперь он понял, кого напомнил ему этот смелый мальчик. Конечно же, прекрасную Мандану, его дочь. Как он похож на светлую царевну! Тот же лик и гонор.

– Ай да сын пастуха! И все же ты признался в заговоре! – смеялся царь. – Значит, все-таки ты повелитель этих земель!

– Вовсе не этих! А всех! Я царь империи из многих сатрапий! И Мидия лишь часть моей страны. Мои «бессмертные» отряды сегодня осаждали укрепления Вавилона! – с блеском в глазах сообщил Кир, которому не понравилось, что взрослые над ним смеются.

– Определенно, девочка моя, Мандана! – осенило Астиага, – А ну-ка, встань, пастух, и отвечай как на духу, твой это сын иль нет!? Приказываю правду говорить!

– Не мой, – молил пощады Митридат. – Подкидыш он, подкидыш… Прости, великий царь.

Все ахнули, ведь десять лет прошло с той самой поры, когда был устроен черный пир и панихида по убитому младенцу, рожденному от перса царевной в Экбатанах. Кир один стоял невозмутимо, никто не видел мокрые глаза. Его отец, добрый Митридат, вдруг отказался от него… Кир захотел бежать, но он не знал, куда.

– Сюда Гарпага! Из-под земли достать его! – велел Астиаг, и все переглянулись.

Гарпаг – могущественный полководец, но выходило так, что он не исполнил воли самого Астиага. Младенец жив и вот-вот должен был превратиться в наследника престола.

Царь обнимал его, слезами обливался, благодарил богов, оставивших внука живым, а магов, настроивших его десять лет назад на ужасное решение, проклинал. А заодно Гарпага. Казалось бы, он должен был его хвалить, раз ныне, обуреваемый восторгом, готов был петь и танцевать под дудки музыкантов. Но как бы не так! Нам не понять ни изречений магов, ни мыслей основателей держав…

Гарпаг явился сам с повинной. Его лазутчик из вельмож, тот самый, мальчика которого избили, вызвался его привести. По дороге он обо всем поведал. Отпираться было бесполезно еще и потому, что Гарпаг, войдя в тронный зал, увидел раскаявшегося Митридата. Пастух! Вот на кого он свалит всю вину!

– Как так, пастух, ведь я приказал убить младенца! И труп ты предъявил! Мой верный человек доподлинно проверил, как ястреб-падальщик искромсал невинное дитя! – с ходу напал Гарпаг.

– Молчи, негодник, он уже признался, что подменил ребенка, обвел тебя вокруг пальца! Но суть в другом. Обман – это измена! Тебе доверил я поручение особой важности, а ты меня подвел.

– Прости, мой царь, готов я голову свою на плаху положить, но не признай изменой неведение мое, – склонил голову военачальник.

– Я накажу тебя. Конечно. Ты заслужил самой суровой кары. Но не сегодня. Пир готовь пока! Как и в тот раз, когда мой внук должен был погибнуть от твоей руки. И теперь ты – мой распорядитель, и виночерпий, и дегустатор мяса у вертела. Устроим праздник в честь чудесного спасения сына моей Манданы. Пошлите с радостью гонцов к родителям его, в персидский стан. Вернулось солнце в дом!

Глава 10. Зловещий пир царя Астиага

Настал день пира. Астиаг не поскупился на напитки и яства. В Экбатаны стекались гости с вассальных царств.

Царь Лидии Крез и царь Вавилона Набонид прислали щедрые подарки. Прибрежные города Понта отвесили целую галеру с пряностями, вином и свежей рыбой. Сушеные финики и виноград, персики, абрикосы и яблоки из Армении раздавались черни, которая высыпала на улицы и прославляла чудесное спасение царского внука.

Народ ликовал. Вождям племен ариев у ритуальных жертвенников преподнесли бодрящую и опьяняющую хаому, только что выдавленную из стеблей хвойной эфедры и конопли. В храме богини Анахиты жрицы любви – знатные мидянки устроили оргию, сославшись на особый повод, хотя причина для постоянного разврата им давно не требовалась.

Гарпаг-распорядитель подливал царю вино, сидя по правую руку от него, на самом почетном месте. Слева восседал спасенный внук по имени Кир. Рядом находилась царевна Мандана. Она прибыла из Пасаргад вместе с законным супругом Камбисом, вождем самого сильного племени персов.

Церемониймейстер объявил о подаче тушеного мяса. Мясо, окаймленное печеными яблоками и рисом, внесли на золотом подносе. Слуги подали драгоценные ритоны-сосуды в виде бычьих голов с глазами из горного хрусталя и золотыми рогами. В них разливали вино.

– Пробуй! – Царь указал Гарпагу, чтоб тот отведал кушанье как дегустатор стола. Тот отломил скромный кусок. Не было аппетита, но обязанности, возложенные на него, он исполнял надлежаще.

Гарпаг тщательно разжевал кусок. Он хоть и был мягче козьего сыра, но все же едва не застрял в его горле. Все приступили к трапезе после того, как сановник похвалил изысканное блюдо.

– Я увезу сына в Пасаргады. – сообщила Мандана отцу и погладила Кира.

– Мама поедет со мной? – спросил мальчик, услышав новость.

– Мама твоя – моя дочь! – ответил за Мандану царь Астиаг.

Мандана смотрела в глаза вновь ожившего сына и прошептала с улыбкой:

– Родной, нет на мне вины. Тебя отнял Гарпаг по приказу царя по навету жестоких магов. Ныне история вспять повернулась. Ту, что стала твоей второй матерью, я одарю с царской щедростью и почесть воздам принявшему тебя отцу. Но они останутся здесь. А лучше для них – отправиться на свою родину. Ты – принц крови.

– Смешанной крови, – добавил Камбис. – Персы не примут тебя, если станешь ты вдруг отрицать, что ты перс, а в дополнение привезешь в Пасаргады пастуха-каппадокийца и маму по имени Спако. Дикое племя тебя не поймет. Ты – наследник престола.

– Можно ли с мамой увидеться мне? – Кир не плакал, но голос дрожал, выдавая смятение.

Мать поняла и сказала:

– Конечно, я обещаю. Перед отъездом мы их навестим.

Пир завершился. Гарпаг, уставший от хлопот, вернулся в свой дом. Вилла сановника вряд ли сильно уступала по размерам царским покоям. Он бродил меж колонн и заметил, как расступаются слуги, отворачивая взор. Взяв управляющего домом за грудки, он повелел отвечать:

– Что за каменные лица у всех? Что случилось?

– Хозяин, твой сын был уведен стражей царя. Под страхом смерти нам сказали не сообщать тебе об этом.

– Как уведен? Куда уведен?!

– Прямо на пир…

– Я там был! Не было сына.

– Он был! – На входе стоял тот самый вельможа, чей сын был избит, но не был отмщен.

– Говори, что знаешь?! – потребовал военачальник.

– Это было наказание. Жрецы… Они сказали, что ребенок должен умереть, но не внук царя. Твой ребенок. Он такого же возраста, как чудом воскресший внук Астиага… И ты не выполнил приказ.

– Значит, так он обошелся со своим верным псом!!! – негодовал Гарпаг, круша все на своем пути, разбивая вазы и размахивая мечом. – Значит, я такая же собака, как та нищенка, что внука его приютила?! Он думает – нет чувств у Гарпага, и проглочу я такое? Снесу оскорбление молча?

– Это не все. Способ погибели царь сам придумал. Он приказал заколоть твоего отпрыска и приготовить на вертеле, как тушу степной антилопы, приправив обильно, чтобы ты ел, наслаждался, а главное – запомнил этот зловещий вкус изощренного способа казни. Этим он всех запугал нас, показал, что мы – пшик для него! Его власть безгранична, жестокость его не имеет предела. Он сумасшедший злодей, каких не было в Мидии вовсе…

– Я убью его! Прямо сейчас! Сокрушаться нет сил…

– Слушай совет, Гарпаг, друг мой сердечный, и в мире и в походах военных. Затаиться нам надо обоим, сделать вид, что смирились с обидой, и принять совершившееся с гордостью воина, ария, достойного сына мидийского рода. Он только и ждет, что ты дашь волю гневу. Эта осечка твоей тетивы на руку будет Зловредному. Мой сын пострадал, и я тоже не получил должного возмездия. Твое горе несравнимо с моим, но мы оба унижены разом. Вельможи смотрели на все, они получили урок вместе с нами. Они на твоей стороне. Царь-самодур. Жрецы – недоумки. Готовься, силы копи, мы поддержим…

Вельможа ушел. Гарпаг поседел в одночасье. Сына он ел своего… «О, боги, как вы сее допустили! Я отомщу!»

Царь Астиаг упивался всем разом: пиром великим, спасением внука и местью Гарпагу. Он был уверен, что Гарпаг промолчит, испугается за собственную жизнь. Своим поступком он приструнил всех недовольных.

…Страх в головах всех вельмож обитает, спутал он мысли коварного клана. Жестокость царя упреждает любое восстание. Будут по струнке ходить, боясь не свирепости больше, а изощренности в выборе казни.

Неотвратимо царя наказание за проступок такой, пусть обернувшийся счастьем, но все-таки… Разве приказы царя не следует исполнять беспрекословно?!

Нежился царь Астиаг, очень довольный собой. Ластились псы перед ним. Льстили жрецы без умолку.

– Правильно ль сделал я, маги, что пощадил своего внука?

Помня о радости царя, они утверждали:

– Верно ты, царь, поступил. Пророчество сбылось. Кир стал царем. Но в игре. Опасность миновала. Азию всю покорил мальчуган, окутав лозою, морем покрыв, не изведав реальности власти. То, что мы все предрекали, случилось. Это доказывает осведомленность и правоту магов. И означает, что мудро внял ты совету. Не возвращайся к страхам своим. Основания в них нет. Отпусти с миром Кира и царевну Мандану. Пусть он растет на радость персидским вождям и укрепляет законное верховенство Мидии в дальних землях. Есть враги у тебя извне поопасней, а местную фронду ты утихомирил навеки, накормив Гарпага мясом собственного сына…

Царь так и сделал. Он отпустил Мандану с сыном в Персию.

Кира провожал в дальний путь бывший отец. Митридат стоял, опираясь на посох, тот, что подарил ему иудейский пророк. Рядом, повизгивая, крутился повзрослевший пес, который родился в тот самый день, когда боги вручили пастуху судьбу венценосного младенца.

Спако известию о том, что сын покидает ее, ужаснулась. Кир обнимал свою маму со всей лаской сына.

– Мама… – шептал он. Мандана, конечно, приревновала, но не подала и звука. А Митридат получил из ее рук сундучок с золотом для покупки дома в Каппадокии.

– Вы можете отправиться на родину, вольные ваши с печатью царя там же, в сундуке, вместе с золотом, – сообщила Мандана. – В Птерии купите дом, этого хватит на целую виллу. И на коня. Гнедую кобылу или на мерина дивной породы. Каппадокия славится не только погонщиками, но и лошадьми.

– Спасибо, царевна. Живы остались со Спако, царю благодарность. Это ведь я пощадил малыша в отместку Гарпагу. Очередь мстить за ним.

– Не в силах Гарпаг. Не бойся его. Хотя… Лучше вам все же уехать отсюда. Здесь убивают детей по прихоти страха.

– Хорошо, мы уедем.

Спако стояла. Она молчала, но слезы ее выдавали. Ребенок… Солнцеподобный Кир! Боги опять забирают дитя. Она видела эти глаза, гладила волосы сына и думала, что не вынесет расставания.

Перед ней стояла царевна Мандана в роскошных нарядах. Что может бедная каппадокийка противопоставить царской дочери? К тому же настоящей матери мальчика… Она не винила мужа за десять лет счастья. Она сжимала руку Митридата, он был рядом, и только он понимал всю ее боль, чувствовал эту боль как свою.

– Посох возьми мой. Пророк его дал мне, сказав, что поможет мне посох вернуться домой, где я спасу невинное дитя. Пусть тебе этот посох напомнит обо мне и о маме. Может, вернешься проведать когда-нибудь. – Митридат вручил свой посох приемному сыну.

– Спасибо, отец… – прошептал Кир и принял дар. – Я найду вас. Не на век я прощаюсь.

Камбис не мешал. Дождался, когда прощание завершится. Трогательные моменты его не волновали. Впереди был путь в Персию. Там мальчика должны были принять как полагается. Он наследник престола, единственный сын у царя Пасаргад и царевны мидийской Манданы. Главное – жив.

Оскорбление, нанесенное Астиагом, должно быть забыто его народом. А ведь жрецы Ахура-Мазды, верховного божества пантеона персидских идолов, обвиняли Камбиса в малодушии за то, что стерпел тогда убийство ребенка.

Десять лет прошло с тех пор. Повода для войны больше нет! Да и не справились бы разрозненные персы с войском мидян и их союзников. Хорошо, что все обернулось именно так.

По дороге Кир задал Камбису и Мандане вопрос:

– Дед и вправду хотел убить меня?

– Хотел, – ответила мать. – Но не убил.

– Случайно? – спросил Кир.

– Случай – это божественное предопределение. Любая вещь наделена смыслом, – вмешался Камбис.

– И посох? – проявил любознательность Кир. – Какой смысл в нем?

– Перс с разбавленной кровью и посохом иудейского пророка – чудеса, да и только! – выпалил Камбис и пустился вскачь к началу каравана.

Глава 11. Нечистая кровь

Персы были многочисленны, но разобщены. Каждый племенной вождь мнил себя будущим царем всех персов, но вряд ли подозревал, что истинным царем персов может стать лишь тот, кто выскользнет за рамки персидской идентичности, отвергнет изоляцию и обратит свой взор на всю Азию.

Ибо враг был силен. Никто извне не хотел единения сильного народа. Поэтому объединить все персидские племена смогли бы только завоевательные походы или защита от нападения.

Камбис, отец Кира из рода Ахемена, укрепил свой статус среди пасаргадов. Марафии и маспии входили в союз, но он не был прочен в силу амбиций вождей.

Мирное время после войн персов на стороне Ассирии против Элама, а затем на стороне Мидии против Ассирии, дало возможность приступить к строительству столицы. Для этого требовалось золото, которого Камбису не хватало.

Блуждающие вокруг столицы в пустынных степях кочевые племена киртииев, мардов и сагартииев были слишком свободолюбивы, но все же присматривались к Союзу племен, хоть и не верили в силу династии Ахеменов. А вот оседлые племена карманиев, панфиалеев и дерушей уже обживались на пастбищах у крепостной стены и предпочли платить дань, которая при этом освобождала их от воинской повинности, делегируя функции защиты пасаргадам.

Кир считался завидным женихом. Царевич из рода Ахеменов слыл красавцем. Многие девушки Персии мечтали о нем. Однако время для заключения брака пришло неожиданно.

Киру еще не исполнилось и двадцати лет, когда отец тяжело заболел. Лекарь из Элама вместо лечения прописал пить больше хаомы. У скромного дворца Камбиса образовались стога из тысяч стеблей, которые приволокли со всех окрестностей. В покои кувшинами несли выжатый из стеблей наркотик. Жрецы Ахура-Мазды разжигали костры и отгоняли духов. Но не прошло и трех недель, как Камбис оставил этот мир.

После смерти мужа в Мандане проявился злой характер отца – она казнила лекаря. Затем мать позвала сына и потребовала, чтобы он без промедления женился.

– Твой отец оставил нас! – сообщила Мандана Киру. – Ты должен жениться, иначе в глазах Союза племен ты не будешь считаться полноценным мужчиной. Это надо сделать как можно быстрее, пока марафии не выдвинули своего вождя на престол персов.

– Но я никого не люблю! – ответил Кир.

– Это пастухи любят своих баранов. Ты – царевич, который должен стать царем не по прихоти матери, а по праву наследия. Так защити нас.

– Хорошо, на ком я должен жениться? – внял совету матери Кир.

– Касандана. Слияние с ней нас обезопасит, – решительно отрезала мать.

– Она очень красива и горда. Она не согласится, – засомневался Кир.

– А говоришь, что ни в кого не влюблен, – понимающе закивала мать. – С ее родичами я договорюсь сама. А ты не теряй времени, иди и прояви все свое обаяние, завоюй ее сердце.

Кир поцеловал руку отца, лежащего на сотканном из шерсти ковре. Он хотел побыть рядом, но мать торопила, словно от этой свадьбы действительно зависела их жизнь.

Перед тем как выйти, Кир спросил:

– Мама, но ведь Касандана из нашего рода, из рода Ахеменов, не правильнее бы было слиться с родом вождя марафиев, раз их племя равно нашему по силе?

– Ты царь всех персов. Марафии твердят, что твоя кровь не достаточно чиста. В ней только половина крови Ахеменов. Все называют тебя полуперсом. Что ж, они свое получат – ты женишься на дальней родственнице из царского рода! Если бы мы пришли к ним за невестой – они приняли бы это за слабость, а так – подчинятся.

Кир встретил Касандану на похоронах отца. Она стояла в траурном платье, сверкая ожерельями и бусами, которые были такого же цвета, как ее глаза – синие, как водопад в горах.

Голову покрывала шаль, на ней был обруч из лидийских монет. Казалось, родные достали из своих закромов все драгоценности, чтобы Кир увидел богатство ее семьи и посчитал ее достойной себя – видно, мама уже обо всем договорилась.

Касандана не отрывала от него глаз. Когда он отошел в сторону, девушка приблизилась и поцеловала руку царевичу, которого назвала повелителем.

– Тебя заставили? – спросил Кир. – Раньше ты надо мной посмеивалась и называла полуперсом.

– Меня трудно заставить делать то, что мне не по душе, – ответила Касандана.

– Значит, я тебе нравлюсь? – с надеждой спросил он.

– Мне нравится называться царицей персов, – горделиво бросила девушка.

– Ты как моя мать…

– Какая из двух? Жена пастуха или дочь мидянина?

– Не смей, – пресек ее дерзость будущий царь.

Она раздразнила и завела его своим диким нравом. Этот разговор не сулил ничего хорошего.

Касандана была объявлена жрецами Ахура-Мазды женой Кира и царицей Персии. Кир дал клятву вождям племен, что будет всем добрым отцом и покроет заботой земли Ашана и Персии.

Его ближайшие друзья развернули знамя персов – красный штандарт с соколом, расставившим крылья. Кир преклонил колено. Церемония длилась долго. Все мысли его устремлялись в белый свадебный шатер, где к встрече с мужем служки готовили Касандану. Ее омыли и смазали цветочными экстрактами, зажгли чаши с благовониями и застелили ложе атласными покрывалами.

Кир вошел. Скорее даже вбежал и провалился в негу. Шелковистые волосы Касанданы развевались, как непослушные ручьи Тигра. Губы шептали слова любви. Кир овладел ею. Но все случилось невероятно быстро. И она засмеялась. А потом снисходительно погладила по голове, словно неокрепшего юношу. Не царя. Даже не мужчину.

Киру не понравилось это, но он не подал вида. Лишь пригубил вино и сообщил, что хочет спать.

Он долго не мог сомкнуть глаза. Ее прелести сводили с ума, но Кир не хотел заболеть женщиной.

После брачной ночи он дал первый в жизни зарок – больше ни одна женщина не сможет больше диктовать ему свою волю, что и как делать. Ни одна. Ни его жена, ни мать.

Несмотря на усталость, он так и не уснул до утра. Касандана же уснула по-младенчески быстро и крепко спала. Когда она пробудилась от шороха мужа, то первыми словами, что она произнесла, были:

– Когда у нас родится сын, в его жилах будет преобладать персидская кровь!

– Я – наследник трех царств. Мне Персии мало! – жестко оборвал ее Кир. – Одной жены тоже. И столицы одной мне недостаточно. Ты будешь царицей Персии, и только Персии. А я буду править всем миром!

– Всем миром?! – не поверила Касандана и звонко захохотала. Кир оделся и оставил жену в шатре. Он не знал, куда себя деть. Поэтому отправился к белому коню – свадебный подарок вождя марафиев, оседлал его, чтобы проскакать до водопада. Но не успел он отъехать от праздничных шатров, как его окликнул гонец, подошедший к нему в сопровождении стражников. В руках гонец держал тушу зайца.

– Ты царь персов Кир?

– Я – Кир, – ответил царь и спешился.

– Тебе послание из Мидии от Гарпага. – Гонец протянул зайца Киру.

– Заяц? – не понял Кир. – Ты проделал столь длинный путь, чтобы привезти зайца от человека, который едва не убил меня в младенчестве? Что это значит?

– Это значит, что мой хозяин нашел способ загладить свою вину, – ответил гонец. – Вскрой тушу, царь, прочти послание…

Кир распорол брюхо зайца кинжалом и извлек письмо:

«Кир, теперь ты царь персов и обрел силу для мести над своим истинным врагом, пославшим меня убить невинного младенца, – писал Гарпаг. – Царь Астиаг обезумел. Он стар и слаб. Все вельможи и жрецы ненавидят его. Они поддержат твое право на престол Мидии. Восстань на Астиага – и получишь трон в Экбатанах бескровно, по праву наследия. Прими этот дар от меня, усыпившего бдительность Астиага настолько, что царь вверил мне все свое войско. Оно не станет сопротивляться тебе, прими в дар мое повиновение и трон Мидии, а взамен забудь прошлую обиду – я поплатился за все смертью сына от рук безумного царя»…

Все-таки оседлав коня, Кир помчался не в сторону водопада. Он принял решение изменить маршрут. Но сперва он отдал распоряжение отправить обоз с вином, хлебом и мясом с царского стола вождю марафиев.

Он решил встретиться с человеком, которого его мать не пригласила на торжество из гордыни. Несмотря на щедрые свадебные подношения вождь марафиев был не просто недоволен, он был оскорблен, что дочь рода Ахемена предпочли невесте клана марафиев.

Кир спокойно рассказал ему о своем плане отделиться от Мидии, сообщив, что не хочет вовлекать в заговор жену и посвящать в свои решения мать. Состоялся особо доверительный разговор равных, что польстило вождю. После недолгих раздумий вождь сказал:

– Я согласен, но захотят ли войны с сильной Мидией мужи моего племени… Это грозит опасностью их женам, их детям.

– Прикажи всем собраться в поле и пусть захватят с собой серпы! – приказал молодой царь.

Марафии пришли. По приказу царя они, словно замыленные лошади, рубили тростник и кусты до самой ночи, и этот тяжкий труд не на шутку их утомил. Даже разозлил. Но замысел царя имел продолжение. К тому времени пришел обоз с яствами и вином. Царь объявил о начале пира. Все наелись досыта, хмель ударил в головы.

– Ну что, мои верные марафии, что вам понравилось больше: обременительный рабский труд или праздничный ужин?!

– Конечно, пир, царь! – в один голос ответило племя.

– Так отделимся от Мидии, перестанем быть рабами Астиага. Хватит кормить их до пуза, не дадим им ничего более и заберем их добро! Будем вечно пировать?! Вы пойдете со мной на войну!

– Война! – одобрительно закричали воины.

– Ты молод, но знаешь, как завоевывать сердца сторонников! – признал вождь.

Марафии и пасаргады, а за ними все племена в скором времени должны были объединиться и пойти войной на своего зажравшегося сюзерена. Персы больше не будут платить дань мидянам. Это сказал Кир – царь персов и мидян.

– А твоя мать взаправду не знает о восстании? Она же дочь Астиага? – все же спросил напоследок глава племени, когда Кир собрался в Пасаргады.

– А я его внук, которого он хотел убить, – дал ответ Кир.

– Значит, все действительно серьезно. Месть – это славно! Веди, царь! – кивнул удовлетворенный вождь.

Война началась с посла.

Посол персов прибыл в Экбатаны и, представ перед Астиагом, передал слова своего царя:

– Отныне царь персов не считает себя вассалом Мидии!

Астиаг нервно захихикал и приказал Гарпагу снаряжать войско в поход.

– Уничтожь бунтовщиков! Всех. До единого.

Вельможи ждали именно этого указа: Астиаг, видимо, действительно считал себя неуязвимым, за долгие годы правления так и не научился распознавать людей, коль доверил подавить восстание человеку, который ненавидел его больше всех.

Глава 12. Восстание персов

Как только царь мидян узнал, что Гарпаг предал его и войско развернулось, то посмотрел в глаза вельможам. До него быстро дошло: они знали, что замыслил его доверенный военачальник. Значит, они все лицемеры! Столько лет Гарпаг играл беспрекословное подчинение, и царь не заметил лицедейства. Но какое искусное притворство!

Все эти годы Гарпаг вел себя безупречно, понимал царя с полуслова, пресекал любые попытки нарушить царский покой. Он ходил за царем тенью и не молвил ни слова, ничего никогда не просил, а однажды согласился выпить яд для доказательства своей преданности по первому требованию царя. Астиаг передумал. Пожалел столь верного пса. Выходит, зря! Выходит – он ошибся, просчитался. Гарпаг вынашивал план мести глубоко в душе, не обнаруживая себя ни мимикой, ни жестом.

Заподозрить Гарпага в измене не смог бы даже самый подозрительный правитель, такой как Астиаг. И вот царя оболванили, обвели вокруг пальца. Как олуха! Его предали. И на Экбатаны надвигается объединенная армия персов и мидян с юга, а на Армянском нагорье восстали армены под предводительством предателя Тиграна Ервандуни, провозгласившего своим царем самозванца Кира.

Никому нельзя теперь доверять. Знать и маги всегда были обузой. Он сам соберет новое войско и поведет его на бунтовщиков…

Паника давно улетучилась вместе с юностью. В моменты смертельной опасности престарелый царь Астиаг умел проявлять терпение. Скоро в верные фаланги мидян влились каппадокийская конница и наемники – лучники Элама. Царь Астиаг повел армию навстречу персам.

Тактика ведения сражения у персов хромала. Гарпаг не смог убедить вождей подчиняться ему на поле битвы, Кир же взирал на все с колесницы, Гарпаг сдержал молодого царя от необузданной попытки самому ринуться в гущу сражения.

Мидяне Астиага одержали верх, потеснив фланги. Но враг был измотан. Персидский флаг все еще развевался над колесницами, но горн протрубил отход в Пасаргады. Астиаг решил преследовать отступающих персов, невзирая на отсутствие осадных орудий и башен.

Спрятавшись в крепости, Кир держал оборону. Мандана увидела отца с крепостной стены и спросила Кира:

– Почему ты не сказал мне? Теперь мы погибнем.

– Пока мы сражаемся, мы живы! – ответил матери Кир.

Рядом стояла его жена Касандана и жены знатных воинов. Они пристыдили своих мужей:

– Зачем вы привели мидян к нашим стенам, вы хотите, чтобы тела ваших жен были отданы на поругание, а ваши дети стали рабами? Или вы не персы?! Вы забыли, что персы не бегут с поля боя?!

Исход сражения решили те, кто всегда откупался от битв. Оседлые племена, платившие Киру дань, чтобы не участвовать в войнах, укрыли воинов Гарпага, которых Кир не пустил в город. Они ударили в тыл Астиагу.

В стане мидян началось брожение, знать использовала шанс и скрутила Астиага в его шатре, чтобы выдать Киру. Вельможи, включая того, что сообщил Гарпагу о зловещем ужине с его сыном в качестве деликатеса, рассчитывали на то, что Гарпаг похлопочет за них.

Гарпаг пощадил всех вельмож, сдавшихся в плен, кроме старого друга, вспомнив, что именно он стал черным вестником его горя. Он заколол его на глазах изумленных сородичей.

– Трон Мидии твой! – поклонились вельможи персидскому царю.

– Он мой по праву, – ответил Кир.

– Разреши я казню Астиага собственноручно, – попросил Гарпаг.

– Я не стану убийцей своего деда и отца моей матери. Он отправится сатрапом в Парфию. Это теперь тоже моя земля, – изрек милосердный царь.

– Но это же опасно. Могут найтись люди, кто попытается вернуть его на престол.

– Это смог бы сделать только ты, Гарпаг. Но тебя я назначаю полководцем и приказываю идти на Элам. Немедленно. Объяви Эламу, что отныне это провинция Персии, и возвращайся только с хорошими вестями. В Сузах будет моя зимняя столица, а летом я буду жить в Экбатанах. Ты же будешь подавлять бунты в сатрапиях и усмирять непокорных. Ты – лучший военачальник и опытный стратег. Сегодня ты еще раз доказал это. К тому же мой приемный отец Митридат не раз рассказывал мне, как ты осаждал Ниневию. Ты нужен мне в этой роли.

Таков был приказ царя. Он обрекал Гарпага на вечную войну в интересах Персии и удалял от двора подальше от интриг! – Кир сообщил об этом в присутствии персидских вождей, которым понравилось то, что они услышали. К тому же Кир призвал персов составить ему компанию и отправиться в столицу мидян за трофеями.

Никто не посмел бы ослушаться молодого царя, коль ему подчинился могущественный Гарпаг.

Мидянскую знать в Экбатанах Кир хотел разбавить персами. Он строил империю, в которой не будет предвзятости в отношении к людям, а почести будут раздаваться за доблесть, а не по праву крови.

– Я чувствую тяжесть в чреве. Может, это твой сын? – сказала Касандана собирающемуся в дальний путь Киру.

– Я счастлив, – погладил супругу Кир. Но ей показалось, что муж как-то холоден.

– Тогда возьми меня с собой.

– Нет. Война только начинается…

Глава 13. Крез и оракул

Известие о поражении Астиага от дикого перса казалось невероятным. Царь Лидии Крез успел наладить связь с вавилонянами, Египтом и самым могущественным полисом Эллады, Спартой.

Все считали перса выскочкой и не сомневались, что право на трон Мидийской державы имеет теперь только Крез – родной брат покойной жены Астиага.

Союзники рекомендовали выступить против Кира немедленно. Лакедемоняне должны были прибыть из Спарты через несколько месяцев, спартанские архагеты-предводители обещали поддержку гоплитами, правда, в Спарте одновременно правили два царя, Крез никогда не понимал диархии, но лакедемоняне прослыли верными союзам. Набонид, царь Вавилона, также собирался выступить на стороне Креза, но сослался на неотложные дела по строительству храма богу Луны, гарантируя, что, закончив стройку, присоединиться к дележу лакомых кусков персидской земли, Элама и Бактрии.

Всем не терпелось поделить Киликию, Каппадокию и другие вассальные царства павшей в одночасье Мидии сообразно своим аппетитам.

Крез считал, что нужно действовать, пока вельможи в Экбатанах не раскопали какой-нибудь древний манускрипт допотопных времен царя Фраорта или в окружении самозванца не состряпали лжезавещание Астиага, где бы тот отрекся от престола в пользу внука-полукровки. И хотя Кир являлся родственником и Крезу, царь Лидии предпочел назвать его самозванцем, а его отцом Крез объявил пастуха из Каппадокии.

Так было выгоднее, ведь лидиец был уверен, что Кир слаб. В том же, что Астиаг не жилец, Крез не сомневался, хоть до него и долетели слухи о великодушии перса. Однако разве присуще дикарям такое качество, как милость?

Перед выступлением Крез, будучи самым суеверным из здравствующих монархов, послал своих гонцов в Дельфы и Амфиарай, а также в ливийскую Аммону. Оракулы провозгласили в один голос, и это зафиксировали писцы:

«Царь, как только ты перейдешь реку Галис, Великая империя падет!»

Обрадованный известиями от прорицателей, Крез направил войско в Каппадокию, надеясь разрушить Мидию в кратчайшие сроки. Лидийцы с набега взяли Птерию и развернули там лагерь, откуда стали совершать ежедневные набеги на другие каппадокийские города. Царь позволил грабить и жечь, насиловать и убивать, захватывать урожаи, скот и другие припасы, не трогая лишь лошадей. Славные лошади Каппадокии требовались для его мощной конницы.

Захватчики отправляли в Сарды многочисленные табуны лошадей и вереницы рабов, в числе которых оказались приемные родители Кира. Их дом в Птерии был разрушен, престарелые Митридат и Спако были доставлены во дворец, но Крез не потрудился встретиться с ними и приказал определить в темницу, не веря, что от этих оборванцев будет прок в качестве заложников.

Крез, так чтивший оракулов, на самом деле неверно истолковал пророчества. Под великой империей, которая должна была разрушиться, могла иметься в виду и его Лидия. Эллины воспринимали ее как богатейшую из стран, а Креза как сюзерена многих городов Эллады. Он не учуял беды и в старом пророчестве о муле, а ведь вьючный мул – это помесь кобылы и осла…

Нега гарема и ложе, укрытое прозрачной органзой, не остановили Кира, когда из Каппадокии пришла весть о войне. От отринул устои храма Анахиты, не одарив сладострастных мидянок ничем, кроме презрения. Кир не стал дожидаться Гарпага, только послал приказ в Элам. Сам же выдвинулся в Каппадокию тотчас.

Пыль поднималась столбом. Кир, ретивый наездник, загнал вторую лошадь, устремившись в Птерию. Воины не поспевали за ним. Персидские племена и гарнизон Экбатан, присягнувший на верность новому царю, одинаково видели в молодом правителе силу и целеустремленность. Они чувствовали в его решительности страсть к завоеваниям, в его карих, как янтарь, глазах никто не уловил иного мотива. В Птерии стоял дом пастуха Митридата. Именно там жил спасший ему жизнь отец, а с ним вскормившая Кира мать… Спако! Она в опасности.

Сражение не было подготовлено. Лидийцы отражали стихийные атаки колесниц персов и мидян. Но городские стены провинциальной Птерии мало походили на надежные укрепления Сард. И тогда Крез приказал своим полководцам отступить. Он рассчитывал перезимовать в комфорте, а не на обезлюдевшем плато Каппадокии, дождаться в своей столице спартанцев и вавилонян, чтобы с утроенной силой вновь перейти пограничную реку Галис и двинуться прямо на Экбатаны.

Лидийцы ушли без преследования. Мелкие стычки с конными отрядами персидских лучников не в счет. Они беспокоили только фуражиров, но после того, как лидийцы приставили к караванам конвои – атаки легко отбивались.

Как только войско Креза вернулось в Сарды, царь распустил наемников из греческих городов. Плата им была высокой, а Крез умел считать монеты. Не только золотоносная река Пактол была причиной его богатства, еще экономия.

Крез был уверен, что времени для подготовки нового похода достаточно. Персы застрянут в Каппадокии надолго. Она опустошена, да и зима надвигалась. Не настолько же они упрямы, чтобы перейти через хребет и форсировать Галис прямо сейчас!

…Кир выл от бессилия, оказавшись на пепелище одного из небогатых домов. Рядом с царем выла собака, наверняка жившая в этом доме и терзающаяся отсутствием хозяев. По всему было видно, что и Кира она приняла за своего, ибо на других людей она злобно рычала и лаяла.

Вельможи Мидии крутились вокруг него, недоумевая. Царь рыдал, не скрывая слез. Что могло так расстроить повелителя?!

Гарпаг явился лишь к моменту отступления лидийцев. Персы не очень-то доверяли полководцу, думая, что он мог опоздать нарочно. Царь же не устроил допроса, предаваясь горю.

Увидев терзания царя, Гарпаг все же осмелился подойти и посоветовал не давать волю чувствам, так как окружающие могли бы заподозрить, что сожженные жильцы этого дома имеют к царю какое-то отношение.

Не стоит давать стервятникам пищу для размышлений…

Но Кир не внимал предупреждениям пришедшего не вовремя и снующего там, где его не просили, Гарпага.

Вождь марафиев заметил настроение своего царя и попросил Гарпага заняться войском и провиантом, а не советами.

– У царя Мидии и Персии Кира хватает советчиков! – твердо сказал поседевший от возраста вождь второго по силе персидского племени, ставший правой рукой Повелителя.

Гарпаг удалился. Похоже, новый царь, получивший трон благодаря его вмешательству в политику, не собирался признавать в нем мудрого знатока местных нравов и особенно темных душ знати ариев.

«Поделом же ему будет, когда гиены сожрут его и запьют ароматным вином…» – подумал Гарпаг, но тут увидел, что за ним бежит марафий.

– Стой, Гарпаг! – кричал он вслед.

– Что еще? Царь требует меня назад. Все-таки нуждается в моем совете? – развернулся Гарпаг.

– Царь приказывает немедленно выступать на Сарды.

– Как?! – возмутился Гарпаг. – Мы загнали половину лошадей, пока добирались сюда из Элама. Весь провиант, на который мы рассчитывали, лидийцы извлекли из хранилищ и увезли в Сарды.

– Верблюды, – молвил марафий.

– Что «верблюды»? – не понял Гарпаг.

– Если не хватает лошадей, для похода сгодятся и верблюды. Царь приказал идти немедленно.

– Когда?

– Прямо сейчас. Как можно быстрее. Так желает Кир.

– Он сумасшедший, – вырвалось с языка Гарпага, – Войско истощено, битва шла на равных. А там, в Сардах, Крез у себя дома. Он легко восстановит потери новым призывом вассалов.

– Мы идем на Сарды! – Это был голос Кира, не постеснявшегося оседлать мула. – Нет коней? Садитесь на верблюдов, разгрузите всех мулов – садитесь на них! Мы переправляемся через Галис и идем на врага! Там моя мать! Там мой отец! Они живы! Погонщик видел их в числе угнанных в рабство!

– Твой отец – покойный Камбис! Твоя мать – царица Мандана! – вмешались персидские вожди, не забывая при этом выполнять распоряжения царя, снимая мешки, тюки и бурдюки с вьючных животных, превращая их в средства передвижения воинов.

– Они живы! – не слушал Кир. – Я спасу маму! Быстрее! Вперед! Через Галис! Мы идем на Сарды!

Глава 14. Битва на равнине Тимбра

– Как здесь? Этого не может быть! Как они перешли через хребет и форсировали реку? – не поверил своим ушам Крез и помчался в сопровождении военачальников на крепостные стены, выстроенные вокруг горы Тмол, с которой открывался обзорный вид на речную долину и обширную равнину Тимбра.

Крез обомлел, когда разглядел стройные ряды войск Кира. Он не ожидал увидеть столь мощной армии так скоро. Теперь у Креза не было численного перевеса. Единственное, что успокаивало лидийского монарха – это малочисленность кавалерии пришельцев. Пехоте и лучникам персов не справиться с его всадниками… А если все же боги примут сторону чужаков, то отсутствие осадных башен не сулило персам ничего хорошего. Они застрянут здесь на пять месяцев и дождутся своей погибели от спартанских гоплитов.

И все же зрелище для Креза было неприятное. Вся долина реки Герм была заполнена войсками, подступившими к столице. В случае прорыва персы могли захватить нижний город. Но утес, где стояли Акрополь и дворец царя, были неприступны. Даже если персам удалось бы прорвать оборону и войти в кварталы бедняков, им нечем было бы поживиться в тростниковых хижинах. Все золото Креза было здесь, в верхнем городе, а не у подножия горы Тмол.

– Мы же изрядно их потрепали. Откуда столько?! Я спрашиваю, откуда у него столько воинов? – не находил себе места Крез, стараясь казаться хладнокровным, хотя это меньше всего у него выходило.

– Вельможи Мидии провозгласили перса новым царем. Мидяне, они в колпаках, признали в нем продолжение династии Фраорта. Гарпаг поддержал его. И, наверное, он собрал ополчение в Каппадокии и Армении, ведь ты позволил нам разорить их дома, за это они возненавидели нас. Мы отняли у них коней, но они вооружились чем попало, и теперь это легкая пехота… Персы – отличные стрелки из лука, здесь еще лучники из Элама. Персы посадили их на верблюдов, – отчеканил полководец Креза.

– Лучников на верблюдов? Что за ерунда?! Ну, ничего! Моя конница и колесницы с серпами сметут их ряды! Гарнизон на стены, конницу в бой. Сокрушите их строй! Принесите мне голову этого Кира! Я сделаю из его черепа чашу, а тело брошу в костер! – заорал Крез на своих командующих, сам же отправился на утес в Акрополь воздать почести Аполлону в надежде, что бог эллинов поторопит лакедемонян Спарты и арамеев Набонида из Харрана, и они прибудут раньше, а не через пять месяцев.

Пока у Акрополя разжигали жертвенный костер во имя Аполлона и всего пантеона греческих богов, которых Крез просил повлиять на диархов Спарты, у стен Сард развернулась баталия, невиданная для тех времен по масштабам.

Конница и колесницы с косами скапливалась у горы Тмол, чтобы по звуку горнов ринуться прямо на стан Кира.

Кони. Эти дивные кони шипели ноздрями и зловеще ржали, раззадоренные плетьми наездников в серебряных шлемах. Военачальники Лидии были одеты в сверкающие на солнце защитные панцири ионийской ковки, их кожаные седла плотно прижимались подпругой к бархатным попонам, даже их кони были облачены в доспехи. Эта блестящая элитная кавалерия готовилась к броску, и, казалось, персам нечего было ей противопоставить. Исход сражения выглядел предрешенным.

Лидийцы были уверены в скорой победе над дикими, вооруженными в основном луками, пращами и дротиками чужаками, большая часть которых была без доспехов, в смешных войлочных колпаках, именуемых аракчинами, с ниспадающими ушами, в неудобных для боя туниках и тюрбанах вместо шлемов.

Копья лидийцев были длиннее дротиков персов, их щиты из твердых пород дерева, обтянутые бычьей кожей и обитые металлом были надежнее плетеных персидских, хоть и были меньше по размерам и не укрывали все тело.

Верблюды и мулы являлись слабым утешением персидского войска, конницы у Кира на сей раз было катастрофически мало. Он действительно поспешил. На равнине Тимбра он мог встретить погибель. Однако, именно сейчас проявился его полководческий дар.

– Что посоветуешь, Гарпаг, ты самый опытный военачальник? – спросил Кир своего несостоявшегося убийцу. – Неужели они раздавят нас?

– Похоже на то… – ответил Гарпаг.

– Что скажете вы, вожди персов?

– Будем стоять до конца и погибнем в бою за тебя, наш царь! – ответили знатные воины пасаргадов, марафиев и маспиев.

– Я пришел победить, это моя земля! – заявил царь Кир и призвал всех смотреть на песок. Он достал из повозки какой-то предмет, завернутый в ветошь. Отбросив ее, он извлек старый посох, тот самый, что подарил ему Митридат на прощанье, и прочертил им на песке идеальный квадрат… – Мы выстроим арштибару[4] впереди. За рядом ивовых щитов они скроют всех наших лучников, которые будут стоять в девять шеренг и стрелять залпами, чтобы стрелы усыпали врага непрестанно. На флангах в колонну выставим пехотинцев с круглыми щитами и акинаками[5]. Сзади в линию поставим колесницы и конницу, включая воинов на мулах. Верблюдов с эламскими лучниками ставим в самый центр. По команде копьеносцы и лучники расступятся, и мы выпустим на врага верблюдов. Конницу же будем беречь до самого конца. Идите и сделайте, как я сказал.

Военачальники поспешили выполнять приказ царя. Скоро войско было выстроено в каре. С горы Тмол квадратный строй персов и мидян казался безупречным, но очень тонким и уязвимым.

В стане врага никто не понял замысла Кира. Тяжелой коннице приказали бить в лоб, а легкой обходить с флангов, чтобы окружить неприятеля и посеять хаос в его рядах, отвлечь передние шеренги и вклиниться в центр квадрата.

Конница лидийцев устремилась на персов с подножия горы. Топот копыт становился все громче. Пыль превратилась в облако дыма, который все приближался. С Тмола спускалась тьма, которая вот-вот должна была покрыть всю равнину.

Когда расстояние стало критически малым, Кир выехал вперед на колеснице, в которую по его приказу запрягли не коней, а мулов.

– Слушайте все! Мои воины! – обратился он к шеренгам копьеносцев. – Их кони быстры, но мы устоим! И ваш царь никуда не денется на этих коротконогих мулах! Он останется с вами до конца!

Гвардия царя улыбнулась шутке, несмотря на неумолимо приближающуюся «лавину» с горы.

– Не бросать щиты! Если перс падет в бою и уронит щит, его щит должен поднять стоящий за ним! Тогда враг увидит, что мы бессмертны, и обратится в бегство! Бессмертные не погибают! Не разрывать ряд щитов без команды. Со щитом или на щите! – объезжал строй царь.

Шеренги стучали по щитам, извергая боевой клич.

– Покроем себя нескончаемой славой, – продолжал речь Кир. – Доспехи разбивает доблесть! Если мы дрогнем, то мы недостойны новой империи, где не будет лицеприятия по крови и облику, а почести и награды будут доставаться отважным, будь они хоть рабы. Отвагу не купить за золото! Здесь мидяне, воины Аншана и Элама, каппадокийцы и армены. Вы все – подданные Кира. Вы граждане моей державы, равные персам! Ваши боги будут почитаемы наравне с Ахура-Маздой, вы никогда не будете рабами. Я обещал персам пир, так разделите его с моим народом! Завоюем весь мир вместе! Но сначала разобьем этих надменных лидийцев!

Колесница Кира вновь скрылась за шеренгами. Конница Креза уже маневрировала. Тяжелые всадники пошли на таран, а легкая кавалерия огибала фланги.

Крез ждал известий в акрополе со своим немым сыном, глядя то на костер, то вниз, на речную долину. В глазах его ребенка читались страх и отчаяние, и царь не находил слов, чтобы успокоить отрока.

Резиденцию охранял немалый гарнизон. Здесь располагалось хранилище с сокровищами царя. В крайнем случае всегда можно было откупиться. Главное – не пустить персов за крепостные стены…

Лучники Кира осыпали кавалерию лидийцев градом стрел, но это не остановило удар. Он пришелся на копьеносцев и тараном врезался в строй их щитов.

Кони затаптывали павших и раненых, но строй восстанавливался. Живые поднимали щиты убитых воинов и вставали в строй вместо них. Всадников сбрасывали крюками, рубили акинаками и топорами, но силы были не равны. В нескольких местах произошел разрыв строя, лидийцы уже кололи лучников, оказавшись внутри квадрата.

Показалось новое облако пыли. Лидийские колесницы с косами заходили с флангов сразу за легкой конницей. Сопротивление могло быть сломлено, и квадрат мог превратиться в бесформенную массу. Но Кир все еще не отдавал приказа раздвинуться, чтобы выпустить боевых верблюдов. Он чего-то ждал…

Как только с обоих флангов донеслись вопли скошенных колесницами, Кир поднял руку. Зазвучали длинные горны, и щиты раскрылись.

Кони лидийцев впервые увидели верблюдов. В отличие от скакунов персов, местные животные не встречались с «кораблями пустыни» и испытали не просто шок, а истый ужас. Они почуяли едкий специфичный запах, ввергший их в исступление. Они так испугались этих горбатых чудовищ, что стали метаться из стороны в сторону, словно не объезженные жеребцы из загонов. Чтобы переносить верблюдов на дух, к ним нужно было привыкнуть. В бою нет времени на адаптацию.

Перед лидийскими лошадьми пыхтели чудовища, которые выглядели еще страшнее, ведь на них в закрепленных седлах сидели лучники, по два на каждом животном. Кони становились на дыбы, сбрасывая всадников. Их тут же добивали легковооруженные персы и мидяне, не веря своим глазам в то, что такое возможно.

Замешательство явилось неожиданностью для военачальников Креза. Заметив, что тяжелая конница ввергнута в хаос, они приказали воинам спешиться. Это стало роковой ошибкой. Лучники вели прицельную стрельбу и вскоре погнали лидийцев обратно к горе.

Прорыв с флангов был ликвидирован с помощью другой хитрости. Кир приказал стоящим сзади всадникам и колесницам зайти легкой коннице лидийцев с тыла. Собиравшиеся окружить войско персов лидийцы оказались в западне.

Лучники потеряли счет выпущенным по бегущим лидийцам стрелам. В колчанах осталось немного. Слуги не успевали подносить новые вязанки стрел. Равнина Тимбра была усеяна трупами.

Войско Кира, не ломая строй, маршем приближалось к подножию горы Тмол. Началась паника в нижнем городе. Простолюдины стремились за крепостные ворота, опасаясь, что персы истребят их, не взирая на возраст и пол, сожгут заживо вместе с жилищами и сбросят со скал. Верхний город не мог вместить всех, укрылись только счастливчики.

Резня все же началась. Каппадокийцы мстили за свой разоренный край пуще других.

Осколки армии Креза, столкнувшись со столь серьезным врагом, предпочли форсировать вброд реку Герм и укрыться в близлежащих селениях. Кому-то удалось вернуться в город вплавь по золотоносной реке Пактол, которая проходила через город, после чего лидийцы перекрыли ее, затопив в ее русле три торговые галеры.

Персам не удалось бы взять крепость с ходу. Цитадель была практически неприступной. Крез мог удерживаться в ней с оставшимся гарнизоном и остатками армии сколько угодно долго. Запасов еды хватило бы на полгода, через город протекала река. Остатки разбитой армии будут тревожить осаждающих с тыла. А потом придет подкрепление.

Кир выиграл битву, но теперь предстояло осадить Сарды. Но у него не было крыльев, как у сокола на его красном штандарте. Акрополь и дворец царя Креза казался недосягаемым.

Глава 15. Утес и фригийская дудка

Шел тринадцатый день осады Сард. Разграбление нижнего города, в котором особенно отличились каппадокийцы, давно прекратилось: в хижинах бедняков, покрытых глинистой охрой, не нашли ни золота, ни керамики, ни узорных тканей.

Персы и мидяне просто использовали жилища как лагерь, приспособив их для себя. Кир приказал не трогать мирное население, остановить насилие и мародерство. Он предупредил своих воинов, что строго накажет за неповиновение.

– Вы не станете богаче, ограбив бедняков. Зато заслужите всеобщее презрение.

Царь не знал, насколько сдерживающими будут его предупреждения и сколько продлится осада. До его стана доносились слухи, что во всех городах эллинов на побережье, кроме Милета, уже сформированы отряды. Наемники Ионийского союза, которых Крез непредусмотрительно отправил по домам, должны были вернуться. Эта угроза не выглядела отдаленной перспективой прихода галер с лакедемонянами из Спарты. Это могло случиться со дня на день.

Лидийцам царь сказал, что они теперь его подданные. Отреагировали они скупо, без восторга.

– Пока Крез – наш царь и наше отечество – Лидия, – говорили старики, которым нечего было терять. Но Кир и так это понимал.

Недостатка в пище для войск не было. На пастбищах Лидии кормились тысячи голов скота, а орошаемые Гермом, Пактолом и Меандром и удобренные илом почвы давали по нескольку урожаев в год.

Здесь было не так жарко, как в Пасаргадах. Под смоковницами у шатра дышалось легко, изобилие расслабляло.

Однако именно поэтому и надо было торопиться. Агенты из греческого Милета, уставшего от гнета Креза, донесли, что галеры с лакедемонянами, как в те давние времена звали спартанцев, уже готовы выйти из Пелопоннеса на помощь Крезу.

Крезу было выгодно тянуть время. Он пошел на хитрость, приказав через лазутчиков спаивать персов. Пьяная армия лишается дисциплины. Стрела принесла послание в акрополь: ионийцы из Теоса, Фокеи и Эфеса собирали распущенное ополчение и собирались вернуться в Сарды, рассчитывая на вознаграждение, обещанное Крезом. От Лидии отделился лишь Милет, присягнув персам.

– Вином! Залейте персов вином! Тогда мы застанем их врасплох! – кричал в бешенстве Крез. – И Спарта! Скоро здесь будут лакедемоняне! Продержимся еще немного – и персам конец!

Он был деятельным и неутомимым, как никогда, словно предчувствовал скорую развязку. В голове роились, словно пчелы, варианты разных исходов, все больше плачевных. «Империя падет… – вспоминал он пророчество. Какая?! Не его ли? Ну уж нет! Как бы не так! Ионийцы отозвались на призыв о помощи, а варвары скоро рухнут от вина! Они ведь разместились в хижинах, а не в лагере под присмотром командиров. Это приведет персов и мидян к погибели!»

Кир пребывал в одиночестве у реки и чертил на песке своим посохом. Недавняя победа уже не радовала, ведь она не была окончательной, и враг укрылся на утесе. Река Герм, на берегу которой он сидел, могла скоро принести беду. Вдруг царь заметил приближающегося старика.

Облик его был ужасен: горбун, испещренный морщинами, словно ящер, его нос торчал бесформенным булыжником, а глаза горели ритуальным костром. В руках старик держал сеть для рыбной ловли.

– Согласен, мутная река… – заговорил старик. – И рыбы в ней не видно. Но она есть!

– Откуда знаешь ты персидский? И как ты понял, что я перс? – спросил Кир.

– Ты в кожаных штанах и твой платок на голове едва укажет, что ты эллинский гоплит – поножей нет, сандалий нет в шнурках, вместо короткого хитона длинное и не удобное для боя платье. Изогнут меч, похож на серп он больше. Ну а персидский знаю я давно. Просто живу на свете долго. И был я толмачом не только при дворе, а и у всех своих хозяев. Я – бывший раб Эзоп, меня все знают в этих краях, а также на Самосе и в Тиосе, а больше знают в Дельфах, там я приговорен к жестокой смерти.

– Так ты эллин, – понял Кир. – Извечный враг для перса. За что тебя, Эзоп, свои приговорили?

– Свои ли мне они? И там ли дом, где тебя не ждут и ненавидят? Меня возненавидели все прорицатели за то, что я даю не те советы, а их ученость я не почитаю, – ответил старик. – Так уж повелось – не чтут пророков и поэтов до тех пор, пока в чужом краю их не признают. Меня не замечали в Дельфах и на Самосе до тех пор, пока я не предстал пред Крезом. На родине подумали, что Крезом я услышан, а он отверг даже мудреца Солона. Куда уж мне тягаться с мудрецом афинским ученостью своей… Но не это главное. На Самосе вдруг разнесся слух, что бывшего раба Эзопа осенила мудрость. Казалось бы – должны принять обратно, ан нет – теперь хотят убить. Придется мне на казнь явиться добровольно в Дельфы.

– Зачем, если тебя убьют? – недоумевал Кир.

– Чтобы оставить память для потомков, ведь все умрут, но так не каждый. Оракулы из зависти не всякого убьют, подножие горы Панрас не для всех могилой станет.

– А может, перед смертью дашь дельный мне совет? – спросил перс.

– Отчего ж не дать. Хоть дюжину! Мне мудрости не жалко для тех, кто внемлет ей и ищет справедливость, – согласился Эзоп.

– Как сдвинуть эту гору? Чтобы рассыпался утес? – Кир проникся неподдельным вниманием.

– Утес? Не знаю. Но послушай вот что. Кувшин, огромный и наполненный водой, стоял, и птица хотела из него испить. Но клюв ее не доставал до влаги. И так, и сяк пыталась, но немного не хватало. И стала биться о кувшин, толкать его, чтоб сдвинуть с места. Никак не удалось. И тогда она вдруг догадалась, что если в клюве камни принесет и сбросит в горло этого кувшина, то скоро брызнет через край водица. Так и решила сделать. Наносила камни. Они полегче, чем кувшин. И скоро напилась.

– Разгадку знаю твоего ученья. Отец мой первый, Митридат, пастух, мне рассказал, как штурмовали одну крепость – насыпали курган и по нему взобрались, одолев врага. Но как же взять утес? Он слишком крут. И слишком мало времени у персов.

– Не в этом суть. Камни – это воины. Всех собери их в кучу. И отрезви ты их внимание. Вино здесь льется чересчур.

– Вино храбрит. – заметил Кир.

– Послушай не меня, а Диониса, он хоть и младший на Олимпе, но знает толк в вине. За ним и сам Солон сказал – знай меру. Ведь первый лишь кувшин для вкуса, второй – для веселья, а третий – для тяжелого похмелья. Так не теряй же голову, завоеватель, на войне жажду утоляют водой и победой.

Кир встал с песка, опершись на свой посох, и подал знак. Явились вожди племен и стражники.

– Воины могут пристраститься к вину! – громогласно заявил царь. – Приказываю вырубить виноградники в долине, обыскать дома и вылить на землю все бурдюки с вином! Сменить посты – расставить трезвых воинов на подступах к стене и со стороны утеса! И пусть смотрят в оба трезвыми глазами!

– Ты обещал им пир, а теперь запрещаешь пить вино… – припомнил вождь марафиев, с подозрением глядя на горбуна.

– Пиром мы отпразднуем завоевание Лидии, – неумолимо отрезал Кир.

…Вожди персов запретили местным торговцам угощать армию вином, вырубив для острастки все виноградники речной долины.

В шатер Кир вернулся с престарелым горбуном, который не выпускал из рук рыболовную сеть. В покоях Кира разожгли очаг и подали яства.

– Мне по сердцу твои советы. Оставайся с нами. Здесь будешь ты в почете. – Царь уважительно пригласил старца к столу.

– Зато я прослыву предателем в своей земле, – констатировал Эзоп.

– Ну, если там уже приговорен, то невелика потеря… Больше раза не убьют, разве не так?

– Я сразу догадался, что ты Кир… Тут проницательность не понадобилась. Я нашел тебя на том самом месте, где распрощался с мудрецом Солоном. Одно дело – помочь тебе, царь персов, в войне с Крезом, который досаждал эллинам, другое дело – изменить сородичам. Хоть и поносят они меня, я прощаю им все обиды. Хочу предотвратить войну Эллады с тобой. Пойду им и скажу, чтобы не шли войной на того, кто мудрость не отверг и привечает старость, ибо накликают беду на полисы Эллады. Я одолжение делаю им, а заодно тебе, хотя бы и за этот стол с яствами. Крез мудреца Солона за стол не пригласил, а я ведь раб, сижу здесь, как вельможа.

– Войны не миновать.

– Попытку сделать надо.

– И что ты скажешь им?

– Я сеть им покажу вот эту и расскажу историю про дудочку из Фригии да рыбака.

– Сначала мне поведай. Я хочу запомнить.

– Слушай же. Рыбак пришел к реке и обратился к рыбам: пляшите, рыбы, под музыку фригийской дудки. Они ослушались. Тогда рыбак забросил невод и выловил всех рыб. В итоге плясали на сети они без музыки прекрасной, на солнце издыхая.

– Ты думаешь, их испугает такая притча? И утихомирятся эллины, приняв меня за рыбака с той дудкой? Не станут ионийцы, кроме Милета, плясать под мою дудку добровольно. По мне: так скрутят горбуна Эзопа и бросят в подземелье, обвинив в измене.

– Посмотрим, все равно пойду. Хочу предупредить я города на побережье от пагубной войны, грозящей разорением. А после в Дельфы простирается мой путь.

– Тебя не удержать мне. Жаль, – с горечью произнес Кир и приказал снабдить старика Эзопа повозкой, наполнив ее фуражом и едой. В повозку запрягли двух самых выносливых мулов.

«Мул мулов раздает… – подумал старец. – Но предсказание, конечно, было не о муле. Оно о крови говорило, не понятым для Креза оказалось… Разбавленная кровь, как бурная река, течет, сметая все плотины. Намного легче ей преодолеть барьеры, чем стоку вязкому прорваться из болота»…

Эзоп поехал на запад, в сторону ионийских городов, чтобы уговорить эллинов не вмешиваться в войну персов и Лидии и согласиться выплачивать персам небольшую дань, в размерах гораздо меньшую, чем та, которую требовал ненасытный Крез. Он предполагал, что из этой затеи вряд ли что получится, но был рад, что за его действия никто не обвинит его в измене.

Царь Лидии был взбешен провалившейся попыткой споить персов. Он оценил поведение Кира. Теперь он понимал, что имеет дело с опытным полководцем, а не юношей. Город осаждал человек, разгромивший Астиага.

Крез усилил посты. Часовые беспрестанно патрулировали по парапетам крепостных стен. Цитадель оставалась неприступной. Эллины должны были прислать подмогу.

Ни одна атака Кира по-прежнему не увенчивалась успехом. Лидийские лучники были не так метки, но даже их умения хватало, чтобы пресечь любую попытку штурма. Все преимущества были на стороне осажденных.

Крез усердно молился Аполлону и Кибеле в святилищах у акрополя, взывая поторопить Спарту. Он разжигал жертвенные костры, бросая в них коз и быков. Так он задабривал пантеон богов, а заодно обильно питал верный гарнизон, успешно сдерживающий натиск персов. Помощь союзников была не за горами, именно так представлялось страже, взирающей на долину с крутого утеса.

На четырнадцатый день осады один из стражников высунул голову из башни, пытаясь разглядеть русло реки Герм, чтобы увидеть, не идут ли уже по нему из Эгейского моря триеры с грозными лакедемонянами. Крез уверял, что гонцы из городов Ионийского союза, данников Лидии, уже сообщили о нападении персов, а значит, стоило ждать подмоги намного раньше.

Стражник узнал бы спартанцев по коринфским шлемам с гребнями из конского волоса, по панцирям и по алым плащам, накинутым на короткие хитоны.

Солнце слепило в глаза. Вроде бы он что-то заметил. Но нет. Показалось. Смотрел он направо, налево, крутил головой, и вдруг шлем зацепился о древко факела, прибитого к стене, и упал с высоты.

Рифленые скалы крутого утеса имели едва заметные издали ступенчатые выступы. Шлем заскакал по ним, но не свалился в низину, зацепившись за крюк. Стражник выбросил короткую бечевку и спустился по ней за своим шлемом. Веревки хватило, чтоб добраться до пологого места. Он поднял свой шлем, стряхнул пыль и снова водрузил на голову. А затем ловко взобрался по едва различимым выступам обратно на башню. Словно бурый горный муфлон. Даже не пользуясь веревкой!

Внимательный, а главное – трезвый воин из персидского племени маспиев увидел падение шлема с утеса. Он наблюдал за действиями лидийца с интересом и поразился. Уму не постижимо! Персы и мидяне штурмуют неприступные стены, а перед глазами стоит утес, по которому смогут взобраться сотни его соплеменников. Достаточно дождаться темноты и поработать киркой в нескольких местах…

Молодой, но амбициозный вождь племени маспиев по имени Табал, выслушав своего часового, явился в шатер царя с предложением предпринять новый штурм со стороны утеса.

– Позволь это сделать маспиям! Там всего одна башня с парой часовых.

– Племя твое не так многочисленно. Я пришлю подкрепление, – предложил Кир.

– Царь, не отнимай радость маспия отличиться в бою! – попросил вождь.

– Ну хорошо. Скажи своим воинам, что царь щедро одарит их, если атака увенчается успехом, – согласился Кир.

Обещание награды было нелишним, маспиев тяготила второстепенная роль в племенной иерархии. Доблесть питала гордыню, взывая к поступкам, способным прославить народ в глазах сюзерена.

– Лучшей наградой, мой царь, для маспия – пасть за тебя или добыть победу, чтобы марафии пировали! – твердо отчеканил маспий, намекнув на обделенность своего племени.

– Все мы, пасаргады, марафии, маспии и еще семь племен – персы. Даже я, испорченный кровью мидян и лидийцев, считаю себя персом… – Царь не скрыл недовольства, вспомнив слова Касанданы. Но настаивать на усилении численности штурмующих утес Кир не стал.

– Считать себя персом недостаточно, надо им быть. Ты – перс, Повелитель. Пусть не по крови, но по духу! И за тебя умереть для любого перса великая радость, – вымолвил гордый маспий Табал.

– Иди и вырви победу у Креза. Добудь славу в одиночку! Я даю тебе этот шанс. Но знай, если штурм провалится – лидийцы укрепят оборону и утес больше не будет уязвимым. У нас не так много времени. Надо спешить, еще три луны и на помощь Крезу подоспеют ионийцы, а за ними придут лакедемоняне.

– Хватит одной луны. Завтра на восходе солнца маспии возьмут акрополь или погибнут и превратятся в белый жасмин во славу твою и Ахура-Мазды…

Табал уже собирался выйти из шатра, но Кир остановил его:

– Табал, постой, если тебе удастся, ты войдешь в город первым. Найди там Спако, мою мать, и Митридата-пастуха.

Маспий кивнул, прижал кулак к груди и удалился готовиться к штурму.

Глава 16. Жертвенный костер Креза

Чтобы лидийцы не слышали стука кирок на утесе, маспии по приказу Табала устроили шум в своем лагере. Лучшие наездники соревновались в низине на скачках. Под звук барабанов, обитых верблюжьей кожей, лошади гарцевали перед стартом.

Любопытные лидийцы наблюдали за скачками с крепостных стен, оставив утес и низину без присмотра. Зрелище привлекло внимание настолько, что посты сгрудились в лучшем для обзора за скачками месте. Стоит заметить, что с этого места склон утеса был практически не виден.

Тем временем маспии прокладывали путь. Они высекали ступени, соединяя пологие выступы, вбивали крюки и крепили бечевки. Еще до рассвета первые воины, включая вождя, оказались у башни.

Брошенный дротик снял часового, и лидийский шлем снова упал, хоть и с другой головы. Он ударился о скалу и запрыгал, как котелок для отвара снадобий, а затем провалился в бездну.

Персы влезли сквозь узкую бойницу и скоро перекололи акинаками всех, кого застали в башне. Внезапное появление неприятеля на крепостном валу ошеломило обороняющихся.

Персы сбрасывали факелы, сигнализируя, что восточный бастион взят. Кир дал отмашку и к стене приставили лестницы. Отряды мидян и марафиев, вооруженные до зубов, лезли по ним без шума.

Верхний город спал. Все, кроме Креза и его личной гвардии. С парапета донесся шум. Сквозь мутную пелену туманного утра царь Лидии разглядел красный штандарт на стене. Персы захватили укрепление. Все пропало. Они уже здесь.

– Костер! Разожгите костер у святилища Кибелы! – приказал царь.

У него еще была надежда остаться счастливым. Ведь отвергнутый им Солон оказался прав, когда уверял, что нельзя называть человека счастливым до его смерти.

Кончина героя на поле битвы не сопоставима с самопожертвованием богам ради спасения города. Это угодная жертва. Он был прав, этот чудак из Афин, которого он выгнал с позором. Раскаяние все-таки пришло. Несколько запоздалое, но все же.

Крез принял соответствующее самобичеванию решение. Он собирался принести себя в жертву. Себя и своего немого сына! Чтобы отправиться к богам, вместе с отпрыском обрести наконец вожделенное счастье!

Враги были рядом. Их дротики и стрелы вонзались в стражников. Одно копье пролетело совсем близко, едва не задев лидийского царя.

– Не убивайте его, это Крез! – услышал царь незнакомый дрожащий голос.

Он обернулся и вдруг понял, что это прокричал его немой сын. Он обнял его и вымолвил в слезах:

– Ну вот. Ты и заговорил в самый бедственный мой день. Все как предсказал оракул.

Значит, день этот наступил. Пора…

Связки с высушенными ветками тутового дерева облили оливковым маслом и бросили под пирамиду из трехметровых бревен. Крез поднялся на самый верх по ступенькам из обтесанных топором стволов кедра к торчащей мачте костра. Он прижался к ней сам, держа за руку своего сына. В какой-то момент он передумал и оттолкнул подростка:

– Живи! Быть может, тебя пощадят! А я приму смерть во спасение моего народа и столицы!

Мальчик сбежал по ступеням, рыдая. Крез подал знак своим лучникам. Те выпустили огненные стрелы в связки с сучьями. Пламя вспыхнуло мгновенно. Его языки охватили бревна, поднимаясь все выше к мачте, где стоял Крез.

Скоро вокруг костра не осталось ни одного лидийца. Лишь беззащитный мальчик, который теперь умел говорить. Но его закололи на глазах у отца, ибо он поднял камень, чтобы бросить его в чужака. Этим чужаком был Гарпаг. Крез вдруг вспомнил, как скормил предателю его собственного сына. Еще мгновение, и загорелась его царская одежда. Расшитое золотыми узорами платье загорелось, как масляный фитиль.

Персы из племени маспиев окружили костер, слушая поверженного царя. Обрывки его речи доносились до победителей несвязными фразами. Едкий дым, попадая в горло, мешал царю говорить. Он горел.

– Пусть будет угодна моя жертва! Теперь здесь все твое, Кир. Останови разграбление города. Твои воины убивают теперь твоих подданных и грабят твое имущество! Не губи мой народ!!!

– Потушите костер! – раздался голос Кира, он подоспел к разгару боя за акрополь, и теперь был здесь в сопровождении гвардии и мидян.

Гвардейцы и маспии попытались потушить костер и разобрать бревна. Но огонь разросся настолько, что их попытки оказались тщетны.

Мы нашли пленных, которых Крез держал в подземелье дворца! – Табал привел старика и старуху, с которых только что сняли кандалы.

Кир упал перед ними на колени и заплакал, не стесняясь выдать свои чувства словами:

– Мать, ты жива! Отец, ты жив!

Гарпаг оглядел вождей, ставших свидетелями трогательной встречи. Но все отвернулись, словно в один миг оглохли. Царь-победитель, великий Кир-завоеватель – это их царь. Он перс, кого бы он ни считал своей матерью и какая бы кровь ни текла в его жилах!

Креза все же достали, повалив мачту пирамиды бревен. Он лежал, бездыханный и нагой, покрытый ожогами. В его голову словно вросла золотая корона Лидии. Гарпаг подошел и снял головной убор с умирающего Креза. Он бы пихнул его ногой, если бы знал наверняка, что его враг почувствует хоть каплю боли.

Гарпаг крутил ее в руках, разглядывая детали убора, его сверкающие камни и искусную чеканку. На несколько минут он забылся и даже не заметил, как сзади подошел вождь маспиев Табал и вырвал корону из рук мидянина.

– Царь объявил меня наместником новой сатрапии – Лидии. Корона будет храниться здесь вместе со всеми сокровищами Креза. Тебе, Гарпаг, приказано идти на дерзких ионийцев, на все их города, кроме Милета. Они готовят выступление против нас. Восстание следует упредить. Так сказал наш царь, и он идет с тобой.

Кир смотрел на Креза без тени злорадства. Он даже жалел его.

– Не губи мой народ. Просто забери у него оружие. Дай ему лиры и кифары, и он воспоет тебе славу.

– Теперь это мой народ, – сказал Кир. – Я призван не губить, а защищать своих подданных. Спи спокойно.

– Значит, моя жертва была угодна богам… Я ухожу счастливым… – Это были последние слова Креза, испустившего дух.

Когда в мирных Сардах заиграли лиры, певцы слагали о своем павшем царе легенды, в которых Крез представал героем, пожертвовавшим свою жизнь ради Лидии. Но во многих песнях его жизнеописание отличалось от истины. Его обезображенное огнем лицо не опознал ни один лидиец, простолюдины считали его выжившим.

Столь благодетельный царь, коим оказался Кир, мог пощадить их бывшего Повелителя и отправить сатрапом в дальнюю провинцию новой империи под названием Персия. Почему бы и нет?

Иногда мифы не просто украшают жизнь, но и формируют реальность. Кир же, зная правду, даже потворствовал слухам о выжившем Крезе. Пусть люди считают, что советниками у Царя Царей, падишаха, могут быть лишь цари…

Глава 17. Лакрин – посол Спарты

Пятидесятивесельная галера из Лакедемона, с красным штандартом и вышитой на нем «Лямбдой», была единственным кораблем, прибывшим из Пелопоннеса и показавшимся в устье реки Меандр.

На его палубе у форштевня стоял Лакрин, один из Пяти членов зловещей коллегии эфоров[6] Спарты. Его красный плащ развевался на ветру, напоминая о страшной буре, настигшей галеру в пути. Шторм унес жизни трех гребцов.

Расписная чаша на шестьсот амфор, предназначенная для царя Креза, разбилась и разлетелась на мелкие черепки. Подарок с заверениями о нерушимости союза и скорой подмоге не довезли. Он оказался сначала за бортом, а затем осел разукрашенными ракушками на дне. И это было символично. Как и вавилоняне, спартанцы недооценили неприятеля.

Уполномоченный воинственной Спартой представитель прибыл к ионийцам, чтобы на месте определить, как скоро лакедемоняне высадятся в Азии и вступят в войну с набирающей силу Персией.

Каково же было удивление Лакрина, когда милетяне не захотели встречаться с посланником могущественной Спарты в своем акрополе, и даже не запустили корабль в полис. Причина закрытия гавани для военного судна заключалась в нежелании Милета злить царя Кира, в лице которого полис в устье Меандра обрел нового сюзерена.

Делегация Милета зашла на борт по веревочной лестнице и сообщила, что слухи о падении Сард и смерти Креза соответствуют действительности.

Тридцатипятилетний Лакрин вел себя вежливо и внимательно слушал знатных горожан, стараясь угадать, насколько сильна проперсидская партия. В его внешности было нечто ужасающее: то ли взгляд коршуна, то ли багровое лицо, запечатлевшее вечный гнев человека, сбросившего собственного сына с Тайгетской скалы только за то, что мальчик родился неполноценным.

Лакрин с тех пор никогда не улыбался и никого не жалел. Поговаривали, что Лакрина побаивались даже диархи. Именно этот человек превратил криптии, так назывался ужасный обычай резни рабов-илотов, в обязательный элемент воспитания спартиатов. По его инициативе эфоры ежегодно объявляли войну илотам, и молодые спартиаты безнаказанно истребляли в долине реки Эврот безоружных рабов на тайных вылазках с короткими мечами.

Милетяне не хотели повторять судьбу многочисленных племен илотов, которые превышали по численности лакедемонян в семь раз, но были морально унижены настолько, что ходили в собачьих шапках. Им было запрещено носить оружие и покидать пределы долины. Спартанцы превратили своих данников в безропотный скот, управляя государством с помощью террора.

Это объясняло, почему жители эллинского полиса не хотели искать защиты у единоверцев и соплеменников. К тому же спартанское войско было не столь многочисленным, составляя всего пять тысяч гоплитов, и оно находилось далеко. А персы и мидяне пребывали совсем рядом. На своих быстроногих лошадях они могли оказаться у стен города в течение суток.

– Значит, мне передать диархам, что Милет подчинился мидянам и персам и будет служить варварам в войлочных чепчиках? – осматривал знатных мужей полиса спартанец, словно они стояли в управляемой им фаланге.

– Главное, чтобы наши сограждане не носили позорные собачьи шапки. Милет – свободный город. Мы по-прежнему открыты для торговли со всеми полисами Эллады, включая Лакедемон, – смело ответил архонт Милета. – Но на совете мы сделали свой выбор, и демос поддержал старейшин. Мы будем платить дань тому, кто представляет большую опасность, к тому же она станет менее обременительной, чем та дань, которую мы выплачивали Крезу, союзнику Спарты.

– Вы хотите сказать – бывшему союзнику, – поправил Лакрин.

– Именно так мы и хотим сказать, – подтвердил за всех архонт. – Крез разбит и умерщвлен на костре, и это означает, что в данных обстоятельствах Милет будет держать нейтралитет или…

– Или? – широко раскрыл глаза Лакрин, ожидая, что милетяне дадут своим ответом повод обвинить их в измене.

– Или защищаться от любых попыток высадки в долине Меандра несогласованных с полисом армий, – уклончиво ответил архонт.

Лакрин проводил делегацию и долго смотрел в след уплывающей лодке. Теперь его интересовало, какой прием окажут ему в остальных городах Ионийского союза. От этого зависело решение Спарты о войне. Помогают лишь сопротивляющимся.

Глава 18. Эзоп и эллины

– Этот безобразный человек – изменник! – обвинили Эзопа фокейцы, которые взяли на себя роль застрельщиков в организации отпора персам. Басня поэта о фригийской дудке и пляске рыб не впечатлила слушателей. Предостережения бывшего раба, взявшего на себя роль провидца, взбесили знать.

Лакрин присутствовал на судилище в качестве почетного гостя. До этого он встретился с лидерами сопротивления царю Киру в Эфесе, Смирне, Теосе и на Самосе.

Все складывалось не так плохо, как могло показаться после его визита в Милет. Остальные греческие полисы в Ионии все еще рассчитывали на Спарту и верили в свои силы.

Он смотрел на обезображенного старика с презрением. Его безымянный сын мог когда-нибудь вырасти и стать таким же чудовищем во плоти, если бы Лакрин не сбросил младенца с Тайгетского утеса.

– Выслать его в Дельфы. Он там уже приговорен к смерти! Его сбросят с Парнаса! Вверим его судьбу богам! Поделом ему! – кричали с сидений амфитеатра уважаемые аристократы.

Уродец стоял спокойно, как ни в чем не бывало ковыряясь в носу, словно пытаясь этим подтвердить, что пренебрегает и угрозой казни, и обвинениями в свой адрес.

– Я и сам собирался в Дельфы! – вдруг заявил Эзоп. – Хочу напоследок пересказать им пару своих наблюдений и зачитать несколько поучительных басен! Им пригодится. Но предупреждаю – в моем лице вы изгоняете единственного своего защитника от персов и мидян.

– Да он издевается над нами! – кричали в зале.

– Ничуть, – продолжал Эзоп, – Дельфы, конечно, поблагодарят вас, если вы доставите меня туда, как водится, с дарами и подношениями, да и я поклонюсь, ведь без вашей помощи мой путь к Парнасу затянется надолго. Но лучше бы вам этого не делать. Для вашей же пользы.

Лакрину стало интересно, что именно имеет в виду этот сумасшедший, когда говорит, что не Спарта, а никчемный старикашка является единственным защитником эллинских городов. И тут Эзоп рассказал басню, из которой стало понятно, в какой роли он сам себя осознает:

– Как-то волк попросил стадо овец выдать ему пса, заверив, что он их не тронет. Овцы выдали. Когда волк пришел в следующий раз, пса уже не было. Как вы думаете, что волк сделал с беззащитными овцами?

– Так ты пес? – встрял в прения эфор Спарты. – Значит, ты не сеешь панику, не подрываешь боевой дух, а защищаешь эллинов. И как же ты это делаешь?

– Так, что лаю громче всех, предупреждая овец о неминуемой гибели, – утвердительно кивнул Эзоп.

– Ну почему же неминуемой? – Лакрин встал с почетного сидения и подошел к горбуну вплотную. – У эллинов есть флот и дисциплина. И обученные воины, а не сборище дикарей.

– Персы много умеют и быстро учатся. К тому же на суше не нужны корабли. Но когда-нибудь и они научатся строить триеры. Для этого нужны только лес и мастера, а мастера имеются в Милете, – заявил Эзоп.

– Ты преувеличиваешь их силу, – сделал вывод Лакрин.

– Эллины – один народ, но живут, как лягушка с мышью. А Кир уже объединил сотни разных племен под своим крылом. У него нет предубеждений и чванства, он прислушивается к мудрецам. Вам не одолеть его, пока вся Эллада не объединится. А этого не произойдет в ближайшие двести лет! – заключил Эзоп.

– Кто право дал тебе пророчествовать, ты что – оракул? – Спартиат взял Эзопа за грудки.

Я поступаю так лишь из любви к эллинам, – ответил Эзоп.

– Ты любишь тех, что насмехался над тобой и осудил на смерть? Не это ли лукавство? – Лакрин отпустил старика, показательно отряхнув руки, словно измазанный грязью.

– Боги любят Элладу, а я люблю богов. Поэтому я вынужден любить эллинов. К тому же я – эллин, как не любить себя? И я предостерегаю ионийцев не потому, что я хочу, чтоб гибель наступила, а потому, чтобы предотвратить ее. Зачем предупреждать народ тому, кто ненавидит всех? Такого участь – лишь злорадство.

– Ты не эллин, ты – недочеловек, отринутый богами, лжепрорицатель, – оскорбил Эзопа Лакрин.

– То же услышал иудейский пророк по имени Иеремия, когда предостерегал народ своей страны от бунта против Навуходоносора. За это брошен был в застенки как изменник. И с болью в сердце он воспринял весть о разрушении храма их Бога, которого он искренне любил, как я богов Эллады. В итоге – в рабстве иудеи у Вавилона. И фараон Египта им не пособил. И ионийцам Спарта – не помощник, а подстрекатель! Восстанем если, то все сгинем.

– Что мелет твой язык бесстыдный?! Ты Спарту смеешь обвинять в бездействии? – прервал Лакрин.

– Да не в бездействии, а в отсутствии возможности. Свои у вас дела, застряли в распрях вы за гегемонию с другими полисами в Аттике и Беотии.

– С этим человеком спорить бесполезно! – выразил свое веское слово спартанский эфор. – Достаточно взглянуть на него, и станет всем понятно, что отвергнут он богами. А значит и народом должен быть презрен. Коль он осужден самими Дельфами, его действительно следует доставить в святилище Аполлона. Пусть оракул решит судьбу этого бывшего раба, возомнившего себя прорицателем!

Когда стражники силой уводили Эзопа, поэт вырывался и кричал:

– Неправда, что отвергнут я богами! Они не наделяют даром слова и разума изгоев. И смерть подарят мне такую, что стану я бессмертным! Только бессмертный может мстить после своей кончины!

Лакрин продолжил:

– Он сумасшедший, забудем же о нем. Приступим к обсуждению насущных дел. Нам следует готовиться к выступлению на Сарды! Пока у них разброд, наведаемся в гости!

– Поздно! Они пожаловали к нам! – Вбежавший в собрание начальник стражи принес дурные вести. Со смотровой башни заметили приближение крупного войска. Все побежали на парапет крепостного вала.

У стен Фокеи появились персы и мидяне. Разворачивались шатры лагеря. Готовился штурм.

Глава 19. Спарта не вступит в войну

– Мне говорили, что он приходит внезапно, но что настолько – я не ожидал, – признался Лакрин, глядя со стены на разворачивающиеся боевые порядки персов и мидян. – И строиться, похоже, кое-как умеют, правда, медленно, но ведь возьмут числом. Немало он племен поставил в строй. Коней, как саранчи в ненастный год. Как умудрился он соединить арменов, персов, мидян, каппадокийцев, из Лидии я вижу воинов, их шлемы напоминают коринфские, только без гребней! Чем их-то соблазнил, ведь только сжег он Креза?! Да, верностью царю и государству не пахнет здесь…

– А Спарта скоро к нам прибудет? – вместо объяснения спросил аристократ Пиферм, круживший рядом.

– Зависит все от вас, друзья… – недовольно пробормотал лакедемонянин.

Этот ответ меньше всего устраивал знать. Она уже начала сомневаться, что вслед за Милетом не признала власть Кира-завоевателя сразу, как только послы персов потребовали дань, равную прежней. Теперь персы захотят «земли и воды» и заберут все! Лучше было уважить «безмозглого Эзопа», который утверждал, что вещает от имени самого Кира Великого…

– Похоже, вы тоже подхватили заразную проказу. Не стоит раньше времени паниковать, а то вы уподобитесь изменнику Эзопу, – напомнил Лакрин. – Вы только что за панику готовы были распять его или разбить безумный череп о скалу.

– Но их там тьма! – Аристократы выкрикивали очевидные вещи, раздражая эфора. – А вас здесь тридцать гоплитов-спартанцев.

– Когда успели посчитать? – удивился эфор такой точности. – Уж не по веслам ли определили?

– Нет, по количеству еды, по мискам, чашам и съеденному мясу из жаровни! – не кривя душой ответил кто-то из принимающей стороны, Лакрин понял, что это хранитель казны, или смотрящий за провиантом.

– Тогда поправлю вас, не сосчитали лоцмана и барабанщика, и часового сменного, галера никогда не остается без присмотра. Ну и меня, как водится.

– Так ты же ведь эфор.

– Я спартиат и воин по предназначению.

– Выходит, тридцать три. С тобой.

– Опять неверно. А гребцов с чего вы в счет не взяли? Их сорок семь.

– Так там илоты – рабы, помоями питаете вы их. Зачем им за нас или за вас сражаться?

– В таких условиях илоты – оруженосцы и управляются пращой весьма неплохо. А значит – легкая пехота.

– Надежды мало на илотов, – покачал головой один из архонтов. – Они сбегут все с поля брани, когда прознают, что Кир противник рабства и чтит богов народов всех без разбору. А значит, им укрыться можно будет в период ежегодных криптий не только в храме Посейдона на мысе Тенар. Они мгновенно предадут, лишь бы не возвращаться в постылую долину смерти под гнет Лакедемона.

– Вот что вы думаете о Спарте… А что ж свои войска не посчитали, а воинов других ионийских полисов. Одиннадцать городов! Неужели вы не сможете дать достойный отпор? Вас – тысячи.

А их десятки тысяч, а Кир способен привести и сотни.

Лакрин понял по взглядам, что боевой настрой аристократии улетучился с появлением персов в мановение ока. Всех защитников города набралось бы не более тысячи. Соседи, судя по настроениям ионийцев, вряд ли пришлют подмогу, закупорив сами себя в собственных городах, которые Кир легко растопчет поодиночке и превратит в могильники.

Эфор оценивал обстановку молниеносно. Лучники стояли на парапетах наизготовку, а возле ворот развернулись шеренги бывших наемников Креза. Не более двух сотен.

Это давало время и хоть как-то обнадеживало. Плюсом было также то, что галера стояла в защищенном месте на якоре, а лодки были предусмотрительно укрыты на берегу ветошью.

– Вы только не сдавайтесь сразу, – ухмыльнулся эфор. – Приготовьте колесницу. Посмотрим, что дадут переговоры. Мечтаю посмотреть в глаза тому, кто отменяет рабство и уважителен к чужим богам. Возможно, напугаю перса Аполлоном…

Лакрин запрыгнул в бричку колесницы, ворота со скрипом раскрылись, и лошади понесли эфора навстречу несметной армии. Спартанцы не смогли бы собрать такое войско без участия Фив и Афин. Эфор был впечатлен, хоть линия шеренги копьеносцев и казалась не такой стройной, как должно. Однако персы приволокли и осадные тараны, и даже катапульты. Но самое главное, что их было столько, что они смогли бы забраться на крепостные стены по горе из собственных трупов.

Навстречу Лакрину выдвинулись две колесницы. В золотой колеснице с зонтом ехал царь. Многослойная корона на его голове казалась слишком высокой и неудобной и все же плотно сидела и даже не дергалась. Его густая борода ниспадала на защитный кожаный панцирь, плавно облегающий контуры тела. Похоже, царь персов мнил себя воином. Будь он неженкой – облачился бы в халат из парчи и украсил бы себя перстнями и браслетами.

Кир держался за бортик. Его возничий хлестал двух белых, только что вымытых лошадей, стараясь не издавать лишних звуков.

В боевой колеснице с серпами на колесах находился Гарпаг. Из куфии[7] торчали жестокие глаза. Он сам управлял вожжами. Рядом с ним стоял какой-то человек в традиционной для мидян войлочной шапочке со сдутым горбом, падающим на лоб. Когда колесницы встретились в чистом поле, стало ясно, что Гарпаг привез толмача.

– Спартанец, царь спрашивает, где друг его Эзоп?! – передал слова Кира толмач. Как выяснилось потом, он был эллином из Лидии, просто перешедшим на службу сперва к Крезу, а теперь и к персам.

Вопрос удивил эфора. Неужели горбун действительно имеет ценность для этого восточного деспота, раз он первым делом интересуется судьбой человека, над которым так посмеялась природа?

– Я здесь, чтобы обсудить вопросы войны или мира, а не судьбу отдельного человека, тем более урода, не достойного жизни! – провозгласил Лакрин. – Города Ионии под защитой Спарты!

– С чего, глашатай Спарты, толкуешь ты о делах ионийцев, а не о печешься о собственных? – переводил эллин слова царя. – Кто право дал судить о том, кто достоин жизни или смерти? Неужто тот, в чьем племени принято давать ложные клятвы, прикрываясь богами, которые не ладят друг с другом, и торговать на базарных площадях прямо у святилищ.

«Его не остановят боги, так может, попытаться запугать военной мощью Спарты…» – подумал эфор и ответил:

– Фокейцы и теосцы, и еще девять городов просили помощи у Спарты через своих послов, вот мы и здесь.

– Негусто вас… Возможно, насобираете побольше воинов, когда придете вновь. Но когда вы высадитесь в другой раз, не будет больше просьб от здешних полисов. Мятежные города я сотру с лица земли! А за ними Спарту!

Решимость перса была неоспорима. Лакрин развернул свою колесницу, но услышал вдогонку:

– Верни Эзопа, останешься ты жив!

Лакрин не обернулся и ударил плетью.

Вернувшись в Фокею, эфор подал тайный знак спартиатам готовиться к немедленному отплытию на галеру. Он приказал своим людям прихватить с собой и ненавистного уродца Эзопа, дабы лишить фокейцев последней надежды на торг с завоевателями.

Персы не контролировали гавань, ее как-никак закрывали городские стены. Лакрин не пожелал покрыть себя славой воина в неравной схватке вдали от родины, спасая трусливое племя. Единственным утешением эфора была мысль о том, что, покинув Ионию, он не оставит удовольствия оскорбившему Спарту персу наслаждаться обществом паяца, коего надменный Кир назвал своим другом.

Без спартанцев Фокея и другие города Ионии не могли продержаться долго. Гарпаг действовал проверенным способом: перед стенами воздвигались насыпи. По ним воины взбирались на парапеты. Катапульты забрасывали город камнями и кувшинами с маслом, лучники с осадных башен выпускали горящие стрелы, устраивая в городах пожары.

Головы зачинщиков восстания были снесены и посажены на копья в назидание остальным ионийцам. Послы, побывавшие в Спарте перед казнью, подверглись пыткам.

Пиферма четвертовали, разорвав с помощью четырех персидских скакунов. Однако после пира, посвященного победе, Кир простил жителей Ионии, но наложил на них двойную дань, напомнив о притче Эзопа о фригийской дудке рыбака, который не добился от упрямых рыб танцев. В итоге их заставили плясать без музыки…

Поиски баснописца ни к чему не привели, исчезли и спартанцы. Спарта не вступила в войну. Это было главным итогом сокрушения Ионийского Союза греческих полисов. Теперь настал черед Вавилона. Покорив его, Кир стал бы владыкой мира.

Глава 20. Не мир, а передышка

Против Кира плели интриги не только в Мидии, Лидии и Ионии. Правда, череда казней на время остановила прыть заговорщиков. Наступил не мир, а всего лишь передышка. И лишь наивные не видели грядущих столкновений. Ведь в Междуречье все еще возвышался блистательный Вавилон, столица мира.

Притязания Вавилона на территории Мидии после отказа Спарты вступить в войну улетучились сами собой. Набонид не достроил свой храм богу Луны Сину в Харране. После отказа Спарты послать свой флот на помощь ионийцам он тоже решил не спешить. Возвращаться в Вавилон он также не желал, оставив на заклание магнатам и жрецам Мардука своего сына и соправителя – Валтасара.

Рано или поздно интересы Вавилона и Персии должны были схлестнуться, но Набонид явно недооценивал персов. Будучи уверен, что Кир увязнет в войнах и подавлении бунтов в собственных сатрапиях, вавилонский царь полагал, что обладает кучей времени, чтобы стать сильнее. К тому же он сам всей душой ненавидел Вавилон, этот гадюшник, где смерть ждала его из-за каждого угла, особенно в квартале Бит-Шар-Бабили. И он подумывал о переносе столицы.

Если бы завоеватель Кир пошел войной на Вавилон, не откладывая это на потом, Набонид не отказал бы себе в удовольствии посмотреть со стороны, как персы истребят это гадкое халдейское племя.

Единственной проблемой являлось то, что Набонид практически не сомневался – изворотливые халдеи изобразят верноподданный экстаз новому правителю, жрецы сдадут с потрохами и его сына Валтасара, и гарем вместе с евнухами, а голову царя принесут персам на золотом подносе. Именно поэтому Набонид не дремал, он готовился…

В период затяжной передышки в новоявленной империи персов понемногу налаживалась мирная жизнь. Кир не обманывался насчет того, кем видел его окружающий мир. Конечно же, завоевателем… Но репутация безжалостного разрушителя тяготила его. Он грезил совсем о другом. Он хотел не разрушать, а созидать.

Все вокруг изменялось, как изголодавшаяся по влаге пустыня, наполненная водой прорытых из Евфрата и Тигра каналов. Сузы превращались в место пересечения торговых путей в ущерб Вавилону. Сатрапии исправно платили дань. Война в Ионии окончательно завершилась победой. Сокровища Лидии обеспечивали строительство новой столицы Персеполя, о которой так мечтала Касандана. Ну а самое главное, что случилось в эти благословенные годы, так это рождение первенца. Кир ходил счастливым, и ему было не до войны.

Тревожные вести приходили с границ империи. Они касались массагетов, поедателей конины, кочевавших в войлочных кибитках. Они грабили караваны и исчезали, как неуловимые стаи волков. Но вести не тревожили Кира, он наслаждался любовью и семейным счастьем. Река Аракс, за которой это скифское племя отважных воинов в высоких колпаках и пестрых одеждах творило бесчинства и угрожало набегами его сатрапиям, текла так далеко, что Киру не было до всего этого ровным счетом никакого дела. А Вавилон?! Вавилон подождет.

Касандана, родив сына, озаботилась строительством дворца в новой столице, подальше от Пасаргад, где придворные лебезили перед матерью царя, не замечая истинную и единоличную царицу Персии, коей Касандана считала себя по праву крови.

Кстати, в Экбатанах персидская знать освоилась настолько, что вельможи мидян, которые до завоевания Киром Мидии пренебрежительно отзывались о персах, стремились с нею породниться. Подобная метаморфоза восприятия персов отразилась и на окружающих странах. Лишь в Афинах и Спарте на них продолжали навешивать ярлыки, награждать обидными прозвищами и нелицеприятными эпитетами, подчеркивая превосходство эллинов над варварами.

Первенец царя Кира в угоду персидской знати был назван в честь отца Камбиса. Касандана оказалась очень властолюбивой, она не уставала твердить подданным, что родила шахзаде, словно это не являлось очевидным фактом. Параллельно она настраивала всех против Манданы. Она не хотела делить власть ни с кем, даже с матерью Кира, к тому же мать Кира была «коварной мидянкой».

Отношения между Манданой и Касанданой стали подчеркнуто холодными. Попросту говоря, они общались лишь в присутствии Повелителя. Удалившись в Персеполь, Касандана добилась того, что подобное общение вовсе прекратилось.

Кир сперва не придавал значения таким пустякам, но когда противостояние царственных женщин вылилось в открытую вражду, Кир все же сделал попытку пресечь такое поведение и спросил жену:

– Почему не жить в согласии? Что мешает тебе быть вежливой к моей родной матери?

– Она мидянка, – огрызалась Касандана. – Она не знает, как воспитывать персидского льва, но постоянно лезет с советами.

– Когда она успевает дать совет, если вы не можете пересечься?

– Она находит способы. Мой лев не превратится в неженку. Он перс.

– Если бы я слушал тебя, моя любовь, то персидский лев никогда не обрел бы крылья и не покрыл бы ими весь мир. Так бы и жил в вольере шикарного дворца на потеху зевакам. – Кир больше не злился на жену, принимая ее такой, какая она была. Характер не переделаешь. Он все еще надеялся, что конфликт с матерью испарится сам собой и не приведет ни к каким последствиям. Но он заблуждался…

Спустя какое-то время Касандана подарила Киру дочь. После этого царь больше не делал жене замечаний и совершенно перестал обращать внимание на ее отношения с матерью, при этом уделяя все больше времени супруге. В этом была его роковая ошибка. Трудно найти на свете более обиженного человека, чем бабушку, лишенную возможности видеть внуков.

Мандана почувствовала себя обделенной сыновней любовью. Именно в этот момент произошло то, что впоследствии перевернуло жизнь Кира бесповоротно.

Гарпаг, которого персы держали в черном теле, после победы над мятежниками в Ионии не получил даже должности сатрапа. Царь не счел нужным поблагодарить своего слугу за подавление сопротивления эллинов. Это не просто печалило мидянина, но и сводило его с ума. Он не находился в заточении, но чувствовал себя изгоем.

Теперь его власть распространялась только на экспедиционный корпус конницы мидян. Могущественного сановника лишили возможности набирать ополчение в покоренных землях. Мало того, появляться в Экбатанах ему также строжайше запретили.

Единственное место, где Гарпагу позволили обзавестись роскошной виллой в оазисе под тенью пальм и кипарисов были превращающиеся в провинциальное захолустье Сарды, но и там за ним следили люди Табала.

Маспии контролировали город безраздельно. Правда, на ключевых хозяйственных должностях все еще находились лидийцы. С ними Гарпаг и сошелся, ведь среди вельмож Мидии у него не осталось сторонников. Там хорошо помнили, как он лишил жизни человека, который помог ему устроить дворцовый переворот и сверг Астиага в пользу молодого Кира. Мидяне приспособились к персам и не хотели возвращения Гарпага.

В отместку Гарпаг замыслил план, в реализации которого ему могла помочь Мандана, дочь его врага, Астиага. В ее сердце он легко нашел отклик, ибо зерно ненависти упало на взрыхленную обидой и завистью почву. Предубеждения к Гарпагу у Манданы не было, она полагала, что ее отец сам виноват, превратив во врага верного слугу.

Гарпаг начал активную переписку с царицей и вскоре убедил ее, что первопричиной отдаления Кира от матери является вовсе не глупая и капризная невестка, а приемные родители Кира. Это они настроили царя против родной матери, и поэтому заслуживают сурового наказания. Какое конкретно – должны решить боги, но неотвратимое и немедленное. Пусть не будет больше повода у подданных сомневаться в вопросах происхождения их царя! Пусть исчезнут те, кто компрометирует Повелителя и бросает тень на его мать своим никчемным существованием! Да будет так!

Мандана не одобряла опрометчивых действий, но и не спорила, не возражала. Она бы с радостью отхлестала не Митридата и Спако, а Касандану, но та была недосягаема за стенами своего дворца в новой столице персов. Поэтому жребий расплаты пал на бедного пастуха и его супругу.

Глава 21. Месть навозного жука

Лакрин вернулся на Пелопоннес с плохими известиями, но диархи и Коллегия эфоров не осудили его действия. Спарте действительно было не до войны. Тем более глупой и бесперспективной войны за продажных ионийцев, которые всегда метались между афинянами и Лакедемоном.

Слабоутешительной, но все же компенсацией провальной миссии уважаемого эфора в Азию была выдача дерзкого критика Дельф горбуна Эзопа оракулу, что спартиаты сделали с чувством глубокого удовлетворения. Во-первых, практикуемая в Спарте евгеника – учение о наследственности – позволяла выносить приговоры горбунам и неполноценным еще до осознания теми собственного уродства, дабы не тратить время на обучение и воспитание неспособных калек, а во-вторых, моральные выродки, коим, бесспорно, по мнению Коллегии, являлся Эзоп, тем более были достойны смерти.

По поводу предстоящей расправы над Эзопом Лакрин произнес блистательную речь, не раз прерываемую аплодисментами:

– Нет, неспроста увечья раздаются на Олимпе. Помешанный, рожденный в рабстве, но в силу хитрости и подлой изворотливости раздобывший статус гражданина, это подобие человека удостоилось почестей в стане врага Эллады. Кощунник и извращенец, Эзоп не считает свое явное предательство изменой крови, переворачивая смысл и путая эллинов своими толкованиями. Он подрывает дух сопротивления иноземцам. Он низвергает всех богов, насмехается над оракулом, их волю доносящим. Этот кривой старик порочен в облике и морально. Но предоставим право казни Дельфам, тем самым подчеркнув, что Спарта – часть Эллады, тем самым доказав, что Спарта – ее честь!

Желая не столько умаслить религиозный центр Эллады, сколько насолить Киру, хотя бы таким образом показав ему свое пренебрежение, Коллегия вынесла решение доставить Эзопа к подножию Парнаса не откладывая, прямо в разгар пифийских игр. Благо Дельфы находились от Спарты на расстоянии двух дней неспешного пути.

Эзопа заковали в кандалы и повели пешком прямо до Фокиды, где возвышался Парнас.

Стерев все ступни и щиколотки в кровь, Эзоп предстал перед советом жриц в святилище Аполлона. Старшая Пифия не очень-то обрадовалась появлению того самого Эзопа, коего жрицы обвиняли в богохульстве, а спартиаты в измене. Отчего они не убили его в Лакедемоне, предоставив пролить кровь мерзавца в святом для всей Эллады месте?

Но делать нечего. Грубые спартанцы никак не брали в толк, что лучше золота нет дара. Уродец ничего не стоит! Но слово, как стрела. Раз выпущено – значит, вернуть. Эзоп так насолил провидцам, что учинить над ним расправу стало делом принципа.

Оракул удалился на совет всех жриц. Тем временем Эзоп, не церемонясь, опустил окровавленные ступни в фонтан с водой, а следом, едва утолив боль и жажду, лег на ступени у алтаря Муз, откуда доносился волшебный звук кифар. Он услаждал слух старика, не то что скрип колес на гонках колесниц, готовящихся к забегам на приз Пифийских игр.

Для старика смотреть на скачки и атлетов было омерзительным занятием. Он находил в этих игрищах святотатство и осквернение обители разума телесными состязаниями…

Наконец удалившиеся жрицы вернулись. Оракул вынес свой вердикт.

– Что скажешь ты, несчастный и обиженный пороком, перед смертью, заслуженной и неотвратимой? Есть что сказать, или умрешь немым, каким на свет родился?

– Мне радостен такой исход, хочу сказать «спасибо»! – улыбнулся горбун.

Пифия закрыла глаза, словно получила удар под дых, но продолжила дискуссию:

– Ты возбудил негодование Эллады, стал изгоем в своем народе и заслужил презрение. Чему тут радоваться?

– Народ меня презрел, не боги, богами я любим! – уверенно заявил Эзоп.

– Отчего же, можешь ты доказать голословное свое утверждение?

– Чего доказывать! Еще мудрец Солон, коего я очень уважаю, сказал, что смерть – итог всей жизни. А смерть моя в святилище Эллады, здесь, в Дельфах, есть признание моих заслуг перед богами!

– Признание твоих заслуг? А не преступлений перед теми, кому Олимп доверил откровения?

Жрицы нашли споры с безумцем бесполезными и уже хотели разойтись, предоставив палачам возможность исполнить вынесенный приговор, но Эзоп вдруг взмолился:

– Вы ошибаетесь на мой счет!

– Твое раскаяние уже не остановит рок, – твердо отрезала Пифия.

– А может, больше вы заблуждаетесь на свой счет! Кто убедил вас, что общаетесь с богами? Не сами ли себя вы объявили гласом божьим ради подаяний эллинов? Не сеете, не жнете, однако пируете и наслаждаетесь почетом!

– Тебе, изменнику, почета не дождаться. Водил ты дружбу с персом. Но что имеешь ты в виду, смертный, когда ты говоришь о заблуждении?!

– Я басню расскажу и истолкую, чтоб вы не утруждались зря. Она об этом. О заблуждении… Как-то лев преследовал быка. А бык укрылся от льва в пещере. Там находились козы и давай быка лягать. Он промолчал и не ответил тем, кто был заведомо слабее. Но почему он не ответил? Не потому ли, что он льва боялся? Не коз же опасался бык! Вот так и я, готов стерпеть обиды, унижения от вас, но по одной причине – не знаю, как оценят боги, коль я лягну тех, кто искать пытается их покровительства и славы, как, собственно, и я. Как не прискорбно мне, но я ведь равен с вами.

Ты равен с нами только в собственных мечтах.

– О равенстве таком я вовсе не мечтаю! – съязвил Эзоп. – Вот вам еще! Орел с жуком не равен. Орел так думал. Уверен был, что нечего жука навозного бояться! А жук настолько изничтожил парящего орла, что тот пожаловался Зевсу. А было так. Летел орел за мышью. А мышь увидела навозного жука и попросила у того защиты. Жук умолял орла не трогать мышь. Но тот отверг мольбы и съел свою добычу. Тогда из мести жук навозный дождался, пока появится потомство у орла, залез в гнездо и яйца разбил. И так он делал каждый раз, когда орел потомства ожидал. Тогда, поняв, в чем дело, орел пожаловался Зевсу. Зевс вызвал вдруг жука на суд, но жук неумолимо настаивал на праве мести за убийство беззащитной мыши. Зевс справедливый выслушал, проникся решимостью жука и по-другому решил помочь орлу, взяв на хранение яйца невылупившихся птенцов. А жук, узнав о том, что Зевс держит яйца на своих коленях, слепил и бросил шарик из навоза за пазуху ему, тем самым щекотку вызвав. Зевс встал, и яйца снова вдребезги разбились. Что это означает? Что месть нижайшего из всех созданий, такого как меня, и после смерти будет докучать вам, даже боги не помогут ее вам избежать! Бессмертным делаете вы меня, вернее, боги вашими руками! Когда же месть моя и разоблачение падут на ваши головы, тогда прозреете, поймете, что Эзоп – счастливейший из смертных, как и предвещал Солон. Я был рабом, а стал свободным. Я смертен был – но имя вознеслось к вершинам. Оракул будет погребен без имени, Эзоп останется в веках непобежденным. Мое уродство было мне обузой лишь до тех пор, пока не понял я, что недостаток – преимущество мое. Он дан богами, чтобы я искал усладу не в телесном, а в том, чего вам не понять! Почета и признания я дождусь, и время нас рассудит!

– Палач, веди его к Парнасу. Безумец должен умереть! – сказала Пифия.

Эзоп был сброшен. Разбилось тело бренное о камни. Орел-стервятник так и не дождался, когда сгниют останки. Их растащили по кускам для ритуала те, кто вдруг придумал, что тело нечестивца для варки в амфоре в святилище у сына Аполлона и Фии вполне сгодится. Парами только стоит надышаться, впасть в экстаз да закатить глаза, прокашляться и объявить, что боги уготовят всем претендентам на приз престижных пифийских игр.

Кифары пели заунывно о смерти горбуна Эзопа. О ней узнал и Кир. Подробности на время ввергли царя в уныние. Но вдруг он вспомнил, что сам Эзоп стремился в Дельфы, хотя и знал об участи своей. Так значит он добился все же того, чего хотел. В память о своем советчике и друге Кир поклялся, что не отвергнет только тех пророков, кто ради веры готов жертвовать собой.

Глава 22. Незапятнанная репутация

Гарпаг небезосновательно точил зуб на Кира и всю персидскую верхушку. Его действительно отстранили от аристократической элиты и всячески унижали, закрыли доступ к несметным сокровищам имперских городов и провели черту оседлости, запретив появляться в Экбатанах.

Он продал свой дом в бывшей столице Мидии, ныне превратившейся в одну из трех столиц Кира Великого. Его резиденция с высокими башнями и крепостными стенами мало отличалась от царского дворца, но персы вынудили его отдать виллу и сад за бесценок.

Гарпаг не успел зажмуриться, как все вернулось на круги своя. История прокручивалась по спирали, вернув сановника во времена Астиага, когда он просто молчал, ожидая момент для змеиного броска и смертельного укуса.

Он вновь копил яд, чтобы ужалить им весь мир, отвергший его и незаслуженно поставивший в столь стесненные рамки.

Никто не лишил бы его того, что нельзя забрать – изощренного мозга, который мог обдумать и реализовать самый коварный замысел.

Исполнение намеченного плана без союзников было бы верхом непредусмотрительности. Важна была каждая мелочь, каждая деталь, каждая монета. Любое упущение могло навредить делу. Грандиозная афера должна была стать предтечей великого брожения.

Полагаться на вельмож Мидии Гарпаг не мог, а Мандана, несмотря на лояльность, кроме доброжелательных ответов на его письма, не предпринимала никаких реальных шагов, чтобы хоть как-то поучаствовать в заговоре и расшевелить осиное гнездо персов с помощью своих связей в Экбатанах.

Гарпаг был готов ущемить собственную гордыню и согласился бы даже на привлечение к мятежу престарелого Астиага. У того еще оставались рычаги в покоренной персами Мидии, но Астиаг смирился с ролью провинциального сатрапа и доживал свой век.

Отыскать ключ к тайным желаниям Манданы оказалось проще простого, но это не являлось краеугольным камнем грядущего хаоса. Мать Кира, по змеиному замыслу автора, нужно было связать со зреющим заговором кровью.

И вот час пробил! Наконец Гарпаг достиг желаемого, спровоцировал так необходимый для начала активных действий ответ. Он получил то, чего так жаждал. Перед ним лежало нужное письмо, где было черным по белому сказано следующее:

«…Митридат и Спако не так добродетельны, они не оценили благосклонность царицы и мое доброе к ним отношение, став яблоком раздора некогда крепкой семьи и угрозой династии!..»

То самое! Гарпаг торжествовал. Мандана не обладала нужным ресурсом, но имела достаточный авторитет. В случае провала Гарпаг всегда мог сослаться на то, что выполнял волю матушки-царицы, неправильно истолковав ее пожелание.

Итак, первым делом нужно было убить Митридата и Спако, посеяв хаос в Мидии. Персы обвинят во всем мидян. Он подогреет подозрения полученным письмом с нужными строками. Убийство пастуха и его «собаки» спровоцирует настоящую резню, а ответные действия столкнувшихся с террором мидян приведут к бунту и свержению Кира. Сопротивление всколыхнет соседнюю Лидию и подтолкнет ионийцев к новому восстанию. Киру придет конец. Он неизбежен!

Чтобы поднять восстание против персов в Мидии и Лидии, были нужны наемники. Много наемников! Эти разбойные отряды не сбегаются на запах крови, зато чуют запах монет. Гарпаг собирался залезть в сокровищницу побежденного Креза.

Тайный лаз к богатствам, которые позволят осуществить задуманное, вскоре был проложен.

Доверчивый Кир поручил надзор за сокровищницами святилищ Кибелы и Аполлона, а также закромами Акрополя на горе Тмол некому Пактию, лидийцу, которого Крез считал неподкупным бессребреником, навязав это мнение всему народу. Именно по причине всеобщего мнения о Пактие, Кир предположил, что эта характеристика не знакомого ему человека и есть непреложная истина. Зная, что маспии Табала могут не устоять при виде золота, он отдал связку ключей бывшему казначею Лидии.

Никто, кроме Гарпага, не смог бы разоблачить Пактия. Его жилище напоминало хлев, а все свое жалованье он раздавал беднякам, заслужив их безмерное уважение. Но Гарпаг следил за Пактием не меньше года и однажды он понял, что частые походы казначея к утесу происходят неспроста. У Пактия имелась собственная пещерка, где он складировал по монетке в день после посещения вверенных ему хранилищ.

– Ну и как ты смог собрать столько золота? – донесся вопрос из полумрака.

Пактий испугался. Он смутно, но каждую ночь представлял тот день, когда кто-то проследит его путь и отыщет его тайное место. То самое, где он становился самим собой и мог предаться своему единственному пороку – любованию этим блестящим металлом, не чужим, а принадлежащим ему. У него накопилось много. Сундуки даже иногда сверкали от слабого лучика солнца, преломляющегося о перекрывающий вход огромный валун строго в одно и то же время. Потом солнце уходило в зенит. Тогда его тайник накрывала тень, и становилось грустно от того, что он не может тратить накопленное без оглядки на новых сатрапов, открыто и безбоязненно.

– Это оказалось просто, доверие ко мне привело к бесконтрольности, леность персов освободила меня от обысков, складки в грубой ткани аскета от трех стежков иглы превращаются в карман. Вот и все, – честно ответил Пактий. – Но пришел конец моему воровству, раз здесь Гарпаг, десница Кира…

– Креза ты тоже грабил? – спросил Гарпаг.

– Креза я не грабил, он знал, что я вор, – заявил казначей.

– И почему же не казнил тебя, а позволял воровать?

– Потому что знал, что я одинок и алчен. Что я болен. Что чахну в укромном месте над похищенным золотом, не зная, как его потратить. И, конечно, потому что бывал в этом месте. По сути, этот тайник – его четвертое хранилище, которое Крез берег на черный день… – заплакал Пактий. – Для него он настал неожиданно, теперь для меня.

– Неужели ты бы не хотел с пользой потратить эти сбережения? – вдруг осенило Гарпага.

Этот Пактий мог пригодиться не меньше, чем его золото, ведь у этого человека среди его соплеменников была незапятнанная репутация честнейшего из людей. Он мог поднять на борьбу против персов недовольных их присутствием лидийцев. Гарпаг понимал, что для роли лидера восстания в чужих краях он негоден, для любого местного он – такой же захватчик и угнетатель, как и перс Табал.

– Потратить? Так ты не казнишь меня? – недоумевающе захлопал глазами Пактий.

– Да, потратить на восстание против персов… Нанять ионийских гоплитов. И подкупить мидян, – нарисовал перспективу Гарпаг.

– Ты поведешь нас?

– Нет, ты теперь вождь, если хочешь жить…

Глава 23. Собака лает от бессилья

Ионийцы и остатки верных Гарпагу мидян напали на верхний город и, молниеносно перебив большую часть оставленного Киром гарнизона, подступили к внутренним стенам, защищающим акрополь.

Им нужна была голова вождя маспиев Табала – сатрапа Лидии. И сокровища! Набрать армию, способную сражаться с персами, в разоренной и истощенной стране без огромных средств было нереально.

Пактий не участвовал в штурме. Он объявил себя лидером освободительной войны и подбивал народ на неповиновение персам. Получалось у Пактия плохо. Одной репутации праведника не хватало.

Сформировать массовое ополчение не удалось. Его призыв к согражданам скинуть захватчиков, снова поменяв кифары на мечи, не увенчался успехом. В нем все же видели казначея с добрым именем. Это не помогало там, где многие предпочли бы видеть воина с плохим.

Ораторским даром Пактий также не обладал, а золото из его тайника быстро разлетелось по городам Ионии, предоставившим всего два отряда гоплитов.

Эллины не особо ладили с оставшимися в распоряжении Гарпага мидянами, имея свежие воспоминания о том, кто именно осаждал их города. Поэтому действия напавших на Сарды мятежников не были согласованными.

Табал смог закрыть ворота внутренней стены и засесть с верными телохранителями в двух святилищах и царских палатах у акрополя.

Гарпаг поручил Пактию закончить дело с недобитыми маспиями, оставив ему наемников-эллинов. Сам же отбыл в Каппадокию…

Восстание, конечно же, может начаться стихийно, если есть весомый повод – казус белли. Но когда имеется заинтересованный организатор, то повод рождается в его изобретательной голове. Гарпаг спланировал все с начала и до конца.

Когда искра попадает в сухой хворост, а ветер стремительно распространяет пламя – плавится воздух, и он спирает дыхание у людей.

Остановить раздутый пожар уже почти невозможно. Вызвавший его творец хаоса подливает масло в огонь. Лучшим маслом для разжигания пожара мятежа является кровь невинных.

Обе стороны конфликта имеют свое толкование вины, и только желающий хаоса знает, что казус белли – это всего лишь повод к войне, но не ее причина и тем более не залог ее продолжения.

Мятеж быстро подавят, если народ недостаточно натерпелся и насмотрелся. Крови должно быть много, и ненависть должна овладеть умами подавляющего числа граждан.

«Мидяне убили моих отца и мать!» – в ушах Гарпага набатом раздавались слова его врага Кира. Он отчетливо слышал их. Он представлял гримасу ужаса на лице царя. И он ликовал в предвкушении своего триумфа. Кир будет рыдать, когда узнает, что Митридат и Спако, эти ничтожные простолюдины, не имеющие права на гордость и сопротивление, не укрылись в своем убежище от жестоких убийц. Кир обязательно узнает, что заговор составили его новые подданные-мидяне и что сделали они это, дабы угодить его матушке – царице Мандане.

Гарпаг пронзит Кира в самое сердце, причинит поистине невыносимую боль. Мосты сожжены! Возврата к миру нет! Сапог перса не будет более топтать Мидию, Лидию и Каппадокию! Есть более достойный и благородный человек, кто призван богами править этой благодатной землей – благоухающими оазисами Меандра и золотоносными приисками Пактола, лидийской равниной, простирающейся до реки Галис и родиной дивных коней, Каппадокией, а главное, дворцами и пастбищами, оливковыми рощами и садами в холмистых окрестностях Экбатан, где когда-то был его дом, отнятый персами!

Именно ему воздадут почести, когда он изгонит персов руками марионеток-лидийцев и наемников-ионийцев, которые щедро вознаграждены свалившимся с неба золотом. Ну а его соплеменники? Что они? Поддержат ли бунт, вспомнят ли те времена, когда подтрунивали над персами, как над неотесанной деревенщиной, когда с пренебрежением относились к персидской знати, не имеющей куртуазных манер.

Он слишком хорошо знает своих соотечественников. Мидяне признают его царем только в том случае, если он будет успешен в своей борьбе и достаточно жесток, чтобы не щадить даже друзей. Уж это он уже всем доказал, когда собственноручно казнил самого преданного из вельмож ни за что, а вернее, только затем, чтобы показать свою силу.

…Убийцы переправились через Галис. Скоро они подобрались слишком близко к отправной точке зловещего замысла. Гарпаг был среди них. И он тоже обнажил свой акинак, надеясь первым увидеть пастуха.

Мидяне окружили каменный дом Митридата на пологом склоне у самой реки.

Собака пастуха учуяла запах чужаков издалека. Она побежала к спящему Митридату, забыв о стаде. Сучка, недавно ощенившаяся, не лаяла и даже не визжала. Язык болтался, синхронно отбивая каждый прыжок. Еще один булыжник, отскок от него и прыжок через можжевеловый куст.

Собака уже разглядела подбирающихся к сонному хозяину людей. Их намерения были неизвестны. Но предупредить пастуха об опасности было нужно во что бы то ни стало. Неосознанный порыв влек ее в неизвестность.

Преданность могла обернуться чем угодно. Но разве собака думает о последствиях, когда речь идет о верности? Сучка в эти моменты забывает даже о стаде, бросает пост и стремится выполнить главную в жизни миссию – упредить беду, нависшую над кормильцем.

Да и что есть для собаки и пастуха стадо? По большому счету они поедают больше мяса овец, которых пасут и защищают, чем волки, но разве овцы жалуются на это? И разве не так устроен мир? Мир несправедлив к животным, рожденным для приготовления яств. Но как размышлять о справедливости, не зная основ мироздания, лишь догадываясь о происхождении жизни и фатализме смерти? Митридат не увидел лица своего убийцы. Его закололи во сне. Спако открыла глаза и увидела человека. Того самого, что надругался над ней, когда она была молода и красива. Она не хотела предавать своего Митридата, но была слаба, беззащитна, унижена. У нее не было защиты, когда не было рядом ее Митридата. И вот его снова нет. Этот человек только что убил ее мужа. Спящего. И теперь он стоял перед ней.

Спако встала на колени, чтобы принять смерть. Она взяла ладонь убитого пастуха и крепко сжала ее, закрыла глаза, ожидая удара. Но вдруг услышала лай. Сучка, обласканная Митридатом, набросилась на убийцу сзади и сбила Гарпага с ног. Он уронил акинак.

Собака кусала его со свирепостью хищника. Хозяин был мертв, она не успела. Но вот хозяйка. Она в опасности. Этот чужак принес смерть.

Спако не мешкала. Схватив акинак, она со всей яростью отчаявшейся и обреченной женщины ударила убийцу. Один, два, три раза и напоследок всадила клинок ему в спину.

– Сучка убила Гарпага! – схватились за голову подоспевшие к развязке мидяне.

Они закололи сначала собаку, издавшую душещипательный предсмертный визг, раздавшийся на всю долину, затем они вытащили из дома женщину и отрубили ей голову. Так повелел перед тем, как пойти на дело, их хозяин Гарпаг. Он словно предчувствовал неладное. Но кто мог предположить, что собака станет причиной гибели столь могущественного человека.

Отрубленная голова матери-кормилицы великого Кира должна быть посажена на копье в войлочной мидийской шапке и выставлена на всеобщее обозрение у стен персидского сатрапа в Экбатанах. Именно за это им было заплачено, а значит – так оно и будет!

Глава 24. Ссылка к хребтам Гиндукуша

– Что толку мне в победах и завоеваниях, когда я не смог защитить мать?.. – Кир терзался и бездействовал. Понимая, что не получит ответа от людей, он взывал к Ахура-Мазде, но в мире богов к его мольбам оставались глухи.

В Экбатанах началась смута. По соседству, в Лидии, сатрап царя Табал все еще был заперт в акрополе, ожидая либо расправы, либо чудесного спасения.

Кир же не реагировал на тревожные вести. Стража никого не подпускала к царю. Он оплакивал мать, и казалось, что ему не было никакого дела до разгорающегося мятежа.

Царь отрешенно смотрел на трон, украшенный по бокам зооморфными коронованными сфинксами с бородатыми лицами, львиными туловищами и орлиными крыльями. Он ходил вокруг него, не собираясь садиться.

Он был готов немедленно отдать это проклятое седалище, всю свою власть в имперских столицах и сатрапиях за одну только улыбку Спако, за ее покой, за прикосновение ее руки к своей голове, за возможность послушать ее добрую сказку про дивный мир, где люди летают, словно птицы, а бабуины умеют читать.

Кир вспоминал материнские рассказы и ее колыбельную песню, которой Спако убаюкивала непоседливого мальчика в те годы, когда он был по-настоящему счастлив. Воспоминания уносили его далеко от действительности, и ему не хотелось возвращаться в жестокий мир…

Наиболее ретивые персы под шумок отбирали имущество у мидян, заподозренных в заговоре против персидского владычества, чем спровоцировали ответные действия недовольных огульными обвинениями и засильем пасаргадской верхушки. А Кир все молчал…

Тем временем ионийские наемники обнаглели настолько, что возомнили себя хозяевами Сард, чем немало возмущали местных жителей, которые считали, что Пактий – никакой не вождь восстания, а всего лишь мытарь и казначей, который примерил на себя неподходящую тогу воина. Его авторитет падал с каждым днем.

В Сардах не сомневались, что на помощь Табалу вскоре придет огромная армия персов, поэтому старались особо не выпячиваться в своих симпатиях к горемыке Пактию. Ионийцев же здесь терпеть не могли. В этих мародерах видели временщиков, а те подтверждали такую репутацию постоянными набегами на селения речной долины, подвергая разорению виноградарей и землепашцев и объясняя свою ненасытную сущность нуждами восставших.

– Тогда почему вы здесь, а не осаждаете акрополь? – интересовались ограбленные лидийцы.

Ответом были новые поборы, противостоять которым Пактий со своим небоеспособным ополчением никак не мог. Лидийцы как-то очень быстро после покорения персами совершенно отвыкли от войны.

Смута по ту сторону Галиса имела шансы стать настоящим восстанием, но для этого нужно было одно условие – успехи мятежников в Сардах. А Табал по-прежнему держался. Он ждал Кира, и не сомневался, что царь очнется от спячки и пришлет помощь.

Время шло. Маги посоветовали приставить царю опахальщиц, омыть его в термах и развлечь танцовщицами, показать диковинных павлинов и грациозных леопардов, устроить соколиную охоту… Наконец, залить его горе лучшим вином. Он отверг все виды развлечений, а увидев гетер и танцовщиц, пришел в бешенство и опрокинул кубки.

К реальности его вернуло лишь письмо… Его нашли в доме Гарпага – убийцы его отца и матери, оно хранилось в секретном ларце. Он сразу узнал свиток царицы Манданы – своей родной матери. Это был ее тубус с монограммой, инкрустированный морским жемчугом.

Содержание прочитанного сначала ввергло его в уныние, а потом разбудило гнев. Возможно, в данной обстановке именно ярость могла вернуть царя к деятельным поступкам. И он вызвал мать, чтобы посмотреть ей в глаза.

Мать стояла перед сыном, глядя на знакомый ей тубус и скрученное письмо. Мандана жалела о том, что позволила затуманить свой мозг злодею Гарпагу, но не издавала ни звука, не выронила ни слова раскаяния.

Ее глаза были красны от выплаканных слез, но ее голова гордо сидела на плечах. Она была царицей, коей не подобало выдавать истинное настроение. Она не оправдывалась и не молила о пощаде.

Но хуже всего было то, что она не просто не хотела раскаиваться публично, она не признала бы своей вины даже наедине с родным сыном. Не позволяла гордыня. Не давала обида.

Перед глазами стояла надменная невестка. Она смеялась в лицо, торжествуя над ее падением. Так представляла Мандана. Над ней смеялась и жена пастуха с собачьей кличкой, которая отняла у нее любовь Кира. Так считала Мандана. Гордая и непоколебимая царица отдала свою участь на откуп судьбы. Решение было за ее сыном, могущественным повелителем и завоевателем мира.

Кир стоял напротив матери. И сказал ей:

– Как ты думаешь, что должен чувствовать человек, которому суждено было увидеть отрубленную голову матери, посаженную на копье?

– Твоя мать перед тобой! – произнесла Мандана. – Я твоя мать, единственная мать Кира Великого.

– Первой назвала меня Солнцем Спако. И тогда я не был великим… Да и сейчас я вовсе не велик, раз уж настолько слаб и немощен, что не могу защитить собственной матери.

– Я не прошу защиты.

– Я не о тебе. Пусть тебя защищает тот, от кого ты когда-то не защитила меня. Твой отец. Отныне ты будешь жить в Бактрии, богатейшей и при этом самой дальней из моих сатрапий, стоящей на краю мира у горных хребтов Гиндукуша. Наслаждайся обществом моего дедушки, который когда-то хотел меня убить. Вы достойны друг друга, ведь ты желала смерти моей мамы…

Когда Кир отправлял царицу Мандану в ссылку в далекую сатрапию, находившуюся под управлением его родного деда, бывшего царя мидян Астиага, она кричала всем вокруг, что она, и только она – мать великого Кира!

Глава 25. Копье судьбы

Кир собрал персов и мидян на царском дворе и вышел в галерею. Подданные смотрели на царя снизу вверх, и солнце слепило глаза. Царь держал в руках копье. То самое, с которого сняли голову бедной Спако.

Все полагали, что он бросит его в сторону Галиса и объявит беспощадную войну Лидии, войну на истребление целого народа, но Кир сказал:

– Персы, мидяне, подданные мои! Отныне я накажу каждого, кто будет сеять смуту в Экбатанах, заявляя о превосходстве крови. Так же будет и по всей империи! У вашего царя нет предпочтения. И даже лидийцы – граждане моей страны, которые просто заблудились. Они вернуться в лоно моей заботы и опеки. А сейчас я приказываю вам, персы: отдать конфискованное! Со словами примирения и покаяния. Я назначаю главным военачальником мидянина Мазареса! Он отныне око и меч царя! Персы и мидяне – арии, и две руки общего тела. Не вражда, а равенство между вами удвоят мою и вашу силу и завоюют весь мир. И в этом мире будут процветать все племена, признавшие власть вашего царя. И не будет более лицеприятия по цвету кожи и разрезу глаз! И будут чтить мудрость и богов! Солнце одинаково светит присягнувшим на верность династии Ахеменидов. Я царь всех народов и каждого человека в отдельности… Только так возвеличится Персия и станет править любовью, а не страхом! Это говорю вам я, Кир, – посланец Ахура-Мазды и возлюбленный Анахиты! И скоро Мардук вавилонский провозгласит меня царем всех царей в столице мира! Придет время, и мы возьмем Вавилон!

Воины били акинаками по щитам в предвкушении великого похода. Копейщики поднимали копья и выкрикивали имя своего царя. Лошади вставали на дыбы от синхронного клича и били копытами, поднимая клубы пыли.

– Лидия падет лишь от упоминания обо мне!

В завершение пламенной и воинственной речи Кир передал копье послам, отправляющимся в Лидию. Он указал вручить копье лидийцам со словами: «Земли и воды! Идет палач Кира мидянин Мазарес! Ужаснитесь, ибо для вас этого много. Сдайтесь и молитесь, чтобы не явился сам Кир и не превратил в пепел некогда процветающий край!»

Послам было велено потребовать безоговорочной капитуляции и немедленной выдачи зачинщика мятежа Пактия.

Условия мира заключались в следующем: лишь в случае, если лидийцы добровольно сдадут оружие и передадут в руки персов и мидян своего вождя, Кир пощадит их и соблаговолит обрабатывать свою землю под его защитой и покровительством. Иначе их ждут смерть, позор и рабство.

…Послы Кира прибыли в Сарды, и слабовольный Пактий, удрученный тем, что остался один на один со свалившимися на него полномочиями лидера мятежа, допустил персов к Табалу, несмотря на то что ионийцы категорически этому возражали. Это было хорошим знаком. В среде восставших наметился разлад.

Лидийцы, которые успели возненавидеть надменных и кичливых наемников из Ионии, настойчиво просили Пактия не препятствовать передвижению знатных персов по городу, пытаясь задобрить завоевателей, вымолить пощаду у Кира и выйти сухими из воды.

Табал обрадовался визиту посланников Кира. Его соплеменники сообщили ему с глазу на глаз об условиях царя и поинтересовались мнением сатрапа, насколько вероятно, что они выберутся из Сард живыми, если озвучат требования Кира на совете мятежников. Табал ответил, что готов выйти к бунтовщикам сам, чтобы спасти их жизни, но послы испугались реакции Кира и решили действовать самостоятельно.

Вдоволь наевшись, послы поняли, что маспии располагают достаточными припасами, чтобы продержаться в акрополе до подхода армии Мазареса. Теперь нужно было склонить к миру лидийцев. Шансы на это были, но искусная дипломатия не являлась коньком персов. Они были слишком прямолинейны и разговаривали языком ультиматумов. Оттого жизнь персидского посла всегда висела на волоске. После объявления требования царя «земли и воды» делегат Персии мог оказаться без головы, либо быть обласканным Киром после успешного выполнения высочайшего поручения.

Пактий сидел на Совете с поникшей головой. Его руки тряслись, и он с трудом мог сдерживать дрожь в голосе. За несколько дней мятежа он осунулся и постарел лет на десять. Его ниспадающие на плечи кудри замаслились и посерели. Глаза налились кровью от усталости. Он исхудал и походил на костлявую дикую кошку, которую жизнь потрепала настолько, что люди перестали ей умиляться и готовы брыкнуть за один только вид. Казалось бы, такая кошка способна вызвать жалость, но ее худоба, напротив, отвращала и настраивала на единственное действо – ее хотелось лягнуть и выгнать со двора…

– Вы должны сдаться и выдать Пактия. Таковы условия Кира. И тогда царь Кир не станет жечь город и долину Миандра руками своего полководца и палача – мидянина Мазареса, который уже выдвинулся в Сарды. Смиритесь, и царь не обратит в рабство ваших жен и детей! Он разрешит вам заниматься торговлей и лишь посчитает вас за непослушание порабощенными и ущемленными в правах. Но вы будете жить! Вся земля и вода – собственность и домен Кира Великого. У вас есть день и утро, чтобы принять решение, а мы передадим вашу волю нашему повелителю.

Персы взирали на окружающих и видели, что лидийцы чураются бывшего казначея, словно прокаженного, а ионийцы скучно зевают, не осознавая, что от них здесь больше ничего не зависит.

Наутро лидийцы схитрили. Они уговорили Пактия бежать в Эолиду, чтобы не навлекать гнев персов на Сарды и избавиться от ионийцев, которые все время требовали платы. Старейшины и жрецы убедили невольного вождя бунта, что бегство из Сард – единственный способ остаться не просто в живых, но и прослыть героем.

Ионийцы, проснувшись утром и не обнаружив Пактия, оседлали своих лошадей, прихватили все, что плохо лежало, и удалились в Ионию. По дороге они снова грабили лидийцев, утверждая, что их вождь и спаситель Пактий, поднявший восстание против персов, с ними не расплатился.

Лидийцы сопротивлялись как могли, но наемники умели отбирать добро у мирных граждан, особенно у пожилых и немощных.

– Справедливость требует платы! – кричали они. – Ваш Пактий должен нам!

– Какой же он наш?! И где же здесь справедливость? – пытались отказаться лидийцы.

– Справедливость не есть равенство. Достойные получают все! Нерешительные – ничего! – Ионийцы были уверены, что восстание провалилось не по их вине и не вследствие их алчности, а единственной компенсацией проигрыша могут стать лишь трофеи и экспроприации.

Поживиться в долине можно было вином и лепешками, тканями и лошадьми. Как они считали: невыплаченное жалованье за целый месяц осады давало им повод не церемониться с народом, который предпочел смирение свободе.

Пактий явился в самый богатый эолийский[8] город Киму ни с чем. Нищий и разбитый. Он попросил защиты у эолийцев и их богов, которых назвал своими.

– Чего же ты не бежал в ионийские города? – спросили его аристократы. – Они верят в тех же богов и чтят те же традиции. Они тоже укрывают в своих городах попросивших защиты. Почему ты пришел именно к нам? Не потому ли, что должен им плату и бежишь не только от персов, но и от собственных наемников? Хочешь навлечь беду на наши города и острова?

– Я пришел к вам, ибо вы люди чести! – маневрировал Пактий, чтобы понравиться не только аристократам, но и простолюдинам. – В Сардах о кимийцах из Эолиды до сих пор слагают легенды о том, что вы без приглашения даже в сильный дождь не встанете под портик галереи, если вас не пригласит хозяин дома. Вы не вероломны, как ионийцы, которые берут чужое без спроса, и вы укрываете тех, кто слаб и беспомощен.

Лесть подействовала. Люди прониклись к беде Пактия. Но аристократы пошли на уловку, чтобы избавиться от нежелательного гостя. Они отправили в Милет к оракулу, которого почитали и в Эолиде, гонцов, чтобы спросить, как поступить с беглецом. Они не сомневались, что оракул присягнувшего на верность Киру города изречет пророчество в интересах Персии.

Так и случилось. Когда гонцы вернулись, они опускали глаза, глядя в сторону Пактия, и лидиец понял, что обречен.

У него не было золота, и он не мог откупиться. Но самым обидным являлось то, что некоторые знатные эолийцы надеялись выгодно продать Пактия персам… Заступились за него не самые авторитетные глашатаи. Они стали спорить с вернувшимися из Милета, доказывая, что пора избавляться от влияния жрецов из персидской вотчины. Пусть даже они служат в святилище Аполлона, но одновременно они служат и персам! К тому же они хоть и эллины, но из вероломного племени ионийцев.

В Милет отправилась вторая делегация, но получила тот же ответ о выдаче Пактия персам. Тогда негодующие эолийцы разорили гнезда птиц, свивших свои жилища на жердочках святилища.

Оракул негодовал:

– Как вы смеете разорять жилища укрывающихся в храме птиц.

– А как вы выносите прорицание о выдаче молящего о защите вразрез с законами Эллады? – прозвучал ответ.

– Больше не приходите в Милет, эолийцы! На ваши головы пало проклятие. Прорицание уже не поможет вам! Выдав Пактия, вы прогневаете богов! И они низвергнут Эолиду в пользу Ионии. Не выдав же его, вас раздавит перс! И ваши города и земли все равно достанутся Ионии. У вас нет выхода! Вы – мертвецы в любом случае! А теперь идите прочь!

Выяснив истинную причину пророчества, коей была конкуренция за гегемонию на побережье, аристократы Кимы задумались еще крепче.

Принять решение о выдаче лидийца действительно означало разгневать богов: ведь гость молил о защите и укрытии, а закон гласил, что Аполлон предоставляет убежище в своем храме даже убийце, тем более Пактий в глазах горожан был вождем антиперсидского восстания, то есть героем.

Оправдать его выдачу персам могли только три вещи. Во-первых, он дружил с ионийцами, которые не так давно аннексировали у Эолиды Смирну. Во-вторых, укрывательство Пактия грозило городу разрушением, и, в-третьих, польза от его присутствия была намного меньше, чем выгода от его продажи. К тому же требование выкупа у персов не ущемляло гордыню греков, напротив – говорило об их бесстрашии.

Было решено отправить Пактия на остров, дабы обеспечить себя достаточным количеством времени для торга с персами. У персов не было флота, на Лесбосе они не смогли бы дотянуться до бунтовщика, а город Кима мог подвергнуться осаде, будь Пактий за его стенами.

Когда Мазарес подступил к Киме с войском персов и мидян, то потребовал выдать изменника царю Киру. Кимийцы ответили, что этого человека и след простыл, но они могли бы посодействовать в его поисках за определенную плату. Речь шла о большом куске земли, равном тому, что забрали у эолийцев их собратья по вере и крови – ионийцы. У Кира было много земли, и царь согласился. Скоро отрубленная голова Пактия оказалась на том самом копье, которое Кир не бросил, чтобы развязать войну, а передал послам, чтобы установить мир.

Когда Кир смотрел на эту казнь безучастно. Ее жестокость не тронула его и не принесла никакого удовлетворения. То, что он потерял, невозможно было вернуть. Но возмездие царя не могло не состояться.

Так бесславно завершилось восстание Лидии. Киру даже не потребовалось собирать огромную армию по всем сатрапиям новой империи и вести воинов через реку Галис лично. Все произошло само собой.

Его ставленник Табал, выйдя из акрополя, построенного еще Крезом, встретил коленопреклоненную толпу из лидийской знати, сложившей оружие и посыпавшей голову пеплом. Лидийцы надели длинные тоги и высокую обувь, не приспособленную для военных походов, указывая на полное смирение перед персами и мидянами. Арфы играли музыку мира, моля о милосердии. И Кир снова проявил великодушие, но позволил Мазаресу разорить окрестности долины Меандр еще раз вслед за ионийцами.

Глава 26. Падение Вавилона

– Камбис уже вырос… – ласково шептала Касандана. – Возьми его в поход. Ему пора становиться мужчиной.

– Ты хочешь отправить на войну собственного сына, а ведь война всегда непредсказуема. Поле брани не различает людей по сословиям и не щадит даже царей, – вздохнул Кир.

– Я хочу отправить на войну не сына, а царевича. Я мечтаю, чтобы твой львенок был рядом с тобой и впитывал мудрость правителя от отца. К тому же лишь подле тебя он защищен даже лучше, чем в Экбатанах или в Сузах, ведь я по-прежнему не верю ни мидянам, ни жителям Элама, хоть ты и называешь их подданными, равными персам. А в Персеполе слишком душно.

– Зачем торопиться с войной?..

– Ты же сам говорил о ней воинам. Обещание царя – свято. Они только и твердят о Вавилоне. Твои лазутчики доносят, что халдейская знать и жрецы на твоей стороне и только и ждут сигнала, чтобы поднять восстание против погрязшего в разврате и пьянстве Валтасара.

– Смотри-ка, я и не знал, что мои разведчики ходят на доклады и к тебе… – неприятно удивился царь.

Касандана встала с кровати, бросила беглый взгляд на себя в медное зеркало и расплела косу. Она сболтнула лишнего, но не хотела отступать в своем натиске на Кира.

– Ты редко бываешь в Персеполе, не хвалишь меня за то, как я управляюсь с делами. Я уже привыкла к этому. Но твой сын… Он достоин видеть отца. Воспитатели восхищаются его способностями. Он действительно возмужал и стремится быть похожим на тебя. Но для этого ему нужна самая малость – он должен хотя бы тебя видеть, чтобы сверять свои поступки с образцом. Тогда он и мыслить будет так же, как великий Кир.

– Ты убедила меня, жена. – Кир обнял Касандану и поцеловал ее в шею. – Он пойдет со мной на Вавилон. Настал и его черед…

Когда Кир ушел, Касандана приняла у себя во дворце своих доверенных фаворитов из персидской знати, недовольных засильем мидян в войске. Среди делегации был красивый, пока еще безбородый сын вождя марафиев. По возрасту он был намного младше жены Кира, но смотрел на Касандану так, как смотрят любовники на своих воздыхательниц…

– Война будет, и очень скоро, – сообщила Касандана. – Когда мой сын воссядет на вавилонский трон, вы провозгласите Камбиса царем царей. Он – истинный перс и после победы поубавит гонор мидян.

– Скажи, Касандана, любишь ли ты Кира? – спросил знатный юноша-марафий, когда остался наедине с женой своего повелителя.

– Я бы хотела… – ответила она, снимая с себя прозрачную тогу. – Но моя слабость – персы, ведь я дочь Фарнаспа, сына Ариарамна, великого царя Парсы. А детство Кира прошло среди рабов, и он до сих пор не отвык от их повадок и жалеет их, словно они – его племя.

– Да, твой отец был великим, но кто может сравниться величием с Киром? Твой муж воистину возвеличил род Ахеменидов. Он положил у твоих ног весь мир. И даже фараон ищет родства с ним. Нейфити, дочь фараона Априя, сегодня сосватана Киру. Династия породнилась с Повелителем Фив и Мемфиса.

– Нейфити? Она уже здесь? Так это правда! Вот почему он не задержался в моих покоях и ушел так быстро… – Касандана вскочила с ложа, словно от укола, прервав свое наслаждение юным телом.

– Ну вот, я для тебя всего лишь игрушка, – обиделся юноша. – Ты никогда не теряешь голову, как я, когда вижу тебя обнаженной, и каждый раз прогоняешь меня, когда приходят дурные вести. Ну и что здесь такого? Пусть Кир заведет себе очередную жену, у падишаха огромный гарем. Ты же счастливица: именно твой старший сын Камбис – наследник престола! У тебя есть еще Бардия, он тоже сын Кира, и три дочери, включая умницу Атоссу и красавицу Роксану. У тебя есть целый город. Персеполь!

– Что мне эти камни?! Ты думаешь, что он благодарен мне за шахзаде? Он презирает меня! Египет! Проклятый Египет! Я отомщу тебе, и мой Камбис уничтожит твою спесь.

– Так ты ненавидишь Кира или Египет? Мы же идем на Вавилон! Ты этого хотела… – напомнил марафий.

– Поди прочь, глупец, – взбесилась Касандана. – Ей теперь было не до наслаждений, ведь она узнала, что причиной безразличия Кира может быть египетская принцесса…

Когда Кир отправил в ссылку Мандану, судьба подарила ей праздник, но те времена давным-давно миновали. Безрадостные будни ныне омрачали иные заботы. Касандана ненавидела других жен Кира не меньше, чем когда-то презирала его мать-мидянку. Но еще больше она ненавидела самого Кира за то, что он не замечал ее претензий на толику положенной ей по статусу и крови власти. Нет, он не лишал ее почета и не препятствовал ее желанию управлять Персеполем, но она волей-неволей действовала с оглядкой, с опаской ожидая реакции мужа на казнь какого-нибудь преступника или на собственную измену…

Вавилон бурлил в предвкушении переворота, смуты и интервенции. Магнаты и жрецы из квартала богачей Бит-Шар-Бабили менее всего хотели кровопролития. Все должно было произойти быстро и бескровно, по велению бога Мардука, коего презрели беззаконные и неблагодарные Набонид и Валтасар.

Глашатаи перекрикивали кликуш, зачитывая указы царя Валтасара, соправителя своего отца, который вовсе забыл о том, что Набонид посадил его на престол. Поэтому имя Набонида уже не упоминалось ни писцами, ни магами.

Вечный пир во дворце стал возможен благодаря щедрым подношениям магнатов, коих науськивали жрецы, будучи в сговоре с персами. Валтасара попросту спаивали, сделав его недееспособным.

Казалось, Валтасар, относительно молодой еще человек, обрюзг, словно боров, и не замечал фальши вовсе. Его беспечность напоминала спокойствие домашней свиньи перед убоем. Или жертвенной овцы с перевязанными копытами, которая не в силах брыкаться под ножом служителя культа.

Грузное тело Валтасара распласталось на троне. Со щек на царское платье стекал жир с сочных кусков нежного бараньего мяса. Одновременно царь наслаждался синхронными танцами присланных отцом из Харрана арамейских див с открытыми животами. Танцовщицы призывно моргали, то и дело убирая с лиц бирюзовые шелковые куфии, дабы соблазнить царя пухлыми губками. Но Валтасар растолстел настолько, что упивался лишь вином и яствами. Он с трудом различал день и ночь, реальность и видения.

Гонцы возвещали о приближении персов, о разгроме передовых отрядов арамеев Набонида, скоротечности сопротивления пришельцам, пленению и присяге Киру престарелого царя. О том, что старый царь, опасаясь за свою жизнь, принял от перса жезл сатрапа, утратив царское достоинство и предпочитая остаться наместником в полюбившемся Харране, под сенью своего покровителя – бога Сина, Валтасару так и не сказали. Не потому, что берегли его покой и уверенность, скорее по причине полного отсутствия уважения.

Слухи молниеносно распространялись. Город замуровывал ценности в землю и прятал монеты в тайники. Валтасар не защитит их, раз перс напугал даже надменного и бесстрашного Набонида! Но чем? Несметным воинством своим или божественным ликом?

Жрецы предпочитали верить в первое, ибо не верили в богов так, как в силу стройного ряда копейщиков, стрелы эламских лучников или золото храма Эсагила. Откуда им было понять, что Набонид устал от власти и интриг, а еще больше от войны с превосходящим по силе врагом? И менее всего он жаждал возвращения в лживый Вавилон.

А помощь сыну? Разве не помог он ему отправленными в святилища столицы мира идолами из разных стран, покоренных Вавилонским царством?! Он выполнил отцовский долг!

Вавилон кишел фетишами и храмами. Там помимо Мардука и богини плодородия, плотской любви, войны и распри солнцеликой и окрыленной Иштар, умостившейся орлиными когтями на двух львах и в окружении сов, стояли даже египетские статуи Тота с ликом птицы Ибис. В пантеоне богов можно было разглядеть и Анубиса с собачьей головой, и Аписа, воплощающего душу Осириса и бога неба Гора в образе сокола. Они соседствовали с крылатыми быками ассирийской Ниневии, эламским Иншушинаком и каппадокийской Митрой – защитниками клятвы, и даже со странным Богом иудеев, невидимым, но живущим в сердцах пророков. И наконец, там высился Зиккурат – башня до небес! Набонид оставил себе лишь бородатого старца Сина, остальных же богов он собрал в Вавилоне для Валтасара! Пусть все они объединятся и спасут его. А нет – на то их воля!

О том, что Кир уже совсем рядом, трезвонили на всех углах. Но Валтасар оставался глух. Безучастным он пребывал даже тогда, когда конница Кира переправлялась через Евфрат.

Царь Суз, Пасаргад и Экбатан, могущественный Кир лично возглавлял войско персов и мидян. Он был решителен в своем стремлении попасть за мидийскую стену и желал пройти по Дороге процессий, пройдя через ворота Иштар. Он спешил, и его серпоносные колесницы мгновенно сметали любое сопротивление. Персы собрали невиданную по тем временам силу. Мощь новой державы стала неоспоримой теперь и в Месопотамии.

Когда Кир подошел к городу, он приказал взять его с ходу. Мешал Евфрат. Когда в нем захлебнулся белый персидский скакун, Кир разгневался впервые за весь поход и повелел осушить место переправы каналами.

– Вавилоняне, не ждите пощады, если царь застрянет здесь больше чем до заката солнца. Откройте ворота Киру, и он будет вам великодушным царем! – Послов выслушали жрецы, а не царь Валтасар. Он пребывал в пьяной агонии, и его участь была предрешена.

Единственное, что привлекло внимание царя Валтасара – это перст, отчетливо нарисовавшийся перед глазами. Он вывел на стене слова на арамейском языке: «Мене, текел, фарес»…

Что бы это значило?! Мудрецы недоумевали, ведь они не видели ничего. Но царь все твердил и водил руками по стене, повторяя очертания выведенных огнем букв.

– Вы видите? Это огненный перст. Что такое «Мене»? Что такое «Текел»? Кто может объяснить сие? Позвать жрецов Мардука!

Жрецы подослали к безумцу иудея Даниила, мнившего себя пророком. Его было не жаль. В случае, если его ответ не удовлетворит Валтасара, он мог быть казнен. Невелика потеря… Сами же предпочли отсидеться в своих виллах до смены власти.

Когда они узнали, что иудей осмелился сказать царю то, что от него скрывали, а именно его скорую гибель, они сначала расстроились, но потом успокоились, ибо предупреждать обреченного – все равно что указывать путь младенцу.

– Царь, «мина» и «текел» – это меры веса, и значит, исчислил Бог твое царство, положил ему конец, ты взвешен на весах, словно иудейский шекель, и найден очень легким, ведь ныне он обесценен, – молвил Даниил. – Ну а «фарес» означает, что царство Вавилона будет разделено и отдано мидянам и персам. Они у ворот, и их откроют те, кто заверял тебя в верности и курил фимиам из душистой смолы в твою честь, за глаза поливая тебя грязью. Прощай, Валтасар, гибель твоя неотвратима! И познают народы, что боги Вавилона ничтожны перед воспетым Исайей мессией Киром, который воздвигнет дом единому Богу и вернет избранный народ в лоно веры.

– Как ты посмел? – закричали псевдомудрецы, но на всякий случай послали слуг на стены, чтобы разглядеть, действительно ли персы настолько близко.

Выяснилось, что они уже у ворот и кто-то помог беспрепятственно проникнуть сквозь укрепления. Магнаты подозрительно отмалчивались, а вскоре подали знак своим оруженосцам, и те устроили резню.

…Кир въехал на золотой колеснице и получил голову Валтасара в дар. Жестокий Вавилон встретил его отрубленной головой собственного правителя, пусть недостойного, но осужденного на казнь собственными подданными. Это не понравилось Киру, но обрадовало его сына Камбиса, который был подле отца и упивался скорой и безоговорочной победой.

– Хочешь быть царем этих жестоковыйных?! – спросил Кир у сына.

– Быть царем Вавилона – по мне! – ответил Камбис.

– Так тому и быть! – изрек Кир.

Глава 27. Мессия и пророк

– Великий царь! Мы рады преподнести тебе свои дары! – Перед открытыми пятьюдесятью сундуками с золотом и серебром, включая посуду и кубки из разрушенного вавилонянами Иерусалимского храма, стояли магнаты и жрецы покоренной столицы мира.

Царь Кир взирал на них свысока, с трона на золотом подножии с крылатыми львами, разинувшими пасти, на котором еще вчера восседал Валтасар. Царю от вида этих лукавых мошенников стало невероятно скучно. По правую руку от Кира сидел его первенец Камбис. Царевича, напротив, поведение льстецов и их показное подобострастие весьма веселило.

– Вы думаете, что подкупите меня золотом? Здесь нет и ста пятидесяти талантов[9]… – определил на глаз Кир. – Наверное, не знаете, что в Сардах я нашел его столько, что хватит на выплавку всех ваших богов вместе взятых и еще останется на позолоту башен Зиккурат в Вавилоне и Сузах. Одно из двух: либо вы хотите меня унизить, либо жадны, как все торговцы.

– Чем же отблагодарить тебя, великий царь царей, за то, что ты избавил Вавилон от недостойных правителей и нечестивцев? – вопрошали вельможи из халдейского племени.

– В чем же, по-вашему, главное бесчестие поверженного вашими руками Валтасара? – поинтересовался царь Кир.

– Его власть не от бога, он, как и его отец Набонид, не принял ее по традиции из рук верховного божества Мардука во время ритуала предков в храме Эсагила! – в один голос твердили жрецы.

– А может, он просто не хотел быть вашим царем? – прищурился Кир. – Ведь вы предали его, как только он ослаб и утратил бдительность, окутали его лестью и ударили в спину, не так ли?

– Так, царь! – раздалось из глубины толпы.

Жрецы возмутились, услышав голос иудейского пророка Даниила, который по странному стечению обстоятельств был все еще жив и так же дерзок.

Приближенные царя переглянулись, не понимая, как реагировать на возглас из толпы, но Кир подал знак страже подвести наглеца.

– Кто ты? – спросил царь у иудея.

– Я раб, как все иудеи в Вавилоне, – ответил Даниил.

– Для раба ты слишком хорошо одет. – Кир указал на расшитую золотой нитью тогу. – Так чем же ты заслужил расположение казненного Валтасара, раз находишься при дворе, а не среди соплеменников в глиняных домах Ниппура?

– Я понимаю и толкую сны и могу отличать ложные пророчества от истинных, – поведал о своих способностях иудей.

– Такой дар воистину ценен, – почесал бороду Кир, но улыбнулся, не доверяя словам столь уверенного в себе толкователя снов. – И что же ты предрек своему прежнему покровителю Валтасару?

Скорую гибель и завоевание Вавилона персами.

– Ты не скрыл от него очевидного, перед Персией и Мидией Вавилон не устоял бы и без твоего предупреждения. Это было всего лишь вопросом времени. Значит, ты никакой не пророк, а всего лишь проницательный человек, умеющий делать верные выводы, – изрек царь.

– Семьдесят седьмин назад иудейские пророки знали, что это произойдет. И что придет мессия по имени Кир. Об этом есть запись в книге пророка Исайи, жившего до разрушения Иерусалима. Там твое имя. Кир… – промолвил Данил и достал из-за пазухи свиток.

Стража приняла свиток, но Кир не изъявил желания его прочесть. Он продолжил разговор:

– Так ты из магов и чародеев, искусно подделывающих письмо… Уверен, что там написано и про тебя. И чего же ты хочешь? Золота и земли, где ты будешь сатрапом? – Беседа развеселила Кира. На этот раз заскучал Камбис.

– Не про меня, а про мой народ. Там написано, что Кир освободит его от рабства и вернет домой его Бога…

– Я вижу здесь массу богов и не вижу твоего. Где же он? Для того чтобы вернуть его домой, перво-наперво я должен его увидеть, не так ли? И где его дом? Если ты об иудейском храме, то он разрушен еще Навуходоносором. Говорят, он был красив… – припомнил царь.

– Верно, Навуходоносор разрушил храм, но он не убил Бога. Бог здесь… – Даниил указал на сердце, прислонив ладонь к груди.

– Не слишком надежное пристанище для всесильного Бога – сердце пленного раба. Выходит, с твоей смертью умрет и Бог? – с печалью произнес Кир.

– Он во всех сердцах. И надо уничтожить весь мир, чтобы это случилось, но только Он способен его разрушить, а значит – этого никогда не случится, – с верой в глазах высказал Даниил.

– Да, похвально, что ты изобрел целый трюк со свитком, чтобы вернуть свое племя домой. Но я вряд ли помогу тебе в этом. Хотя бы из уважения к собственности своих новых подданных – халдеев. Они не простят мне подрыва их благосостояния, ведь твое племя – их собственность. А ведь они в отличие от тебя умеют предсказывать будущее по звездам, и возможно, они мне когда-нибудь пригодятся, а в тебе проку нет… – заключил Кир, и стража собралась выдворить иудея прочь под улюлюканье и насмешки жрецов.

Перед тем как уйти, Даниил прокричал:

– Отчего же эти халдеи не предрекли Вавилону гибель еще во времена Навуходоносора? Не сказали ему, что Вавилон – колосс на глиняных ногах, идол из золота и железа, который разобьется о камень, спущенный с горы, и который разлетится на осколки, превратится в щепки. Почему не они, а иудейский пророк поведал вавилонскому царю, что царство его раздробится: железо, глина, медь, серебро и золото превратятся в прах на летних гумнах, ветер унесет их, и следа не останется от Вавилона.

А что же случится с камнем? – остановил стражу Кир.

– А камень, разбивший истукана, сделается великою горою и заполнит всю землю, – ответил иудей.

Кир встал и подошел к пророку, долго смотрел в его глаза, а затем тихо приказал:

– Пусть идут…

Жрецы не поверили своим ушам, до Кира донеслись ропот и попытка возмущения. Он повернулся к халдеям и сказал уже громко:

– Пусть идут! Вы смеете оспаривать мой приказ?! Думаете, я не знаю, что вы предали своего царя? Пусть он был моим врагом, но так же вы предадите когда-нибудь и меня! А если и не меня, то ваш поступок станет примером для всех предателей и когда-нибудь разрушит династию и державу Ахеменидов. В вас нет верности даже своим богам, вы уверены, что Мардук избрал именно меня на царствование Вавилона? А я утверждаю, что нет! Не меня! А моего сына Камбиса. Он мечтает о вавилонском троне. Что об этом думает ваш Мардук?!

Жрецы переглянулись. Один из них осмелился ответить:

– Мардук думает как царь Кир.

Скоро Камбис был провозглашен новым царем Вавилона по всем правилам Эсагилы. Он простерся у статуи верховного божества при огромном стечении народа в Новый год и принял жезл от жрецов.

Даниил же отправился в гетто Ниппура в обозе, нагруженном сундуками с золотом, которые пожертвовал великий Кир для восстановления Иерусалимского храма. Иудеи спешно собрались, чтобы выдвинуться в дальний путь по пустыне из Междуречья в свое отечество. Золота хватило и на мулов, и на верблюдов, на фураж для скота и съестные припасы. Еще сто талантов золота осталось, чтобы воздвигнуть на месте руин новый храм. Никто не поверил, что перс мог оказаться мессией. Но в этом не было ничего удивительного, Кир тоже в это не верил. Похоже. Лишь пророка Даниила невозможно было убедить в обратном…

Глава 28. Тревожные вести с Севера

Из северных сатрапий Персидской державы – простирающейся у Араратских гор страны арменов, и раскинувшейся у побережья Каспия «страны волков» Гиркании, царю донесли тревожные вести.

– Великий царь, твой верный сатрап Тигран никогда бы не прислал гонцов с мольбой о помощи и сам бы справился с неприятелем, встав во главе рати. По первому зову шахиншаха он вливался в твое войско и был в первых рядах при осаде Сард и Вавилона. Он вечно будет благодарен тебе, о великий царь царей, за то, что ты наделил его сатрапию особыми привилегиями и разрешил чеканить собственную монету. Царь Тигран никогда не забудет оказанного ему доверия и твоего благорасположения к арменам, когда ты поручил ему приструнить скифов во главе объединенного войска «верхних сатрапий». Но сейчас он пребывает в печали и безысходности. Ему не справиться в одиночку с постигшей твою державу напастью. На всех берегах Каспия, в степи и предгорьях, на лучших пастбищах и угодьях хозяйничают пришельцы, свирепые скифы – массагеты и саки-тиграхауда! Эти племена нам не одолеть даже сообща с парфянами. За скифами не угнаться. Они, как молния, носятся вокруг Каспийского моря и разоряют селения и города, разрушают крепости и укрепления, уводят в полон ремесленников и женщин. Их – тьма, и возглавляет эту орду назвавшая себя царицей Томирис и ее сын Спаргапис. Это варварское племя пожирает своих стариков и беснуется в ритуальных плясках. Они ходят в высоких колпаках и красных одеждах! Длинные разноцветные ленты на их копьях вьются на ветру, как змеи! Они приделывают к наконечникам стрел свистульки и наводят ужас на соседей, ибо выпускают их тысячи, а потом налетают, как степной вихрь, на своих быстроногих лошадях с медными панцирями на груди. Саки и массагеты не ведают страха смерти, даже стремятся к ней! Дикое отродье грозит гибелью всем от восточного побережья Каспия до долины реки Аракс[10] и даже в «стране волков». И если их не остановить сейчас, то они окрепнут настолько, что бросят вызов тебе, о Великий царь Кир, и придут сначала в Парфию, а потом и в Пасаргады…

Посол склонил голову, нахмурив густые седые брови, ожидая решения царя.

Царь Кир не мог не откликнуться на зов «возлюбленного брата» сатрапа Тиграна, который был в числе первых мидийский вассалов, признавших его власть, и проявил себя доблестным воином в войнах с Лидией и Вавилоном, не претендуя на особые почести. Поэтому он и получил их. Кир даже сохранил за ним титул царя. К тому же он знал, что Тигран говорил через своего посла от имени всех «верхних сатрапов» и племени каспиев, исправно платящего дань в виде двухсот талантов серебра. Всех их коснулась беда, имя которой массагеты и саки.

«Но неужели эта царица Томирис настолько сильна? Разве способен народ из пустынных дебрей воевать с теми, кто познал науку фортификации и осады и научился жить в милости с богами всех племен?» – размышлял царь персов.

– В какого бога верят эти массагеты?! – спросил Кир.

– Их бог – солнце! – ответил армянский посол.

– Тогда я – их бог! – твердо изрек Кир и приказал собираться в поход каппадокийцам, мидянам и персам. – Мы перейдем Аракс! Будем там через три луны!

Мидийские полководцы усомнились в правильности решения царя. Для подготовки войска требовалось гораздо больше времени.

– Эламские лучники не поспеют к сроку, – посетовал военачальник Мазарес. – Да и сатрап Бактрии, твой достопочтенный дед, не снарядит своих верблюдов и слонов.

Однако Кир спешил на помощь к своим верным подданным. А еще… Он недооценивал массагетов.

Царь возлагал надежды на новый род своей армии катафрактариев – тяжелых конных воинов и проявившие себя в деле серпоносные колесницы, но они были бесполезны для боя в степи.

Орда умела хорошо уходить от преследований, всадники кочевников не имели никакой нагрузки, кроме колчана со стрелами. Снимаясь со становища, массагеты оставляли даже медные панцири своих лошадей. Они умели превращать свои кибитки в непреодолимые для колесниц баррикады и, действительно, были до отчаяния бесстрашны.

Армия Кира, перейдя Аракс, не имела даже смутного представления о том, с кем ей придется столкнуться…

Глава 29. Колчан на кибитке

Кир с основным войском остался на безопасном берегу Аракса и развернул лагерь на крутом склоне. Он отправил к овдовевшей царице Томирис послов, сам же стал ждать прибытия основных обозов с провизией…

Бородатые персидские послы принесли в стан массагетов щедрые подарки. Они смотрели на кочевников в остроконечных шапках свысока и пребывали в полном недоумении, задаваясь вопросом: «Зачем этому неорганизованному воинству в пестрых одеждах, к тому же возглавляемому женщиной, сопротивляться грозной армии самого Кира? Не лучше ли принять почетные условия сдачи, заплатить дань в сто талантов золота, похоже, у скифов его навалом, а этой воительнице почивать на лаврах жены самого могущественного человека в мире, слава которого ярче самого Солнца?»

– Передайте своему царю: пусть он царствует в своих пределах, считает своих наложниц-рабынь женами и не посягает на свободу вольного народа. Ему не закрыть наше Солнце своей тенью. И лучше ему не строить мосты и не переходить Аракс!

Скифский толмач, посоветовавшись с умудренными опытом старейшинами, переводил дерзкие слова царицы не совсем точно. Он делал это сознательно, чтобы не раздразнить персов. Из осторожности он пытался смягчить смысл слов Томирис, сказав, что царь Кир – блистателен, но нельзя сравнивать его с солнцем, ведь от солнца не исходит тень, как от человека.

Персы все равно восприняли перевод по-своему: «Дикарка посмела назвать царя тенью…» Их миссия провалилась, войне не миновать… Она осмелилась оскорбить самого Кира! Послы перестали выбирать выражения:

– Значит, царица собирается запретить великому Киру строить переправы? Собирается остановить непобедимую армию, которая может выпить Аракс, если захочет царь, и переправиться по суше, хотя бы для того, чтобы научить варваров не есть, а уважать своих стариков…

– Я слышала уже эти байки про наших стариков, которых мы едим… Если б это было так, первыми, кого я бы съела, были присутствующие здесь старейшины и переводчик. Про вас же ходят другие легенды – поговаривают, что вы пьете не воду, а кровь. Если это так, то войско Кира не выпьет Аракс, а если перейдет его, то я напою его кровью досыта! Так и передайте своему царю! Если он все же перейдет реку, то мы снимемся со своих пастбищ и уйдем на расстояние трех дней. Когда в степях не будет ни души, его встретит ветер и ослепит глаза быстрее солнца. Наши воины будут появляться из песочной пыли и разить вас до тех пор, пока вы сами не уйдете обратно! А после настанет наш черед перейти реку. И пусть ваш царь знает, что лучше будет его вассалам уходить из своих городов так же далеко, как это сделаем мы. Мы будем являться, как песчаная буря, как дикий табун, как степной орел, который может заклевать вашего изнеженного сокола, – сказала Томирис послам и вышла из шатра.

– Царица сказала, что не хочет кровопролития, и позволит персам перейти через Аракс спокойно, не строя мостов, а мы отведем своих людей на три дня. Царица не хочет войны. Она жаждет мира. – У толмача дрожали губы, но его переводу больше никто не верил.

Послы все поняли. Не было никаких сомнений в том, что именно они передадут Киру…

Томирис пребывала в гневе и не находила себе места. Переговоры продолжались без нее. Послов отпустили живыми. Надежда на мир еще не умерла. Она не знала, какая стратегия лучше: показать воинственность или сговорчивость, как предлагали старейшины.

Если бы рядом был сильный мужчина, способный объединить все племена саков и массагетов в единую армию! Вот тогда бы появился шанс одолеть персов и мидян. Ее Рустам не смог этого сделать, да и ей не под силу…

– Что хотели послы, матушка? – спросил у матери вернувшийся с охоты Спаргапис. – И почему ты не позвала меня в шатер на переговоры, как остальных?

– Твои уши не должны слышать, как твою мать унижают непристойными предложениями… – Томирис провела ладонью по щеке сына, пристально глядя в его горящие глаза. – К тому же я все еще надеюсь, что дело закончится миром, чего не случилось бы точно, если бы ты не сдержался и изрубил в клочья персидских послов.

Рыжая борода Спаргаписа отросла совсем недавно и еще не успела принять симметричные формы. Юный возраст был причиной его безудержной лихости.

По росту единственный сын царицы массагетов вышел в своего погибшего отца, сака Рустама, и выглядел великаном. Однако большой рост для наездника зачастую является помехой, особенно для тучного и несноровистого.

Спаргапис в детстве был пышкой. С возрастом, конечно, вытянулся, но полностью избавиться от живота не вышло. А ведь он не хотел уступать доблестным воинам ни в чем – ни в скачках, ни в бое на мечах, ни в метании копья. Старейшины рода с удовольствием наблюдали за успехами царевича. Не все выходило, но к своим семнадцати годам он уже соревновался с наиболее ловкими почти на равных, и это вызывало гордость у его матери.

Но в одном юноша все же пока не преуспел – Спаргапис не научился быть хладнокровным, рассудительным и спокойным в самый важный момент, когда главным оружием становилось терпение.

– Но теперь, когда они ушли, ты можешь сказать, какую обиду нанесли моей матери персы, что даже ты, умеющая сохранять самообладание, так разгневалась? – настаивал сын.

– Они явились с предложением от царя Кира, который, по их словам, хочет видеть меня своей женой, – улыбнулась Томирис и добавила: – Одной из своих жен… Эти олухи искренне удивились, когда я отвергла это выгодное, по их мнению, предложение словами, что женщины нашего племени сами выбирают своих мужчин. Я сказала, что недостаточно повесить колчан на моей кибитке, к тому же даже это бесхитростное действо персидскому царю исполнить не под силу.

Сын звонко засмеялся, представив, как перс с длинной черной бородой пытается исполнить древний обычай и неуклюже вешает свой колчан со стрелами на кибитку какой-нибудь женщины из их племени, а та в ужасе выбегает и зовет на помощь первого попавшегося воина, чтобы тот высек пришельца плетью и отогнал подальше от становища, а лучше – зарубил бы его, чтоб другим охотникам за честью массагеток было не повадно.

– Я не могу представить тебя ни с кем, кроме отца… – опустил глаза Спаргапис. – Ни с кем…

– Я тоже не могу, – ответила Томирис. – Но я не могла представить с другой и своего мужа Рустама, твоего отца. Представить не могла, но зато увидела все своими глазами, когда он напился до того, что не мог отличить кобылу от горного муфлона, а меня от своих многочисленных любовниц. Твой отец позорил меня и погиб из-за своих пристрастий к кумысу и вину. Он пал не как герой в бою, а нелепой смертью от собственной беспечности. Грозу саков-тиграхауда и всего Каспия сгубила глупость… Только он мог убить сам себя пренебрежением к собственной ране. Он продолжал пить даже тогда, когда она начала гноиться.

– Хватит! – не хотел этого слушать сын.

– Слушай! – не остановилась Томирис. – И даже не думай, что я буду вечно хранить скорбь и никогда не допущу к себе мужчину. Но я сделаю свой выбор сама, как и в случае с твоим отцом. А ты обещай мне сейчас, что никогда не пристрастишься к его порокам.

Спаргапис промолчал. Мать подошла к нему и взяла за подбородок, повторив свое требование.

– Обещай мне не пускаться в разгул, какая бы добыча тебе ни досталась. Только тогда ты останешься жив. И станешь истинным царем, не в пример своему отцу, променявшему царское достоинство на пирушку. Он жил словно в тумане, позволив своим младшим братьям и сакам-тиграхауда с пренебрежением отзываться о нашем племени и твоей матери. Вот кто меня действительно оскорбил, а не этот перс. Ты меня понял? Я спрашиваю, ты услышал меня?

– Понял… – испуганно прошептал Спаргапис. Единственным человеком, которого он боялся, как огня, на всем белом свете была его мать. Больше всего он мечтал не упасть в грязь лицом именно перед ней, ведь подвести ее – это почти то же самое, что утратить доверие богов…

Но как посмел этот перс просить руки его матери?! Спаргапис негодовал в душе и жаждал мести. К тому же он рассматривал войну как приключение. Его тянуло туда, в самое пекло. Там, за рекой Аракс, персы развернули свой лагерь, их можно было атаковать быстрым набегом и так же быстро раствориться в дымке утреннего тумана.

Жажда подвигов свойственна амбициозным юношам, к тому его происхождение располагало к немедленным действиям. Он хотел верить, что походит на свою знаменитую мать, царицу Томирис, которая могла сравниться боевой удалью с лучшими из лучших. Каждым своим поступком и даже словом Спаргапис пытался доказать всему союзу скифских племен, что он достойный сын своей матери. Но как же заставить их в это поверить без геройского поступка?! Надо во что бы то ни стало напасть на персов!..

– Постой! – остановила сына мать, когда Спаргапис, вежливо попрощавшись, брел, обуреваемый тысячей мыслей, к своему коню. – Прости меня за выроненные в гневе слова о твоем отце. Я любила его. Он был лучшим из мужчин. Я не могла выбрать другого. Он победил всех на состязаниях, но поддался мне и улыбнулся, как ребенок. Это и подкупило меня. Кто может претвориться беззащитным, то сильнее всех. Но дело было в том, что он не притворялся, он решил поддаваться всю жизнь. Поэтому мы сейчас разрозненны и поэтому персы у нашего порога.

На глазах сына проступили слезы.

– Хотя… На нас тоже вина. Мы нападали на их земли и уводили рабов. Мир несправедлив. Не плачь. Никто не должен видеть слез царевича. Враги воспримут их за слабость…

Глава 30. Банк Эгиби и сыновья

Вавилонские чиновники «вакиль-тамкары» более, чем к другим, прислушивались к самому богатому человеку, жившему в квартале Бит-Шар-Бабили под именем Эгиби.

Этот человек не был жрецом, он создал первый в мире банк и теперь жаловался, что не может более выдавать ссуды без залогов.

– Кир оказался слишком милосердным, – уверял он влиятельных вельмож. – Зря он разрешил рабам уйти в свои земли и унести храмовые сосуды, которые имеют большую ценность.

Магнаты полностью соглашались с главным ростовщиком Вавилона. Торговля приходила в упадок еще и из-за того, что Сузы, Экбатаны и Пасаргады претендовали на изменение маршрутов торговых путей.

Жрецы тоже не скрывали недовольства указами персидского владыки, особенно в части, касающейся иудеев, и подбивали Касандану, жену великого Кира, на изменение не устраивавшего их положения дел.

Кир же застрял в землях скифов. Массагеты избегали сражения в открытой степи, предпочитая тревожить персов молниеносными набегами. Они действовали из засад, абсолютно внезапно атакуя отставшие обозы и нападая на отдельные отряды персов, утомившихся в бесполезных преследованиях орды. Армия Кира истощалась, многие умирали от болезней. Конца и края войне в далеких землях не было видно. О Кире стали понемногу забывать, тем более в Вавилоне царствовал его наследник, провозглашенный царем по всем правилам новогоднего ритуала у статуи Мардука в храме Эсагила.

Наступил момент, когда Касандана взяла бразды правления в свои руки и уговорила Камбиса попридержать иудеев и рабов других покоренных народов, невзирая на приказы Кира, чтобы окончательно не разорить владельцев пастбищ и угодий Междуречья.

Община, плененная еще Навуходоносором, слишком долго размышляла – идти или не идти в родные земли и прилагать ли усилия к возрождению храма. Кто не успел принять решения – пенял на себя.

Сначала увеличились поборы ремесленников Ниппура, обтачивавших привезенный из Ассирии и Армении камень, занимавшихся резьбой по ливанскому кедру, стеклодувов и гончаров, чеканщиков и ювелиров. А потом магнаты и жрецы Мардука, коих Камбис вовсе освободил от налогов, обнаглели настолько, что стали запрягать иудеев и других рабов в плуг, чтобы приберечь своих волов.

Эгиби и его сыновья, освоившие по научению отца ростовщическое дело, ликовали. Теперь магнатам, бравшим у них заемы, снова было чем платить.

Векселя на глиняных дощечках вновь стали ликвидным товаром: можно было выкупать долги у обанкротившихся дельцов и богатеть, как и раньше. Эгиби не забывал подкупать персидскую знать, а жрецы Мардука продолжали возвеличивать Камбиса и его мать, приравняв нового царя к возлюбленному сыну главы пантеона богов. Если тебя убеждают, что ты – сын бога, значит, тебя вынуждают забыть своего отца…

Никто из местной верхушки не хотел возвращения Кира в Вавилон. Само по себе это и стало главной предпосылкой заговора, его причиной… Однако магнаты и жрецы прекрасно понимали, что без повода, даже надуманного, окончательного разрыва отца и сына не добиться.

Эгиби предполагал изобрести такую ситуацию, которая бы послужила толчком к войне. Позднее в римском праве появится термин «казус белли» и закрепится определение объявления войны не в соответствии с союзническими договорами, а в следствие вопиющего случая, нарушившего хрупкий мир бесповоротно. Ну а пока первый банкир действовал интуитивно, полагаясь не на теорию, а на практику ведения дел.

Он предположил, что лучшим поводом развязывания войны и раскола персидской аристократии может стать другая война, с Египтом, не согласованная с Киром. Вавилоняне прониклись уверенностью, что военный поход сплотит армию вокруг нового полководца, Камбис почувствует силу и захочет единоличной власти во всей державе. К тому же все рассчитывали на легкую победу и баснословные трофеи.

– Твой сын уже давно на царстве, но не покрыл себя славой, как его отец. Пора показать, что он так же удачлив в завоевательных походах. Он должен захватить Египет. – Эгиби и халдейская знать внушали эту мысль Касандане. – Финикийцы и киприоты предоставят свой флот, а палестинские кочевники обеспечат войску проход по синайской пустыне и пополнят запасы воды. Мы подкупим и эллинских наемников фараона из Галикарнаса, которые помогли Амасису стать фараоном, свергнув Априя.

Формальный повод развязывания войны действительно имелся. Ведь одной из жен Кира Великого являлась Нейфити, дочь убитого в Египте фараона, а это означало, что Кир и его семья имели право на престол Фив и Мемфиса. Однако Касандана менее всего хотела вступаться за права ненавистной ей конкурентки по гарему Кира, хоть сама и не берегла чистоту ложа. Если бы она стала действовать, то в исключительно своих интересах.

Личный интерес Касанданы вскоре проявился. Но то, что случилось, было сопряжено с чистой случайностью, которая могла бы и не произойти, соблюдай Касандана хотя бы малейшую предосторожность в услаждении своей похоти к молодому персидскому вельможе.

По прихоти царицы-матери сын вождя марафиев проводил все больше времени в ее покоях. Молодой любовник практически не скрывался от вездесущих глаз и ушей вавилонских магнатов, презирая халдеев и не опасаясь их интриг. Касандана же не таилась по иной причине – ее первенец Камбис был провозглашен богом, что переводило ее в сонм божьих рожениц и исключало общепринятые нормы поведения, ведь богам позволительно то, что не доступно смертным.

В один прекрасный день в Вавилон через ворота в Мидийской стене въехал второй сын Кира и Касанданы, Бардия, которому наскучили Экбатаны.

Юноша был на три года младше старшего брата. Отец, великий царь царей, не взял его на войну с массагетами и определил под присмотр дяди по имени Гистасп, принадлежащего к младшей ветви царского рода Ахеменидов. Бардия дружил с сыном Гистаспа, Дарием, но все же тот не был его родным братом. Бардия очень хотел увидеть мать и Камбиса.

Ему не терпелось посмотреть на вавилонский трон из чистого золота, на ворота богини Иштар, покрытые голубой глазурью, на каналы, орошающие пустыню между Тигром и Евфратом. Но, вихрем ворвавшись во дворец и пробежав по галереям, чтобы обнять маму и брата, он увидел нечто другое, то, что ошеломило его. Лучше бы ему было отвести взор.

Банкир Эгиби заблаговременно подкупил начальника стражи, чтобы у дверей покоев царицы вместо часовых остался один евнух, у которого не вовремя разболелся живот…

Глава 31. Скифы на кургане

Кир получал не самые радужные вести из Вавилона. Халдеи подбивали его сына Камбиса на ненужную войну с Египтом. Персидская знать, оставшаяся в столицах, уже не верила в благоприятный исход «скифского похода». Без Кира она погрязла в оргиях и разврате. Распри прекращались в походах, но военная удача оставила Кира. Теперь надежды возлагались на его воинственного сына, бросившего вызов фараону-самозванцу.

Чтобы пресечь вольницу, Киру нужно было не посылать в Экбатаны родственника, к тому же имеющего довольно амбициозного сына по имени Дарий, а вернуться в Персию самому и усмирить недовольство аристократии, подогреваемое вавилонянами. Но Кира все не было…

Массагеты оказались крепким орешком. Они избегали прямого столкновения и настолько точно жалили исподтишка, что Кир все больше склонялся к миру, пусть даже на равных правах с непокоренными дикарями. Этого требовали обстоятельства. Затяжная война на окраине империи разрушала ее изнутри.

Но однажды персам все-таки повезло. В западню попал Спаргапис, сын скифской воительницы Томирис. Он угодил в ловушку, подстроенную хитрыми военачальниками Кира, спарапетом арменов и бактрийским сатрапом.

У Аракса были развернуты шатры с ранеными и обессиленными воинами. Истопники развели огонь и разложили яства. Но главное, в лагере был оставлен целый обоз с лучшим греческим вином.

Налет Спаргаписа, как всегда, оказался внезапным. Он легко разбил немногочисленный отряд, состоящий из пожилых мидян и каппадокийцев. Победа, доставшаяся столь легко, расслабила молодых массагетов, и они устроили пир. Благо вина и еды в захваченном обозе было вдоволь.

Персы же ждали на том берегу. Когда стемнело и люди Спаргаписа оказались настолько пьяны, что улеглись спать, даже не удосужившись расставить посты, имперские отряды переправились на лодках и обложили массагетов со всех сторон. Но боя не случилось. Скифов не просто застали врасплох. Они пришли в себя, уже будучи связанными, не оказав никакого сопротивления.

Это позорное пленение для Спаргаписа явилось концом света. После столь очевидного фиаско, виной которому послужила его глупость и недальновидность, он не смог бы смотреть в глаза не только матери, но и самому ничтожному кочевнику.

Он погубил отборный отряд, состоящий из сыновей знатных скифов. Глядя теперь на солнце, освещающее путь массагетов, он молил светило лишь о том, чтобы оно сожгло его дотла и превратило в пепел, чтобы этот пепел смешался с пустынным песком и развеялся на степном ветру, чтобы память об этом позоре улетучилась вместе с ним и стерлась из народных преданий. Он казнил себя мысленно, но связанные руки не могли дотянуться ни до клинка, ни до удавки.

– Я буду великодушен, – сказал Спаргапису Кир. – И пощажу тебя. Ведь ты – царский сын. Я отпущу тебя с предложением мира. Скажи своей матери, что эта война закончена, она не выгодна никому и отвлекает от созидания. Я сделаю это без каких-либо условий и лишь попрошу передать мою просьбу о том, чтобы она не переходила Аракс и не тревожила земледельцев и скотоводов Гиркании, Парфии, не уводила в плен каспиев и арменов. Я предлагаю ей мир.

Руки Спаргаписа развязали. Но, оказавшись на свободе, он и представить себе не мог, как явиться к матери безоружным, без собратьев, лишившись чести в позорном плену, как стать глашатаем врага и принести в становище не мольбу персов о пощаде, а их надменное предложение о мире, высказанное со всем высокомерием, которое может себе позволить лишь победитель.

Спаргапис стоял перед царем Киром, потупив взор. Он смотрел на кровоподтеки на своих запястьях и не решался сойти с места. На коленях все еще стояли его соплеменники, и никто не собирался освобождать их от пут. И тогда он, словно степной сайгак, одним прыжком налетел на телохранителя Кира, а тот от страха выставил свой акинак. Сын Томирис сам утопил на клинке свое тело, глядя на товарищей с улыбкой и успев произнести лишь три слова:

– Прости меня, мама…

Скифы встали с колен. Связанные, они смотрели на врагов, не скрывая своего единственного желания. Они хотели пасть так же, как пал Спаргапис.

Кир понял, что случилось нечто из ряда вон выходящее. Самоубийство сына Томирис никак не поспособствует установлению перемирия. Но он не издал ни звука, проследовав в свой шатер.

Там после недолгих размышлений он приказал военачальникам казнить пленных тем же мечом, но не глумиться над их телами, а отдать их скифским матерям для захоронения. Теперь мира можно было добиться лишь устрашением. Нравы тех времен диктовали заурядные решения.

…Тело Спаргаписа натерли воском и окропили благовониями. Его обрядили в лучшие алые одежды из шелка и два дня, пока рабы рыли огромный прямоугольный котлован и обтесывали бревна для закладки земляных стен, возили по кочевьям массагетов и вассальных племен вместе с телами павших воинов. Народ стекался к стану Томирис, где женщины оплакивали сыновей, а их отцы умерщвляли лошадей, чтобы усадить казненных персами массагетов на их чучела, расставить их вокруг Спаргаписа и закопать вместе с царевичем в самом высоком кургане.

Томирис принимала соболезнования от вождей саков-тиграхауда, которые только теперь признали в ней мать наследника трона всех скифов. Склонив голову, стояли и саки-хаумаварга, прибывшие почтить память погибшего царевича с долины реки Мургаб. Они варили хаому и пели заупокойную скифскую песнь, печальную, но полную решимости мстить. Аримаспы с Алтая, стерегущие золото грифонов, явились с оружием и в остроконечных шапках с золотыми ободками, чтобы присягнуть на верность вдове Рустама и матери Спаргаписа. Скифы Тавриды привезли золото, много копий и стрел в расшитых колчанах.

Спаргаписа уложили в центре деревянного сруба, поставив по всему периметру кувшины с водой и яствами. В его руки вложили меч и копье. Вокруг деревянного грота царевича в земляном рву расположили трупы его убитых товарищей, усаженных на чучела коней в дорогих кожаных сбруях. Курган засыпали всем людом.

Глаза Томирис наполнились кровью, она учила сына не показывать слез прилюдно, и вот теперь она понимала, как же это невыносимо трудно – не выдать своих чувств, не провалиться сквозь землю, не стать этой землей, чтобы ее клочьями умоститься рядом с самым дорогим, что было в этом мире и что бесследно исчезло с приходом в их степь Кира. Ей надо было что-то сказать всем тем, кто прибыл со всех уголков необъятной кочевой Скифии, чтобы разделить с ней невыносимое горе и засыпать курган с сыновьями племени массагетов, принявших на себя удар грозных полчищ великой армии персов. И она сказала с кургана всему этому пестрому разноплеменному воинству:

– Идите по домам! Мы, массагеты, будем сражаться дальше! Будем мстить за наших сыновей до конца, пока не погибнем, как мой единственный сын Спаргапис… – На мгновение комок подступил к горлу матери, самое страшное она произнесла – имя сына, которого больше нет рядом и который, возможно, остался бы жив, не будь она так строга в своем воспитании истинного воина и будущего царя, она взяла себя в руки и продолжила: – Массагетам не нужна власть над племенами, нам нужна свобода! Нам не нужна помощь, мы справимся сами! Идите в свои кочевья! Вы не нужны мне! Я была матерью лучшего сына. Теперь я просто волчица.

– Ты нужна нам! Ты – мать скифов! – кричали вожди саков. – Царица скифов! Веди нас! Мы твои рабы! Мы хотим отомстить! Мы хотим умереть! Но прежде – напоить убийц кровью!

Скифская армия уже на следующий день была готова к броску. Метаморфоза заключалась в том, что теперь массагеты и саки искали прямого сражения с персами, мечтали пасть на поле брани, унеся с собой в загробный мир как можно больше врагов.

Глава 32. Тайна, покрытая мраком

– Он видел нас! – в глазах Касанданы застыл ужас. – Он расскажет Киру!

– Кто? – спросил любовник, протирая заспанные глаза.

– Бардия, мой младший сын… Надо остановить его.

Марафий неохотно встал с ложа и начал неторопливо собираться, даже не предполагая, каким образом он может остановить царевича и какой смысл ему предпринимать необдуманные шаги, если об этой порочной связи с царицей и так судачит весь Вавилон. Информация уже просочилась в Пасаргады, а скоро дойдет до Бактрии. Там недоброжелатели царицы Касанданы, в лице сатрапа Астиага и его дочери, не преминут немедленно распространить подтвержденные слухи и донести их до Кира во всех подробностях.

Но ведь Кир далеко, и нечего бояться! Здесь все бразды правления у Касанданы и ее царственного отпрыска Камбиса, который ради матери готов предать собственного отца, ведь он уже отказался от Кира, доказав свое божественное происхождение в храме Эсагила перед сонмом влиятельных жрецов Вавилона, которые требовали нужных слов и жертвенной крови из жил царевича. Камбис произнес требуемое, отвергнув отца для одобрения Мардука, но не окропил алтарь собственной кровью.

Касандана металась из стороны в сторону, проклиная нерешительность молодого марафия. Разве так должен вести себя мужчина?! Она даже на секунду не задумалась, что предстала в неприглядном виде перед собственным сыном.

Тем временем Бардия ворвался в тронный зал к брату. Камбис не шелохнулся и лишь неодобрительно глянул на нежданного визитера исподлобья. Затем медленно, как подобает повелителю, поднял руку, и придворные удалились.

– Ты знаешь… – выронил вслух Бардия.

– И что же я знаю? – облокотившись на крыло золотого льва у подножия трона, спросил старший брат.

– Что наша мать больше не любит отца, – со слезами на глазах прошептал молодой принц.

– Тебе не стоит судить нашу мать. Она царица и мать бога, – отвернулся Камбис.

– Она жена царя царей, нашего отца, и наша мать, а мы не боги. И она предает великого Кира с его подданным из племени марафиев. Это измена! Предательство! – заключил уже решительно и бесповоротно Бардия.

– Ты должен успокоиться прежде, чем утверждать, кто есть бог и кто является его воплощением, и выдвигать какие-либо обвинения против собственной матери. Ее действия не могут оценивать смертные. А ты – смертен и уязвим… – холодно отчеканил царь Вавилона.

– Мы все смертны! – прокричал Бардия.

На полные горечи слова брата Камбис отреагировал ухмылкой, словно он знал что-то, только ему одному ведомое, но не хотел делиться ни с кем. А Бардия все лепетал по-детски прямолинейно, и его слова под саркастическим взглядом брата выглядели глупой наивностью:

– Надо быть не в своем уме, чтобы думать по-другому. Мы все умрем, ведь мы люди, а не боги. И наша мать – всего лишь человек, ничтожный перед волей богов. Никто не защитит ее от позора.

– Я смогу защитить ее.

– Ты не собираешься рассказать об этом отцу?!

– И ты не расскажешь…

– Я не смогу молчать.

Камбис взял два золотых кубка с вином и поднес один из них брату.

– Я знаю, но есть иной способ скрыть тайну.

– Какой же? – Бардия осушил бокал вместе с братом.

– Его придумал не я, – признался Камбис. – Я бы никогда не додумался до этого. Тут нужно коварство, свойственное халдейской знати. Они думают, что могут управлять царями и для этого убеждают царей, что они равны богам.

– И ты в это поверил? Они убедили в этом тебя? – удивился Бардия.

– Не только я, но и наша общая мать, все мои подданные, – спокойно отвечал Камбис. – И мне понадобится твоя кровь, чтобы в это поверили сами боги.

– Моя кровь?! – не понял Бардия, но вдруг почувствовал, что его руки вдруг стали вялыми, кулаки разжались, а в горле появился ком, спирающий дыхание. Он задыхался, его голова закружилась, словно под ногами раскручивались жернова для выдавливания масла с олив. Вскоре он вовсе обмяк, видя сквозь туман какого-то знатного вавилонянина, которого его брат называл по имени Эгиби.

Подручные этого Эгиби достали чашу. Бардии вспороли вену и наполнили чашу его кровью.

– Этого будет достаточно для Мардука, – поклонился Камбису банкир. – Жрецы Эсагилы просили именно столько – полную чашу.

– А он останется жив? – спросил Камбис.

– Это решать вам, повелитель. Его еще можно спасти, есть противоядие. Но даже если он останется жив, то превратится в безропотное существо по воле Мардука, ибо опротестовал ваше божественное происхождение и пытался угрожать вашей матери. Я рекомендую вам оставить все как есть, ибо этот человек достоин сурового наказания. Его жизнь более не имеет значения. Вы и так поступили с ним милосердно, как подобает богу. Ведь вы не приказали скормить его тело грифам или диким собакам, не бросили его в яму со змеями. Вы уготовили для него легкую смерть.

Обескровленный, Бардия потерял сознание. Он ничего не чувствовал. Яд и кровопускание действовали, словно снотворное, он умирал без боли.

– Уберите его отсюда, я не могу на это смотреть! – Эмоции все же взяли верх, Камбис упрекнул сам себя за то, что дал волю чувствам, ведь это могло означать, что никакой он не бог, а всего лишь слабый человек с присущими смертному жалостью и раскаянием.

– Конечно, великий царь, мы унесем его, и больше вы никогда не увидите причину своего расстройства, – вежливо откланялся Эгиби, и его сыновья, положив Бардию на пурпурный плащ, вынесли царевича из тронного зала в неизвестном направлении…

Единственным человеком, кого хотел сейчас увидеть Камбис, была его мать. Он бежал к ней по галерее, чтобы обнять, чтобы заплакать, чтобы обвинить и проклясть свою судьбу, которая сделала из него бога, чтобы мама пожалела и успокоила его, рыдая с ним заодно.

Но в ее покоях он столкнулся со слащавым марафием. Камбис остановился в своих намерениях проявить слабость у ног матери, но остатки мужества вернулись вместе с гневом. Перед ним стоял человек, обвинить которого в настигшей его беде представлялось справедливым. Если бы не этот отпрыск знатного персидского рода, его брат был бы жив.

– Бардия видел нас, Камбис… – сообщила мать.

– Я убил Бардию.

– Ты убил брата? – Мать не крикнула, не упрекнула. Она задала вопрос с холодной рассудительностью, будто говорила о ком-то незнакомом или беседовала на отвлеченные темы.

– Ну вот! – встрял в диалог царственных особ молодой марафий. – Я же говорил, что все образуется само собой.

– Подойди ко мне. – Царь Вавилона подозвал подданного, и марафий беспрекословно выполнил приказ, подойдя к своему царю и не ожидая никакого подвоха, ведь здесь присутствовала сама Касандана.

Получив внезапный и твердый удар кинжалом в самое сердце, марафий медленно сполз на холодный мрамор, залив его лужей крови.

– Что ты наделал? – склонилась над убитым любовником Касандана.

– Я убил Бардию… – повторил Камбис. – Твоего сына, моего брата. Но это теперь наша общая тайна, и ее скроет мрак. Мрак в моей голове. Еще недавно там было светло, и мы оба смеялись под солнцем над шутками отца. Мы одинаково любили свою мать. А теперь она оплакивает смерть ничтожного марафия, который не стоит и ногтя Бардии, вместо того чтобы горевать над телом собственного сына. Я иду на войну. Только война может стать уделом потерявшего душу, вынувшего из груди сердце и ставшего богом…

В этот же день Камбис вошел в гарем отца и овладел сначала женой Кира Великого по имени Нейфити, а затем родными сестрами: Роксаной и Атоссой. У бога не бывает преград, они не страшатся осуждения, их не касаются людские пересуды. Лишь страх и трепет – вот что должны внушать боги.

Созвав вождей и военачальников на площади перед дворцом, царь вышел под портик и бросил копье в сторону Египта, сообщив подданным, что взял в жены египетскую царицу, дочь Априя, законного фараона, убитого захватившими трон в Фивах и Мемфисе. Войско в знак одобрения синхронно ударило по щитам.

Спустя несколько дней обезумевшая Касандана напросилась к сыну. Камбис неохотно принял мать, полагая, что им теперь не о чем говорить. Даже мысль о ней раздражала его.

– Ты вошел в гарем своего отца. – Она сказала сыну о том, что являлось очевидным для всех. – Теперь нет пути назад. Мы оба предали Кира. И это я виновата в твоем падении. Твой рассудок помутнел из-за меня.

– Как может судить о рассудке бога смертная? – изрек Камбис, не вставая с трона.

– Совсем недавно ты называл меня матерью.

– У бога нет ни матери, ни отца, – заключил Камбис, убедивший себя в своем сакральном предназначении.

– Хорошо, ты отрекся от меня, но сестры… Зачем ты осквернил Атоссу и Роксану? – вопрошала мать.

– Кто говорит о скверне? – парировал царь Вавилона. – И не ты ли ратовала за чистоту нашей крови? Роксана родит наследника, чья кровь происходит от бога и царевны. Кто сможет сравниться с нашим сыном?

Халдейские маги истолковали отторжение от обоих родителей в пользу Мардука ритуалом прощания с людскими страстями и окропили свои молитвы новому богу жертвенной кровью царевича Бардии.

Царь приказал страже проводить Касандану по Дороге процессий к воротам богини Иштар, где ее ждала позолоченная кибитка со впряженной парой лошадей. Больше ей не было места в Вавилоне.

Камбис погряз в своих снах и видениях. Жрецы трактовали их как божественные откровения. Но он видел в них брата, и только его. Он отгонял от себя навязчивое видение, но оно не рассеивалось по желанию, напротив, обретало реальные очертания и силуэт Бардии. Брат являлся с грустной улыбкой и задавал один и тот же вопрос:

– За что ты меня убил?..

Глава 33. Край, за которым вечность

Массагеты и саки шли всей ордой. Всадникам не было счета. В красные одеяния воинов облачились и женщины. Черная мгла опустилась и клубами перекатывалась по степи, сметая на своем пути седые заросли цветущего ковыля, давя сусликов и тушканчиков, не успевших спрятаться в норки.

Томирис – мать скифов скакала в надвигающейся с горизонта гуще с луком и двумя колчанами, полными стрел.

Персам еще повезло, что дозорные на башнях обратили внимание на конский топот, сотрясший землю, иначе бы быстроногие скифские кони столкнули бы неприятеля в Аракс и изрубили войско за считаные часы.

Заметив приближение бесчисленной конницы, часовые сообщили о нападении начальнику стражи царя. Вскоре Кир вышел из царского шатра и приступил к руководству войском, лично выстраивая «бессмертных» копейщиков в шеренгу. Бесполезные колесницы по его указанию превратили в укрытия от стрел, которые летели тучами с противным свистом, застигая врасплох нерасторопных.

– Мой царь, надо переправляться через реку! Копейщики прикроют! – посоветовал страж.

– Занять оборону и сражаться! – приказал царь. – Все остаются здесь. Укреплять противоположный берег уже поздно. Здесь мелко. Они настигнут нас очень быстро, если мы побежим. Попробуем продержаться. Отправьте за Аракс только гонцов в ближние сатрапии. Пусть просят немедленной подмоги в Гиркании и Парфии.

– Слушаюсь, мой царь!

– Ну вот и все! – оценил обстановку Кир. – Умрем здесь, как подобает воинам. С честью! Не побежим от орды! Они ожесточены, ведь Томирис потеряла сына и винит нас в его смерти! Для нее это ристалище – праведная месть, но Ахура-Мазда знает, что мы не хотели зла ее народу и смерти ее сына…

Слова царя растворились в гуле и свисте, в истошных воплях, стуке копыт и лязге мечей. В дыму и суете сражения никому нет дела до царской крови. В месиве нет времени отличать вельможу в шлеме от простолюдина с пращой. Да и не к чему это. Если не поразишь врага – то падешь от его удара!

Смерть для всех – смерть. И нет возможности узнать ее срок раньше времени. Но почувствовать ее дыхание способен не каждый. Тот, кто видел в этот день приближение орды, обрел этот дар – смерть приобрела силуэт и походила на скифа в остроконечной шапке.

Обороняющиеся персы склонны были преувеличить численность массагетов в силу внезапности нападения. Однако количество войск противоборствующих сторон на самом деле было приблизительно равным. Перспективы победить не было ни у кого. Как, собственно, и потерпеть фиаско. Хаотичный бой не предполагает стратегии.

В этом смысле уместно философское изречение, произнесенное тысячелетия спустя великим испанцем Хосе Ортегой-и-Гассетом: «Единственно ложной перспективой является та, которая полагает себя единственной»…

Кир предпочел сражаться, а не отступать. Стратегически это было правильным решением. Но многое после его принятия зависело от боевого духа армий…

Доблесть, встречаясь с трусостью, смотрит на нее свысока лишь после боя. Во время же поединка страх присущ всем, и только ищущие смерти безрассудны и не полагаются на удачу. Тем, кто уже все потерял, остается уповать на рок и щит соратника.

Томирис не раз могла погибнуть от брошенного копья мидян, но скифы окружали свою царицу, каждый раз принимая удар на себя и принимая смерть как подарок, с улыбкой и чувством исполненного долга. Многие массагеты пали, жертвуя собой ради матери скифов. Почетная смерть на глазах соплеменников – что может быть краше завершения пути воина?

Кир же сражался наравне со всеми персами. Вассальные отряды откатились к Араксу, забыв о царе великой державы. Наемники из сатрапий попятились назад. При этом, оставив эпицентр опасности, они тонули в реке, пытаясь доплыть до иллюзии своего спасения.

Там, на том берегу их тоже ждала смерть, ибо саки-хаумаварга обитали с той стороны, и к ним на подмогу вплавь на надутых мехах уже прибыли массагеты. Так что спасительные, по мнению персов, холмы таковыми не оказались. Их встретили роем стрел.

Масса шла на массу, смешиваясь в беспорядочном натиске. Здесь не было центра и флангов, шеренги рассыпались, а горы трупов превратились в укрытия.

Кони вздыбливались, пронзенные персидскими копьями, скифы падали и на них налетали мидяне. Войлочные шапки и остроконечные колпаки рубили друг друга, заливая кровью степь и долину.

Аракс покраснел, багровые кляксы опускались на дно, растревожив обитателей ила. В камышах не укрылась одинокая лисица, да и зеленая жаба угодила под серпоносную колесницу бегущих вассалов оставшегося в окружении верных маспиев, но уже обреченного Кира.

Кир стоял на горе из убитых воинов, отражая атаки саков. В плече торчала стрела, но он отбивался. Он был без короны, без свиты, без надежды на спасение. Он обессилел и упал на колени. Все было кончено. Если бы его узнали, то придумали бы изощренную казнь, а так – в него просто бросили дротик. И вроде бы попали.

Бой закончился. Ветер свистел и разноцветные ленты массагетских копий колыхались на нем, словно змеи, извивающиеся в отблеске заката. Ленты походили на чешую. Они будто переливались, преломляя последние лучи.

Как только солнце село, наступила кромешная тьма. Это вышло мгновенно. Как в ней было найти персидского шаха? Тяжелораненых добивали, живых пленников сортировали, как трофеи. Саки искали дорогое оружие, подбирали щиты и шлемы, снимали сбрую с убитых лошадей.

Томирис сказала, что не покинет ристалища и не отправится в кочевье, пока ей не принесут голову Кира.

Массагеты рыскали по долине в поисках царя, перебирали трупы, но не могли найти того, кто еще вчера был одет в дорогие одежды и носил золотой шлем и браслеты на запястьях. Грязь скрывала различия не меньше ночи.

Но тут вдруг произошло странное событие. Возле горы трупов скулила дикая собака. Откуда она взялась там, где уже кружили вороны, оставалось загадкой. Она отгоняла птиц лаем, выла, как волк, копалась в трупах, словно кого-то искала.

Скифы удивились, когда увидели необъяснимое, и обратили внимание, что собака пробирается к вполне конкретному человеку. Когда она достигла своей цели, то завизжала и стала облизывать его, а затем вцепилась в его изорванную одежду и потащила…

Это был перс, судя по всему, вельможа. Скифы подошли вплотную и стали о чем-то переговариваться. Затем позвали пленных мидян. Под угрозой смерти заставили опознать человека. Их догадка подтвердилась.

Собаку ударили изо всей силы палкой, она взвизгнула от боли и отбежала на почтительное расстояние, правда, не скрылась из вида. В нее выпустили стрелу, но она увернулась. Затем бросили дротик – она ускользнула. Было слишком темно, чтоб попасть. Ее оставили в покое, главное – Кир был найден. Можно было обрадовать царицу…

…Томирис беседовала с захваченными на той стороне Аракса персидскими гонцами. Саки-хаумаварга привели двоих задержанных. Одного Кир отправил в Парфию и Гирканию за подмогой. Второй, наоборот, ехал из Вавилона в стан Кира с донесением соглядатаев царя персов, оставленного присматривать за сыном Кира, Камбисом. Томирис выяснила, что Камбис отправился на войну с Египтом вместо того, чтобы поддержать поход отца против нее.

Эти вести означали не только победу, но и возможность беспрепятственно напасть на северные сатрапии Персии. Также Томирис узнала, что младший сын Кира убит братом. Выходило так, что все произошедшее явилось свершившимся возмездием. Томирис обратила взор на звездное небо и поблагодарила Митру за осуществление справедливого суда над врагом.

Гонца, хоть он и был персом, царица отпустила с миром за хорошую весть, напутствовав его приказом сообщить сатрапам Персии о полном разгроме скифами повелителя некогда могучей державы.

Мысли о будущем не покидали ее ровно до тех пор, пока саки-тиграхауда из племени ее ушедшего в мир теней мужа не доставили ей израненного воина и не сказали, что перед ней сам Кир Великий…

Полумертвый царь едва мог говорить, но он мог еще слышать. Толмач перевел ему слова царицы. Она сказала, что его старший сын Камбис предал отца и объявил себя единственным царем Персии, что он убил своего брата, Бардию, младшего сына Кира, и вошел в гарем своего отца, осквернив его ложе.

Поникшая голова поверженного царя потихоньку поднималась. Это требовало огромных усилий, но он хотел принять смерть гордо, как подобает владыке. Все, о чем говорила Томирис дальше, было уже неважно. А она говорила, что Кир сам виноват в своем стыде.

– Теперь ты стоишь на коленях и скоро умрешь, но смерть твоя заслуженна, ибо ты пролил реки крови и повинен в смерти царевича, моего сына.

Кир выслушивал свой приговор беспристрастно, словно участь его касалась кого-то иного. Способ умерщвления, который уготовили для него саки и массагеты, показался ему избавлением. Он будет напоен досыта, как и хотел, кровью убитых кочевников… Так они сказали. Это, скорее всего, означало, что его будут пытать, но ему было все равно. Самое худшее с ним уже произошло.

Мать скифов опрокинула чаши с кровью, поднесенные смеющимися скифами к губам Кира. Она остановила глумление над персом, вспомнив свои чувства, которые она испытала, когда ей принесли известие о гибели Спаргаписа. Она выхватила меч из ножен и занесла его над головою царя.

– Царица, для этого есть палач! – возразил кто-то из сакских вождей.

– Палач для тебя. Царя может казнить лишь царь!

Последовали две казни.

Дерзкий сак из племени, которое раньше позволяло себе выпады в ее адрес, пал от руки палача массагетов, и это закрепило верховенство племени Томирис над ордой. Она ничего не забыла. Как над ней изгалялись, не признавали, смеялись прямо в лицо… Теперь ее будут бояться, раз не захотели любить.

Голова царя Кира слетела от удара царицы. Она должна была показать жестокость, и она делала это со всей одержимостью реализованного возмездия.

– Отныне никому, кто посягнет на мою власть и наши законы, не будет пощады. Посмотрите, что стало с великим Киром, который хотел насытиться нашей кровью. Слейте же скифскую кровь в бурдюк и бросьте туда эту голову. Пусть напьется досыта!

Воины исполнили волю царицы – наполнили мех кровью и опустили туда голову Кира, а затем подвесили мех на кибитку. Пировать было поздно. Все отправились спать. Наутро, когда орда собралась разъехаться по кочевьям, на кибитке царицы не нашли бурдюка. Он исчез.

– Достаточно костей! – покачала головой Томирис. – Я решу, что с ними сделать, потом. Едем в становище!

Орда оседлала лошадей и тронулась в путь.

Отпущенный на свободу персидский гонец ехал очень медленно, куда ему было спешить? Великий царь погиб, а в Вавилоне на самом деле правят маги, жрецы и банкиры, а не его соплеменники. Они узурпировали власть и оболванили царевича Камбиса. Он сошел с ума, убив Бардию, собственного брата.

Дряхлая кляча, на которую перса посадили саки, брела по степи подобно иссохшему верблюду. Гонец сомневался, что ей хватит бодрости доплестись до Гиркании. Собака и та бегает намного быстрее. Иначе она бы их не настигла. Но что это за мех в ее пасти?

Гонец слез с клячи, чтобы проверить. Он вырвал мех и открыл его содержимое. Увиденное ужаснуло. Там была измазанная кровью голова его царя, великого Кира.

Понурый взгляд исчез. Гонец со всей решимостью посмотрел вдаль за горизонт. Вавилон не увидит оказавшейся у него волею злого рока части оскверненного тела великого Кира. Он доставит голову царя, над которым надругались из мести кровожадные дикари, его матери, в Бактрию. И пусть царица Мандана казнит его за дерзость и плохую весть… Казнит или помилует, это не важно, главное – кто, как не мать, должна похоронить великого человека, которого обезглавили варвары, с положенными ему почестями! Касандана не достойна этой привилегии.

Глава 34. Воплощение Ра и Осириса

Камбис не встретил должного сопротивления со стороны фараона Амасиса. К началу высадки персов в Египте с помощью союзного флота финикийцев у прибрежного Пелузия фараон внезапно заболел лихорадкой и отдал бразды правления неопытному сыну Псамметиху, вручив ему хекет и никеху[11].

Составлявшие ядро египетской армии наемники-эллины во главе с Фанесом из Галикарнаса сразу предали Псамметиха и провели персов через укрепления. Палестинские проводники также сыграли свою роль, снабдив сухопутную армию Камбиса верблюдами и провизией и позволив ей зайти к Пелузию с суши.

Город, именуемый «Печатью Египта», был распечатан и обречен. Псамметих бежал и укрылся в Мемфисе.

В верхней столице Нила началась подготовка к обороне. Эллинам больше не доверяли, но ионийцы заверили нового фараона, интронация которого прошла поспешно в своей преданности, убив оставшихся в Мемфисе детей предателя Фанеса. Добавив их кровь в вино, они осушили бокалы и произнесли клятву верности Псамметиху перед шакальей головой Анубиса – проводника умерших в загробный мир. Вторым доказательством преданности греков явилось убийство ими персидского посла, присланного Камбисом на галере по Нилу с требованием «земли и воды».

Началась осада Мемфиса. Камбис не ожидал, что после поражения под Пелузием египтяне соберутся с силами. Они бились ожесточенно, но теперь предатель нашелся в придворной среде.

Евнух Камбафей, мечтавший стать сатрапом Египта под защитой персидского гарнизона, устроил заговор против молодого фараона, найдя поддержку у сторонников низвергнутого его отцом Априя. Под благовидным предлогом восстановления прав законной династии Камбафей с помощью влиятельного жречества приступил к разложению армии, боевой дух которой хоть и был подорван сдачей Пелузия, но возродился, словно птица Феникс, после успешных отражений персидских атак на стены Мемфиса.

Тогда жрецы и Камбафей посоветовали Камбису выпустить перед шеренгами священных ибисов, кошек и собак, символизирующих богов Тота, Баста и Анубиса. Их отлавливали по всей долине и в оазисах, количество птиц и животных поражало воображение.

Обороняющиеся египтяне были ошеломлены. Суеверия не позволили им выпускать стрелы в сторону персов. Их невероятное доселе упорство разбилось о примитивные предубеждения. К тому же пошел сильный ливень, что подговоренные евнухом жрецы не преминули истолковать как дурное предзнаменование.

Глашатаи Камбиса разъезжали перед крепостными стенами на колесницах и выкрикивали на всех языках требование о сдаче города, объявляя о приходе истинного фараона.

– Камбис – ваш фараон, ибо он не просто муж Нейфити, дочери Априя, но и воплощение Ра и Осириса, он и есть их возлюбленный сын Гор, что подтверждают знамена Ахеменидов, где изображен сокол!!!

Египтяне размякли. Лишь ионийские эллины, оставшиеся верными Псамметиху, разгадали уловку, но евнух Камбафей с верными людьми уже открыл ворота, и передовые отряды персов вошли в город.

Резня продолжалась два дня. Псамметиха поставили на колени, отрезали нос и уши, выкололи глаза. Его сподвижников и ионийцев распяли за убийство персидского посла, с юношей, которые считались друзьями казненного фараона содрали кожу, высушили ее, продубили и порезали на ремни, чтобы обвязать ими трон нового сатрапа Египта евнуха Камбафея.

Вскоре пали и Фивы. Камбис захватил все оазисы в долине Нила и провозгласил себя по научению жрецов воплощением богов Ра и Осириса. Это ему было делать не впервой, к тому же он искренне в это верил, считая, что ему уже ничего не грозит.

В присутствии привезенной из Персидской державы сестры, носившей его ребенка, он глумился над пленными вельможами, заставляя жен и наложниц казненного Псамметиха подносить ему воду в обнаженном виде.

Роксану вовсе не радовали жестокие развлечения старшего брата. Она не испытывала к нему ни малейшей симпатии, несмотря на то что носила под грудью его дитя.

– Наш отец проявлял милосердие к поверженным врагам, даже к тем, кто искал его смерти… – посмела вспомнить Роксана.

Камбис вскипел от ярости, его кожа и впрямь позеленела, словно он и вправду имел отношение к мумии зеленокожего Осириса – царя загробного мира.

– Как ты посмела упрекать бога? Кир – твой отец, не мой, – прошипел Камбис. – Мой отец – Осирис. Моя мать – Исида. Я есмь воплощение Ра, вышедшего из моря и создавшего мир…

– Как же ты изменился… – вздохнула сестра. – А ведь я знала тебя другим: озорным и веселым, готовым всегда прийти на помощь, восхищающимся отцом и любящим мать. И любящим нашего брата Бардию.

– У меня нет братьев! – закричал на Роксану Камбис, у него начался приступ. То, что уже могло произойти у всех на виду, невозможно было скрыть. Жрецы Мемфиса истолковали падучую как доказательство божественного происхождения. Как же еще!

Камбис извивался на холодном каменном полу, а маги молили Ра и Осириса об облегчении его боли. Роксана гладила брата, искренне жалея его, но лучше бы она выбежала из зала, ибо после приступа Камбис, пришедший в себя, не успев смахнуть пену с губ, обвинил сестру в обострении его болезни.

– Зачем ты напоминаешь мне о нем? Зачем каждый раз упоминаешь его имя?! Ты желаешь моей смерти! Так знай – я не могу умереть, а если смерть все же настигнет меня, то я уподоблюсь богам и воспряну из пепла. Я – фараон, царь света и владыка солнца. Я решаю, кому жить, а кому умирать!

– Я это знаю, и мне не надо повторять очевидное! – в слезах твердила сестра. – Успокойся, я не хочу расстраивать тебя.

– Раз ты это знаешь, то ты знаешь и то, сколько забот лежит на мне. И все равно мешаешь? Если я еще раз услышу от тебя его имя, то казню тебя немедля! Ты поняла меня?! Я спрашиваю: ты поняла меня или нет?! – Камбис все еще шатался. Он уже не корчился от боли, но его мимика и жесты говорили о том, что приступ может повториться.

Маги и жрецы не вмешивались в спор, полагая, что Роксана закончила свою необдуманную речь и не станет больше раздражать фараона. Но она, на свою беду, произнесла:

– Я поняла, что ты способен убить меня так же, как ты убил Бардию, моего брата.

Эти слова сестры Камбис воспринял не как признание безысходности обреченной женщины, а как угрозу. В нем откуда-то появились силы, и он взмахнул плетью, рассекая кожу носящей его ребенка Роксаны. Он бил ее до тех пор, пока она не перестала реагировать на удары.

Сублимация гнева в избиение беззащитной Роксаны избавили его от страха перед падучей. Еще большее облегчение он почувствовал, когда пинал ее ногами.

Маги и жрецы не останавливали его, даже когда заметили, что из чрева жены повелителя потекла кровь. Роксана потеряла ребенка. Камбис мог бы иметь наследника. Он наказал сам себя.

Камбис стоял в исступлении, не осознавая до конца, что натворил. Недавно он убил брата, а только что он лишил жизни собственного сына. Но он ведь бог и способен повернуть время вспять. Он может возвращать жизни убитым, и сам он бессмертен… Мысли путались. Тело вновь одолевала слабость. Ноги подкашивались. Голова кружилась. Он едва не упал – жрецы подхватили его за руки. А потом вошел евнух Камбафей и сообщил ужасные новости из Персии.

Бардия жив… Вавилонские халдеи укрыли его среди мидийских магов.

Земля ушла из-под ног. Камбис потерял сознание, провалившись в туман. Тело обмякло, жрецы унесли его в храм для заклинаний.

Военачальники не сомневались, что как только царь очнется, он прикажет выдвигаться обратно, в Персию, для подавления мятежа лже-Бардии. Ведь не могло же случиться так, что халдеи оживили отравленного брата Камбиса и спрятали его в Экбатанах…

Хотя… От этих пройдох можно было ожидать чего угодно, особенно после того, как Камбис стал фараоном, предпочтя назвать себя воплощением Ра и Осириса, забыв о золотой статуе вавилонского Мардука, из рук которой он принял царство…

Царь царей и фараон Египта оправился не так скоро. Когда он пришел в себя, то узнал, что восстание распространилось, и почти все сатрапии признали власть объявившего себя сыном Кира Бардией. Банкир Эгиби скреплял свои контракты печатью с именем нового царя, это было плохим знаком. Это было похоже на козни халдейской знати.

Магнаты квартала Бит-Шар-Бабили всегда предпочитали слабых царей, ими легче было управлять. Им ничего не стоило излечить Бардию, одурманить его магическими заклинаниями, подавить волю и превратить в послушное орудие в своих интересах, сделать марионеткой.

Камбис решился на поход, но прежде, чем идти на Вавилон и Экбатаны, он осквернил могилу предыдущего фараона Амасиса в попытке изгладить память о нем.

Выходя из Мемфиса, взятие которого совсем недавно ознаменовало триумф персидской армии, Камбис стал свидетелем религиозного праздника египтян, устроенного якобы в честь Аписа – тельца, воплощающего душу бога Птаха.

Царь царей посчитал, что его новые подданные радуются совершенно другому: скорому убытию их нового фараона и его неудачам. Иначе бы они провожали его, рыдая. Гнев Камбиса мог привести к приступу, но он уже знал, как побороть падучую.

Он спрыгнул с белоснежного коня, обнажил акинак и стал разить быка, воплощающего Аписа, нанося колотые и режущие удары в бедра, в горло, в туловище животного. Бык мычал от боли, но вскоре отмучился и упал.

Празднующие разбегались, прячась от сумасшедшего повелителя, посягнувшего на бога. Телохранители Камбиса разгоняли толпу. Тех, кто пытался оказать сопротивление, казнили здесь же, у жертвенника.

Камбис вошел в раж, размахивая мечом во все стороны и не замечая, что лезвие акинака задело и его бедро.

Поверженный телец издох в луже собственной крови. Камбис радовался бычьей смерти, как несмышленое дитя. Безумный царь испил кровь Аписа, обмазался ею, но падучая все же настигла его несколько минут спустя.

Слуги унесли царя на носилках к жрецам. Те же предпочитали заклинания истинному лечению. Никто не обработал и не очистил рану. Заражение стало неминуемым.

Переход через аравийские земли и Палестину занял одиннадцать дней, в течение которых последствия случайного ранения стали необратимыми.

Камбис скончался бесславно, даже не достигнув Вавилона, где правили под именем его брата магнаты и жрецы, вернувшие свою власть в Междуречье. Наследников он не оставил…

Глава 35. Сравнение мощи богов

Эгиби и халдейские магнаты праздновали победу.

Кир, пренебрежительно относившийся к древним ритуалам Мардука и даровавший свободу рабам, был обезглавлен массагетами.

Его безумный сын Камбис, сперва покладистый, а затем потерявший голову от безграничной власти и возомнивший себя воплощением египетского Осириса, забыв, из чьих рук он получил свое могущество, пал от нелепой смерти в аравийской пустыне.

Его брат, младший сын Кира Великого, Бардия, посаженный на царство в Вавилоне и Экбатанах с помощью золота халдеев, на самом деле представлял из себя лишь подобие человека. Его мозг был затуманен последствиями сильнейшего отравления, а затем и многолетнего психологического воздействия, в котором маги являлись мастерами. Их власть установилась прочно. И они были уверены, что приобрели ее надолго.

Но вдруг претензии на престол высказал Дарий, сын Гистаспа, представитель младшей ветви Ахеменидов. Для своих двадцати восьми лет Дарий оказался большим хитрецом. Будучи с детства другом Бардии, о чем все, безусловно, знали, Дарий высказал сомнение в том, что в на троне в Экбатанах сидит представитель законной династии. Он назвал Бардию самозванцем, а вавилонских халдеев обвинил в подкупе магов и жрецов и организации переворота. Началась война за власть.

Война шла с переменным успехом. Однако персидская верхушка, оттесненная вавилонянами и мидянами от главных источников дохода – земель в оазисах Междуречья и золотоносной долины реки Пактол, поддержала Дария.

Когда Дарий захватил Экбатаны и увидел своего бывшего друга, он, конечно, узнал Бардию. Вне всяких сомнений, это был он. Но так же смело можно было утверждать, что Бардия не принадлежал сам себе. А значит – это был и не он. Он мямлил что-то нечленораздельное, а ведь раньше он заливался певчей птицей и не стеснялся травить разные байки. Он не улыбался и был подстрижен наголо, словно маг.

Надев на себя корону, Дарий приказал устроить празднество, назвав его избиением магов. Каждого мага, коего в этот день вылавливали на улицах городов и полисов всех сатрапий, следовало убить на месте.

В Вавилоне быстро смекнули, что Бардия более не представляет ценности, и нашли нового царя, коим провозгласили сына прощенного Киром Набонида. Сражение вавилонян и персов у Тигра закончилось неутешительно для магнатов. Однако въехавший на позолоченной колеснице по Дороге процессий через ворота Иштар в город царь Дарий, увидев трон из чистого золота со своим гербом и сундуки, набитые золотом, великодушно отсрочил наказание заговорщиков, включая банкира Эгиби, его сыновей и коварных жрецов. Сделал он это из рациональных соображений, ведь восстания продолжались. Сатрапии все еще не верили, что Бардия не настоящий, цари провинций требовали доказательств.

Дарий пребывал в нерешительности. Его копьеносец Гобрий, так же друживший с Бардией, посоветовал царю все же казнить младшего сына Кира, ибо опасность, исходившая от него, перевесила на чаше весов память о проведенной вместе беззаботной юности…

– У меня не поднимется рука, – качал головой Дарий. – Ведь я люблю его как брата.

– Тогда ты точно должен его убить, его брат не раздумывал над этим, – убеждал Дария приближенный.

– А может, лучше покончить с Эгиби и всей этой вавилонской сворой? – размышлял вслух Дарий. – А заодно и с золотой статуей Мардука. Как только они лишатся своего палладиума-оберега, Вавилон утратит свое могущество.

– Они слишком богаты. И могут нанять целую армию. Ты не можешь подавлять восстания одновременно везде. Нам удается разбивать их поодиночке, только это в наших силах. Благо они провозглашают себя царьками удельных сатрапий, но не догадываются объединиться вокруг повелителя империи. Бардия – то самое знамя, которое теперь твое по праву, уничтожь его, или они воспользуются его именем, чтобы сплотить вокруг него всех, кто тебя ненавидит, царь, не медли.

– Его уже убивали, и никто не знал, куда он пропал. И вот он возник, но я вижу, что он не претендует на власть. Его глаза все так же блестят при виде птиц и собак. Он так похож на великого Кира. Я не могу сделать это с потомком того, кто возвысил наше племя… – опустил взгляд Дарий. Затем поднял глаза и сказал твердо: – Он будет жить. Вместо него казним какого-нибудь предателя и разошлем во все веси глашатаев, чтобы они возвестили о казни самозванца и всех предателей. Чтобы наши гонцы доставляли указы быстрее ветра, проторим дороги с эстафетами, расставим на них посты с самыми ловкими всадниками, наймем толмачей, знающих все языки, и тогда мы объединим все сатрапии под властью Ахеменидов. Все наши беды от расстояний, так сократим же их скоростью!

– Ты можешь объявить о казни лже-Бардии, но никто не поверит, – усомнился соратник.

– Ты не прав, все поверили, что он мертв, а он все это время был жив. А казнь будет. Тут каждый второй халдей – лже-Бардия, – хитро улыбнулся Дарий.

– Ты слишком мягок для царя. Халдеи сочтут это слабостью. Они растрезвонят об этом через своих соглядатаев и лазутчиков.

– С ними я разберусь, но сперва разузнай, где Эгиби и магнаты хранят свое золото.

– Слушаюсь, царь, – ответил Гобрий и удалился выполнять поручение Дария.

Проходя мимо храма Эсагила в сопровождении своего отряда, слуга царя стал свидетелем избиения одного иудея по имени Даниил. Гобрий удивился тому факту, что самые знатные вельможи халдейского рода устроили мордобой глубокому старику. Гобрий вмешался.

– Он раб! – в один голос закричали халдеи. – Этот иудей призывает своих соплеменников к неповиновению, к бунту!

– К бунту? Против Дария? – Гобрий потребовал подробностей.

– Нет, против хозяев его народа, – ответили халдеи. – Против нас, верных подданных великого Дария.

– Если его вина установлена, почему вы не отведете его на суд к Дарию? – спросил Гобрий, не питающий никаких иллюзий по поводу верности вавилонян.

– Это коварный маг, он может одурманить повелителя и запутать его, сославшись на несуществующий царский закон убиенного Кира, который утратил силу вместе с его смертью. К тому же он был отменен Камбисом!

– И что это за закон?

– Об освобождении иудеев и разрешении им отправиться на родину, чтобы строить храм. Кир позволил моему народу уйти. Он вернул нам священные сосуды и снабдил припасами, – наконец вымолвил избитый старик, вставший с земли.

– Я слышал об этом законе, – что-то припомнил Гобрий. – И отчего же ты здесь, а не в Иерусалиме?

– Я вернулся за остальными, теми, кто не успел уйти. Эгиби повлиял на Камбиса, и сын пренебрег указом отца.

– Ничего удивительного, Камбис пренебрег и самим отцом и даже брата своего убил, – покачал головой Гобрий.

– На самом деле нет. – Из глубины храма вышел банкир Эгиби. Именно он не побоялся выразить сомнение насчет смерти Бардии. Уж он-то точно знал, что заключенный в Экбатанах маг, названный Гаумата, и есть сын Кира.

– Что «нет»? – не понял Гобрий.

– Я имею в виду, что никто не видел трупа. Ни Бардии, ни этого Гауматы. Его надо показать всем вождям и сатрапам, чтобы все убедились, что возмездие состоялось и злоумышленник понес заслуженное наказание. – Эгиби высказал свои слова под всеобщее одобрение.

Гобрий не стал отвечать на это, лишь проронив:

– Я забираю этого иудея во дворец. Завтра представьте доказательства его вины. Он будет либо казнен, либо оправдан.

Вернувшись во дворец, Гобрий рассказал о том, чему стал свидетелем, Дарию.

– Они хотят этого. Хотят, чтобы я убил Бардию, чтобы потом обвинить меня в убийстве наследника Кира.

– Да, мой повелитель, они хотят видеть его труп. Чтобы обвинить тебя в убийстве законного царя. Ведь если казнь будет публичной, все персы и мидяне узнают, что Гаумата и есть Бардия.

– Вижу, Гобрий, теперь ты поменял свое мнение, и больше не хочешь смерти нашего общего друга, – заключил царь.

При разговоре присутствовал глава лучников Аспатин. Он предложил поступить неожиданно для Эгиби и вавилонской знати.

– Бардия должен просто исчезнуть, как исчез после того, как его едва не убил Камбис.

– И как же он исчезнет? – спросил царь. – Ты все равно имеешь в виду убийство?

– Вовсе нет, раз мой повелитель не хочет этого. Коль мы назвали Бардию магом Гауматой, то пусть исчезнет, как подобает магу.

– Ты веришь в чудеса? – расстроился царь Дарий.

– В них верит этот иудей. Он говорит, что Кир был мессией, и что знает, как помочь царю Дарию в его проблеме.

– Он знает о нашей тайне?

– Он знает все… – подтвердил Аспатин.

– Тогда приведи его… – приказал Дарий.

Явившийся в тронный зал пророк Даниил обнаружил полное ведение обсуждаемого вопроса и уверил царя, что поможет ему, если Дарий снимет запрет Камбиса и позволит иудеям уйти, как повелел Кир Великий.

– Тебе самому грозит суд и смерть, а ты печешься о своем племени, – выразил сомнение в способностях пророка решить проблему Дарий.

– Я не боюсь суда. Пусть все свершится завтра, – ответил старец.

– Завтра, так завтра, – согласился Дарий.

На следующее утро халдеи пришли к дворцу целой делегацией. У всех магнатов на руках были глиняные дощечки с контрактами и векселями, завизированные печатью царя Камбиса и царя Бардии о принадлежащих им на правах залога иудейских рабах. Они привели с собой и свидетелей, в том числе из иудеев Ниппура, которые готовы были подтвердить, что узник, называющий себя пророком, призывал к открытому неповиновению и бунту. У пророка Даниила не было шансов, но Дарий позволил ему высказать слова в свою защиту.

– Книги предвосхитили появление Кира, они же вещают об исходе иудеев из Вавилона и восстановлении храма. Вы, халдеи, ничтожны перед боговдохновенными текстами, а ваши боги – идолы и истуканы, рукотворные и бесполезные. Я был еще юношей, когда растолковал сон Навуходоносору и предрек падение его царства, которое есть колосс на глиняных ногах! Теперь оно пало и не восстановится никогда, Мардук никчемен и не защитит вас! Из него новый царь выплавит золотые монеты с чеканкой собственного лика. Так будет!

– Он святотатствует и оскорбляет бога! – кричали халдеи, требуя немедленной казни. – Царь, ты все слышал! Брось его на съедение львам! Пусть разорвут его в клочья! И его мнимый Бог его не спасет.

– Представился случай сравнить силу богов, – изрек Дарий. – Посмотрим, кого они предпочтут спасти.

Народ скопился у рва, чтобы наблюдать удивительную картину: спущенный вниз иудей стоял перед львами, смотрел на них в упор, но они подступались к человеку, но отпрыгивали, словно ошпаренные. Его взгляд обжигал их. Казалось, что он заговоренный или с помощью магии создал невидимый круг, за который хищники не осмеливались заходить. Он простоял так несколько часов, и Дарий приказал спустить ему веревочную лестницу.

– Это ли не чудо? Похоже, он действительно пророк, раз львы не переступили черту, которой никто из нас не видел! Что скажете, жрецы Мардука, я склонен полагать, что ваш бог сильнее, вы же докажете мне это и последуете в ров сами, ведь ваша уверенность в могуществе оберега Вавилона заставляла принимать в праздник Нового года царский скипетр лишь из рук Мардука, иного царя вы не признавали. Вот я и размышляю, то ли отменить этот ритуал вовсе, то ли признать верховенство храма Эсагила. Убедите меня! Спускайтесь. Или вам помочь?!

Делать было нечего. Эгиби и самые почетные жители квартала Бит-Шар-Бабили, те самые, что оплачивали перевороты из своих кошелей, оказались во рву и были разорваны голодными львами в считаные минуты. Верхушка вавилонской знати была уничтожена. С остальными копьеносец Гобрий и лучник Аспатин расправились в тот же день, отпустив пророка Даниила в Ниппур уговаривать иудеев уйти.

На сей раз иудеи послушались Даниила. Третьего шанса им никто бы не предоставил, а упущенные возможности после отказа от возвращения на родину дали о себе знать ужесточением гнета.

Караван растянулся в пустыне. Семьи шли со всем своим скарбом. Следы вьючных животных на песке засыпал южный ветер. Два пилигрима, шедшие пешком в истертых сандалиях, не имели даже меха с водой за плечами. Их поили и кормили другие.

Даниил не знал человека, обритого наголо по моде мидийских магов, но он легко узнал собственный посох, что когда-то очень давно вручил одному каппадокийцу, чтобы тот спас невинное дитя, предназначением которого было вырасти настолько сильным, чтобы стать мессией целого народа.

Этот молодой мужчина был его сыном. Его дорога лежала в чужую страну, но он шел по ней, покорившись судьбе. Останься он дома – интриги и козни свели бы его в могилу. А так у него был шанс узнать истинного бога, который есть один Утешитель несправедливо обиженных и Покровитель невинных. Бардия остался жив.

– Не печалься, сын мой, – прошептал ему старец Даниил. – Тебя ожидает участь лучшая, чем судьба царя, обреченного на вечную войну с вассалами. Рухнет держава, которую ты покинул, как пал Вавилон. Скоро придет новый завоеватель и захватит весь мир. Мы же будем выстраивать храм и завоевывать души…

Глава 36. Разговор на кургане

Жаркое солнце испепелило долину Аракса. Касандана утратила облик своенравной царицы. Она шла по степи как скиталица, ничем не отличаясь от нищенок племени саков или одержимых паломников Митры.

Редкий всадник мог промчаться мимо, но не остановился бы никогда. Кому интересна женщина в лохмотьях и черной куфии, которая идет непонятно куда и непонятно зачем – одна, без сопровождения, без спутника, без защиты? А может, это проклятая гадалка или прокаженная!

Похоже, она никого и ничего не боялась, хоть и имела за пазухой несколько мешочков с золотом. Она несла с собой и драгоценности, которые когда-то подарил ей любящий Кир, которого она предала и чьих сыновей она безвозвратно потеряла. Она несла его в надежде выкупить кости своего обезглавленного мужа…

До нее докатились слухи, что Бардия не растворился в небе, словно маг, а возможно, жив и скрывается где-то в Палестине, но она знала, что он никогда не простит ее, как не простил обезумевший Камбис, нелепо погибший в походе. Ей не дождаться прощения и от матери Кира, Манданы, и даже от дочерей, которые по превратности судьбы обращались с родной матерью так же грубо и беспардонно, как когда-то она вела себя с Манданой.

Дарий не позволял ей встречаться с внуками, и это было самым суровым наказанием. Она превратилась в изгоя в Персеполе, городе, который был выстроен по ее прихоти, чтобы возвысить ее род среди персов. Теперь персы отвергли ее за то, что она изменила Киру.

Не стоит копаться в глубинах человеческого сознания, способного на преображение в силу непреодолимых обстоятельств. Никто не хочет ничего менять, пока его окружает беззаботная идиллия или ее иллюзия. Но даже самое черствое сердце может сжаться, когда его лишат последней надежды.

Когда ничего нельзя изменить, люди все равно идут, пусть даже в никуда, чтобы хотя бы оплакать свою любовь и посмотреть издали на утраченную мечту, превратившуюся в степной мираж без осязаемого горизонта, в бегущего зайца, скрывшегося в высоком ковыле, в сокола, устремившегося в облака.

Касандана шла от кочевья к кочевью, пройдя земли саков-хаумаварга и тиграхауда и ступив на пастбища массагетов. Здесь, на высоком кургане, она увидела ту женщину, которой хотела отдать все свои украшения и золото.

Телохранители Томирис остановили нищенку и обыскали ее. Когда они нашли золото и драгоценности, то доложили об этом матери скифов.

– Кто ты такая? – спросила Томирис.

– Я Касандана, жена убитого тобой Кира – царя персов, – ответила она.

– Зачем ты пришла?

– Я хочу забрать останки своего мужа, чтобы похоронить.

– И почему я должна отдать тебе эти кости?

– Потому что у тебя есть курган, где покоится твой сын, а у меня нет могилы, куда я могу прийти и повиниться перед любимым…

– Твои сородичи убивают моих соплеменников, а ты хочешь, чтобы я проявила милосердие к их царю? – отвернулась Томирис.

– Он ведь больше не царь, – поправила Касандана. – Он всего лишь человек.

– Человек, который считал себя богом, – задумчиво изрекла Томирис.

– Я видела человека, возомнившего себя богом. И это был не Кир. Поэтому его называют великим.

– Ты изменила ему и теперь заглаживаешь свою вину? – пронзила персиянку своим всеведущим взглядом воительница.

– Мне не вымолить прощения, – опустила глаза Касандана. – Я просто хочу прикоснуться к его костям.

– Зачем? Что это даст, что изменит?

– Не знаю, но это все, чего я хочу.

– А что будет потом, когда ты прикоснешься к ним?

– А потом я увезу их туда, где они должны быть, домой, и пусть покоятся с миром в месте, знавшем его молодую поступь, полное воспоминаний, где размножилась его кровь и где потомки смогут поклониться его могиле.

– Массагеты уверены, что он собака и погиб как собака, а собака не достойна захоронения.

– Ты царица и не обязана выслушивать мнения подданных. А собакой считали его мать, которую он любил, несмотря на то что в ее жилах текла кровь простолюдинки. И был предан этой любви действительно как собака.

– Ты и впрямь любишь мертвеца.

– Это удел тех, кто прозревает слишком поздно…

– Отдайте ей кости персидского царя, нам нет в них никакого проку, не жечь же их, как лучину для розжига костров… – приказала царица скифов своим слугам. – А золото возьмите! Но не за никчемные кости. Дайте ей лучших коней, еды и питья и отправьте домой. Я не хочу видеть в наших кочевьях ни живых персов, ни их останков!

Вернувшись в Пасаргады, Касандана бережно сложила кости в кедровый гроб, обила его вавилонской тканью и поставила на ковер из отборной шерсти, расписанных красной и золотой нитью.

Она начала строить мавзолей. Камень за камнем. Ей помогали сначала простые люди, а потом персидские вельможи. Когда о затее матери Бардии узнал Дарий, то выделил архитектора из Суз, эламита, который построил не один зиккурат. Мавзолей вышел на славу. Вокруг него раскинули рощу.

Персы, мидяне, парфяне, каппадокийцы, киликийцы, лидийцы, ионяне из Милета и Галикарнаса, армены, халдеи и ассирийцы, иудеи и аравийцы – представители всех народов державы стекались в Пасаргады, чтобы преклонить колено и уронить слезу в знак почтения у последнего пристанища великого человека.

Знамена колыхались на ласковом ветру. Но Касандана скрыла лицо не от ветра, она не хотела быть узнанной. Она стеснялась самой себя, понимая, что достойна презрения. Осуждение – это все, чего она была достойна. Так она полагала. И не ждала иного. Просто делала то, что считала необходимым, особо не задумываясь, во что все это выльется. Она не искала похвалы и не ожидала увидеть столько людей. Возможно, для нее самой удобнее скрыть могилу Кира от посторонних глаз, но она не посмела. Ведь это тоже стало бы проявлением ее эгоизма.

В ее глазах, мокрых от слез, промелькнула искра. Она увидела внуков, которых привела ее дочь. И пусть Атосса не поздоровалась с ней, но все же позволила хоть одним глазком, издали, увидеть малыша Ксеркса.

Люди старались обойти стороной ту, чье имя изгладили из сонма почета по приказу Дария. Но кто-то похлопал ее по плечу, приблизившись сзади и всучил ей в руки обветшалый мех.

– Положи ее к костям… – произнес надломленный голос. – В гроб.

Касандана узнала мать Кира, с которой еще недавно так враждовала.

– Что в мехе? – спросила она.

– Голова моего сына…

Глава 37. Бехистунская надпись

На главной дороге империи, что вела из Экбатан в Вавилон через Бехистун, на высокой скале высотою в вавилонский зиккурат по приказу Дария высекли надпись. Она гласила на персидском и аккадском наречии, а также на языке эламитов одно и то же:

«Лже-Бардия маг Гуамата мертв, казнены и враги державы, посягнувшие на власть династии Ахеменов. Дарий – единственный законный наследник трона и избранник Ахура-Мазды».

Мардук и египетские идолы в ней не упоминались вовсе.

Экономика Вавилона пришла в упадок. Застраивалась новая столица державы Персеполь. Времени на созидание у нового царя катастрофически не хватало. Дарий без конца воевал.

То и дело в разных уголках империи поднимались восстания. То армены, то парфяне, то бактрийцы, то снова вавилоняне… Конца и края этой гражданской войне не было видно. Саки-тиграхауда атаковали империю с севера, эллины с запада.

Ионийские походы послужили началом широкомасштабной войны с греками. Она явилась началом конца империи. Легенды о павших с войнах с Дарием греческих героев взывали к мщению. Это определяло будущее, формировало характеры, направляло историю.

Придет время, и в Македонии родится мальчик с именем Александр, которого с самого детства будут обуревать мечты о воинской доблести, напрямую увязанной его воспитателями с разгромом великой армии вероломных соседей.

До этого момента пройдет еще немало десятилетий. Дарий успеет состариться и умереть и передать власть сыну от Атоссы, которую он взял в жены после кончины Камбиса, дабы упрочить свою власть в глазах персидской знати. Она укрепится и будет богатеть, за чем будут ревностно наблюдать вассалы. И будут завидовать и копить злобу на персов, чтобы в самый ответственный момент развернуть свои штандарты и покинуть поле боя. Привилегия, дарованная по праву рождения и чистоте крови, сгубила не одну империю. Превосходство одного народа над другим разрушило не одну державу.

Ну а пока Дария ожидала постоянная походная жизнь: как же он устанет от вечных сражений… Единственным утешением Дария станет его женитьба на Аристоне, самой младшей дочери великого Кира, сестре Бардии, которого он пощадил. Казни и расправы затуманят к старости его разум, но не сотрут единственное светлое пятно в его воспоминаниях: о том, что он не предал детской дружбы и не убил Бардию.

И пусть потом возникали в разных сатрапиях самозванцы, именовавшие себя именем Бардии, пусть летописцы обвиняли его в убийстве истинного наследника Кира из старшей ветви Ахеменидской династии, он-то знал наверняка, что случилось, хоть и заставил выдолбить знаменитую Бехистунскую надпись.

И чтобы начертанное на скале не подвергалось изменениям, каменотесы убрали тогда ступени, по которым взбирались наверх, чтобы высечь барельефы и выбить клинописный текст. К скале не подступиться и поныне! Надпись и сегодня – живое свидетельство славы и нестираемый пергамент.

То, что написано, и есть правда. Мифы зачастую перевирают историю, но еще чаще управляют ею, поэтому грань между мифом и правдой сомнительна, особенно когда после исследуемых событий проходят тысячелетия…

Империя персов была разрушена Александром, коего назвали Великим так же, как назвали Великим Кира, ее основавшего.

Македонский воитель захватил в 330 году до нашей эры Персеполь и пришел в Пасаргады к мавзолею Кира, чтобы воздать почести царю, которого считал своим учителем. Он прочел на плите гробницы:

«Человек, кто бы ты ни был и откуда бы ты ни шел, потому что я знаю, что ты придешь, я – Кир, приобретший царство для персов. Не лишай же меня той небольшой земли, что окружает мое тело».

Александр запретил осквернять мавзолей. Но разве это остановит мародеров…

Они никогда бы не встретились в силу временных интервалов, но они близки как никто. Живи они в одно время, то, вероятно, стали бы непримиримыми врагами, а может, напротив, заключили бы союз. Одно неоспоримо: они поняли бы друг друга.

Ведь Александр так же, как Кир, не хотел замыкаться в национальных рамках и пытался построить по примеру своего предшественника огромную империю. Он так же боролся с возвышением македонской военной аристократии и искал союза с местной знатью. Они мечтали об одном и том же. О величии своих народов, которое всегда приходит через уважение к другим.

Кир завоевал не только полмира, но и сердца людей разных племен лишь потому, что уважал исконное право человека на свободу и веру. Для кого-то он стал мессией, но иные воспринимали Кира лишь как завоевателя.

Он покорил многие земли, но лишь умирая мы понимаем, что для счастья достаточно и клочка земли, если на нем стоит твой дом, а в нем обитает твоя семья. В доме расцветает твоя любовь и задорно смеются твои дети. Дом – частичка родины. Самая дорогая сердцу частичка. Рощи, реки, горы окружают твой дом. Птицы щебечут рядом с ним.

Родина – это место, где тебя ждут и любят, и неважно количество тех, кому без тебя очень грустно. Это может быть всего лишь один родной человек или целый народ. А быть может, ждет огромное множество разных народов, которым так нужен Великий Кир, завоеватель человеческих сердец.

Он искал мудрости и ценил философов. Он почитал людей, невзирая на происхождение, а исключительно по заслугам…

Москва – Минск – Тегеран

Апрель, 2018

Заоблачный Царьград

Моей любимой «царевне» Елене,

трем моим «княжичам»-сыновьям

и моей мудрой матушке, дай бог ей здоровья,

посвящается роман вашего мужа,

отца и сына, Владимира

Падение начинается с осады…

В IX веке, в эпоху раннего Средневековья, разрозненные племена славян раздирали междоусобицы. Этим воспользовались хорошо обученные военному и морскому делу скандинавские ярлы, именуемые в славянских землях варягами. Сломив сопротивление самых воинственных племен, варяги ограбили и обложили данью городища балтов, чуди, кривичей, ильменских словен, покорили мерю и муромов. Затем они продвинулись на своих ладьях по Днепру с севера на юг к землям древлян, тиверцев и дреговичей, где столкнулись с могущественными и коварными врагами – Хазарским каганатом, Болгарским царством и Византией.

Чтобы не пасть под ударом грозных армий и их кочевых наемников-печенегов, возникла необходимость создать новое государство и объединить под знаменем конунга Рюрика всех, кого еще недавно варяги считали противниками. Создание общего войска варягов и славян стало вопросом выживания… Империи были сильнее, их крепости считались неприступными. Но путь «из варяг в греки» был проложен. На севере зародилась новая сила, способная сокрушить доселе непобедимые цитадели. Все стали называть ее Русью…

Глава 1. Князь и княжич

Олег – полновластный владетель Киев-града, новой столицы молодой Руси, – смотрел на своего воспитанника глазами не регента, но доброго опекуна. За долгие годы правитель русов и сам-то считал, что заменил Ингвару, сыну почившего в Новом Граде конунга[12] Рюрика, настоящего отца.

– Князь, а почему у отца не было больше сыновей? – вопрошал отрок.

– Были, но предусмотрительный бог Один[13] забрал их до срока… – отвечал, погладив длинный ус, князь, вспоминая все жертвы, которые он и его сестра Умила принесли своей совести, чтобы в окрестностях Старой Ладоги не осталось ни одного бастарда ушедшего в лучший мир конунга.

Юноша закрыл глаза, чтобы что-то представить, но дядя перебил его мысли, продолжив:

– Не кручинься. У тебя остались сестры. Твоя мать, бедная Умила из Упсалы, боролась за тебя, потому что знала, на что способны завистливые ярлы и до чего человека может довести жажда власти.

– А где сейчас моя мать? Я скучаю по ней.

– Она пребывает там, где положено быть любимице конунга, с твоим достойным отцом. Их огненная ладья ушла за горизонт. Такова была воля моей сестры, и я не смог перечить. Она была вельвой-провидицей, подобной Фригг, и верила, что после земной жизни окажется с твоим отцом прямиком в Вальгалле и там так же, как Фригг у Одина, будет возлюбленной конунга. Разве мог я воспротивиться тому, что было ее единственным утешением после смерти твоего отца?..

Глаза Ингвара увлажнились. И Олег, заметив это, в глубине души даже обрадовался. Нечасто можно было увидеть варяжские слезы даже на челе отрока, тем более сына конунга… И только Олег видел мальчика насквозь и знал путь к его сердцу.

Этот зеленоглазый мальчонка с вьющимся клоком светло-русых волос и выбритыми под ноль висками и затылком сызмальства относился почтительно к своему дяде-опекуну. При этом Игорь, так называли его славянские подданные, был слишком юн, чтобы научиться лести и хитрости, и не искушен, дабы проявить известное в среде варяжских ратников вероломство.

С самого начала отрок был покладист и не задирался, не кичился происхождением и всячески выказывал уважение старшим. Этим Игорь заслужил одобрение и любовь признанного дружиной и воеводами за доблесть и разум нового конунга Хельга, прозванного ильменскими словенами, кривичами и чудью князем Олегом – вещим, аки боги.

Единственный недостаток княжича обнаружился в излишней горячности, выливающейся в поспешное принятие решений. Игоря можно было раззадорить, в умелых руках он мог стать орудием чужой мести и реализации чужих планов.

Олег надеялся, что эти понятные пороки, свойственные молодым, легко сотрут годы и в нужное время его воспитанник будет достоин славы и мудрости своего отца, приведшего их в земли необузданных славян и смирившего эти многочисленные племена дикарей силой варяжского меча.

К новому имени Олег привык. К мальчонке тоже. Но более привычки Олегу было, как воздух, необходимо знамя. И этим знаменем на его ладьях могли быть лишь красные паруса с летящим вниз за добычей соколом, гербовым знаком отца Игоря, конунга Рюрика. Иначе управлять воеводами, которые в узком кругу так и норовили величать себя ярлами, не представлялось никакой возможности.

Именно они, вечно недовольные и жадные до добычи да новых земель, были главной опасностью власти князя. Они, окаянные… Не каган Хазарии Аарон, не император Ромеи – великой и сказочно богатой христианской Византии – Лев по прозвищу Философ, а те, кто ближе всех, кто знает слабые места, кто может воспользоваться своим знанием и предъявить права на трон русов.

Олег всегда чуял беду, именно поэтому он расправился с Аскольдом и Диром, такими же, как он, воеводами при Рюрике, отличавшимися от него только одним – полным отсутствием уважения к династии. Пусть даже эта династия гонима с родных земель на берегах Варяжского моря и решила обосноваться в новом, неизведанном мире, чтобы когда-нибудь достаточно окрепнуть и благодаря Одину или новому славянскому богу Перуну вернуться домой. А там взять то, что ей принадлежит по праву.

Так размышлял князь, думая и о том, что в излишней оседлости его рати, в новых привычках и новых богах также таится немалая опасность. Русы обрастают семействами, уделами и теряют былой дух, который наводил ужас на соседей и смог сломить и горделивых древлян, и коварных хазар. Этой опасности можно было противостоять только одним способом – нужно было сделать преимуществом то, что варяги считали слабостью. Необходимо было поделиться своей славой. Своим именем «русы»! Объединить несоединимое не под страхом, а добровольно. Увлечь чуждых походам и набегам землепашцев, звероловов и скотоводов своей целью, заразить своей удалью, создать доселе невиданную рать из разных народов и покорить весь мир…

– Хочешь сесть на этот трон? – поманил князь шестнадцатилетнего отрока.

– Этот трон принадлежит тебе, дядя, – потупил взор испуганный Игорь.

– Никогда не говори такие глупости, твоя мать из рода влиятельного ярла, как и я, но твой отец – конунг, изгнанный хитростью вероломным Хориком, сам милосердный Рюрик, призванный словенами на правление только потому, что не накладывал нестерпимого ярма на покоренных, уважал их мнение не в пример некоторым из наших кровожадных воевод и дружинников. Рюрик всегда довольствовался малым и не гневил богов неблагодарностью. Он был лучше всех нас. И все любили его. Его чтили воины, от него млели женщины, его боготворили даже рабы. А ты его потомок. Сядь.

Князь уступил место княжичу. Игорь со смущением подчинился и уселся на огромный дубовый трон с резными подлокотниками в виде оскалившихся медвежьих морд.

Олег встал сзади и прошептал в ухо юному соправителю свое наставление:

– Гнев и жадность – вот что предстоит одолеть князю. Гнев там, где нет мудрости. Жадность там, где возникает зависть. Славянские князья молились разным богам, но только Один добровольно лишился глаза, чтобы испить из источника мудрости. Только Один постиг силу рун и перевоплощений. Все предают, когда им выгодно, но только Один знает цену предательства и только он один может понять, почему мы должны предать своего бога…

Влетевшая в тронный зал ворона словно подтвердила присутствие одноглазого бога, но Олег резко бросил в ворону щит, раздавив несмышленую птицу.

– Предать? – спросил Игорь.

– Именно предать! – повторил Олег. – Волхв Деница, который все время со мной, ты знаешь этого ведуна… Он все предвидит. И передает мне свое знание. Он открыл мне глаза, чтобы я закрыл последний глаз Одина. И ты не бойся этого… Так надо. Один оказался не таким сильным и не таким мудрым. Источник, откуда он черпал силы, иссяк. И он не смог одолеть волка, пусть даже самого свирепого… Эти боги! Их не стоит бояться, раз их можно менять…

Княжич вспомнил косматого рыжебородого старца с оспинами на лице и с морщинистыми, как у рептилии, руками, в длинной льняной рубахе и войлочной шляпе, который всегда следовал в обозе за дружиной… Даже когда князь отправлялся в полюдье за данью… В последний раз он видел старца, вырезающего руны, когда из Хазарии от кагана и бека приехали раввины.

Князь в тот день по научению волхва не принял дары Аарона, лишь обменяв мечи на хазарские палаши и сабли. Потом дружина смеялась: смерд-слуга, знавший язык иудеев, передал подслушанный разговор посланников кагана. «Их мечи заострены с двух сторон, а сабли кагана – только с одной. Их не победить, подкупим же их. За серебро они обратят свою мощь против наших врагов»…

На переговорах, зная мысли посольства, Олег потребовал у кагана отказаться от прежних данников-северян и вятичей и платить серебром за рабов, которых русы станут приводить в Казар-сарай, именуемый Итиль по названию реки-житницы. Иначе же, коли каган не пойдет на условия русов, князь грозился обратить свои мечи и стрелы против Хазарии, а не против ее врагов-мусульман, затаившихся за дербентской стеной и готовых напасть с юга. Именно туда, как услышали раввины, засобиралось все воинство русов, готовое грабить мусульман за стеной и делиться трофеями, если каган соизволит пропустить целую армию по своим владениям. У кагана не было выхода. Разве что согласиться. Или принять бой…

Князь водрузил на голову шлем с бармицей и накинул плащ, призвав Игоря поторопиться. Княжич, выйдя за врата крепостных стен, понял, что предстоит что-то очень важное и заранее приготовленное.

У башни их ждали оседланные кони и малая дружина. Путь был недолог. Сперва верхом, потом на ладье. До высокого кургана на острове у излучины Днепра, где в святилище стояли славянские истуканы.

Местная знать из древлян, полян и кривичей под шаманские бубны и струнные гусли ведунов принимала клятву варяжской дружины. Так повелел Вещий Олег, пообещавший вершить справедливость от имени нового бога – Перуна-громовержца, покровителя витязей и судьбы.

Присягу скрепили жертвоприношением, казнив полоненных рабов из тиверцев и уличей, составивших рать против власти князя, и пронзив мечом знатного вятича, что водился с хазарами и служил сборщиком дани кагану. Их кровью окропили каменный алтарь ненасытного деревянного идола, которого поставил князь выше Одина и приказал именно этим истуканом клясться впредь своим ратникам.

И те подчинились, ведь князя никто не смел ослушаться не только из страха перед острием его меча, но и по весомости его аргументов.

Еще с весны, как началось полюдье и выяснилось, что далеко не все данники довольны пришлыми варягами, князь осознал, что вечно полагаться на силу все еще бодрого к походам, но уже изнеженного воинства он не может. Ради безопасности нового своего государства он принял чуждую веру, перенял язык и дал многочисленным племенам славное имя русов, объединив их и умножив свои силы десятикратно. И только так, никак иначе, он способен был сохранить свою власть и распространить свое влияние на дерзких кочевников и самого Аарона.

Юный княжич Игорь смотрел на шесть костров вокруг каменного алтаря, в один из которых князь бросил гореть раздавленного ворона. Отрок прощался со старыми сказками и заблуждениями о боге-жреце и воине в синем плаще. Он видел потирающего руки рыжебородого волхва и плачущего схимника-черноризца из Византии, который рыдал над обуглившейся в костре Библией, каясь в своей неудачной попытке обратить проклятых язычников в истинную веру и предвещая недоброе.

Христианина не трогали, считая за юродивого. Олег хоть и верил в магию молчаливых слов, читанных греком с седой бородой, но не соблазнялся его проповедью, считая распятого Бога слабым в сравнении с громовержцем славян. Ведь этот Бог по имени Иисус принял смерть от римлян по наговору черни безропотно, как агнец. И это непонятное воину поведение Бога не уживалось с представлениями варягов о силе и мудрости всемогущих небесных покровителей и жрецов-волшебников.

Славяне легко обучались военному делу и неприхотливости в походах. Опытные дружинники учили их держать строй, делать стену из щитов, осадному делу и элементарной фортификации. Они перенимали тактику боя викингов, среди них попадались отчаянные воины. Не такие свирепые, как посвятившие себя войне берсерки, орудующие одновременно двумя мечами, словно жонглеры. Но ведь такие мастера, для которых смерть в бою была ценнее мирной жизни, почти перевелись и в его дружине.

Новые подданные научились рубить длинный лес, строгать и шлифовать доски, чтобы строить ладьи, а их жены теперь плели лен для парусов. Примитивные верфи разрастались на Днепре. Флот укрупнялся. Шла подготовка к большой войне.

В воздухе снова витал запах предстоящих сражений. Кровь закипала при мыслях о походе. И эта предвоенная эйфория теперь трогала и славян. И они теперь предвкушали сладость легкой наживы и бесшабашного удальства.

Олег притворился почитателем их Бога не зря, взамен он заразил их своей мечтой. И это была главная связующая сила сокрушительного воинства.

Консолидация славян с правящей верхушкой из неукротимых и энергичных русов обещала стать грозной силой. Олег проникся уверенностью. При наличии флота и новой преторианской гвардии из славян он достигнет наконец того, о чем еще в Старой Ладоге он сговорился с Рюриком и что под силу только истинному царю. Он исполнит заветную мечту варягов.

Мечта же у всех у них была одна. Она озаряла и призывала к действию. И теперь она стала общей мечтой простых воинов-варягов, ярлов и вставшей под знамена нового конунга славянской знати – бояр. Она пьянила, как мед. Она была далекой и от этого еще больше желанной.

Эту мечту даровал всем своим подданным Вещий Олег, славный победами. Теперь, после покорения чуди, северян, древлян, мери и муромов, дреговичей и радимичей, он возжелал осадить сам Царьград! И не просто потрепать окрестности христианской цитадели, не просто поживиться его несметными богатствами, а поставить великий город на колени, затребовать ежегодную дань и прибить щит с атакующим соколом к золотым вратам столицы мира как символ победы или покровительства над Византией…

Глава 2. Русы

– Вам это нравится?! – бесновался Свенельд, не по годам амбициозный военачальник, не собиравшийся расставаться с пророчествами рун и рогами на шлемах своих берсерков.

Он собрал верных людей в своих огромных палатах из соснового сруба, в дарованной регентом за храбрость вотчине, что простиралась на землях древлян за семью холмами от Киева, не в самых плодородных землях и не на самых лучших пастбищах, у дремучих лесов с непроходимыми и наполненными смрадом болотами.

– Нет! – кричали в один голос дружинники свирепого варяга. Они были с ним в боях, и им не нравилось, что князь-регент создает параллельное войско, передает варяжский опыт ведения войны славянским ремесленникам и земледельцам.

Мозолистые руки славян годились для плуга, не для меча. Князь Олег унижал варяжскую честь и тем, что отверг старых богов, заставляя их клясться громовержцем Перуном и скотьим богом Волосом. Неужто пантеон идолов этих подлых людишек достоин одинакового уважения с Одином и Фригг, неужто их кикиморы страшнее валькирий?

– Если князю нужно больше воинов, почему он не призовет наших братьев с Варяжского моря?! Почему обратил свой благосклонный взор на наших рабов? Может, он вооружает их против нас?! Может, он боится нас?! Может, он усомнился в нашей верности княжичу Ингвару?! Или забыл, что это не их, а наша мечта – пройти из варяг в греки?! Что это наша жизнь – война!

– Война! – вторили хором берсерки, размахивая мечами и топорами.

– И только мы можем спать, накрываясь щитами, есть сырую пищу и пить кровь наших врагов из чаш, сделанных из их черепов!!! Мы русы! Они русские, наши рабы по праву!

– Да, Свенельд! – поднимали мечи в одобрении варяги. – Говори, что делать, Свенельд!

– Олег силен именем нашего конунга Рюрика, – поправив серьгу с жемчугом, болтающуюся на мочке, уже вкрадчиво молвил Свенельд. Ободренный поддержкой верных людей, он наконец решил изложить давно продуманный план. – Олег приготовил нам, своим соплеменникам, участь Аскольда и Дира. Вспомните, как он пришел к власти на наших копьях и какую же мы получили благодарность, убив достойных воинов и возведя на трон малолетнего отрока, не проявившего себя в силу лет ни в одной битве?

Перед глазами воинов пронеслись дела давно минувших дней. Тогда под видом купцов самые храбрые из них сели в ладьи, чтоб спуститься по Днепру к Киеву. Аскольда и Дира, знатных варяжских воевод, пригласили на борт, чтоб осыпать дарами. Олег усыпил бдительность их немногочисленной свиты и приказал ударить им в спину. Он сказал: «Вы никто! Вы просто воины! А он князь! Истинный конунг!» Он показал на Ингвара, кто должен был жить и править, и воины отбросили кафтаны торгашей и обнажили мечи, чтобы сразить самозванцев.

Они выполнили приказ, убив соплеменников в угоду новому правителю. Но Олег узурпировал власть именем Рюрика, провозгласив, что править всеми землями может только наследник конунга и он, его законный и единственный регент.

Кто же знал, что спустя несколько лет Олег возомнит себя императором, словно Александр Великий, променявший своих братьев-македонцев на мнимую поддержку новых вассалов – восточных деспотов. Неблагодарный Олег. С каждым годом в нем было все больше высокомерия. Он тешил свое самолюбие, утопая в неге и роскоши. В его окружении появлялось все больше славянских бояр, коих он одаривал уделами, зачастую лучшими, нежели сородичей с Варяжского моря. Он нанимал все больше телохранителей не из русов, а из белых хорватов-великанов и кривичей, пока еще не способных одолеть берсерков, но уже научившихся огрызаться.

– Ничего! Мы не получили ничего! – продолжал Свенельд. – А все, что у нас есть, мы добыли сами! Своей собственной инициативой! Сами!

– Сами! – подтвердила дружина.

– Если б мы с оглядкой смотрели на регента, мы бы прозябали в нищете в захваченных землях, наполненных молоком и медом! Мы пришли сюда, чтобы идти дальше! А не осесть у этих вонючих болот! Скоро, через год или два, наших воевод заменят бояре-льстецы, окружившие князя-регента, и он променяет нас на них, как променял скандинавских богов, что водили нас к победам и склоняли многочисленные рати к нашим ногам, на богов славян! Не бывать этому!

– Не бывать! – в едином экстазе орали варяги, барабаня по щитам.

– Мы не допустим, чтобы регент прикрывался именем покойного конунга! И за нашей спиной собирал огромную армию! Эти мечи направлены против нас! Мы убьем Ингвара! Лишим Олега его защиты!

– Убьем Ингвара! – соглашались заведенные варяги, но даже в обезумевшей толпе некоторые отворачивали головы от столь очевидного вероломства, направленного против невинного княжича. Многие переглядывались, кто-то опускал взоры. Здесь пахло заговором.

– Но наш меч не коснется наследника конунга! Мы не посягнем на династию! – Уловив настроение меньшинства, Свенельд смягчил риторику. – Мы просто не подставим свое плечо, когда предатели-славяне покусятся на жизнь отрока! Его смерть будет на регенте. Олег, только он, виноват в том, что доверился дикарям и поклонился чужим богам!

– Да! – ликовали дружинники Свенельда. Они хоть и были дикими и кровожадными убийцами, но никто из них не хотел убивать княжича лично…

И все-таки заговор состоялся. И это был хитроумный план, в котором с Игорем должны были расправиться давние враги варягов, уставшие от их поборов.

При благоприятном исходе покушения Свенельд, несмотря на сверхамбиции, не рассчитывал на трон в Киеве. Он желал одного: чтобы ему и его людям не докучали. А трон он добудет и в других землях! Без попечительства назойливого регента, который не сможет им управлять без герба Рюрика. Он всего лишь ярл, такой же и ничуть не выше!

Глава 3. Заговор

…Все вотчины в период полюдья с поздней осени до самой весны должны были возмещать Олегу, регенту княжича Игоря, расходы на строительство флота, содержание дружины и киевского городища. Это ложилось тяжким бременем не только на ближние от Киева земли. Даже Новгород Великий платил триста гривен в год, что равнялось ста пятидесяти фунтам серебра.

Древляне, народ вольный и своенравный, роптали пуще всех. Нарастало недовольство. Ненависть витала в воздухе в их столице, Коростене, обнесенной бревенчатым частоколом над неприступными рвами, грозя неповиновением и бунтом…

Неподалеку от Киева, в тайном месте у опушки леса, окаймленном непроходимыми болотами, выставив посты и дозоры, встретились Свенельд, молодой воевода самой крупной после княжеской дружины, и правитель древлян, средний годами жестокий язычник по имени Мал.

Больше года назад Свенельд, заручившись грамотой с соколом на воске и вензелем Рюрика, обложил Мала и его племя непомерной по тем временам данью. И хотя сделал он это от имени Олега, до великого князя доходили лишь шкуры черных куниц искусных лесных звероловов, небогатых, по словам сборщика дани Свенельда, на ценности.

Остальная же мзда с древлянских дворов, не учтенная дружиной Олега и киевскими боярами, оседала в закромах хитрого воеводы. У древлян было чем поживиться. До прихода русичей именно они терзали соседей набегами, промышляли грабежами и воровали невест у миролюбивых полян. Серебро они закапывали в землю. И Свенельд, прознав сие, нащупал золотую жилу.

Удельные владыки – городские старейшины, науськиваемые жрецами, и знать, потерявшая вес и статус, искали способ избавиться от пришлых русов или хотя бы ослабить их гнет. Хотели вернуться к старым порядкам, когда можно было безнаказанно совершать набеги из дремучих лесов на беспечных полян. И не бояться княжеского суда, скорого на расправу.

Для этого древляне искали союза как в далекой Хазарии через агентов кагана, выведывающих слабину в русском княжестве, так и в окружении ненасытных варягов, надеясь на внутренние распри, подобные той, что случилась три зимы назад, когда спустившиеся по Днепру с Любича ладьи привезли в Киев смерть, сменив власть одних осевших в славянских землях варягов на других, в пользу малолетнего сына Рюрика при регентстве могущественного Олега.

И конечно же, древляне, уличи, вятичи, северяне, белые хорваты – все племена, что были притеснены, вооружались. В гончарных оборудовались кузницы, под волчьими шкурами охотничьей добычи прятались в зерновых амбарах и лесных острогах латы и кольчуги.

– Мал, я ведь знаю, что ты меня ненавидишь. И что ты готовишь восстание! Неужто осмелишься мне угрожать? – с презрением прошептал Свенельд на ухо своему знатному гостю.

– Если бы я хотел ссоры, то первым бы делом пошел бить челом князю Олегу, поведал бы ему о размерах взятой в полюдье с древлян дани, чем вызвал бы гнев регента на твою голову… – негромко, но глядя прямо в глаза варягу, прошипел Мал. И добавил, выдержав паузу: – Да, я тебя ненавижу, а ты нас презираешь. Что может быть хуже презрения, когда тебя пользуют, словно раба, не замечая чувств и боли… Когда от тебя ждут безропотного подчинения и не воспринимают за равного по силе. Когда тебя не боятся…

– А чего вас бояться? – подначивал воевода. – Это Олег вас боится, раз признал ваших деревянных идолов, которых стоило пустить на дрова для погребения мертвых.

– Он, как и ты, не боится нас, – задумчиво изрек Мал, – просто он хитрее тебя и он строит империю, подобно хазарам и ромеям. Ему претит нажива без смысла, теперь он хочет величия и единовластия. Поклонения себе, словно богам. Он не чтит наших идолов, а не отверг их только потому, что решил говорить с нашим вольным народом устами жрецов. А чего хочешь ты?

– Я готов избавить тебя от дани за одну услугу. Для этого ты здесь и мы говорим на равных. Ты ведь этого хотел? – усмехнулся Свенельд.

– Я слушаю тебя… – удивился Мал. Из сделки с врагом всегда можно извлечь пользу, если дело касается другого врага…

Правитель Коростеня, жестокий Мал, не умел улыбаться. Так говорили в народе. Его боялись. А после того как Мал вошел в капище и заколол жрецов Перуна только за то, что они возблагодарили богов за вразумление чужеземцев, принявших веру их предков, Мал возложил на себя и духовную власть.

Весенние игрища, когда женихи умыкают невест, теперь начались по его велению. Девушки плели венки, напевая песни о русалках, и бросали их в приток Днепра, прося водяного доставить их к суженым и приговаривая:

– Сжалься, водяной, не топи веночек мой! Отнеси по реке милому, мимо водоворота и полыньи, от омута убереги. Не злись, не кручинься, девичью любовь не топи…

Юноши ловили цветочные ободки у берега и бежали к девицам, предварительно сговорившись с красавицами. Костры уже горели. Мед варился. Игрища у костров и шалашей из ивовых прутьев и камыша сулили веселые хороводы допоздна и нежность бархатной весенней ночи.

Один венок из душистых фиалок и васильков с алой ленточкой, продетой в берестяной обруч, предназначался не кому-нибудь, а самому Малу. Нет, Мал не ждал невесту. Этот венок сплела его дочь, первая красавица Коростеня.

Любой, кто выловил бы этот венок, должен был доставить его вождю племени. Никто не знал, что ожидает гонца. Беда или счастье, смерть или награда…

Тот, кто станет зятем Мала, претендовал на частицу его могущества и богатств, а значит, должен был быть готовым ко всему.

Мал ждал вестника на пеньке у дуба со своими телохранителями.

Юноша, что принес венок, был незнатного рода, но был пригож собой и слыл хорошим охотником.

– Ты сговорился с моей дочерью? Ты люб ей? – спросил Мал, приняв выловленный венок из полевых цветов, который он не мог не узнать. Он ведь сам попросил дочь вдеть в него алую ленту. Теперь он ее вынул и зажал в ладони.

– Да, я…

Мал не дал ему договорить. Он встал, подошел вплотную и вынес свой вердикт:

– Докажи, что достоин со мной породниться. Убей княжича…

Глава 4. Пророчество

Весна озеленила дубравы и рощи, трава после утренних дождей испаряла пьянящий запах свежести. Олегу хотелось дышать полной грудью, ощущая душой прелести умеренного климата и озирая просторы своей новой страны.

Там, у Варяжского моря, да и в новгородских землях, суровые зимы и краткое лето. Ничто не растет без солнечной ласки. Милые взору фьорды, врезающиеся в скалистые берега, озера в северных землях, богаты рыбой, но он был из тех, кому претила беспросветная и тяжелая жизнь его племен, ютившихся в рыбацких хижинах. Снасти и сети они без сожаления поменяли на железо.

И он, и дружина, выкованная в воинских походах, заслужили жить в крепостях, во дворцах. Лачуги и каменистая почва, обделенная солнцем и трудно дающая всходы, теперь в прошлом. Здесь, у покоренных славян, простирались бескрайние плодородные земли и богатые кормом пастбища.

Он гарцевал в упоении видами на своем черном как смоль коне по прозвищу Локи, названном в честь хитрого бога огня за резвость и неудержимость. Свита из малой дружины не поспевала за ним. А повозка с рыжебородым ведуном и вовсе застряла на полпути.

Конь принес его к реке, широкой судоходной житнице, водном пути к заветной мечте. Он взирал на нее с высокого холма, стараясь измерить глазом бурное течение.

Олег любовался необъятностью Днепра и отчетливо представлял, как уже совсем скоро с десятков верфей спустят на воду тысячи ладей. Как на эту флотилию стройными рядами забираются по трапам сорок тысяч воинов и как непобедимая громада внезапно окажется в водах Понтия, чтобы на всех парусах дойти до Босфора и высадиться в заливе Золотой Рог прямо у стен Царьграда.

– Боги! – крикнул в небо князь-регент, воодушевленный природой и ретивостью Локи. – Я обещал вам сплавить свой флот с этих берегов! Я сделаю это, чего бы мне ни стоила эта сумасбродная затея! Да услышат меня и старые, и новые боги! Река! Не устрашат нас твои гранитные пороги! Наши лоцманы и ныряльщики знают, как их обойти! Да поможет нам встречный ветер! Нет больше силы, способной удержать русов! Царьград! Мы идем к тебе! Русы идут! Жди, город тщеславный, столица надменная! Ромейская спесь нам противна! Нашелся народ посильнее Аттилы!

Локи поднялся на дыбы, но Олег удержался в седле благодаря крепкой хватке за длинную черную гриву, дал под бока каблуками и помчался вдоль берега. Долго скакал по руслу великой реки дальше, вниз по течению.

Ветер мешал, но конь разрывал его встречные порывы. Олег вдруг подумал, что мощная армия греков с их натасканными в боях с сарацинами, именуемыми агарянами, легионами способна дать его дружинам сокрушительный отпор, но отогнал от себя недостойные воина мысли.

Будь что будет… Есть ли достойнее смерть, чем пасть в схватке с врагом?! Есть ли слаще судьба, чем геройская участь варяга?! И существует ли что-то ценнее победы над превосходящим в числе и богатстве соперником?!

Все решено! Грядущая весна приведет их в Понтийское море и в подобие райских кущей, как именуют Царьград ученые мужи-греки, чей император умеет читать и сам пишет трактаты, делясь наставлением! Хочет казаться умнее, чем есть.

Чтоб выучить жизни отсталых, ромеи придумали общие буквы. Они не глупы, распространяя учение слабого Бога. Здесь византийская хитрость. Может, тем самым они убеждают сопредельные племена, что только они милосердны и достойны лидерства среди дикарей, живущих разбоем. Если и так, то не сравним ли он с хитроумными ромеями, утверждающими единого бога в пределах своей империи? Не то же ли самое предпринял и он, воспевая славянских богов в угоду порядку?!

Олег намеревался по случаю встретиться с Философом лично, до сечи, чтобы познать из первых уст, кто же достоин быть королем: тот, кто с рождения нежился в тепле, либо тот, кто познал холод и голод.

Он намеревался увидеть страх в глазах императора и свернуть шеи золотым орлам византийцев, растоптать их штандарт-лабарум, а главное, лишний раз убедиться, что интуитивный путь варяга к построению государства ничуть не уступает мудреным трактатам, нацарапанным магическими буквами ромеев, предназначение которых – приукрашивать их победы и оскорблять доблесть захватчиков. Если б они, плескаясь в своих теплых морях и одеваясь в парчу, знали, что такое зима, то не судили бы строго людей с севера, пришедших погреться у общего солнца!

Олег возвращался в острог. Локи пронесся возле повозки с волхвом и заржал, едва не задев копытом справляющего нужду волхва. Тот вдруг упал, проклиная коня и беснуясь над собственным конфузом.

Прибыв в палаты, князь распорядился привести к нему ведуна Деницу, не зная, что тот застрял у прачки, чтоб освежить свое одеяние.

Мелочь, но рыжая борода явился в мокрой одежде, чего Олег не заметил. Князь, поглощенный тревожными, но бодрящими мыслями, желал выведать собственную судьбу у «божьего человека», который часом ранее не смог предвидеть и своего падения в собственные нечистоты.

– Хочешь ли есть? – пригласил князь к столу. Волхв промычал что-то нечленораздельное и прыгнул к миске с кусочками курицы. Он глотал мясо, не пережевывая, поглядывая искоса на князя. Тот не мешал, не тревожил, дал насладиться едой, нервно расхаживая по зале, иногда останавливаясь, будто стараясь припомнить что-то очень важное.

Он дал времени ровно столько, сколько понадобилось ведуну, чтобы опустошить миску с курицей и заесть ее куском ржаного хлеба, корка которого застряла в горле, и волхв едва не поперхнулся, однако прокашлялся и проглотил горелый кусок как раз после вопроса князя:

– Наелся ли?

– Да будут довольны тобой боги, да возблагодарят великого князя за твою доброту ко мне, ничтожному твоему рабу и твоей неотступной тени, – обтирая длинной бородой жир на губах, отвечал ведун, украсив лицо льстивой гримасой, пав на колени в наигранном подобострастии и приближаясь все ближе к властителю Киева.

Брезгливый князь отошел к трону и расторопно уместился на нем, чтобы продолжить разговор на дистанции:

– Что ожидает нас в южных землях? Победа или мы все погибнем? Одолеем ли мы царство ромеев? Удастся ли приступ Царьграда?

– Князь! Не суди, коль скажу тебе правду! – молвил ведун, уворачиваясь от немедленного и прямого ответа. Мокрая рубаха послужила причиной озноба, дрожь на лице ведуна показалась правителю сопутствием предстоящего откровения, нашептанного свыше и озаренного новыми богами славян.

Олег беспрекословно верил в пророчества этого проходимца, что всегда имел дерзновение выпрашивать жертвы к предстоящим походам и дерзким кратковременным набегам. Иногда он вещал о невинных младенцах, иногда говорил, какой именно способ убийства истребуют боги – разбитием головы, отрубанием, растерзанием, утоплением, удушением, закалыванием, сожжением… Никогда не обходилось без приношений.

Победы требовали не только разбрасывания ведических рун, но и гадания на углях, крови птиц и животных, умерщвления девиц и старух. Почти никогда не рубили на камне мужей, разве что пленных.

Боги, служителем коих слыл сей шарлатан, родом из чуди, каждый раз предпочитали разные подношения, и о них, в силу своей болезненной экзальтации, лучше всех знало вот это доверенное существо, претендующее на авторитет скальда, мистика и провидца.

– Говори! – приказал Олег.

– Жертва поможет, на сей раз страшнее, чем прежде… – вытаращив глаза, прошептал волхв. – То, что придется убить, в твоем сердце. От этого горько, но ты не желал бы из уст своей тени слышать лишь то, что услаждает твое ухо.

– Говори! Не томи. Скальд мне не нужен, здесь полно скоморохов и карликов. Ты как провидец на службе! Я тебя почитаю за это! Ты никогда не ошибался. Предостерегал от поражений, которые не случились бы, слушай я тебя всегда. И не бойся сказать, даже если сделаешь мне больно! Кто на сей раз?! Он в моем сердце?! Ты говоришь о…

– Локи! Твой конь черногривый! Он нужен богам! В нем опасность! Если останется Локи живым – ты умрешь! – громко, как песнь, провозгласил волхв и, осмелев, встал с колен.

– Локи?! – поморщился регент, при этом выдохнув грудью свое напряжение оттого, что на мгновение подумал, что волхв полоумный, шаман полунощный мог произнести имя Игоря, сына Рюрика и его сестры, того, к кому он и вправду прикипел душой и запустил в свое сердце.

– Локи, мой князь. И неслучайно! – убеждал ведун. – Это не просто священная жертва! Именно в Локи погибель твоя! Не в ромейском копье, не в стреле кочевого народа, не в яде хазарском таится для тебя смерть. А в этом ретивом черногривом красавце, рожденном бурей любимце, он слился с тобой, только ты так искусно сумел его приструнить, приручить и объездить! Но избавься от Локи, и будет тебе не победа, а жизнь!

– Не победа, а жизнь?! – не внял Олег. – А что на алтарь принести за победу?! Жизнь без победы – ничто для варяга, и ты это знаешь! Жизнью зовется и жизнь у раба!

– Жизнь в данном случае нужна для победы! Не сохранив своей жизни, не ты поведешь флот русов, а кто-то иной! И тогда не видать ни победы, ни выгодного мира!

– Кто-то другой?! Игорь? Свенельд? А может, булгары, так тем василевс[14] уже платит откупные! Что-то туманно ты говоришь! Но ступай и скажи, чтобы конюх вывел во двор Локи! Буду прощаться с верным другом!

– Простись, не жалей! Избавляясь от Локи, сбежишь и от смерти. Убей и закопай, а лучше сожги. Так вернее! Чтобы выросли в стойлах на смену ему жеребцы! – Ведун причитал.

– Прочь, кровожадный ведун. Что за напасть! Конь тут при чем несмышленый?!

Волхв удалился. Но не со двора. Уже из конюшни привели Локи, и конь грациозно бил копытом, размахивая своей завитой косой, в надежде ощутить хозяина, к которому привык, в уверенности, что тот вот-вот окажется в седле и он понесет своего благодетеля до самого горизонта…

Вышла во двор и вся челядь. Дозорные с башни, не в силах приструнить любопытство, забыли о воинском долге и превратились в обычных зевак. Проснулся от ржания, суматохи и гула за окном и княжич. Он тоже вышел во двор, протирая сонные глаза, которые вдобавок слепили факелы.

Гордость Олега, конь с мощной грудью, шеей ретивого мерина, вихрастым гребнем на морде и густой косой, словно клок молодого и знатного варяга, ждал своей участи.

– Что случилось, княже? – спросил Игорь, пытаясь понять, что происходит.

– Локи придется убить! – ответил Олег. – Так предписано богами, что и поведал рыжебородый презренный мерзавец, которому я верю, ведь он никогда не ошибался, будь он проклят! Он говорит, что моя смерть в коне. В Локи! Ха-ха!

Народ засмеялся, приняв слова Олега за юмор, но князю было не до шуток. Он прервал ответный смех и нарушил праздное любопытство челяди. Дозорных на башне и у ворот он поставил на место, заорав что было мочи:

– Что уставились! Нечем заняться? Смотреть в оба! Враг не дремлет! Принесите мне меч!

Оруженосец поднес ножны, и князь выхватил свое оружие, чтобы собственноручно заколоть Локи.

– Не делай этого! – заплакал Игорь, единственный, кто остался на месте разворачивающейся драмы. – Отдай Локи мне, дядя, я умоляю. Я уведу его в лес и выпущу на волю. Пусть его растерзают хищные звери, лишь бы не ты!

Олег занес меч, но не смог им ударить. Слова Игоря растрогали его. Волхв высунулся из землянки и хотел было подбежать, чтобы укрепить дух регента, и тот завершил начатое, но, встретив суровый взгляд повелителя, исчез в своей норе.

– Отведи его в лес, и подальше. И возвращайся скорее. Если богами мне уготована смерть от коня, значит, того не миновать. Посмотрим, переживет ли Локи Олега. Ха-ха… Где этот рыжий крот, куда подевался? Ну-ка, ко мне ведуна. Развяжу ему язык, а то он приговорил коня, предрек мою смерть от него, но так и не сказал, что принесет мне осада Царьграда!!!

Глава 5. Покушение

Дремучий лес – вотчина древлянского лешего. Влюбленный в дочь правителя Мала отрок, воспитанный без ласки рано ушедшей матери-утопленницы, не стерпевшей постоянных измен отца, слыл лучшим охотником в этом лесу, умелым стрелком из лука и искусным метателем дротика-сулицы.

Он мог затаиться и ждать добычу целые сутки. Он знал секреты маскировки и мог превратиться в мох, накрыться листвою кувшинок. Мог сделать из веток жилище и замереть в нем, как мертвый уж, как лупоглазая медянка перед броском на мышь, на крота или зайца. Мог облачиться в лохмотья и притвориться землей, не дыша. Мог так лежать дольше всех своих соплеменников. Мог натереться грибами и пахнуть, как сырость. Мог сидеть пнем, не моргая часами.

В этом лесу, у священного дуба, им был настигнут десятипудовый кабан, наполняющий чрево своим лакомством – желудями. Отрок подобрался к нему, словно бесшумная гадюка, и метнул остроконечную сулицу[15], пронзив шею зверя. Добытчик ходил на оленя, на медведя, выделывал шкурки куниц и преуспел в готовке мяса.

Наконечники славному охотнику ковал в кузнице отец, уважаемый в Коростене ремесленник и кузнец по имени Горыня. Отец желал сыну достойной судьбы. Он был осведомлен о страсти сына, боялся и одновременно ожидал благоприятной развязки известной людской молве симпатии…

Да и как скрыть влюбленным взаимное влечение? Поощрительные взгляды и лучезарные улыбки зачастую светили ярче солнца и озаряли их лица при виде друг друга.

Их заметили сперва у ручья, потом они ворковали у плакучей ивы, на купальскую ночь они крепко держались за руки, водя хороводы, и прыгали через костры. Перегляды, пересуды, а попросту сплетни, домыслы людской молвы докатились до ушей знати, людей больших и суровых, сильнее отца и намного богаче.

Но в том не было позора, коль было чувство. Не зря ведь плетеный обруч подхватил его сын, никто не осмелился спорить. Характер отца! Своего не упустит, ну а коли любит – добьется. А если надо, то и убьет за любовь, не отступит.

Породниться с Малом мечтал любой дом. Домаслав, гордость отца, и впрямь прославит родню сообразно имени своему, приведя в избу Малушу, первую красавицу и любимую дочь могучего древлянского князя, единственного, кто способен бросить вызов неуемным в корысти пришельцам с севера.

Мал груб и безжалостен, но так подобает вождю, на нем лежит бремя признанной их племенем власти, на Мале ответственность сохранить славян от врагов и, главное, помочь народу выжить. Дань платилась исправно, но люди роптали. Аппетиты варяжских разбойников казались чрезмерными. Старики заливались слезами. А молодые имели дерзновение говорить вслух то, о чем думала знать.

«Опять на охоту, – подумал отец, услышавший шорох. – Ни свет ни заря. Откуда в нем воля не спать до утра… Вчера был угрюм, смотрел на венок, тот самый, только без алого знака Мала, ленточки, что была продета в берестяной ободок. Мал вытащил ее и забрал. Зачем?.. Что это могло означать? Домаслав молчит, не ждет совета, хочет сам все устроить… Что с парнем творит неуемная страсть? Что ждать от нее? На счастье ли, на беду ли Мала кровинушку Малушу принял сынок за свою судьбу. Пригож лицом и силен телом демон кудрявый! Сколько девиц сохло по этим голубым бездонным глазам! Сколько красавиц плело венки, запуская их с мыслями о его крепких руках, сжимающих в неге! Просили русалок доставить послание. Сколько готово было предать тех, с кем уже сговорились обручиться, ради красавца… Соседка, дочь мастера выделки кожи, иссохла вконец, не верила своим глазам, отгоняла досужие слухи о том, что сын потерял уже сердце… Бедный первенец посягнул на лучшее. И он заслужил, этот мальчик, так рано мать потерявший…»

Ни сказав отцу ни слова об условии Мала, Домаслав отправился в путь, снарядив себя, как на бойню, оружием. Да и к чему говорить о секретном. К тому же на отца он все еще держал обиду за мать, душа которой обитала в русалке, той, что доставила послание Малуши прямо к нему в руки.

Знала любимая мать, что не будет больше девиц у него, кроме возлюбленной, как бы ни рвало на части искушение! Как бы ни диктовали блудливые нравы древлян, он будет верен дочери Мала не только за ее красоту, но и в память об участи мамы…

Он шел день и ночь по берегу реки Уж. Прошел городища древлян и вышел к дремучему лесу, где стояли последние капища. Это было в трех днях пешего пути. Он немного устал, но неприхотливость охотника и одержимость целью крепили дух.

Здесь, в устье древлянской реки, кормящей великий Днепр, однажды появились варяжские ладьи. Они гребли к его городищу, чтобы поменять раз и навсегда их устоявшийся мир, доселе не тронутый чужеземной силой. Мир, где древляне славились свирепой воинственностью и недюжинной силой. Теперь, когда явились варяги, в большинстве высокие и крепко сложенные, с набитыми магическими рисунками на руках, облаченные в дорогие доспехи и в шлемах с бармицами, это хваленое преимущество разбилось о реальность.

Уклад древлян разбился, как глиняный сосуд гончара-подмастерья, тонкий и бесформенный. Существовал народ сильнее! И этому народу, жестокому племени завоевателей, было присуще какое-то необъяснимое суеверие. Оно пугало не своими ритуальными обрядами, в век огнепоклонников ничто не удивляло, а возможностью менять богов, словно человек выше Бога, будто червь может обрести крылья.

Пришельцы, умелые воины, брали город за городом, не щадя никого. Домаслав видел своими глазами, как один из варягов, взяв за ноги мальца лет тринадцати, что осмелился выйти навстречу с топором, раскрутил его и разбил ему голову ударом о частокол. Он видел, как оскверняла дружина погребальные курганы знатных бояр, выкапывая драгоценную утварь, украшения, обереги и амулеты, как уводила в рабство молодых женщин и здоровых мужчин, как расправлялась с непокорными и обложила тяжкой данью его народ. Мал поручил ему то, что хотел сделать каждый, но никто не решался.

Вот и дремучий лес, насыщенный зверьем и дичью, место славной охоты, известное и варягам. Ведь именно из-за них древляне перестали охотиться в этих местах. Лес и река не оставят голодным. Он был здесь не раз, невзирая на опасность столкнуться с врагами… Он знал, что выживет здесь без труда.

Первым делом он вырыл землянку, не ведая, сколько пробудет в лесу, ожидая рокового дня. Изготовил берестяные грузила, насовал в них червей и наловил прихваченной отцовской сетью рыбы про запас. Ел ее сырой, не разжигая костра.

Немедля Домаслав устроил засаду на известной тропинке, ведущей к священному дубу. Он долго копал длинную траншею – ров для отхода, маскировал его ветками, затачивал колья и закапывал их острием вверх. Затем он тихо и скрупулезно прокалывал ветошь, в которую облачился, – покрывал ее листьями. Закончив со своим одеянием, он выстроил дротики в ряд для бросков, проверил стрелы в колчане и упругость тетивы своего лука. Спустя еще один день он был готов.

Засев в своем окопе, он слился в лесом. И только слушал. Он слышал шорох крота, стук дятла и топот лосей, рычание медведя и щебетание птиц.

Нельзя было заснуть, и он отгонял истому, пытался бодрить себя воспоминаниями, но именно они каждую ночь клонили ко сну. Потому что в них были спокойствие, умиротворенность, счастье.

Там у ручья, где бобры соорудили плотину, он ласкал свою Малушу. Она не позволяла лишнего до благословения отца, но все равно поощряла своим звонким смехом. Этот чудный девичий голос стоял в ушах. Они плескались в древлянской реке Уж, любуясь радугой, и брызги растворялись в солнечных лучах, окропляя их беззаботным ожиданием радости, свойственном только молодым. Не было тревоги, страха, боли. Только ее белоснежная улыбка, ее зеленые глаза, ее заразительный смех…

Казалось, грусть осталась в прошлом, улетучилась вместе с облаками. В присутствии Малушеньки он забывал о злобе, что держал на отца за гибель мамы, не помня и о том, что она сама – дочь свирепого Мала, не пощадившего даже жрецов Перуна.

– А как звали твою мать? – однажды спросила она.

– Радмила. Она гладила мои волосы, как я глажу твои, но еще нежнее.

– Она утопилась? Прости.

– Она превратилась в русалку!

Лишь на мгновение горькая правда отвлекала от задорных догонялок и беспричинного смеха.

Звонкий смех стоял в ушах, но убаюкивал пуще тишины. Домаслав ущипнул себя, чтобы не задремать. Раз, другой. Потом уколол запястье стрелой. Сон отступил.

Ждать пришлось несколько дней, каждый раз с рассвета до заката…

Наконец он услышал конское ржание. Он знал, что это варяги. У них много лошадей. Они забирают лошадей у его народа и охотятся на них в его лесе…

Они ехали верхом, человек десять. Скакали не быстро. Скоро до Домаслава донеслись обрывки фраз. И вот его зоркий глаз разглядел то, что должен был увидеть. Алая лента в косе статного черного коня. Та самая, что вытащил князь Мал из берестяного обруча своей дочери. Значит, на этом коне восседает его цель, враг их народа, в смерти которого зиждется жизнь для него и Малуши!

На подворье, когда регент смилостивился, внял просьбе княжича и решил убить Локи не собственноручно, и не тотчас, был и Свенельд. Воевода вызвался помочь Игорю выполнить миссию и оставить «черную молнию» в лесу на съедение волкам. Именно он тайно заплел алую ленту в конскую косу. Это был знак…

Конь волновался. Что-то почуял. Видимо, смерть, что подстерегала животное, никогда не знавшее отказа в корме и лакомствах, всегда ухоженное и помытое. Княжич скакал впереди, остальные цепочкой за ним.

С дуба слетела сова. Локи, испугавшись пролетевшей птицы и ее предрассветного крика, вдруг истошно заржал и вскочил на дыбы, поднимая копыта. Дротик пронзил его грудь, что расстроило метателя. Его целью был наездник!

Всадник упал, придавленный Локи. Следом летевшая стрела вновь угодила в коня, прямо в глаз. Еще одна попала в плечо Асмуда, приставленного к княжичу телохранителя, который спрыгнул с коня и накрыл собой Игоря.

Воины спешились, чтобы укрыться щитами. Источник угрозы все еще не был обнаружен. Дротик пробил щит Свенельда.

Воевода, устроивший все в сговоре с Малом, уже понимал, что цель не достигнута. Половина людей, что отправились сопроводить в лес княжича, были верны Олегу и Игорю. Ну что ж, пробитый щит тогда как нельзя кстати. Игорь не единственный, на чью жизнь покусились в лесу! Попытка убийцы сразить наследника династии укладывалась теперь в гнев непокорных древлян против варягов вообще.

– Вот он, бежит! – Метателя, покидающего свою позицию, заметили. Он, израсходовав сулицы и выпустив все стрелы, виляя меж деревьев, углублялся в чащу. Двое устремились за беглецом, но провалились в ров, вырытый накануне Домаславом.

Свенельд увидел в яме пронзенных копьями ратников своей дружины. Все пошло не так!

– За ним! – скомандовал Свенельд, сам же вернулся к Игорю, чтоб подать ему руку и заодно незаметно выдернуть из конской косы алую ленточку.

Покушение не состоялось. Нужно было исходить из новой данности, а она диктовала теперь лишь одно для варяга – суровое наказание мятежников, и он, Свенельд, должен был быть в авангарде кровной мести, чтобы не вызвать никаких подозрений со стороны прозорливого и подозрительного Олега, которого все время науськивает рыжебородый шарлатан.

Преследователи вернулись ни с чем. Убийца двух варягов и коня как сквозь землю провалился.

Глава 6. Возмездие

Как только князя-регента оповестили о случившемся, он немедленно снарядил дружину и, прихватив с собой рыжего волхва, отправился в лес, бездонную обитель древлянской дерзости, зеленое укрытие недовольных.

Прибыла и знать из славян, в том числе древлянские старосты из трех городищ, те, что точили зуб на Мала после расправы со жрецами.

Окровавленный Локи, верный друг князя, отданный им на заклание по навету волхва, того самого Деницы, что никогда не ошибался, с дротиком в горле и стрелой в глазу бездвижно лежал у столетнего дуба. Вокруг него столпились воины.

– Асмуд, ты ранен? – спросил регент у своего человека.

Телохранитель юного княжича сидел без кольчуги и латных рукавиц, в разодранной рубахе, на его рунических татуировках запеклась кровь.

Асмуд стонал. Стрелу уже извлекли, Свенельд прижигал рану раскаленным железным прутом. Воевода подтвердил:

– Да, княже, Асмуд ранен. Локи встал на дыбы, почуяв неладное, и принял на себя первый удар. Затем Асмуд закрыл князя телом, я – щитом. Мне повезло чуть больше.

Олег увидел пробитый дротиком щит воеводы. Найдя княжича целым и невредимым, он похлопал Игоря по плечу и склонился над своим конем. Здесь же лежали убитые ратники. Князь приказал отнести их на повозку волхва и не справлять по ним тризны до отмщения.

– Что, Деница, на сей раз боги надули в твои уши кривду? – обернулся он к волхву.

– Тут тайное знание, княже, – увернулся, как обычно, ведун. – Истолковать пророчество теперь можно иначе…

– Иначе?! – В бешенстве князь взял ведуна за шиворот и отвел в сторону. – Как иначе?

– Так, княже… – дрожащим, но не лишенным смысла голосом произнес Деница. – Видение показало, что примешь ты смерть от своего коня. Смотри, что случилось. Внимай не глазам своим, не сердцу, а только разуму. Конь спас княжича. Пал вместо него. Что это значит? Одним богам известно…

Ведун бросил косой взгляд на выжившего благодаря коню княжича Игоря, намекая, что зловещее предзнаменование исполняется, что смерть коня и есть начало конца Олега. Конец этот близок и неминуем и придет от княжича Игоря…

Регент рявкнул, словно зверь, но отпустил неутомимого в своих предсказаниях волхва. Глубокая печаль отпечаталась на его челе, но он не подал виду своим людям и велел подвести нового коня, не такого резвого, как Локи, но лучшего после него. Он оседлал его одним прыжком. Конница и пешие воины выстроились для похода.

– Что делать с Локи? – перебил горькие мысли Олега воевода Свенельд. – Похоронить коня? Закопать или сжечь?

– Снимите с него шкуру и выделайте! – велел Олег. – Призови всех купцов, кто вернулся из Царьграда. Пусть расскажут все, что выведали, а художник с их слов пусть выдолбит на коже Локи карту города с крепостными стенами и рвами, что со стороны суши, и укреплениями ромеев со стороны залива Золотой Рог. А череп моего Локи приделай к носу-штевню флагманской ладьи, ее скоро спускают на воду. Локи пойдет на Царьград вместе со мной…

Спустя два дня у ворот Коростеня появилась огромная, по меркам древлян, дружина. Городские ворота были заперты. Меж зубцами деревянной крепости стояли древлянские лучники.

Мал взирал на чужеземную рать со смотровой башни. Он знал о причине визита незваных гостей, так как видел в седле и юного княжича. Тот жив, а значит, покушение непутевого Домаслава, сына кузнеца Горыни, не удалось.

Разглядел он и своего вынужденного союзника. Теперь ему, воеводе Свенельду, более других была выгодна гибель Мала, ведь вождь Древлянской земли знал многие его тайны.

Мал оценил на глаз силы варягов и их славянских вассалов. Были среди них и древляне из других городищ – те, что до сих пор запускали с курганов на радостях огненные колеса Перуна в знак смирения перед судьбой и в честь пришлого киевского князя.

Коростень мог выстоять и неделю. Припасы позволяли, а осадных башен, катапульт и таранов варяги не захватили. Пришли хоть и немалым числом, тьмой, но налегке. Флот, что мог высадить воинов в самых уязвимых местах, варяги не снарядили, возможно, боясь мелководья Ужа, ведь имелись же у них и мелкие челны. Но скорее выдвинулись спонтанно, времени-то немного прошло, во гневе. Видно, рассчитывали на быструю сдачу. В открытом бою они одолеют древлян моментально. Мал дал себе слово сделать все, чтобы избежать ристалища за вратами, чего бы ему это ни стоило. Единственной целью сейчас было спасти свой народ, откупиться любыми подношениями и дарами. Главное – не пустить в город разгневанных варягов.

– С чем пришел, добрый князь, владыка земель наших?! – громко встретил регента и княжича правитель Коростеня. В словах его не было пренебрежения, но не нашлось и страха.

– А ты так встречаешь своего сюзерена? Не отворяя ворот? – ответил за Олега воевода Свенельд, лютый враг и коварный перебежчик, чья измена могла сослужить свою службу.

– Не ты ли это, Свенельд, тот, что получил сполна дань и сверх дани и теперь пришел, чтобы взять еще?! Обнищал мой народ, взять боле нечего? Отдали и шкуры, и серебро, и воск, и мед, и железо кованое! – Слова свои Мал обратил к Олегу. Пусть знает, что делегированный им для сбора дани воевода лукавит в отчетах. Кто знает, воровство часто бывает причиной непримиримой распри. Терять было нечего.

– Язык твой я сперва вырву за навет, а потом намотаю на вот этот дротик, который испортил мой щит! – прорычал воевода.

Олег взглянул на него с неодобрением, и Свенельд понял, что ему лучше помолчать.

– Выйди к нам, потолкуем, решим, как поступить с твоим городом вместе с тобой. Не выйдешь – пеняй на себя и свое малодушие! – отрезал Олег.

Мал не мог не прислушаться к словам князя, на стороне которого была сила, в десятки, а то и в сотни раз превосходившая и по организации, и по выучке его ополчение.

Недолго думая, Мал, попрощавшись с женой и Малушей, приказал поднять бревенчатые ворота, кованные шипами, и выехал верхом навстречу неизвестности. Он взял с собой только сына Добрыню, воина славного и неукротимого. Остановить его он бы не смог…

Увидев это, князь Олег проникся уважением к этому славянскому вождю и выдвинулся навстречу. Сопровождение было малым. С ним тронулись на переговоры воевода Свенельд, юный Игорь, два ратника и древлянский перебежчик из лояльных бояр по имени Житомир, который утверждал, что знает зачинщиков мятежа, и вызвался их опознать.

Злоумышленников нетрудно было вычислить по клейму на наконечниках дротиков. Такие ковал в Коростене только кузнец Горыня, отец Домаслава, которому людская молва прочила в невесты саму Малушу – любимицу правителя древлян. Сулицы и стрелы были главными уликами вины Коростеня. Мал бы не отвертелся, а Житомир при поддержке даже небольшого гарнизона варягов установил бы после низложения Мала свою власть над всеми городищами на обоих берегах Ужа.

В повозке на сене с трупами варягов следовал также ведун Деница. Она плелась медленно, ведун не спешил дергать за удила. Поэтому едва подоспела к началу разговора.

Переговорщики остановились друг напротив друга. Начал Олег. Он спешился, чтобы подойти к повозке и сбросить ветошь с трупов своих собратьев.

– Смотри сюда! – гаркнул князь на Мала. – И найди себе оправдание! Чтобы я не отдал тебя своей дружине на растерзание и не разорил этот город, не сжег его дотла, не щадя ни детей, ни женщин, ни стариков!

– Князь, вины древлян в этом нет, – глядя на убитых варягов свысока, не слезая с коня, без сожаления и сохраняя спокойствие, ответствовал Мал. – Ежели кто и замыслил убийство, то одиночка, разбойник, не подвластный закону ни князя, ни Перуна, ни Волоса… Может, и зря ты подумал на нас, но гнев твой суров, и я паду ниц без головы, но не отдам тебе город на поругание безвинно…

– Безвинно? Вон твой сородич из соседнего городища уверен, что ковали оружие именно здесь! – указал князь на знатного древлянина.

– Кто? Тот? – прожег взглядом боярина Мал. – И ты ему веришь? Что ты наплел великому князю, Житомир? – уже обращаясь к боярину, спрашивал Мал. – Что ты знаешь, чего я не ведаю?

– То и знаю, Никитка Мал, что Горыня, кузнец твой, ковал наконечники для сулиц и стрел, что вонзились в дружинников князя! На них его клеймо! Горыня, отец Домаслава, того зверолова, что сватается тебе в родню! – выпалил предатель народа, унизив авторитет Мала пренебрежительным панибратством, словно общался с равным или претендовал на древлянское верховенство сам. – Горыня не просто ковал, а, верно, по твоему научению. Не ты ли подговорил его сына на злодеяние? Не ты ли зуб точишь на варягов, призванных славянами на правление землями нашими, доселе разрозненными, в распрях и в замятнях погрязшими?! Все знают, что ты подбиваешь древлян на смуту, что ты изменник государства нового и великого. Гордыню свою не смирил, не желаешь признать законную власть! Не ты ли жрецов изничтожил за неподчинение воле твоей?!

– Я варягов не звал, мне они ни к чему были, это сущая правда! Но и убийства не замышлял, давно смирившись с властью твоей, княже, и княжича! Дань исправно плачу, Свенельд знает! – не признался Мал. – А если кузнец виноват, то я его сам зарублю при народе, и сына его, коль виновен, я с радостью обезглавлю и в назиданье выставлю на кол. Он мне не кровный, к тому же не верь наговорам и сплетням, мало ли кто возмечтал о Малуше моей! Она достойна княжича, не меньше!

Неуемная гордость Мала вышла наружу и затмила первое впечатление. Князь Олег еле сдерживал ярость. Это стало заметно всем.

Князь выходил из себя оттого, что его и дружину не пропускали в город и что эти звероловы настолько обезумели, что готовы оказывать сопротивление.

Локальная война не входила в его планы. Это был самый большой город в этих землях, с двадцатью тысячами населения. К тому же в соседних городищах, в окрестностях, в лесах, на болотах затаилось значительное количество сочувствующих противникам киевской власти и не повинующихся варягам. Этим лесным людишкам не хватало лишь предводителя.

Восстание можно было подавить в зародыше, сломив дух прямо здесь, в логове бунта, пока древляне не собрались с силами и не начали лесную войну с вылазками, захватами обозов, нападениями на мелкие отряды и посольства, на сборщиков дани и на неукрепленные остроги, присягнувшие на верность.

Князь ощетинился, словно хищник, запрыгнул на коня и, развернувшись к своим ратникам, крикнул:

– Древляне готовы выдать зачинщиков! Они сами на наших глазах казнят этих смердов, а мы посадим их головы на колья коростеньской изгороди!

Дружина одобрительно ответила стуком мечей о щиты.

– Возвращайся, Мал! – бросил князь древлянскому вождю. – Иди и приведи сюда виновных. И еще принеси гривну с каждой сохи, раз ты хвалишься серебром, которого я не видел! И еще! Тридцать крепких юношей для моей рати, годных для обучения ратному делу, без увечий и благоразумных, для похода на Царьград, как сделали уже все городища, кроме древлянских. Кто не сгодится из них для воинской доли, станет рабом! Так что не вздумай откупиться калеками и слабоумными. Вот мое слово! Тогда город свой спасешь! И жизни жителей его сохранишь. Времени у тебя до заката Ярила. А мы разбиваем шатры. Перун и скотий бог Волос пусть будут свидетелями договора. Другого с тобой не будет!

Мал поскакал восвояси. За ним и Добрыня. Они въехали в город одни. Стража спустила канаты, ворота перед ними со скрипом упали, и массивный дубовый засов наглухо их закрыл. Для надежности стража поставила подпорки.

Горыню, отца Домаслава, скрутили в кузнице. Он держался за наковальню, упирался ногами, не понимая, в чем его обвиняют. Сам Мал, их правитель, пришел за ним с вооруженными до зубов соплеменниками. Он угрюмо стоял в сторонке и ждал, пока Горыню свяжут.

– Где твой сын, Горыня, где Домаслав? – спросил он у кузнеца, дрожащего на коленях.

– Что он натворил, негодный?! Что он сделал? Чем прогневал тебя, Мал? Неужто мой сын навлек эту напасть на Коростень? – все еще не понимая, в чем дело, вопил Горыня. В надежде задобрить вождя он молил о пощаде, о том, что их дети влюблены, а также о том, что он выпорет сына, как только тот вернется из леса…

Город волновался. Вооружался, чем мог, вскрывая и выкапывая схроны с мечами, топорами, рогатинами. Но Мал задумал нечто иное, что могло отвести нашествие. Глашатаи созывали людей.

Народ внимал словам Добрыни, сына Мала. Тот вытащил на площадь родовой сундук, на треть заполненный сокровищами самого Никиты Мала:

– Несите все, что есть. Сдайте излишки. Несите посуду из серебра, украшения жен, амулеты из камней драгоценных, несите монеты любой чеканки, что отняли во время лихих благостных времен у наших робких соседей. Нет ныне в них проку! Не зря мы стращали и грабили всех, они оказались тщедушны, предатели все, как один. И трусливые крысы. Они не такие, как мы. Только мы готовы умереть за волю! Но час не настал! Когда будем готовы лучше, тогда и выступим. Сегодня откупимся от варяжских кровопийц! Откупимся! И останемся жить! И будем готовиться к войне! Нам нужно время! Несите! Несите!

Сундук заполнялся. Люди сносили припрятанное на черный день. Он наступил. Для всех один. И они объединились в едином порыве, а мотивом послужила необходимость выживания.

– Куда ты тащишь его, отец?! – бежала вслед за конвоем заплаканная Малуша. – Куда ты тянешь отца Домаслава?!

Мал безмолвствовал, он не знал, что ответить любимой дочери, ведь Горыня был обречен пасть невинной жертвой во благо всего народа. Да и ничего нельзя было изменить. Силы неравны.

Его племя может сражаться с варягами только под покровом ночи, внезапными вылазками и отступлениями, подрывая их укусами исподтишка, сокрушая их мощь стремительными набегами. Ну а сейчас поздно что-либо менять…

Горыню придется бросить на съедение волкам и их приспешникам, которых Мал ненавидел пуще пришельцев. Славяне, призвавшие на трон чужеземца, были ему отвратительны вдвойне. Они, словно стадо неразумного скота, шли к отравленному водопою, видя, что по всему берегу уже разбросало падаль. Слепцы все шли и шли на заклание и воспевали, мыча в унисон, своих убийц. А те сменили богов и заставили жрецов бить в бубны в такт, чтобы не нарушать ритма безмозглых баранов.

– Дядя Горыня, за что вас схватили, куда ведут, где Домаслав? – бежала Малуша, спотыкалась и поднималась вновь, чтобы снова не получить ответа.

* * *

Вечерело. Сумрак надвигался со стороны леса. Небо раскрасилось оранжево-красной палитрой, предвещая закат, казалось, оно залилось кровью в зловещем предзнаменовании.

Древляне отодвинули засовы. Ворота поднялись, и на телеге вывезли сундук, набитый доверху серебром. Мал в сопровождении сына Добрыни и своих телохранителей из знати вывел связанного пленника – толстяка с приплюснутым носом и огромными ладонями, в грязной рубахе и босого. Того самого кузнеца, кто ковал наконечники для сулиц, поразивших коня князя Олега и ратников Свенельда. Того самого, чей сын подозревался в нападении на княжича. За связанным бежала красивая длинноволосая девушка в дорогом, вышитом красным орнаментом платье.

– Это он, Горыня, – подтвердил боярин Житомир, единственный, кто знал кузнеца в лицо. – Его сына Домаслава нет…

– А это дочь Мала? – У князя вызвала интерес бегущая за мятежником девушка.

– Да… – кивнул боярин. – Это она, Малуша…

– И вправду хороша! Пожалуй, сгодится для наложницы, коль не будет иных талантов…

Возле частокола выстроились тридцать юношей. Со стен городища их оплакивали матери и сестры.

– Здесь все! – Сундук поднесли к ногам князя и открыли. Олег с удовольствием оглядел собранные сокровища.

– Недурно, – оценил князь с лукавой улыбкой, перебирая чаши и монеты.

– Я привел изменника, кузнеца, что снабжал умышлявших против тебя злое. – Мал показал на Горыню.

– А главного злодея почему не выдашь, его сына, именно он покушался на жизнь княжича, забрав жизнь княжьего коня и варягов? – спросил Олег.

– Его нет в городе. Мы обыскали все закутки, – отвел глаза Мал.

Князь смерил Мала презрительным взглядом, заметив, как воевода Свенельд медленно достает меч из ножен.

– Неужто у тебя больше причин убить его, чем у меня? – обескуражил Олег своим вопросом воеводу, и тот надавил на рукоять, спрятав клинок.

После слов, обращенных воеводе, регент повернулся к Игорю и шепнул ему на ухо:

– Пусть древлянский боярин Житомир покажет нам свою лояльность, смерть возмутителя будет на нем, он вызовет ненависть своих сородичей, а посему будет верен нам до конца…

Игорь сглотнул слюну и моргнул глазами, изображая полное понимание замысла дяди.

– Иди, Житомир, убей злодея и посади на кол его буйную голову! – приказал князь.

Боярин выдвинулся вперед на своей гнедой кобыле, выглядевшей так уныло и неграциозно в сравнении с вороным конем князя, убитым Локи.

Оттолкнув дочь Мала так, что она упала на колени и горько зарыдала, боярин отобрал бечевку у конвоя, привязал ее к своему седлу и поволок кузнеца сперва медленно, затем переходя на рысь. Связанный пленник упал. Житомир разогнал лошадь до галопа и направил поводьями в сторону леса, что виднелся саженях в семистах от городища, в стороне, противоположной реке.

Тело Горыни болталось словно бездыханное, изрядно побившись о камни. Житомир намеревался развлечь князя и свиту своим показательным представлением, заодно проучив и надменного Мала, не воспринимавшего его за равного. И конечно, он полагал, что чрезмерная жестокость вызовет в сородичах благоговение и страх, что позволит в будущем править ими вместо подорвавшего доверие варягов Мала. Когда он отрубит покалеченному Горыне голову и натянет его череп на кол, древляне увидят его решимость, а князь оценит преданность.

Однако подобострастие древлянского боярина, возомнившего себя преемником Мала, не помогло Житомиру избежать внезапного и точного попадания стрелы.

Это произошло у самой кромки леса. Кто-то в лохмотьях налетел, словно тень, выбил из седла пронзенного стрелой седока, забросил полумертвое тело на кобылу, сам прыгнул в седло и устремился в глубь полесья, где тропинки меж болот и непроходимых зарослей знали только старожилы – ловкие звероловы.

– Это еще кто? – вытаращил глаза князь, чтобы лучше разглядеть человека в лохмотьях, издалека напоминающего лешего, но солнце уже заходило, и человек этот исчез так же стремительно, как и появился.

Древлянские юноши попятились назад, предчувствуя, что негодование князя выльется наружу и коснется именно их. Свенельд, потирая руки, отдавал команды. Дружинники объезжали древлян с обоих флангов и в считаные мгновения окружили.

Пешие воины князя обступили Мала, его телохранителей, его сына Добрыню и дочь Малушу кругом и воткнули щиты острыми оконечностями в землю, опустившись на одно колено и выставив копья.

Мал мысленно попрощался с жизнью и с обреченностью взглянул на сына и дочь. Вероломные варяги обманули. Они не выполнят условия договора! Единственное, что в такой момент, в преддверии смерти, могло хоть как-то утешить, так это участь боярина Житомира, павшего от руки ловкого Домаслава.

– Закрыть ворота! – что было мочи заорал Мал, стража на стенах задвигалась в замешательстве, не зная что делать: спешить на выручку правителю, что грозило неминуемой гибелью, или выполнить приказ вождя. – Не мешкая! – повторил Мал, и только после этого ворота опустились и раздался звук задвигающегося засова.

– Рубите головы! Сажайте на колья! Всех убить, всех, кроме Мала и его чад! – приказал Олег, и варяги приступили к казням.

Безоружных древлян обезглавили. Часть голов перебросили за городскую ограду. Часть надели на вкопанные колья для устрашения. Не меньше других орудовал мечом и княжич, стараясь не отставать в свирепости от своих соплеменников. Некоторых постигла более изощренная казнь: юношей привязывали к двум коням, дергали за поводья и разъезжались, разрывая молодцов на глазах у матерей.

Со стен в ответ посыпались стрелы, но щиты спасли варягов, и они отошли на безопасное расстояние. Кратковременный бой в круге завершился для варягов без потерь. Знатных телохранителей Мала перебили, оставив в живых самого вождя и его отпрысков.

– Что делать с этими? – ждал решения князя-регента воевода Свенельд.

– Мала отпустить. Детей взять в заложники. Они будут залогом мира и выполнения древлянами всех условий. Голова злодея из них главное! Не выполнят – станут рабами! – отрезал Олег и продолжил отдавать распоряжения, не глядя на поверженных древлян и разворачивая коня для отхода. – А пока удвоить дань с Коростеня в Полюдье. Раз они столько собрали за такое короткое время, значит, их закрома бездонны.

– Возьми мою жизнь, оставь детей! – рыдал Мал, ползая в крови и в грязи, вымаливая пощады для своего первенца и своей любимицы.

Его народ, глядя на позорное зрелище со стен, презирал беспомощность Мала, проникшись к нему ненавистью за недальновидность и за смерть своих павших сыновей. Вымазанное землей существо, борода которого покрылась слизью и слезами, не вызывало больше ни трепета, ни уважения. Он не смог уберечь своих родных детей, как же он защитит их народ? Он вверг их в пучину войны с превосходящим по силе врагом. И увеличил своим непокорством бремя дани…

Мал лежал на земле, раздавленный позором и горем. К нему подъехал княжич и крикнул, чтоб слышали все:

– Да! Зачинщик! Тот, что убил княжьего коня и наших ратников! Он должен быть доставлен в Киев! Я казню его на площади собственноручно! Иначе я сам буду собирать дань с Коростеня!

Свенельду не понравились эти слова, да и Олег поморщился от проснувшегося красноречия воспитанника, чуть запоздалого и не совсем уместного в уже свершившемся возмездии. Но никто не стал перечить разгоряченному княжичу. Похоже, запах крови действовал на него, словно хмель, застилая разум. Он не повторил уже озвученное князем, а поправил слова регента, потребовав не головы злоумышленника, а его поимки для справедливого суда в столице. При этом княжич кичливо упомянул себя напоследок, пренебрегая всякой субординацией. Молодой волк впервые показал клыки.

После ухода варягов никто из Коростеня не подошел к Малу. Не поднял его. Все сочувствовали его горю, но у всех было свое несчастье, от которого не уберег слабый и безумный вождь.

Когда ночь опустилась над лесом и белый филин прокричал свой клич перед охотой, Мал самостоятельно встал и поволочился к воротам. Они открылись, и он направился к своему опустевшему дому…

* * *

По прибытии в Киев князь-регент собрал варяжскую знать в тронном зале и сообщил свою волю Свенельду и Игорю:

– Вы оба едете с хазарскими послами в их столицу Итиль. Возьмите с собой минимум людей, езжайте под видом купцов, хазарская знать и раввины не знают вас в лицо. Выведайте, насколько укреплена хазарская столица, насколько годны фарватеры двух рек, меж которыми она стоит. Измерьте глубину бечевкой с локтевыми узлами и грузилом. И пусть ныряльщики подтвердят глубину на мелководье. Не ударьте лицом в грязь, будьте осмотрительны и бдительны, не ввязывайтесь в драки и состязания. Ведите себя тихо и незаметно и возвращайтесь с точными знаниями. Время разбойнических набегов и грабежей для нас закончилось, мы строим империю, подобную Византии и каганату. Император воспринимает нас, как варваров, готовых драться на его стороне с агарянами за монеты с василевсами и крестами. Каган думает так же, мечтая превратить нас в наемников за монеты с минорой и тамгу с двузубцем – свою охранную печать. Они не считают нас равной силой, и это их погубит. Кто знает, может быть, придется напасть не на слабых врагов Хазарии, что прячутся за стеной, а на самих хазар. Уверен, без их интриг и монет не обходится ни одно выступление вятичей против нас.

Перечить князю было бесполезно. Раз он сказал собираться в путь, так тому и быть…

Свенельд не сомневался, что его отправляют не в разведку, а в ссылку подальше от глаз, князь затаил обиду после слов Мала и не доверяет ему, как прежде.

Что же касается юного княжича, то столь ненадежное предприятие, уготованное для него, отличалось, как земля и небо, от прежнего отношения к Игорю, когда княжич ограждался от любой опасности.

Что было тому виной: предсказание волхва Деницы, смерть вороного коня или то, что Игорь окропил свои руки кровью в землях древлян и потому уже не был в глазах Олега невинным, аки безропотный агнец, не знал никто. Не смог бы объяснить свое решение и мотивы, его навеявшие, и сам Олег. Он сказал то, что сказал…

Глава 7. Итиль

Радониты, евреи-купцы, держали всю торговлю в трех крупнейших городах – Самкерце, Семендере и Итиле – крепостях и зимовниках великого кагана, превратив их в громадные рынки Великого шелкового пути.

Этого они добились своей изворотливостью и твердой рукой царя, который вовсе не обижался, что весь мир с подачи его высшего совета – синедриона – величал именно его сакральным титулом каган Хазарии, могучий покровитель язычников, христиан, мусульман и иудеев, божественный Аарон.

Ему не хотелось быть просто беком, заместителем кагана, ведь василевс-император Византии именовал себя августейшим! Чем хуже он, Аарон?! К тому же каган был стар и немощен, являясь лишь номинальной фигурой в запутанной иерархии Хазарии, где уживались под сенью наделенного мистической силой венценосца люди разных наречий и вероисповеданий. Да, Аарон не запретил величать себя каганом. Напротив, он поощрял такое к себе обращение, объединив в самом себе духовную и светскую власти огромной страны, простирающейся от моря до моря, от Кавказских гор до печенежских степей, владевшей Причерноморьем и делившей власть с Византией в райской Тавриде, обложившей данью славян и волжских болгар.

Но, правдивости ради, правил здесь не каган, а чистоган и ростовщичество. Каганат после бегства от хазарских нашествий самых воинственных из болгар старался не ввязываться в большие войны. Спокойствие могли нарушить лишь отколовшиеся от халифа сарацинов эмиры Ширвана и Дербента, подстрекаемые правителями Хорасана. И русы. Эти северные пираты.

При поддержке искусных наездников – всадников-мусульман, считавшихся дикой и неудержимой гвардией Аарона, торговцы-евреи регулировали потоки купцов и товаров, исправно собирали десятину со всех караванов и ладей, меняли пермскую пушнину, воск, мед и рыбу радомичей и уличей на серебро, наполняли византийские амфоры нефтью для изготовления «греческого огня», секрет которого знали в Царьграде, перекупали варяжских рабов для отправки халифу в Багдад, меняли шелк и бумагу из Китая на золото германцев и обогащали тем самым хазарских беков.

Аарон настолько сблизился с радонитами, что и шагу не делал без совета иудейских раввинов. Именно они окрестили его великим каганом, хоть он и не принадлежал династии. А он в знак благодарности за верность и лесть сделал их управляющими своего домена. И ничуть не жалел об этом. Торговля приносила баснословные прибыли. Каган чеканил в Итиле и Семендере – старой столице – монету из золота и серебра со своим профилем, двор утопал в роскоши, уступая в несметных богатствах, быть может, лишь Византии.

Но беда нагрянула, как водится, внезапно. Это был страшный, опустошительный набег на прибрежные городища и аилы. Быстрый и беспощадный.

Русы высадились с пятнадцати кораблей в старой столице, разграбили веси. Убили христианских священников и вынесли утварь с церквей и синагог, сбросили с мечети муэдзинов и угнали в рабство десятки женщин.

Аарон подозревал в предательстве аланов, не понимая, как варяжские пираты могли оказаться в его море. Но аланы поклялись, что верны союзническому долгу. А значит, русы либо прошли глубокой ночью по реке Итиль мимо беспечных хазарских дозоров, либо каким-то чудом достигли Каспия через пролив у Самкерца, у самого Понтийского моря. Но ведь их ладьи имеют весла, но не крылья! Как им удалось догрести до вод Хазарского моря? Никто не знал ответа.

Они ушли под парусами так же внезапно, как пришли, оставив за собой пожар камышовых крыш землянок бедняков и трупы монастырских монахов.

Мудрецы, делегированные послами, вернулись из Киева живыми, князь язычников отпустил их с миром, преподнеся варяжскую сталь в знак уважения кагану.

Они прибыли с дарами и новостями к крепости кагана на двух ладьях с варяжскими купцами, которые были слишком любопытны и крепко сбиты, а посему в них сразу заподозрили шпионов. Могущественный князь Олег отрядил их, чтоб, получив ответ кагана Аарона, они немедленно прибыли обратно и доложили о результатах.

Когда ладья проходила мимо сторожевых башен, варяги тайком что-то меряли, что-то чертили, видно, чтоб дать ответ своему князю, сильна ли столица Хазарии и может ли дружина при поддержке славянского ополчения сбросить черные флаги с иудейскими минорами-семисвечниками с этих башен, водрузив на них красный стяг с соколом Рюрика…

Когда посольство высадилось, они были молчаливы, эти купцы, но задавали много вопросов на рынках. Каган приказал следить за русами и докладывать обо всех их действиях.

Новости от вернувшейся делегации доверенных раввинов были неутешительны. Киевский князь наметил поход через земли Хазарии к враждебным кагану эмирам, предлагая в знак признательности поделиться добычей.

Здесь раввины уловили хитрость. И тревога мудрецов передалась кагану. Оказавшись в благодатных землях, где процветала торговля, где цвели виноградники и жили в неге беспечные люди, русы могли покуситься и на их свободу.

– Способно ли войско русов сокрушить Итиль? – Каган ждал прямого ответа от своих послов. Его раздражали последние территориальные потери на севере и притязания князя русов на влияние в степях, которые его предки считали своей вотчиной.

– Они сильнее день ото дня, великий каган, – молвили радониты. – И у них есть флот! Корабли довольно мелкие, но уже не выдолбленные однодревки, вмещают по сорок воинов каждый. На мелководье неуязвимые. Они легко могут спуститься с земель, взятых ими под крыло северян, вниз к Итилю и осадить крепость. До Самкерца же им семь дней мимо Днепровских порогов по морю. Правда, там им преграждают путь печенеги и флот Византии, но на продажных кочевников, и тем более на императора, нет надежды! Наши коммерческие, а значит, и военные интересы не совпадают. Хоть у нас с Византией и нет открытого конфликта… Пока нет!

Аарону было понятно, что аппетиты русов разрастаются и что при воинственном князе Олеге они совсем обнаглели. Видно, почувствовали свою силу. Или слабость Хазарии…

Великой Хазарии, потеснившей угров и печенегов, растоптавшей волжских булгар, держащей в страхе сарацинов халифа, да настолько, что те отгородились от каганата неприступной стеной, входящей на триста аршинов прямо в море и загораживающей тем самым не только узкий перешеек между горой и морем, но и гавань Дербентской крепости мусульман.

– Неужто мы допустим, чтобы те, кто просто должен был снабжать Итиль мехами и рыбой, ведь их хваленые ладьи – всего лишь большие лодки, могли диктовать нам, как поступать с нашими рабами? – разгневался не на шутку Аарон.

– Ну, рабов-то мы не потеряем. Чем отсылать армии на север, легче заполнить невольничьи рынки дешевыми рабами от русов, дав варяжским купцам льготу. Этим ты, Аарон, на время ослабишь их бдительность. Притворившись другом, ты охладишь их пыл, а затем подкупишь. Они охотно пойдут в наемники и к тебе, и в Византию… – нашелся ответ одного из членов синедриона по имени Иосиф.

Этого книжника, молодого еще летами и свежего в мыслях, Аарон любил как сына, хоть зачастую и посылал в самое пекло. Он и называл его возлюбленным своим чадом, преподнеся однажды царский перстень с печатью в знак особого расположения. Перед посольством в Киев Иосиф благоразумно оставил знак особого расположения кагана дома, но теперь перстень вновь сиял на его пальце. Этот знак послужит потом большим подспорьем в получении истинной власти в государстве…

– Неужто мы сможем использовать русов в борьбе с нашими врагами – сарацинами халифа и их союзниками у подножия Кавказских гор? И для этого нам придется пропустить их через наши земли, чтобы они, обогнув по морю Дербентскую стену, вышли к крепостям вражеских ханов. А что, если они вместо исламских эмиров обратят свое оружие против нас? – почесал бороду каган.

– Не бойся, великий каган, у них не будет постоя, они отправятся на ладьях, минуя столицу, прямо в ад. Они с пренебрежением относятся к исламскому воинству, не ведая мастерства наездников халифа и резвости их жеребцов. Нам это выгодно. Недооценка противника сыграет с русами злую шутку. Они или проиграют и сгинут от палашей и стрел мусульман! Или же одержат пиррову победу. Пропусти их рать и согласись на их условия, прими половину добытых трофеев. Но разреши выйти на причалы у ворот гавани только безоружным русичам для пополнения провианта. А потом дождись их возвращения и реши, что с ними делать. Отомсти за надменность к твоим послам в срок, но не раньше! – убедительно увещевал Иосиф, видя, что Аарону нравятся доводы любимца.

– Да будет так! – изрек Аарон и отправился в термы, где ждали его новые наложницы, присланные в знак примирения правителем Хорасана, который всегда юлил и использовал лишний повод, чтобы откреститься от своих излишне воинственных вассалов на Кавказе.

Времена изменились. Каганат теперь находился в окружении сильных врагов, а не разрозненных кочевников. Этих врагов объединяла вера или воинственность. Русы грянули из ниоткуда. И вот они уже здесь. Эти северные бестии с холодных скал и извилистых фьордов. Им не терпится получить плодородные земли и выходы к теплым морям. Не зря каган отдал приказ о строительстве новой крепости на севере. Каменной, каких не было пока у русов.

Византийские зодчие, возводившие мосты, термы и акведуки, построившие амфитеатр и ипподром в самом Царьграде, прибыли от императора, чтобы помочь кагану оградиться от новой напасти. Они знали толк в каменной кладке.

Страх потерять земли вынудил кагана к баснословным тратам. Цитадель на холме, где каган решил разместить свой гарнизон из трехсот воинов, чтобы сохранить свои границы от нашествия воинственных русов, возводилась за золото, завоеванное многолетними набегами. Эта предусмотрительная, хоть и дорогая, затея не была излишней. Возведение форпоста на левом берегу Дона являлось суровой необходимостью, иначе Аарон мог потерять все…

Ирония судьбы – мусульмане на юге таким же образом пытались остеречься от него…

Тогда был хрупкий мир Хазарии с Византией. Но во времена, когда все воевали со всеми, он мог закончиться еще до того, как последний кирпич в Белом городе – Саркеле завершил бы византийскую кладку сторожевой башни.

Глава 8. Юная рабыня

Место в синедрионе обеспечивало книжнику Иосифу не только почет, но и торговые ряды в домене кагана, а самое главное – именно ему был поручен сбор налогов с рыбаков Каспия, богатого осетром и стерлядью. Именно Иосиф встречал обозы с пушниной с пермских и вятских земель, беря тайную мзду с купцов соболями, куницами и горностаем.

Книжник разбогател настолько, что имел дома из дубовых срубов в каждом городище Хазарии, многочисленную челядь, сотни рабов. И рабынь.

Он поставлял красавиц в гаремы кагана и бека, а некоторых дарил багдадскому халифу. Лучших же, предварительно даруя вольную с печатью кагана, он отправлял самому императору в Константинополь для смотров невест. Девушек-славянок, болгарок, красавиц из мери и муромских земель, скопилось так много, что Иосиф соблазнился на грех и открыл в Итиле бордель.

Прямо на пристани, в ста саженях от золотых ворот в гавань, где на фронтоне мастера-чеканщики выбили семисвечник, умостилась двухэтажная таверна. Все купцы и знатные воины знали этот увеселительный дом, где мед и кумыс лились рекой и где можно было выбрать себе славянку с комнатой на ночлег в придачу.

Беспечная жизнь и признание каганом заслуг Иосифа в дипломатии вскружили голову тридцатилетнему толкователю Торы. В какой-то момент он решил, что его связи, возникшие в результате успешной в последние годы работорговли с багдадским халифом, формирующим из славян свою гвардию, сделали из него неуязвимого политика и дают ему право на рискованные интриги. И тогда он отважился кое-что скрыть от самого Аарона, который прилюдно назвал его сыном и наделил наивысшими после беков и наместников-тудунов полномочиями в Хазарии, даровав Иосифу управление в своем домене и царскую печать – подобие той, которой обладал Иосиф из Торы при добром фараоне.

А скрыл Иосиф вот что: в его руках оказалась совсем еще юная, но вовсе не кроткая, с уже заостренными коготками, прелестница. Внешность ее лишь формировалась, очертания выдавали в ней стать, но все же пока она не была столь приметна, чтобы свести с ума бывалого мужчину или искушенного ловеласа. Пожалуй, она бы не вызвала даже коммерческого интереса у такого гения работорговли, каким считался Иосиф, если б не одно обстоятельство…

Иосиф выяснил, что эта глазастая девочка с розовыми щеками стоила целых государств и за нее можно было выручить при правильном использовании несметные сокровища. И об этом во всей Хазарии пока знал только Иосиф.

На этой юной булгарке, отбившейся с единственным слугой от главного обоза и захваченной в плен кочевниками, при удобном случае и дипломатических ухищрениях можно было сколотить не просто огромное состояние, а занять еще более достойное положение в этом нестабильном мире…

Книжник считал невероятной удачей, что она оказалась в его руках, и верил, что благодаря обладанию этой пленницей совсем скоро в его руках будут судьбы целых государств. Ведь она являлась булгарской царевной, племянницей булгарского хана Бориса, назвавшего себя царем, который настолько теснил Византию, что сам император предпочитал от него откупаться данью.

Как только ему привели царевну и ее соглядатая-наставника, Иосиф велел оставить в келье только учителя девочки. Двери закрылись.

– Что, кроме твоего слова и охранительной грамоты от хана булгар, есть у тебя, смерд, чтобы спасти жизнь этой крохи и свое никчемное существование? – начал допрос Иосиф.

– Я клянусь богами, что она из рода булгарского царя и за нее заплатят любой выкуп. Ее родословная берет свое начало от Аспаруха, того, что откочевал за Дунай и чьи потомки теперь христиане, – дрожал связанный наставник.

– Из рода этого изменника, не принявшего власть кагана на Итиле?! Выходит, вассалы кагана, оставшиеся под его величавой тенью, до сих пор ищут союза с наследниками изгнанной орды?

– Это не связано с военными союзами. Царь Булгарии за Дунаем ведет войну с Византией. Ему нужна заложница княжеской крови для перемирия с греками, и он нашел выход. Он отправит в Константинополь эту девочку, которую, скорее всего, убьют… – заплакал наставник. – Я веду ее на заклание в Плиску[16]. Там она уже объявлена царевной. Но ждут ее лишь для того, чтобы передать императору.

– Откуда тебе это известно?

– Я сам из Плиски, столицы нового Болгарского царства. Я был сокольничим ее деда-хана и знал ее отца, пронзенного копьем в спину, видел смерть от хазарской стрелы ее бедной матери. Сироту приютили простолюдины, и спустя годы я вернулся, чтобы забрать ее из глиняного хлева в каменный дворец. У меня были письма с сургучными печатями царя и хана булгар по обе стороны от Хазарии. С приказом под страхом смерти доставить царевну к царственному родственнику в Плиску. Эти письма я хранил в обозе, перехваченном в караван-сарае, там, где нас настигли печенеги и передали вам.

Учитель на мгновение вспомнил, как пытался укрыть девочку в стогу, когда налетели кочевые злодеи, появившиеся на рассвете и заставшие стражников караван-сарая врасплох. Перед глазами еще раз пролетела его неуклюжая попытка бросить в костер секретные сопроводительные бумаги. Но в силу возраста он оказался не так расторопен.

Огонь, обвив тубусы со свитками, едва подпалил кожу чехлов. Документы попали в руки врагов. Он же получил сапогом в живот от одного из налетчиков, после чего вскрикнула юная царевна. Эмоция ее выдала. Царевну выволокли из укрытия и связали.

– Письма у меня! Но что еще доказывает ее происхождение?

– По виду вы опытный муж. Перепишите письма на пергамент, отправьте послание в Плиску, и за нами приедут, привезя выкуп.

– За нами? – хитро сощурился Иосиф. – Нет, за тобой уже никто не приедет. Ценна только царевна.

После этих слов дверь кельи отворилась, наемник Иосифа вошел внутрь и по знаку книжника перерезал наставнику горло.

Тайна является тайной, когда о ней знают избранные. Иосиф посчитал, что учитель царственной особы говорил слишком надменно, позволяя себе менторский тон в общении с держателем печати кагана. Нельзя говорить так перед ликом смерти, нужно уважать человека, от которого зависит твоя жизнь…

Жизнь этого бедолаги была целиком в руках самого влиятельного книжника при дворе могущественного кагана, хазарского вождя, покорившего народ булгар! А вел он себя так, словно образованнейший из мудрецов Хазарии нуждался в наставлениях и советах. Это тоже являлось одной из причин, почему Иосиф его не пощадил. Булгарин поплатился жизнью потому, что люди умирают и за меньшее.

Теперь Иосифу нужно было решать, кому из двух послать весточку о своей пленнице: василевсу в Константинополь через своего надежного партнера, владельца торговой фактории в одном из архонтов Византии, либо в столицу Булгар Плиску враждующему с византийцами царю болгар. Либо сразу двоим одновременно, чтобы понять, кто из них заплатит наивысшую цену за этот драгоценный товар…

Спустя час он приказал привести девушку. Почти ничего не спрашивал, лишь узнал, что она умеет читать и писать. Это удивило Иосифа. Еще она сказала, что за смерть ее учителя отомстит царь Борис.

Иосиф посмеялся ее угрозе, он долго смотрел на нее, потом велел слугам снять с нее цепь, поселить в землянке и хорошо кормить.

Он принял решение, которое могло стоить ему головы, но разумно надеялся, что его смелость превратит его в вершителя венценосных судеб.

Книжник не доверил тексты писарю. Составив оба письма собственноручно, он запечатал свитки красным сургучом и вручил кожаные тубусы с коваными застежками двум своим гонцам…

Тем временем стража доложила о происшествии в борделе у ворот гавани. Варяги, которые были определены как шпионы, устроили погром в заведении, не заплатив ни одной монеты, даже своей захудалой гривны, за подневольных шлюх.

Разве разведчики ведут себя так?! Разве не должны быть они тише воды?! Что за дикарское племя эти непочтительные русы!

Глава 9. Погром

– Что это значит? – спросил маленький человек с ястребиным носом и свисающими пейсами. На его тонких пальцах перстень с печатью кагана смотрелся неестественно громоздко, но держался он весьма надменно и выглядел намного прямее, чем то сраженное страхом согбенное существо в Киеве, которое запомнил воевода…

Книжник смотрел свысока, хоть был на две головы ниже своего визави, приведенного стражниками на суд.

– Насколько я понимаю, вы гости в Итиле. Откуда такое неуважение к нашим законам?

Свенельд, воевода и посланник князя Олега, снаряженный в Хазарию с секретной миссией разведать обороноспособность столицы хазар, понимал, что его свита набедокурила в борделе, разгромив гнездо разврата до основания. Но до крайности вроде не дошло… И его берсерки, пятеро храбрых, каждый из которых стоил по меньшей мере двадцати мусульман из конной гвардии кагана, никого не убили и, похоже, ничего не сожгли… Правда, с полной достоверностью Свенельд этого не знал и благодарил судьбу, что вверенный его опеке князем-регентом княжич спал в это время на палубе.

– Досточтимый Иосиф, ты десница кагана, хранитель его печати, но неужто и ты не заметил, что мы никого не убили и ничего не сожгли? – неуверенно спросил Свенельд, надеясь услышать подтверждение своим словам и сомневаясь при этом, что дела обстояли именно так.

…Мужи со скуки наведались в местный бордель. Но там к ним не проявили должного гостеприимства. Посетители строили гнусные рожи, провоцировали на ответные действия.

Только после этих кривляний и под воздействием местного вина его дружинники отобрали красоток-рабынь у развлекающихся мусульман, опрокинув на них чаши с кумысом.

Всего и делов-то! Ну свернули шею, ну покалечили. А те завелись и извлекли палаши из ножен. Пришлось применить оружие для острастки! Только чтоб попугать! Вся пристань переполошилась. Сбежалась стража, окружившая таверну, его воинов захватили в плен и привели под конвоем к смотрителю за доменом и пристанью, вроде как на суд.

– Тебя там не было. Твои люди убили пятерых мусульманских воинов из гвардии кагана. При этом не бежали с места преступления, а глумились над трупами и пользовали прямо на них падших женщин. Не заплатив при этом ни сребреника. И мне стоило больших усилий смирить гнев их военачальников, готовых растерзать все ваше посольство.

– Так чего ж не растерзали?! – дерзнул спросить Свенельд, отгоняя наглостью кручину.

– Их судьба теперь в руках кагана. Их не посадят на кол. Но оставят здесь заложниками. До прохода и возвращения флота русов они будут оставаться в Башне молчания не в качестве узников, а как гарантия. Они будут отпущены после завершения похода войска князя Олега на Ширван и дележа добычи. Эти прискорбные события, что случаются вследствие несдержанности варяжских воинов, недопустимы, посему впредь ни один рус по велению кагана не может оказаться на берегу при мече, копье, топоре, булаве либо с луком и колчаном стрел. Негоцианты и воины ступят на землю Хазарии с ладей лишь невооруженными. Такова воля богоподобного кагана, повелителя Каспия и Понтия.

– Допустимо ли это? – зарычал Свенельд. – Так ли ведут себя с союзниками?

– Каган не напрашивался на союз! – прервал воеводу книжник. – Он согласился на сделку и выдвинул свои условия лишь после из ряда вон выходящего происшествия. Из милосердия повелитель не приказал тотчас же лишить дебоширов и убийц жизни. Из уважения к князю он принимает их как почетных заложников будущей войны, выгодной и нам, и вам, русам. Не так ли?

Иосиф потирал руки. Жизнь пяти мусульман-наемников ничего не стоила для него. Они стали сакральной жертвой, возбудив ненависть вассалов кагана, исповедующих ислам, к северным варварам, которых даже византийцы именовали скифами.

Трупы убитых мусульман лежали на всеобщее обозрение, обернутые в саван, прямо перед крыльцом дома книжника, на специально воздвигнутом для этого парапете. Они служили укором главе варяжской миссии и являлись неопровержимым доказательством неуемного буйства гостей, по любому закону и в любой стране требующего суровой кары.

И конечно же, происшествие стало прямым поводом для повышения бдительности при визите непрошеных гостей, особенно когда этими гостями окажется целое войско русов, жадных до чужих земель и женщин…

Если бы русы не совершили подобного злодеяния, то его просто необходимо было выдумать. Если бы варяги не обагрили свои руки кровью мусульман, то нужно было бы поручить это ритуальное убийство надежным людям. И свалить вину на заезжих варягов. Но провокация удалась, и не пришлось ничего сочинять.

Горячность русов сама сделала за них свое дело и очернит их в глазах собственного правителя. Как только князь Олег, прозванный подданными Вещим, узнает, что произошло, ему не будет что возразить на решение кагана Аарона, озвученное устами его правой руки.

Свенельд вернулся на ладью с поникшей головой. Княжич все еще спал, да и какой толк от неопытного юноши, хоть он и наследник Рюрика. Тем более князь-регент строго-настрого предупредил, что в Хазарии они обычные купцы, торговцы.

«Что же делать? Как вызволить сородичей, заточенных в башне? Как при этом уцелеть и вернуться домой, выполнив поручение князя?»

Глава 10. Царевна

Спустя неделю совместного сидения в хазарской Башне молчания, или «Террариуме», названном так из-за узников, которых зачастую казнили, бросая к змеям, старец по имени Фотий подал голос:

– Не могу понять, с чего к тебе, доброе румяное существо, такое трепетное отношение со стороны соглядатаев, приставленных этим негодяем Иосифом?

В Башне молчания защебетавший елейным голоском, согбенный в три погибели и высохший, как анатолийский финик, старец считался старожилом. Он оказался здесь больше двух лет назад лишь потому, что поддержал гонения на иудеев в Константинополе и не согласился с новым догматом веры о филиокве[17], ввязавшись в дискуссию об исхождении Святого Духа. Фотий слишком рьяно проповедовал в столице Византии, что Святой Дух исходит только от Отца, чем вызвал гнев отцов веры и самого императора.

Но на самом же деле императора Льва бесило другое: Фотий совал свой нос куда не следует, копаясь в грязном белье и утверждая, что император распутствует как блудник и что сие не подобает венценосцу христианской цитадели мира.

По просьбе «иудейского банка», структуры, которая принадлежала радонитам и базировалась в крупнейших городах Великого торгового пути, его выкрали гвардейцы императора хазары, наемники на службе императорской короны, и выслали «краснобая» в Итиль. Император и новый патриарх, без ведома которых хазары бы не пошли на кражу влиятельного богослова, предали Фотия анафеме и молча согласились с его изгнанием.

Всем объявили, что Фотий пребывает в добровольной ссылке на родине его матери в Армении, а не в хазарской темнице. Всем было бы удобнее, если бы о Фотии забыли, но горстка его последователей превратилась сперва в сотню, потом в тысячу, а скоро и в целую тьму, готовую разыскать Фотия и поставить обличителя дворцового разврата, иудейских торгашей и Римской курии во главе Вселенского патриархата.

У фанатиков, готовых умереть за почитаемого праведника, нашлись покровители среди друнгариев – командиров элитных тагм и даже стратигов-полководцев, призвавших вернуть Фотия в столицу, а независимую патриархию булгар, провозгласившую независимую автокефалию, – под омофор Византии. Так что Фотий превратился в политическую фигуру, весьма влиятельную в Константинополе, и его смерть теперь стала опасной, разве что его убьют какие-нибудь кочевники, конечно, случайно…

Когда месяц назад один из стражников Башни молчания передал монаху «послание от друзей», заодно признавшись, что исповедует христианство и почитает его за святого, черноризник удивился. Не меньше он недоумевал, когда в темнице рядом с ним оказалось совсем юное создание, девушка с огромными, словно озера, глазами, в которых горел свет. В ней чувствовался стержень, не свойственный простолюдинкам.

Ему все два года заточения не давали ничего, кроме воды, похлебки из костей и корки хлеба два раза в день. А тут нá тебе: и рис, и жареные голуби, и лепешки, и сыр… И все какой-то незнатной узнице, неспелой, словно кислая слива? Фотий должен был докопаться до правды, ведь здесь хватало времени на молчание и размышления, на молитвы и воспоминания, почему бы не посвятить несколько часов досужим разговорам с сокамерницей, ведь жизнь посылает знакомства либо для счастья, либо для приобретения мудрости.

– Я царевна… – не скрываясь, ответила девушка.

– Так уж и царевна? – сыграл недоверие монах, хотя его жизненного опыта хватило бы с лихвой, чтобы отличить ложь от правды.

– Да, царевна, а ты кто?

– А я монах, гнию здесь за веру и неосторожную проповедь.

– И в кого же ты веришь? – смерила царевна монаха оценивающим взглядом. Старик, пожалуй, был еще худее нее, он бы истлел до основания, так ей, по крайней мере, показалось, если б она его не решила подкармливать. Она делала это молча, целую неделю, в благодарность он и заговорил. Так она считала.

– В единого Бога, в Сына Его Иисуса, в Святой Дух, а не в идолов, как русичи, и не в мамону, как фарисеи, подобные нашему тюремщику Иосифу.

– Он приказал убить моего наставника. И хазары ответят за это и за то, что разъединили мой народ. Мой великий дед, я внучка его брата, булгарский царь Борис тоже принял твою веру, это ведь вера ромеев. Только это не помогло ему! И теперь меня хотят отдать в заложницы перемирия в Константинополь. Я залог мира…

– Ах вот как, ты внучатая племянница святого царя. Он спас многих, таких как я, в Моравии, и позволил нести свет язычникам, и не пощадил собственного сына, который пошел против веры. Сам же ушел в монастырь, и теперь царь булгар – другой его сын Симеон. Такой же праведный, как его отец.

– Это мой дядя, но я его никогда не видела, правду говорят, что он очень могучий? Он вызволит меня отсюда…

– Он могучий, но он в состоянии войны с Византией, а Византия – союзница Хазарии… Поэтому, наверное, ты здесь. В «Террариуме»… И живешь в соседстве со змеями. Но тебя при этом кормят намного лучше пресмыкающихся и стариков.

Девушка оценила шутку, но лишь снисходительно улыбнулась, посчитав смех в тюрьме недопустимой роскошью.

– Мне теперь ясно, почему тебя так берегут и так кормят, – продолжил Фотий. – Иосиф своего не упустит, он продаст тебя византийцам, и тогда император потребует у царя булгар другую заложницу, например его сестру. Уверен, что тебя царь Симеон даже не помнит, с сестрой ему будет расстаться гораздо тяжелее.

– То есть я не смогу помочь царю? Я не смогу стать заложницей? – едва не заплакала царевна.

– Не всегда, чтобы помочь, надо стать заложником. Иногда, став заложником, человек утрачивает возможность чем-либо помочь. Человек всегда сильнее, когда свободен. Возможно, ты принесешь своему дяде гораздо больше пользы на свободе, чем оставшись в плену у союзников его врагов. Сегодня мы выйдем из этой тюрьмы на волю, а там посмотрим, что принесет нам грядущее.

– Но как? Как мы отсюда выйдем? – не поверила царевна.

– Оказывается, есть способ, я и сам не верил… И есть люди, готовые нас вызволить. Для меня это было откровением, но молитва была услышана. Ночью за нами придут… Кстати, ты не сказала мне свое имя.

– У меня нет имени.

– А вот в этом ты лукавишь, у человека всегда есть имя.

– Даже у сироты, отца и мать которой убили в спину хазары, когда ей не было и года? Мое имя скрывали от меня, чтобы спасти… А то имя, что я носила в приемной семье, было ненастоящим. Мне оно не нравилось, и я стараюсь его забыть. Наставник-колабар при дворе моего деда, считавшийся магом, разыскал меня спустя долгие годы, только он знал мое настоящее имя, но обещал поведать его мне только в Плиске. Не успел. Поэтому я царевна без имени…

– Не печалься, мы обязательно раздобудем и свободу, и имя… – помахал головой Фотий и перекрестился, погрузившись в молитву о спасении. Он всем сердцем верил, что его молитва будет услышана, но даже самые прозорливые праведники не ведают, как именно Провидение исполнит их мольбы.

Глава 11. Под парусом

Для Игоря это было впервые. Он огрызнулся всесильному воеводе Свенельду, возглавляющему вторую по силе дружину в новом русском княжестве.

Всем, кто остался в ладье-драккаре[18], бросившей якорь вдалеке от пристани, это было в диковинку. Ссора случилась здесь, в чужом царстве, и могла закончиться как угодно. Свенельд, воин грозный, мог разделаться с наследником киевского престола в два счета, свалив вину на хазар. Но юный княжич, похоже, вырос. У него хватило духу победить собственный страх и поставить на место самого Свенельда. Чего тут сказать, он Рюрикович…

Инцидент произошел поздней ночью, перед самым рассветом, когда Свенельд в суматохе собирал оставшихся людей, а ратников на ладье после пленения хазарами буйных берсерков оставалось всего двенадцать. Не спросив разрешения у Игоря, он приказал идти к берегу.

– Куда ты собираешься грести, Свенельд? – спросил княжич.

– А ты не знаешь? Там наши братья! – Не внимая озабоченности княжича, воевода продолжал отдавать распоряжения.

– Ты кем себя возомнил, Свенельд, перед тобой княжич, соправитель государства?! – Игорь дал волю гневу. И его раздражение на сей раз было направлено на сородича, что в конечном итоге помогло не ринуться в заведомо проигрышную бойню с превосходящим по силе и превышаемым в тысячи раз врагом.

– Предлагаешь сидеть и жевать сопли, когда мои берсерки заточены в башне? И даже не попытаться их освободить? – не унимался воевода.

– У тебя есть план? – разумно предположил Игорь, вспоминая на ходу, как держится в случаях неповиновения ярлов его наставник, Вещий Олег.

– Мой план – довериться Одину и спасти товарищей по оружию!

– Твой план равнозначен гибели, князь Олег поручил тебе не погибнуть, а добыть сведения…

Дружинники, уже успевшие надеть нагрудники и поножи и расположившиеся у весел, слушали молча и ждали развязки.

Никто не хотел умирать зазря, ни люди из окружения Свенельда, ни верные ратники Олега и княжича. Перевеса не было ни у кого. Все должно было разрешиться в верхах.

Гребцы-варяги замерли в ожидании команды. Либо грести на верную погибель, либо подальше от этих незнакомых берегов. Третьего не дано.

– Слушайте меня, – свирепо зарычал Свенельд, – грести к берегу, не бросая весел! Опускать их бережно и толкать воду! Подойдем незаметно к башне, перебьем всех этих ублюдков и спасем воинов Одина от позора – или погибнем с мечами в руках и унесемся в Вальгаллу!

– Кто тронется с места, будет казнен за неповиновение! – пробуравил соколиным взглядом воеводу юный княжич, и воины узнали в нем Рюрика. Ни один не осмеливался опустить весла.

Дело могло закончиться кровавой развязкой прямо на борту, если бы не неожиданный возглас с подплывающего баркаса:

– Эй, на ладье! Купцы, принимайте гостей!

На подплывшую челну сбросили канат из толстой бечевы.

В этот же самый момент на пристани стало заметно большое оживление, взбудоражившее стаи чаек даже на скалах. Птицы взлетели, хлопая крыльями и крича тревогу вместе со стражей. Десятки факелов осветили Башню молчания. Беготня сопровождалась иноземным криком.

Как только лоцман взобрался на мачту, чтобы разглядеть, отчего переполошился город, в сторону лагуны полетели огненные шары. Горшки с промасленными фитилями метали из ковшей катапульт в стороны, противоположные стоящим на якоре купеческим ладьям, чтобы не задеть испуганных торговцев.

Это была всего лишь неуклюжая попытка осветить залив, четкой цели в кого-то попасть не было. Но одно затхлое десятивесельное суденышко все же пострадало. Горящий кувшин разбился на палубе, и обитатели злополучной челны нырнули в воду.

Стало ясно одно: переполох вызван побегом узников из Башни молчания. Расстояние до ладьи Игоря и Свенельда было внушительным. Однако страже ничто не мешало снарядить лодки и обыскать судно за судном не только на пристани, но и в заливе.

Беглецы, старый монах-черноризник и девушка с красивым лицом и огромными глазами, с нескрываемой тревогой смотрели на берег с палубы приютившего их варяжского драккара, и по их молчаливым взглядам варягам сразу стало понятно, что вся эта возня у «Террариума» и на крепостных стенах Итиля касается именно их.

– Поднимите парус… – взмолился монах, – и уходите, пока есть шанс… Они ищут нас, меня и царевну.

– Почему мы должны спасать двух оборванных христиан? Не лучше ли их обменять на наших братьев? – злобно прошипел Свенельд.

Игорь согласился бы с воеводой, но только в одном случае – если бы сам предложил обмен. Молодой княжич уже вошел в раж, проявляя характер своего легендарного отца, и он отдал другой приказ кормчему:

– Поднять парус! Мы идем домой!

Свенельд ринулся к Игорю, не стерпев такой обиды, но путь воеводе преградили ратники. Все обменялись недвусмысленными взглядами, но все обошлось без кровопролития. Кормчий уже выполнил приказ. Якорь подняли, и ветер подхватил судно, задувая против течения в полосатый парус.

– Мы бы ничего не добились, если бы затеяли обмен. Они унизили бы нас еще раз… – произнес Игорь, стоя на носу ладьи и устремляя свой взор вперед. – Они не выдали бы нам наших братьев, а нас в довесок обвинили бы в том, что именно мы устроили побег черноризника и царевны.

– Возможно, ты прав, – уже примирительно вставил Свенельд, увидевший, что его авторитет в этой ладье основательно подорван и не стоит испытывать судьбу лишний раз. – Но с чего ты взял, что эта оборванка – царевна?

Княжич посмотрел на беглянку, потом на монаха, улыбнулся и сказал:

– Она царевна.

Монах Фотий, уловив этот взгляд, сделал для себя не самые утешительные выводы. Случай привел его в ладью варягов, а этих неисправимых язычников Фотий недолюбливал, считая их не лучшей компанией. Никакие они не купцы, а воины. В доспехах и при мечах.

Да, случай и Божье провидение допустили невероятное. Он и юная царевна были спасены, и немалую роль в их спасении сыграли ничего не подозревающие варяги. Однако удача имеет странную особенность оборачиваться бедой…

Что ожидало их в землях дикарей, имеющих славу отважных воинов и безжалостных наемников? Он вдруг вспомнил себя до гонений в облике патриарха империи, вспомнил внезапное появление варяжского флота, оказавшегося средь бела дня перед крепостью со стороны залива. Там, у воды, стены были не так высоки, как со стороны суши. Осада могла закончиться взятием города, тем более ни императора, ни сколько-нибудь значимых военачальников в столице не было.

Тогда столицу спасло чудо. Он опустил мафорий[19] Богородицы в воду, и русы ушли в свое море, удовлетворившись добычей с окрестностей и даже не предполагая, что за стенами даже некому заправлять ковши катапульт.

Ведь даже гвардия ушла на войну с сарацинами. Что бы случилось, если б не молитва и не оказавшийся в столице мира плащ Матери Господней! Вспоминая те дни, Фотий вознес свои глаза к небу и вновь поблагодарил Создателя.

Тот поход русов все еще стоял перед глазами. Они были сущим наказанием за грехи. Он боялся этих варваров, которые, по убеждению Фотия, играли ту же роль для Константинополя, что вандалы для Рима. Было кого бояться! Для них не существовало ничего святого.

По-настоящему Фотия испугало еще и другое. Он заметил взаимную симпатию со стороны двух молодых людей, видевших друг друга впервые. Царевны и юноши, верховодившего среди варягов.

Скорее всего, он был знатного происхождения, иначе бы никто из опытных мужей не подчинялся бы ему с таким рвением. Царевне понравился молодой человек, и эта искорка в ее бездонных глазах не могла остаться незамеченной прозорливым Фотием. Она смотрела на своего защитника, по одному взгляду, без подтверждающих свитков и грамот с сургучом, признавшего в ней царевну, с нескрываемым восторгом.

Весь путь Фотий слушал разговоры и спустя несколько дней догадался, что юный княжич и есть наследник русского трона. Судьба вела монаха в суровый край, где провалились все миссии его предшественников, где потерпели фиаско ученики Кирилла и Мефодия, принесшие на Русь письменность из Моравии, а вместе с ней и славянскую Библию.

Варяги жгли святые книги и поклонялись истуканам. Он будет один на один с самим злом, и у него в стане врага не будет союзников. Кроме обязанной ему чудесным спасением булгарской царевны, да и та, похоже, уже очарована неотесанным нравом своего нового молодого идола по имени Игорь…

«Как же беспечна эта юная дива! Она уже восхищается ныряльщиками, что изучают дно, и купается в реке вместе с их молодым предводителем… Да уж и так непредусмотрительно, попирая всякую дистанцию, неподобающим образом заливается звонким смехом. Варяги улыбаются и деликатно отводят взоры, пытаясь оставить княжича наедине с девушкой. Он не позволяет ничего лишнего, ведь Игорь видит, что я слежу! Замечает ли он мой надзор? Или ему плевать? Им хорошо и без моих далеко не зорких глаз…» – подумал полуслепой византийский черноризник и проникся глубокой печалью перед неизведанным чувством, что зовется любовью с первого взгляда…

В первый раз Игорь попытался поцеловать девушку еще на пути в Киев. Команда отдыхала после напряженного перехода по суше с реки Итиль к Дону, а Игорь предложил царевне покататься на лодке. С драккара спустили челну с двумя веслами, и пара оказалась наедине, далеко даже от глаз Фотия. Царевна тогда отпрянула, ее румяные щеки распространили красноту на все лицо, и она произнесла со слезами на глазах:

– Зачем смущаешь меня, княже? В твоих глазах я незнатна, поэтому ты потерял скромность, которая меня подкупила? Или ты не был бескорыстен, когда спас меня, значит, я ошиблась в твоем благородстве? Или ты был неискренен, когда назвал меня царевной, не требуя никаких доказательств? Я одна здесь. И из свиты со мной только немощный, хоть и ученый старец. Ты можешь силой овладеть мной, но знай, ты заберешь тогда все, что у меня есть, – мою невинность. Разве есть что-то чище, чем невинность девушки, у которой нет ни отца, ни матери, нет даже имени? Лучше для меня броситься в реку, чем стерпеть поругание.

– Прости меня, царевна… – сказал тогда Игорь, тронутый словами булгарской красавицы. Он долго греб веслами, пытаясь сгладить свою вину молчанием и улыбкой.

По прибытии в Киев воевода Свенельд и княжич рассказали регенту обо всем, что приключилось с ними в Хазарии. При этом Свенельд потребовал немедленной экспедиции войска, но получил категорический отказ регента.

Обиженного воеводу обходили стороной, и он, почувствовав себя изгоем в Киеве, удалился в свои угодья, решив самостоятельно готовиться к походу.

Глава 12. Новое имя

Царь булгар Симеон, утомленный, но не разочарованный войной с продажными марионетками константинопольского василевса, пребывал в своем походном белом шатре на берегу Дуная. Вместе с патриархом и свитой из военачальников здесь суетился и архитектор его новой столицы.

Симеон замыслил построить Преслав не как отражение Византии, а как новый Вавилон, превосходящий по славе столицу мира. Чертежи архитекторов лежали на столе по соседству с картами предстоящих баталий.

Удачливый в битвах с византийскими друнгариями и архонтами, распугавший наемников империи – угров и печенегов – своей многочисленной и весьма мобильной легкой кавалерией, Симеон подчинил себе Мезию, Фракию и Македонию, выйдя к трем морям. Несмотря на отсутствие у болгар флота и особого их страха перед огненосными хеландиями ромеев, на которых были установлены передовые по тем временам бронзовые сифоны с мехами, разбрызгивающие струи горящей смеси на врага, его легкая конница и осадная инженерия дали свои плоды.

Превратив в вассала Сербию, Болгария стала новым гегемоном Восточной Европы и диктовала теперь самой Византии свою волю.

Симеон угрожал грекам союзом с сарацинами, у которых был флот и которые научились маневрировать, спасаясь от загадочного «греческого огня», а значит, у него была возможность осадить Константинополь и с суши, и с моря. И это нужно было сделать быстро, упредив греков, способных высадить огромное войско со своих многочисленных кораблей в самом уязвимом месте – на берегу. Именно поэтому болгары строили свои столицы вдали от побережья.

Склонному к изящным искусствам и литературе, образованному царю претила постоянная война. Она не давала возможности предаться чтению и созерцать красоту природы. Но победоносные битвы разбудили в нем надменность. Амбиции росли вместе с расширением царства.

С моря бил порывистый ветер, развевая флаг с тремя красными львами: большим булгарским, фракийским и львом союза семи племен южных славян – бывших федератов Византии, присягнувших на верность первому Болгарскому царству.

Ему доложили о прибывших русских послах от князя Олега, принесших занятные вести. Они ждали на своих ладьях аудиенции царя, но тот не спешил их принимать, смиряя долгим ожиданием горделивый нрав «северных скифов».

Его племянница чудесным образом оказалась в руках варяжских вождей, и они приехали за подтверждением ее происхождения, испрашивая благословения на династический брак, призванный навеки скрепить новый военно-политический альянс против Хазарии и Византии.

В этом русы напоминали царю булгар. Симеон имел схожие цели. Династический союз с василевсом дал бы ему право на трон объединенного византийско-болгарского царства, но в Константинополе его не воспринимали за равного, несмотря на согласие выплачивать дань за поражения. Хитрые византийцы искали передышки, набирались сил, чтобы разом отказаться от выплат и высадить десант на востоке.

Кто знает, может быть, и эти посланцы из Киева – уловка василевса. Родовитая племянница царя ждала своей участи в стане русов. Но она может стать их знаменем! С ее помощью при подстрекательстве Византии они смогут объявить свои права на болгарский трон!

Симеон полагал, что эта комбинация запросто родилась бы в изощренных мозгах византийских политиков. Иначе как могла царевна так легко отделаться от хазарской опеки, оказавшись не в Плиске, а в Киеве! К тому же после возобновления войны и удачного исхода сражений царь больше не нуждался в перемирии, а значит, ему не требовался обмен знатными заложниками.

Когда-нибудь византийцы натравят русов на булгар! Так зачем же давать пришельцам лишний козырь? Нет, он не признает свою племянницу, а перехваченный свиток с указанием ее родословной объявит подлогом. Так решил Симеон, и его советники с ним согласились.

– С чего вы взяли, что мы признаем в беглянке из хазарского плена свою племянницу? – с усмешкой спросил царь, восседавший на троне с инкрустированной спинкой и бивнями слонов на изголовье, на которых было закреплено золотое распятие. Он держал в руках скипетр с головой льва и яблоко, увенчанное перламутровым крестом… – Зачем нам это? Разве мы должны в каждой бежавшей от хазар рабыне признавать кровь ханской династии? Под нашим крылом теперь многие народы и племена, не только булгары. Наша страна теперь зовется Болгария, и она могущественнее Византии. Не слишком ли многого вы требуете, предлагая взамен сомнительный союз?

У русов, потративших около двух дней на ожидание приема, пока царь разгуливал в дельте Дуная и рыскал в поисках гнездищ аистов и лягушек со своим маленьким царевичем Петром, почти лопнуло терпение.

Обезоруженные перед шатром, они чувствовали себя неполноценными просителями и не скрывали своего раздражения. Даже возглавляющий делегацию послов благоразумный Асмуд, мудрый наставник княжича Игоря, приставленный к наследнику короны Олегом, не смог сдержаться от подобного высокомерия, поэтому нарочно не стеснялся в выражениях и даже не соизволил обращаться к повелителю Болгарии с должным почтением.

Вежливость и традиция требовали преклонить колено и обращаться к его величеству во множественном числе. Однако Асмуд и его спутники пренебрегли протоколом и лишь сняли шлемы, чтобы говорить с царем, выполняя деликатное поручение великого князя русов.

– Ты царь, великий Симеон, покрывший себя славой, но долго ли протянет твое царство без надежных федератов? Византия усилит напор, как только заключит мир с агарянами. Полагаться на печенегов – не лучшая затея! Они сегодня с тобой, а завтра с василевсом. И разве союзники императора не злейшие твои враги – хазары, не они ли изгнали твой народ с берегов Итиля?

– Хазары нынче далеко. Печенеги близко. Ближе, чем русы.

– Дунай впадает в наше море, в Русское… – напомнил Асмуд.

– Пока оно зовется Понтийским. В книгах, которые мы читаем, нет ничего про русов. А людская молва говорит о вас только как о подлых грабителях, нападающих исподтишка. А вы читаете книги? Вам знакома письменность? Наука? Искусство? Есть ли в Киеве церкви с золотыми куполами, ипподром? Известны ли вам зрелища, кроме идолопоклонства на ваших капищах и погребальных сожжениях? Мы отвечаем за вас: нет, вы сжигаете книги, средоточие мудрости. Даже если предположить, что мы согласимся и признаем беглянку, вы обратите ее в свою веру и заставите почитать ваших богов? Ведь так? К тому же мы слышали, что из Хазарии девочка бежала не одна, а в сопровождении византийского патриарха, не так ли?

– Это так! Но при чем здесь этот немощный монах? – возмутился Асмуд.

– Этот монах имеет большие связи в Константинополе и в свое время сделал многое, чтобы отвратить василевса от признания нас императором, а нашей Церкви независимой.

Вся свита царя закивала. Патриарх Болгарии погладил бороду, подтвердив слова повелителя.

– Тогда скажи свой ответ: нам ведь не придется ждать еще две ночи? – не церемонясь, потребовал Асмуд.

– Наш ответ таков: мы не знаем хазарской беглянки и думаем, что она есть орудие византийских интриг. А потому мы не можем дать благословение на сей брак, уважая прежде всего статус князя и его соправителя, пытаясь оградить его от неравного брака.

– Это последнее слово? И ничто не изменит твоего решения? – бросил напоследок Асмуд.

– Ну почему же. Если Русь примет христианство под омофором[20] болгарского патриарха и признает нас как своего сюзерена, все может измениться!

– Я передам князю и княжичу все слова, что услышал, как только доберусь до Киева, но что передать мне будущей супруге княжича Игоря? Она теперь под крылом Руси, в полной безопасности, в добром здравии, она очень просила узнать через дядю свое настоящее имя…

– Так пусть спросит его у своего дяди. Мы не знаем ни ее, ни тем паче ее дяди.

После удаления варягов царь Симеон, оставшись наедине с доверенными придворными, спросил у них, не будет ли его отказ благословить князя русов на династический союз иметь роковые последствия для царства. На это придворные сказали в один голос, что его величество поступил сообразно своей великой мудрости, русы – эти грабители с севера – недостойны такого почета и перед ними не стоит прогибаться.

– Хорошо, что наша новая столица будет далеко и от моря, и от реки… – неожиданно заявил царь, попросив привести своего четырехлетнего сына. Почему он вдруг вспомнил о нем, размышляя о реке, несущей опасность, не ведал никто. Он гладил волосы мальчика, пытаясь разглядеть будущее. – Именно из Преслава ты будешь править, наш возлюбленный сын Петр. Там будет несокрушимая крепость, неуязвимая цитадель новой столицы христианского мира!

Симеон верил, что удача не оставит новое царство, что могущество его державы продолжится и после его смерти, что золотой век Болгарского царства, расцветшего при нем, продлится и при его наследнике. Его сыну с такой крепостью не будут страшны ни византийцы, ни русы… И все-таки что-то тревожило царя, он увидел в глазах своего малолетнего сына что-то необъяснимое, ужаснувшись от мимолетного видения. Он вдруг усомнился в правильности принятого решения, но отбросил гнетущее чувство и изрек свою волю:

– Драккары русов – грозная сила. Ее не стоит недооценивать. Эти суда приспособлены для внезапных речных походов, они идеальны на мелководье, где не пройти византийским триерам и дромонам. Поэтому слушайте приказ царя! Удвойте бдительность на Дунае. Насыпьте оборонительные валы и ставьте частоколы. Русы оскорбились, ждите лазутчиков в облике купцов. Хватайте их, вырывайте языки и ослепляйте. Отправляйте такими обратно, пусть дикари знают, что их ждет в Болгарии. И пошлите послов к печенегам, скажите им, чтобы они денно и нощно трепали русов, истребляли их суда на Днепре, и тогда мы помилуем их за предательство во время войны с византийцами…

Асмуд вернулся домой ни с чем. Ему нравилась возлюбленная княжича, и он не хотел расстраивать девушку. Но пришлось.

Князь Олег оказался прав, предвидя именно такой неутешительный исход переговоров с булгарами, но и он прикипел к девушке с благородным нравом своим сердцем, хоть и сохранял на челе печать безразличия к загадке ее появления и тайне ее родословной.

От нее исходил свет, а заметный румянец на ее щеках, никак не стыкующийся с ее смуглой кожей и темно-русыми волосами, придавал ее лицу несколько наивное выражение, что исключало любой подвох и неискренность. Она никогда не врала, не старалась понравиться, не льстила. Быть может, именно это ее качество сразило молодого княжича, который думал только о ней и хотел говорить только с ней, пренебрегая теперь поучительными беседами с дядей.

Князь-регент присматривался к самозваной царевне, видя неподдельную симпатию к ней своего воспитанника. Девушка вызывала у регента живой интерес. Именно она повлияла на то, что регент сменил гнев на милость и, забыв о двусмысленном предсказании своего ведуна, вновь проникся к Игорю отеческим чувством.

После возвращения послов из Болгарии он вызвал царевну на разговор. Не сразу, спустя какое-то время.

Он повел ее на капище славянских богов не для того, чтобы приобщить к новой религии, а чтобы узнать правду через клятву.

Они долго говорили о богах и вере, прежде чем князь перешел к главному. Она была искренна с правителем, как и со всеми, признавшись, что не чувствует никакого трепета перед деревянными истуканами, но при этом испытывает благоговение, когда христианин Фотий читает вслух свои молитвы.

– Я оказалась здесь лишь благодаря тому, что поверила старцу. А он верит в своего Бога… – сказала девушка князю. – Старик Фотий предсказывает все мои желания еще до того, как я поделюсь ими сама с собой, и этот дар у него от Бога.

– У меня есть волхв Деница, он предугадывает события не хуже твоего византийского святого. Тот еще пройдоха! – посмеялся Олег.

– Я хочу узнать Бога, в Которого верит старец, хотя бы в знак признательности за мое спасение. И за то, что его вера привела меня к доброму княжичу, который не выдал меня убийцам моих родных и моего наставника, – с огнем в глазах выпалила девушка.

– Вижу, нравится тебе наследник… И даже больше невидимого Бога Фотия, – высказал свое предположение князь. – Игорь, вот твой истинный идол, на которого ты молишься со всем усердием. Он твердит мне день и ночь, что ты царевна, и хочет на тебе жениться, говорит, и ты не против. Но он наследник трона, а принцу соответствует только принцесса! При этом твой предполагаемый дядя и слышать не хочет о родственнице.

– Я знаю, и оттого мне печально. Мне рассказали, что, окажись я в Плиске немного раньше, меня бы отправили в Византию заложницей. А теперь я не нужна моему дяде даже в этом ничтожном качестве, и он вовсе меня не признает.

– Да уж, – почесал затылок князь. – Но нет худа без добра. Теперь я точно знаю, что царь Болгарии боится русов. Верно, боится! Ну да ладно, тяжко, наверное, тебе живется без имени-то?

– Теперь у меня появилось имя!

– Да ну?! И какое же?

– Я попросила княжича придумать мне новое имя. Он долго не мог, но потом я попросила его вспомнить самого дорогого его сердцу человека из ныне живущих на земле и назвать меня в его честь.

– Интересно…

– Меня зовут Хельга, мое славянское имя Ольга. Мне даровано имя в честь вас, добрый князь…

Еще спустя несколько месяцев начались приготовления к свадьбе. Свадебным подарком от княжича было венчание в специально выстроенной в Киеве первой христианской церквушке.

Олег, благословивший этот брак и заявивший во всеуслышание, что Ольга происходит из венценосного рода булгарских ханов, проявил всю свою толерантность к вычурным обрядам, атрибутам и помпезному одеянию византийца Фотия.

Фотий же, облачившийся в епитрахиль и вооружившись кадилом с благовониями, как никогда скрупулезно подошел к таинству бракосочетания, приняв на веру обещание Ольги креститься в ближайшем будущем в самом Царьграде. К Игорю с таким предложением обращаться было бесполезно, для него вся эта церемония казалась развлечением. Главным было другое: они любили друг друга всей душой.

С этого времени на Киевской Руси христиане перестали быть изгоями. И никто больше не бросал в огонь написанную моравскими книжниками для славян Библию…

Глава 13. Наследник

– Наследник родился! Да не изгладится имя и дом Рюрика! Родился здоровый мальчик! Княже, у тебя сын! Сын! – захлебывался от счастья оруженосец, которому князь Игорь строго-настрого велел стоять за дверью в опочивальню и ловить ухом каждый шорох, каждый стон и любой возглас.

Младенец появился на свет, и повитуха сжалилась над княжьим слугой, толкнула дверь и сказала: «Беги! Скажи князю, что у него здоровый малыш! Сын!»…

Оруженосец застал своего хозяина за праздной забавой – на соколиной охоте. Князь вмиг позабыл об ускользнувшем зайце, отдал своего любимого белого кречета слуге, сбросил охотничью перчатку и поскакал из леса в город. Ловчая птица расширила зрачки от удовольствия – видно, тоже поняла, что ей по такому случаю причитается мясо без труда.

Пир, что устроили князь-регент и его соправитель, стал для стольного града Киева невиданным по размаху. Народу изо всех погребов выкатили хмельной мед и южные вина, князья не поскупились на угощения: раздавали хлеб, сладости и осыпали толпы звонкой монетой.

На капищах жгли костры и курили фимиам на каменных алтарях во славу всех богов: и старых, и новых. Восхваляли княгиню Ольгу, жену Игоря Рюриковича. Она разрешилась легко и допустила в свои покои монаха Фотия, попросив прочитать молитву во славу Господа. Муж не возражал. Прихоть любимой жены не отвлекала его от безумной радости, наполнившей их палаты и все дворы.

На вертела насаживали диких вепрей, зайчатину и белок, а также домашних свиней для жарки, общипывали кур и голубей. Гусляры заводили песнь, прославляющую князя Игоря и княгиню Ольгу. Жонглеры и кукольники веселили детей, подбрасывая разноцветные шары и гримасничая. Столы накрывали в светлицах боярских хором и в хатах с камышовой кровлей.

Гулянья проходили и за околицей, и во дворах, и прямо на площади перед деревянной церковью, первой в Киеве. Все время подносили новые кувшины и меха с медом. Нарядные жены в платьях, шитых из привозной заморской паволоки, не обращали внимания на пьянство мужчин. Повод был великий.

Карлики, дерущиеся на мечах, скоморохи на ходулях и шуты в несуразных шапках с колокольчиками расступились, когда трубы возвестили о приближении князя. Молодой князь появился на крыльце княжьих палат с сыном на руках.

Собрался весь люд: и знать, и чернь, и воины из дружины князя. Игорь Рюрикович стоял в свете солнечных лучей в окружении знаменосцев. Он поднял младенца и величественно произнес:

– Это мой сын! Ваш повелитель по рождению! Любите и чтите его, и он ответит вам любовью и милосердием. Он будет править Русью от имени дома Рюрика! Он царь болгар по праву! В нем конец хазар по желанию возмездия и праведной мести его матери – княгини Ольги, на чей царственный род посягнул каган! Этот мальчик продолжит дело и умножит славу вещего князя Олега, славного моего опекуна, а теперь и деда новорожденного княжича и царевича. Я нарекаю его Святослав! Да будет он свят в глазах русов! И славен пред лицом дружины и всех племен, пусть восхищаются его удалью даже враги!

Народ выкрикивал имя новорожденного княжича в исступлении, желая ему здравия, а его родителям долголетия. При этом люди не вспоминали об Олеге.

Олег же находился рядом со своим соправителем, он чувствовал, что власть ускользает, словно вода сквозь пальцы. Но воспринимал это как неизбежное. Он видел, как возмужал Игорь, сын Рюрика и его сестры Умилы, и он не предпринял бы ничего, чтобы помешать прямому наследованию.

В глазах подданных Игорь все более приобретал черты властителя, который созрел на выход из-под опеки и единоличное правление. Это могло опечалить лишь человека тщеславного, завистливого и одержимого иллюзией своей значимости. Вещий Олег не был таковым и с самого начала действовал в интересах своего племянника. Он не сомневался, невзирая на предостережения своего полоумного Деницы, что Игорь не упрекнет его во властолюбии, не оставит на обочине, когда воссядет на законный трон, и не посмеет воспрепятствовать в осуществлении его заветной мечты.

Для ее реализации все уже было готово. На носах-таранах уже стояли драконы, а на бортах соорудили сходни для коней. На флагманской ладье уже закрепили череп Локи! Паруса натянули на мачты. Кормчие ждали команды. Посадники собрали ополчение. Воеводы раздали обмундирование. Варяги обучили рекрутов битве на копьях, мечах, рогатинах, топорах, показали, как смыкаются щиты и что бывает, когда неприятель разрывает строй. В кузнях стучали день и ночь, выковывая славный на весь мир русский булат…

Волнение пьянило Олега больше хмеля. Он почти не спал эти дни. Ведь лазутчики доложили, что василевс Лев Философ увел войско и флот – непобедимую армаду Византии – из Царьграда для защиты своих островов от агарян. Удобнее случая для нападения и осады не представится. Настала пора выйти из «матери городов Руських» и исполнить мечту, дойдя «из варяг в греки»: покорить Царьград, сбросив с его стен византийские штандарты…

Не все отреагировали на рождение наследника династии с радостью…

Волхв Деница был недоволен, что Ольга прислушивается к проповеднику из Константинополя и внимает его учению, а князь Олег потворствует ее увлечению «слабым Богом», дозволив построить в столице часовню, где все время горели свечи и где собиралось все больше простолюдинов.

Еще Денице не нравилось, что князь-регент так пренебрежительно относится к своей единоличной власти, ослабляя свою опеку над Игорем. Игорь с каждым годом обретал все больше самостоятельности, а теперь, с женитьбой на царевне и рождением сына, он мог пренебречь дядей и узурпировать власть. А это грозило волхву изгнанием или казнью. О том, что княжич и его гриди-телохранители воспринимают волхва лишь за шута, Денице было неведомо.

Воевода Свенельд почувствовал в этом радостном для дома Рюрика событии усиление Игоря, на которого затаил обиду со времен неудавшегося посольства в Хазарию. С тех самых пор Свенельд не провел ни дня без мысли вернуться в Итиль и вызволить своих дружинников из хазарского плена.

Византийский поход его больше не интересовал, а мечты Вещего Олега, смыслом жизни которого стало строительство нового государства, сопоставимого по мощи с Византией, вовсе не трогали приверженца тактики быстрых набегов и грабежей. Стремительное обогащение за счет славян никак не увязывалось с их вербовкой в войско.

Однако же, предполагая, что Олег не особенно хочет идти в поход на мусульман через земли кагана и что, скорее всего, придется идти туда в одиночку, Свенельд и сам, скрипя зубами, набирал в свою дружину кривичей, полян и тиверцев, этих безмозглых земледельцев, оторвать которых от сохи возможно было лишь под страхом смерти. Они были настолько привязаны к своим пастбищам и полям, что соблазнить их грабежом в далеких землях мог только опытный жрец.

Свенельд отыскал такового и с отвращением для себя нанес на свои щиты и знамена коловраты. Выступать за чистоту расы завоевателей в условиях предстоящего похода в Хазарию стало невыгодно и смертельно опасно, поэтому Свенельд незаметно для себя перенял стратегию Олега.

Славяне хоть и не могли достигнуть положения верхушки – варяжской военной знати, но могли сделать карьеру в дружине, чем воспользовался сын правителя древлян Мала, уже известный нам Добрыня, пошедший на службу к Свенельду и возглавивший воев-славян, вставших под знамена воеводы.

Фотий, бывший патриарх Константинопольский, хоть и был рад за свою духовную подопечную, но увидел в рождении Святослава возросшую угрозу для своих соплеменников-греков. С каждым днем, проведенным в столице русов, он наблюдал неугасающее желание правящей верхушки этих дикарей идти на приступ Царьграда. Их невозможно было наставить на путь истинный. Ольга после данного ей обещания крестить младенца лишь однажды заикнулась об этом в присутствии Игоря, на что князь-соправитель ответил:

– Жена моя, варягу нельзя навязывать веру. Он сам как бог и выберет, кому поклониться, когда обретет силу и разум. Когда вырастет, то сам определится, чем ему умыться – водой из купели, или морской водой, или и тем и другим, если одно не будет мешать другому.

Фотию надоело ждать, к тому же он предчувствовал страшную развязку. Флот русов уже не помещался в речной гавани. Он хотел посчитать ладьи, но, досчитав до тысячи, сбился. На глаз он не учел и половины. Эти корабли могли внезапно доставить до Босфора по Днепру через Понтий восьмидесятитысячную армию и сровнять Константинополь с землей.

Собрав свой скарб в один узелок, Фотий продел его в посох и вышел из Киева на ветхом суденышке ромейских купцов.

Он отправился в путь до Олега, намереваясь оказаться в Царьграде хотя бы на несколько дней раньше, чем русский флот. Ведь беспечные жители греческой жемчужины даже не предполагали, что их ожидало, когда язычники появятся у крепостных стен. Надо было упредить беду, спасти бедных греков и граждан империи от надвигающейся грозы.

«С моря придет истый дракон, беспощадный зверь испепелит цветущие земли и благоухающие жилища, не пощадит матерей и оторвет от сосцов их младенцев. И возрадуется своей неистовости! Ибо нет в душах язычников сострадания! Не удалось обратить этот жестоковыйный народ в истинную веру в единого Бога, пока мало среди них избранных, подобных княгине Ольге.

Быстрее, быстрее гребите, да поможет нам попутный ветер! Надвигается буря, заслуженное наказание за грехи византийской знати и распутство народа… Но есть еще надежда и способ отвратить неизбежное. Молиться и каяться! Молиться и каяться!»

Глава 14. Выход в море

Кормчий флагманской ладьи рулил меж Днепровских порогов, обходя гранитные камни и прокладывая фарватер. Две тысячи драккаров со щитами на бортах по сорок человек команды шли в направлении Понтийского моря. От штевней с головами драконов, ощетинившихся волкодавов, львов, грифонов и кречетов веяло угрозой.

Корабли следовали за судном князя Олега, которому не спалось. Он стоял на палубе, сжимая карту Царьграда, выдолбленную на коже вороного коня, и всматривался в даль, иногда перемещая свой взор на череп Локи, закрепленный на носу флагмана.

Пора склоняться над картой под тусклой свечой прошла, советы были выслушаны, велеречивые дискуссии и горячие споры завершились. Как и приготовления. Быть может, что-то было упущено, чего-то не предусмотрели, возможно, недооценили врага и переоценили свои силы.

Север отличает прямота, Юг побеждает хитростью. А Восток во времена Великого переселения в одно мгновение ока превращается в Запад, ведь солнце встает с востока и гонит кочевников в путь.

Завоевание есть способ выжить. А что толкает в путь варяга? Понятное дело! Холод… Олег озяб, и бодрый оруженосец подал ему соболиную шкуру. Да, холод и блага, несправедливо распределенные в этом мире. Они шли на юг не искать справедливости у сильных мира, а насаждать огнем и мечом свое право быть в когорте избранных. Диктовать свою волю на равных и устанавливать свои правила на земле, которую никто не получает в вечное пользование. Никто, кроме богов, но они могут жить на небесах. Земля нужна лишь людям. А получают ее сильнейшие. Вот и настал момент истины. Судьба определит, насколько силен он, сможет ли он одолеть мощь Византии или поляжет в Босфоре, утопив в море свою мечту…

Одно Олег знал наверняка – судьба благоволит храбрым и убивает безрассудных. А между храбростью и безрассудством тонкая грань. Она стирается в один миг перед лицом смерти.

Ладьи княжеского войска легко миновали земли печенегов на весельном ходу. Варягов и завербованных для похода на Царьград славян было так много, что кочевники-печенеги благоразумно умерили свое любопытство и предпочли не высовываться из безопасных улусов, перенеся свои войлочные юрты на двухколесных арбах подальше от речной долины. Мало ли о чем замыслили русы…

На юг шла гигантская по тем временам армия вторжения, предназначенная не для быстрого набега и грабежа, а для изнурительной и долгой войны. При этом такой силище ничего не стоило поживиться по пути за счет богатых скотом и лошадьми племен.

Параллельно руслу на юг шла кавалерия, сопоставимая по числу с самой большой из восьми печенежских орд. Часть коней решено было переместить на ладьях, для них нашлось место рядом с таранами, осадными орудиями, лестницами и провиантом. Вахты сменяли друг друга на веслах несколько дней подряд, спящие смены гребцов укрывались шкурами. Надо было успеть осадить город до возвращения основных сил империи, увязших в войне с агарянами за средиземноморские острова.

Игорь шел вместе с дядей на флагманской ладье. На рассвете заспанный княжич разглядел силуэт Олега, который слился со штевнем.

– Ты всю ночь не сомкнул глаз, дядя… – удивился он.

– Приближается исполнение моей главной мечты, мой шанс оставить след. Как я могу уснуть, исполнение мечты либо сделает меня счастливым, либо навек разочарует, – ответил своему молодому соправителю постаревший воин.

– А меня тревожит совсем другое, – признался князь Игорь. – Почему, запретив Свенельду выдвигаться в Хазарию, ты оставил его в столице?

– Он не посмеет ослушаться, знает, что будет казнен за неповиновение. К тому же вся его дружина, кроме личных гридей, здесь. Свенельд бы тоже с удовольствием пошел со своими людьми, но его дерзость требовала наказания. А что может быть хуже остаться в своей норке, когда все ушли на войну?!

– Это так, – согласился Игорь. – Но я боюсь за свою жену и сына.

– Не бойся, пока мы живы, с Ольгой и Святославом ничего плохого не случится, – заверил регент.

– Пока мы живы… – повторил Игорь.

– Ну да, ты же не собираешься погибать, мы идем за победой и славой! И за огромной добычей, о которой могли представить только в своих снах! Не кручинься, никто не осмелится поднять руку на кровь Рюрика. Свенельд горделив до краев, но он не самоубийца! К тому же я оставил для присмотра за Ольгой и твоим чадом целый гарнизон. Я бы оставил и своего зоркого соглядатая Деницу, но ты сам знаешь: без него, как без глаз. Никто не посмеет нарушить покой в чертогах княгини Ольги. Выбрось тревогу из головы. Мы идем на Царьград!

Игорь вспомнил бегающие глаза воеводы, провожающие войско в поход. Свенельд выглядел разбитым и подавленным. Впервые в жизни он казался сломленным. Но что творилось в его душе? Быть может, внешнее смирение являлось лишь маской, за которой зарождался изощренный план мести…

Что до Деницы, которого укачало в первый же день пути, то Игорь лишь посмеялся над дядей, который полагал, что этот псевдопровидец мог обеспечить хоть какое-то подобие усиления безопасности княжеских хором. Скрученный морской болезнью волхв был жалок в своем страдании и смешон в своих неестественных позах.

Как это существо, напоминающее зародыш, могло помочь в защите его младенца? Игорь не собирался разочаровывать князя-регента в своих оценках его советника, перевоспитывать дядю было уже поздно, к тому же молва окрестила его Вещим. Может, ему и вправду виднее и не стоит беспокоиться насчет Свенельда.

«Свенельд не настолько глуп, чтобы не бояться возмездия за измену. Да и не так коварен, чтобы осуществить злодеяние чужими руками! Он так же горяч, как и я, а значит, не способен на откровенную подлость!» – успокоил себя княжич и заменил одного из гребцов. Ненадолго, ведь ветер усилился.

Солнце только пробуждалось. Корабли достигли устья. И скоро по бортам ударили волны. За кормой появились дельфины, что и без волхва сочли хорошим предзнаменованием.

– Поднять паруса! – отдал команду князь-регент. И море покрыла сплошная тень от тысяч сотканных парусов с соколами Рюрика и огненными колесами Перуна.

Тень сошла на нет, лишь когда солнце достигло своего зенита. Горизонт все еще казался бесконечным и недосягаемым, но предчувствие близости битвы с империей уже овладело войском.

Колосс на глиняных ногах не устоит перед могучим натиском русов, претендующих на равенство с такими титанами, как надменные ромеи…

Передовые дозоры болгар не могли не заметить конницу и флот, идущие вдоль их берегов. Царь болгар Симеон выслушал вестника спокойно и приказал не вмешиваться, если русы не пойдут вглубь Мезии и пересекут его владения без высадки десанта. Расчет был прост: в этот раз Симеон хотел отсидеться, дождавшись, когда греки и русы изрядно побьют друг друга. Тогда он решит, на чью сторону встать на сей раз, оставаясь при этом на своей собственной стороне и расширяя лишь свои собственные владения.

Глава 15. Вторжение

Вернувшись в Константинополь, опальный монах Фотий развернул бурную деятельность, привлекая на свою сторону все больше сторонников. Его гомилии с гневными проповедями и навеянными свыше предсказаниями распространялись последователями, среди которых были и высокопоставленные вельможи-архонты и их супруги-архонтиссы, во всех уголках империи. Фотий даже был допущен к василевсу Льву, который не мог больше игнорировать поддержки неугомонного старца со стороны привилегированных сословий и воинственных монашеских орденов.

Император согласился на аудиенцию и в присутствии стратигов выслушал в тронном зале трактование Фотием священных текстов в привязке к настоящему. Сидя на золотом троне в окружении статуй крылатых Ник, император Лев VI сделал вид, что принимает к сведению опасения бывшего патриарха об угрозе вторжения русов, собравших в единый кулак всю свою мощь.

Но на самом деле больше всего Лев опасался не русов и даже не сарацинов и болгар, от всех них он мог откупиться, а того, что Фотий и его клевреты настраивают народ против любимой императором Зои Карбонопсины, Углеокой, его четвертой жены, которая родила ему единственного сына.

– Фотий, мы почитаем тебя как своего учителя. Ты научил нас ораторскому мастерству и искусству предсказания, наши гадательные одностишия и философские трактаты о тактике и стратигах ныне не менее популярны, чем твои острые на язык гомилии. Твой дар предвидения не раз помогал нам в повседневных решениях, но разве не самое важное для стабильности империи – преемственность престолонаследия от отца к сыну. Ты как поборник сильной Византии, как атлант одного из столпов, на котором держится ее величие, разве не понимаешь, что Константин, возлюбленный наш сын, рожденный в Порфирном зале при падении кометы, должен быть признан законным наследником и соправителем.

– Ваше величество, ныне есть более насущная опасность для империи, чем снятие епитимьи с вас. Ваше непреодолимое желание обвенчаться в четвертый раз недопустимо и требует осознанного исправления. Оно противоречит нашей вере. Я не стану собственноручно рушить догматы и установления Церкви. Но заклинаю вас именем Господа отбросить сейчас, перед надвигающейся грозой с севера, все вторичное и сосредоточиться на главном. Гордыня должна быть повержена, и ваше покаяние поможет сплотить народ Византии, чтобы дать достойный отпор языческой силе, – с огнем в глазах вещал проповедник.

– Неужели ты, достопочтенный Фотий, думаешь, что мы боимся? – лишь посмеялся император.

– Страх Божий есть оплот крепкий. Не стоит его стесняться и им пренебрегать. Он есть исток мудрости.

– Мы помним всю полемику, которую ты устроил в экзархате, по поводу страха! Это ведь ты защищал иконы, говоря, что людям, поклоняющимся им, проще молиться иконам из страха перед Всевышним. А не думаешь ли ты, что так люди вовсе забудут о Боге? Не кажется ли тебе, что икона – подобие идола, а не посредник?! Да и зачем посредник между молитвой и Господом?

– Посредник есть страх, икона – лишь способ и призыв к молитве. И изображенные на ней святые – пример жития и покаяния. Смеяться над страхом пред Господом – все равно что богохульствовать! Не бояться Его бича за грехи есть глупость!

– Ты намекаешь на то, что мы глупы, раз не боимся тех, кто за серебряные фоллисы с нашим изображением обернет свои мечи против наших врагов?

– Русы идут. Идут на вас. Они будут здесь очень скоро. И их надо воевать! Ибо эти племена ненасытны! Нельзя потворствовать языческим желаниям, они понимают только силу.

– Ты не смог обратить их в нашу веру силой слова и хочешь, чтобы я склонил их силою меча? При этом ты не хочешь помочь нам укрепить нашу силу единственным верным для императора способом – помочь в признании преемника для успокоения грядущих смут и заговоров. Так мы понимаем?.. Если бы мы слушали предсказания всех лжепророков, то сами не стали бы оракулом. И еще, стратиг и военачальник из тебя, Фотий, никакой, мы распорядились отвоевать острова и города у сарацин. Они сейчас наш главный враг. Они и упрямые монахи.

Фотий промолчал.

…В 6416 году от Сотворения мира по календарю византийской эры, в поздних летописях в 907 году от Рождества Христова, когда император Византии ушел в поход на сарацин, в пролив Босфор вторгся небывалый по численности флот, на всех парусах устремившийся в сторону Мраморного моря.

Князь Олег повелел запереть пролив, чтобы воспрепятствовать ромейскому войску, отплывшему на битву с агарянами, прийти на помощь к своей осажденной столице.

У входа в бухту Золотой Рог стояли немногочисленные, но очень крупные сторожевые корабли, которые из-за слепящего со стороны вражеской эскадры солнца слишком поздно заметили надвигающую армаду русов.

Греческий друнгарий-командующий Варда, оставленный у ворот в бухту самим василевсом для охраны ворот в гавань, принял решение дать бой лишь в тот момент, когда три ладьи русов уже брали на абордаж передовой двухпалубный дромон. Они окружили его с обоих бортов и с кормы, забрасывая крючья с канатами.

Предварительно русы применили свой искусный метод обездвиживания корабля противника. Пройдясь параллельным курсом по левому борту, они сломали грекам оба ряда весел – верхний и нижний. Теперь оставалось попасть на греческое судно. С варяжской мачты на дромон упала отвязанная сходня шириной в две сажени с небольшими бортиками, и варяги, обнажив мечи и топоры, устремились по ней на греков.

Им противостояли хорошо обученные морские пехотинцы. Команда среднего дромона была в три-четыре раза больше, чем состав ладьи. Грекам удалось перевернуть сходню. Однако варяги уже заползали на судно со всех сторон по канатам.

Стоило русам оказаться на борту греческого судна, как началась беспощадная резня гребцов и пехотинцев. Ромеи в панике прыгали в воду, моля о пощаде, но их стоны тонули вместе с ними.

Не успели по приказу князя поднять на захваченном корабле флаг с атакующим соколом, как друнгарий Варда запустил сигнальный горящий шар с баллисты флагманской триеры, предупреждающий об опасности вторжения. Маяк у входа в бухту принял сигнал, и служители маячной заставы разожгли масло и паклю на шпилевом факеле, чтобы предупредить город о нападении.

Город проснулся. В нем остался немногочисленный гарнизон императорской тагмы во главе с доверенным стратигом василевса Николаем, который, несмотря на первый шок, уже отдавал первые приказы:

– Удвоить число лучников на стенах, зарядить баллисты камнями. Увести супругу императора с наследником в базилику Святой Софии!

Военачальник, хоть и почитал вернувшегося из изгнания бывшего патриарха Фотия, пользующегося благосклонностью влиятельных архонтов и благодаря их протекции допущенного в консисторию – залу для собраний при императорском дворце, относился к нему с недоверием. Он предупредил гвардейцев проводить жену василевса с ребенком в собор тайно, облачившись в дешевые хитоны и закрыв лица капюшонами, без носилок, карет и видимых атрибутов роскоши. Фотийцы рыскали на площадях и у стен с только им известными целями. Так что эта мера предосторожности из-за умножившихся в разы фанатиков не показалась Николаю чрезмерной.

Иерарх Фотий кликушествовал с удвоенной энергией, предпочтя оказаться сперва на многолюдной аллее, а потом у Черных ворот ипподрома, где создалась толкучка из жителей анклава, желающих попасть город. Именно здесь он нашел так необходимую ему для гневной проповеди массу, состоящую не только из зажиточных сословий, но и из черни:

– Смотри, смотри, народ жестокосердный! Вы не знаете, какая тьма надвигается! Я знаю их! Я был с ними и усвоил их суть! И суть эта есть суть зверя! Не смейте роптать, ибо заслужили горе! Цитадель не защитит вас, ибо падете! Не спрячете детей и не укроетесь, молитесь здесь, на месте развратных скачек, коль пренебрегали молиться в церквях! Не пощадят скифы ни старика, ни дитя несмышленое! Нет в них ни милости, ни сострадания! Прокляните увеселение и похоть, отрекитесь от ереси! И тогда Бог одарит вас прощением! Как прощал Израиль! Не выходите вон из города, но выкорчуйте порочный Вавилон из сердца! За городскими стенами вас настигнет меч скифа, но хуже, если вас отвергнет Бог! Настал час расплаты, ибо идет на новый Рим, на духовный Израиль, северный народ! Сбывается предсказание пророков! Пострадаем за грехи наши и наших поводырей!

Рукоположенные Фотием архиереи несли иконы и хоругви. Потертые свитки с его гомилиями зачитывались на всех углах, расстраивая подготовку к отражению осады.

Стратиг Николай убедился, что наследник в безопасности, вооруженные ножами монахи-фотийцы не заметили перемещения императрицы со свитой в собор. Но там тоже вскоре собралась толпа. Вездесущий Фотий нагнетал и без того ужасное положение своими неуместными требованиями немедленного покаяния, которые все больше напоминали призывы к расправе над самопровозглашенной императрицей и бастардом, к мятежу:

– Власть ослепила Льва! Не отец его, как было должно ослепить предателя отеческой рукой за измену! А власть сделала его слепым! Анафема незрячему узурпатору! Обложили враги святой город со всех сторон из-за неправедного василевса! Болгарам платим дань, а сарацины захватили Фессалоники всего пятьюдесятью кораблями! Бог отвернулся от святого народа! А теперь еще библейская Скифия, языческая Русь, занесла кровавый топор над чадами нашими из-за греховодника, сожительствующего с распутницей и провозгласившего незаконнорожденное дитя своим соправителем! Предаст смерти Господь Вседержитель падшее царство! Ничто не спасет нас и не укроет от гнева Его!

Фотий и его приближенные почитатели породили панику. Благо ей поддались не все.

Богобоязненные горожане пали ниц, застыв в молитве безысходности, но гарнизон продолжал подготовку к отражению. Стены были высоки! «Северные скифы», как называли русов в Константинополе, сколько бы их ни было, должны были сперва высадиться, потом расставить осадные орудия и катапульты. Подойди они ближе – их ожидает град камней весом в два таланта со всех метательных машин. Не так просто было взять крепость приступом. Скорее невозможно! Еще никому этого не удавалось!

Стратигу передали первое хорошее известие. У входа в залив ладьям русов преградили путь огромная флагманская триера, отбившая попытку абордажа, и несколько хеландий с бронзовыми трубами, торчащими из пастей быкольвов на форштевнях.

Из мистических химер на ладьи русов полились струи «греческого огня». Были подожжены несколько судов, и горящие русы попрыгали в воду, не находя в море спасения, ибо вода тоже горела! Это дало возможность приступить к натяжению цепи с обоих берегов, чтобы закрыть русам путь в царскую гавань…

В сторону островов, где стоял шатер василевса, надо было срочно отправить весть о вторжении. Всадники уже мчались к ближайшим фемам с приказом стратига императорской тагмы о немедленной помощи осажденному гарнизону. Архонты ближайших фем и вассальные феодалы, не задействованные в войне с сарацинами, были обязаны прислать военную помощь и провизию.

Константинополь не имел столько припасов, чтобы продержаться больше месяца! Огромным минусом было и наличие паникеров, скрытых заговорщиков, иностранных наемников, всегда готовых поживиться в беспорядке. Если бы русам удалось войти в гавань, у них, безусловно, появился бы шанс овладеть крепостными стенами. Именно со стороны залива они были защищены слабее всего в угоду вида на гавань с императорской террасы. Ох уж эти эстеты и философы, созерцатели и писатели мудреных трактатов для потомков! Именно таким был Лев VI! Именно он приказал не строить высоких стен со стороны залива. Там, конечно же, был не забор из тонких досок, а зубчатые булыжные стены с бойницами, однако преодолеть такие не представилось бы труда опытным ратникам.

Стратиг всматривался в даль, пытаясь угадать детали морского боя и приговаривая вслух:

– Держись, друнгарий! Ты опытный флотоводец, Варда! Ты знаешь, что их нельзя пустить в залив. Если они высадятся у конного манежа василевса, то без труда возьмут дворец. Там всего два бастиона: императорский маяк и башня Велизария! Держись, друнгарий! Погибни, но дай натянуть цепь!

Глава 16. Молот

Кузнец Горыня пребывал без сознания около недели. Его изодранное тело, потерявшее немало крови, не чувствовало ни боли, ни насекомых. Муравьи ползали по лицу, заползая в ноздри и уши, и только Домаслав, возвращаясь с охотничьего промысла, очищал его, промокая влажной ветошью.

Домаслав не был докой врачевания. Он старался вспомнить, что когда-либо видел или слышал от мамы, ушедшей так рано и не успевшей передать весь свой опыт своему смышленому чаду. Он перенял бы вмиг, ведь обладал феноменальной памятью.

Интуитивно он выбирал верные способы. Он терпеливо выхаживал отца, смазывая раны кашицей из болотной клюквы и корней лопуха и прикладывая к разодранной коже листья чистотела. Кропотливый уход не стремительно, но все же принес свои плоды. Спустя две недели правое веко Горыни приподнялось, а через день он стал изредка открывать глаза. Правда, сыну казалось, что смотрят они в никуда, отрешенно и бессмысленно.

Домаслав оборудовал жилище в глубине леса, под густой сенью вековых дубов. Смастерив лежбище из сухих хвойных веток, он накрыл их шкурами куниц и бобров. Огонь разводил лишь по мере необходимости, когда готовил отцу целебные отвары из тысячелистника и можжевельника или уху из свежевыловленного карпа или налима. Он пытался скармливать жидкость маленькими порциями и иногда плакал от безысходности, когда даже эти крупицы силы стекали по отцовским щекам. Видя страдания своего отца, он, конечно же, простил его. Он так и сказал вслух:

– Отец, не оставляй меня одного. Я прощаю тебя за маму. Вставай…

Слова всегда что-то значат, даже если кажется, что их никто не слышит. Именно эти слова стали главным лекарством.

Однажды ночной мотылек, насытившийся нектаром, сел на нос Горыне, чтобы извлечь из ноздри сдохшую гусеницу. Тогда-то кузнец и чихнул, вызвав неописуемый восторг сына.

Отец был спасен. Еще через две недели Горыня встал на ноги и мог сносно передвигаться с помощью сделанного сыном удобного посоха из елового ствола. Спустя еще немного времени руки кузнеца, соскучившиеся по железной руде, молоту и наковальне, потянулись к труду.

Возвращаться в Коростень никто не собирался. И отцу, и сыну было понятно, что их обоих разыскивает вероломный Мал, сделавший их врагами варяжских князей, так что лес оставался единственным их домом. Кормящим и укрывающим.

У болот Домаслав предавался сладким воспоминаниям о своей возлюбленной Малуше и мечтал лишь об одном – вызволить девушку из варяжских оков.

Сладкие грезы казались теперь несбыточной мечтой. Но разве не жив человек, пока у него есть мечта? Иногда лишь мечта придает силы. Кто-то подменяет мечту желанием мести. Да, он хотел отомстить Малу за отца, но каждый раз останавливал себя на отрезвляющей мысли, что правитель Коростеня – отец его любимой.

Тем временем Мал, выполняя наказ сюзерена, отрядил в леса целую экспедицию для поимки беглецов, предупредив, что Домаслава лучше взять живым…

Ранним утром сын кузнеца отправился верхом на своей добыче – лошади знатного древлянина – к небольшому лесному озеру, месту водопоя и рыбной ловли, скрытому от глаз людей зарослями высокого камыша. Пришлось снова ненадолго оставить отца.

Животное с удовольствием плескалось в воде, беспечно лязгая копытом по белым лилиям и отряхивая густую гриву. Домаслав нежно гладил гладкую морду и грудь, на мгновение забывшись в приятных хлопотах. Чувство опасности улетучилось бы вовсе, если бы не хрустнула ветка.

За этим хрустом последовали рычание росомахи и человеческий выкрик, короткий возглас ужаса. Домаслав не расставался с оружием, ведь он давно готовился к нашествию незваных гостей: привязанная на поводок росомаха была одним из его сюрпризов и способов оповещения. Кто-то разбудил зверька, и это сделал человек…

Ноги мгновенно оказались в стремени. Лошадь понесла его к дубу, где был отец. На тропинке он увидел древлянина, ошарашенного от встречи с росомахой, которая успела его укусить. Забыв обо всех мерах предосторожности, вооруженный сулицей и ножом древлянин бежал навстречу своей смерти.

Лошадь Домаслава сбила его с ног. Сын кузнеца добил врага метко выпущенным дротиком, но тут же наткнулся на еще двоих. Оперевшись на стремя, он вытянулся во весь рост и выстрелил из лука, затем перезарядил стрелу и выстрелил еще раз, сразив наповал одного из посланцев Мала. Другой укрылся за деревом и запустил в Домаслава дротик. Ловкий охотник увернулся и поскакал по знакомой тропе.

У дуба он вместо отца обнаружил рыскающих по его новому жилищу наемников Мала. Завидев Домаслава издали, они ринулись на него, не ведая, что находятся в пределах его крепости, где чуть ли не каждая ветка приспособлена под рычаг для выпуска сети или иной смертоносной затеи, воплощенной в жизнь изобретательным умом охотника.

Нужно было во что бы то ни стало найти отца. Домаслав кружил вокруг злодеев, насчитав их не больше пяти человек. Количество подручных Мала резко уменьшилось, когда еще двое наткнулись на отпружинившее на них бревно с шипами.

Оставшиеся резко дернулись в сторону плотины бобров, Домаслав устремился за ними. У берега, заросшего черной ольхой и ивой, он увидел своего отца, стоящего на коленях прямо в воде. Над Горыней стояли двое и держали его с двух сторон. Один из них приставил к горлу кузнеца булатный нож. Еще двое сидели в старенькой челне.

– Домаслав, все кончено. Если не сдашься, перережем глотку твоему отцу… – прошипел предводитель из лодки.

– Тогда лучше утопи! Как он утопил мою мать, – неожиданно вступил в диалог Домаслав.

Наемники Мала переглянулись, и после недолгой паузы старший подал знак. Горыню взяли за волосы и погрузили в воду. Он долго бултыхался. Но как только затих, его вытащили и дали отдышаться.

Домаслав не шелохнулся, его мозг пытался найти хоть какой-нибудь выход, но не мог сообразить.

– Сынок, ты прости меня, – заговорил едва не захлебнувшийся Горыня. – И за мать прости. Моя жизнь должна закончиться в воде. Так мне на роду написано. Моя, но не твоя. Ты беги, сынок! Оставь меня! Сдашься, мне все равно конец! И тебя не пощадят. Спаси хотя бы свою жизнь ради матери твоей! А я к ней пойду, упаду в ноги и расскажу, каким ты стал! Отпусти меня. Ступай! Скачи в лес!

– Неужто храбрый Домаслав оставит отца?! – решил подначить охотника предводитель. – Даже не попытаешься?

Домаслав спешился и отпустил лошадь. И тут он понял, что окружен со всех сторон. Краем глаза он заметил, что сзади стоял целый отряд из вооруженных до зубов древлян… Именно сейчас он ощутил всю призрачность своей недолгой жизни и крушение всех надежд. Он пошел на врагов, несмотря на безнадежное положение. Однако люди, что держали его отца, бросили Горыню невредимым и поплыли на противоположный берег. Это могло означать лишь одно: они испугались прибывших воинов. Их действительно было в несколько раз больше, и логика происходящего подсказывала, что эти головорезы были его союзниками…

Горыня залился слезами, когда оказался в объятиях сына.

– Ты прости меня, отец, за мои слова… – зарыдал в ответ сын.

– Не вини себя ни в чем, ты моя гордость и гордость матери. Ты, презирая смерть, не отступил и не бежал, и вот ты здесь… – плакал кузнец. Нащупав в воде свой посох, он оперся на него и на сына и встал.

Домаслав не участвовал в расправе на лодке, но он понял, что его обидчики получили по заслугам после того, как к отцу и сыну подошли древлянские воины.

Они бросили к ногам Домаслава головы старшего наемной ватаги Мала и трех его сподручных, после чего развернули ветошь, в которую была завернута наковальня кузнеца и его молот, раздобытые в знаменитой в Полесье коростеньской кузнице.

– Веди нас, Домаслав… Претит жизнь, как у загнанной в угол росомахи, которая либо питается падалью, либо бросается на людей. Мы не хотим больше Мала. Он привел к погибели и нищете наш народ. Но хуже всего унижение.

– Мал наш князь… – прошептал Домаслав. – Его дочь угнали в полон. Угнали из-за меня. Ведь это я покушался на варяжского княжича.

– Нам Мал не князь, и варяжский самозванец древлянам не указ! Печаль наша не о том, что ты, Домаслав, покушался, а о том, что не убил нашего врага. Не заставил уважать наше племя. А еще о том, что одного тебя трусливый и жалкий Мал послал на такое дело. Ты как хочешь, но Мал для нас умер. Если захочешь, принесем тебе и его голову. Будь нашим вождем…

– Не нужна мне голова Мала, не нужна власть над вами! Мне нужна голова князя русов! И нужна моя Малуша! Помогите в этом не как слуги мои, а как братья…

И был после этого происшествия людской гомон в Полесье. Пошла молва о непокорном лесном вожде, собравшем под своим началом несметное воинство. Молва преувеличивала численность разбойничьей шайки, описывая ее равной по силе дружине киевских воевод. По всем берегам притоков Днепра и синеоких озер прокатилась весть о готовящемся восстании.

Бабы судачили за веретеном разное: о том, что окаянный Мал совсем из ума выжил, один только и не ведает, что народ не хочет платить дань чужакам. А сын Мала подался в прислужники варягам и сделался воеводой в их войске, стал свиреп к своим собственным собратьям и метит в правители древлян не как наследник рода, а как посадник и проводник чужеземной власти. И будет Добрыня собирать дань со своих, а сносить добро своему сыну будет его отец, чьи руки по локоть в древлянской крови. А Малуша, дочь Мала, так же ретиво выслуживается перед новыми хозяевами, из страха забыв свободолюбивый нрав своего племени и девичью гордость. По словам осведомленных обо всем прядильщиц, устроена Малуша ключницей у супруги главного обидчика древлян – беса Игоря. Того, что изрубил беззащитных древлянских отроков у стен Коростеня и посадил их головы на кол для устрашения, показывая удаль и свирепость перед своей дружиной.

«Если не показать строптивость, не положиться на сильных мужей, а довериться трусливому роду Мала, усохнут земли древлян и сотрется из памяти имя горделивого племени. И превратится народ в безропотное стадо у своих иноземных пастухов, а Мал-собака будет в злобе лаять, обирая всех до нитки на Полюдье…»

Стекались недовольные с древлянских городищ. Мужи сносили руду для кузни Горыне. Бил его молот и день, и ночь, выковывая мечи, боевые ожерелья и наконечники. Закипела жизнь в Полесье. Появилась надежда на спасение у древлян. Даже водяную мельницу выстроили у той самой плотины бобров и сносили туда зерно для жернова, чтобы был достаток в лесном братстве во всем без исключения. Поставили и новые лесные капища. Жрецы, ненавидящие Мала, их освятили, так же как благословили давеча киевские, и потребовали жертвоприношений. Домаслав отказал, заявив, что больше не прольется зря древлянская кровь.

Древляне плели кольчуги и клепали щиты. Мастерили ладьи-однодревки и ставили сосновые мачты.

…Мал отвернулся, когда повозка привезла к городским воротам обезглавленные трупы его наемников, отправленных киевским вассалом в лес за Домаславом и Горыней.

Бывший вождь один осознавал, что все это могло означать. Своей смерти отвергнутый правитель не боялся. Он боялся лишь за своих детей да за этих подлых людишек, которые больше не считали его авторитетом. Мал хоть и ходил как чумной, но все еще продолжал считать своими чадами отвернувшийся от него народ, чувствовал перед Коростенем свою ответственность.

Он, в последнее время опустившийся, более ничего не мог предпринять, смирившись со своей участью и ожидая ужасной развязки. Предвоенная эйфория, овладевшая городищами по обе стороны Ужа, не трогала его. Он не верил в победу, но он и не мог предотвратить неминуемую погибель. Время дипломатии закончилось. Когда кузнец заносит свой молот, металл меняет форму, превращаясь в клинок. Куда пойдет народ, туда пойдет и Мал, даже если глупые люди заведут его прямиком на плаху.

Глава 17. Осада

Паникой воспользовались фанатики и мародеры. В дома спафариев и ипатов сначала врывались сторонники Фотия, они избивали придворных до полусмерти. Когда же адепты смещенного патриарха удалялись, творя под благовидным предлогом свои беззакония, их сменяли оголтелые мародеры, которым не было никакого дела до теологических споров и государственных интриг. Злодеев интересовали исключительно номисмы, неважно какого сплава и с чьим императорским изображением, или живность – цесарки, куры, фазаны, любая животина, которую можно было прихватить с собой.

После того как был затоптан избитый префект, кто-то из толпы, блуждающей от одного богатого дома патрикия к другому, призвал разграбить императорскую сокровищницу. Сотня разгоряченных безнаказанностью разбойников двинулась ко дворцу.

Стратиг приказал подавить беспорядки воинам императорской тагмы, невзирая на то, будут ли среди злодеев служители культа или нет.

Перед дворцом выстроились легионеры и преградили бесчинствующим путь. Мародеры налетели на стройный ряд щитов, после чего друнгарий пехоты приказал второму ряду колоть нападающих копьями. Полегло много нарушителей спокойствия. Но подавление беспорядков принесло немедленные результаты.

Толпа потихоньку рассеялась, очаги бесчинств вмиг сократились, вспыхивая лишь на окраинах. Стратиг сосредоточился на своих обязанностях по обороне Константинополя от армии грозного неприятеля. Николай уже понял, что перед стенами может появиться не сборище разрозненных племен, а хорошо дисциплинированная армия, с которой придется сразиться, используя весь арсенал оборонительных средств и всю византийскую хитрость.

Прежде всего нужно было обеспечить надежную защиту укреплений. Оставшихся в столице войск явно не хватало на весь периметр. Поэтому стратиг взял на себя смелость обратиться к крупным землевладельцам-архонтам, чтобы они в связи с нависшей над империей смертельной опасностью предоставили под общее командование своих букеллариев – личных дружинников. Под страхом смерти за невыполнение просьбы стратига-автократора высшие чиновники и землевладельцы безоговорочно пошли на уступки, приказав личной охране подчиниться Николаю.

На ипподроме под зов рога собралось димное ополчение, формирующее тагмы легковооруженной пехоты по цветам возничих. Их количество было немалым, но боевая мощь ничтожной. Поэтому за стены города были отправлены вестовые. Они, используя тайные тропы, пока город еще не был полностью окружен русами, могли пробраться к федератам – кочевым поселенцам, которые охраняли границы империи на севере. Кочевники-федераты могли помочь легкой конницей с умелыми лучниками.

Враг уже начал высадку у мощных стен Константинополя со стороны Мраморного моря, у главных ворот в город семи холмов. Это было самое защищенное место, находящееся вдалеке от дворца и сокровищницы. Пока русы будут пытаться пробить брешь у золотой арки, у защитников будет время дождаться подмоги.

Морской бой продолжался, но цепь с обоих берегов уже была натянута, перекрыв русскому флоту вход в Золотой Рог. Друнгарий флота Варда блестяще справился со своей задачей, пав героической смертью. Флагманская триера, атакованная десятью ладьями русов, без командира была обречена. Русы, потеряв большое количество воинов при абордаже, применили к трехпалубной махине выходящие за все рамки известной византийцам тактики боя приемы.

Они зашли к триере с правого борта и начали рубить брешь топорами. Вырубив проем в деревянной обшивке корабля, бесстрашные варяги лезли на палубу через дыру, внушая ужас отчаянно сопротивлявшимся грекам. Вскоре они овладели флагманским судном и сбросили с мачты красный флаг с желтым перекрестьем и вензелем василевса.

Захват оставшихся судов греков оказался вопросом нескольких часов. Силы в проливе были неравны. Несмотря на то, что моряки потопили и сожгли десять ладей русов, бой на море завершился гибелью эскадры Варды, а ее полный разгром означал начало самого страшного этапа сражения – осады.

– Что делать, дядя? Они перекрыли залив цепью. Ладьи застряли у входа. А со стороны моря исполинские башни и баллист не счесть. Они осыпают огнем и камнями! С ходу не взять этот город! – вопрошал растерянный Игорь мудрого Олега.

Князь стоял на форштевне, опершись одной рукой о череп вороного коня, проклепанный медью, а другой – на свой булатный меч. Он смотрел на натянутую впереди цепь, в которую врезались несколько драккаров, на них с фортов ромеев сыпались горшки с маслом, а вскоре полетели огненные стрелы. Потом он сам влез на мачту, чтобы лучше разглядеть высадку, что началась с моря. Он понял, что усилия могут оказаться тщетными, если не придумать, как восьмидесятитысячной армии преодолеть устроенную византийцами преграду.

– Пусть роги трубят. За весла. Навались! Отходим от цепи! Высаживаемся по правому берегу от залива! – Его вдруг словно осенило.

– Там же голое поле! – не уловил замысла дяди молодой княжич.

– Я сказал: навались! Форты подождут! Штурмуя их, мы потеряем время! Высадимся и перетащим волоком ладьи! Прямо в залив и прямо к малым стенам!

Олег и Игорь высадились первыми. Дружина побросала с палубы бревна и вдела в них сколоченные из досок еще в Киеве колеса. Для устрашения князь приказал не спускать паруса.

Греки на стенах смотрели на противоположный берег и видели невероятное. Издали казалось, что корабли «северных скифов» идут по суше под парусами, что их толкает попутный ветер, а не усилия мужей.

Скоро флагман князя и несколько кораблей были спущены на воду в заливе. Маневр удался. Тактическое поражение первой высадки десанта со стороны Мраморного моря не спасло город от удара основных сил варяжского войска. С этой стороны в распоряжении оборонявшихся было всего три баллисты и несколько катапульт, а стены поддались бы и не самым мощным таранам. И тогда стратиг Николай, несмотря на подавляющее численное преимущество осаждавших войск, решился на короткую вылазку.

Замысел состоял в том, чтобы показать русам тактическое превосходство засевших за цитаделью элитных подразделений. Иного решения до подхода подкреплений не было. К тому же перевесом в числе атакующих еще можно было пренебречь, ведь до завершения высадки столь многочисленного войска требовалось время.

– Что намерен делать Николай? Он собирается отворить ворота у манежа? – забеспокоилась Зоя, которая не могла оставаться в стороне от происходящего. Она с ужасом представляла, что могут сделать варвары, разграбившие предместья, с ее багрянородным сыном, безмятежно уснувшим в инкрустированной дорогими породами дерева люльке, плавно качающейся на ножках с резьбой из библейских сюжетов.

– Да, августейшая василиса! – ответил услужливый евнух Иоанн.

– Зачем?

– Чтобы зародить у русов сомнение в удачном исходе осады, показав боевой дух осажденных и их решимость дать сокрушительный отпор, августа!

– Этот самовлюбленный павлин приготовит своим бахвальством погибель и мне, и наследнику! Передай ему, что императрица желает вступить в переговоры со скифами лично, пусть отправит парламентария с белым флагом, а если вздумает ослушаться, просто покажи ему эту монету! – Зоя положила в ладонь евнуха бронзовый фоллис с ее совместным с императором изображением на аверсе и бросила вдогонку: – И немедленно позови мне летописца Феофана, пусть просветит меня об этих чужеземцах, да поподробнее. Я хочу знать о них все до встречи в Порфирном зале дворца! И пусть затопят бани!

– Бани?! – обернулся евнух, выразив тем самым полное недоумение.

– Ты не ослышался! Сгони в термы самых обольстительных наложниц кесаря, не забудь созвать проституток и актрис. Передай им, что они получат щедрое вознаграждение от меня лично! И не забудь про самых распутных придворных архонтесс. Я напишу тебе список. Им не обещай ничего. Они придут из любопытства. И будь расторопным! Это вопрос жизни наследника, и, конечно, моей!

Иоанн поспешил выполнять распоряжения василисы Зои, убедившись, что она тщательно продумала свой план спасения столицы от дикарей и что в этом плане не последнюю роль сыграют неведомые ему женские чары.

Тем временем стратиг Николай приступил к осуществлению собственного плана, и его уже было не остановить.

Лучников и метателей дротиков выгнали строем к стенам с тем, чтобы высаживающиеся со своих ладей русы были вынуждены выстроиться в шеренги и сомкнуть щиты.

– Товсь! Целься! Запускай!

Стрелы и дротики полетели ввысь. Русы, не успевшие встать в строй под защиту «стены», падали в воду, пробитые стрелами и копьями.

Команда лучникам и метателям подавалась еще трижды. Только после четвертого запуска стратиг, наблюдающий за отражением десанта с башни Велизария, подал знак тяжелой кавалерии, и из ворот донесся цокот тысячи копыт.

Катафрактария[21], оставшаяся в столице, насчитывала не более пятисот всадников. Но эти воины в ламинарных доспехах, состоящих из заклепанных в кожу металлических пластин, сидящие на лошадях, обвешанных броней, были славой византийского войска и назывались «бессмертными».

Стратиг приказал тяжелой коннице раздвоиться в строгом порядке и атаковать «северных скифов» не в лоб, так по инерции они легко могли оказаться в воде, а с обоих флангов. «Бессмертные» могли смести выстроенную в стену пехоту своими длинными копьями, пробивающими любые щиты и способными проткнуть насквозь двух, а то и трех пехотинцев. Друнгарию «бессмертных» поставили задачу сплющить «скифов» с двух сторон и по возможности сбросить в море надменных русов в самом начале баталии, тем самым сбить с них спесь и вернуться после вылазки без больших потерь.

Князь распознал замысел византийцев и отдал немедленный приказ атаковать легковооруженных лучников. Варяги пошли, казалось бы, беспорядочной толпой, однако строй всегда мешает скорости. Они продвигались стремительно, и лучники дрогнули, попятившись к воротам.

Стратиг замешкался, потеряв инициативу, поэтому так и не отдал приказ артиллерии бить по приближающимся русам камнями. На этой стороне стены баллист было так же мало, как и огненосных сифонов. К тому же нефтяные залпы могли сжечь своих.

В этот момент на башне, где стратиг Николай беспомощно взирал на плоды своей роковой ошибки, грозящей потерей катафрактариев-«бессмертных», появился евнух и передал дешевую монету из сплава меди и олова от не признанной патриархом василисы-августы Зои – видно, с намеком, что все его усилия как военачальника не стоят и гроша…

Сделал это евнух Иоанн с особым выражением лица, сопровождая вручение монеты надменным прищуром и обидными словами, низвергающими полководческие дарования терпящего фиаско стратига даже не смыслом, а своей интонацией.

– Императрица требует немедленно закрыть ворота. Также она желает отчета о причинах, побудивших вас на отсылку катафрактариев на верную смерть. И… Переговоры! Она будет вести их лично от имени императора! Вам ее величество больше не доверяет!

От триумфа до изгнания отделяет одна роковая ошибка. От авторитета до потери репутации может отделять даже маленький донос. Менее всего Николаю хотелось, чтобы о его действиях во время обороны столицы, если, конечно, ее удастся отстоять в таких тяжелейших обстоятельствах, вернувшемуся из похода императору будут докладывать сторонники презирающей его полководческие способности Зои Карбонопсины. Потакать ее капризам стратиг тоже не желал, но выхода, похоже, теперь не было. Умело расправившись с толпой мародеров и фотийцев, он нажил себе врагов и в их стане. Так что ничего не оставалось, кроме как умаслить Зою.

– Закрыть ворота! – приказал стратиг, убедившись, что за стенами осталось не так много византийских лучников.

– Да, стратиг, но там же наша кавалерия! – напомнил один из спафариев.

– Бессмертные не умирают зря! – выпалил стратиг и повторил свой приказ: – Закрыть ворота!

Опасность залпов стрел и дротиков, унесших жизни и ранивших больше сотни русов, миновала. Понятно было, что византийцы перемудрили: не будут же они использовать баллисты против своих же всадников, которые вот-вот перемешаются с осаждающими!

Образовавшаяся у закрывающихся ворот давка позволила Олегу сообразить, что против конницы необходимо выстроить перпендикулярные стены по обоим флангам. В это время с ладей прибывало подкрепление. Щиты вонзались в песок, теперь уже встречая бронированную конницу.

Катафрактарии византийцев, устремившиеся с флангов на атакующих русов, которые добивали оставшихся за крепостными стенами защитников города, попали под перекрестный обстрел. В них летели стрелы с причаливших к берегу ладей. Сулицы метали спрятавшиеся за перпендикулярными крепости рядами щитов легковооруженные славянские пехотинцы. В пустом пространстве, создавшемся на береговой кромке, куда неминуемо должна была прорваться кавалерия с обоих флангов, варяги разбросали ежи.

Ряды варягов приняли ослабленный удар «бессмертных», пропуская конницу в центр. Лошади натыкались на металлические ежи, спотыкались и падали, сбрасывая неуклюжих всадников с тяжелыми копьями. Те падали, не успевая сбросить латные рукавицы и вынуть мечи из ножен. Варяги раскромсали «бессмертных» своими топорами, не оставив в живых ни одного.

К тому времени ворота в город были заперты, но это было слабым утешением византийцев после разгрома элиты, состоящей из пользующихся особым доверием императора наемников-хазар.

Варяги разносили лестницы по всему периметру крепостного вала, катили осадные башни симметрично крепостным сооружениям. С груженной таранами ладьи стаскивали широченные бревна с металлическими насадками и насаживали их на раскачивающие цепи, подвешенные к дубовым каркасам. На колеса ставили навесы с крышей из щитов для таранов и авангарда.

Высадка завершилась. Основные силы выстраивались в боевой порядок. По сходням на берег спускали лошадей, тут же направляя конницу для защиты флангов и разведывательных дозоров. Ожидали появления федератов Византии – кочевников из печенегов и мадьяр. Эти враждующие друг с другом народы, когда было выгодно империи, за деньги могли сражаться на одной стороне. В данном случае против войска русов.

Все ждали приказа Олега о начале штурма. Регент не спешил. Прямо на берегу он разбил свой шатер, надеясь свернуть его после победы еще до полуночи.

Но вдруг на башне Велизария появился белый флаг. Это Олег посчитал хорошим знаком, найдя подтверждение своим предчувствиям в словах рыжебородого волхва Деницы, который не окочурился от морской болезни и уже мог кивать головой.

Неужели византийцы, не выдержав первого натиска, дрогнули и захотели обсудить условия капитуляции? Что это: коварная хитрость или малодушие? Ромеи, окруженные со всех сторон врагами, не ожидали столкнуться с еще одним? У них сдали нервы при виде столь внушительной армады, преодолевшей их пресловутые башенные цепи на входе в залив и разбившей их доселе непобедимую катафрактарию!

Осада еще не закончилась взятием крепости, но князь предпочел согласиться на переговоры. Ему было невтерпеж узнать, что предложат загнанные в угол ромеи, чего не пожалеют, чтобы выкупить свои жалкие жизни!

Глава 18. Переговоры

Переговоры начались с приглашения…

Князь поручил Игорю и своим воеводам следить за укреплением лагеря на берегу залива, установкой частоколов по флангам и перед стенами, давая понять наблюдающим с крепости ромеям, что русы пришли с серьезными намерениями и не успокоятся, пока им не сдадут Царьград.

При этом князь согласился принять делегацию парламентеров во главе со щекастым евнухом Иоанном, который от имени императрицы, жены василевса Льва и матери багрянородного Константина, пригласил князя и с ним сорок девять человек внутрь, уведомив свитком с золотой кисточкой, что это личное приглашение Зои Карбонопсины.

Предлагалось зайти со стороны Семибашенного замка через Золотые ворота, минуя их безоружными.

– Может, нам вообще раздеться? – издевательски поинтересовался князь Олег, показывая абсолютное безразличие к инициативе королевы осажденных.

– Августейшая василиса приготовила для вас, князь, и вашей свиты пир в знаменитых константинопольских банях. Там вас ждут красивейшие из дев империи. Не удивлюсь, если вы действительно сочтете любые одежды излишними… – игнорируя сарказм князя, передал слова Зои Углеокой ее верный слуга, намекнув на готовность жены императора буквально на все.

Эти слова вызвали любопытство князя и его приближенных, пребывающих в эйфории от первых побед над византийцами. Конечно же, воинам не терпелось вторгнуться в пределы «райских кущ», как именовали Царьград христианские летописцы и вторили им скальды-гусляры.

Ратники не сомневались, что рано или поздно окажутся в сказочном городе, однако, когда у воина есть выбор, он предпочтет напасть и захватить город с оружием в руках, а не расходовать свое время на бесполезные дипломатические соглашения, которые никто из неграмотных ратников не смог бы прочитать ни на ромейском, ни на славянском языках.

– Мы пришли сюда получить ключи от города и прибить к его воротам свой щит! – вмешался в разговор юный княжич, что совсем не понравилось Олегу.

Это была его война! По крайней мере, на этот раз и именно здесь в нем, окрыленном, как зоркая морская чайка, рассмотревшая крупную рыбешку, возродился дух лидерства. На какое-то время безрассудство, свойственное княжичу, передалось регенту.

– Никогда, княжич, не спорь в присутствии вражеских вельмож! – осек князь горячего воспитанника и, обратившись к евнуху, выразил, словно в отместку за неуместную реплику соправителя, свое согласие войти в город безоружным: – Хорошо, мы войдем без мечей. Но выдвинем свое условие. Ты и еще сорок девять ваших вельмож, включая стратига и командиров всех тагм, от императорской стражи до артиллерии, останутся здесь, в нашем лагере, до конца переговоров.

У евнуха подкосились коленки. Он ушел с поникшей головой, чтобы передать василисе Зое условие князя, на которое она, естественно, с легкостью согласилась.

Строй видных военачальников, без которых невозможно было сдержать осаду, направился в лагерь русов. Их встретили улюлюканьем и нескрываемым презрением.

Князь позвал с собой только добровольцев, кто готов был оставить мечи и топоры в угоду собственному любопытству и безрассудству. Желающих оказалось слишком много, и князю пришлось выбирать.

Олег, приближенные воеводы и дружинники, несколько бояр из славян отправились в логово и главную цитадель Византии через Золотые ворота. Игорь остался в лагере руководить возведением укреплений и подготовкой к решающему приступу.

Челна доставила Олега и его безоружных людей к крепостным стенам со стороны Мраморного моря. Стражники натянули канаты, и врата в «рай» разверзлись.

Варяги шли по мощеным улицам города невиданной красоты под усиленным конвоем греческих ратников в красных плащах, в одинаковых шлемах с наушами, как у римских легионеров. Дорогу указывал монах, идущий впереди с золоченым крестом. Сзади делегации также пристроились служители культа с кадилами. Они то ли отгоняли злых духов, то ли очищали таким образом пройденный язычниками путь от скверны.

Олегу и его спутникам не было никакого дела до христианских суеверий. Их действительно впечатлили строения. Поразила изысканная архитектура искусных зодчих. Высказывать восторг у варягов было не принято, но глаза не могли скрыть удивления, взгляд бессознательно задерживался у диковинных изваяний и причудливых строений.

Здания с арками, мраморные статуи быкольвов и крылатых сфинксов, повсеместные фонтаны со сказочными рыбами и китами, из которых струилась прозрачная, как слеза девственницы, вода… Все это казалось нерукотворным и поистине величественным. Не зря столицу ромеев окрестили Царьградом!

Красота храмов с золотыми куполами и величие каменных дворцов мешали сосредоточиться неискушенным в зодчестве воинам, потратившим жизнь на походы и завоевания, а не на исследование истоков прекрасного. А ведь сосредоточиться, чтобы оценить силы еще не побежденного врага, стоило!

Что бросалось в глаза, так это отсутствие паники. Ее или жестоко подавили, или кто-то сумел мобилизовать защитников и внушить им, что еще не все потеряно. Кто-то пресек попытки мародеров и бунтарей посеять хаос, надев на колья головы казненных разбойников и трусов.

От внимательного ока бывалого полководца не ускользнули приготовления византийцев к отражению приступа. Имперские воины перетаскивали баллисты на тягловых лошадях и вручную, тащили снаряды на повозках, перевозили катапульты и сифоны с «греческим огнем» со стороны Золотых ворот, где натиск нападавших ослаб или вовсе прекратился, к неукрепленным стенам у императорского манежа, башни Велизария и дворца Влахерны. Именно под этими не отличающимися ни толщиной, ни высотой стенами русы разбили свой лагерь и ждали приказа возобновить атаку.

Город еще обладал ресурсом. Подкрепление подтягивалось к самому опасному для греков участку крепости как небольшими ручейками плохо обученных ополченцев, так и в ногу марширующими наемниками. Князь Олег, много повидавший на своем веку, принял наемников за франков. Он услышал обрывки их речи и распознал их язык, который он запомнил с тех незапамятных времен, когда молодым юношей ходил в набег на земли франков под командованием легендарного Рагнара Лодброка. Теперь было понятно, откуда ромеи переняли опыт. Франки тоже перегородили тогда подступы к своей столице железной цепью, натянув ее с фортов по обеим сторонам Сены. Инженерная мысль и военные ухищрения помешали тогда овладеть Парижем…

Одно было понятно: византийцы не собирались сдаваться! Тогда зачем они затребовали переговоры: неужели он ошибся и они просто тянут время в ожидании подкрепления из ближайших фем, или это ловушка…

Монах довел язычников до императорского дворца, по сравнению с которым бражный зал князя в Киеве показался хлевом для прислуги. Проводив делегацию во внутренний дворик, усеянный пальмами и кипарисами, монах исчез. Олег и его ратники остались наедине с вычурными павлинами и розовыми фламинго, безмятежно расхаживающими у искусственных ручейков.

Вскоре у колонн с позолоченными капителями, окаймляющих сквозную анфиладу, появились отборные гвардейцы, вооруженные арбалетами – тоже изобретением франков, отличающимся кучностью стрельбы короткими стрелами.

Выходит, все-таки это западня! Если так, то жизнь князя-регента и его верных соратников оборвалась бы прямо здесь, в сердце великого города! Поделом же, гордыня – плохой советчик, и он сам не уставал повторять эту истину, наставляя княжича.

Что ж, значит, в руинах великой столицы, а кто-то ее обязательно разрушит, не сегодня, так завтра, будет лежать и прах пятидесяти самонадеянных варягов, давших себя обмануть женщине. Нет ничего почетного в такой смерти.

Неужто они заслужили подобный исход и столь унизительную кончину в западне, устроенной незаконной женой василевса Зоей Карбонопсиной? Неужто пресловутая византийская хитрость оказалась сильнее варяжской доблести?..

Самобичевание вот-вот бы вылилось в необдуманные действия, но в анфиладе в окружении многочисленной свиты придворных дам и напыщенных вельмож, больше похожих на разрумяненных евнухов, нежели на советников, показалась инициировавшая переговоры императрица. Ее плащ несли пажи, кроткие бесполые юноши. Она была великолепна настолько, что достойные мужи простили бы ей высокомерие, и сияла чрезмерной ухоженностью.

– Мы рады приветствовать вас, князь, в столице мира! Вы хоть и непрошеный гость, но привлекли наше внимание своим внезапным появлением в столь суровые для империи времена! Уверена, мы сможем поладить и доставить друг другу удовольствие общения за кубком вина. Столы с яствами ждут вас. Позвольте проводить вас лично в наши знаменитые термы.

Летописец Феофан, просветивший василису Зою обо всем, что сам ведал о русах, выступал переводчиком. Он знал язык славян от моравских праведников, которые так и не достигли своей цели в прозелитизме среди этих варваров. Кое-кто из них принял от варягов мученическую смерть и сгинул в землях, где только видимое выдается за истинное… Они успели поделиться знанием, и оно по неисповедимому Божьему промыслу пригодилось именно теперь.

Князь-регент и его сорок девять безоружных сподвижников, среди которых находился и рыжебородый волхв Деница, оказались в императорских термах. То, что увидели русы, мало было назвать искушением.

Приглушенный свет от масляных ваз создавал таинственный полумрак. Дымились благовония. В огромных бассейнах из мрамора плескались обнаженные девы невиданной красоты. Они смеялись и зазывали мужей в воду. На золотых и серебряных подносах голые служанки подносили еду и напитки в кубках из золота.

Олег подал знак, запретив своим воинам притрагиваться к яствам и вину, пока его не отведают устроители пира. Сам же последовал за василисой в ее шатер, где за прозрачным шелком находилось просторное ложе. Императрица изъявила желание поговорить с князем с глазу на глаз. Ее слова переводил находящийся за шторкой Феофан-летописец.

– Твои воины, князь, не притрагиваются к вину и еде. Никогда не думала, что русы так аскетичны и скромны. Или это предосторожность?

Князь не ответил, многозначительно усмехнувшись, после чего Зоя подала знак рабыням и дегустаторам из вельмож и евнухов, которые отведали вина и яств из поданных кубков и подносов. Удостоверившись, что никто не умер, варяги расслабились и охотно поддались искушению. Все, кроме Деницы, тот разглядывал статуи и мозаичные фрески на сводах и потолке.

Варяги воспевали конунга Рюрика, его наследника и регента и хором кричали «Скол!», чокаясь кубками. Для них пели и танцевали актрисы. Прекрасные дивы бережно раздевали и провожали воинов сначала в термы, а затем на уединенные ложа, спрятанные за обнаженными белыми статуями, олицетворяющими языческое наследие античной Греции и Древнего Рима.

Роскошь и доступность опьянили воинов, они доверились своему князю. Раз они оказались в «раю», то глупо было не воспользоваться его благами. Князь ведь знает, что делает! Не стоит мешать переговорам меж сильными мира сего, особенно когда есть чем заняться…

Беседа в шатре императрицы также мало походила на изысканную дипломатическую казуистику. Зоя возлегла на ложе, едва прикрывшись прозрачной туникой, с бокалом вина.

– Я не требовал капитуляции жен, пусть сложат оружие мужья! – присоединяясь к пиршеству, князь повел разговор соответственно атмосфере.

– Ты вошел через Златые врата, как почетный гость, так стань союзником империи, а не ее врагом. Пожни общую с великим василевсом победу! – ласкала ухо князя искусительница.

– С великим василевсом? Если бы конунг Рюрик почитал великими всех, кто правил в больших городах, то мы не завоевали бы Гардарику, которая теперь зовется Русью и скоро покорит весь мир! – не постеснялся выразить свое сомнение в мощи императора Олег. – К тому же, насколько мне известно, Лев ослаблен войнами с агарянами, заплатил дань болгарам, а скоро будет платить и русам, если дорожит своим престолом.

– Зачем тебе рисковать своими людьми, ты же мудрый правитель и знаешь, что город неприступен. Скоро придет подмога из ближайших фем и кочевых поселений федератов. У вас закончатся припасы, ведь ты непредусмотрительно опустошил всю округу, разрушив и спалив даже мельницы. Твоих воинов сразят болезни. Каковы твои цели? Честолюбие может быть удовлетворено и без боя! Не всегда нужен меч! – обволакивала сладкими речами и объятиями Зоя.

– Меч нужен всегда! – изрек Олег, рассматривая кубок. – Меч не приспособлен для плетения интриг, но легко разрубает любую паутину, сплетенную даже самым большим пауком. А цель! Да, пожалуй, она есть! Слава! И трофеи. Что же еще желать воину? Мы ведь не земледельцы, иначе мы мечтали бы о земле. О плодородной земле, которая кое-кому достается даром, и он этого не ценит. Но земля у нас уже есть. Так что мы просто учим вас ценить свою. Никто не заслуживает землю в вечное пользование. Ни один из народов. Как ни один из людей не правит безмятежно. Так устроен мир.

– Те цели, которые ты ставишь, легко осуществимы без лишней крови. Трофеи? Пожалуйста, я от имени василевса выплачу дань, какую не выплачивали даже Аттиле. Рабы? Я дам тебе тысячи. Неужели твоему тщеславию недостаточно этих жертв? – заманивала в свои сети Зоя.

– Да, я слышал о том, что византийцы все время платят. А вы не думали, что именно из-за того, что вы все время платите, на вас нападают со всех сторон? – погладил свою бороду Олег, его глаза забегали после очередного поцелуя василисы, ему все труднее было сдержаться.

– Это традиция. Богатым легче откупаться, чем платить наемникам. Мы же настолько богаты, что делаем и то и другое, – ответила Зоя. – Твое честолюбие может быть вознаграждено с лихвой, если ты согласишься. Исполнить твои желания в моей власти. Именем василевса и его единственного багрянородного сына я вскрою сокровищницу и выдам тебе триста пятьдесят литров золота, столько платили королю гуннов Аттиле. А хочешь, я дам тебе вдвое больше, и хроники раструбят по всему миру, что ненасытные русы овладели имперской столицей и получили выкуп в семьсот литров золота.

– И в придачу овладеть тобой, для полного удовлетворения своих амбиций? – лукаво прищурился Олег. – Разделить ложе с императором ромеев, чтобы тешить себя иллюзией собственной значимости?

Князь так терпеливо выведывал, на что готова василиса, стоически не поддаваясь страсти, что в какой-то момент императрица усомнилась в своей способности соблазнить влиятельного вождя русов. Но не успела она об этом подумать, как Олег предал ее объятиям, попросив слуг с опахалами, сотрясающими воздух, удалиться.

– Ты большая искусница… – признался Олег, целуя ее груди. – Ты смогла соблазнить врага…

– Враг, у которого нет причин тебя ненавидеть, может легко превратиться в верного друга… – ответила провалившаяся в негу Зоя.

– А как отнесется к твоей жертве василевс? – спросил Олег, отбрасывая прозрачную тунику.

– Василевс – политик и он не осудит мать, спасающую свое дитя и пошедшую на все ради спасения государства…

Переведя эти слова своей покровительницы, удалился и летописец. Застолье продолжалось до утра.

Игорь с помощью оставшегося с ним Асмуда успел завершить подготовку к приступу и укрепил лагерь. Вестей из Царьграда не поступало. Ни плохих, не хороших. Титулованные заложники являлись слабым утешением и не заменяли полное отсутствие вестей. Под утро княжич увидел на другом берегу Золотого Рога активные передвижения всадников. Их становилось все больше. Это были кочевники-печенеги, прибывшие по зову из Царьграда…

Глава 19. Решение

Кочевники растянулись по всему берегу Золотого Рога. Они гарцевали на конях и пускали стрелы в сторону драккаров русов, выкрикивая оскорбления и призывая сойтись в сражении на берегу.

Игорь принял на себя всю полноту командования. Теперь молодой князь не сомневался в том, что дядя совершил роковую ошибку, согласившись на переговоры. Византийцы не держат слово! И не ценят своих заложников. Разве равен стратиг Царьграда князю всей Гардарики, именуемой ныне Киевской Русью?! Хитроумные ромеи легко пожертвуют своим военачальником, чтобы убить бесстрашного князя-регента!

Нужно было брать форты с ходу и разбить лагерь в них, заблокировав водный путь в город. Время было упущено. На рассвете расстановка сил изменилась кардинально. Игорь склонился над картой из кожи Локи в княжеском шатре в присутствии ближайших советников. Все в один голос предлагали немедля атаковать печенегов. Их орда была многочисленной, но все же уступала войску русов в численности.

– А может, они именно этого и хотят? – медлил с решением Игорь. Ему не хватало опыта дяди, и в глубине души княжич все еще надеялся на его возвращение. – Может, они хотят отвлечь нас от взятия крепости?

– Мы заперты теперь и с суши, – излагал очевидное Асмуд. – Они не дадут протащить драккары волоком, чтобы вернуться домой. Их надо атаковать, пока к федератам ромеев не подоспело подкрепление из ближайших провинций империи. Иначе, если осада затянется, мы можем остаться без флота.

– Асмуд, ты говоришь так, словно мы уже отступаем, – прервал его Игорь. – Мы будем стоять здесь до конца! Даже если нам суждено умереть в этой гавани, мы умрем вместе со своим флотом! Эти драккары – главная наша сила! Я не пожертвую ни одним кораблем. Есть другой способ?

Решений предлагалось несколько. Первое – сосредоточиться на приступе главной цитадели и не обращать внимания на тот берег, дождавшись, пока у кочевников не выдержат нервы и они не пойдут в обход залива. Там их ожидали хорошо укрепленный холм с лучниками и конница у его подножия. Второе – послать всю кавалерию на ту сторону залива и одновременно атаковать кораблями, осуществить высадку на том берегу и вступить в схватку с ордой печенегов. Этот путь решения задачи раздваивал силы и ослаблял натиск на сам город. И третье – немедленно казнить заложников на глазах у ромеев и предпринять штурм фортов у входа в залив, эти башни держали цепь, преграждающую свободный выход в Босфор.

Игорю вдруг показалось, что он не в силах сделать выбор. Но именно от него все ждали приказа. А он осек себя на мысли, что ждет своего дядю и молит новых богов и старого Одина, что тот вернется невредимым и изберет единственно верный путь…

– Ты все-таки обманула меня! Разговорами об условиях заключения мира ты просто дурачила меня! – прошипел князь-регент хозяйке сказочного дворца, усыпившей его бдительность.

Он взирал на перемещения печенежской конницы на дальнем берегу имперской гавани, заметив и удвоенную стражу крепостных стен, и выстроенные в ряд баллисты, многозарядные арбалеты, горы увесистых снарядов и масляных горшков. Князь увидел все это с императорской террасы у манежа, куда Зоя Карбонопсина привела его после ночных утех неслучайно.

За ночь случилось многое. Подоспели федераты, и закончилась передислокация гарнизона. Варяг должен был увидеть, что город готов к многодневной осаде и так просто не сдастся. Ей были приятны его гнев и удивление. Ее цель была достигнута. Именно подобной реакции от вождя «северных скифов» и ждала августейшая василиса.

Зоя хладнокровно взирала на беснующегося руса, не обижаясь на полное отсутствие субординации с его стороны и отвечая князю через Феофана:

– Я думала, что удовлетворила твое любопытство и утешила твое самолюбие этой ночью, но вижу ярость в твоих глазах. И недоумение. Иногда сопротивление выглядит сдачей, иногда жертва является залогом победы. Знаю, у вас на Руси популярна игра «Тавлеи». В вашей игре все фигуры изначально равны и только одна из них может быть на троне. Мы же играем в шахматы. Эта игра утонченнее и повторяет саму жизнь. В ней изначально нет равенства и есть королева. Именно она самая сильная фигура, предназначение которой – защита короля. Она ходит как вздумается в любые стороны… В том числе по диагонали. В моем предложении не было и толики лжи. Я не отказываюсь ни от одного из своих слов и по-прежнему предлагаю союз. Ты получишь дань и уйдешь. Ты ведь этого хочешь… Не это ли является для вас, русов, доказательством победы? И ты отправишь своих воинов на помощь императору. Мы же дадим им в лен целые острова и сделаем варяжскую тагму гвардией императора.

– Ты отпускаешь меня? – захотел удостовериться в намерениях непризнанной императрицы вождь русов.

– Я не держу тебя! Предполагаю, что ты возглавишь осаду, но не боюсь этого, так как увидела в тебе здравомыслие. Не сегодня завтра ты поймешь, что для вас выгоднее заключить мир. Пока не поздно. Поздно станет лишь тогда, когда мой Лев прервет давно запланированный поход и повернет свою армию обратно. Ты нарушишь его планы и будешь разбит всей мощью императорского флота и армии.

– Я ухожу, чтобы вернуться с оружием! Не потому, что не внял твоим доводам, а потому, что многие в лагере сочтут меня трусом, если я поступлю иначе… – признался Олег.

– Ты говоришь о своем соправителе Игоре… – предположила василиса. – Я, кстати, искренне удивлена твоим великодушием. Мне поведали, что ты не просто оставил в живых претендента на трон, но и добровольно разделил с ним власть. Это что-то невероятное. Так мог поступить христианский праведник, но не язычник. Однако я не хочу сейчас рассуждать о разнице наших нравов. Передай своему любимому племяннику, что, будучи его союзником, я сделаю для него больше, чем он может себе представить. Я признаю его супругу болгарской царевной и право его сына Святослава на болгарский трон.

– Ты хочешь натравить нас на болгар? – догадался Олег.

– Я уже это сделала, – отрезала Зоя, пронзив напоследок князя своими черными глазами.

– Похоже, тебя сильно беспокоит проблема со своим собственным признанием в качестве законной жены императора, раз ты уверена, что признание наших прав на болгарский трон волнует нас настолько же сильно. Если Русь захочет, то пойдет и на Плиску. Теперь мы в Царьграде… Но я передам твои слова племяннику. Хотя бы для того, чтобы доставить наследнику Рюрика удовольствие. Весть о его сыне Святославе уже долетела до Византии. Значит, у мальчика большое будущее!..

Олега и добровольцев, отправившихся с ним в столицу на переговоры, беспрепятственно выпустили наружу. Одновременно Игорь отпустил заложников от Византии.

Он прыгал, как младенец, обнимая вернувшегося целым и невредимым дядю. Но не понял того решения, что принял регент. Ни один из трех предложенных способов противодействия орде кочевников не устроил опытного князя.

– Но у нас нет иного выхода! Что еще можно предпринять? – метался княжич. – Неужели ты уже договорился и мы уйдем, не разорив этот надменный город?

– Я пока ни о чем не договорился. Но договариваться придется. С византийцами. И с печенегами.

– Мы не нападем на орду с моря, не обойдем гавань? – не мог взять в толк Игорь.

– Нет. Они усыпят нас стрелами, до того как мы ступим на берег, потопят многих, а потом изрубят своими изогнутыми палашами и саблями. А затем они просто отступят, скроются за холмами, чтобы потом появиться вновь в самый неподходящий момент. Такова их тактика.

– И что же ты решишь, дядя? Как мы поступим? – донимал своими вопросами Игорь.

– Их конница довольно многочисленна и мобильна… – не обращая внимания на вопросы племянника, размышлял Олег вслух, словно убеждая самого себя в правильности своего выбора. – Пока мы их разгромим или отгоним на приличное расстояние, в город с другой стороны войдет подкрепление, будет доставлено продовольствие. Ведь мы не контролируем все подступы. Мы можем усилить конные дозоры, но не можем растянуть армию. Это означает лишь одно: долгая осада нам не нужна. Поэтому мы поступим сообразно византийской традиции. Мы подкупим печенегов!

– Мы откупимся от сражения с печенегами? – Не услышав четкого плана действий, Игорь ждал точных слов. – Дядя, ты же сам говорил, что только трусы откупаются от битвы! А теперь предлагаешь договориться с теми, кто заведомо слабее нас!

– Мы пришли на Царьград, конечно, откупимся… Откупимся от печенегов за счет самих же ромеев! – подтвердил регент, не внимая возражениям. – Покажем хитроумной Зое, как верны Византии ее сателлиты. А также то, что мы можем не рубить сплеча и имеем представление о политике. Мы согласимся на выплату осажденными дани, часть из которой предложим печенегам. Если меня не обманывают предчувствия, они удовлетворятся крохами и удалятся. Да, мы подкупим печенегов византийскими монетами! Сбережем жизни наших воинов…

Глава 20. Дань

Зоя Углеокая не обманула, когда обещала князю выплату дани размером с подношение легендарному правителю гуннов Аттиле. Дань вывезли из города на трех телегах.

Печенеги же и впрямь, как и предрекал Вещий Олег, предпочли не ввязываться в бойню и были готовы довольствоваться малым.

Олег отправил к занятому кочевниками берегу ладью с дарами. Передать дары вызвался Игорь. Князь-регент не стал отговаривать молодого княжича. Коль он уже проявил себя на поле брани, то был повод поупражняться в переговорах.

Куря, свободолюбивый печенежский хан с черной козлиной бородой, в кафтане длиною в пол, обутый в заостренные на носках красные сапоги со шпорами, охотно принял сундук, набитый золотом и драгоценностями. Взял также меч с серебряной рукоятью от потомка Рюрика и, выдержав короткую паузу для пущей важности, быстро согласился увести свою орду.

Игорь не ожидал, что с Курей получится так легко. Единственное, что смутило княжича, так это кровавые глазные яблоки печенежского вождя. Он или вовсе не спал, или капилляры в них полопались и залили глазницы кровью. Зрачков в них не было видно вовсе. Он показался монстром почище берсерков Свенельда, посвятивших себя Одину…

В этих глазах Игорь разглядел нечто чудовищное, страшнее собственной смерти. Хуже смерти могла быть лишь гибель его чада, но младенец был защищен и находился под опекой матери далеко, в стольном граде Киеве. Святославу ничего не угрожало, а значит, тревога была напрасной. Но она была великой и не отпускала еще долго после встречи с ханом. Однако по возвращении Игорь не признался Олегу, что испугался.

Игорю показалось, что Куря хоть и уйдет, выполнив условие сделки, но обязательно когда-нибудь вернется и достанет, словно гром с небес, опрокинет всякую надежду на спасение, принесет горе живым и надругается над мертвыми. Княжич, поведав регенту о том, как все прошло, выдавил лишь одно: что единственным его желанием было убить противного печенега.

– Уверен, этого желает любой из нас. Всему свое время! – покачал головой пожилой князь.

Куря нападал только в одном случае: когда имел подавляющее преимущество в численности и был абсолютно уверен в легкой победе. А войско русов было огромным. Орда смогла бы лишь пощипать варягов, доставив им небольшие неприятности, но одолеть такое войско, организованное и многочисленное, его наездники без ощутимого союзника не смогли бы наверняка.

Армия василевса находилась далеко, а войск из соседних фем для победы могло и не хватить. Да и когда они подоспеют? При виде армады русов Куря подумал, что разгромить киевского князя будет сложно даже болгарскому царю Симеону, страх перед которым вынуждал печенегов время от времени предавать своего сюзерена – василевса Льва Философа.

Получив весть о том, что Византия щедро вознаградит за помощь осажденным, алчный хан Куря быстро созвал орду и предпринял стремительный рейд в глубь Балкан, сильно удивившись, что болгары, с которыми совсем недавно Куря заключил сепаратную сделку против имперской власти, не чинили препятствий и позволили откликнуться на зов Константинополя о помощи.

Что-то здесь было не так. Сложные политические конфигурации не расшифровывались в сраженном суевериями мозгу печенежского вождя. Он посчитал нейтралитет болгар плохим знаком. По всему было видно, что болгары не хотели вмешиваться в противостояние русов и Византии.

Так что, ему, Куре, больше всех надо?! Тем более появилась возможность уйти с поля несостоявшейся брани не с пустыми руками. Вряд ли византийцы заплатили бы больше! Словом, Куря с ордой ушли прочь и были рады такой развязке.

– Печенеги ушли! – радостно шептались воеводы и ратники, дождавшись вестей из главного шатра, а скоро увидев все своими глазами.

– Это хорошо, теперь оборудуем лагерь и с той стороны и возьмем форт, чтобы сорвать цепь у входа в бухту! – распорядился Олег, и воеводы подали знаки знаменосцам и барабанщикам.

Драккары с таранами снялись с якорей. Началась посадка на ладьи пехоты. Затрубил рог для большого конного отряда. Его послали в разведку, не доверяя до конца печенегам. Нужно было убедиться, что кочевники действительно ушли.

Разведчики подтвердили отступление орды. Башне на том берегу было не устоять!

– А потом бросим все силы на Царьград! – добавил княжич, уверенный, что уловил ход мыслей регента.

– А потом затеем новые переговоры. На наших условиях, – невозмутимо изрек князь, продолжив: – И потребуем дань, размер которой затмит дань вождю гуннов Аттиле и царю болгар Симеону! А еще… вытребуем письменный договор, заверенный клятвами всем богам, заключим союз с побежденными и запишем новые правила жизни. Разделим этот мир на две части и сделаем твоего сына царем одной из его половин!

Так решил Олег, пожертвовав тем, что казалось незыблемым до исполнения, своей мечтой, ради общего успеха. Сражение продолжилось атакой флота на башню византийцев, где грузило для натяжения цепи через залив охраняли не более ста воинов.

Таран подтащили под крышей из щитов. Стрелы вонзались в них, спасая варягов, раскачивающих огромное бревно с железным наконечником. Били недолго. Вскоре ворота треснули и засов вылетел. Дружинники ринулись внутрь, наткнувшись на многозарядную балестру. Полегло много штурмующих варягов, но одновременно на башню взбирались славянские ратники Добрыни.

Древлянский воевода отличился в бою, он не дал ромеям сбросить лестницу, подтащив ее обратно гарпуном. Рубились несколько часов. В живых не осталось ни одного защитника форта. Раненых добили.

Флаг Рюрика, поднятый на башне, ознаменовал новую тактическую победу. Он развевался на виду у василисы Зои и стратига Николая, не оставляя ни единого шанса уже растаявшим надеждам.

Однако спустя несколько часов, после того как русам удалось закрепиться и на другом берегу бухты, со стороны Семибашенного замка к осажденным пришло довольно внушительное подкрепление из соседних фем. Ромеи прорвали оборону варягов и вошли в город, что вызвало ликование жителей. Зоя Карбонопсина, которую русы обвели вокруг пальца сепаратным сговором с печенегами, осушила не один кубок с приведшим подкрепление архонтом.

Донесение от конного дозора, не сумевшего задержать крупный отряд и обозы с провизией, поставило князя Олега перед выбором: продолжать осаду или немедленно затребовать новую дань и удалиться через узкий вход в гавань, уже открытую для свободного мореплавания.

– Сколько воинов вошло в город? – уточнял Олег.

– Несколько тысяч, – подтвердил Асмуд донесение дозорных. – Может, пора начать приступ?

– На поле и на берегу трупы и воронье… Ты хочешь умножить смрад? – оглянулся по сторонам регент.

– Нет, князь, – согласился верный Асмуд.

– Тогда подождем…

Ожидание растянулось на три дня. Съестные припасы русов таяли. Начались проблемы с пресной водой. Многотысячное войско было не так легко прокормить. Окрестности были опустошены. Зерновые амбары разграблены. Мельницы сожжены… Жителей близлежащих поселений беспощадно вырезали или согнали в ладьи, предполагая продать в рабство. Их тоже нужно было кормить. Похоже, христианский Бог накрыл этот позолоченный город Своей плащаницей, оберегая его от нашествия.

Началось томление, грозящее перейти в ропот и неповиновение. Попытки ночных вылазок пресекались залпами стрел и «греческим огнем». Подойти к стенам ближе чем на двести саженей означало немедленную смерть.

На четвертый день ромеи начали издеваться над противником изощренными способами. Они открыли ворота, запрягли ослов и выпустили к русам несколько телег с припасами. Без возничих.

Увидев жареное мясо и кувшины с вином, воины побежали к телегам, но Олег приказал остановить их силой. Несколько ратников пали под стрелами собственной дружины. Недовольство вылилось в открытые перепалки простых воинов с воеводами, которые убеждали, что вино и еда отравлены, но многим было все равно. Утомленные солнцем и нестерпимой жаждой, они готовы были умереть, испив глоток яда.

Теперь переговоров требовали все. Но Олег по-прежнему медлил.

– Дядя, ты же сам говорил, что будут новые переговоры. Чего же мы ждем? Возвращения императора с войском? – высказывал за всех недоумение молодой княжич, только ему дозволялось спорить, только ему ничего не грозило за глупые вопросы. А ведь совсем недавно он был самым ярым противником какого-либо общения, признавая лишь язык силы.

– Я жду знака, – отговорился Олег, поглядывая на ручного волхва. Деница закатывал глаза, впадая в показной транс, и подбрасывал у костра собственноручно вырезанные руны, выведывая одобрение или запрет у потустороннего мира.

Игорь ненавидел ведуна, проклиная его влияние на дядю и зависимость родственника от сомнительных предсказаний мошенника. Княжич опасался, что нерешительность регента может привести к катастрофе.

Наконец чудо, как объяснил Деница появление в небе орла, случилось. Только это был не орел, а стервятник, разглядевший в окрестностях падаль. Но не суть, важно то, что Деница натолкнул регента на мысль о начале атаки.

Все имеющиеся в распоряжении баллисты открыли огонь по городским стенам. Греки открыли ответный огонь. Так продолжалось более двух часов. Но вдруг именно ромеи подняли белый флаг и выразили готовность вступить в новые переговоры.

На сей раз переговоры состоялись у городских стен. Со стороны ромеев вышел стратиг Николай. Он являлся уполномоченным лицом императрицы, сообщив, что император Лев уже получил известие об осаде и развернул часть своего двухсоттысячного войска, направив его назад, на подмогу венценосной супруге для защиты единственного наследника престола – багрянородного царевича Константина. Также он предложил русам уйти с достоинством, выполнив первоначальные договоренности.

– Передай своей царице, что мы уйдем только в случае выплаты дани, вдвое превышающей дань Аттиле. Именно об этом мы и договаривались изначально. А еще о том, что вступим на равных в союз с Византией и наши воины, изъявившие желание служить императору, получат землю в лен и хорошее жалование. Наши купцы должны торговать в Царьграде без пошлин и обеспечиваться провиантом и жильем на все дни торговли, их должны беспрепятственно допускать на рынки и базары. Мы уже посрамили доблесть ваших мужей, утолив жажду своего тщеславия. Но мы оставим в покое ваших женщин только тогда, когда они соткут шелковые паруса на каждый из варяжских драккаров, а на славянские ладьи пусть шьют паруса из льна.

– И щит! – добавил нетерпеливый княжич.

– И щит! – неожиданно согласился регент. – Мы прибьем щит на ворота Царьграда в знак вечного союза и варяжской защиты столицы мира. Теперь она под нашей опекой. Ни болгары, ни агаряне[22] не сунутся к нашим новым друзьям. Так и передайте своей хозяйке-василисе Зое…

Стратиг поспешил в императорский дворец, заявив на докладе в консистории в присутствии Зои и всех вельмож, что русы просят невозможного.

– Мы так не считаем! – невозмутимо осекла военачальника Зоя. – Дадим им все, что они просят.

– Прибить «скифский» щит язычников на воротах христианской цитадели? – переспросил Николай.

– И что в этом страшного, если для них это магическое действо. Разве Господь не учил нас не поддаваться суеверию? Для нас это не значит ровным счетом ничего. Ну, прибьют они свой щит, и что с того? Что из этого проистекает и что от этого изменится? Они не взяли город, но хотят сохранить лицо. Для них главное – уважение. Они не так глупы, чтобы не понять, что победой в любом случае является взятие крепости. Они ее не взяли. Значит, победа за нами.

– Но они получат дань! – снова встрял стратиг, раздражая императрицу.

– Эти медяки ничего не стоят. Отчеканим больше монет. Меньше серебра и золота в сплав. Больше латуни и меди. Когда они разберутся, что к чему, то будут уже далеко. К тому же они согласны предоставить нам своих добровольцев. А это при правильном подходе компенсирует наши потери!

– Не будет ли эта символическая, ничего не значащая церемония с пресловутым щитом уловкой для захвата Золотых ворот, моя августейшая василиса? – выразил свое опасение чрезмерно проницательный в самое неподходящее время евнух Иоанн, до сих пор опечаленный, что давеча им могли пренебречь и даже пожертвовать, так легко отправив заложником к дикарям.

– Уловка? – переспросила Зоя. – Так перетащите баллисты и катапульты опять на ту сторону крепости! И рассредоточьте стражу так плотно, чтобы у русов не возникло никакого соблазна передумать!

– А что, если еще немного подождать? – осмелился предложить стратиг.

– И тогда вы дождетесь своей казни! – неумолимо отрезала Зоя… – Нам нужно одолеть болгар и сарацин. Русы нам для этого пригодятся. Они не боятся смерти и умеют воевать!

…Щит прибивал княжич. Он никому не доверил сие ритуальное действо, ради которого стоило оказаться у стен города-мечты. Неприступную цитадель не удалось взять приступом, но вышло вызвать у ромеев уважение и трепет. Страх заставил византийцев пойти на все уступки. Страх перед новой могучей силой, пришедшей с севера.

Именно страхом была продиктована выплата баснословной дани. Трофеи даются победителям. Варяги праздновали победу, несмотря ни на что. Греки воспевали новый союз, взирая на новый отряд из семисот дружинников – «северных скифов», варяжской гвардии, которая отплывала под командованием греческих друнгариев на двадцати своих драккарах за Мраморное море на подмогу императору!

Били барабаны, и играла музыка. Из бездонных бочек лилось вино. Греки напряженно взирали и молча завидовали беспечному веселью утративших бдительность язычников. Предусмотрительно от них спрятали всех женщин и не допустили в город. Союзникам дали возможность наслаждаться яствами и спиртным в лагерях у берега и в чистом поле. Их боялись.

Олег хоронил погибших, справляя тризну и не обижаясь на сломленного врага, притворившегося другом. Он не достиг своей цели полностью, но не считал себя проигравшим. Он остерегался лишь лжи, которая окутывала подписанный на двух языках договор с ромеями. Две хартии, скрепленные печатью и словом, клятвой и рукопожатием, выглядели непреложным документом равных сторон. Но даже волхв извивался словно уж, не давая четких определений о том, насколько крепко и нерушимо данное соглашение.

Ромеи рано или поздно нарушат его… Олег успел понять, изучить, распознать их коварство и лесть. Их Бог кроток и милосерден; может быть, поэтому они пренебрегают клятвой от Его имени, всегда ожидая прощения за предательство. Действительно ли это хартия равных или очередной обман? Политическая комбинация?

Он смотрел на своих лучших воинов, которых сам же убедил в надежности ромейского слова, сам же соблазнил поступить на службу к ромеям. В глубине души Олег понимал, что отправляет их в бездну, но течение мутной реки беспощадно влекло к гранитным порогам, о которые разобьется иллюзия. Она была рождена не наивностью. Истоками ее происхождения являлись усталость, пресыщенность и разочарование. Самообман, действие которого сродни хмелю. Пока пьешь, ты весел, но, еще не начав веселье, ты знаешь, что наутро голова будет больна. И ты все равно пьешь без меры!

Какая судьба ждет доверившихся его слову и клятве ромеев? Поможет ли страх пред богами, чьими именами скрепили священные свитки с печатью империи?

Интуиция не давала покоя. Он прощался с каждым из них, называя по имени своих доблестных воинов, ратников, с которыми прошел весь этот путь, покоряя Гардарику. Зная наверняка, что никогда больше он не увидит ни одного из своих сородичей, добровольно оставшихся здесь, Олег уронил слезу. Он прощался с лучшими, для которых важнее было достойно умереть в бою, нежели приобрести богатство лукавым способом, с братьями, такими же, как он, лучше него…

Игорь же не ведал, отчего печалится и не находит себе места прославленный регент, ведь варяжский щит был прилюдно, в присутствии знати и воевод, под звуки рогов и барабанов, прибит на ворота Царьграда! Разве не об этом мечтал его доблестный родственник, Вещий Олег? И разве не зовется победой то, что приключилось с ними у высоких каменных стен горделивой столицы мира?! Ромеи сопротивлялись как могли, но в итоге заплатили дань, равную двум даням Аттилы! Варяги снискали великую славу, которая будет воспета скальдами и породит множество мифов.

Глава 21. Зависть

Свенельд с любопытством рассматривал родившегося от наложницы сына. Он назвал его Лютом, мечтая о трепете, который будет внушать его наследник не только подданным приобретенного им ярлства, но и во всех землях Руси, ранее так приятно на слух именовавшейся Гардарикой.

Воевода! Его величает так князь-регент и подлый княжич, все достоинство которого лишь в кровном родстве с умершим конунгом! В угоду рабам они провозгласили новую страну Русью и мечтают объединить ее под общим соколиным стягом! Возможно, он бы с радостью помог в этой интересной затее, если бы придумал ее сам! Но соправители пренебрегли им и оскорбили прилюдно в бражном зале, отказавшись поддержать его в походе на Хазарию и запретив идти в Царьград. Они завуалировали свое неприкрытое оскорбление благовидным предлогом о том, что в Киеве требуется оставить надежного военачальника.

Но в том-то вся и загвоздка! Они считают Свенельда воеводой, а он ярл! И его дружина намного боеспособнее любого из их подразделений, даже княжеских гридней! Регент увел обученных его берсерками славян. Да и черт с ними! Этим Олег и Игорь ничуть не ослабили его дружину, хоть Свенельд и заметил, с какой грустью его достойные ратники стояли на берегу, провожая взглядами уходящие в дальний поход драккары…

В отсутствие регента и наследника Рюрика он объезжал княжеские владения как свои, втайне мечтая, чтоб князья никогда не вернулись обратно. И тогда все достанется ему одному, ибо некому будет сопротивляться его дружине. Славяне слишком слабы, а несогласных варягов легко будет подкупить за деньги, которые Свенельд сумел накопить за годы неучтенных поборов и грабительских набегов.

Он зашел в огромный бражный зал соправителей и оглядел два дубовых трона, покрытых шкурами. В зале он не застал никого, кроме ключницы. Она шмыгнула в темноте настолько бесшумно, словно мышь, надеясь не попасться на глаза влиятельному воеводе. Как бы чего не вышло… Малуша знала свирепый нрав этого человека, принесшего столько зла ее народу, ее отцу, разрушившему ее хрупкое счастье, которое ускользнуло, словно выпорхнувшая из рук синичка, как только ее отец согласился встретиться с воеводой.

Свенельд оставил у входа в бражный зал усиленную стражу, приказав не пускать никого. Он быстро отыскал спрятавшуюся ключницу княжны, грубо сдавил ее руку в области запястья и поволок ее прямо к столу.

– Устыдись, Свенельд! – взмолилась дочь Мала. – Ведь я не рабыня здесь, мой брат ныне воевода, не трогай меня!

– Рабыня ты иль нет – решать только мне! – с ненавистью прошипел Свенельд. – Твой отец – истинный глупец, он посчитал, что его ничтожное слово может мне навредить, попытался опорочить меня в глазах князя. Меня! Ярла, не уступающего в могуществе ни одному из живущих князей! Он уже поплатился за свою глупость. Правда, не до конца. Ведь он так и не выдал нам зачинщиков мятежа! А что это означает? Ты ведь знаешь? Я навещу его и потребую ответа. А если он не скажет ничего вразумительного, то я усилю гнет на его проклятое племя. И тогда они сами прикончат никчемного глупого Мала. Но я знаю, что ты хочешь ему помочь, ведь так?

– Что ты хочешь от меня? – как могла, отбивалась Малуша от грубых объятий злого варяга.

– Ты же видишь и все прекрасно понимаешь, ты не настолько глупа, как твой пустоголовый родитель. – Свенельд попытался лизнуть Малушу своим шершавым языком, но она снова увернулась. – Ты должна быть покладистой. От меня зависит жизнь или смерть твоего отца, да и твоего брата, несмотря на то, что он теперь под крылом регента. Ты понимаешь меня?

– Я понимаю. – Малуша сдалась и уже развязала шнурочки своего небогатого платья…

– Вот и хорошо, – улыбнулся довольный Свенельд. – Я вижу теперь, что ты готова меня выслушать… Вовсе не твои девичьи прелести меня соблазнили. Ты и впрямь самая красивая из рабынь, хоть и строптивая, как рысь. Но мне есть в ком искать наслаждение, и для этого не приходится склонять к удовольствию силой. Ты понадобишься мне в другом деле, более важном для меня, чем твоя невинность. Возможно, ты сможешь сберечь ее для своего суженого, Домаслава, – так, кажется, зовут предводителя бунтарей? Возможно даже, что я смогу пощадить его, но для этого тебе придется очень сильно постараться.

– Что я должна сделать? – с тревогой произнесла Малуша, не сомневаясь, что Свенельд задумал нечто ужасное. Другого ждать от этого жестокого варяга она не могла и не ошиблась в своих предположениях.

– Ты ведь бываешь в покоях княжны?

– Да, я ключница, слежу за уборкой в хоромах княжны и за служками в бражном зале, за дворовыми и за конюшенными…

– Люлька… – прервал доклад ключницы Свенельд. – Люлька с сыном Игоря. Со Святославом. Просто принеси ее мне, когда княжна уснет. Ну или когда ее отвлечет от сына какое-нибудь происшествие, когда город взбудоражит нечто ужасающее. Тебе это поможет. В этот момент ты вынесешь люльку. Это все, что тебе нужно сделать. И ты сохранишь жизни близких, свою невинность и станешь свободной, как птица…

– Как же я смогу это… – ужаснулась Малуша.

– Сделай, и я обещаю, что никто не умрет.

– А младенец? – не поверила девушка.

– Что младенец? – переспросил Свенельд. – Это ведь не твой младенец, это сын человека, который унизил твоего отца и угрожает расправой твоему народу, который не успокоится, пока ему не принесут голову твоего любимого. Ты понимаешь меня?

– Да… – ответила молодая древлянка, ненавидя свою судьбу за то, что она не предоставила ей шанса не слышать, не видеть, не думать, чтобы не страдать…

Свенельд вышел из бражного зала, не сомневаясь, что достиг желаемого. Он отправился в сопровождении стражи проверить со всей строгостью посты и дозоры, чтобы затем навестить княжну Ольгу и расспросить ее о здоровье самого маленького княжича, белокурого крепыша Святослава, коему уготован великий жребий править народами во благо зародившейся Руси.

Именно так, высокопарно и подобострастно, говорил воевода с прекрасной Ольгой, которая не обнаруживала в словах красноречивого воеводы и толики лицемерия. Излишняя набожность, перекроившая ее душу в последнее время, мешала ей разглядеть лесть и двойное дно в велеречивых вельможах, угодливых боярах и неверных рабах. Свенельд казался ей чрезмерно внимательным и очень услужливым, ненавязчивым. Она знала о разногласиях воеводы с мужем, но не предполагала о той пропасти, которую способна вырыть зависть…

Свенельд смеялся так заразительно, трепля малыша за щечку, так по-доброму умилялся, что развеял всяческую тревогу любящей матери и убедил ее, что истово блюдет безопасность наследника и государства. Прощаясь, воевода сообщил, что навестит княжну еще раз, но надеется, что к тому времени войско вернется из победоносного похода.

Воевода полагал, что смерть венценосного детеныша от руки древлянской изменницы-рабыни в отместку за унижение ее отца – правителя Коростеня будет выглядеть вполне логично и достоверно. Гибель детеныша станет невыносимым ударом для молодой династии. Игорь его не переживет. Хоть исполнительница этого гнусного злодеяния и будет казнена прямо на месте преступления!

Жизнь Малуши ничего не стоила. Свенельд верно все просчитал. Путь к безграничной власти всегда лежит через убийство. Иногда через убийство ребенка. Вдруг он подумал: а что если кто-то когда-нибудь посягнет на жизнь его очаровательного карапуза Люта? Нет, это уж слишком. Как же иногда сентиментальны бывают мужи, когда речь заходит о детях…

Глава 22. Пожар

Дрема заволакивала глаза красавице-княжне, за ставнями посвистывал ветер, отбивая неровный ритм редкими каплями дождя. Капельки оставляли круги на водной глади Днепра совсем недолго и даже не смутили ночных купальщиц. Скоро тучу отогнал южный ветер, не дав разразиться грозе и оставив на улочках лишь свежесть и аромат напитавшейся влагой хвои.

В такое время спится легко и долго. Смотреть на маленького княжича, любоваться им было сущим блаженством. Ольга читала про себя заученную наизусть молитву покинувшего Киев отца Фотия и невольно засыпала. Ключница Малуша, кажется, хотела что-то спросить, но это было не срочно. Дела подождут.

Ветер сменил направление и немного усилился, размахивал своими косами в разные стороны. Он разворачивал флюгера на пиках башен то на юг, то на север. Такими же были и вести. Слухи доходили разные.

Кто-то из прибывших давеча из ромейских земель купцов рассказывал о великой победе русов, а кто-то опускал глаза, предпочитая молчать, дабы не прогневать хозяев здешних земель или не взболтнуть чего лишнего да пострадать за сказанное. Варяги ведь прослыли скорыми на расправу. Могли и на кол посадить!

В какой-то момент истома накрыла сознание. Ольга на мгновение отключилась, но скоро открыла глаза и вновь увидела ключницу, копошащуюся в дальнем углу. Гремела связкой неугомонная. Вечно Малуше есть что прибрать, есть какая-то срочность найти давно забытую вещь, снести в починку сломанное веретено или прохудившуюся корзину… Она и сама мастерица сплести огромный сундук или скорее всех служек намотать клубок шерстяной пряжи. Ольга лишь подумала о своей расторопной помощнице и провалилась в сон снова, закрыв глаза надолго…

Малуша склонилась над люлькой с крохой Святославом, не решаясь сдвинуться с места. Возможность представилась. Фатум диктовал единственное действие, не оставляя выбора. Этот выбор можно было ненавидеть, но идти именно по этой тропе казалось неминуемой участью немилосердной судьбы.

Малыш спокойно взирал на служанку, хлопая голубыми глазами. Застывшая истуканом Малуша встряхнулась и вытерла пот со лба. Она оглянулась на княжну – быть может, в надежде, что та шевельнется, проснется, накажет, пусть даже казнит, но не будет после на сердце тяжелого камня. Не обременится душа похищением и гибелью невинного чада, даже если этот отпрыск великих и грозных правителей спустя какое-то время станет еще одним притеснителем ее племени. Сейчас он был беззащитен, забавен и пах, как молоко…

Тут он улыбнулся, и Малуша снова замерла, приготовившись то ли к броску, то ли к бегству. Сердце колотилось, как скандинавский барабан, отсчитывающий команду «навались» для чужеземцев и ее сородичей, ставших гребцами варяжских драккаров.

Гомон с улицы прервал терзания Малуши. Со двора донесся лай собак, а со сторожевой башни раздался сигнал о происшествии.

– Что там? – проснулась княжна, не удивившись, что застала Малушу у люльки с сыном.

– Не ведаю, княжна… – испуганно произнесла ключница. – Пожар, кажется. Горит христианская церковь, твоя церковь, матушка…

Ольга наспех оделась и стремглав помчалась к месту пожара. Действительно, кто-то подпалил недавно выстроенный из сруба скромный приход ромейской веры, что соблаговолил учредить в Киеве толерантный к причудам любимицы Вещий Олег. Никто не спорил с принятым князем-регентом решением, не возражал стройке, но Ольга знала, что не всем по нраву увеличивающаяся христианская паства.

– Ромея-черноризника зарубили топорами! – сообщил привратник-славянин из новообращенных подоспевшей к горящей церквушке матушке-покровительнице. – Убили и кинули прямо у алтаря, а затем бросили факел, чтобы скрыть убийство. А там березовый сруб! Горит, как смола! Кто убил – не разглядеть в кромешной-то тьме, но по всему было видно, что воины в дорогих варяжских кольчугах, знатные… Не губи, княжна, тебе только сказал. Боюсь, как бы не истребили меня с бела света за то, что застал злодеев за их черным деянием…

Выслушав свидетельство, Ольга принялась энергично тушить пожар, собственноручно принимая ведра с водой у ободрившихся с ее появлением христиан и сочувствующих. При хозяйке была и Малуша, прихватившая из княжьего подворья коромысла.

До прихода княжны все стояли как вкопанные, опасаясь приступать к тушению, ведь соглядатаи Свенельда находились здесь с самого начала, и молча взирали на разрастающийся огонь, ничего не предпринимая.

Сам воевода Свенельд прибыл позднее, когда строение окончательно превратилось в пепелище.

– Княжна, не утруждай себя бесполезным, – теперь уже властным тоном увещевал Свенельд. – Мы собьем спесь с поджигателей. Уверен, сие учинили древляне. С недавних пор они во главе с покушавшимся на твоего мужа Домаславом обитают в соседних лесах, привлекая на свою сторону всех недовольных. Бунт разрастается. До сегодняшнего дня разбойники совершали вылазки на наши обозы, но теперь обнаглели до крайности.

– Привратник видел людей в варяжских кольчугах и с топорами… – высказала свое подозрение княжна.

– Этот пьяница разглядел их лица? – насторожился воевода.

– Он отдал себя в руки Господа и перестал пить… Но лиц он не видел, – с сожалением ответила Ольга.

– Тогда его слова ничего не стоят. Мало ли что ему померещилось от страха. Говорю тебе, это древляне убили монаха-ромея и сожгли твою церковь, – повторил свою версию воевода.

– Откуда тебе знать, что монаха убили? – поймала его на слове княжна.

– Так об этом всему Киеву уже известно! – не растерялся Свенельд. – Этот болтун-привратник растрезвонил мрачную весть, как только обделался… Распространил клевету вместе с вонью. Никто из варягов не покусился бы на христианскую обитель, зная, что она значит для жены наследника престола.

– Ничего! – грозно изрекла княжна. – Теперь выстроим храм в камне, да и город окружим стеной не хуже хазарской.

– Дело твое, княжна. Мое же дело – крепости не строить, а брать приступом. На хазар бы, врагов твоих, пошел бы с превеликой радостью, да не дозволили! – горделиво заявил Свенельд.

– Твое дело было уберечь город от напасти… – напомнила Ольга поручение регента и своего мужа надменному воеводе, показавшему теперь свое истинное лицо и гонор.

Свенельд не особо таился в своем пренебрежении власти, даже позволил себе непочтительное обращение. Он совершенно не пытался оправдываться за то, что не углядел, не предотвратил злодеяние.

Дело нечистое, нетрудно было догадаться, что воевода что-то знал и скрывал. Вероятно, он и впрямь был причастен к поджогу, но говорить о своих догадках предусмотрительная княжна не стала. Не прощаясь с воеводой, она отправилась назад, в свои покои.

Малуша последовала за хозяйкой, но за углом ее окликнул разочарованный невыполненным договором Свенельд.

– Вижу, ты не использовала идеальное время суматохи для исполнения моего поручения… – сдавил, как прежде, ее руку воевода.

– Не ведаю ни о каком таком поручении! – огрызнулась ключница.

– Узнаю дочь Мала, строптивую и такую же глупую! – оскалился Свенельд.

– Не настолько, чтобы не понимать свою участь, исполни я то, что ты требовал от меня, – съязвила Малуша.

– Участь твоя предрешена! – уверенно заявил воевода. – Ты умрешь.

– Все люди умирают, а древляне благодаря тебе быстрее всех. Меня это не удивляет и уже не пугает… – подняла голову Малуша и вырвала свою руку. – Оставь в покое меня, и тогда я не выдам княжне твои черные замыслы. Но и помогать я тебе не стану. Для меня все вы враги. Но княжна меньше всех. Она добрая, и я не отплачу ей черной неблагодарностью. Ее сына тебе не выкрасть и не лишить жизни.

– А ведь точно! Древлянская ведьма! Вы все, как один, смеете угрожать тем, кто заведомо сильнее вас. Ступай, дура, весь твой род и все ваше племя будут истреблены. Попомни мое слово. Ни останется никого! Ни одного! И ты не оставишь потомства. Не заимеешь дитя никогда. Слышишь меня, таково будет мое наказание, рабыня! Я убью твоего суженого, Домаслава! Твоего отца! А тебя я не убью, ты сгниешь в заточении, тебя будут пользовать как шлюху ратники! И ты никогда не родишь… – Разгневанный Свенельд выкрикивал вдогонку свои проклятия, даже когда Малуша скрылась из вида.

Однако воевода не послал за ней, устремившейся вслед за своей хозяйкой, своих гридней. Что-то остановило его. Он осек себя на мысли, что рабыня смогла вывести его из равновесия, и намеревался в ближайшем будущем исполнить свое обещание в точности.

Зато люди Свенельда привели к нему привратника, бросившего тень на преданность воеводы.

– Так ты утверждаешь, что черноризника закололи мои ратники? Ты ведь разглядел варяжские кольчуги на злодеях. Можешь указать, кто именно? И я накажу возмутителей спокойствия за измену, как бы близки они мне ни были. Приравняю злодеяние к бунту против князя и скормлю псам… Или поставлю клеймо вот этим раскаленным прутом… – тихо прошептал воевода, взяв славянина за подбородок, дыша бедолаге прямо в лицо.

Жар от железа обдавал щеку. Христианину верно показалось, что угроза расправы касается именно его, а не учинивших злое. Так и было. Свенельд уже решил, как поступить со случайным свидетелем жестокой расправы над ромейским священником и обителью вражеской веры. Страх не всегда застилает глаза, иногда он их открывает. Не ровен час, христианин возомнит из себя святого мученика, коим поклоняются эти фанатичные служители распятого Бога, и отважится рассказать об увиденном подробно.

Не ожидая теперь защиты от покинувшей место пожара благодетельницы, сторож-привратник винил себя за неосторожность, и отсчитывал последние мгновения своей непутевой жизни. Он молился вслух христианскому Богу и просил лишь быстрой смерти.

– Так что? Кто из них? – повторил свой вопрос воевода.

Убийцы монаха стояли рядом. Они же были поджигателями. Привратник узнал их сразу и казнил себя за малодушие, которое проявил, когда поведал матушке не всю правду. Он мог выдать окаянных, когда княжна пришла к горящему храму в окружении целого отряда верных ратников и единомышленников в вере. Но он не сделал этого, рассчитывая, что кто-то другой откроет глаза Ольге и расскажет все без утайки. Но кто? Ведь лишь он один видел злодеяние своими глазами и смолчал. Что же теперь? Наказание Господа за ложь и трусость?

– Я ведь если скажу, что никого не разглядел, как сказал доброй княжне, то солгу снова, – неожиданно признался христианин. – К тому ж моя участь предрешена, ведь так, воевода?

– Так, но все ж поведай, хочу знать из любопытства, отчего не сказал Ольге, что узнал тех двоих, – продолжил диалог воевода.

– Испугался я, Свенельд, и жалею, что притворился незрячим…

– Так вот что! Выходит, ты предатель, раз не оповестил княжну. Утаил знание в угоду своей трусости и тем сохранил опасность для государства и вашей юродивой церкви. Притворился незрячим, справедливо тебя ослепить, раз ты не пользуешься глазами, когда нужно.

Свенельд осуществил задуманное, собственноручно выколов глаза привратнику. Истошный крик, производное шока и боли, пронзил ночную тишину. Но никто не услышал бы стона, по ночам при Свенельде в столице перемещались перебежками. Без особой надобности люди не казали носа из своих жилищ, откладывая на утро неотложные дела, предпочитая пересидеть тревожное время отсутствия справедливого регента и его соправителя, княжича Игоря, славного добрым сердцем. Под покровом ночи в Киеве теперь творились бесчинства, и крик никого боле не удивлял и не трогал.

– А теперь ступай куда глаза глядят! – приказал воевода незрячему христианину, и привратник пошел, не ориентируясь в пространстве, нащупывая опору в стенах и столбах, спотыкаясь на каждом шагу, падая и вновь поднимаясь, продолжая бороться за жизнь и молиться.

– Ты отпустишь его, ярл? – спросили своего вождя приближенные берсерки.

– Я хочу задать вам тот же вопрос, – пронзил он взглядом коршуна двоих своих соратников. – Как вы умудрились отпустить человека, который вас видел? Он превратился в слепца из-за страха. Вы же слепцы из-за глупости. Разницы нет. Так уравняем жребий! Устроим ночное игрище. Завяжите им глаза. Пусть найдут и убьют христианина.

Охота началась. Вооруженные топорами ратники Свенельда с завязанными глазами пустились в погоню за слепцом. Они преследовали его по шорохам и стонам, ослепленный привратник полз и вставал, не прекращая молиться вслух. До него докатился пронзительный смех язычников, они хохотали, крича:

– Посмотрим, поможет ли тебе твой Бог, что не помог ромею и твоему храму!

Осознав, что проклятые варяги будут смеяться над ним, пока не убьют, он собрал в кулак весь свой дух и встал во весь рост, превозмогая боль. Он больше не бежал. Не искал убежища в вечной теперь ночи. Кровь стекала с глазниц, но не было больше боли. Вдруг стало легко, в преддверии смерти привратник нашел утешение. Оно укрепило его дух. Пролетевший со свистом предмет, прямо у уха, конечно же был топором. Он не увернулся в первый раз. Не согнулся и во второй. Ведь он ничего не видел. В него метали топоры. Варяги глумились, подсказывая охотникам правильную траекторию:

– Чуть левее! Бросай немного левее. Стой там же! Чуть ниже!

Смех прекратился с третьим броском. Прекратился для христианина, упавшего замертво с топором, торчащим в груди. Для Свенельда и его дружины хохот продолжился. Берсеркам сняли повязки и поздравили с попаданием. С тем, что в доблести они превзошли самого одноглазого Одина, во имя которого пошли бы на смерть!

Все радовались, как дети. Все, кроме воеводы Свенельда. Он вдруг понял, что на одном страхе славян не удержать в подчинении. Олег оказался хитрее и прозорливее. Но его беда в том, что, приблизив славян, он отдалился от своих истоков, пренебрег своими богами и уравнял с рабами своих сородичей, с которыми обязан был разделить власть и славу. Привилегии варягов должны оставаться незыблемыми и несокрушимыми. Все остальное сгорит, как этот храм и его бесполезные защитники. Кто этого не понял, того ожидает смерть!

Глава 23. Змея

Ромеи выполнили все условия, и согласно договору-хартии нужно было возвращаться. Войско и флот русов, из врагов превратившихся в союзников Византии, беспрепятственно и даже торжественно, как провожают героев, пропустили через ворота гавани Золотой Рог в Босфор.

Семьсот воинов-варягов, нанявшихся на службу к императору ромеев, посадили на собственные ладьи и греческие триеры и с честью, под звуки горнов и барабанов, отправили на подмогу императору, который успешно отражал нашествие халифата на Крите.

Олег шел на флагманском драккаре, он сидел на корме, закрыв голову шкурой, не собираясь ни с кем общаться. Весь путь он был в плохом настроении, причину которого не мог объяснить сам себе.

Все видели в богатой добыче, в новых парусах, в минимальных потерях и заключенной хартии с империей безоговорочную капитуляцию византийцев, но почему же регент считал себя оплеванным? Олег не мог ответить на этот вопрос сам и тем более не хотел обсуждать ни с кем итоги организованного и выстраданного им похода. Поэтому он и не показывал своего лица до самого устья Днепра, не взяв в рот ни крошки хлеба и не пригубив ни воды, ни меда, ни вина из подаренной Зоей Углеокой расписной амфоры с изображением античного Геракла.

Плохие предчувствия на пару с морской болезнью терзали и Деницу-ведуна. Он немного освоился и привык к суровости морского перехода на ладье, да и погода стояла безоблачная. Тошнило его теперь намного реже, но сознание будоражило что-то неведомое, и это что-то должно было произойти в Киеве, после возвращения. Ему не хотелось домой, и это казалось странным самому волхву, он ерзал, словно уж и пребывал в постоянной панике. Все его движения стали неестественными, а взгляд пустым и абсолютно рассеянным.

Игорь не хотел мешать дяде в его размышлениях, он был уверен, что войско заслуживает триумфальной встречи в родных землях. И он не сомневался, что в Киеве войску устроят прием, подобающий римским церемониям времен легендарного Цезаря! А как же еще? Ведь всесильные ромеи являлись проигравшей стороной, иначе они никогда не подписали бы хартию и не заплатили бы такую дань!

Игорь даже не хотел думать, что в политике не бывает договоров, которые нельзя нарушить, а дань могла быть всего лишь отсрочкой для подготовки сокрушительного удара…

Прибыв в столицу, на берег под ликование толпы сошел только княжич. Он оказался в объятиях жены, вышедшей на пристань с ребенком, и даже не заметил, что регент остался на палубе, приказав покинуть драккар всем, кроме волхва.

Спустя ночь после пиршества и долгих разговоров с княжной, которые, в частности, касались сожжения христианского храма и предполагаемых поджигателей, Игорь опомнился и стал искать дядю.

Поиски регента сперва не увенчались успехом, что привело дружину в замешательство. Но потом все разом вспомнили о ладье. Не могло же случиться так, что все это время, когда войско отмечало триумфальное возвращение из похода, предаваясь разврату и пьянству, регент провел на драккаре в обнимку с черепом вороного Локи на форштевне? Все вспомнили странность в поведении князя и его гадателя, зажгли факелы и пошли к пристани у главных ворот.

Оказавшись на палубе, княжич и приближенные увидели исхудавшего и посиневшего Деницу, который вырывал клоки из своей рыжей бороды, оплакивая Вещего Олега. Игорь склонился над трупом дяди, не веря своим глазам. Но как это могло произойти? На нем не было даже ссадин. Никаких следов насильственной смерти.

– Как это случилось? – спросил он Деницу. Тот лишь выл и рыдал. Бесполезно было даже трясти его за грудки. Волхв издавал звук, напоминающий шипение, и показывал руками извивающуюся змею.

Откуда гадюка на драккаре? Волхв и раньше был горазд сочинять несусветные нелепицы. Так что сразу никто не придал значения его знакам и намекам, посчитав их за бред полоумного. Разум ведуна наверняка помутился вследствие шока.

Дружина по научению Асмуда, в обход возможному сопротивлению и упреждая любые действия ненадежного Свенельда, немедленно провозгласила новым и единоличным правителем Киева и Руси Игоря Рюриковича, единственного претендента на княжеский скипетр, наследного князя по праву рождения, и передала ему печать и символы власти.

Игорь принял в бражном зале не только атрибуты княжения в виде указа и короны, но и провозгласил величайшую тризну по почившему регенту, приказав достойно похоронить князя по варяжскому обряду, невзирая на сопротивление славянских жрецов, проводив его в Вальгаллу в дорогих одеждах вместе с ладьей, оружием, любимыми наложницами и близким его сердцу ведуном-Деницей, без которого Олег не мог обходиться ни в одном начинании, которому безоговорочно доверял и чей совет признавал за дельный и чуть ли не пророческий.

– Змея! – кричал волхв, озвучивая редкими репликами свои беспорядочные мысли. Возбужденный предстоящей гибелью на горящей ладье, он потерял мистические способности и даже дар речи. Он то рыдал, то стонал… Страх смерти обуял его сознанием и мешал сосредоточиться, истребив все его красноречие.

Для окружающих в Денице не было никакого проку, весь его авторитет растаял со смертью покровителя. Он был лишь придатком всемогущего князя, его продолжением и правой рукой, но при жизни. Смерть регента сделала из ведуна сакральную жертву, вся суть которой сводилась не к ублажению и умасливанию богов, чьим именем прикрывался волхв, а к выражению признательности нового князя своему воспитателю.

И не важно, оценил бы наставник намерение нового правителя казнить на тризне его любимца Деницу. Показательная смерть являлась еще и назиданием для жрецов, которые уже примеряли на себя лавры новых духовников и провидцев. Уж в чем в чем, а в этих шарлатанах князь Игорь вовсе не нуждался. Во-первых, у него была Ольга. Она считала их лиходеями и лжецами. А во-вторых, он чуял нутром, что после возвращения из похода держать такую большую армию нет смысла. Ее придется распустить, что означало укрепление позиций старой варяжской дружины, которой славянские боги были не по душе. Открыто отвергать славянских богов князь Игорь не стал. Это оскорбило бы память Олега. Но дал себе зарок не потворствовать усилению славянского жречества в ущерб старому скандинавскому пантеону богов и христианским симпатиям своей любимой супруги.

Перед погребением Олега переодели в самые дорогие одежды: кафтан с собольим мехом, лисью шапку и красные сапоги. Тут-то и обнаружилось открытие в виде змеиного укуса, подтверждающее слова полоумного ведуна Деницы.

Деница воспрянул духом и заговорил, как прежде, указывая на свою правоту. Он заглядывал в глаза приближенным нового князя в поисках спасения, приговаривая:

– Я же говорил, укус! Гадюка. Она выползла из черепа Локи и ужалила князя в руку, чуть выше локтя! Вы ж видите сами! Я говорил! Я предрекал смерть князя через его коня! Конь хоть и мертв, но судьба привела Олега к останкам Локи, чтобы убить. Я предвидел это! Все, как я предсказал! Я провидец, я могу пригодиться! Кто лучше меня истолкует сны и предскажет победу иль пораженье в походе?! Вспомните! Ведь я говорил, убьет князя его конь. Так и вышло!..

Однако участь ведуна была предрешена. Его повели на заклание, когда флагманскую ладью обложили бревнами и хворостом. Заодно упрекнули, сказав:

– Не конь, а змея убила Олега…

Для лошадей князя и волов с княжьего двора привезли фураж и кормили до тех пор, пока жрецы не бросили жребий. Берсерк перерезал избранному вырезанными к тризне рунами жеребцу шею. По иронии судьбы это был вороной красавец, напомнивший всем Локи. Перед тем как быка и жеребца возложили к ногам почившего князя, кровью животных умылись земледельцы.

Началась тризна. Убиенного гадюкой князя оплакивали поединками в его честь и песнями скальдов о его легендарных деяниях, благо они не были сложены наспех.

Варяжские плакальщицы выли не переставая, вспоминая доброту уходящего в чертоги Одина князя-регента, мудрого и справедливого владетеля и доблестного воина. Они же подвели к берсерку девицу, которую споили медом до беспамятства, тот ловко взмахнул ножом, и она окровавленная рухнула на палубу, залив своей кровью дорогой ковер с орнаментом из Ширвана – подарок хазарских купцов-радомитов.

Славяне пели заупокойные песни под бубны и обложили кострами алтарь Перуна. Киев призвал всех богов, кроме неизвестного Иисуса.

Молитву невидимого Бога читала лишь Ольга, да и то не в храме, а тихонько в углу, в своих покоях, целуя икону – подарок Фотия. Даря икону с Богоматерью и Младенцем, греческий проповедник предупреждал, что, обращаясь к ней, молящаяся должна просить Заступницу на коленях и будет услышана, если верит. А просила княгиня о том, чтобы оказался добрый князь на небесах в прекрасном Эдеме, перенесенном с грешной земли на облака за людские грехи, и еще просила не судить строго мужа ее, что затеял весь этот языческий ритуал с погребением огнем, так как руководствовался новый князь политической целесообразностью, удовлетворяя потребности свирепых сородичей, коим нет дела до Истины. Ублажая их ожидания, князь таким образом выживает и упреждает возможное возмущение соперников.

Деницу привели последним, когда поднесли факелы. Берсерк уже занес нож, чтобы бросить тело ведуна к ногам бывшего князя, но волхв взвыл и потребовал слова. Князь Игорь позволил жестом.

– Я хочу умереть так же, от змеи! Так повелели боги.

Все переглянулись, ожидая решения Игоря. Тот выдержал паузу, а затем спросил волхва:

– Кто из богов?

– Новые боги славян, что стали светочем для Олега в ущерб Одину!

Провокация удалась. Фанатичные славяне обступили ладью, ожидая решения в пользу выбора угодной их богам смерти. Однако поиск гадюки мог бы отсрочить ритуал, продлить жизнь Деницы и вызвать недовольство варягов. У драккара собрались и люди Свенельда, готовые расправиться с необузданными рабами, возомнившие своих богов равными Одину и Фригг. Эти людишки в лохмотьях не стоили перышка ворона, а уже осмеливались что-то требовать!

Князь Игорь понимал, что от него требовался быстрый ответ, в котором нельзя было ошибиться. Этот ответ должен был вобрать в себя всю мощь нового порядка, который строился здесь и сейчас единственным наследником конунга Рюрика, что был по знатности намного выше, нежели убиенный змеей регент.

– Вижу, ты хитрец, Деница, и любое свое пророчество, даже несбывшееся, оборачиваешь в свою пользу. А теперь придумал, как бросить своего благодетеля, моего дядю и наставника, одного на пути в Вальгаллу. К тому же гадюка не жалит гадюку. Убейте его и жгите драккар!

Фанатики не дали берсерку выполнить приказ нового князя, поправшего их богов с первого же дня правления. Они оттащили Деницу, но варяги уже обнажили мечи. Игорь дал знак, и бунтарей перебили. Деница заливался слезами, исторгая проклятия в адрес Игоря и предрекая ему скорую смерть:

– Вижу, падешь от тех, кого истребляешь. Новые боги сильнее старых богов! Не зря Олег утвердил их на этой земле и поклонился их светочу! Падешь от несправедливости своей и рассеян будешь по частям! Куски твои разлетятся по полю, и звери лесные сожрут их, и не будут погребены твои останки в земле, и придет конец всем богам, на которых ты уповаешь! Нет больше Одина! Он не защитил своего слугу! Нет Одина! Отмщен буду Перуном-громовержцем, с его именем на устах погибаю!

Берсерк дотянулся до бороды волхва, дождавшись, когда он умолкнет. Новое пророчество никого не удивило, все ходили под смертью. В мирное время славяне из друзей могли превратиться в разбойников, не давая наслаждаться властью привилегированной варяжской верхушке. Консолидировать племена нужно было лишь перед крупными походами. В остальное время необязательно было делать вид, что их боги так уж могущественны. Деницу сразили ловким движением топора. Ему раскроили череп в отместку за гнилой язык. А ведь мог бы умереть красиво – с аккуратно перерезанным горлом. Тело волхва бросили к волу и жеребцу, присыпали его же рунами и подожгли хворост и поленья у подножия драккара.

Огонь разгорался медленно и дымно, поглощая мертвых обитателей последнего пристанища легендарного регента и знатного воина. Зажженную ладью спустили на воду по бревнам волоком, и кто-то вдруг увидел ту самую гадюку, да не одну, а несколько. Змеи выползали из драккара вместе с крысами. А одна высунула на мгновение свою голову из конского черепа на форштевне и одним броском шмыгнула с корабельного носа прямо в воду. Надо же! Волхв ведь был прав…

Зрелище горящего судна отвлекало от мрачных мыслей. Скоро все было кончено и судно затонуло в реке. С высоких сосен за тем наблюдали Домаслав и его подручные. Они взирали на тризну киевлян не без удовольствия. Ведь их смелая ночная вылазка привела к поразительному результату.

Подброшенные на флагманский драккар ядовитые змеи, выловленные из водоемов и болот, пойманные в лесах и заточенные на время в клетку, пригодились, как и обещал вождь Домаслав. Змея ужалила того, кто хуже змеи, их главного притеснителя, Олега, и сразила его насмерть! Они не бессмертны, эти варяги. И участь сия постигнет и их нового князя, обидчика гордых древлян.

Глава 24. Замятня

Прошло два года. Распря казалась неизбежной. Обогатившиеся после похода в Византию варяги быстро растратили привезенное богатство и принялись за старое. Грабежи и набеги участились, несмотря на запрет князя.

Княжий суд не пугал и горделивых славян, почувствовавших вкус крови и легкой наживы. Консолидация на время похода не сплотила варягов и новых бояр, а метания Игоря заставили их искать защиты лишь в собственных силах.

Уделы превращались в крепости. Племенные вожди запирались в них, ожидая полюдья за частоколом, с вооруженными сородичами. Никто не хотел платить дань. Ненависть друг к другу нарастала. Только хазары да ромеи называли теперь северян общим именем «русы». На деле каждый был за себя.

Первым начали дружинники Свенельда. Они стали задираться и провоцировать верных Игорю ратников на потасовки и даже вооруженные ристалища. Вскоре и сам воевода явился в бражный зал. Это произошло в разгар празднования трехлетия Святослава. Он нарушил пиршество грубым призывом к немедленной атаке на хазар.

– Неужто в такой день я должен обсуждать с тобой государевы дела? – не поддался уговорам жены не вступать со Свенельдом в распрю князь.

– А чем этот день лучше или хуже другого такого же дня? – играл на публику самый могущественный воевода. – Эти вечные празднества не истребят мою память и не заглушат боль моих братьев, что томятся сейчас в хазарской тюрьме.

Игорь смотрел на молчаливую свору присоединившихся к Свенельду искателей приключений, готовых в любую секунду выступить по приказу своего вожака куда угодно. Хоть на Хазарию, хоть на князя.

Пожалуй, со смертью регента управлять этой разобщенной страной стало тяжело, почти невыносимо. И стыдно, прежде всего перед Ольгой, ведь любимая не могла не чувствовать его слабость. А Асмуд, ставший добрым кормильцем малыша Святослава, души не чаявшего в седом весельчаке, наверное, уже презирал своего сюзерена…

– Этот день лучше других для меня, – собравшись с мыслями, изрек Игорь, стараясь не выдавать крайнее напряжение. – Ведь единственный наследник имени Рюрика, конунга этих земель, княжич Святослав, будущий князь всей Руси и царь болгар, родился в этот день и доставил радость своим появлением всем, надеюсь, и тебе! Ты же верен присяге законному князю, не так ли? Народ ликует и радуется, ты же не хочешь мешать празднеству? Ты же не вторгся на пир с целью поторопить меня с объявлением войны Хазарии? Упрекнуть меня в том, что я тяну с решением?

– А если и так! – принял вызов Свенельд. – Объяви войну нашим врагам, что держат в полоне наших братьев! Удвой наше ликование, добавь повода для веселья!

Все застыли в ожидании, что ответит князь Игорь. Асмуд нервничал, жалея, что не облачился в боевые доспехи и распустил славянские формирования, в которых теперь было гораздо больше дисциплины и проку, чем в старой гвардии.

Игорь встал с трона и подошел к сыну. Святослав смотрел на отца, хлопая глазками, ему было тревожно, но он не плакал. Лишь прижался к ноге своего отца и отвернул голову в сторону матери. Отец подхватил Святослава под мышки, подкинул в воздух и, поймав, расхохотался. Да так заразительно, что засмеялись все в бражном зале. Все, включая соратников неуправляемого воеводы.

– А вот пусть мой наследник и объявит войну! – неожиданно заявил князь. – Это будет мой ему подарок на день его рождения на свет. Пусть малыш почувствует себя властителем сызмальства! Ему уготована судьба непростая, так пусть привыкает. Сынок, объяви войну!

– Объявляю войну! – тут же пролепетал Святослав.

– Ну вот, война объявлена! – улыбнулся Игорь и пренебрежительно повернулся спиной к воеводе, намереваясь проводить сына к матери.

Свенельд стоял в смятении, не соображая, как реагировать на явное издевательство. Принять его на свой счет или обернуть в свою пользу… Наконец, дождавшись, когда мальчик усядется на трон, он рявкнул:

– Ну коль так, я не возражаю, что отныне самые важные решения, касающиеся объявления войны или заключения мира, будут зависеть от отрока. Ведь князь самоустраняется.

– Держи в себя в руках, князь… – шепнул на ухо Игорю Асмуд. Это было трудно. Назойливый Свенельд нарывался, как вол на вилы. Но Игорь смог. Рисковать жизнью жены и сына, своих воинов он не хотел.

– Опять ворчишь, воевода… – придавая голосу нотки снисходительности, произнес Игорь. – Тебе же сказали, что будем выступать. Война объявлена, так иди и готовься, коль тебе не до праздника. А нам дай повеселиться! Нам есть время до праздного застолья и повода теперь два! День рождения наследника и война! Ты получил что хотел, так не мешай и нам! Ступай точить топоры!

– Они наточены, и мы готовы к войне. Твое слово, князь! Война! Твое слово! Идем готовить драккары к походу! Время не ждет! Но ты должен знать, что, если ты насмехаешься над нашими чаяниями и наутро с похмелья скажешь, что объявление войны – всего лишь шутка, мы не посчитаемся с твоей короной. Отсвет твоей короны не заменит нам солнца! А оно перестало нам светить с того самого момента, как хазары закрыли в темнице наших братьев!

Эти слова вызвали одобрение многих. Даже дружинники Игоря проглотили слюну, молчаливо поддерживая слова воеводы. Ведь они такие же, как берсерки, попавшие в хазарскую западню. Они маленькие люди и тоже хотели бы, чтобы об их судьбе пеклись сильные мира сего. Чтобы о них заботился и всегда помнил князь, ради которого они в любую секунду пожертвуют жизнью. Чтобы их пошли вызволять, попади они в позорный плен.

Последнее слово было за Свенельдом. Одержимый воевода не остался на празднике, за ним демонстративно вышли и верные ему соратники-варяги. Их было не меньше, чем воинов в дружине князя. Бойни удалось избежать, но никто не знал, что принесут ближайшие дни.

Глава 25. Раскол в армии

Игорь помнил назидание Вещего Олега: не хвались, идучи на рать, а хвались, идучи с рати. Можно было оттянуть время, сославшись на подготовку к походу на хазар, но нельзя было не идти. Война была неизбежной, но направление удара консолидированного войска русов выбирал не князь. Теперь он принимал решения под давлением иного центра силы, грозного и независимого от его воли. А это означало, что княжеская власть пошатнулась.

Подготовка велась ускоренными темпами, с оглядкой на недовольного Свенельда. Он считал, что с хазарами легко совладать и без славянского ополчения, за глаза обвинял князя то ли в медлительности, то ли в трусости, то ли и в том и в другом одновременно. Первым советником князя стал Асмуд, он призвал Игоря не обращать внимания на дерзкого воеводу и идти по стопам Олега, который не чурался привлечением славян для усиления войска и осознавал, что победить можно лишь сообща.

Варяжские сородичи все больше прислушивались к Свенельду. Тот задабривал их подачками в виде конфискованного у новых бояр, обвиненных в измене, добра. Поводы для обвинений находились быстро. Достаточно было выстроить слишком высокий частокол вокруг острога, и Свенельд мог спросить:

– От кого решил укрыться за стеной кольев? Уклониться от дани задумал?

«Изменник» отделывался откупом, если не желал лишиться головы. Свенельд и его дружина богатели, обирая городища. Ратники Игоря завидовали и зачастую в разговорах восхищались предприимчивым воеводой, который не забывал своих соратников. Нет, его не любили, но уважение своими действиями он снискал. Во всяком случае, варяги Игоря не осуждали собратьев и не отказались бы пощипать тех из славян, кто после одного похода возомнил себя воином…

Как бы все закончилось, коль пришлось бы Игорю отправиться на драккаре в поход, инициированный его недоброжелателем Свенельдом, неизвестно. Возможно, Игорь бы пал, не дойдя до волока меж Доном и Итилем, не случись аккурат перед спуском на воду нового флагманского драккара события, перевернувшего все с ног на голову.

В Киеве появился однорукий странник в лохмотьях и с посохом, который направился прямиком ко князю. В его искромсанном шрамами лице невозможно было угадать знакомые черты, но старый Асмуд узнал ратника по голосу.

Его имя почивший Олег знал наизусть, так как был это один из самых отважных мореходов и бесстрашных воинов его доблестной дружины. Звали его Кнут. В прежние времена он прослыл заводилой и душой компании. Теперь на нем буквально не было живого места, он вонял смрадом и дышал гнилью. Но страшнее всего был не его вид, в шок повергала его история.

Прибывший из Ромейского царства Кнут-мореход поведал чудовищный рассказ, выслушав который князь передумал идти на Хазарию. После этого рассказа князь знал, что предпримет. И его поступок никто бы не осудил. Ведь месть для варяга – дело святое!

Те семьсот воинов, что нанялись в имперскую гвардию и отправились на двадцати драккарах и двух ромейских триерах на помощь византийскому василевсу Льву VI Философу, по словам Кнута, погибли все до единого в результате заговора византийского императора и его супруги Зои Карбонопсины. И только Кнут остался в живых.

Попав в плен к агарянам, он принял веру магометан. По его словам, он пошел на хитрость и сделал это для того, чтоб остаться в живых, чтобы мусульмане доверили ему выполнение деликатного поручения и отпустили. Но вернулся он в Киев не только вследствие прямого содействия агарян, но больше из-за собственного раскаяния. Однако это самобичевание не отменяло выполнение Кнутом поручения самого халифа, доверившегося ему лишь после поручительства какого-то праведного старца-аскета.

История казалась невероятной, но Кнут наверняка не лгал. Его глаза источали искреннюю боль. Когда он говорил, то смотрел прямо и не боялся смерти. Он поведал о вероломстве ромеев. Но было видно, что прибыл он с твердым намерением не только рассказать правду, но повиниться перед братьями за трусость и предательство богов, а главное, доказать им, что не поступился честью. Кнут выбрал для этого чудовищный способ, о котором до поры до времени умолчал. Но князь предполагал, что речь может идти лишь о совершении жертвоприношения в честь Одина.

– Рассказывай все подробно! – приказал князь Кнуту, собрав воевод и варягов в бражном зале. Он уже слышал рассказ, но пожелал, чтобы он прозвучал снова, во всех красках и деталях, из первых уст.

Кнут прокашлялся, перед тем как изложить все, что хотел донести. Попросил принести кинжал, масло и горящий факел. Никто, кроме князя, не знал, зачем, но стражники исполнили его просьбу.

– Мы прибыли к василевсу и встали на якоря возле прекрасного острова Крит, усыпанного золотым песком и утыканного пальмовыми рощами… – начал свой рассказ Кнут, прерываясь на долгие паузы, словно проталкивая комок в горле и глотая воздух. – Там засели агаряне, и их войско было несметным. Ромеи ничего не могли сделать, все высадки заканчивались их паническим бегством. Агаряне осыпали ромеев градом камней и копий со скал, а их легкая конница и всадники на верблюдах добивали с флангов…

– Дальше, что было дальше? – Игорю не терпелось увидеть реакцию варягов на то, что ужаснуло его самого.

– И тогда василевс призвал нас, варягов-наемников, которым были обещаны земли в лен на этом райском острове. И золото. Много золота… Мы должны были атаковать там, откуда агаряне не ждали, чтобы отвлечь их основные силы от укреплений. И нам это удалось. Мы обогнули остров на драккарах и высадились под покровом ночи со стороны финиковой рощи, там, где не было скал. Но мы не застали врага врасплох. Дозорные агарян обнаружили нас на подступах, и войско халифа обрушило всю свою мощь на наш отряд. Они выстроили свое войско полумесяцем. Мы ринулись на них, сомкнув щиты и продвигаясь под градом стрел. Но они не приняли бой! Мы углублялись, а они отходили. Их центр отдалялся, а фланги медленно смыкались позади нас. Так мы оказались полностью окруженными. Они бросали копья со всех сторон. Мы держали стену не меньше часа, уверенные в том, что василевс атакует позиции агарян на скалах и скоро придет подкрепление. Но натиск усиливался, их верблюды пробили брешь, и нас накрыла целая лавина агарян, а подмоги все не было. Половина дружины полегла.

– И что было дальше? – поторопил князь, уже слышавший всю историю.

– Мы попытались пробиться. Ценой огромных жертв мы отступали к морю, чтобы под прикрытием берсерков попасть на свои драккары, но мы увидели, что часть из них уже горит. А оставшиеся поджигают с хеландий и дромонов. Наш флот уничтожили.

– Кто? Кто уничтожил драккары? И что стало с вами? – Князь требовал четких ответов. Варяги не любят недомолвок. Они должны были услышать всю правду вслух.

– Мы отбивались от преследователей, но не верили своим глазам, глядя в сторону моря. На кораблях неприятеля, что жгли наш флот, мы разглядели не черные флаги халифата, а знамя василевса. Он предал нас. И нас всех перебили. Агаряне глумились над трупами, поднимая их на пики, привязывали к верблюдам раненых и гарцевали на своих скакунах вдоль берега, пока мои братья не захлебнутся или не разобьют головы о камни. А затем они рубили головы мертвым и сажали на копья! Они добивали всех. Добили бы и меня, потерявшего в бою руку. Но меня не убили…

– И почему же они пощадили тебя? – глядя поверх рассказчика, в сторону обомлевшей от вестей толпы воевод и ратников, вопрошал князь.

– Потому что я бросил доспехи и топор и поплыл в море, гребя уцелевшей рукой… Сперва они пускали мне вослед стрелы, но потом агарян одолело любопытство. Ведь я плыл в никуда. Наши корабли горели, а на борт дромона ромеев меня бы не подняли, греки пустили бы в меня стрелу или дождались бы, пока я утону… И тогда я вернулся и вышел из моря безоружный. Я побежал на агарян изо всех сил, желая отдаться в руки Одина, но прежде унести с собой хотя бы одного мусульманина! Я мечтал о смерти в бою, хотел задобрить богов, пасть как воин… Но меня сбили с ног и принялись избивать сапогами. До тех пор, пока их военачальник не остановил истязание. По его приказу мне прижгли рану и выходили. Я не понимал причины, почему меня оставили в живых. Но потом мне сказали, что я должен стать гонцом и поведать князю о предательстве ромеев, чтобы настроить князя против новых союзников. Он отдал меня в руки лекаря-суфия, подвижника ислама, который объяснил мне основы новой веры, а также сказал, что мне не помогут добраться до дому и, скорее всего, убьют, если не поверят, а поверят мне только в одном случае – если я приму ислам и поклянусь Аллахом. Я отказался. И меня бросили в трюм большого корабля, долго держали на цепи. Я жил во мраке и потерял счет дням. Ел помои. Меня снова истязали. И я пал духом, призвал на помощь их бога и согласился на обрезание. Суфий свидетельствовал перед халифом, что я преобразился и готов исполнить поручение. И вот я здесь…

– И что это может отменить? – разнервничался воевода Свенельд, понимая, к чему клонит князь. – Что может изменить свидетельство труса, предавшего своих братьев и богов?! Ты объявил войну устами княжича, и мы разослали гонцов во все веси, чтобы пополнить войско смердами, хотя должны были отбыть тотчас в Хазарию. Что теперь?

Князь никак не отреагировал на реплику воеводы, помешал это сделать Кнут. Калека сбросил с себя лохмотья, представ полностью обнаженным, оттянул свой детородный орган единственной рукой, в которой умудрился одновременно зажать кинжал, отрезал его и бросил перед ногами вместе с окровавленным клинком, затем облил себя маслом и поднес факел.

Он горел у всех на глазах, как горшок со смолой, и сперва никто даже не пытался его потушить. Кнут стоял весь в огне и продолжал говорить, изнемогая от ожогов и боли, но стараясь донести свои последние слова отчетливо и громко:

– Отвергаю бога мусульман! От имени наших богов призываю покарать христиан и их царя! Они предали нас! Жертвую собой в доказательство истины. Предаю себя в руки Одина ради Вальгаллы и победы над Царьградом!

Князь и все собравшиеся не проронили ни слова, пока обуглившийся труп Кнута почти не истлел. Только после этого кто-то принес ведро с водой и вылил его на золу.

– Вода его уже не спасет, – цинично заметил Свенельд.

Игорь же сорвал копье со стены и выкрикнул в толпу:

– Вы хотели войну! Вы ее получили! Мы идем на Царьград во имя мести!

Одобрительные возгласы дружины не оставляли планам Свенельда ни единого шанса. Князь бросил копье в византийский щит, прибитый на стене, и попал точно в цель. Ратники исступленно кричали:

– Смерть ромеям!!!

Свенельд плюнул на обугленный труп Кнута и, прошипев напоследок: «Здесь смердит хуже, чем в христианской могиле!», отправился восвояси. Он решил идти на хазар самостоятельно.

Войско раскололось. На каганат отправился воевода Свенельд. В его распоряжении было восемьсот драккаров, вместивших двадцать пять тысяч воинов. Костяк войска составляли варяги и прибывшие искатели приключений из Скандинавских земель. Славян тоже хватало, но Свенельд, не жалуя их, вооружил их слабо, ламинарных доспехов и кольчуг на славян не хватило.

Свенельд согласился использовать вассалов в качестве рабочей тягловой силы во время волока между реками, вспомогательного войска и лучников. Он не хотел особо рисковать, намереваясь взять у хазар тамгу – знак беспрепятственного прохода мимо их земель, атаковать Ширван и обменять в Итиле заложников на часть добычи. В случае, если хазары пойдут на обострение при виде столь мощной армады, Свенельд полагал, что сумеет расправиться с ними молниеносным ударом, отбить пленников и разграбить хазарские житницы.

Игорь располагал более многочисленной силой. Его флот состоял из тысячи ладей и сорокатысячного войска, с установленными на них осадными орудиями, славянское ополчение было куда более подготовленным. Его прямой задачей была месть. План состоял в том, чтобы потрепать войска ромеев, разграбить окрестности на побережье Понтия и установить контроль в долине Дуная. Для этого Игорь отправил послов к печенегам, и те согласились выступить совместно, что давало Игорю преимущества.

Однако иллюзорное преимущество вылилось в явное предательство. Печенеги сразу же предупредили византийцев о готовящемся походе русов. Зоя Карбонопсина убедила императора в том, что «северных скифов» нужно остановить у входа в Босфор…

Глава 26. Беглянка

Малуша встала спозаранку, под крик петухов. Заплела косы, покормила поросят, бросила клевер в клетку зайчатам, разбудила рабынь. Скопилась груда грязного белья, и пора была собираться на портомойню.

Медленно пробудившись, сонные служанки лениво умывались, но с княжьего двора выходили уже бодрые со стиральными досками-вальками. Ключница повела их через рыночную площадь, где самые проворные славяне-торговцы уже зазывали к своим лоткам с пряностями, зайчатиной, лесными грибами, дичью, черникой и медом.

Усатый торгаш угостил молодок ягодами и медовыми сладостями, завлекая на разговор. Малуша не препятствовала флирту, вспоминая своего суженого. Звонкий девичий смех – ответ на пошлую шутку и скрученный ус – заполнил рынок. Наконец ключница княгини вспомнила о субординации и велела идти дале, а то на пристани разберут все плоты и придется стирать у берега.

Черный аист парил над камышовыми крышами замшелых срубов. Птица показалась Малуше грациозной, но чересчур тощей и какой-то чужой. Добрый ли это знак? Аист ведь всегда предвещает потомство. Но почему он черный? Малуша вдруг вспомнила слова ненавистного воеводы о том, что не видать ей ни мужа, ни собственного дитяти, никогда ей не заиметь потомства, не исполнить заветную мечту любой девицы, не обзавестись семьей и плодом любви – ребеночком, зачатым в браке.

У воды уж плескались купальщицы, щебетали ранние птахи. Заря наступала. Сизые облака разлетались, превращаясь в лазоревый дым. Прачки разобрали плоты и оттолкнулись от берега подальше от мутной воды.

Лес по реке уже не сплавляли. Флот покинул столицу и ушел в поход. Река была прозрачной и чистой, как девичья слеза. Солнце отражалось в ней золотой лесенкой, устилая путь в неизведанный и спокойный мир, который бывает только во снах. Там любимый и радость, детский смех и надежда, там нет зла и смерти.

Ее защита, брат Добрыня, ушел на Царьград под предводительством князя во главе собственной дружины. Он достиг небывалого для древлянина положения и приказал ей не бояться злодеев. Он теперь слепо верил в будущее их племени под покровительством великого князя, ему внушили миф о неразделимой судьбе славян и варягов. Добрыня не видел ныне иного пути для древлян, кроме строительства государства русов, способного одолеть несметные рати в дальних походах.

Княгиня Ольга тоже была добра к ней, предлагала даже приставить стражу от назойливой опеки коварного Свенельда, а еще привить благоговение перед невидимым Богом, Который лишь один все видит и чурается бесполезных идолов, Который прощает врагов и блудниц и Которого нельзя убить, потому что Он вечен.

Когда княгиня рассказывала про своего Бога, ниспосылающего на избранных Святой Дух, ее глаза озарялись проникновенным светом, и Малуша растворялась в ее вере. Но как только княгиня замолкала, на душу ключницы вновь ложились черным покрывалом непреходящее чувство тревоги и безмерная тоска. По родным, по дому, по Домаславу. Где он? Милый сердцу и любый душе, тот, кто приходит во снах и целует так, что не хочется пробуждаться.

Унылая печаль обращала взор Малуши мимо цветущей вербы, дрожащей даже от слабого ветерка, на верхушки вековых сосен, согнуть которые способен лишь ураган с севера. Там, вдалеке, родное Полесье, последнее прибежище свободолюбивых древлян.

Лишь там свобода и истинная защита! Как же влекло ее стремглав бежать в сторону леса, подальше от заплесневелых лачуг и дорогих теремов, от стройных заборов, что вместо спасения занавешивали прекрасный мир, ограничивая его башнями и острогами, через ров, к оврагам и бескрайним лугам под крыло ее возлюбленного! С ним и жизнь весела, и смерть не страшна. Неужто судьба разлучила навеки и не свидеться ей больше с сыном кузнеца, удалым звероловом и искусным ловцом ее девичьего сердца?..

Чайки пролетели над головой и занырнули в воду в поисках пропитания. Малуша увидела плывущий предмет. О боги! Ободок с красной ленточкой, вплетенной в цветки. Точная копия того самого берестяного обруча, что запустила Малуша в реку, чтобы Домаслав узнал его из сотен похожих.

Подросток купал старую клячу неподалеку. Веночек плыл в его сторону. Малуша окликнула парня и попросила достать ей предмет ее любопытства. Паренек исполнил волю красавицы, но, достав венок из воды, резво оседлал свою клячу и сунул босые ноги в стремена. Он поманил девушку за собой едва заметным жестом и, словно заговорщик, прислонил указательный палец к губам, чтобы не было лишних вопросов.

Малуша шла за лошадью, как завороженная, и скоро оказалась у лодки. Паренек отпустил свою клячу, дав в бок березовым прутом, и сел за корявые весла. Малуша, повинуясь, легла на днище, и он укрыл ее шкурами. Он греб на своей убогой посудине очень долго, его окликали дозорные на берегу и со сторожевых ладей.

– Кто таков? Куда держишь путь?

Он оглашал свое имя и подробно описывал маршрут. Он отвечал, что рыбачил на затхлой челне, что она прохудилась и он задраивал течь, что течение вынесло и он заблудился, забрел далеко от родного городища, что держит путь к реке Уж, притоку Днепра, что улов очень скуден, не хватит на восемь сестер и хворую мать…

А Малуша молчала и боялась даже пошевелиться. В руках она сжимала тот самый обруч и надеялась, что не зря плывет против течения, ведь только так она могла ускорить ту встречу, о которой мечтала. Она не могла ошибиться. Домаслав устроил этот побег, сама бы она не решилась.

Не так скоро челна миновала опасные топи и причалила у заветной тропы. Не успела Малуша ступить на промокшую землю, как увидела лес, освещаемый полной луной, и любимого.

Он бежал к ней из чащи, как витязь из сказки гадалок, демон кудрявый с наивной улыбкой. Скользнула искрой по щеке Домаслава скупая слеза, что исторгли без воли его синие очи, бездонные, словно лазурные реки, и живые, как их водопады.

Его крепкие руки, как ветви столетнего дуба, подхватили Малушу и закружили под тихими звездами лунного неба. Облака разлетелись, и они не хотели мешать мимолетному счастью и хороводам дубов-великанов да ивы плакучей, раскинувшей косы у топи.

Танцу под шелест листвы и падение шишек, в ритме отсчета кукушки и стука настырного дятла, предшествовал долгий поцелуй, похожий на тот, что недавно подарил ей сладкий сон… Луна деликатно смеялась, лаская Полесье неуловимой игрой отраженного света. В его переливах Малуше казалось, что сон продолжался и ей нельзя просыпаться.

– Здравствуй, родная, любовь моей жизни! – Эти уста, этот голос она отличила бы из тысяч. Он словно пел, так ей чудилось вечно, когда раздавался голос ее Домаслава.

– Это не сон, я снова вижу тебя, ощущаю дыхание и слышу твой голос. Ущипни меня, да посильнее, подтверди, что ты рядом и никогда больше меня не оставишь. Что защитишь меня и не отдашь, если прибудут за мной, за беглянкой, псы воеводы-злодея, ищейки княгини иль даже мой братец Добрыня, верный служака всесильного Игоря-князя. – Она прижималась к любимому, требуя крепче обнять и согреть ее впрок, навсегда.

– Малуша моя, мое сердце, мой огонек, согревающий душу. Отныне никто, ты слышишь, никто не обидит тебя. Я защита твоя, ну а крепость – наш лес! Братья мои не безропотные овцы ныне. Наточены стрелы и копья-сулицы. Кровли в лесу без печей, но не скудно и здесь пропитание. Тихо и счастливо жить без опеки жестоких убийц. Я обещаю тебе безопасность, – твердо ей молвил любимый, Малуша верила каждому слову.

– Не накличем ли мы беды на наше племя? Не доставим ли хлопот этим бегством? Может быть, лучше было остаться под присмотром доброй княгини? Ольга – христианка и чтит милосердного Бога, – все же сомнение свое обнажила Малуша.

– Ольга живет под прикрытием странного Бога, Он нам не в помощь, муж есть над ней, а он – враг нашего рода, – ответил древлянский вожак. – Он не оставит в покое наш малый народ, небеззащитный, но слабый перед лицом опытных варягов и их пособников. Нам повезло, что они разделились. Пусть разобьют разобщенное войско по частям. Есть надежда, что они не вернутся живыми. Или вернутся слабее. И тогда мы ударим всей силой. Мы готовы.

– Делай как знаешь, любимый. Я предаю твоей силе и воле свое бренное тело и дух, поколебленный пленом. Счастье не в силах я ждать, у чужого костра мне не согреться…

Их обвенчали под шорох листвы и журчание ручья. Брачный божок Лялько в исполнении бежавшего из Коростеня жреца вился белым аистом вокруг молодоженов. Их посыпали луговыми цветами и проводили в шатер.

Брачная ночь наступила, и нега укрыла их зыбкое счастье. Пришел и сон. Один на двоих. Видели черного аиста в пасмурном небе. Оба проснулись в ужасном предчувствии, крепко обнялись и постарались забыть наваждение…

Глава 27. Плотина

Недооценивать врага – удел недальновидных. Переоценивать соперника – участь трусливых. Недальновидность состоит в браке с высокомерием, трусость – с самобичеванием. Лишь в балансе страха и уверенности в себе зиждется победа. Крайности приводят к краху…

Свенельд перетащил драккары волоком из тихого Дона в величественный Итиль и пошел по течению в столицу Хазарии, грозную вотчину Иосифа. Он надеялся сокрушить иудейского правителя одним видом своей мощи и легко обменять добычу с Ширвана на заложников, а если удастся, то и припомнить обиду и нанести внезапный удар хазарам. Пребывая в плену у собственного заблуждения, Свенельд полагался лишь на силу варягов, проявив к примкнувшим к походу славянам излишнюю строгость, граничащую с их унижением. Подражая своему воеводе, варяги тоже не скрывали своего пренебрежения к славянским воинам, относясь к ним, словно к рабам. Среди славян пронесся слух, что варяги могут продать их в рабство хазарам сразу после набега на Ширван…

* * *

…Со смертью кагана и глубокой старостью Аарона Иосиф стал единоличным правителем здешних земель. Личная власть объявленного наследника каганата, несмотря на закат хазарского могущества в целом, укрепилась после сватовства с аланской царевной. Аланских вождей даже убедили принять иудаизм. Так Иосиф хотел застраховаться от собственного мусульманского войска, ведь аланы могли выставить до тридцати тысяч всадников и подавить возможный мятеж.

Иосиф теперь не просто управлял доменами, он принимал самостоятельные решения, ссылаясь на титул царя, а не бека и не советуясь при этом с престарелым каганом, титул которого всегда был под сомнением.

Теперь радониты с подачи иудейского синедриона раздавали тамги[23] на проходы купцам на кораблях и караванам и, конечно, плели свои фарисейские интриги, подкупая вождей разрозненных племен и сталкивая религиозные общины. Тем самым они не только сдерживали мусульман с помощью союза с воинственным племенем аланов и своего баснословного богатства, но и держали в узде христиан, которых считали агентами Византии.

Иудеи были уверены, что мусульманам следует бросить жирную кость, полагая сперва отдать в жертву христиан, на которых магометан легко было натравить. Но, узнав о планах русов, радониты во главе с Иосифом решили скорректировать свои планы, избавившись от назойливой северной угрозы. Иосиф и не предполагал, что именно русы впоследствии сокрушат Хазарию и что Иосифу суждено стать последним правителем некогда самого могущественного государства. Однако к изложению этой истории время нашего повествования еще не подошло, будем же следовать хронологии последовательных событий, которые ускоряли падение Хазарии и возвышение Киевской Руси.

Иногда разгром служит катализатором возрождения. Плачевный опыт зачастую становится оружием. Ведь истинно говорят: без горечи поражения не ощутить вкуса победы.

…Приближение надменных русов Иосиф счел весьма опасным, но допустил их посланников ко двору и выдал тамгу на разорение Ширвана. Торжественной встречи во дворце не было. Делегацию предусмотрительно разоружили. Заверили в лояльности и четком следовании договора с ушедшим в иные миры Вещим Олегом. Заверили, что берсерки живы и их немедленно выдадут, как только русы исполнят свою часть договоренностей и пришлют половину трофеев.

Тамгу при этом Иосиф выдавал тайно, без излишней помпы, в присутствии лишь своего двора и приближенных книжников, с тем чтобы затем натравить на русов свою мусульманскую гвардию и всю умму, преподнеся все в невыгодном для пришлых налетчиков свете.

Мусульман даже не пришлось бы убеждать в том, что русы, обидчики их единоверцев за Дербентской стеной, не уйдут, пока не разорят мечети и жилища поборников ислама в Хазарии, не снесут минареты, не сбросят с них муэдзинов, не осквернят могилы святых и не воздвигнут на их месте капища своих идолов.

На всякий случай Иосиф приказал распустить слух, что русы хотят оставить в низовьях Итиля крупное поселение и установить контроль за ловлей осетра и стерляди в низовьях полноводной реки, что была житницей и залогом процветания всего народа.

Свенельд был убежден, что Иосиф, теперь именующий себя царем и расточающий милости подданным вне зависимости от вероисповедания, преисполнится благодарности за удачный набег на земли его мусульманских неприятелей, пытающихся узурпировать власть именем своего Аллаха. Но откуда было знать воеводе, что радониты ведут более тонкую игру.

Мусульмане за стеной – одно, а своя гвардия – иное. Разногласия с Византией достигли пика, и опереться в борьбе с ней хазарский властитель мог, лишь опираясь на аланов и мусульман-тюрков. Что до русов, то Иосиф им не доверял. Он не верил ни христианам, ни мусульманам! Даже евреям он, получивший верховную власть, теперь не верил. Кто ж доверится язычникам! А тем, кому не верят и тем более боятся, нет места на небосклоне имперской политики.

Еще до того, как русы вернулись из Ширвана с обещанной добычей, Иосиф призвал муджтахида и убедил его выдать фетву на истребление русов, в которой надеялся предстать в виде защитника одного из столпов единства великого каганата, где находят пристань все, кроме кяфиров-неверных.

Муэдзины с балконов самых высоких минаретов созвали мусульман на утреннюю молитву. Имамы зачитали фетву, убеждая паству забыть о притеснениях со стороны кагана и довериться мудрому Иосифу, у которого нет лицеприятия меж населяющими государство гражданами, кем бы ни были они по вере:

– Наш мудрый правитель – досточтимый Иосиф – защитит нашу умму от притеснения неверных! Доверимся же ему и сокрушим войско Иблиса. Да сбудутся слова пророка Мухаммеда, да благословенно будет его имя и утвердится шариат через людей, верных Писанию и не извращающих послания пророков! Открылись ныне глаза у царя нашего Иосифа, и облилось сердце его кровью, когда узнал он о вероломном нападении на наших братьев по вере за стеной Дербентской. И не выдержало его сердце беззакония от язычников, врагов всех людей Писания. Да исторгнет их земля на пути нашего джихада, и станем шахидами имени Аллаха, и вознесем меч против неверных… Аллаху акбар!

Флот русов, вернувшийся после набега с ширванских земель, из опасения вызвать гнев Иосифа, не стал заходить в прежнюю столицу Семендер и сразу встал на рейде в гавани хазарской столицы.

Потери после бойни в Ширване были незначительными. Внезапная атака на местных ханов принесла свои плоды. Добыча вполне устроила варягов. Она хоть и не была столь внушительной, как византийская дань во времена похода Олега на Царьград, однако намного превышала поборы славянских племен в период полюдья.

Свенельд с нетерпением ждал обмена трофеев на заложников, заблаговременно наполнив сундук для хазар серебром и драгоценностями. Он мог обойтись и без провизии, так как снабдил свою армию продовольствием в Ширване, но не мог покинуть земли Хазарии без возвращения своих берсерков, ведь это являлось главным поводом и основным мотивом всего предприятия.

Молодая луна блестела монетой в хазарском небе. Здесь она казалась совсем другой, нежели в землях Гардарики, она, может, и не была такой холодной, но выглядела абсолютно чужой. Ночь переждали с тревогой. И не зря.

Наутро Свенельд понял, что берег усеян бесчисленным множеством всадников. Оттуда раздавался воинственный крик и сверкали лунным отражением наточенные палаши.

Зоркие кормчие разглядели вдали множество валунов, из которых на мелководье выросли за время похода на Ширван целые острова. На искусственных островках и плотах огромного размера стояли отряды лучников и пехоты. Мимо них и баллист с масляными горшками теперь нельзя было проскочить из Каспия в устье…

Что это? Хазарский каган, или царь, как там его, хотел перестраховаться на случай, если его оставят с носом, или он пересчитал войско Свенельда, и его грозный вид не внушил царю трепета. Неужто, пока варяги грабили его врагов, сам он подготовился к резне, желая отобрать все награбленное силой и уничтожить потенциальную угрозу?

Что бы то ни было, Свенельд направил на берег челну с переговорщиками. Челна вернулась с трупами. Стало ясно, что хазары хотят не дележа добычи, а войны.

– Они хотят войны! Они ее получат! – заорал в исступлении воинственный ярл и приказал поднять паруса.

Десятки варяжских драккаров вошли в гавань, началась высадка и сразу же – массированный обстрел с крепостных стен. Варяги стащили на берег и свои малочисленные катапульты, но пока их монтировали, на флангах показалась конница.

Завидев кавалерию мусульман издали и предположив, что она в силу огромного численного перевеса быстро одолеет дружину ярла, на нескольких десятках ладей с преимущественно славянскими командами вспыхнул бунт. Ненависть к надменным сородичам самопровозглашенного ярла была настолько велика, что славяне из разных племен объединились.

– Режьте им глотки! – орали вожаки. – Сбрасывайте этот балласт в море и стягивайте варяжские паруса! Пойдем на веслах. Хазары пропустят нас, если узнают, что мы побили варягов! – Заблуждение разносилось по драккарам, которые охватило восстание.

На берегу шла беспощадная и беспорядочная рубка! Мусульмане снесли стену из щитов, выстроенную варягами после высадки, уничтожив большое количество дружинников. Хаотическая резня не имела ничего общего с тактикой боя. Поле брани скоро напоминало свалку из трупов людей и лошадей.

Кони хазар застревали в воде, сковывая движения хазарским всадникам. Это дало возможность отступить и отойти от берега. Свенельд уже понял, что часть флота ему не подчиняется. Несколько десятков ладей без его на то приказа шли на веслах к устью, пытаясь прорваться между плотами с отрядами хазар.

С изменниками он решил разобраться в более подходящей обстановке, но убраться отсюда было не самой плохой идеей, и единственным вариантом вынужденного отхода являлся рискованный путь сквозь плоты с баллистами и лучниками.

Свенельд последовал примеру славян, однако, приблизившись к стройным рядам хазарских лучников, он оторопел от увиденного. Его берсерки, смысл и декларированная цель похода, если, конечно, не считать наживы от грабительского набега, стояли на плотах привязанные к столбам, а лучники стреляли из-за их спин. Выходило так, что ответный обстрел был невозможен. Первыми под удар попадали его собратья, те, ради которых Свенельд организовал поход, разделив общее войско русов в ущерб выживанию зародившегося государства… Воевода понимал, что паника, охватившая его дружину, способна убить не только субординацию, но истребить в воинах всякое желание рисковать собственными жизнями ради спасения берсерков. Свои бы спасти!

Угрызения совести, мучавшие Свенельда, никак не касались славян. Уж кому было наплевать на жизни варягов, так это им. Разве от этих татуированных чужеземцев с косами дождешься благодарности?! Их гонор и свирепый нрав годился лишь для понукания, а терпеть эти нелюди от славян могли лишь раболепие и подобострастие. Поход в Хазарию лишь усилил предубеждения и увеличил неприятие. Куда там сравниться с ними удалью и храбростью! Только они прирожденные воины, призванные верховодить! Все остальные – смерды, никчемная чернь, недостойная восседать с ними за одним столом и пить из одной чаши! Они веселятся в своих бражных залах, посмеиваясь над покоренными племенами, а теперь хотят, чтобы за них положили жизни! Как бы не так!

Иосиф чесал свою плешь, расползшуюся на затылке за последние два года, взирая на то, как неприятельские драккары таранят его плоты и выпускают по привязанным заложникам груды стрел. Пожалуй, он возлагал слишком большие надежды на благородство этих отъявленных дикарей, предпочтением которых, как и следовало язычникам, всегда останется собственная шкура!

Вытянув свою длинную шею и сощурив глаза, чтобы лучше всмотреться в даль, новоявленный царь Хазарии вдруг понял, что русы не только прорываются сквозь установленные им барьеры, но и обстреливают друг друга. Хотя бы это облегчало задачу. Смута в войске противника всегда на руку!

…Заложники были убиты ответным обстрелом. Миссия Свенельда провалилась. Его утешала лишь мысль, что вину за их гибель теперь легко возложить на трусливых славян. Конечно, в случае, если удастся вырваться живым из этого смертоносного переплета.

К хазарам на плоты и искусственные островки с берега прибывало подкрепление. Просочиться сквозь огонь и стрелы смогли немногие. Десятки кораблей затонули, и их торчащие из воды мачты загораживали путь отхода остальным. Ладьи застревали на мелководье и становились объектами все новых атак мусульман, коим не было числа.

Воевода предпринял очередную попытку прорыва сквозь оцепление, и ему это удалось ценой невероятных усилий и потерь. Никто даже не думал поднимать раненых, упавших в воду, на борт. Из этого пекла необходимо было во что бы то ни стало уносить ноги!

Свенельд вышел в устье во главе сорока драккаров, остальные все еще отражали натиск у насыпей с валунами. По обоим берегам речного протока, куда занесло ладьи русов, скакали орды. Нужно было держаться по центру. Течение здесь быстрое, да и ветер, как назло, дул в сторону моря…

Так шли на веслах до изгиба. Русло там значительно сужалось, затем раздваивалось подобно тому, как разделилась армада русов. В одном месте ширина Итиля уменьшалась до критических размеров. Это давало коннице шанс достать драккары, но воины кагана должны были спешиться и с помощью лестниц или обычных бревен, крюков и других приспособлений взять на абордаж корабли у излучины, там, где фарватер был рассчитан максимально для двух драккаров, да и то идущих параллельными курсами на расстоянии двух-трех вытянутых весел.

Удрученный своим безвыходным положением воевода осмотрелся по сторонам. Даже на глаз проток этот был раза в четыре ýже, чем тот, по которому флот шел в Хазарию. Но выбирать не приходилось, раз судьба занесла в незнакомое место. При этом берег открывшегося взору острова тревожил Свенельда гораздо больше. Лишь таинственный остров, лишенный большей части растительности, таил загадку в отличие от привычного вида береговой черты неплохо изученной дельты. Хотя бы потому, что остров свисал над рекой обрывами, возвышаясь над водной гладью на высоту мачты.

Там, где могучая река текла привычным руслом, вначале поглощая притоки, а затем словно расставляя пальцы, шумно впадая в неприветливое море, все было предельно ясно.

Где-то берег был илистым и долина превращалась в болотистую местность, пристанище выдр и бобров. Где-то пейзаж был холмистым, лесным, давая пропитание волкам и горностаям. Здесь же преобладала степь, вотчина парящих над ней стерхов, пустынная и молчаливая… А этот остров, в былые времена покрытый деревьями, а теперь абсолютно лысый, выбивался из общей картины. На его берегу все еще обитали беспечные цапли и расхаживал одинокий и важный пеликан, едва справляясь со своей ношей в виде массивного клюва.

Кто почти целиком вырубил вековые деревья? И главное – зачем? Как выглядел этот невзрачный островок раньше? Нет, точно, Свенельд находился здесь впервые. Как ни силился воевода вспомнить этот курган посреди воды, память не отвечала. В нем или не было ничего примечательного, или, что скорее всего, это проклятое место даже лазутчики обходили стороной, ибо если б варяжский купец хотя бы раз побывал здесь, то обязательно поведал бы побратимам, что есть в разветвленной дельте реки Итиль гиблое место, от которого веет смрадом и где может заблудиться даже опытный кормчий…

Всадники выпускали стрелы с обоих берегов и изливали громогласные проклятия. Этого было мало для победы, остановить отход могла лишь смекалка. Именно ее самоуверенный Свенельд меньше всего ожидал от избалованных миром и удачной торговлей, защищенных Дербентской стеной и распрями внутри халифата хазарских правителей-интриганов. Но и здесь воевода недооценил врага, хоть и отдал интуитивный приказ разделиться, чтобы обогнуть опасный островок с двух сторон.

Хазары же на сей раз подготовились. Когда ладьи сравнялись с островом, кормчие варягов заметили на ветвях нескольких оставшихся верхушек нависающих на речную гладь молодых ив и кривых сосен хазарских дозорных. Это были единственные целые деревья на этой унылой земле, что просвечивалась ныне, как бычий пузырь, который вот-вот лопнет. Хазары были видны на опустошенном берегу. Они суетились, но как-то организованно, без лишних движений. Это пугало, но не остановило…

Напротив, варяги стали грести чаще, отбивая с кормы ускоренный барабанный счет. Скорость смогла помочь флагману и семи ладьям, свернувшим направо от губительного клочка земли, увернуться от стрел с левого берега, но уклониться от неминуемой беды уже было поздно.

Разделившись, ладьи обходили остров, приближаясь к устроенной хазарами ловушке. На полном ходу варяги уткнулись в рукотворные горы из тысячи бревен, перекрывающих русло.

От стрел и копий еще можно было укрыться щитами, огонь можно было потушить, но выстроенную хазарами десятиметровую плотину мог преодолеть лишь местный стерх или баклан, и то птица, застигнутая врасплох или вынырнувшая из реки с рыбешкой в клюве, могла врезаться в столь неожиданную преграду.

Хазары уже тянули канаты с острова и обоих берегов. Бревна в сердцевинах плотин сдвинули все сооружение. Вода хлынула на драккары, огромной волной накрыв беспомощных мореходов. Она сносила ладьи, как ветер срывает камыш с плохо уложенной кровли. Драккары переворачивались от мощного удара и тонули. Лучники добивали оказавшихся в реке варягов и славян. Тех же, кто успевал сбросить доспехи и топоры, прибивался к берегам, ждала изощренная казнь мусульман. Иосиф велел не оставлять в живых пленных, мало рассчитывая что-либо выручить за это несговорчивое воинственное племя.

К ночи с флотом русов было покончено. Но стычки продолжались в зарослях камыша, хотя преследование остатков разрозненного войска больше напоминало охоту.

Конные отряды хазар выкуривали из хрупких растительных укрытий остатки варягов и славян огнем. Близлежащее население долины активно помогало в розысках.

Пастухи предоставили собак, которые по запаху легко натыкались на чужаков, засевших у подножий склонов, в оврагах и даже укутавшихся в болотной тине. Искали варягов и местные рыбаки, напуганные до смерти слухами о том, что пришлая рать собирается вытеснить их с родных земель и лишить прибыльного промысла. Они всегда сторонились властителей и их прихлебателей, ведь их сети были расставлены в самых укромных местах, подальше от глаз сборщиков налогов, но на сей раз их уверили, что за помощь в поимке врагов их обеспечат поблажками и льготами в рыбной ловле и разведении промысловой живности. Так что рыбачьи лодки достигали самых мелких протоков, выискивая затаившихся в ночи чужаков. Их безжалостно выдавали громким звуком рога или истошным криком ужаса, если варяг успевал занести свой топор.

Разгром был полным. Спастись удалось немногим. Как ни странно, губительный остров, огороженный со всех сторон Итилем, предоставил спасительное убежище раненому стрелой воеводе. Им стала заброшенная лисья нора, утопленная обессиленным Свенельдом вручную. Замуровавшись дерном, он пролежал в ней до утра. Лишь утром он выполз и, смахнув с себя приставшую крысу, надломил стрелу, оставив наконечник внутри своего тела. Неимоверная боль, глубокое отчаяние и самобичевание были сущим наказанием за былую надменность. Он плыл, превозмогая недомогание, на берег. Потом он долго шел, падая и снова вставая.

А потом он очнулся в обветшалом срубе, пропахшем сыростью, его выхаживали незнакомые бородачи. Они лепетали на языке северян и рассказывали друг другу о неудачном походе русов на хазар. А также о том, как спасшихся бегством варягов преследовали до земель булгар, как булгары добили остатки и рассеяли их по степи. Свенельд мучался от нестерпимой боли, скрежетал зубами, ощущая ожог на ране, но понимал, что славяне не желают ему зла. По иронии судьбы его, главного неприятеля зародившегося союза, вернули к жизни его заклятые враги, и именно им он был обязан вторым рождением.

Булгарский дозор нашел раненого воеводу и определил по хоть и порванной, грязной одежде знатное происхождение попавшегося им в руки варяга. Всадники погрузили его на коня, чтобы отвезти почти бездыханный трофей хану, но были атакованы северянами. Свенельда отбили и выходили. И теперь он слышал от славян ободрительные речи, пил их целительные травы и ел их хлеб. Спустя время он мог говорить с ними, но решил не раскрывать своего истинного имени, ведь земля слухами полнится, а он уже успел заслужить репутацию злодея.

– Ничего, боярин, встанешь на ноги, отправим тебя в Киев – стольный град! – увещевал старик с увесистым пористым носом, похожий на гнома, что вызвался быть его лекарем. – Ты один из немногих, кому повезло остаться в живых в этой бойне. Как ты, говоришь, твое имя?

– Имя? Лют, меня зовут Лют… – представился он именем сына.

– Да, Лют, поговаривают, что накрыло пучиной весь флот русов, и полегло все войско варяжское в Итиле. А ведь совсем недавно мы, северяне, перестали хазарам дань платить, за что превеликая благодарность Олегу Вещему, князю доброму и справедливому. Только он славян привечал и ревностно богам нашим служил, равенство всем даровал, чем войско свое умножил и любовь народную приобрел. Но недолго мы гордо назывались русами и стращали хазар да булгар. Ныне ослабла Русь, и снова каждый за себя… Не послушался своенравный воевода, то ли именем Свен, то ли Свенулд, княжьего слова и раскроил общее войско на две части! И обе части сгинули! Поодиношеньке-то легче с силищей такой совладать было!

– Как обе?! – не поверил своим ушам воевода.

– А так! Не ровен час, из Царьграда дурные вести придут!..

Глава 28. Поражение

Днепр прошли достаточно быстро. Печенеги выстроили у порогов свою конную рать, салютуя Игорю как союзнику визгом, улюлюканьем и гарцеванием по кругу. По договоренности конница кочевников должна была ударить по ромеям, преодолев Фракию и выйдя к Царьграду неожиданным броском.

Расчет на печенегов был невелик. Минуя маршем земли болгар, они могли лишь отвлечь ромеев от главного удара.

Однако и этот расчет не оправдался. Никаких оснований доверять скользкому, как медуза, хану Куре не было. Да и никакие посулы не помогли: ни грядущая помощь против болгар, ни справедливая дележка будущей добычи, ни обещание династического брака княжича с дочерью хана. Кочевники лукавили, когда клялись русам в дружбе. К чему рисковать, когда византийцы дадут золото лишь за предупреждение о набеге…

Подойдя ко входу в Босфор, флот Игоря неожиданно столкнулся с тем, что пролив заперт дромонами и хеландиями ромеев. Это насторожило, однако не испугало князя. Что ж, набег не будет внезапен, но преимущество в числе многого стоит.

Проход хоть и был узким и напрочь закрывал фарватер, численность греческих кораблей показалась смешной, дозорные на мачтах насчитали не более тридцати. Игорь решил не медлить и идти на абордаж на всех парусах. Каково же было его удивление, когда он увидел, что ромеи снялись с якорей и идут в лобовую атаку, на таран.

– Они что, ослепли или объелись грибов? – не верил своим глазам князь, ведь ромеи шли на верную смерть, медленно отходя от спасительных берегов, где стояли баллисты василевса. Выходя в открытое море, они были как на ладони.

Столкновение становилось неизбежным. Передовые драккары сманеврировали обход, и вскоре хеландии и дромоны оказались в самом центре, зажатые между ладьями русов.

Только в этот момент князь понял, что на греческих кораблях находится минимум команды. Зато сифоны с греческим огнем установлены не только в носу, но в корме и по обоим бортам.

Василевс приготовил русам свой огненный привет, наняв смертников для исполнения важной миссии ради спасения империи. Их родным обещали феоды в Антиохии и много золота. Их братьям раздали должности спафариев и друнгариев, их детей объявили детьми василевса и обязались учить у лучших ученых мужей военному делу и философии, их благословил на смерть новый патриарх Византии, бывший стратиг Николай, принявший духовный сан по повелению самого императора и научению Зои Карбонопсины… А рабам даровали свободу и рай после смерти.

Струи огня исторгались из центра, поливая флот русов, словно из хоботов громадных слонов. Варяги в доспехах в ужасе бросались в море и тонули. Дружинники, объятые пламенем, прыгали в воду, но не могли спастись, казалось, и море в эпицентре сражения горит не меньше масла.

Дромоны, напичканные смолой и нефтью, загорелись от собственных струй и столкновений с подожженными ладьями русов. Скоро взорвался трюм хеландии, нашпигованный тысячей горшков с маслом. Этот взрыв невиданной силы напоминал извержение вулкана. Пламя охватило сотни драккаров.

Оставшись без команд, они сгорали дотла и тонули в тихих водах. Русское море поистине стало черным. Князь вдруг припомнил самосожжение Кнута-морехода и только теперь оценил, что видел предзнаменование катастрофы.

Варяжские ладьи с горящими парусами в панике разворачивались, уходя подальше от чудовищного самоубийства ромеев, забравшего столько жизней. Море, усеянное плавающими обломками кораблей и обожженными трупами, превратилось в братскую могилу.

Князь подал знак отступления. Потери удручали. Так и не войдя в пролив, русы лишились ста кораблей. Кратковременный морской бой унес жизни тысячи варягов. Игоря столь скорое и невероятное поражение от кучки смертников вывело из равновесия. Гнев побудил его к немедленной высадке войска на северном побережье Малой Азии. Варяги проявили верх жестокости по отношению к местному населению. Ни щадили ни землепашцев, ни рыбаков, ни священников. Грабили близлежащие монастыри, насиловали женщин, ловили христианских монахов и ставили их мишенями для лучников, жгли поселения. Люди бежали подальше от моря, сеющего смерть.

Гнев так и не удалось подавить. Настроение князя передалось войску, которое уже не действовало как единый механизм, разделившись на крупные и малочисленные отряды, во главе с воеводами или наиболее авторитетными ратниками.

По всей Анатолии раздавался вопль и слышалось стенание. Беззащитные люди искали укрытие лишь в монастырях на отвесных скалах, так как василевс выжидал. Он не спешил на подмогу своему народу, копя силы за крепостными стенами и созывая федератов и тагмы изо всех фем. Уж подоспели Панфир-деместик с сорока тысячами, Фока-патрикий с македонянами, Федор-стратилат с фракийцами, но василевс не выдвигался, отсиживаясь в Константинополе и молясь с патриархом о спасении.

Князь Игорь устал от беззакония, но, словно брошенный сам в бурное течение, не управлял теперь и собственными заключениями, прислушиваясь то к Асмуду, то к безумным берсеркам, жаждущим крови и мести. Урезонить злодеев могло лишь твердое княжье слово, однако князь был внутренне разбит и скован нерешительностью. К тому же, чтоб собрать вновь рать воедино, потребовались бы месяцы. Войско разбрелось в поисках наживы. Князь превратился в стражника стоящего на якорях флота и разбитого наспех лагеря.

Доверенные люди доложили, что берсерки из неуемной мести разрывают мирных людей лошадьми на части и распинают христиан, вбивая людей гвоздями в кресты, насмехаясь над смертью почитаемого жителями Ромеи Божьего Человека. Князь не остановил и этой жестокости, лишь наблюдая за казнями, угрюмо сидя на камне. Ему подвели плененного игумена монастыря, и каково же удивление было у князя, когда он узнал в нем старца Фотия, соблазнившего его жену на перемену веры. Фотий, опальный патриарх, стал простым игуменом в монастырской обители, наставником бесправных и бесполезных иноков. Ирония судьбы столкнула их вновь, но теперь Игорь испытывал к старцу вместо благодарности невероятную злость, в него словно вселился бес, требуя расправиться с проповедником. Подогревали страсти князя и ближние. Фотий заговорил первым:

– Отчего творишь беззаконие, Игорь, над людьми Божьими, праведными, над женщинами и несмышлеными детьми, ведь супруга твоя христианской веры?

– И что с того, что запутал ты мою милую жену обманом? – негодовал Игорь.

– Убей его! Распни монаха! Вгони ему гвоздь промеж глаз, чтоб точно не воскрес! – требовали гридни и берсерки из верной дружины. Даже Асмуд молчал, считая жизнь старикашки никчемной.

– Вера во Христа молитвой проверяется, – молвил Фотий, уже смирившийся с неминуемой смертью и приготовившийся умереть достойно. – Если молится княгиня Богу, значит, душа ее Его ищет. Меня ведь нет рядом, не заставить человека говорить с Богом, коль он не хочет…

– Кто не хочет? Бог или человек?

– В ее случае – человек, в твоем – Бог. Тебя Он отверг, раз ты не пресекаешь злодейство, а вершишь его руками своих старателей.

– А как твой милосердный Бог допустил самоубийство Своих рабов, ведь это грех у вас, христиан? Ромеи сожгли сами себя, преградив нам путь в Босфор. Как ты объяснишь мне противоречие?

– Они поступили так, подражая Сыну Божьему, Который пошел на смерть осознанно, чтобы спасти человеков. Они же спасали свою землю ценой собственных жизней, положив животы свои ради друзей и жен, пострадав от тех, кто несет смерть и глумится над верой, не пустив их в свой дом. Бог оправдает их на Суде.

– Значит, твой Бог лжец, раз вершит Свой суд, как угодно людям. Ведь василевсу, твоему гонителю, такой суд и нужен! Отправил на смерть кучку фанатиков и спас свою задницу! А как спасешь себя ты? Сойдешь с креста или воскреснешь из мертвых, как твой Бог? Мои браться хотят распять тебя и забить гвоздями!

– Для меня великая честь – умереть, как Он! – одержимо заявил Фотий, подписав себе приговор. – Когда-то именно ты спас меня, но, обретя ангела в виде твоей благоверной супруги, не внял наставлению и отверг учение, не преобразился от света, а остался во тьме. Теперь тьма поглотит тебя.

– Сначала тебя! – свирепо прошипел Игорь и отдал игумена на растерзание.

Берсерки достали топоры и прибили Фотия ко кресту. Сначала ладони, затем ноги, в последнюю очередь большой гвоздь поднесли ко лбу и, занеся тупую сторону топора, оглянулись на князя.

Князь сплюнул, гвоздь вбили и подняли крест.

– Так хоть мучиться не будет! – оправдал сам себя Игорь и отправился в лагерь пешком.

В княжьем шатре заседал с послами из Царьграда ободренный их визитом Асмуд. Зоя Карбонопсина опять заплела свою изощренную интригу. Она снова намеревалась откупиться, и сумма дани была внушительной, к тому же Святославу обещали в жены царевну и еще раз подтверждали все положения подписанной Олегом хартии, включая права Святослава на болгарский престол.

Игорь знал, как выполняют свои обещания ромеи, как соблюдают подписанные хартии, заверенные богами. Они не меняли своего Бога с такой легкостью, как жонглировали идолами варяги, но толкователи христианского Суда казались Игорю такими же шарлатанами, как погребенный по его приказу волхв Деница.

Выбирать не приходилось, ведь у русов не было союзников. Печенеги предали. При этом василевс требовал не чинить его вассалам, печенегам, никаких препятствий, так как снарядил их на войну с болгарами. Послы василевса просили не мстить хану за измену договору с русами, обещая возместить князю Игорю данные печенегам дары.

Асмуд и воеводы настаивали на заключении мира, убеждая, что передышка не повредит, а разброд в войске, о котором ромеям пока неизвестно, может стать достоянием ушей василевса и тот передумает выплачивать дань, отважится на сражение. Можно было сохранить лицо, уйти с достоинством и с богатыми трофеями.

– Как скажете, так и поступлю… – изрек уставший Игорь, готовый идти на поводу у любого, лишь бы закончить начатое, пусть бесславно, но скоро. Воля оставила его вместе с удачей. Он глушил в себе раскаяние перед супругой за смерть ее любимца и строго-настрого приказал не говорить Ольге о случившемся в этих землях. Он не боялся проклятия богов, так как сам себя ненавидел. Он боялся лишь взгляда любимой. Ольга, его милая Ольга, не простит его за такое. А он просто оказался слаб и недостоин имени своего отца…

– Если так говорит царь ромейский, то чего же нам еще надо? – размышлял вслух Асмуд.

– Не бившись, возьмем золото, серебро и паволоки! Как знать, кто одолеет, мы или они? Надо соглашаться! – вторили ему воины.

– Ведь на море ромеи доки! С морем нельзя заранее уговориться, да и ветер может дуть не в наши паруса! – стоял на своем Асмуд, видя хмурые лица берсерков, готовых броситься хоть в пучину, лишь бы их не заподозрили в малодушии.

– Одна смерть всем! – ревели берсерки. – Только скажи, и пойдем на Царьград, сгинем с бою на пути в Вальгаллу!

Князь сказал, что не знает, как собрать войско, неважно для какой цели, для отхода или для нападения.

Асмуд и дружина посоветовали разослать гонцов и ждать три дня, а потом сниматься с якорей и идти к Днепру. Кто не вернется, тот пусть добирается до Киева сам. Князь несколько обрадовался, что на принятие решения есть еще целых три дня, но за эти дни так и не окреп духом, полностью размяк и утешился в ромейском вине. Он хотел забыться и вернуть тот день, когда не грызло его чувство вины и мог он смотреть в глаза любимой, не пряча взора.

Через три дня пьяного Игоря уложили на плащ, словно безмолвное полено, и отнесли на палубу флагманской ладьи. Совет оставшихся с флотом воевод решил не донимать князя очевидным и поступил наиболее целесообразным образом, приняв у ромеев дань и отправившись восвояси.

Проходя Днепровские пороги, варяги показали свой норов и все равно показательно казнили печенежских заложников, переданных варягам после договора с ханом Курей. Для пущей острастки. Их тела выбросили с борта на гранитные камни. Увязший в набеге на болгар Куря поклялся отомстить, но он был далеко, да и разозлили его не для того, чтоб после опасаться!

Поникшее войско, растрепанное и неполное, вернулось в Киев. Князь беспробудно пил. Удрученный происшедшим и невозможностью ничего исправить, он боялся показываться на глаза своей Ольге. Чтобы не сболтнуть ей чего лишнего.

На все деньги из византийской дани, что остались в казне после раздачи дружине, князь велел строить большой христианский храм с колокольней вместо утраченного из-за поджога. Он хотел задобрить княгиню, но так и не поведал об учиненном злодействе над невинными и старцем Фотием.

Собор строился. Дело у архитектора и работников спорилось. Христианская община множилась, к удовольствию Ольги, но она не понимала, почему любимый все время ссылается на неотложные дела, а когда они оказываются вместе, ничего не рассказывает о злополучном походе. Она деликатно не бередила его раны.

Князь и княгиня умели вместе безмолвствовать. Им было о чем помолчать. Иногда Игорь утыкался ей в плечо и плакал, продолжая хранить свою тайну. Самобичевание привело князя к заметному истощению, что стало наглядно видно его дружине. Князь казался физически слабым и абсолютно безвольным. Сильные духом варяги никогда бы не стерпели над собой размякшего вождя, не будь он наследником Рюрика. Пришло время, и они стали упрекать князя. То в одном, то в другом. И князь терпел, позволял собой помыкать. Такое поведение Игоря могло обернуться бедой…

Глава 29. Восстание древлян

Тревога не давала спать спокойно. Пробуждение походило на туман. Мысли путались, в панике перескакивая одна на другую. Князя Игоря мучил один и тот же сон. Явь в нем переплеталась с ужасами.

Перед глазами возникал горящий, как факел, Кнут-мореход, совершивший самосожжение в бражном зале. За спиной князя стоял волхв Деница, живой и невредимый, и противно ухмылялся, приговаривая вслух: «Неужели, князь, ты настолько глуп, что не смог разобрать прямое указание богов? Всех поглотит пламя! Боги сказали тебе именно это, но ты не понял и повел на смерть свою дружину! Был бы я рядом, истолковал бы верно сон!»…

Потом во сне возникал недоброжелатель Свенельд. Воевода стоял над трупом Кнута и повторял, словно заговоренный, одну и ту же фразу: «Вода его уже не спасет!» – те самые слова, что проронил Свенельд в тот день. Кнут в сновидении рассыпался, как зола, но возрождался вновь. Пепел собирался в комок и рисовал в воздухе очертания человека. Кнут, вернее, его прозрачный силуэт, отвечал Свенельду, но его слова касались всех свидетелей его смерти: «Мы все умрем! Огонь ли поглотит, вода ли смоет… Кто спасется от огня, не спасется от воды, не укрыться нам от наших богов, потому что нельзя укрыться от тех, кого нет… Кого нет… Есть только один Бог, и Он нас проклял, ибо лишил разума нашего князя!»…

Напоследок, прямо перед пробуждением, появлялся распятый монах Фотий. Старец сидел на сияющем троне и смотрел на Игоря без злобы, а князь отводил глаза. Фотий же вставал, подходил к Игорю и молвил: «Прости меня»… «За что же ты просишь у меня прощения, ведь я убил тебя?» – вопрошал Игорь. Монах улыбался и отвечал загадкой: «За это и прости, ведь лучше умереть в любви, чем жить, предав свою любовь»…

* * *

Превратясь в собственную тень, Игорь мало чем интересовался, даже маленький Святослав не радовал его, как прежде. Князь не трепал его так, словно хотел проглотить от любви, не подкидывал вверх, не катал на спине, издавая конское ржание, не вырезал ему собачек из сухой березы… Перемена настроения не могла ускользнуть от проницательной Ольги, но допытываться до истины было не в ее правилах. Она лишь молилась, надеясь, что князь сам все расскажет, коль захочет.

Время шло, а князь все более отдалялся от семьи, зачастую срывался на близких, но тут же опускал голову и уходил в себя. Это мало походило на затворничество, ведь Игорь был у всех на виду, но ходил он действительно подобно призраку. Не видя перед собой никого и ничего, не чувствуя чаяний приближенных, оставаясь глухим к просьбе боярина или нижайшей мольбе смерда.

Он не злился на ближний круг, осуждая лишь себя. Но самоустранение от правления может иметь много причин, однако выливается всегда в один итог – ослабление власти…

Не помнил князь Игорь и о нуждах своей дружины, вечно недовольной достатком. Ратники вспоминали добрым словом воеводу Свенельда, что баловал своих дружинников, одаривая их трофеями и позволяя грабить славянские городища. Дружинникам Свенельда не приходилось жаловаться воеводе на недостаток в чем-либо. Так и говорили меж собой:

– Вот Свенельд, он сам знал, чего просит душа варяга. А наш князь не заметит ничего и перед глазами…

– Да уж, иногда и слепой видит лучше зрячего.

– Помнится, Свенельд частенько устраивал пиры для своих воинов и все время находил повод для набега. Раздолье и вольница!

– Да, давал в лен вотчины с рабами и делился своими наложницами…

– Размазня наш князь…

Мудрый Асмуд просил Игоря предостеречься первым делом от своих же собратьев, а для того вооружить и обучить для подстраховки побольше простолюдинов из славян. Призывал при этом ограничить всех воевод и тысяцких в полномочиях, а новоприбывших варягов побыстрее отправлять прямиком в Царьград наемниками к василевсу, чтоб не задерживались они в стольном граде и не мутили и без того мутную водицу. Впавший в безразличие ко всему Игорь пренебрег увещеваниями Асмуда. Не прислушался он и к здравой мысли княгини об основании погостов в дальних землях с исключительным правом сбора дани, чтобы не соблазнялись боле варяги, особенно только что прибывшие, на самоуправство. Чтоб знали закон и чтили порядки.

Князь не спешил. Оттого скопилось в непригодных амбарах и в заброшенных хатах немало привыкших к набегам и грабежам голодных и дерзких охотников за удачей из далеких северных земель. Суровые воины точили свои топоры, укоряя князя Гардарики в отсутствии гостеприимства. Перекантоваться в Киеве, как на перевалочной базе, им никто не запрещал, но обеспечивать комфорт вельможи князя не собирались. Тем более угождать пришлым людям в ущерб своим дружинникам. Вот они и ворчали на Игоря, не опасаясь быть услышанными, ведь им нечего было терять.

Они и так долго добирались в поисках лучшей доли из своих скалистых фьордов в теплые края, а князь хоть и не торопил их, но через своих бояр и воевод намекал на необходимость отчаливать вниз по Днепру, посылал их снова в дальнюю дорогу, не дав ни отдохнуть, ни поживиться за счет покоренных славян, которых приписали уже варягам в побратимы и навязали величать гордым именем «русы»…

Настало время полюдья. И отправился князь с малой дружиной по городищам и весям дань собирать, оставив Асмуда помогать княгине Ольге управлять стольным градом. Нехотя поехал, еле уговорили его ратники.

Зашли и в Коростень, по обыкновению приняли от постаревшего Мала поклон, а с ним шкуры горностаев и лисиц, выделку из кожи, десять бочек меда и заготовки для сулиц, немного паволоки – ткани шелковой и изделия мастеров плотницкого дела.

Мал справился о житье-бытье своего сына Добрыни, получив от князя положительный отзыв о службе новоявленного воеводы и обнаруженной им доблести в походе.

– Благодарствую, великий князь, что не поминаешь лиха! Не казнишь детей за былые грехи отца их, смилостивился над племенем нашим и обласкал потомство мое, позволил выдвинуться в люди сыну моему Добрыне… Дошла до нас благостная весть, что не посрамил отпрыск мой честь древлянскую на рати и доказал верность свою княжьему дому.

Свита Мала из бояр поддакивала утратившему авторитет вождю из страха перед варягами, было видно, что киевские супостаты недовольны размером даров и даже сморщились, когда в довесок ко всему притащили им в качестве подношения несколько выдолбленных умельцами однодревок. Лодки мало походили на драккары, но хорошо сгодились бы для бытовых мирных целей.

Как только заговорили о минувшей брани, Игорь невольно изобразил на лице то ли скуку, то ли скорбь, облокотившись на руку и закрыв глаза. Он вновь предался сокровенным тягостным воспоминаниям, не слыша в своем унынии ни хитрой лести Мала, ни ропота от своей дружины, точащей зуб одновременно на древлян и нерешительного князя.

По мнению варягов, пора была припомнить этим лесным злодеям о том давнем условии, что провозгласил их уставший ныне от ратных дел Игорь и что до сих пор не было выполнено.

– А чего ж дочь твоя сбежала, коль облагодетельствовали ее при княжьем дворе? И почему не выполнено доселе объявленное великим князем Игорем условие выдать зачинщиков бунта древлянского и покушения на князя?! Думаешь, забыли мы, как вы, окаянное племя, князя нашего убить хотели?! – осмелился высказать наболевшее кто-то из молодых дружинников из-за спины Игоря.

Князь даже имени выскочки не вспомнил. Горячая речь варяга и оправдания Мала не взбудоражили его. Весь этот спор, едва не вылившийся в распрю, словно его не касался. Он даже не вмешался, не пресек дерзнувшего говорить без спроса, не встал ни на чью сторону, будто происходило это не с ним вовсе, а с кем-то другим, незнакомым и далеким. Глаза заволокло пеленой, а уши не воспринимали сказанного. В прежние времена Игорь бы обезумел от ярости, теперь же он просто смолчал.

Дерзкий варяг, поддержанный дружиной и воспринявший молчание князя за одобрение, продолжил:

– Князь Олег велел брать гривну с сохи до тех пор, пока не принесете голову главаря разбойничьей шайки! А Игорь велел привести его в Киев для суда и казни. Вы не сделали ни того ни другого! Так несите серебро, а не свои корыта дырявые! А не принесете – заставим вырубить вас же самих весь ваш дремучий лес, что служит укрытием мятежникам вашим! Сплавите его к Киеву. Из него мы сами построим ладьи. А эти посудины оставьте при себе!

С этими словами варяги опрокинули однодревки и бочонки с медом, уже погруженные на телеги.

У князя звенело в ушах от гама, перед глазами вдруг снова явственно предстал распятый старец Фотий. Видение ввергло Игоря в дрожь, ведь он не спал. Монах ухмылялся, раздражая своим бесстрашием перед смертью. Проклятый христианин знал что-то о загробном мире, то, что не ведомо ни одному варягу.

Игорь, ошалев от привидения, резко сорвался с подобия трона и приказал седлать коней. Он выскочил из городища в сопровождении гридней и части дружины и, не дожидаясь всего обоза, в панике и исступлении помчался галопом куда глаза глядят.

Варяги, оставшиеся в городе, восприняли бегство князя за слабость. Они ослушались приказа князя уходить, не собираясь довольствоваться собранной данью. Дав волю своему гневу и нетерпению, они стояли на своем, сообщив древлянам, что не сдвинутся с места, пока не получат столько серебра, сколько посчитают нужным. А чтобы Мал и его соплеменники проявили, как и в прежние времена, пущую расторопность, варяги обещали казнить кого-то из жителей, коль не получат желаемого. И долго не мешкая, они приступили воплощать в жизнь свою угрозу, найдя жертву в самом незащищенном человеке, вечно оказывающемся не в том месте и не в то время.

Варяги выхватили из толпы того, кто стоял ближе всех и смотрел без страха, с улыбкой на все происходящее, а еще чесался невпопад, словно издевался над серьезностью варяжского слова. На груди этого человека неопределенного возраста с кучерявой, никогда не видевшей расчески головой висел колокольчик на веревочке. Его так все и звали – Звенец. Так проще было отыскать местного полоумного в сенях или в лесу, коль заблудится. Никто не доверял ему ни пасти скот, ни рубить дрова, ни присматривать за мальцами. Воспринимали его как шута, подкармливали, кто чем мог, и никогда не обижали юродивого. Чего трогать обойденного судьбой и обделенного милостью?!

Варяги же повели себя по отношению к безобидному коростеньскому сумасшедшему сквернее некуда.

– А вот и ходячий мертвец! Прямо как наш княже! – загоготал кто-то из ратников. – Подойдет для острастки вашего разбойничьего племени! Жить хочешь?

– Хочу жить! – смеялся доверчивый Звенец.

– Выпьешь мочу свою, будешь жить! – глумился варяг, решивший перед казнью придурковатого славянина повеселить побратимов.

– Выпью… – согласился с улыбкой Звенец, ему нравилось, что над ним смеются. Значит, он добрый и его шутки всем нравятся. Так он и думал, когда его заставили испражниться по малой нужде в рог и отпить из него на потеху сборщикам дани.

Древляне на сей раз не смеялись над Звенцом, осуждая себя и за то, что смеялись над ним прежде. Каждый теперь видел в юродивом себя, беспомощного перед лицом унижения и неминуемой смерти от тех, кто сильнее и безжалостнее их народа…

Звенца не спасла его покладистость. Его поставили на колени и перерезали горло мечом. Его предсмертный хрип тоже показался варягам смехом, вызвал ответный гогот. Звенец упал на землю, не успев воспринять реальность своей кончины, как не успел понять, ради чего жил на этом свете. Он лежал в луже собственной крови с какой-то обреченной, но при этом детской улыбкой. А кровь все капала с тела Звенца, пропитывая древлянскую землю, которая ждала своей последней капли…

* * *

– Князь! Стой, князь! – кричал вслед удаляющемуся Игорю один из его верных гридней. – Вернуться нам надо, князь! Как бы чего не вышло. Разгорячилась дружина, безнаказанность свою почувствовала! Алчность затмила глаза. Коли не вернешься, князь, перебьют они полгорода да обоз с добром поделят меж собой… Твердость надо бы проявить. Хоть как! Соберись, князь!

Игорь внял благоразумной речи догнавшего его гридня. Остановился и спросил:

– Что делать мне? Не в себе я! Видишь? Не в себе! Плохо мне, видишь ты?

– Вижу, княже! Все видят! Но не губи ты нас! Без тебя все разрушится! Вспомни дитя свое, Святослава! Ради княжича опомнись! На место поставь! – взмолился телохранитель.

– Кого? Древлян или дружину? Кого? Ты же видишь, что не слушается меня дружина! Не уважает! – Князь действительно не знал, как быть, и, казалось, не хотел знать.

Не дождавшись ответа, князь все же повернул обратно. Но когда он въехал в город, бесчинство уже вылилось в погромы и на улицах уже лежали окровавленные трупы жителей. Древляне, не в силах терпеть более княжьей кары и смерти невинных, пошли на варягов с рогатинами и ножами. Вернувшиеся ратники оказались в эпицентре брани, вынужденные защищаться. Отбивался и князь Игорь.

Чаша весов склонилась бы на сторону вооруженных до зубов варяжских дружинников, если бы из леса к древлянам не прибыло подкрепление. Гонец успел донести в лес повстанцам о визите ненавистного князя с малой дружиной, о числе его отряда, и о заискивании перед ним Мала, и об убийстве юродивого, что веселил людей своей глупостью, но не обидел за свою несмышленую жизнь и букашки.

Домаслав въехал в городище верхом, приведя с собой целое войско, плохо одетое, мало обученное, но свирепое и безжалостное к врагам. И решившее отомстить немедля, хотя бы ценой своей жизни.

Бились с варягами так, словно пели песнь своему лесу, что хотели забрать у древлян пришлые белокурые великаны, и не люди вовсе, а злые звери, сильнее которых человек быть не может. Но побеждает их, если забывает о смерти.

Не помнили страха древляне. И по свирепости теперь не уступали варягам. Рубили их в клочья, вырывали сердца и ели, наслаждаясь безумием. И снимали с убитых кольчуги, латы и сапоги, как истые мародеры.

А Игоря, князя войска «нелюдей», перебитого восставшими, схватили и повели к лесу.

– Эти деревья ты хотел отобрать?! – кричал, срывая голос, Домаслав, новый вождь земли и хранитель Полесья. – Наши деревья не согнутся, коль мы не согнем!

Соратники Домаслава согнули две соседние сосны, навалившись. Упругие стволы поддались. Руки Игоря привязали бечевкой к верхушкам и отпустили деревья. Упругие стволы устремились к солнцу, разорвав варяжского князя на части. Так когда-то разрывали кони древлянских юношей у коростеньской заставы, когда надменные киевские правители надругались над славянской честью.

– Мы не самый добрый народ! Боги мстили нам за то, что обижали мы слабых соседей. Призвали соседи защиту из дальних земель и покорились чужестранцам, лишь бы отгородиться от нас! – говорил Домаслав своему народу на костях своих поверженных врагов. – Но боги увидели еще большее беззаконие, когда воцарились чужаки. Наших богов не задобрить лукавыми жертвоприношениями! Они не примут их от лжецов! Они все видят! Видят, что пришлые не любят наш лес. Они хотят пользоваться им! И хотят сделать нас своими рабами! Боги хотели нас истребить, но услышали наши стенания, они передумали, вернулись в наш лес! Боги сняли проклятие! Мы больше не будем прятаться! Мы хозяева своей свободы!

– Мы хозяева! Свобода! – хором кричали люди, поднимая Домаслава на отобранные у варягов щиты.

Неделю спустя к Домаславу пришла целая делегация из земель вятичей, с хорошими вестями о разгроме Свенельда в Хазарии. Обрадованный известиями Домаслав закатил пир, убеждая гостей и друзей, что больше некого бояться. Страх должен навсегда оставить славянские земли, но впредь более могущественные племена и кланы должны быть благоразумными и осмотрительными в отношениях со слабыми соседями, чтобы не звали те на выручку наемников с севера.

Домаславу понравилось предложение вятичей немедленно совместно пойти на Киев и истребить на корню варяжское племя со всем его выводком, но он посчитал, что сперва нужно попытаться договориться о мире на условиях победителей. Война может подождать. Варягам не оправиться от сокрушительного поражения и потери князя, настала пора диктовать свою волю. Вятичи удалились, пообещав по первому зову прийти на помощь в случае войны…

Мал видел разительную перемену в Домаславе. От юнца, которого он знал прежде, не осталось и следа. Теперь это был не загнанный в угол щенок, а матерый волк. Но это не пугало, а обнадеживало бывшего властителя Коростеня, ведь его любимица дочь нуждалась в защите. А разве мог он, растерявший былое могущество, а вместе с ним уверенность и уважение, стать для своих детей и своего народа гарантом хоть какой-либо безопасности?

Домаслав вернулся из леса хищником, именно такой вождь мог стать опорой и надеждой их племени. И Мал не стал перечить. Молодежи виднее. Он выглядел его полной противоположностью: не казался мягкотелым, не шел на уступки, не пресмыкался перед силой, чувствовал за собой поддержку. Его любили. За ним шли и за него готовы были умереть! Хорошо это или плохо? Мал не знал. Грозило ли все произошедшее гибелью для его народа или послужит его сохранению? И это было неведомо Малу. Он утратил способность предвидеть и мечтал лишь о том, чтобы взглянуть на дочь, перемолвиться с ней хоть словечком. Домаслав не позволял, да и Малуша, видно, не очень-то стремилась. Все-таки он держал зло за отца. Поделом!

– А что делать с Малом? – спросили соратники вождя, превратившегося в одночасье в народного мессию и отважного лидера всех недовольных киевской властью славян. Все почему-то думали, что Домаслав должен убить Мала.

– Это мой тесть! – спас прежнего правителя одним своим словом Домаслав.

Наконец Мал увидел свою дочь, она была на сносях. Он прилюдно благословил Малушу, ставшую женой Домаслава и без его соизволения, и лишь затем спросил его:

– Что дальше? Они ведь этого так не оставят… А мой Добрыня, он там, у них.

– Добрыня твой… Он цепной пес, предатель, – отрезал Домаслав. – Забыл свои корни. Хотел выслужиться, но служить ему теперь некому. Мы победили. Живи и наслаждайся жизнью. Только не здесь, а в Киеве! И Добрыня тебе в этом поможет только там, ведь здесь его убьют.

– В Киеве? – не понял Мал замысла Домаслава.

– Да! Если мы не возьмем их столицу, они заберут наш лес…

– Ты развяжешь войну?

– А сейчас, по-твоему, что? Мы выиграли битву, и теперь самое время для переговоров. Все будет по взаимному согласию. Ты женишься на княгине Ольге и станешь князем, воссядешь на киевском троне ради нашего народа, вернешь его расположение и очистишь свое имя…

Мал терзал сам себя безответными вопросами: отчего его велят отправить в логово гадины, почему не лучше ее раздавить, пока есть на это сила и возможности? Почему не укрепить набегом союз с вятичами? Не станет ли промедление началом конца? Неужели ему придется стать ширмой, которая не прикроет, как щит, но за которой можно скрыть истинную цель переговоров с варягами. Ведь пока жив на свете наследник, княжич Святослав, не будет древлянам покоя. Какую роль отвела судьба Малу в этом хитросплетении? Какова его участь в сей изощренной интриге? Что задумал Домаслав, когда посулил Малу киевский трон?

– Неважно, – вымолвил вслух бывший древлянский князь. – Мои дети живы, а я… Я снова понадобился.

Глава 30. Возвращение воеводы

– Верно говоришь, убили Игоря? Князя земли Русской? – не поверил своим ушам Свенельд, когда старик-северянин обливался слезами, рассказывая, что поведали странники.

– Не врут люди Божьи. Да и вятичи, соседи наши, снова за старое принялись, межи делить. Почуяли слабость опекуна нашего и благодетеля Игоря, когда пришел он разбитый с Царьграда, а ныне и вовсе убили его под Коростенем окаянные древляне… – подтвердил низкорослый знахарь, вытирая ветошью, которой только что обтирал кобылу, слезы на своих испещренных морщинами глазах.

Свенельд гладил единственную в хозяйстве лошадь, поглядывая на сбрую, подвешенную на крюке. Известие не на шутку взбудоражило воеводу, уже оправившегося от ранения благодаря усилиям доброго и заботливого старика. Лишь душевные раны бередили его застывшее от злобы, окаменевшее от скорби по утраченной рати сердце. Но и на него пролился бальзам неожиданной радости.

Первая струя этого живительного бальзама пролилась, когда пришли известия о бесславном возвращении варягов с похода на Царьград, об огромных потерях и затворничестве князя. Свенельд, ответственный за оба поражения, не испытывал никаких угрызений совести, напротив, он испытал неописуемый прилив сил, зарядился бодростью и посчитал, что для него еще не все потеряно. Он радовался поражению своих собратьев по крови и оружию, как величайшей победе.

Надеясь удостовериться в случившемся, Свенельд бродил по поселению в поисках подтверждения полученных сведений.

Северяне были добровольными данниками Игоря. Хазар они ненавидели. Поэтому, когда войско варягов разбили в Итиле, а спустя несколько месяцев пришла весть о разгроме варягов у Босфора, северяне устроили совет и решили собрать ополчение и отправить мужей в приграничные с хазарами заставы, в укрепленные остроги, дабы оказать кагану холодный прием, показать нежелание менять суверена. А тут пришла еще одна напасть, ведь, как известно, горе всегда приходит не одно, размножаясь, словно гидра в мутной воде.

Почувствовав беззащитность соседей, разнуздались вятичи и давние неприятели славян, булгары, с которыми у северян имелись свои счеты. Поселение совершенно опустело. Теперь все до единого мужчины ушли отражать набеги. Остались лишь старцы, женщины и дети. Это было лучшее время для Свенельда покинуть гостеприимный дом. Он должен был оказаться в Киеве. Смерть Игоря давала такой шанс! Пусть только попробуют упрекнуть его в разгроме на Каспии! Вина на проклятых славянах, отплативших за добро предательством! И на Игоре, которого заслуженно покарали боги!

Старика Свенельд нашел в конюшне. Он подошел к нему со спины и сказал шепотом:

– Благодарю тебя за то, что заботился и выходил, но мне пора… – С этими словами воевода пронзил его насквозь раздобытым на скотобойне ножом для разделки мяса. Старик сползал на землю, прижимая губку к своей кобыле, словно больше боялся не смерти, что подстерегла его так нежданно, а не домыть свою клячу.

Воевода надел на коня сбрую, закрепил на седле мешок со всей едой, что нашел в доме, снял теплый зипун с мертвеца и вывел кобылу во двор. Там он осмотрелся, запрыгнул на нее со всей ловкостью, еще раз убедившись, что твердо сидит в седле и сил на дорогу хватит наверняка, просунул ноги в стремена и дал кляче под бока…

* * *

– Матушка, – деликатно кашлянул Асмуд, прервав молитву княгини, – есть одно дело, которое не терпит отлагательства.

Княгиня, в волосах которой после убийства князя появились седые пряди, оторвалась от иконы Богородицы и встала с колен.

– Говори, Асмуд, – позволила она.

– Злодей Свенельд вернулся… – сообщил верный соратник убитого князя. – Окружил себя недовольными варягами. Особенно ему внимают те, из новых, что записались в наемники к ромеям, но задержались с отправкой. Верховодит у них знатный викинг Магнус. Свенельд подбивает их на убийство воеводы Добрыни. Говорит, что поддержит Добрыня-древлянин своих соплеменников и направит оружие против варягов. Требует казни Добрыни и немедленного похода на Коростень, чтобы огнем и мечом выжечь неповиновение, обещает отдать им город на разграбление.

Княгиня, уязвленная горем, понимала, что возвращение воеводы, способного на любое вероломство, в столь суровый час не сулит ничего хорошего, но все же спросила Асмуда о другом:

– Что скрывал от меня мой Игорь, ты знаешь? Что беспокоило его все это время после возвращения из похода?

Асмуд переминался с ноги на ногу, не решаясь открыть всю правду, и так сраженной несчастьем, княгине. Но, уважая ее и отдавая дань ее проницательности, все же раскрыл тайну князя:

– Он не находил себе места, а может, и искал смерти, потому что не предотвратил одно убийство в Малой Азии. Там у него на глазах распяли одного монаха, а он не остановил своих ратников…

– Все ли ты сказал мне, Асмуд? – усомнилась Ольга.

– Не все, матушка, – опустил взор воевода. – То был Фотий, твой любимец… А кроме него убили там много монахов и невинных.

Может, и зря он поведал княгине правду, и лучше бы сталось, коль унес бы князь тайну с собой в могилу, только Ольга никак не выдала свои эмоции, лишь проронив:

– Бог карает и за меньшее. Но древляне убили моего мужа. Не сегодня завтра придут за моим сыном. Мы должны придумать, как защитить Святослава и мечту Вещего Олега о едином государстве. А пока сделаем то, что в силах. Защитим Добрыню, ведь этот муж служил верой и правдой сперва Олегу, а затем Игорю. Отправь его в Новый Город подальше от глаз Свенельда. Тотчас же. Скажи, пусть создает первый погост в дальних землях. Спаси его душу. Да так отправь, чтоб дорогу не перепутал.

* * *

На мутном небе правила мгла. Ветер трепал каштаны и срывал листья с ракит. Одинокий коршун парил над Днепром, вытеснив бакланов и чаек. Природа напряглась, чувствуя настроение людей. Запах войны витал в воздухе. Его не чуяли собаки, но ощущали люди.

– Ну и где же Добрыня, выродок древлянский, Асмуд, отвечай?! Это ты предупредил его, что он растворился спозаранку?! – не замечая восседающих на троне княгиню и трехлетнего наследника, призывал к ответу рассвирепевший Свенельд. Воевода стоял в окружении толпы, довольно мгногочисленной, из незнакомых ратников в шкурах и простой одежде, еще не успевших отвыкнуть от снежных скалистых вершин и извилистых фьордов.

Асмуд хотел было огрызнуться и напомнить воеводе его вину за гибель войска, а особенно тот очевидный факт, что Свенельд был здесь, а варягов, отправившихся с ним в Хазарию, так никто и не увидел. Но попытку Асмуда ответить пресекла Ольга. Она подняла руку, попросив тишины, и сказала очень тихо. Так тихо, что все замолчали, чтобы лучше расслышать:

– Мы собрались в бражном зале не обвинять друг друга в чем-то давно прошедшем. Все распри со смертью моего мужа, великого князя всех русов, варягов и славян, закончились. Мы здесь, чтобы решить, как жить дальше. А для того, чтобы жить, мы должны провозгласить княжича Святослава новым князем Киевской Руси, законным правителем Болгарского царства и мстителем за убийство своего отца.

– При чьем регентстве, Асмуда? С благословения чьего Бога? Распятого? – ерничал Свенельд.

Кто-то из дружины Асмуда все же обнажил меч. Кто-то крикнул:

– Свенельд, сын аспида, как ты выжил в хазарской бойне? Спас ли ты своих берсерков? Где они? Что-то не видно! А ты здесь!!!

Люди Асмуда, среди которых была и новая славянская знать, провоцировали побоище, их было больше, но это ничего не значило, когда приходится драться с закаленными в походах на Нортумбрию и Мерсию, дошедшими до Парижа и ищущими славу или смерть скандинавскими воинами.

– Вижу, твои новые друзья, кривичи да поляне, снова хотят варяжской крови! В Хазарии именно они перебили на драккарах мою дружину, вступив в сговор с хазарами! А сейчас они договорились с тобой! – бросил обвинение Свенельд и взялся за свой топор.

– Вы все русы! А я ваш князь! – вдруг раздался писклявый детский голосок. Малыш Святослав никогда бы не вмешался в спор взрослых, но мама долго разучивала с ним эту фразу и просила произнести ее, как только она даст ему знак. И вот мама кивнула головой, и он с выражением исполнил ее поручение. Выкрикнул как мог, громко и отчетливо. И все замолчали. Значит, получилось. Он смотрел на реакцию матери и людей и не знал, что делать дальше. Все смотрели на княжича, изучая его, словно впервые видели. Малышу хотелось заплакать или улыбнуться. Одно из двух. Мама погладила его и встала, чтобы завершить свою речь.

– Вот ваш князь! – сказала она. – При моем регентстве и с соизволения всех богов, которых вы чтите, и Бога, которого почитаю я, законная жена убитого Игоря, княгиня Руси и наследница болгарского трона, та, которая клянется вам отомстить хазарам за разгром нашей рати и разорение наших данников-славян. Укрепим наследие Рюрика и не дадим сгинуть династии. Сохраним государство великое, устроим погосты-волости, посадим в них наместников, что будут собирать дань и присылать в Киев. Не будет больше самоуправства и беспорядка. Тебя же, воевода Свенельд, и тебя, воевода Асмуд, призываю пресечь на корню ваши усобицы и стать надежной опорой моему сыну, первым приказом которого будет идти в поход войной на древлян, мстить убившим великого князя Игоря, отца князя Святослава!

– Княже! Княже! Святослав! На древлян! Месть! Война! – раздалось в ответ.

Услышав слово сладкое «война», варяги все, как один, повторили его вместе с именем Святослава. Свенельд присягнул наследнику среди прочих. Выхода не было, да и дружины прежней тоже.

Ему польстило, что княгиня упомянула его первым помощником в управлении государством. Это обнадеживало. И это все слышали. В том числе его новые друзья-скандинавы. Ольга попросила стать опорой для ее сына, они же пока будут его опорой, остальных людей он наберет в своих вотчинах, принадлежащих ему по праву, и в тех землях, где не будет киевских наместников. Легко сказать про погосты, но попробуй их выстроить!

Воодушевление избранием нового князя должно было закончиться пиром. Асмуд даже велел рабам нести бочонки с медом и амфоры с ромейским вином из подвалов, но Ольга не хотела веселья, не справив тризну по любимому мужу.

Она попросила всех разойтись, чтобы не тратить время и готовить драккары, грузить осадные приспособления и баллисты, накормить коней перед походом на Коростень.

Игорь, ее единственная любовь… Ей нужно было выплакаться и найти, что ответить своему сыну на вопрос: «Где папа?»

Как же не хватало ей ее Игоря… Она уже не помнила, что он натворил, и просила Господа, чтобы не был Он суров в загробном мире к половинке ее сердца. Чтобы не распространил месть Свою на их сына и принял его в Свое лоно.

А ведь разочарование в Игоре за его злодеяние могло бы помочь воспринять смерть мужа холодно, как заслуженное возмездие за грех. Не вышло.

В молитве, что возносила Ольга к небесам, она не растворяла свою злобу на Игоря за содеянное, она молила Бога о другом: о прощении за взятую на себя месть, за объявление войны. Она пыталась объяснить Сущему, почему она не пошла по стопам праведного Иисуса, Который воспринимал боль человеческих сынов как Свою, по каким причинам поступила так, а не иначе, избрав путь войны и допуская кровопролитие, но Всевидящий и так все знал…

Глава 31. Мезальянс

Ладья древлян с белым флагом и двадцатью посланниками Коростеня причалила у берега Днепра неподалеку от главных ворот.

Домаслав послал на переговоры не самых именитых, но достаточно смышленых мужей, способных донести до княгини и варяжской знати мысль о безнадежности сопротивления и необходимости замириться на условиях победителя. Иначе не миновать кровопролитной войны, которая более всего будет невыгодна именно Киеву.

Успех предприятия и сговорчивость княгини зависели от многих причин. Они казались Домаславу и его соратникам очевидным подспорьем в деле убеждения засевшей в Киеве власти о пользе капитуляции перед более сильным и многочисленным противником.

Объединив городища древлян под своим лидерством, Домаслав собрал немалую рать, превосходившую в несколько раз стоявшие под знаменем Рюрика разрозненные отряды. Варяги с убийством князя утратили единоначалие и растеряли в бесконечной череде неудачных баталий и явных поражений боеспособную дружину. Они распустили обученных ратному делу славянских ратников, будучи не в силах их содержать и наверняка опасаясь бунта с их стороны. А главное, у них не было союзников, только враги кругом: печенеги с дозволения Византии донимали с юга, на востоке того и гляди объявятся хазары, племя вятичей готово было выступить на стороне древлян в любое время и быстрым маршем достигнуть пределов Днепра. Да и известно было о разладе среди самих варягов, которые могли перегрызться даже при живом князе и за меньшее, а тут дело касалось будущности целого государства, да еще в момент, когда на троне восседает неразумное дитя под присмотром матери-христианки.

* * *

– С чем пожаловали? Вымаливать ли прощение за злодеяние свое пришли? За то, что руку подняли на князя и извели его в могилу? – спросила княгиня делегатов коростеньского князя, не заводя их в терем. Прямо во дворе и в присутствии своих воевод и бояр спросила… – От чьего имени молвить будете?

– Мы передаем поклон от князя нашего Мала и воеводы дружины нашей Домаслава, а также от союзников наших, вятичей. Пришли не каяться, убитого князя не вернуть. Нет раскаяния у древлян о содеянном: враг он был нашего народа, притеснял и грабил землю нашу, головы наших сынов рубил, как и лес наш, без сострадания. Заслужил он свою погибель! Но на тебя Мал обиды не держит и предлагает свое покровительство, чтоб остановить войну. К тому же не стар он еще летами и телом крепок! А сыну твоему, наследнику престола киевского, Мал надежным опекуном станет. Союз с Малом несокрушимым будет, никто не осмелится выступить против Киева, коль обретет он древлянскую поддержку. Не показного союза хочет князь наш, к коим привыкли варяги, а настоящего. С равными правами в суде и в быту для славян и варягов! Чтоб не смотрела верхушка варяжская на наших бояр свысока. Не получили мы равенство, когда присвоили нам имя новое «русичи», остались в душе древлянами. Не признания богов наших мы хотим, а брака династического, чтобы такие, как Свенельд-воевода, место свое знали.

– И где же место мое, смерды?! – повел бровью Свенельд, уже зная, что княгиня собралась наказать послов по справедливости за такую наглость, и только ожидая сигнала.

– В земле твое место! Кости твои истлеют, падалью твоей не соблазнится и стервятник! – осмелели древляне, приготовившись к геройской гибели. – Нам терять нечего! Мы с мечами к вам пришли и малым числом неспроста. Вождь наш Домаслав предупредил, что придется пострадать за племя наше в неравной схватке. Но, как один, поляжем, коль только так вам можно доказать, что трусости нет в древлянах. Придут за нас отомстить и весь род ваш истребят!

Свенельд стерпел, поглядывая на княгиню. А она все не давала знака. На то была договоренность с Асмудом. Несмотря на решимость покарать послов в назидание древлянам и тем самым объявить о готовности к войне, Ольга восприняла совет Асмуда усыпить бдительность окрепших и умноживших свое войско древлян, дабы нанести им внезапный удар.

В Киеве находилось немало соглядатаев, которые при любом раскладе, что бы ни случилось, должны были оповестить древлянских вождей. Знала Ольга и то, что ее отказ навлечет беду на плохо защищенный и раздробленный на враждующие кланы город. Целое полчище отборных воинов, пеших и на ладьях, встало в нескольких верстах, ожидая гонцов с вестями. Их стремительный набег мог спровоцировать смуту, да и предательство Свенельда в самый неподходящий момент Ольга не исключала.

– Не тебе, Свенельд, учить меня уму-разуму. Игоря моего не воскресить, а кроме него, никто не в силах защитить мое чадо! – смахнула она ухмылку с лица воеводы и, строго взглянув на посланников, продолжила: – Что ж не жалует меня, наследную царевну царства Болгарского и властительницу всей Руси, княгиню всех племен, ее населяющих, ваш князь, под сенью которого лишь одно племя да три городища с селениями, не проявил уважения правитель ваш Мал? Негоже присылать сватами простолюдинов. Пошлю гонца к нему и передам, что любо мне его слово, по сердцу пришлось предложение, только пусть шлет бояр княжьего рода, а то и сам пусть придет! Или боится будущей супруги своей?

– Не боится ничего наш князь. Видим, ты боишься, как бы от страха не погубила ты душу его с научения воевод своих свирепых… – ответил старейший из послов. – Но то, что встреча нужна с глазу на глаз вам, верно! Хорошо бы пойти тебе к Малу, самой, без войска, а знатных сватов Мал пришлет заложниками, как водится у вас. Для безопасности твоей и уверенности.

– Так тому и быть, и вы останетесь здесь тоже. Идите пока на свою ладью и ждите моего ответа. А я подожду сватов знатных.

С тем и ушли посланники. Ольга же выкроила себе время для совета с воеводами и обдумывания хитроумного плана мести. Решено было убедить Мала в благосклонности княгини, в том, что готова она на мезальянс ради сына своего и державы, чтоб простиралась она на все славянские земли, как и прежде, и чтоб обрела в деле сохранения Руси добровольных помощников.

Древляне ожидали подобного разворота, снарядив еще восьмерых смельчаков, теперь уже именитых и славных, и отправив их в логово русичей.

Тем временем княгиня вышла с немногочисленной свитой навстречу своей судьбе, приказав громогласно, чтоб не миновал стороной от ушей соглядатаев ее строгий наказ, встретить мужей древлянских, как подобает гостям знатным, представителям будущего ее мужа. Шутам и скоморохам, гуслярам и песенникам повелела веселить посланцев, слугам – затопить баню и накрыть стол на княжьем подворье с лучшими яствами и медом.

Все эти приготовления не скрылись от глаз шпионов. В Коростене все пребывали в приподнятом настроении. Домаслав хлопал по плечу своего тестя, уверенный в том, что его идея сработала и очень скоро наступит долгожданный мир:

– Что я говорил?! У них нет выхода! Гляди не влюбись! Со Святославом, Свенельдом и другими воеводами варяжскими, боярами – предателями славянского рода покончим после свадьбы…

Малуша не верила своим ушам: ее Домаслав, казалось, превращался в монстра… Как можно желать смерти беззащитному чаду? В ее чреве зрел младенец, даже мысль о том, что кто-то может причинить ему боль, пугала до дрожи. Но, вспоминая беснующегося воеводу Свенельда, она понимала, что не стоит вмешиваться в игры мужей. Им, наверное, виднее.

Она поглаживала свой животик, думая лишь о своем будущем чаде – плоде их с Домаславом любви, и отбрасывала от себя тревожные мысли. Память же не слушалась, то и дело проигрывая, словно навязчивую мелодию, губительное предзнаменование в виде черного аиста, что кружил над лесом и даже не собирался гнездиться на кровле их хижины…

Глава 32. Игра на янтарной доске

– Умеешь ли, княгиня, играть в тавлеи? – предложил Мал Ольге сыграть, придя к ней в походный шатер у древлянского леса после того, как славянских заложников встретили в Киеве.

Мал не стал настаивать, чтобы княгиня вошла в Коростень, ее опасения были объяснимы. Здесь, в вотчине древлян, она и так была зажата со всех сторон дремучим лесом, притоком великой реки, болотами и стенами древлянской столицы. На холмах стояли лучники, а из городища по первому зову Мала на выручку подоспел бы Домаслав с войском. Не побежит же она в лес! Там раздолье и укрытие для опытного зверолова, а не для изнеженной особы.

Когда-то на этом самом месте развернул свой лагерь регент Олег со своим соправителем, княжичем Игорем. Теперь здесь своей участи ожидала жена сатрапа Игоря, согласная на все ради сохранения жизни, быстротечной и изменчивой, как лесной ручей, и удержания в руках империи, зыбкой, как полуденная заря-денница.

Мал смаковал момент, упиваясь своим превосходством и предоставленной возможностью напомнить о былых, но минувших временах, когда варяги бесцеремонно нарушили их покой и надменно сочли, что окажутся при этом безнаказанными.

– Правила знаю, но игрок из меня неискусный… – призналась княгиня, но согласилась сыграть.

– Ну хорошо, что знаешь правила, значит, легко будет играть, а захочешь, подскажу.

– Постараюсь обойтись без подсказки соперника.

– Тогда начнем. На чьей стороне хочешь играть?

– Конечно, на стороне князя.

– Не смущает, что защитников в два раза меньше, чем нападающих?

– Никак, у князя ведь четыре выхода. Каждый, как месть.

– Хорошо, тогда мой ход первый.

Расставили шашки, вырезанные из костей разного цвета, на дорогой отшлифованной доске из балтийских янтарных камней.

Игра была долгой и интересной. Мал, не новичок в тавлеях, беспрерывно зажимал защитников, выбивая князя со всех проходов, но Ольга ускользала, то и дело возвращая князя на трон и неутомимо предпринимая все новые попытки подойти к спасительному углу… Пока играли, разговаривали.

– Примешь ли предложение выйти замуж за меня иль откажешь? – сделав первый ход черных фигур, древлянский правитель не стал оттягивать главный вопрос и блуждать вокруг да около.

– Как могу согласиться, не захоронив кости Игоря по греческому обряду, ведь я вдовствующая христианка? А не выйдет по-моему, то пусть унесет его прах погребальный костер, как водится у варягов, и пусть на кургане справят тризну по убиенному моему супругу, – напомнила Ольга.

– Раз христианка, к чему же тризна? Истинно ли ты обратилась в греческую веру? – засомневался Мал.

– Истинно и всем сердцем, но вынуждена угождать традициям жестокосердного своего народа. А ему по нраву тризна и ристалища на ней лучших воинов… – проникновенно ответила княгиня, и Мал отреагировал немедленно:

– Так справим тризну, устроим поединки и сожжем останки тотчас. Чего тянуть! А пройдет время скорби и печали, как там принято у христиан, справим свадьбу, но по нашим законам! Согласна?

– Спешишь ты, Мал, торопишь неминуемое, – уклончиво молвила Ольга, двусмысленно улыбнувшись.

– Хорошо, что понимаешь. Действительно неминуемое!

Он в приподнятом настроении выбежал из шатра и отдал распоряжение быстрее нести останки князя и готовить тризну, а следом созвать лучших людей из городища на пир и ристалища. Позволил также пропустить без препятствий несколько десятков варягов, готовых сразиться в честном бою один на один на потеху народа, ублажая взор князя и княгини. От трона отделяли его считаные дни, вот и мнил Мал себя уже великим князем. А князю соответствующие забавы по нутру.

Пусть бьются ненавистные варяги с древлянами, предавшими его любовь. Насмерть бьются на могиле поверженного врага!

Приготовления начались по слову Мала. Ольга же приготовила нечто иное, куда более зловещее, нежели языческая тризна. Но не подала вида, когда Мал вновь вернулся в шатер. Лишь спокойно сказала:

– Ты отвлекся от партии, а мы не доиграли…

– Чего толку, вижу, князь твой никак не угомонится, хоть и растерял половину защиты… – оценил обстановку на доске Мал. – Хорошо, доиграем.

– Но ведь в правилах игры князем тебе не быть, хоть и можешь ты убить белого князя… – сделала очередной ход княгиня.

– В тавлеях так, но в жизни все возможно, – многозначительно покачал головой Мал, предполагая, что загнал белые шашки в тупик.

– Сперва одолей в игре, потом толкуй о жизни, – не сдавалась княгиня и, зажав с двух сторон черную шашку, убрала с поля еще одну фигуру соперника.

– Вижу, ты дока в этой игре. Кто научил? Муж? На доске ведь легче воевать! – ехидно заметил древлянин.

– Муж научил любить. В тавлеях равных не было Вещему Олегу. – Княгиня сделала вид, что не заметила ехидства.

– И его прах развеял ветер, – заметил Мал, но, увидев очередной ход княгини, понял, что ее князь снова занял трон, а атакующие черные фигуры сгруппировались на одной стороне доски, открывая оставшемуся в одиночестве князю беспрепятственный путь к спасительному углу. – Ого, да ты, кажется, посадила на трон своего князя и вот-вот оторвешься от преследования…

– Я же предупреждала, что у князя четыре выхода, а четыре места – как четыре мести!

Ольга довела фигуру князя до угла, и Мал признал поражение, успокоив себя на мысли, что его в момент переполняли эмоции и он просто не смог сосредоточиться на второстепенном. К тому же с его стороны правильнее было бы поддаться слабой женщине, особенно в преддверии свадьбы… Как он сразу об этом не подумал!

Глава 33. Месть

Еще не закончилась партия в тавлеи, а у берегов Днепра разворачивалась драма с загодя расписанным сценарием. Первой местью княгини стала беспощадная казнь заложников-простолюдинов, что двумя днями раньше явились на княжий двор, с беспрецедентной наглостью требуя забыть Ольгу о постигшем горе и стать невестой убийцы мужа.

Варяги Свенельда подошли к ладье с поникшими головами, притворившись обиженными. Они заявили посланникам Домаслава, что княгиня в наказание за дерзость их бесцеремонного воеводы, за его неуважительное отношение к послам будущего ее супруга и соправителя велела нести древлян прямо в ладье к месту пира.

Так Ольга оказывала честь своим гостям. На то воля принимающей стороны. Раз так решила княгиня, так тому и быть!

Древляне переглянулись, но отнеслись к прихоти Ольги с пониманием и даже с радостью. На их глазах варяги были посрамлены. На своих плечах, в поте лица они несли тяжелую ношу с двадцатью послами на палубе. Донеся ладью до княжьего двора, где ждал гостей стол с яствами и медом, ладью поставили прямо перед ним на большой ковер с вышитым рукодельницами изображением колеса Перуна.

Но недолго держалась ладья на досках. Их вынули, и ладья рухнула на ковер, а следом и в вырытую рабами и смердами глубокую яму.

Свенельд злорадствовал. Склонившись к древлянам, он спросил:

– Хороша ли вам честь? Определили вы для меня землю как пристанище моего праха, так сгиньте в земле заживо!

По знаку воеводы рабы и варяги стали засыпать послов Домаслава землей. Те кричали:

– Братья отомстят за нас! Мы убили вашего князя жестоко, но вы, варяги, и вовсе нелюди!

Слышались и слезы молодых, мольбы о пощаде, но скоро наступила тишина. Так заживо похоронили по приказу Ольги заложников из простолюдинов.

С древлянскими боярами обошлись не менее жестоко. И эта месть за убийство мужа по счету была второй…

Перед праздничным пиром попросили почетных гостей не нарушать добрую традицию и омыться в бане. Заодно смыть прежние обиды и воссесть без злобы с бывшими врагами за общий стол.

Перед дверьми в избу, где затопили баню, встретили дорогих гостей хлебом и солью девушки в праздничных конопляных рубашках с оберегами. Две из них сняли веночки и рубахи и обнаженными вошли в избу первыми, зазывая древлянских бояр попариться вместе.

Столь теплый прием сладострастные бояре оценили задорным переглядом и без опаски вошли за красавицами. Но в бане от купальщиц и след простыл. Они вынырнули в окошко, и варяги захлопнули за ними ставни. Потом укрепили опорами двери, разбросали сухой овес по всему периметру избы и подожгли гостей. Вопли не трогали поджигателей, они жгли и христианские храмы. Что до убийства древлянской знати, то оно не вызывало сострадания варягов подавно.

Экзекуции в Киеве были лишь началом продуманного плана. Варяги совершили стремительный бросок на конях, но скакали не по береговой кромке, а срезали путь по лугам и лесным зарослям, чтобы оказаться в Полесье древлянском даже раньше, чем приступит княгиня к шашечной игре с Малом. Успели к началу тризны по Игорю.

И тогда пришло время третьей мести…

Пока Ольга горевала на насыпном кургане, оплакивая разорванные останки ее любимого, у подножия холма шли ристалища и лился мед. Древляне не чувствовали ни малейшей угрозы. Веселье славян и плач варяжской княгини переплелись в одной лебедке, которая должна была затянуться на шее беспечных, довольных собой убийц. Но им казалось, никто не в силах нарушить их праздник.

Источник угрозы был на виду и пребывал в подавленном состоянии, что гарантировало абсолютную безопасность пиршества на костях поверженного врага. А варягов, прибывших на поединки, было ничтожно мало. Мужи древлянские раздавили бы их, как клопов, не уменьем, так хотя бы числом.

Из леса ввысь поднялась целая птичья стая. Видно, зверь распугал. Перелетели птицы подальше от тревожного шороха. А люди не заметили. Мало ли, кабан или косуля, звери неуклюжие. Тушки подобных им крутились на вертеле и издавали приятный на запах дымок, раззадоривающий аппетит у хмельной братии, уже не способной воспринимать ни звуки, ни вопли, ни приказы. Варяги уже были здесь. Их разведчики расположились на верхушках и ждали.

Берсерки и княжеские гридни вдруг разом прервали поединки, ринулись к кургану и, окружив насыпь, перекололи и сбросили с него всю славянскую стражу.

– Защищать княгиню! – раздалась команда самого опытного из них.

Ольга же не прекратила молитву, вознося к небу свою печаль и не обращая внимания на скопившуюся у кургана массу вражеского народа. Варяги отбивались от очумевших от неожиданности древлян.

Мал почуял неладное, но, давно отстраненный от реального управления племенем, рыскал меж столпившихся соплеменников в поисках Домаслава, единственного вождя, кто способен был повлиять на расслабившихся в поминальном пиру, перешедшем в оргию, людей.

Домаслава нигде не было. Скорее всего, он не выходил из городища. Во всяком случае, он не был замечен на ритуале погребения князя Игоря и тризны в его честь. Проигнорировал похороны своего врага Домаслав сознательно, однако лучше бы для него было присутствовать, тогда, возможно, вылазка из леса варяжской дружины не явилась бы внезапной.

Варяги выскочили из леса, словно летний ливень, размывающий берега и обрушающий утесы. Они устремились на праздное скопище, зарубив тысячи, пока люди не опомнились и не обратились в паническое бегство к своему городищу. Трупы древлян, мужчин, женщин и даже детей, усеяли поле у кургана.

Ольга отводила глаза, ибо знала, что вина лежала на ней, но убеждала себя и сейчас, когда варяжский топор уже был занесен над целым народом, что иного пути она бы не сыскала. «Если не убьешь врага, все посчитают это слабостью. Коль не истребишь непокорных, их примеру последуют остальные данники и вассалы…» – повторяла она про себя совет Асмуда.

Не вняла она совету пророка, услышанному когда-то от старца Фотия: «Оставь свою месть, вложи ее в руки Господа, не окропляй руки свои кровью невинных, ибо противно сие Господу, Он сам накажет за тебя обидчиков твоих»…

Не проявила терпения, подогнали ее жаждущие мести и бойни на непримиримую войну с народом строптивым и ненадежным, склонным к надменности и в кровожадности не уступающим варягам. Муж ее не был ангелом, но и убили его не святые!

Когда отступившие древляне укрылись за стенами своей столицы и опустили ворота, Домаслав уже взял бразды правления обороной в свои руки. Варяги обманули, они изначально готовились к войне. Заложники стали лишь прикрытием, и наверняка все они мертвы, как и тысячи тех, что остались на поле у кургана, загородившего древлянское солнце.

– Лучники на стену! Все, способные держать оружие, все без исключения, отроков и молодых женщин это тоже касается, получить мечи и сулицы в кузне отца моего Горыни! – отдавал приказы Домаслав.

Варяги добивали раненых, одновременно вкапывая заграждения из ощетинившихся клиньев для своей ставки. Готовились к долгой осаде. Домаслав разглядел со сторожевой башни мальчика на белом жеребце, он еле держался в седле. Оруженосец держал коня за уздцы, иначе бы мальчуган, по всему было видно, что это и есть Святослав, свалился. Он смотрел на деятельное управление неприятельских воевод, на их четкие и устрашающие своей синхронностью построения, на их стройные ряды и сверкающие металлом дорогие доспехи, на грамотное передвижение флангов, оценивая их число.

Объединенная дружина Свенельда и Асмуда – сокрушительная сила, но ее было явно недостаточно для молниеносного штурма городских стен. И у варягов не было осадных орудий – возможно, баллисты и осадные приспособления застряли в пути. Но это всего лишь дело времени. У древлянских врагов сильный флот. Они получат все необходимое в ближайшие дни.

Придет и подкрепление от лебезящих перед иноземными захватчиками северян, уличей, тиверцев и полян, особенно когда они прослышат, что древляне заперлись в своей «норе» и боятся высунуть нос, что томятся они в страхе и неоткуда им ждать подмоги, что морят их голодом и одолевают их болезни. И тогда они захватят город, еще не успевший обзавестись достаточным количеством катапульт и снарядов для них, подготовить свою рать для отпора грозного врага, и перебьют все население…

Эх, еще бы немного времени, и Домаслав построил бы сотни баллист, окружил бы город более высоким частоколом. Лес бы позволил и дал сырье плотникам. Он расширил бы ров и залил бы его водой из реки, чтоб наверняка обезопасить город, призвал бы на помощь воинственных вятичей, подговорил бы через послов печенегов, а если пришлось бы, отдал бы все что есть и подкупил кочевников, чтоб ударить разом по ослабленному Киеву и сохранить независимость. Наконец, выпросил бы ссуду у хазар и нанял бы на хазарское серебро целую рать славянскую, что ненавидела пришлых хозяев и мечтала о прежней вольнице, временах, славных своей лютостью и злобой, но насыщенных свободой, верностью своим богам и преданиям народным. Времени на все это не хватило…

– Будем атаковать врага, пока он не укрепился для осады, – призвал свое племя вождь. – Если они окопаются, мы их не выкурим! А завтра их рать умножится! Пойдем на них теперь! Не будем ждать! Убьем их наследника и его обманщицу-мать! Разорвем главного притеснителя нашего народа – проклятого Свенельда, как князя Игоря! Отомстим за женщин наших и детей зарубленных! Отстоим нашу свободу! Если придется, сгинем за нее!

Из Коростеня вышла древлянская рать, в десять раз многочисленнее, чем дружина варяжская, но разношерстная и неорганизованная. Впереди – лучники, за ними – всадники, следом – легковооруженные пехотинцы в шлемах, но без щитов, среди них и сотни отроков, даже воительницы с измазанными грязью для устрашения лицами, в шкурах волчьих и беличьих.

Малыш на белом жеребце при поддержке оруженосца выдвинулся из заграждения. По бокам от него ехали воеводы Свенельд и Асмуд. Ольга под защитой гридней все еще молилась на кургане. Княжич Святослав бросил ритуальное копье в сторону древлянского воинства. Бросок получился слабый, иного от дитяти никто и не ждал. Дротик, пролетев меж конских ушей, упал у копыт жеребца.

– Иду на вы! – пробормотал мальчик заученную фразу своим детским голоском, исполнив священный бросок в честь Одина и посвящая ему все жертвы кровавой тризны в память о своем отце. Так его научили, и он ждал одобрения в глазах взрослых, ведь мамы рядом не было.

– Князь уже начал! Последуем, дружина, за князем! – обступили княжича лучшие воины, подбадривая молодежь.

Варяжские сапоги затопали в такт барабану по древлянской земле навстречу превосходящим в числе оборванцам, которые отчаянно бежали навстречу своей гибели. Ведь обернуть ярость в умение может только время.

Тактика открытого боя в чистом поле – наука, приходящая с опытом и при наличии хороших командиров, с детальным анализом прошлых побед и особенно поражений, – присуща лишь тем, кто живет набегами. Варяги злорадно смеялись, выдавая свое презрение вооруженному наспех сброду.

Древляне просачивались ручейками сквозь выставленную стену щитов, полагая, что пробивают ее. Уловка же состояла в том, чтобы пропускать древлян дозами, а затем закрывать стену, поэтому сперва воевода издавал команду «Открыть щиты!», потом «Сомкнуть ряды!».

В тылу у варягов древляне оказывались в меньшинстве, их истребляли частями и на флангах, и в центре. Все это было хорошо видно со сторожевой башни. Там стоял Мал и рыдал, как младенец, ощущая всю безысходность положения его бедного народа. Домаслав же бился среди своих сородичей, врезавшихся в глухую оборону варягов, которые то и дело открывали «двери смерти», проглатывая щепотками, чтобы удобнее было переваривать десятки его соплеменников.

Вождь старался сохранять хладнокровие, но видел, что войско его тает, так и не пробив стену щитов. Под ним самим пала лошадь, пронзенная стрелами, но он остался невредимым и продолжал бой, взобравшись на гору трупов. В какой-то момент, когда количество жертв измерялось тысячами, Домаслав осознал, что идти на варягов было ошибкой: «Так этот удав проглотит всех и не подавится!»

– Отходим! – прокричал он свой приказ об отступлении. Беспорядочная толпа, казалось, ждала лишь сигнала, чтобы дать волю своей панике.

Домаслав прикрывал отступающих с горсткой своих соратников. А варяги вывели лучников и стреляли залпами в спину бегущим, сокращая попавший под жернова истории народ и убивая даже дух сопротивления.

Его друзья падали рядом с ним, скошенные варяжской стрелой. Их искромсанные топорами тела засыпали поле. Он тонул в них, карабкаясь к небу и уже приготовившись разделить с лучшими из соплеменников свою горькую судьбу, с именем любимой на устах, унося с собой ее облик и представляя образ их еще не родившегося дитяти.

Нет! Не бывать этому. Домаслав опомнился, отмахнувшись от минутной слабости. Он сбрасывал трупы и лез, уходя от града стрел, защищаясь щитом убитого варяга. Напоследок он увернулся от копья. Оно воткнулось в сажени от Домаслава. Он извлек его из земли и бросил в своего преследователя, попав прямо в шею… Он забежал в город последним.

Канаты отпустили, и врата упали. Стража успела закрыть засов и подпереть вход бревнами, дабы смягчить удар варяжского тарана.

– Сколько? Сколько погибло? – спрашивал у людей Домаслав.

Никто не ответил. Он пробирался, переступая через раненых, к сторожевой башне, где по его просьбе находился Мал. Отец Малуши точно знал число павших.

– Пять тысяч! Каждый четвертый погиб… – рыдал Мал. – Они уничтожат всех нас! И твою жену, мою дочь. Они не пощадят никого! Лучше ярмо, чем смерть. И зачем я соблазнился поддержать тебя в глупой затее породниться с гидрой! Одну голову этой змеи отрубишь, так вырастет новая! Теперь мы разозлили их еще пуще! Мало было тебе убийства их князя!..

– Не ты ли подбивал в свое время меня на это убийство! – припомнил Домаслав и отмахнулся от малодушного паникера, как от назойливой мухи.

Внимать пустым словам и оплакивать павших не было времени. Полегли тысячи древлян, но на поле боя остались и сотни вражеских ратников. Цена за это заплачена великая, но город пока стоит и защитники его не иссякли!

Вождь внимательно рассматривал, глядя с высоты башни, как варяги остановились и организованно отходят за ограждение, расставляя при этом посты вокруг городища. Так и есть. Они решили не предпринимать попытку штурма без осадных орудий и готовятся к длительной осаде. Значит, образовался зазор. Передышка! Надо занимать позиции и выставить охрану у амбаров с провиантом. Древляне неприхотливы. Когда еда закончится, не побрезгуют крысами, а если придется, то и саранчой. Но пока припасы есть и их следует сохранить. Проблема лишь с водой, колодец в городище один-единственный. Ни к чему было рыть много, когда речка поблизости…

– Занимайте позиции! – заорал он на поникших духом собратьев. – Будем стоять до конца за нашу свободу! Они сильнее нас в открытом бою, но не за нашими стенами! Скоро их будет больше, но вятичи обещали помощь! Мы не уподобимся нашим соседям-полянам! Мы всегда будем смотреть на тех, кто лижет варяжский сапог, угодничает перед чужаками с ненавистью и презрением! Пусть перед вашими глазами стоит погибший сородич, над смертью которого наши враги надменно смеялись в этом бою. Но им не смешно теперь, потому что наши братья забрали в бездну и сотни их выродков! А значит, наша вылазка была не напрасной. Мы умираем не зря! Мы не зря умираем! И мы не сдадимся!

– Мы не сдадимся! – вставали мужи, легкораненые поднимались вместе с невредимыми.

Варяги заметили на стенах города непонятное оживление. Коростень был мало похож на неприступную каменную цитадель Византии, надменный и гордый Царьград, но казался теперь, когда из гор трупов с последнего ристалища княжья рать собирала для почетного погребения своих ратников, мрачной обителью самой смерти.

Глава 34. Тайный лаз

– Мы можем уйти! – уговаривал осипший Мал своего зятя, который согласился прийти в его терем, чтобы узнать нечто очень важное.

Мал не соврал и показал ему тайный лаз за частокол, что прорыл он со своим сыном Добрыней много лет назад:

– Ты, моя дочь и я… Подумай о неродившемся дитяти! Не дай Малуше сгинуть, не изведав счастья.

Домаслав молча изучал лаз. Туннель был очень узким, подпорки слабы. Прознай про него малодушные, ринулись бы сюда и погибли либо в давке, либо засыпанные в начале пути.

– Ты проверял лаз сам? – пронзил испытующим взором своего тестя Домаслав.

– Я по нему выползал наружу, сквозь ров он выводит к истоку речушки, выход засыпан ветками, там, у одинокой густой ракиты, – воля. А дальше лес. Сейчас туман. Самое время!

– У ракиты, говоришь? Там еще лесной ручей? Это хорошо. Значит, мы не останемся без воды… Одного ведь колодца мало. Да и гонцов надо отправить к вятичам, а может, и к печенегам… – задумчиво вымолвил вождь, перебирая возможные решения.

– То есть ты останешься умирать? Ты ведь погибнешь! Эти людишки сдадут тебя первым, как только варяги потребуют твою голову, чтобы их оставили в покое! И меня заодно!.. – опустил глаза Мал.

– Я останусь со своим народом. Положу голову свою, если потребуется, без сожаления. А ты можешь уйти и можешь увести Малушу, – с горечью произнес Домаслав.

– Она не пойдет без тебя! Я не смогу уговорить ее… – обреченно выпалил Мал.

– И я не стану, – отрезал Домаслав. – Но тебе позволю попробовать. Времени у тебя немного, Мал, лаз понадобится нам, чтобы натаскать в Коростень воды, колодец-то неглубокий, а копать некогда! Да и отправить гонцов следует. Лаз понадобится! Он тесен, в нем не разойтись двоим. Так что торопись. Или беги один прямо сейчас…

Мал не стал спорить, он все понял и побежал к дочери. Кто-то рожден быть героем. Но разве героизм – идти на неминуемую гибель с теми, кто не оценит жертвы, хотя бы потому, что варяги вырежут всех без разбора?!

Он был заметной фигурой сообщества, правителем племени, и к чему это привело, что он за это получил, кроме всеобщего порицания за роковые ошибки. Кто застрахован от них? Никто. Но осуждению подвержены видные люди. Лучше быть незаметным, тогда никто и не вспомнит, как вел ты себя в суровую годину. Истинная свобода простирается в безвестности… Мал утешал себя этой мыслью, но недолго. Ведь ему предстояло сделать еще один выбор между храбростью и бесчестьем.

Родная дочь ютилась в доме кузнеца, тогда как могла жить в просторных хоромах Мала, где все еще слышал отец ее задорный детский смех, правда в видениях. Она уклонялась от общения с ним, предпочитая компанию свекра. Того самого Горыни, которого Мал определил в роковой день сакральной жертвой несостоявшегося договора с варягами.

Бывший правитель столкнулся с кузнецом у входа. Горыня, черный от копоти, прошел мимо, проигнорировав своего родственника. Время для того, чтоб припоминать обиды, даже смертельные, было неподходящим. Кузнец согнулся в три погибели от неимоверной тяжести, вынося целую охапку сулиц-дротиков с еще горячими наконечниками, только что насаженными на древки.

Древляне превратились в муравьев. Каждый что-то куда-то нес. Потоки людей смыкались в отдельных местах и снова расходились. Движения горожан и особенно выражения их лиц казались сосредоточенными, далекими от хаоса. Они боролись за выживание. Каждый по мере сил. В них вселилась какая-то надежда, ничем не подкрепленная и никак не объяснимая, ведь только что они потерпели сокрушительное поражение от превосходящего по силе противника. Казалось бы, их должны накрыть апатия и разочарование. Однако ничего подобного не произошло. Они готовы были встретиться с врагом еще раз, в последней схватке, лицом к лицу…

Горыня спешил к людям, взобравшимся наверх и взирающим через клинья частокола на построения и передвижения врагов. Они нуждались в оружии. И он нес им дротики, луками занимались другие. А потом он собирался к сыну, чтобы делом и советом помочь в создании катапульт и баллист, которых у варягов было великое множество, а древляне только собирались соорудить, чтобы пусть не отразить осаду, так хотя бы удивить надменного врага.

Кроме рук, ему нечего было предложить, но эти руки, жадные до работы, могли соорудить невообразимое, изготовив из бревен разобранных хибар баллисты, стреляющие гигантскими стрелами. Сперва речь шла о ядрах, которые Горыня должен был отлить на своей кузне, но свинца нанесли недостаточно. А иное железо было теперь на вес золота.

Подельники по его научению уже начали мастерить стреломет. Авось получится! Надо бы покумекать вместе, чтоб не ошибиться с конструкцией, рассчитать длину тетивы, скрученной из пожертвованных женщинами волос, укрепить плечи и рычаг, обмотав его для пущей упругости сухожилиями животных. А еще приготовить дрова для костров и жбаны с любой жидкостью, пусть даже с медом, чтоб греть до кипения и обливать варягов, если полезут на стены.

Малуша же хотела помочь женщинам-простолюдинкам, тем, что отмачивали коноплю и плели из пеньки сети для ловли воробьев, или тем, что шили мешки из беличьей кожи для переноса камней и булыжников, выкорчеванных малыми детьми не только с уличных дорожек, но и из очагов родительских жилищ. Она показалась в дверном проеме следом за свекром и тоже столкнулась с родичем.

– Куда ты собралась, Малуша, в таком положении? – нежно взял за руку отец. – Я разговаривал с Домаславом, он не против, чтоб ты ушла вместе со мной по тайному лазу. Здесь не место тебе!

– Домаслав не против? – не поверила она. – Отец, оставь меня, я никуда не пойду с тобой. Так можно вечно скитаться. Это наш дом. Домаслав защитит нас… Он сильный.

– Тысячи уже лежат у городских стен, и их никто не защитил! – напомнил отец. – Подумай не о себе, о дитяти. Дай ему увидеть солнце.

– Если он родится в неволе или в скитании, все, что он будет видеть, это тьму. Оставь меня, отец. Иди сам, если хочешь! – отмахнулась от отца Малуша и побежала к людям.

– И ты осуждаешь меня! – кричал вдогонку Мал. – Куда вам понять меня?! Куда пожалеть?! Вы с радостью разменяете меня на мир! Выдадите варягам как зачинщика! Родная дочь выдаст! Я так поступил с Горыней, и это было единственным выходом тогда! И вы так поступите! Только со мной! Ведь я никому не нужен. Я родной дочери не нужен! Чем вы лучше меня? Я ведь думал о вас! Обо всех вас!..

Мал бежал от людей, в сторону своего тайного лаза. Скоро он был внутри. В тесной щелке без света, с обветшалыми осыпающимися стенами, хрупкими подпорками, высохшими от времени и издающими треск при малейшем прикосновении. Он дополз до выхода и, смахнув ветки, вылез к свету. Сорвав кустик вереска, он вдохнул всей грудью его запах, запомнив на всякий случай аромат родной земли, словно кто-то неведомый и всемогущий позволил ему это сделать в самый последний раз в жизни, разрешил проститься с самым дорогим, что трогало когда-то его сердце.

Мал, оглядываясь, мчался к спасительному лесу. Туман скрыл бегущего от варяжского дозора. Человек добежал. Но человек или загнанный зверь?

Вот он, одинокий скиталец, подобный матерому, но уставшему и ослабевшему волку, предавшему свою стаю, но полагающему, что бросили его. Озлобленный и провалившийся в бездну собственной ненависти. Не прощенный, но и не вымаливающий прощения. Мал. Бывший князь земли Древлянской, а теперь обитатель ничейного леса. Существо в облике человека, с мечущейся и истерзанной душой.

Покинув дом, он пока еще не осознавал, что сжигал за собой все мосты. Он прикасался к соснам и елям, надеясь пусть не на поддержку, но хотя бы на отклик от них. Ведь через них говорили с людьми боги. Но боги не утешали Мала, ведь он убил их жрецов…

Глава 35. Молитва

Городище держалось, отбивая атаки варягов градом булыжников и струями кипящего жира. Ночью из Коростеня со свистом прилетела уже пятая по счету огромная стрела и врезалась в осадную башню, засыпав в руинах из бревен дюжину храбрых воинов из дружины Асмуда. Поджоги не удавались, очаги возгорания тушились мгновенно, не давая огню разгореться, – у древлян было достаточно воды. Запасы продовольствия, похоже, тоже не иссякли за эти долгие месяцы, к тому же древлянские птицеловы приноровились к разведению голубей и ловле воробьев сетями, а вот у осаждающих появилось немало проблем.

Тайный лаз, по которому древляне осуществляли сообщение с внешним миром, обнаружили и закупорили лишь спустя полгода. Домаслав уже успел отправить гонцов к своим союзникам-вятичам, и наверняка его человек добрался и до печенегов. Другого объяснения набегу кочевников на южные границы Руси не было. Прослышал хан Куря, что столица не защищена, того и гляди, отважится на поход к Киеву.

Надо было снимать осаду и выдвигаться в обратный путь. От Ольги ждали именно этого решения, ведь ни одно из ухищрений смекалистых варягов не срабатывало, а вынужденные федераты-славяне отлынивали от сражения, выказывая всем своим видом полное безразличие к происходящему.

Воеводы и дружина почему-то были уверены, что Ольге не меньше, чем войску, порядком надоела растянувшаяся во времени возня у неприятельских стен, которые за столь внушительный срок так и не смогли протаранить. С севера надвигались холода, от которых не представлялось никакой возможности укрыться в лагерных шатрах. Люди мерзли. Зубы на морозе стучали, как у зайцев при виде волков. Не спасали костры, истопники просто не успевали заготавливать для них толстые ветки и сучья. После одной из промозглых ночей похоронили первых окоченевших.

Данники княжества не спешили снабжать войско. Прослышав о проблемах с поставками продовольствия, проснулись новгородские купцы-негоцианты, которые не боялись гнева ослабевшей регентши при малолетнем княжиче и за несколько месяцев опустошили казну. Пришли на своих ладьях по Днепру, обещали все необходимое: шкуры, мех, дичь, мед, мясо, соль и серу. Но как только получили предоплату серебром Игоревой чеканки, тут же исчезли. Ищи ветра в поле!

Воины из-за недостатка еды стали промышлять охотой, отвлекаясь не только от осады, но и от субординации. Варяги последней волны, сетуя на бесполезность проведенного у стен Коростеня времени, в течение которого им не удалось разбогатеть, требовали от Свенельда немедленной их отправки в Византию на выгодную наемную службу к василевсу. Для них месть за убитого Игоря, который не жаловал пришлых сородичей-викингов, ничего не значила, как не представляла ценности идея объединения славян и варягов под знаменем воцарившейся в землях Гардарики династии.

Листья шаркали под ногами, когда Магнус, командующий отрядом викингов, говорил со Свенельдом:

– Видишь, листья уже осыпаются. Осень пришла. А она здесь, как выясняется, не такая теплая, как утверждали наши краснобаи. Скоро мы все здесь окоченеем, разве хотели мы попасть из фьордов на ледник! Мы искали тепла и наживы! Спрашивается, что мы здесь делаем, когда шли на юг!

– Вам не угодишь! – упрекал Магнуса, а в его лице ропщущих людей раздосадованный Свенельд, ведь потеряй он новую свою опору, тут же лишился бы равнозначного с Асмудом положения. – То вы недовольны, что вам не дают передышки и гонят в путь, то жалуетесь, что вас задерживают. А никто ведь не держит! Идите! Только ведь там распоясавшиеся печенеги. Придется идти в Царьград через них, они с удовольствием встретят на Днепровских порогах, зная, что в Киеве нет больше для вас защиты!

– По-моему, здесь мы защищаем тебя, или я не прав?! – поправил воеводу Магнус. – И пока мы не получили за это никакой платы, не так ли? А скоро съедим собственных коней, подобно громовержцу Тору, съевшему козлов из своей упряжи. Убеди меня в том, что нам следует терпеть голод и лишения, чтобы застрять в этих непролазных болотах и дремучих лесах.

– Дождитесь победы, она близка! – пообещал Свенельд. – И возьмите то, что вам принадлежит по праву. Поверь мне, в Коростене есть чем поживиться. И там куча ваших рабов! Даже их хватит, чтобы расплатиться с печенегами за безопасный проход по Днепру к настоящей славе и несметному богатству!

Доводы подействовали. Варяги снова поддались уговорам и не расползлись кто куда, но время работало на древлян. Княгиня не знала, как поступить…

Оставить убийц живыми и тем самым показать свою слабость перед всем миром? Речь шла о спасении Святослава и государства Олегова, что теперь стало равнозначным по сути. Именно поэтому неожиданно для всех Ольга отвергла мысль об отходе, продолжая молиться на кургане за упокой своего неотмщенного супруга.

Предавшись молитве, она вдруг вспомнила, как это делал старец Фотий. В тишине при мерцающем свете он уединялся со своими мыслями, обращенными к Небу. Она подумала, что яркий свет факелов может раздражать христианского Бога, и попросила их затушить.

Ольга велела доставить свечи для ночного бдения. Привратники киевского храма изготовили их из пчелиного воска, снабдив коптящими фитилями. Сделали совсем немного, но обещали наладить производство. Ольга надеялась, что доставленной связки хватит и что сей незамысловатый атрибут ритуала, что известен греческим монахам, поможет ей приобщиться к более верной молитве и получить быстрее нужный совет Небес.

Уподобляясь своему наставнику в вере – монаху Фотию, она продолжала свою бесконечную молитву под тусклым чадящим светом. В ней она не только сокрушалась над своим горем и просила Господа о прощении, но искала подсказку.

Один из гридней княгини пропустил к ней приставучего ромея. Прознав, что у матушки расплавились все свечи, угодливый грек, оказавшийся проповедующим христианином, принес княгине тлеющий гриб-трутовик.

– Возьми, матушка, покровительница веры нашей, – поставил он на землю горящий дымчатый гриб размером с ладонь. – Это трутовик, высохший гриб, что приживается на пнях, размножается по всему лесу и разъедает кору лиственных деревьев. Поляне научили сдирать его с липы, березы и ольхи. В этом лесу он произрастает в избытке. Пока я шел к тебе, матушка, а шел я долго, он тлел, а при тебе разгорелся, словно факел, хоть и не так ярко, но тепла от него на молитву в самый раз…

– Спасибо, добрый человек, назови свое имя и ступай с миром, – поблагодарила Ольга.

– Григорий меня зовут. А крестил меня монах Фотий и рукоположил в сан священника. И дал я ему зарок проповедовать общине полянской в лесу, ведь он загодя знал, что первым делом враги храм сожгут. И монаха-черноризника, оставленного здесь настоятелем, убьют. Предрекал он гонения и гибель от язычников. Лишь тебе приказал доверять и приглядывать за тобой, матушка. Я не так учен, как тот черноризник был, но памятью Бог наделил отменной. Выучил я «Отче наш» и псалмы Давида-царя, любимца Господа, наизусть, и наставлениями Сираха и премудростью Соломоновой с людьми пытливыми стал по научению Фотия делиться. Умножилась наша община. Вот и молились в тайном месте, а трутовик помогал не заплутать во тьме, когда добирались тропой секретной, – выпалил на одном дыхании, словно заученную легенду, неожиданно возникший проповедник. Рассказав это, он попятился назад, собираясь оставить княгиню наедине с молитвой.

– Постой, Григорий… – остановила его Ольга. – Фотий… Ты знал Фотия. Нет его больше, все, выходит, предвидел, а смерть свою не предугадал. Или не ждал от того, кого знал. Вина лежит на моем бедном муже, вашем князе, убитом древлянами. Только не знаю я, о чем просить ныне Господа – о прощении или о возмездии…

– И я не знаю, матушка, – признался Григорий шепотом, озираясь, как затравленный зверек, словно боялся разоблачения и жестокой кары. – Одно знаю: без тебя душегубы свели бы в могилу всех, кто с верою во Христе живет. Знаю еще, о чем мы Бога просим в своих молитвах. О том, чтоб тебе силу даровал. Чтоб имела ты способность защитить нищих духом от разорения, от племен свирепых, как древляне, и держала бы в узде свою дружину, запрещала десницей своей своеволие. Чтобы не стали притеснителями призванные пресечь бесконечную усобицу племенную. Так что думай сама, княгиня, что выбрать: меч карающий или прощение. Крови пролилось много и польется еще больше, коли страх люди потеряют. Их идолы безмолвствуют перед их беззакониями и питаются кровью невинных. Не чтут язычники веры греческой! Бога истинного они не боятся. Так пусть же убоятся человека!

Глава 36. Птицы

Наутро небо покрылось кровавым заревом, словно это был багровый закат, а не восход солнца. Малуша ворочалась во сне. Все тот же черный аист парил в ее видениях, а она все никак не могла разобрать, где же он свил свое гнездо. Верхушки деревьев и камышовые кровли теремов аист облетал стороной. Она отчетливо увидела уступы скал, коих не было в их равнинных землях, покрытых вечным лесом. В одном из уступов и нашла укромное место благородная птица.

Внизу бушевало море, которого никогда не видела Малуша наяву, а теперь представляла, словно всю жизнь провела на крутом каменистом утесе, любуясь волнами и наблюдая за знакомой птицей, угнездившейся так высоко. Она казалась далекой, эта грациозная птица, но в то же время родной… И она была намного красивее и сильнее ей подобных.

Сон был чуток. Скрипнула дверь.

– Куда ты, милый? – спросила Малуша спросонья у своего любимого.

– Варяги! Они опять у ворот. Переговорщики. Опять что-то замыслили… – ответил Домаслав, надевая кольчугу.

– Не соглашайся ни на что, они обманут! – на всякий случай предупредила она.

– Я знаю, но люди устали… – Он выбежал наружу, прихватив с собой меч.

Домаслав удивился, когда увидел во главе делегации княгиню верхом на коне. С ней были только гридни. Он выехал навстречу.

– Я пришла без своих воевод, они сокрушаются и все еще в ярости, а я остыла. Настала пора обсудить условия мира! – сказала княгиня убийце своего мужа.

– То, что ты пришла без свиты, ничего не значит. И каковы же ваши условия? – с сарказмом полюбопытствовал вождь восстания. – Снова заплатить вам дань и тогда вы уйдете?

– У вас не осталось ни меда, ни мехов, я это знаю, поэтому попрошу немногое, лишь для того, чтобы умилостивить варяжских богов и зажечь наконец погребальный костер на кургане. Война себя исчерпала. Крови людской пролилось достаточно. Ограничимся отныне птицами. Пусть древляне подарят мне по три голубя и три воробья со двора. Варяги принесут их в жертву на днепровском острове у священных дубов, и сочтут сражение победоносно завершенным, что выгодно и для тебя, и придется по сердцу их гордыне.

– Что-то подсказывает мне, что это предложение – очередная варяжская уловка, – заключил Домаслав. – А не лучше ли мне дождаться союзников-вятичей или вестей из Киева, куда вот-вот нагрянет печенежская орда? Ты хочешь, чтобы я поверил, что древляне могут откупиться от осады жертвенными голубями?

– Я предложила, твое дело – согласиться или нет, но принять решение ты должен до полудня! Оно за тобой. Три голубя и три воробья есть символическая плата за окончание войны. Это компромисс. Надеюсь, ты разбираешься в политике…

Домаслав смотрел вслед удаляющейся княгине, не веря в происходящее. Неужто варяги настолько устали от затянувшейся осады, что готовы к перемирию? Но почему не объявили настоящую цену?

«Ну конечно же, они хотят сохранить лицо перед вассалами и империями! – осенило вождя древлян. – Назвать свой неудавшийся поход победой… Эта мизерная дань ничего не стоит, голубятни переполнены птицами! Неужто удастся так легко отделаться, а затем собраться с силами и ударить по врагу всей мощью, укрепив город и дождавшись союзников?»…

Голубей и воробьев несли со всех дворов. Клеток не хватало. Ломали плетеный тын, огораживающий жилища, и мастерили из него короба для птиц.

Ольга, принимая дар Коростеня от престарелых послов, поблагодарила убийцу своего мужа, принявшего единственно верное решение. Но удивилась, что сам он не явился сопроводить своих делегатов, доставивших дань в ставку варягов.

– Он не так смел, ваш Домаслав, все же испугался, что я прикажу его схватить и повесить на одной из тех сосенок, что разорвали Игоря, – уязвила княгиня главу делегации древлян. – Не захотел рисковать ваш храбрец. Не верит мне… Хотя, пожалуй, действительно, не самая лучшая затея – прийти ко мне в стан в одиночку, если не считать вас, стариков, да возничих этих повозок. Я ведь могла искуситься и передумать…

– Народ уважает Домаслава. Он смел. Но и твою боль понимает. И мы оценили, что ты пришла к нашим стенам без своих воевод. Потому и согласились люди положить конец кровопролитию безо всяких условностей и обмена заложниками. Ведь, как оказалось, заложники нынче плохая гарантия, – напомнил седобородый славянин.

– Значит, теперь вы поверили мне? – спросила Ольга.

– Нет, до сих пор не верим, что оставишь без возмездия убийство князя… – хитро сощурился старик.

– Разве не отомстила я, когда закопали заживо ваших послов, когда сожгли в бане знатных бояр ваших, когда изрубили на поле брани тысячи древлян? Я воздала древлянам по заслугам. Мне достаточно для тризны… Посмотрите на ваших соплеменников с других городищ. Они уже заплатили дань и возделывают свои нивы.

– Хорошо, если так… – вознес глаза к багровому небу старик. – Но почему же не разводишь погребальный костер, чтоб завершить тризну и вернуться домой?

– Этот костер не для мужа моего. Я уговорила дружину, и рать согласилась удовлетворить мою просьбу. Я все же похороню Игоря по христианскому обряду, – глядя на своих воевод, не осмелившихся возразить, сообщила княгиня.

– Так для кого же костер? – стало интересно старику.

– Он для убийцы моего мужа, – тихо вымолвила княгиня. – И в нем торчат те самые молодые сосны, которые разорвали Игоря на части.

– То есть ты прикажешь схватить нас и потом предложишь обменять на Домаслава? – испугался старик.

– И как ты думаешь, мудрец, выдаст народ ваш, строптивый и непокорный, своего вождя?

– Не выдаст, княгиня варяжская, но в том-то и загвоздка, что Домаслав может прийти сам. Этого мы боимся. Поэтому у каждого из нас кинжал. Мы и возничие повозок, как ты заметила, люди старые. Отжили мы свой век. Оттого и вызвались сами доставить последнюю дань. Сговорились, коль пойдет что-то не так, жизни себя лишим, чтоб не стать разменной монетой. Умрем, как один, никакого обмена не будет!

– Так и знала я, что весь народ ваш, все как один, мужи, старики и женщины, все против нас и не остановитесь. Продолжите сопротивляться власти Киева. Будете подтачивать изнутри династию Рюрика на радость внешних врагов, коим нет счета. Не важно, кто будет верховодить вами! Домаслав или кто-то еще… Вы все враги государства, Руси великой и неделимой. Зыбка будет Русь и хрупко правление законного наследника Игорева, сына моего Святослава, коли не накажу древлян, как задумала! Не будет по-вашему! Не хочу я старческой смерти. Только вы и останетесь!

Пока говорила княгиня, воины взяли по голубю и воробью, привязали тесемками заранее сшитые тряпицы к птичьим лапкам. А в тряпицах тлеющий трут и самородки серы. И запустили птиц в небо.

Воробьи и голуби, птицы памятливые, взлетели ввысь ненадолго, а потом, завидев с неба знакомый силуэт мрачного городища, их птичьего рая с насиженными жердочками на кровлях и голубятнях, ринулись стаей домой. Каждая птичка в свой двор.

Трутовик – гриб сухой, тлеет долго. Но если уж разгорится, то вспыхнет, как свеча, и воспламенит серу! На то и был расчет варягов, выпустивших птиц из клеток. Сера искрилась, поджигая соломенные и камышовые крыши. Город загорелся одновременно всюду.

Стариков-посланников отпустили. Они ковыляли, как могли, к городским воротам, но подоспели, когда город пылал как огромный костер, а у ворот уже стояли варяги.

Дружинники воспользовались паникой и неразберихой, а главное, тем, что оборона древлян ослабла. Люди тушили пожары, а варяги таранили ворота. И скоро атака увенчалась успехом и подпорки разлетелись. От многочисленных ударов кованые заклепки слетели, а в дубовых вратах образовалась щель. В нее просунули крюки и, подцепив ими не преодоленный доселе барьер, привязали лебедки к лошадям. Кони взвизгнули от удара плети и понеслись, вырвав проломленные врата с корнем.

Путь был открыт, варяги вошли в город. И началась беспощадная и слепая резня, укрыться от которой было негде. Ведь дома горели, стропила настилов и бревенчатые стены рушились, засыпая самых уязвимых. Спасаясь от огня, люди выбегали на открытую местность, где их поджидали самые кровожадные из варягов.

Не описать того неистовства и той чудовищной злобы, которая овладела иными из нападавших, когда они повергали врагов, невзирая на пол и возраст. Безнаказанность породила бесчинства по отношению к самым беззащитным: женщинам и даже детям.

Асмуд, как мог, пытался остановить озверевших ратников, призывая не убивать, а вязать пленных и вести их к кургану. Он находил самые низменные и понятные аргументы, чтобы хоть как-то воздействовать на ошалевших от крови собратьев:

– Не будьте глупцами, иначе мы останемся без добычи! Не убивайте своих же рабов!

Воевода Свенельд поддержал своего соперника, посоветовав Магнусу утихомирить мародеров и насильников и заняться более полезным делом:

– Дружина Асмуда и гридни Ольги растащат всех рабов. Тебе и твоим людям не достанется ничего, если ты не займешься тем же.

Людей, как стадо, сгоняли в отстойники. На плечи мужей надевали кандалы, чтобы лишить их последней надежды вырваться из оков.

Очаги сопротивления все еще были. Домаслав с остатками своего войска все еще удерживал сторожевую башню и пространство вокруг нее…

* * *

– Да неужели! Вот и беглянка! – Свенельд не зря зашел в дом кузнеца. Горыню, отца Домаслава, закрывшего своим телом невестку, воевода сразил ловким ударом топора. Малушу он взял за волосы и потащил к башне.

Самые сильные мужи древлянские не сдавались. Потеряв родных, они искали смерти в бою, отчаянно защищая бесполезный клочок земли и утративший свое предназначение форпост. Они погибали, забирая с собой в иные миры своих победоносных врагов. Домаслав сражался в самой гуще, и его дух не сломил бы никто из живущих. Но напротив него возник ухмыляющийся воевода Свенельд. Одной рукой он держал голову его отца, которую только что отрубил на наковальне кузнеца, а другой – косы его жены, до которых Домаслав всегда прикасался бережно, он лишь с нежностью гладил ее вьющиеся локоны.

Малуша стояла на коленях, вся в крови. Это была не ее кровь… От увиденного случился выкидыш. Обессиленная и разрушенная, она не проронила ни слова. В голове воцарилась пустота, защищая несостоявшуюся мать от внутреннего взрыва. Ее исступленные зеленые глаза уже выплакали все слезы, когда воевода тащил ее к башне через все городище и она умоляла жестокого Свенельда пощадить ребенка. Воевода в ответ лишь учащал свой шаг, приговаривая сквозь зубы:

– Я же предупреждал тебя, беглая тварь, что у тебя не будет потомства! Хотела убежать от меня! Теперь будешь вечно на привязи!

Малуша разрешилась прежде срока уже рядом с башней. Домаслав смотрел на нее и выл от безысходности. Он хотел кричать, хотя крик никак не помог бы вырвать любимую из рук злодеев. Братья по оружию и мечте о воле держали его за руки, не позволяя ринуться прямо на варяжский меч.

Свой клинок Домаслав уже опустил. Он проиграл, и жизнь не имела больше никакого смысла. Его люди окружили вождя, не ведая, как поступить: продолжать биться до смерти или сложить оружие и стать рабами, участь которых – смерть или позорная жизнь в неволе…

– Сложи оружие, Домаслав! Я обещаю сохранить жизнь твоей потаскухе и жизни никчемной горстки твоих соратников. Возьму только твою! Так захотела княгиня, но главное, так хочу я! Сохрани жизни сотни своих собратьев! Прикажи им сложить мечи и луки, иначе их головы падут с плеч, как вот эта…

Воевода бросил голову Горыни к ногам древлян. Домаслав оттолкнул держащих его соплеменников и, бросив меч, подошел к голове отца. Он поднял ее и приблизился к победителям. Поверженного вождя опустили на колени и, не став отнимать окровавленную голову, возложили кандалы на плечи. И повели на казнь.

Яркий костер горел на насыпном кургане. Злочинца, обвиненного в убийстве князя и организации смуты, привязали к тем самым соснам. И по знаку Свенельда с одобрения княгини поднесли факелы.

Душа Домаслава, покидая тело, проклинала всех богов разом и себя пуще идолов за то, что не позволил он, а вернее, не настоял на самом благоразумном решении дать Малуше уйти с отцом по тайному лазу.

Его душа прощалась с любимой навеки, но, рыдая над несбывшейся мечтой о свободе, запрещала бренному телу корчиться от ожогов. Это была последняя схватка вождя с одолевшей его силой. Она заключалась в том, чтоб превозмочь физическую боль, которая не могла превзойти невыносимое страдание униженного и растоптанного мужчины, не сумевшего защитить любимую и видевшего кровь из ее опустошенного чрева.

Вина съела его прежде огня, но до того, как превратиться в пепел, вождь смог прошептать ее имя и разглядеть в прояснившемся небе парящую черную птицу. Это аист кружил над курганом.

Плененных рабов гнали в ладьи нескончаемой колонной. Их везли в стольный град Киев, чтобы окончательно распределить самых ценных среди правящей варяжской верхушки. И Малушу вели среди других. Но вдруг Свенельд отделил ее от остальных и велел посадить в свой обоз. Не из сострадания. Дочь правителя Мала была его личным трофеем, и он не планировал им делиться, разве что когда решит сам.

Никто не оспаривал с воеводой его законного права, несмотря на то что даже в таком состоянии Малуша не утратила своей красоты. Кто ж будет спорить с ненасытным Свенельдом, злопамятным и могущественным воеводой!

Она всегда считалась красивейшей из древлянских дев… Знала бы Малуша, что ее сейчас видел сжавший зубы отец, единственный из древлян Коростеня, кто избежал незавидной участи увода в рабство.

Мал смотрел на нее, раздвинув ветви старого дуба. Он терял самообладание от жалкого вида своей любимицы. Он впервые видел ее такой: растрепанной, грязной и измученной. Он понял, что произошло непоправимое, и представил на мгновение, как прыгает вниз, как пытается спасти свою единственную дочь. Однако, опомнившись, Мал не дал себя обнаружить, все еще цепляясь за опостылевшую до краев жизнь, в которой осталась воля, но не сохранилось ни капли уважения к самому себе…

Глава 37. Отрок

Сразу после ухода Магнуса в Византию на службу к императору Свенельд лишился самой действенной поддержки. Сила его теперь заключалась в хитрости и сосредоточилась на придворных интригах.

Припрятанное в прежние, добрые для его алчной натуры, времена богатство воевода растратил на подкуп знати. Не чурался теперь и новых славянских бояр. Он выкопал все схроны и нанял телохранителей из лояльных варягов, коих оказалось не так легко найти за невысокую плату, и из кривичей, они в отличие от радимичей, полян и северян еще не имели предубеждения относительно мировоззрения воеводы. Тем самым показывал Свенельд, что пересмотрел свои взгляды, изменился, стал совершенно другим человеком и не гнушается ныне сынов славянских.

Так поступать вынудила жизнь. Меньше всего он думал о сохранении репутации и поддержании собственного реноме. Во что бы то ни стало сохранить влияние – только это заботило воеводу. Лишь вес в среде варяжской верхушки и славянской знати являлся пропуском на самый верх, ибо в глубине души он все еще считал, что заслуживает гораздо большего.

Собрать дружину, способную сразиться с княжеским войском, он бы уже не смог, но зато сумел притвориться верным подданным.

Он затаился на время, но настолько привык к своей новой роли, что играл ее безукоризненно на протяжении двенадцати лет. От его лести и заискивания перед княгиней и даже состарившимся и сдавшим из-за болезни ног Асмудом отдавало неприкрытой приторностью. Его слова стали сладкими, как мед, и даже выражение лица напоминало ластящегося пса, выпрашивающего у хозяина косточку. Только плотно прикрыв за собой дверь своего терема, он становился самим собой, вымещая всю злость на челяди и рабах.

Хитрость помогла воеводе сохранить и упрочить свое положение. Но главным оружием Свенельда стала искренняя привязанность к нему княжича.

Святослав, пребывающий в юношеских грезах о великих завоеваниях, с упоением слушал рассказы воеводы о дальних странах, о коварстве печенегов и роскоши ромейской столицы, о том, как предали договор хазары и нарушили хартию византийцы. Свенельд внушал юноше, что нельзя до конца верить славянам, хоть и назвались они русами, и возложил всю вину за бесславный поход в Хазарию именно на них.

Святослав рос, полностью доверяя воеводе и предпочитая именно его компанию. Кормилец Асмуд докучал своим менторским тоном и нескончаемыми предостережениями, пытаясь оградить княжича от всяческой опасности. Княжич же считал, что Асмуд, будучи сам тяжело больным, мешает ему, полному сил и энергии, наслаждаться жизнью. Свенельд не разубеждал своего подопечного. Он нашел путь к необузданному сердцу воспитанника, подогревал в нем низменные страсти и с малых лет пестовал амбиции, лепя из отрока, словно из глины, себе подобного:

– Ты есть единственный наследник Рюрика и хранитель Гардарики, именуемой ныне Русью, весь мир принадлежит тебе… Ты можешь взять все, что пожелаешь, никто не смеет тебе возражать!

Асмуд, предчувствуя скорую свою кончину, предупреждал княгиню:

– Не верь, матушка, что Свенельд изменился. Он втерся в доверие к нашему Святославу, он испортит его.

– Знаю, Асмуд, но разве в силах я в одиночку обуздать ураган?! – жаловалась она, вспомнив, как однажды заговорила с сыном о вере, а он лишь рассмеялся в лицо: «Мать моя, меня засмеет дружина, коли я поклонюсь твоему Богу, которого смогли распять люди!»

Воевода же рассказывал про могущественного Одина и его сына, рыжебородого богатыря Тора, вооруженного молотом и нагоняющего страх на великанов и чудовищ. Эти неистребимые боги защищали людей и вселяли уверенность в избранности варяжских вождей.

Вот почему Святослав выбрал именно Свенельда своим наставником, и даже Ольга не смогла этому помешать. А потом болезнь Асмуда совершенно выбила его из седла. Скорченный, он уже не вставал с ложа, мучаясь от нестерпимой боли в ногах и отсчитывая последние дни в унынии. Княжич даже не навестил кормильца, не справился о его состоянии. Попросту забыл о нем, ведь жизнь бурлила вокруг и было чем заняться!

С воеводой Свенельдом княжич осваивал ратное дело, научился надевать наручи и поножи, стрелять из лука и отдавать команды строю, ходил на парусах и охотился в дремучих лесах. Рассказы Свенельда о великих завоеваниях варягов трогали отроческую душу до самой глубины, будили в нем мечты и развивали дерзкую гордыню, созвучную его собственным представлениям о характере настоящего воина, который может спать в седле и питаться тонко нарезанными ломтиками конины, обжаренными на углях. Романтика дальних странствий обуревала его, манила в немедленный поход. К славе и серебру! К несметным сокровищам Царьграда и Итиля, дабы склонили перед Русью свои знамена ромеи и хазары, возвысилась Русь и только он, наследник Рюрика, мог выдавать тамгу флотилиям северных купцов и караванам южных торговцев.

Уроки Свенельда юный Святослав усваивал с бóльшим желанием, чем ворчание постаревшего и немощного Асмуда. И вот однажды кормилец умер от старости и боли. И княжич не соизволил успеть к погребальному костру, ведь внезапно образовались важные дела, и они с воеводой Свенельдом и его сыном Лютом отправились их разрешать.

Предлог не явиться на погребение нашелся сам собой. Тревожное наступило время. Воевода несказанно обрадовался, что не перед кем теперь держать отчет, тем более юноша сам рвался в бой.

Прослышав о том, что на холме в долине видели всадника в остроконечном клобуке, какие носят печенеги, Свенельд снарядил малую дружину на его поимку. Княжич сам напросился отправиться на поиски наглеца с воинами. Его неистовый нрав ни для кого, не исключая родной матери, не являлся новостью. Не сдерживать же энергию будущего воителя, да и разве может формальное присутствие на погребении сравниться с настоящей погоней!

Да, Свенельд наперекор приличиям потворствовал его желаниям, взяв в передовой дозор. Тогда же между ним и княжичем установилась прочная связь в обход опеки регентши. Она зиждилась на их общих секретах, о которых не следовало знать даже княгине.

В свои шестнадцать лет Святослав впервые убил человека. Это был пленный печенег-разведчик. Ловкого наездника еле поймали, загнав двух лошадей. Да и то лишь благодаря случайности: свернув в лес, кочевник попал в яму, вырытую звероловом. Печенег оказался не робкого десятка и, пренебрегая собственным страхом, дерзнул оскорбить княжича и варяжских воинов неприкрытой издевкой:

– Не потому ли варяги предпочитают сражаться пешими, что не умеют ладить с лошадьми! Или загонят своего коня, или загубят чужого… А этот сосунок и есть ваш княжич?! Слезь с коня, сопляк, а то ветер сдует!

– Он достоин казни! – громогласно заявил княжич, не в силах проглотить обиду.

– Я согласен с тобой, Святослав! Так казни его собственной рукой, стань мужем! Покажи дружине, что несгибаем и не бросаешься словами, не прячешься за спины своих подданных, что не боишься лика смерти и смотришь ей прямо в глаза. Ибо глаза печенега и есть твоя смерть. Так убей ее! И будешь жить!

Печенега подвели к пню, и юный княжич занес топор. Голова полетела с плеч дерзкого лазутчика, отряженного ханом Курей. Княжич отшатнулся, отошел в сторону на полусогнутых ногах, а у дерева его стошнило.

Воевода успокоил:

– Для первого раза ты держался молодцом, княжич. И глазом не моргнул. И пусть все видят, что твоя рука крепка. И не дрогнет наш князь, даже если придется освежевать целую армию и сжечь целое городище, как сделала твоя мать в отместку за убийство твоего отца… Но ей мы про сегодняшнее не поведаем. Оставим в тайне. Ведь она хоть и мудрейшая из женщин, способная управлять государством в твое отсутствие и приумножившая казну, но все-таки женщина, к тому же христианка!

Святослав не собирался спорить и даже обрадовался, что мать не узнает об этом убийстве. Ведь казнить человека оказалось так просто, это совсем не то, что сразить врага в бою. Здесь не было никакой доблести, ведь печенег стоял перед ним на коленях, абсолютно безоружный. И кто-то из воинов, оттянув голову пойманного лазутчика за черную косу, даже подставил ее княжичу для удобства удара. И он не оплошал, только после совсем расклеился. Хорошо, если Свенельд прав и его замешательства никто из дружины не заметил… А мать пусть остается в неведении. Вот когда он покорит города и целые страны, то глашатаи донесут весть народу! И он бросит к материнским ногам вражеские знамена!..

Неуправляемый Святослав взрослел, внимая наставлениям воеводы. Еще через год Свенельд позвал его в свои хоромы и вывел для него красивую рабыню.

– Пора пришла, княжич. Пора усвоить еще один урок… Это Малуша, красивейшая из дев древлянских. Смирить ее мне было трудно. Строптива, как бурная река, и даже если сжать ее в латных рукавицах, утечет сквозь пальцы. Обнимешь ее – расплавятся наручи и обожжешь руки. Она уже не так юна, но красота в ней не увядает. Она была замужем за убийцей отца твоего, славного князя Игоря. Я любил его, чтобы не говорили наушники, и считал своим другом. Отведи ее на ложе, овладей грубо, как викинг, и стань наконец мужчиной…

Малуша за все эти годы научилась беспрекословно слушать своего господина, ведь за малейшую провинность ее снова могли посадить на цепь в подземелье. В самом начале своей рабской жизни она проводила там, в сыром и убогом погребе, с крысами и вонючими горшками из глины и коровьего помета, долгие месяцы, теряя счет дням, питаясь ошметками гниющего мяса и справляя нужду под себя, как собака.

Какое-то время в ее истерзанной горем душе все же теплилось подобие надежды, что когда-нибудь вернется из изгнания и вызволит ее из заточения брат Добрыня. Только Добрыня мог вытащить ее отсюда, ведь Домаслав жил теперь только в ее сердце, но на его руку она не могла больше опереться, а за его спину не могла больше спрятаться. Добрыня, ее добрый брат, появится и унесет ее подальше от бездны!.. Но с каждым днем без солнца и человеческой доброты ее смутная и несбыточная мечта на чудесное спасение таяла.

Прошло много времени перед тем, как она перестала огрызаться и принимать тем самым на себя гнев хозяина и сносить его побои. Она больше не могла терпеть истязаний и темноты. Ненавистный Свенельд вымещал на беззащитной Малуше свое неуемное жестокосердие. А брата все не было. Ведь кроме него, не на кого ей было рассчитывать. В тот момент она поняла, что Свенельд сломил ее дух. Тогда она забыла о брате.

Воевода предложил послушаться его и стать добровольной помощницей в его темных делах, а взамен получить чистую постель и добротную одежду, сносную еду и баню, а главное, возможность смотреть на деревья и солнце под присмотром прихвостня-ключника. От нее требовалось забыть о девичьей чести и потворствовать похоти знатных друзей воеводы, которые не могли не соблазниться красотой Малуши.

Сейчас перед ней стоял не толстый боров, беззубый боярин в пропотевшей тунике, не грубый варяг с сальными от грязи косами и застрявшими между зубов кусками мяса, а юноша, неискушенный в любви и пока еще не испорченный до конца цинизмом своего наставника.

Она еще способна была читать по глазам, отличая добрые очи от злых. Таким она увидела Святослава. Юным, как утренняя роса, покладистым, как прибрежный тростник. Его голубые, как лесные озера, глаза выдавали смущение, в них еще можно было заглянуть, чтобы разглядеть через них хрупкое сердце. Впервые она сама погладила белые кудри и повела юного мужа в опочивальню. Это удивило Свенельда, но он не придал поведению своей рабыни никакого значения…

Лишь спустя время, когда Святослав начал интересоваться Малушей, спрашивать о ней, навещать ее в его доме, уединяться с ней на долгие часы, Свенельд пожалел о своем сводничестве. Он обнажил собственную ахиллесову пяту, способствовав этой порочной связи, с помощью которой желал лишь укрепить еще больше близость с молодым князем. Результат оказался прямо противоположным. Княжич влюбился, и теперь Малуша представляла ощутимую угрозу. От нее необходимо было избавиться. Однако, как-то вернувшись в свой дом, Свенельд не нашел в нем собственную рабыню. Прихвостень-ключник с ужасом в глазах, опасаясь палки хозяина, доложил:

– Княжич увел…

– Как увел?! – не поверил Свенельд. – Это за все, что я для него сделал?!

Воевода бесновался, круша мебель, а потом прямо спросил у княжича, зачем он так поступил, на что получил ответ молодого волчонка, научившегося рычать:

– Я освободил ее от рабства! Теперь она моя наложница. И точка! Я князь. Ты сам говорил, что весь мир принадлежит мне и что я могу взять все, что пожелаю. Никто не смеет мне возражать. Мое желание ты знаешь! Твоя бывшая рабыня теперь принадлежит мне!

Воевода не ждал такого подвоха, но скоро немного успокоился, когда узнал, что княгине Ольге не по нраву влюбленность сына. И скоро деятельная княгиня нашла выход, отправив Свенельда в качестве свата за Дунай к мадьярскому князю. Плевать, что связь с уграми, давними противниками печенегов, вызвала бы раздражение у хана Кури, изгнавшего их с родных степей. Политическая целесообразность теперь отходила на второй план. Главной целью стало отвадить княжича от сбежавшей с помощью женского колдовства рабыни.

Мадьярская принцесса стала законной женой Святослава и скоро понесла. Родился сын Ярополк. Но выдохнул воевода только после рождения у Святослава второго сына, нареченного Олегом. Малуша больше не представляла опасности. Даже если она бы забеременела от князя, кем бы был этот ребенок? Всего лишь ублюдком от бывшей ключницы и беглой рабыни!

И все же он вспомнил о данном Малуше обещании, что не допустит потомства у «древлянской шлюхи». Свенельд вознамерился изжить ее со свету в любом случае, для этого требовался лишь подходящий момент.

Но момент все не наступал… Как гром среди ясного неба, над Русью нависла война.

Рвавшийся в поход Святослав бросил клич. Киев объявил мобилизацию всех племен. Собиралась грозная силища. Но даже Свенельд не смог поначалу узнать, куда намерен идти слишком буквально воспринявший его науку и ставший высокомерным даже к своему учителю князь. Даже от матери, регентши государства, князь скрыл, куда направит армию. Все лишь гадали. Одни толковали, что мадьярская царевна по научению отца столкнет русов с их заклятыми врагами-печенегами. Другие уверяли, что князь готовится к войне с вятичами. Третьи предрекали скорую атаку на аланов – союзников хазар. Молодая поросль, сверстники молодого князя, которые теперь были к князю ближе всех, вроде как слышали краем уха в разговорах, что будет мстить Святослав за отца ромеям, ну или воспользуется своим исконным правом на болгарский трон…

Наконец князь собрал бояр и воевод в бражном зале и ошарашил варягов и славян объявлением своей княжьей воли:

– Не стану томить вас боле, братья! Хазары, предавшие Русь и истребившие рать нашу, иду на вы!!!

С тем бросил поднесенное копье и, улыбаясь, глянул на воеводу, уверенный, что наставнику понравилось его решение. Не мог же Свенельд лгать, когда говорил, что хазары есть злейшие враги Отечества…

Свенельд кивнул, театрально изобразив удовлетворение. А что было делать? Переубеждать князя – напрасная затея. Он сам взрастил монстра и ныне пожинал плоды собственной недальновидности. Вышедшее из-под контроля порождение темного замысла! Оно могло перемолоть в жерновах непредсказуемости даже своего создателя…

«Этот ретивый жеребец не даст насладиться властью, заставит встретить старость в бесконечных походах, вынудит спать на сырой земле и питаться дарами леса да строганиной речных рыбешек»…

Глава 38. Падение Хазарии

Князь Святослав, в отличие от воеводы Свенельда и даже от своего отца, великого князя Игоря, оказался более удачливым полководцем. В его мыслях верховенство занимала война. Его действия всегда отличались молниеносностью. Его отличительной чертой стала секретность. Он не делился своими планами ни с кем, кроме матери. Но даже Ольга не могла переубедить сына, если он назначил время очередного похода.

На хазарский форпост Саркел князь решил идти с двух сторон: через земли вятичей пустил конницу и отправил по Оке небольшую часть флота к Итилю, а с моря по Дону основные силы.

Проходя Самкерц – город хазар на Таврике, Святослав высадил десант из двадцати тысяч русов, которым приказал разгромить защищающее хазарскую цитадель племя ясов, самое воинственное у аланов, именно ясы считались самыми боеспособными федератами кагана Иосифа. Сам же отправился с флотом дальше, к крепости хазар на Дону, Саркелу.

Вятичи не оказали сопротивления. Достаточно было подступиться к их землям многочисленной коннице и показаться драккарам на Оке – притоке Итиля, как племенная знать тут же присягнула на верность Святославу, пообещав не обижать верных ему северян.

В доказательство своей лояльности наследнику Рюрика вятичи предоставили дружине фураж и отдали все свои ладьи, которые послужили вспомогательными судами для небывалого по тем временам флота русов. В войско даже завербовалось около тысячи сынов той земли, доселе враждебной. Ну и конечно, князь использовал их «добровольную помощь» при перетягивании драккаров волоком по бревнам с Дона в Итиль.

Каган Иосиф, прослышав, что на ясов и касогов, его союзников, напали русы, посчитал, что это и есть главный удар. Свою мусульманскую гвардию он отправил на подмогу родственнику – аланскому царю. Но князь русов перехитрил хазарских беков и иудеев-радомитов.

Внезапно его войско появилось у стен Саркела, когда гарнизон цитадели составлял всего триста воинов. Хазарским стражникам, набранным за плату, было далеко до спартанцев. Крепость Святослав взял приступом за один день и приказал переименовать ее в Белую Вежу, присоединив к своему княжеству.

Перебежчики из вятичей предупредили кагана, что русы пошли на Саркел. Возвращать мусульманскую гвардию из Алании было уже поздно. Поэтому каган Иосиф собрал все боеспособные части с доменов и отправил подкрепление гарнизону по берегу Итиля, не зная, что Саркел уже пал.

Святослав прибегнул к очередной хитрости. Он не стал снимать хазарские знамена с минорами с башен, убрал осадные орудия и открыл ворота, а перед ними устроил купеческую ярмарку под шатрами.

Беспечные хазары, подойдя к городу, не заподозрили ничего опасного. Шла торговля, играла тюркская музыка, на башнях развевались стяги каганата. Знали бы они, что в роли купцов выступали самые опытные дружинники русов и что из города им навстречу прямо в лоб уже несется отборная кавалерия во главе с самим князем… С флангов ударили из засад. Это был сокрушительный разгром.

Воеводе Свенельду позволили заняться пленными, предложив либо оставить их для продажи в рабство, либо поступить с ними иначе, как сочтет нужным. Свенельд выбрал казнь. Злопамятный воевода посчитал, что справедливо утопить пленных в той самой реке, что поглотила стараниями хазар флот русов в прошлом походе. Возмездие состоялось. Путь на Итиль, столицу Хазарии, теперь был открыт.

Драккары перетащили волоком за полдня. На Итиль шли на полном ходу. Кавалерию, усиленную после изъятия обозных лошадей у хазарской экспедиции, пустили по береговой кромке.

От войска, выставленного против ясов, пришла радостная весть о победе. Самкерц – форпост хазар в Таврике – был взят. Мусульмане отказались сражаться за иудеев и оставили поле боя, оставив Аланию и Самкерц на растерзание, чем и воспользовались русы. Святослав приказал гонцу вернуться к воеводам десантированного войска и передать им, чтобы оставили в Тмутаракани, так назвал свой новый город князь, гарнизон и шли на Итиль.

Участь хазарских столиц, как новой, так и старой – Семендера, была предрешена. Защищать Хазарию было некому. Закат государства произошел стремительно, не помогли даже изощренные интриги кагана, пытавшегося сшить безупречную тунику из разноцветных лоскутков. Мусульманские наемники с пренебрежением относились к Иосифу и синедриону. Они проявили свое истинное лицо в роковой момент для империи, найдя предлог в религиозной розни, вылив наружу давнюю неприязнь к иудейской верхушке и обиду на то, что им не давали занимать доходные должности в государстве. Христиане вспомнили недавние гонения и посчитали и тоже не проявили верноподданства. Ну а иудеев было ничтожно мало, и все они представляли либо купеческие, либо ремесленные, либо привилегированные жреческие касты. Проку от них в войне с кровожадными язычниками не было.

Горели виноградники. Угонялся скот. Рабов грузили тысячами на драккары. Синагоги и церкви лишились всей своей дорогостоящей утвари.

Священников иудейской и христианской веры отлавливали по всему побережью Каспия, чтобы привести на суд к князю. Он хотел услышать от книжников из первых уст о преимуществах той или иной веры. Многие от страха будто проглотили языки. Только тряслись. Святослав великодушно миловал раввинов и монахов, показывая новым подданным, что милосерден к заблуждающимся.

Святослав не тронул и муэдзина, который совершал намаз на ковре перед мечетью. Он был уверен, что мусульманин кланяется ему и пытается расшибить свой лоб, взывая о пощаде.

Так пала империя хазар, наводившая страх на современников. Ее не смогли сломить воины халифата, она вселяла ужас на булгар, изгнала с насиженных мест угров, заключила династический союз с аланами, могла сравниться в своем могуществе с Византией. Ее словно смыло волной в одночасье, разрушило извержением вулкана, засыпало лавиной… И этой лавиной, камнепадом, беспощадным градом в жарком оазисе, уничтожившим все, включая замысловатую толерантность, написанную в скрижалях, но на деле являющуюся лишь уловкой, дающей право не на равенство, а на управление, стала Русь.

От кагана Иосифа след простыл. Никто не нашел его и не видел спустя годы.

Не предполагавший столь зыбкого состояния своей страны, он поплатился за собственную недальновидность. Кого угодно он боялся, но не русов. Даже в переписке с раввинами из Кордовского халифата он жаловался лишь на мусульманскую экспансию и травлю евреев в Византии.

Про русов он не писал ни слова. Он не упоминал их ни в одной из предполагаемых угроз, недооценивал их силу и возможность ответить за нанесенное оскорбление.

Беда нагрянула неожиданно. Слухи, путеводители царей, привели Иосифа, превратившегося в скитальца, на Пиренеи. Однако проверить их не смог ни один летописец. Имя последнего кагана предал забвению своей сильной рукой молодой князь новой империи, поглотившей славян и осколки Хазарии и снова устремившей свой взор на Царьград.

Глава 39. Елена

Мама постарела. На лице появилось больше морщин. Святослав, покоривший Хазарию и вернувшийся героем, нашел ее в добром расположении духа, но немного осунувшуюся, уставшую и с нескрываемой печалью в глазах.

– Что беспокоит тебя, мама? – спросил сын.

– Я все реже тебя вижу, ведь тебя все больше влечет в опасный путь. Дорога риска и войны не всегда оправданна и зачастую ведет в тупик. Череда великих побед обесценивает радость от одной маленькой победы. Да и не всегда побеждают в битвах. Разве не победа – насладиться годами мира и увидеть свой народ счастливым? Оседлость ведет к умиротворению. Лучше возделывать свой сад, чем питаться чужими плодами.

– Оседлость – это хорошо… Но ты же знаешь, мама, почему варяги ищут счастья в чужих землях. Они жили в стране ветров и каменных глыб на промерзшей земле. Не могли же они бесконечно любоваться вересковой пустошью и неласковым морем. Что ни весна, их тянуло в поход. Кого-то навстречу славе, а кого-то к плодородным землям в теплых краях. Разве можно остановить человека, который по природе своей странник и может отличить лучшее от хорошего?

– Разве не нашел Вещий Олег лучшую землю? Мы уже здесь. Мы на ней живем. Так полюби ее, остановись, осмотрись, построй свою крепость!

– Зачем строить, когда завистливый враг превратит все в руины? К тому ж все уже отстроено и мы можем взять лучшее. Это намного быстрее, чем строить, мама!

– Ты почерпнул из моей жизни лишь вынужденную мою жестокость, но не мою веру и мое раскаяние… – покачала головой княгиня.

– Тебе не в чем себя винить, мама. Ты все делала правильно и сделала мое княжество процветающим. И ты сама знаешь, что никто не отдаст без боя то, что принадлежит мне по праву рождения. Они сами выбрали свою участь! – поцеловал мамины глаза князь. – Я бросил к твоим ногам твоих обидчиков, Хазарии больше нет. Радуйся! Теперь меня ждет царство болгар, и я пойду туда, чего бы мне это ни стоило… Я воздвигну свою новую столицу на руинах их Преслава, поближе к империи ромеев. А после я хочу воплотить в жизнь мечту Вещего Олега и моего отца. Я хочу взять Царьград!

– А почему ты не спросишь меня о моей мечте? – прервала сына мать.

– Только скажи, и я исполню ее! – пообещал Святослав.

– Советует мне мой духовник Григорий отправиться в Царьград, считает, что креститься в Днепре негоже, благословить в вере должен патриарх Вселенский. Но предпочитаю прийти туда с миром и принять крещение в купели главного храма столицы христианского мира, чтобы показать ромеям, что мы не дикари.

Святослав тяжело вздохнул, но понял, что никуда не деться.

– Сдался тебе этот Царьград, матушка, его руины милее моему сердцу, чем золото его куполов! Прикрываются они Богом, а вершат, как и все, беззаконие. Лицемеры! Ну да ладно! Как скажешь, любимая! Собираемся в Царьград с миром!

Слово князя – закон, а мечта матери, пусть непонятная, но вполне осуществимая, должна быть исполнена.

* * *

…Пристань имперской гавани кишела любознательной толпой. Архонтессу русов, прибывшую со свитой на семи ладьях, встречали помпезно. Шеренги горнистов дули в трубы. На ипподроме готовили скачки в честь правительницы «северной Скифии». Со стен опустили штандарты с соколом династии Рюрика вместе со знаменами василевса Константина Багрянородного.

Со столь небывалым почетом, пожалуй, василевс провожал в изгнание лишь свою мать Зою Карбонопсину, ныне насильно постриженную в монахини и отправленную в схиму на задворках империи. Ей суждено было провести в заточении оставшуюся жизнь.

Многоходовая интрига, с подачи гетериарха – командира наемной варяжской гвардии Романа Лакапина, позволила юному Константину Багрянородному избавиться от опеки властолюбивой матери, которая после упокоения отца не допускала к правлению никого, назначала патриархов и друнгариев и успела не просто потерпеть поражение от болгар, но и настроить против себя все войско.

События возвысили честолюбивого Романа Лакапина, который упрочил свое положение, отдав свою дочь замуж за императора. Выходец из армянских простолюдинов стал тестем самого василевса и получил титул кесаря. Вопрос о регентстве при юном годами Константине решился сам собой. Именно Роман встречал Ольгу, Святослава и всю делегацию русов у Золотых ворот.

Русы разгромили Хазарию и могли своей силой нагнать ужас на болгар, утихомирить их пыл и смирить амбиции. Это развяжет руки в войне с халифатом на юге. Русы для такого маневра – отличный материал. А на них всегда найдется управа в лице алчных печенегов.

Из Преслава за визитом киевской княгини и ее воинственного сына в стольный Царьград наблюдали с опаской. Ольга же приехала креститься. Ее духовник Григорий находился при ней, именно он убедил Ольгу, что не стоит думать о мирском, когда пришли они в лоно матери-Церкви за вечным.

В одной тунике Ольгу подвели к золотой купели и окунули в прохладную воду, освещенную константинопольским патриархом. Он в куколе стоял подле и совершал песнопения в честь новообращенной в сопровождении целого хора певчих. Из всех звонниц доносился бой колоколов, и народ стоял у храма с пальмовыми ветвями, ожидая выхода союзницы империи, княгини русов Ольги, нареченной при крещении Еленой, но больше – традиционного осыпания вельможной особы монетами, кои можно было подобрать, растолкав локтями ближних.

Никого не волновало, что Ольгу уже крестил в водах Днепра бывший патриарх Фотий. Затянутый ритуал был призван показать миру могущество Вселенской церкви и ее предстоятеля. Болгары ведь требовали автономии даже для своей церкви, грозясь отпасть от религиозного верховенства Византии и провозгласить церковный союз с латинянами.

– Ну вот, обряд завершен, мои поздравления, архонтесса Ольга. И все-таки почему вы выбрали имя Елена в крещении? – завел разговор Роман, когда церемония осталась позади и можно было поговорить о важном без лишних ушей.

– Елена… Горящая, как факел. Вы ведь, наверное, слышали о том, как я сожгла целый город? – задумчиво произнесла Ольга. – Надеюсь, Бог оградит меня от подобного впредь.

– Иногда Бог, напротив, вкладывает в наши руки меч или факел, чтобы покарать нашими руками своих хулителей! – отверг самобичевание гостьи Роман Лакапин.

– Это могут знать лишь те, кто уверен, что слышит Бога. Не мы, смертные, кто всего лишь ищет Его… – выразила сомнение княгиня.

– Ну, княгиня, не стоит лукавить, – улыбнулся кесарь. – Вы далеко не простая смертная. Русы повергли в хаос могущественную Хазарию. У вас просит помощи ныне и Византия…

– Византия просит помощи? – удивилась Ольга. – Мы переправляем вам наемников, варягов… Разве этого недостаточно?

– О, это отличные воины, я имел честь командовать ими не в одном сражении, и они до сих пор моя надежная опора внутри империи, но этого недостаточно, когда болгары смеют подвергать сомнению лидерство Византии…

– Разве только болгары? – усмехнулась княгиня.

– Ваш сын, князь Святослав… – вдруг вспомнил о нем Роман, – отчего он покинул Царьград так скоро, не присутствовал на церемонии крещения, не познакомился ни с одной из царевн? Кто знает, какая из знатных семей захочет породниться с будущим царем болгар!

– Разве недостаточно Святославу быть князем Руси? Я перестала пестовать в нем ненасытность, это качество ведет лишь к гибели. К тому же он далек от христианства, как ни пыталась я привить ему любовь к единому Богу… – с сожалением констатировала княгиня. – Он неистовый воин, интересуется лишь походами.

– А может, это и к лучшему! – не скрывая своих чувств, бурно отреагировал кесарь. – Почему бы Святославу не направить всю свою мощь на болгар. Разумеется, при нашей негласной поддержке и нейтралитете печенегов.

– Я пытаюсь оградить сына от войны, а вы предлагаете, чтобы я толкнула его в пекло? Хотя зачем я спрашиваю… Византия всегда действовала чужими руками.

– Это политика, княгиня… – глубокомысленно вздохнул кесарь.

– Я была уверена, что нахожусь здесь, чтобы укрепиться в вере! – сверкнула глазами княгиня.

– Политика и религия – одно и то же… – снисходительно улыбнулся кесарь.

– Я имела в виду веру… Политики не вечны, иерархи тоже смертны. Только вера неистребима.

– И Византия! – поправил кесарь.

– Вы шутите, кесарь, Византия когда-нибудь падет… Все имеет начало и конец. – пророчествовала княгиня, но ее доводы были не услышаны.

После этого разговора ромеи решили действовать напрямую на Святослава. Его честолюбие было более верной мишенью. С его помощью, а также дарами и обещаниями, которые никто не собирался исполнять, решено было натравить князя русов на болгар…

Единственным препятствием, как оказалось, могла стать его глубоко верующая мать! Надо же, кто бы мог подумать! А может, в ней проснулась болгарка, взбурлила кровь и она вознамерилась помешать имперским планам?! Как иначе объяснить, что она пыталась сдержать воинственные устремления отпрыска?

Способ воздействия на княгиню отыскали в арсенале ромейских лекарей. Флакончик с «лекарством» передали Григорию. Тому самому, что подсунул однажды Ольге тлеющий трутовик вместо свеч, тому, что убеждал матушку денно и нощно, что недостаточно быть крещенной в Днепре, а следует явиться в Царьград на поклон к отцу Церкви – Вселенскому владыке, чтобы преклонить колена у святых мощей и намоленных икон, испросить омофора и защиты у отцов-основателей Церкви и приобщиться к величию Византии…

Именно он посоветовал княгине наречься во крещении именем Елена… Отец Григорий давно стоял на штате тайной канцелярии василевса, еще со времен пребывания опального Фотия в Киеве. Тогда он докладывал в Константинополь о каждом шаге строптивого монаха. Теперь же он присматривал за русской княгиней и получил задание извести ее со свету до наступления холодов, чтоб не замерз Днепр и не стал препятствием на пути в Болгарию флота русов…

Глава 40. Марионетки

Бродячий театр разложил за ширмой своих деревянных кукол. Предварительное представление, предвосхищающее основное действо, должно было начаться с минуты на минуту.

Князь Святослав принял приглашение матери нехотя, лишь из сыновнего долга. В бражный зал прибыл и воевода Свенельд. Он, напротив, пришел с любопытством. Не преминули воспользоваться возможностью расширить свой кругозор, приобщившись к завезенному искусству, и славянские бояре.

Актеры, после выставления ширм с тремя рамами и удобной для игры раскладки персонажей, спрятались за ними. Диковинные марионетки, управляемые с помощью палок и ниток, поочередно выскакивали и представлялись, вызывая восторг публики. Бродячая труппа развлекала зрителей смешными миниатюрами на бытовые темы до основного представления. Бояре хохотали, словно дети, от реприз залетных гастролеров, которые коверкали язык и так искусно управляли деревянными и перчаточными куклами, что они казались живыми.

Все ждали Ольгу. Это она устроила выступление заезжих саксонских актеров из Магдебурга, которые из любимцев уличной публики превратились в популярных артистов, коих знали даже при дворе короля Оттона Первого. Ольга, после возвращения из Византии, искала новые союзы…

Княгиня занедужила в последнее время и усердно молилась не только о сыне, но и об исцелении. Постилась перед таинством евхаристии и причащалась у отца Григория, преломляя хлеб как тело Христово и вкушая вино как кровь Его.

Она появилась прямо перед главным представлением, когда персонаж ведущего – искусно вырезанная из дерева марионетка горбуна-весельчака – уже здоровался со зрителями, приоткрывая завесу разворачивающейся трагикомедии.

Все встали в знак уважения к регентше. Отец Григорий подвел матушку к трону, и сын помог Ольге сесть на центральное место между ним и его женой – мадьярской принцессой, невесткой княгини.

Спектакль выдался занятный, с незамысловатым сюжетом, но потайным смыслом. Главный персонаж – византийский василевс – все время менял на лице маски, становясь то злым, то добрым в зависимости от настроения. Он выдавал замуж дочь, царевну, сватая ее одновременно то болгарскому царю, то князю русов, то мадьярскому правителю, то халифу. Царевне было незнакомо чувство любви, она лишь выполняла поручения отца, натравливая женихов друг на друга.

Князя русов она уговаривала напасть на болгарина, грозясь покончить с собой, если Святослав не пойдет войной на соседей. От болгарина она требовала убить мадьярского царя. Мадьяра заставляла напасть на германцев, а следом, если в сражении его не убьет Оттон Великий, на болгар. И только халифа она уговаривала отпустить ее обратно к отцу, так как капризная царевна не рассчитывала стать лишь частью огромного гарема. Но отец не позволил, приказав смирить гордыню и даже отказаться от христианской веры, если того потребуют обстоятельства!

В конце спектакля все до единого женихи перебили друг друга, а взбалмошная царевна вернулась в столицу Византии, прихватив с собой варяжский топор с поля битвы. Но в Царьграде снова, уже в который раз, как перчатка на руке актера из бродячей уличной труппы, сменился василевс.

Оставшись в полном одиночестве, царевна была вынуждена обручиться с горбуном-лицедеем, но сразу после пышной свадьбы призывала его расправиться с новым василевсом и сесть на трон вместо него. Она вручила мужу варяжский топор, и простодушный горбун устроил заговор, сбросил императора и занял его место на троне. Правда, быстро заскучал, а поэтому спросил новобрачную:

– Ну и зачем мне нужен был трон?!

– Теперь ты сможешь получить все, что пожелаешь! – ответила кукла византийской царевны.

– Но я хотел всегда лишь одного: избавиться от своего горба – он, как ярмо, сковывает мои движения и тяготит мой разум… – признался горбун.

– Какие пустяки! – расхохоталась царевна. – На это есть волшебный варяжский топор. Он может избавить тебя от этого нароста разом!

– Так сделай же это! – взмолился горбун. – Руби сплеча.

– Хорошо, только ты сперва объяви меня императрицей, чтобы я сравнялась с Зоей Карбонопсиной на пике ее могущества.

Василевс зачитал царский указ, и царевна занесла топор. Однако горбун пал под его ударом. Сев на трон, новая императрица произнесла:

– Варяжский топор – хорошая вещь в хозяйстве, но лучше его спрятать от чужих глаз. Где же лучшее место?! О, навозная куча. В коровьем помете – вот где для него самое подходящее место!

Тем временем ожил горбун, представ в образе окрыленного ангела. Он летел над царевной, только что попытавшейся его убить, и благодарил ее всем сердцем:

– Спасибо, византийская царица, ты сбросила с меня ярмо, разрубив одним ударом бечевку, связывающую мои крылья. Теперь я знаю, что за спиной у меня всегда были крылья, и ты открыла мне глаза, что есть истинное ярмо!

– И что же истинное ярмо? – вопрошала изумленная царица.

– Византия! Царица! – улетал бывший горбун.

– Но ведь это я сделала тебя свободным и научила летать! – вопила царица.

– Нет, не ты, просто у тебя оказался в руках волшебный варяжский топор. Он может убивать, но может даровать людям свободу…

Публика благосклонно восприняла спектакль саксонского театра. Аплодисменты явились наградой, конечно, нематериальной, ведь Ольга заранее отблагодарила труппу увесистым мешочком серебряных гривен за воплощение в жизнь ее собственной идеи, пронизанной драматургией жизни.

– Мама, что все это значит? – попросил растолковать Святослав.

– Откуда мне знать, что имели в виду бродячие артисты. Но, что я поняла точно, ромеи использовали топор варяга, а затем засунули его в кучу навоза. И еще я поняла, что у каждого человека, даже уродливого, есть за спиной ангельские крылья и варяжский топор способен их распутать… – уклончиво ответила княгиня.

Воевода Свенельд впечатлился иным. Он уже допрашивал саксонцев, как те умудрились поднять новоиспеченного ангела – бывшего горбуна – ввысь над ширмой без палок и нитей. Разоблачив фокус, он довольный появился перед боярами, заявив во всеуслышание:

– Лжецы! Он не летел. Они заранее привязали нити и протянули их на крышу. Сверху сидит их человек и дергает за нити!!! А ну, покажись!

Актер не мог ослушаться и показался в крохотную щель. Княгине вдруг стало плохо. Она побледнела, как полынья в ледяном покрове Днепра, и едва не упала. Сын подхватил.

– Обещай мне не идти на войну по прихоти Византии, обещай мне не быть оружием в чужих руках! Не стань марионеткой, такой же, как у этих саксонских кукловодов. Обещай не делать этого, пока я жива. Обещай мне! – потребовала мать.

– Обещаю, мама! – согласился князь. Он понес ее на ложе, опечаленный, что мать сразил неведомый недуг и она так страдает.

Отец Григорий не сдвинулся с места, застыв словно истукан, чем вызвал неодобрение у воеводы Свенельда. Тот подошел к греку с вопросом:

– Чего стоишь, неси в опочивальню свое ромейское зелье… Ты же слышал, что сказал князь: он не пойдет на войну, пока мать жива. Так помоги ему выполнить зарок.

– Ты знаешь, воевода? – выпучил глаза от удивления Григорий.

Свенельд отвел его в сторону и шепнул на ухо:

– А ты думаешь, почему ты еще жив? Пока мои интересы совпадают с целями тех, кто тебя послал. Да и священник из тебя никудышный. Ромеи все такие, только прикрываетесь именем своего Бога, когда творите пакости. И даже их не можете доделать до конца без помощи. Как видишь, я знаю все. Ступай…

Княгиня не сдавалась, борясь за жизнь. Ее немощное тело не справлялось с недугом. Ни лекари, ни молитва не возвращали ее к былой бодрости. Но бренность этого мира не заботила ее так, как будущее ее сына и людей, ставших ее народом.

Дни тянулись, омраченные мучениями. Слякоть на улицах сделала город пустынным. Ветер свистел под откосами, заглушая даже молитвы.

– Малуша родила сына от Святослава… – оповестила княгиню служка, помнящая добро бывшей ключницы, в один из унылых вечеров. – И просится к вам, матушка. Умоляет слезно смилостивиться и принять. Не откажите, ведь не простит она себе своего бегства и знает, что никогда не искупит вину.

– Зови, коли раскаялась… – кивнула Ольга, нахмурив брови.

– Она уж у порога. С мальцом…

– Тогда пусть подождет немного…

Ей было тяжело даже повернуться, кости ломило, ноги уже не слушались. Лишь голова оставалась ясной. Превозмогая боль, княгиня приподнялась и захотела одеться в дорогую тунику. Малуша хоть и родила байстрюка, но в его жилах кровь Рюриковичей. Не подобает с матерью внука говорить с пренебрежением…

Княгиня приняла наложницу сына в бражном зале. Сурово взглянув на древлянскую беглянку и закутанного в пеленки младенца, покачала головой и укорила:

– На дворе ветер и слякоть, а ты таскаешься по городу вместо того, чтобы вскармливать в тепле под крышей дома…

– Нет у меня дома, матушка… – завопила Малуша, рыдая… – Кругом здесь опасность. Ладно бы для меня, для сыночка моего! Люди Свенельда-воеводы неотступно следят, и сын его Лют угроз не скрывает. Только и ждут, когда Святослав совсем от меня отвернется. Забыл он меня. Отвратила сердце его от меня мадьярская принцесса, любимица ваша. Не Свенельд, так она со свету сживет…

– Так уж и сживет! Да и нет у меня любимиц… – успокоила княгиня. – Подойди ближе, дай внука разглядеть.

Малуша послушно поднесла комочек и передала княгине.

– Молчаливый… – улыбнулась матушка. – Глаза, как у отца, но носик Игоря. Как назвали?

– Нет князю дела до третьего сына. Подготовкой к войне занят, недосуг ему имя придумать… – с горечью в голосе ответила Малуша.

– Негоже мальцу без имени… – искренне опечалилась Ольга. – Тем паче княжич он. Кто знает, может, миром завладеет и народ при нем спину свою расправит, глаза раскроет и темень свою увидит. Меня ведь тоже не признали кровные… А что! Так и назови, Владимиром. Нет у меня к внукам лицеприятия, все они равны в очах моих!

– Спасибо, матушка, но прошу тебя укрыть сына моего от несчастий, спрятать в дальней стороне, хоть в Новом Городе, под защитой брата моего и верного твоего воеводы Добрыни. Здесь не выжить внуку твоему без тебя, ведь хворая ты, матушка, не ровен час… преставишься.

– Рано ж ты меня хоронишь… – возмутилась княгиня резкому слову. – Неотесанная ты, Малуша, одно слово – древлянка!

– Не я хороню, и не желаю я смерти твоей, матушка, разговоры я слышу… Слух у древлян звериный. А молва кругом, что совсем плоха княгиня наша. Да и вижу теперь, что люди не зря языки распустили. Ты прости меня, матушка, за слово грубое. Не имею я права с тобой так молвить, от отчаяния очерствела… Свенельд с князем все послов ромейских привечают, целыми сундуками дары принимают и все о войне говорят. И с твоей кончиной поход этот связывают. А князь уйдет, так негде мне будет сына укрыть. Псы Свенельда из-под земли меня достанут. Поклялся воевода, что истребит потомство мое. Не простил он мне, что из рабства его выскользнула. Погубят внука твоего… Владимира.

Княгиня на мгновение забылась, предалась тяжелой думе, затем кликнула гридней. Стража тотчас явилась. Она оперлась на посох и велела исполнить приказ:

– Немедля отправить в изгнание под присмотр воеводы моего новгородского, к дальнему моему погосту негодную Малушу с княжичем Владимиром. Пусть найдет кормилицу воевода из христианок и отправит после Малушу подальше от внука моего, чтоб не воспитала его врагом Руси Киевской, не отвратила от веры истинной. Берегите его в пути как зеницу ока и накажите Добрыне беречь его ради государства нашего, союза варягов со славянами. Кого как не полукровку воспримут и те и другие. Мало ли что байстрюк. Кровь в нем кипит от Рюрика.

– Спасибо, матушка! – целовала княгине руки Малуша.

– Не обиделась за наказание мое? – высоко подняв голову, спросила Ольга.

– Спасла ты меня, матушка, не наказала…

* * *

Словно в воду глядела Малуша… Возвестили северные ветры о беде, вихрем завыли о горе, негодуя о дне несправедливом и предвещая большое ненастье.

– Умерла княгиня Ольга! – сокрушались христиане, и не утешить было людской вопль.

– Добрая была матушка… – плакали в кривых славянских избах и боярских теремах.

– Судачат, что отравили нашу княгиню, ромеям ведь выгодна была смерть ее… – заподозрил кто-то из варягов, но Свенельд высмеял догадку, снисходительно похлопав по плечу распространителя нелепых слухов и предупредил слишком подозрительных, чтоб не бередили рану князя, иначе задержится подготовка к походу, давно намеченному и желанному для каждого из истинных варягов, кто промышляет набегами, ищет геройской славы и весомой добычи.

Ну а Григория нашли уж на другой день после погребения великой княгини повешенным в полесье, неподалеку от христианского кладбища. Сердобольные старухи ныли, что удавился от несносной печали отец настоятель: «Грех ведь на душу взял, не убоялся Господа! Значит, и веры в нем ни на грош было…» Что правда – то правда… Верил Григорий лишь во всесильную Византию, но не уберегла его мощь империи от предусмотрительного Свенельда. К чему воеводе неприятности от ромейского прихвостня, в котором видел он свое отражение, и оно не нравилось воеводе.

Больше не было на пути препятствий. Драккары снарядили, и назначен был день отплытия. Князь внял доводам воеводы и оставил в стольном граде сына его Люта с малой дружиною. Чтобы охранял спокойствие подданных и берег наследников княжества Ярополка и Олега.

Про Владимира он тоже вспомнил, но лишь когда сказали Святославу, что отправила княгиня перед смертью его младшего сына вместе с матерью его, Малушей, в изгнание, в Новый Город. Выяснять причину того, чем разозлила Малуша матушку, что навлекла на себя ее гнев, было некогда. Трубы звали в поход к Дунаю. Варяги пошли на болгар.

Глава 41. Предатель

Святослав изменил своему правилу не делиться планами, готовя Болгарский поход. Да и как можно было скрыть золото, которым засыпали ромеи князя, прислав от василевса сундуки с пятнадцатью кентинариями монет византийской чеканки, чтобы добиться выступления русов на их заклятых врагов.

Приблизив к себе молодых воевод Икмора, Волка и Сфенкла, сверстников и друзей князя еще с отрочества, Святослав не опасался ни заговоров, ни предательства. Он был силен, как никогда, и рассчитывал лишь на победу. Старшего сына Ярополка он посадил в Киеве вместо себя, а Олега оставил князем земли Древлянской. Спорить с волей покойной родительницы своей было бессмысленно. Раз уж оказался Владимир в Новом Городе, так тому и быть. Значит, судьба сделала его князем Новгородским.

Воевода расстался с мыслью приручить князя. Он совершенно обезумел в своей воинственной ярости, продел в ухо золотую серьгу с карбункулом, обрамленным жемчужинами, и обрился наголо, оставив белый клок, наподобие конской гривы. Он был самой войной и внимал только тем советам, которые приближали его к величию.

Свенельд вынашивал собственный план, далекий от ревности к вниманию князя. Пусть молодые воеводы тешатся совместными со Святославом попойками и военными игрищами, он добывает иную славу. И в ней не было места отпрыскам рода Рюрика.

Удобный момент наступил. Воевода наказал своему сыну Люту расправиться с княжичами по одному; правда, Владимир был теперь дальше всех. Но не беда, коль не будет у сыновей и выродка-князя защиты, придет и его время. Без живого князя не миновать никому кары воеводы, расчищающего путь для новой династии…

Тем временем успех сопутствовал князю. Войска русов выбили болгар с их восточных провинций и обосновались в их столице Преславе, вплотную приблизившись к византийской Фракии. Князь заявил о правах на болгарский престол и объявил Преслав новой столицей своей империи:

– Не любо мне сидеть в Киеве, хочу жить в Преславе на Дунае! Здесь середина земли моей, сюда стекаются все блага: от греков – золото, паволоки, вина и плоды, от чехов и мадьяр прибывают серебро и кони, из Руси везут меха и воск, мед да рабов из непокорных земель моих.

Все бы было хорошо, но византийцы уже добились своей цели и ослабили болгар. Терпеть у границ русов, исполнивших свою миссию, василевс не желал, тем более что сам претендовал на восточные провинции Болгарского царства. Святослав оказался несговорчивым, прикипев сердцем к завоеванным землям.

Болгары, поставленные на место чужими руками, наконец остепенились и пришли на поклон к василевсу. Навстречу русам империя отправила объединенное войско. Местное население, опасаясь гнева от ромеев и от царя Петра, сына Симеона, занявшего трон после его смерти, саботировало поставки провианта. Бесконечные сражения с войском ромеев и весть о приближении к Дунаю трехсот византийских кораблей с «греческим огнем» вынудили князя отойти на север, к Доростолу.

Воины поникли духом из-за многочисленных потерь. Пали доблестный Волк и гигантский Сфенкл. Известие о том, что плененному Икмору ромеи отрубили голову, произвело на дружину удручающее впечатление. Сам Святослав был легко ранен и наконец прислушался к совету старого своего наставника Свенельда отступить на время домой, набраться сил, чтобы вернуться к весне и наказать обидчиков. Он видел глаза своих воинов, славян и варягов, и понимал, что нужна передышка.

Как ни странно, византийцы согласились на переговоры о мире и притом выплатили дань Руси, учтя даже погибших и обязуясь снабдить войско Святослава хлебом, чтобы не испытывала рать недостатка в пути.

Расстроенный князь решил, что не стоит идти домой по Днепру, но Свенельд убедил, что это самый безопасный путь, ведь ромеи гарантировали беспрепятственный отход через земли своих федератов-печенегов.

– Разве ты не знаешь печенегов? – усомнился князь.

– На всякий случай я отвезу им немного нашего золота, – настоял Свенельд, и князь согласился.

Прибыв в ставку хана Кури, воевода действительно дал вождю кочевников золото, но сказал, что это плата от василевса и тот требует наказать русов у Днепровских порогов. Куря удивился:

– Предаешь князя своего, воевода… А ведь в его жилах кровь истинного воина, и он разбил даже моих обидчиков-болгар…

– Вижу, ты испытываешь симпатию к тому, кто заключил брак с мадьярами, а значит, не уважает тебя. Убей и забери всю добычу. Я отправил кавалерию и славянскую пехоту по суше. С флотом ты справишься, он невелик. Основное войско рассредоточил князь по оставшимся крепостям, посадив наместников.

– Не жалко тебе, Свенельд, собратьев. Понятно, я. Враг русов. Но я и то уважаю твоего славного князя и почитаю за честь, что именно мне доведется его убить. Я выпью его кровь и обрету его невиданную силу. А тебе, воевода, спасибо, но предреку тебе честно – не быть тебе князем киевским и не завладеть Русью.

– Это почему же?

– За тобой тянется черный шлейф…

– Что за шлейф?

– Ты всегда возвращаешься с походов невредимым, один… Когда войско твое сокрушают враги.

– Ну и что? Нас предали тогда в Хазарии. Славяне предали. А сейчас изменили ромеи, побоялись силы варяжской.

– Это отговорки. Ты всегда остаешься живым, когда все погибают. Это не везение. Это твой рок. Когда за военачальником нет войска, за ним тянется черный шлейф. Он, как туча, накрывает землю. А люди хотят солнца. Тебе не править Русью.

– Посмотрим! – принял вызов воевода. – Так ты встретишь Святослава на порогах?

– Я же уже сказал, что выпью его кровь и запью водой из Днепра, теперь это моя река, безраздельно…

* * *

Орда поджидала драккары с князем русов и трофеями у Днепровских порогов.

Пройти меж глыб сквозь узкие щели могли лишь искусные лоцманы. Кормчие у варягов опытные, ныряльщики отменные, князь славный, но лучше бы протянуть ладьи волоком через опасный участок, чем рисковать и идти по каменистому руслу, мимо глыб и обрывов и мимо возможных засад кровожадных печенегов.

Довериться им – все равно что нырнуть в водопад и провалиться в бурлящую бездну, откуда не выплыть, коль не окажется на берегу друг, не предатель.

Куря собрал воедино все племена. Звездный час наступил вместе с беспросветной ночью. Юный кочевник издал неосторожный звук, вроде чихнул. Хан полоснул по горлу юного воина ножом, не лучшее время поганец выбрал для хвори. Против течения шли по реке варяги. И тоже молчали, предчувствуя засаду.

Подступились к порогам, глядя на звездное небо. А потом щелчки тетивы и свист. И звезды потускнели, загороженные залпами печенежских стрел. Их было так много, что они закрыли даже надежду… На порогах случилось избиение, резня. Печенеги лезли на ладьи, как рой диких ос на раненого медведя-сладкоежку. Они цеплялись за весла, бросали гарпуны и тянули драккары на мель, а там наступало сущее месиво.

К утру с варягами было покончено, и Куря не горевал о потерях. Он стоял над телом поверженного князя русов, прославленного князя, разгромившего империю хазар и болгарского царя, наводившего ужас на Византию.

Хан пережил его отца, старого Игоря. Да и сам он был глубоким стариком, и, если б не молодые жены и наложницы, бередящие его засыпающий дух нежной кожей, да не пролитые реки крови, будоражащие ненасытную натуру кровопийцы, он давно бы сник. Но судьба иногда дарила такие подарки, от которых стыла кровь в жилах.

Он мог напитаться силой, лишь вонзив свой нож в искромсанное тело князя. И он сделал это, уловив губами хлынувшую из груди струйку. Испив глоток смерти, хан внушил себе, что исцелен еще на год, что забудет болячки и омолодится. И перейдет к нему сила знаменитого победами, необузданного и непримиримого воина.

Не важно, насколько он верил в свой ритуал, на него смотрели племенные вожди кочевников. Он уже выбрал новую невесту, дочь вождя одной из орд, позднее других откликнувшегося на зов Кури, и решил сыграть свадьбу на костях варягов.

– Сделайте кубок из черепа Святослава! Украсьте камнями снаружи и золотом изнутри! – кричал, гримасничая и картинно беснуясь, то ли от радости, то ли от необходимости строить из себя хищного зверя, раззадоренный победой хан. – Выпьем ромейского вина с моей новой женой и посмеемся над богами русов!

Чашу выковали уже к вечеру. Содрали кожу, высушили и очистили череп. Изнутри закрепили тонкие золотые пластины, а снаружи рассыпали изумруды и рубины. Хан упивался своей идеей, он был доволен, как никогда. Куря поднес кубок, наполненный греческим вином, своей избраннице со словами:

– Никогда не расстанусь с этой чашей и из твоего черепа сделаю такую же.

Новая жена испугалась. Но отец был теперь далеко, да и не осмелился бы он возражать победителю грозного Святослава.

– Не бойся, – успокоил хан Куря. – Это я сделаю, только если ты мне надоешь и я тебя возненавижу, как князя Святослава. Тебе это не грозит, он был великим человеком, гораздо сильнее и величественнее меня, а ты облезлая собака из недостойного племени. Так что радуйся пока… Когда-нибудь именно русы покорят нас, и мы будем им служить, как собаки… Все будем, как твой отец, как ты. Стань как собака. Рычи. Гавкай…

Молодая жена подчинилась, иначе бы у хана вряд ли что вышло.

Глава 42. Конец воеводы

Первым делом, сразу после возвращения из ставки хана Кури, воевода Свенельд помчался в стольный град, надеясь услышать радостные вести о гибели княжьих сыновей на охоте или в результате набега все еще укрывающихся древлянских повстанцев, мстительных вятичей или обычных разбойников, наводнивших окрестности после подавления бунтов. Какая разница! Но, к своему сожалению, встретил малолетнего Ярополка целым и невредимым.

Пришлось искать оправдания и самому выдумать причину появления в Киеве до прихода князя.

– Падал в колени, умолял князя отправиться домой сушей, на резвых конях! Уже был бы здесь, как и я с малой дружиной. Он же человек своенравный, ты знаешь, княжич, решил идти на драккарах мимо порогов. А там мог князь и на печенегов наткнуться! – выпалил Свенельд заготовленную историю малолетнему княжичу и заодно спросил: – Не видел ли ты Люта, сына моего?

– В последний раз с Олегом видели его. Вроде как отправился он с братом моим в лес древлянский тонкостям охоты обучать. С тех пор никаких вестей от них не получал… – Таков был ответ, но Свенельд учуял дрожь в голосе княжича. Что-то здесь было не так…

– Где Лют? – воевода не мог отыскать сына, рыская по всем закуткам. Его сына никто не видел ни в вотчине, ни в округе, ни на реке. Не видели ни слуги, ни рабы, ни приставленные к сыну гридни, которые прохлаждались без дела на сеновале. Одного из них он огрел со всего размаха локтем, не снимая наручи.

Озлобленный, Свенельд оседлал коня и помчался в тревоге к Полесью у Коростеня. Тамошних древлян всех вырезали, бояться нечего. Ярополк сказал, что Лют брал Олега на охоту…

Олег встретил Свенельда в окружении гридней. Стало очевидно – малахольному сынку Святослава, которому едва исполнилось семь годков от роду, есть что скрывать.

– Не таи, княжич, скажи, что знаешь, хотя бы в память о дружбе моей с твоим отцом и верности моей долгу и княжьей короне! – потребовал воевода, и гридни расступились.

Олег заговорил со слезами на глазах:

– По неосторожности все! Случилось… Заблудились мы в дремучем лесу. Ушли далеко. А там волки. Откуда взялись, не ведаю. Я стрелять стал из лука, как Лют учил. Срывались стрелы. В волков я стрелял, а попал в Люта. Но я сам не видел, как попал. Мне старик сказал, что метко я стреляю. Он из леса меня и вывел.

– Старик? Что за старик?

– Не знаю… – зарыдал княжич. – Прости… Я испугался.

– Дайте лук! – заорал воевода на гридней. Они принесли. Свенельд извлек стрелу из колчана и дал мальчику. – Выстрели. Хотя бы вон в тот тын плетеный.

Олег вставил стрелу и натянул как мог тетиву. Прицелился и спустил, но стрела упала в двух саженях, не долетев до цели.

– Вы видели старика?! Где это было?! Кто знает место?! – тряс он за грудки славянских гридней. Те молчали, опустив очи. – Проворонили! Убийцу моего сына Люта проворонили! Размажу! Я вас всех, как вшей, раздавлю! Вперед! Искать! Всем искать!

Гридни, вооружившись и взяв про запас факелы, снаряжали обоз на поиски. Свенельд не стал дожидаться. Вскочив на коня, он помчался в сторону леса. Он плутал в лесной чаще до ночи, пока не нарвался на знак. Увидев его, он заорал на весь лес:

– Мал!!! Проклятый Мал! Это ведь ты! Это ведь твой венок с алой лентой! Дочь твоя, глупая Малуша, так выделилась! Покажись, ублюдок древлянский! Верни мне Люта, я не трону тебя, обещаю! Только верни живым.

Мал показался не сразу, доведя воеводу до бешенства своим молчанием. Тот бросил коня и бродил до утра, пока не вышел к мелководному озеру в глубине леса, которое воняло торфом. Здесь и увидел воевода своего заклятого врага. Бородатый и заросший, он походил на облезлого козла, его лохмотья сливались с мхом, скулы обвисли, а глаза вылезли из орбит. Он держал крюк, стоя на плоту. Прямо в воде, из которой торчала голова Люта. Этим крюком Мал поддел голову Люта. Сын воеводы все еще был жив, он моргнул, но, увидев отца, не мог вымолвить ни слова.

– Вот и свиделись, Свенельд! – нарушил тишину леса Мал. – Не ждал небось еще раз со мной встретиться…

– Отпусти Люта, тогда и поговорим… – прощупывал почву Свенельд, медленно подступая, словно чуя подвох, к плоту своего врага.

– Коль отпущу корягу, потеряешь сына. Здесь торфяное болото. На волоске его жизнь. Да и ты увязнешь, если приблизишься. Только старожил вроде меня знает, как выбраться отсюда. Только я не хочу. Здесь мой дом. Отсюда тебе меня не выкурить.

– Я дам тебе золото… – сделал еще один шаг Свенельд.

– К чему мне золото в этом лесу? – отверг предложение Мал.

– Тогда чего ты хочешь?

– Все, что я хотел, даже что имел, ты у меня отнял. Уважение, семью, дом. Ты надругался над моей дочерью. Лишил жизни неродившееся дитя. Чего же мне желать, кроме мести?..

– Возьми мою жизнь! – Увязнув в болоте по колено, Свенельд продолжал приближаться… – Отпусти Люта.

– Что, не вышло сделать из сына убийцу невинного дитяти?! Он ведь хотел убить мальчика. Кто бы мог подумать, что я спасу варяжского выродка от гибели. Видать, по твоему научению завел сынок твой мальца в непроходимые чащи. Хотел бросить к волкам в яму, растерзали б мальца, если б не я. Ну а дальше ты видишь… В лесу этом со мной, стариком, трудно соперничать. Только Домаслав мог, но и его ты убил…

Свенельд застрял по грудь, и Мал отпустил крюк. Лют провалился в бездну, и болото поглотило сына воеводы утробным звуком.

– Тебе не выбраться из этого болота. Зря ты пришел в чужой лес…

Глава 43. Отчаяние

Отчаяние бывает и у злодея. Свенельд остался жив, но пережил своего Люта.

Он не хотел тянуться к корягам, что протягивали ему опоздавшие гридни княжича. Только сейчас он осознавал, что было тем единственным, что наделяло смыслом его ненависть. Вовсе не для себя он расчищал путь к варяжскому трону. Все это время он мечтал лишь об уважении и признании заслуг. Но не получил, казалось бы, малого. Его не ценили, в каждом его слове чувствовали подвох, ему не доверяли.

Возможно, это было взаимно, но в этом мире все же был один-единственный человек, который верил ему безоговорочно и готов был выполнить любое поручение не за деньги, как это делал наемник, не за страх, как рабы, а просто потому, что знал – отец не посоветует плохого и все делает для своего чада. Они мечтали об одном и том же. Они хотели избавиться от чванливых Рюриковичей. И цель эта была как никогда близка…

Воеводу тащили на плаще, ощупывая дно посохами. Потом, когда вышли на сушу, подняли на руки и уложили в повозку. Он стонал, не от боли, а от потери смысла.

– Мы не смогли достать Люта. Его засосало болото. Видать запутался в тине… – опустили головы гридни.

Темнело. Эти недоумки не найдут его сына. Да и ни к чему… Свенельд не слышал. Он встал, как только понял, что повозка движется по направлению к острогу княжича Олега. Это была не его дорога.

Забрав коня у одного из гридней, Свенельд помчался в столицу. Он был жив лишь телесно. Душа его теперь не просто очерствела, она сгорела, как тот тленный гриб, что грызет старую крону проклятого леса, а потом вспыхивает, как искра, и сжигает целый город…

Он стал собственной тенью. Конь нес его, подбрасывая на седле, с каждым прыжком перелистывая безвозвратные страницы его жизни, которая исчезла вместе с Лютом.

Кто виноват в том, что это случилось с ним? Он остался совершенно один. А выродки Святослава все еще были живы и кичились своим происхождением, как прежде это делал их дед Игорь… Есть и этот байстрюк Владимир, выродок Малуши, которая пренебрегла его словом.

Злодей черпает силы в собственной ненависти. И не уповает на месть небес. Конь нес его не к столице, а к новому смыслу. И он обрел его, когда оказался на одном из семи холмов. Внизу простирался великий город. Пусть не такой красивый, как заоблачный Царьград, но такой же вожделенный.

Он всегда встречал злодея прохладно. Суровый и мрачный Киев. Эти Рюриковичи и их прихлебатели никогда не видели в этом городе сияние и силу, мечтая о чеканном золотом Царьграде. Только он полюбил его всем сердцем и хотел обладать им безраздельно.

Они не заслужили этой красоты и величия на Днепре. Они хотели обрести силу ромеев, не признавая собственного предназначения быть выше всех. Варяги глупы! Ведь это и есть мечта. Это и есть Царьград. За него можно убить любого. И право убить любого должно принадлежать только тому, кто презрел собственную жизнь и кому нечего терять…

Свенельд засмеялся, уткнувшись в серое небо, которое ответило ему громом.

– Святослав! – закричал он, срывая связки. – Я предал тебя! Ты мертв! Но ты оставил на этом свете целый выводок! А я нет!!! Так смотри же, что будет дальше!!!

Глава 44. Полукровка

Княжичу исполнилось четырнадцать. Владимир рос под надзором христианки-кормилицы и новгородского наместника Киевской Руси, которого одни знали как воеводу, другие – как тысяцкого. Добрыню Никитича уважали все сословия. За силу и рассудительность.

– Дядя, почему моя мама не живет со мной?! – спросил княжич, пронзив воеводу своим ястребиным взглядом темно-карих, почти черных, как угли, глаз.

– Такова воля твоей великой бабки, княгини Ольги. И ничего здесь не сделаешь. Милость свою она забрала с собою в могилу. Но поверь, так было надо. А мать ты будешь навещать, как и прежде. Она в добром здравии и ни в чем не нуждается… – Бас воеводы не терпел возражений, сказал – как отрезал.

– Отчего она так решила, ведь она была христианкою, это ведь добрая вера!

– Я не силен в толковании Божьего, на то есть жрецы. Но мать твоя, сестра моя Малуша, всегда говорила, что она спасла и тебя, да и ее, от неминуемой гибели. А сейчас просто не хочет испытывать судьбу. Ольгу почитают внуки, твои единокровные братья, нечего им давать повод озлобиться. Пусть все будет, как есть. От этого нам не хуже.

– Каковы они, мои братья? – вдруг спросил Владимир. – Считают ли равным, хотят ли знакомства? Скучают ли, как я?

– Думаю, заботы о государстве мешают им вспомнить о брате, но вы еще встретитесь. Обязательно, – заверил Добрыня. – И этой встрече не помешает даже воевода Свенельд. До сих пор не ведаю, как так вышло, что отец твой, славный и удачливый в походах Святослав, погиб, а Свенельд жив…

– Я не знаю Свенельда, – почесал голову княжич.

– Достаточно того, что его хорошо знает твоя бедная мать… – задумчиво изрек Добрыня.

– А мои братья… Они не станут задирать нос и называть ублюдком? – Этот вопрос интересовал княжича куда больше, чем история попавшего в опалу, но потом восставшего из пепла старого воеводы, которого чтил за заслуги и знание ратного дела старший брат Ярополк.

– Выбрось из головы! Не станут. Но лучше, чтобы встреча состоялась, когда ты окрепнешь и дружина наша вместе с тобой, – твердо выпалил Добрыня.

– То есть мне стоит их бояться?

– Не их, а рока. Иногда судьба доставляет хлопоты. Даже они друг с другом вздорят. Доносятся и такие слухи. А ты для них хоть и единокровный, но не родной. Мать ведь твоя древлянка.

– И что в этом плохого?

– По мне, так ничего. Наоборот, ты и у славян, и у варягов свой. Это и может злить. А еще то, что имя тебе дала сама княгиня Ольга. И сказала, что владеть ты будешь всем миром. Русь ведь частичка этого мира! Не так ли, Владимир?..

Послесловие от автора

Вот и завершил я свою седьмую по счету книгу. Но пусть не убоится мой читатель, поклонник моего литературного творчества, все мои романы автономны. И написаны в разных жанрах.

После криминальных триллеров и антиутопий о механизмах госпереворотов, судьба волей Случая, а он, как известно, лишь псевдоним Бога, окунула меня в исторический экскурс.

Наткнувшись на «Историю государства Российского» Николая Карамзина, я вдруг отчетливо осознал, что досточтимый современниками и воспетый потомками «русский Стерн», сумевший объединить историю и сентиментальную беллетристику, немного недобрал источников! Особенно это проявилось в главах, посвященных периоду становления Руси от Рюрика до князя Владимира. И опирался он в основном на русских летописцев, в частности на монаха Нестора, автора Повести временных лет. Смелое и дерзкое заявление, не так ли?! Но не смешивайте меня с грязью, не выслушав, я не собираюсь оспаривать мэтра и не претендую на лавры признанного авторитета.

Однако смею утверждать, летописцы всегда ангажированы и призваны прославлять своих правителей. Карамзин – один из самых рьяных защитников самодержавия, его трактовки и выводы красноречиво свидетельствуют о том, что русские цари умели находить таланты. И давали им возможность писать в комфорте. Обласканный императором, автор отрабатывал свой хлеб блестяще. Это нормально. Но здесь заканчивается история и начинается пропаганда. Ну, или контрпропаганда. Как угодно.

Зачастую одно и то же историческое событие в источниках противоборствующих сторон оценивается кардинально противоположно. А именитых героев та или иная сторона присваивает себе даже в части, касающейся их происхождения. Чтобы было кем гордиться!

То, что у монаха Нестора зафиксировано как безусловная победа варяжского князя над ромеями, в гомелиях византийского патриарха Фотия значится как рядовой набег, вовсе не критичный для империи.

Взволновала меня и неразбериха вокруг происхождения княгини Ольги, которую одни источники считали рожденной в Пскове, другие привязывали к Плиске, первой столице Болгарского царства. И все потому, что почитаемый летописец имел в виду какой-то загадочный город Плесков…

Не все оказалось однозначным и с Малушей, матерью самого знаменитого бастарда Киевской Руси – князя Владимира, крестившего Русь. Видный историк Дмитрий Прозоровский, дотошный нумизмат, полагал, что она древлянка и дочь правителя Коростеня Мала, восставшего против владычества варягов. Чем, собственно, и вызвал гнев коллег.

Словом, даже в мелочах обнаружились несостыковки. Тем интереснее стало копать. Так, продолжая испытывать пиетет и безусловное уважение к Карамзину, ваш покорный слуга добрался до болгарских летописных сводов, до переписки кагана Хазарии Иосифа с высокопоставленным иудеем при дворе кордовского халифа и до трактата византийского василевса Льва VI по прозвищу Философ «Тактика Льва». Интересны были и воспоминания сына означенного императора Константина Багрянородного, который поведал много интересного о русах, печенегах и федератах вверенной ему Богом христианской цитадели.

Только тогда завеса начала понемногу приоткрываться, а логика событий выстраиваться в стройный ряд.

Приступив к художественному произведению, я наделил героев прямой речью, которая не режет ухо современного читателя и удобоварима для зрительного восприятия. Попытался оставить и глупую потребность амбициозного автора блистать эрудицией и перестал отвлекать читателя интермедиями, заключив их в общую канву сюжета.

Вышло или нет, вам судить. Но помните, что это не исследование историка, а исторический боевик. Есть ли в нем вымысел? Безусловно! Так что въедливому искателю ляпов, педантичному реконструктору и вечному критику чужого творчества будет чем заняться.

Остальным же, уверен, угодил и позволил насладиться чтением. А заодно прикоснуться к величию сотканной из лоскутков империи, вдохнуть ни с чем не сравнимый аромат родины, ее дивной природы и бескрайних просторов. И принять участие в осаде Царьграда, конечной цели на пути «из варяг в греки», которая мотивировала князей и объединяла Русь, сплачивая племена общей мечтой.

В книге, как в жизни. Одни мечтают о власти и завоеваниях, другие – любить, третьи – просто спастись.

Человеку свойственно мечтать. Моей мечтой было написать эту книгу, и я это сделал. Теперь я мечтаю, чтобы ты, мой дорогой друг, ее прочел, а прочитав, понял, что российская история богата не меньше, чем экранизированные в блокбастерах походы викингов, македонские завоевания и войны Рима с Карфагеном.

Варяжское нашествие и славяно-скандинавский союз, основание Руси, усобицы и союзы, разгром Хазарии, походы на Преслав, на Константинополь вызывают восторг и ввергают в трепет ничуть не меньше. Они кажутся не менее фантастичными, чем «Игра престолов» Джорджа Мартина. Но все это было на самом деле… И все было именно так, как описано в этом романе! Не верите?

Примечания

1

Хазарапатиш – начальник над тысячей воинов.

2

Митра, Мифра (на древнем авестийском языке Miora – букв.: «договор», «согласие») – древнеиранский мифологический персонаж, связанный с идеей незыблемости договора, а также выступающий как бог солнца. (Здесь и далее примеч. автора.)

3

Маги – согласно греческому историку Геродоту мидяне разделялись на шесть племен – бусы, паретакены, струхаты, аризанты, будии и маги. Они считались ариями, в отличие от ассимилированных мидянами племен гутиев, лулубеев и касситов, считавшихся неарийскими. (Примеч. автора.)

4

Арштибара – подразделения копьеносцев, сформированные из знатных персов, которые считались личной гвардией шахиншаха. Шахиншах – титул персидского правителя, дословно переводится «царь царей». (Примеч автора.)

5

Акинак – короткий персидский меч. (Примеч автора.)

6

Эфоры (от древнегреческого ἔφορος, «надзирающий») – в Древней Спарте, а позже и в Афинах высшая судебная власть, состоящая из выборных должностных лиц. Занимались принятием законов. В полномочия Коллегии, состоящей из пяти эфоров, входил надзор за военными действиями Лакедемона (Спарты) и за спартанскими царями, включая взятие их под стражу за бездарное управление войском. (Примеч автора.)

7

Куфия – мужской головной убор в виде платка. Обвязывается вокруг головы чалмой, при необходимости один из концов прикрывает лицо. (Примеч автора.)

8

Эолийцы – одно из четырех крупнейших греческих племен, населявших Элладу. Ионийцы, ахейцы, дорийцы, эолийцы враждовали друг с другом, но иногда, в моменты общей опасности, объединялись перед лицом грозного врага, коим стала для Греции Персия. (Примеч автора.)

9

Талант – единица измерения Древнего мира (Эллада, Лидия, вся Малая Азия), мера веса, масса таланта равнялась массе семитического шекеля (текел), а именно тяжелого золотого вавилонского шекеля, равного 16,8 кг.

10

Аракс – по Геродоту река Амударья. (Примеч автора.)

11

Хекет и никеха – скипетр и цеп, символы царской власти в Египте. Цари и боги египетского пантеона обычно держат их в руках. (Примеч автора.)

12

Конунг – у древних скандинавов лицо, наделенное верховной светской властью. Под управлением конунга находятся ярлы племен, обязанные предоставить конунгу вооруженное ополчение по первому зову. (Примеч автора.)

13

Один – глава пантеона древнескандинавских богов, покровитель военной аристократии. Верховный бог, пожертвовавший правым глазом для того, чтобы испить воды из источника мудрости. Супруга – Фригг, провидица, которой известна судьба любого человека. Согласно мифам викингов. Один будет убит чудовищным волком Фенриром. (Примеч автора.)

14

Василевс – император Византии. (Примеч автора.)

15

Сулица – разновидность короткого дротика, использовавшегося у славян для боя и охоты. Длина древка 1,2–1,5 м. (Примеч автора.)

16

Плиска – столица Болгарского царства с 681 по 893 г. Основателем города был хан булгар Аспарух, откочевавший со своим племенем под давлением хазар за Дунай. Нуждаясь в людских ресурсах, этот хан объединил под своей властью славянские племена Фракии и Валахии. С момента обоснования булгар за Дунаем, ассимиляции славян и взаимопроникновения культур булгары стали именоваться болгарами. (Примеч автора.)

17

Филиокве (лат. Filioque – «и Сына») – один из поводов разделения Вселенской церкви на Западную (Римскую) и Восточную (Константинопольскую). Римская церковь в догмате о Троице настаивала, что Святой Дух исходит не только от Бога Отца, но и от Сына. (Примеч автора.)

18

Драккары (норв. Drakkar, от др.-сканд. Drage – «дракон» и Kar – «корабль», буквально «корабль-дракон») – деревянные корабли викингов разных размеров, способные вмещать от 20 до 140 воинов, с высоко поднятыми носом и кормой. На носовой оконечности – форштевне корабля для устрашения неприятеля зачастую крепилась голова дракона или хищного зверя. (Примеч автора.)

19

Мафорий – риза (длинное женское покрывало с головы до пят) Богородицы. Одна из самых почитаемых и важных реликвий, связанных с историей христианства. С 474 г. находился во Влахернском храме Богоматери в Константинополе. (Примеч автора.)

20

Омофор – элемент богослужебного облачения епископа, широкая лента на плечах с изображением крестов. Символизирует заблудшую овцу, принесенную добрым пастырем на плечах в дом. В контексте – под главенством. (Примеч автора.)

21

Катафрактария – тяжелая кавалерия византийской армии. (Примеч автора.)

22

Агаряне – другое название сарацин, магометан, арабов, употребляемое варягами и славянами. (Примеч автора.)

23

Тамга – родовой фамильный знак. По значению понятие близко монограмме. Изображалась на гербах, печатях, иногда на знаменах и штандартах. (Примеч автора.)

Content

Владимир Максимович Ераносян
Кир-завоеватель
Романы

Об авторе

Кир-завоеватель

Пролог Крез – царь Лидии и Солон – мудрейший афинянин

Глава 1. Пророчество о муле

Глава 2. Определение счастья

Глава 3. Юродивый старик Эзоп

Глава 4. Астиаг – царь Мидии

Глава 5. Собака и пастух

Глава 6. Смерть младенца

Глава 7. Вавилонская башня и квартал богачей

Глава 8. Пророк Даниил

Глава 9. Потешный царь

Глава 10. Зловещий пир царя Астиага

Глава 11. Нечистая кровь

Глава 12. Восстание персов

Глава 13. Крез и оракул

Глава 14. Битва на равнине Тимбра

Глава 15. Утес и фригийская дудка

Глава 16. Жертвенный костер Креза

Глава 17. Лакрин – посол Спарты

Глава 18. Эзоп и эллины

Глава 19. Спарта не вступит в войну

Глава 20. Не мир, а передышка

Глава 21. Месть навозного жука

Глава 22. Незапятнанная репутация

Глава 23. Собака лает от бессилья

Глава 24. Ссылка к хребтам Гиндукуша

Глава 25. Копье судьбы

Глава 26. Падение Вавилона

Глава 27. Мессия и пророк

Глава 28. Тревожные вести с Севера

Глава 29. Колчан на кибитке

Глава 30. Банк Эгиби и сыновья

Глава 31. Скифы на кургане

Глава 32. Тайна, покрытая мраком

Глава 33. Край, за которым вечность

Глава 34. Воплощение Ра и Осириса

Глава 35. Сравнение мощи богов

Глава 36. Разговор на кургане

Глава 37. Бехистунская надпись

Заоблачный Царьград

Падение начинается с осады…

Глава 1. Князь и княжич

Глава 2. Русы

Глава 3. Заговор

Глава 4. Пророчество

Глава 5. Покушение

Глава 6. Возмездие

Глава 7. Итиль

Глава 8. Юная рабыня

Глава 9. Погром

Глава 10. Царевна

Глава 11. Под парусом

Глава 12. Новое имя

Глава 13. Наследник

Глава 14. Выход в море

Глава 15. Вторжение

Глава 16. Молот

Глава 17. Осада

Глава 18. Переговоры

Глава 19. Решение

Глава 20. Дань

Глава 21. Зависть

Глава 22. Пожар

Глава 23. Змея

Глава 24. Замятня

Глава 25. Раскол в армии

Глава 26. Беглянка

Глава 27. Плотина

Глава 28. Поражение

Глава 29. Восстание древлян

Глава 30. Возвращение воеводы

Глава 31. Мезальянс

Глава 32. Игра на янтарной доске

Глава 33. Месть

Глава 34. Тайный лаз

Глава 35. Молитва

Глава 36. Птицы

Глава 37. Отрок

Глава 38. Падение Хазарии

Глава 39. Елена

Глава 40. Марионетки

Глава 41. Предатель

Глава 42. Конец воеводы

Глава 43. Отчаяние

Глава 44. Полукровка

Послесловие от автора

Примечания