Эрих Кош. Избранное[1]

Предисловие

Эрих Кош — выдающийся сербский прозаик, мастер тонких психологических повествований, иногда лиричных, иногда оттененных горьковатой иронией. Его же перу принадлежат и произведения остросатирического жанра. В том числе известная советскому читателю повесть «Великий Маг» (правильнее — «Большой Мак»), награжденная одной из высших литературных премий на его родине и переведенная, как и другие книги Эриха Коша, на многие языки мира.

Эрих Кош — один из редких югославских писателей старшего поколения, внимательно всматривающихся в сегодняшний день страны. И при этом — зорким, заинтересованным взглядом человека, для которого нравственное ядро идеалов далеких лет борьбы остается неизменно важным.

Кош родился в 1913 году в семье сараевского чиновника. Среднее образование получил там же, в Сараеве. Юридический факультет окончил в Белградском университете. Печататься начал сразу же после победы народной власти. Еще гимназистом Эрих Кош вступил в революционное движение тридцатых годов, стал членом Коммунистической партии Югославии; студентом не раз подвергался преследованиям, военно-фашистскому суду королевской Югославии, тюремному, лагерному заключению; с первых дней народного восстания, с 1941 до 1945 года, был в рядах партизан — командиром, политработником, а после освобождения страны стал журналистом, общественным деятелем в области культуры и просвещения, длительное время возглавлял Югославскую лигу мира.

…Есть у Коша рассказ «Друзья», очень характерный для его творчества. Немного грустный. Чуть насмешливый. В Белграде живут две семьи. На первый взгляд похожие одна на другую. Но вдруг в служебной карьере главы одной из семей происходит что-то, намечается поворот, и неизвестно, не к худшему ли. Тут и раскрывается притворство, расчетливость, черствость тех, кто вчера еще казался почти родным. Все эти черты, быть может, проступали и раньше, но в жизни бывает проще, легче не задумываться, не сопоставлять, запоминать лучшее. После некоторой паузы в отношениях между «друзьями» выясняется, что поворот действительно произошел, — но счастливый. И все как будто возвращается на круги своя: опять встречи, теплые слова, почти семейные советы. Дружба?..

Кончается рассказ, но остается горечь рассказчика. Она заставляет осмотреться вокруг, заглянуть в себя. Такова жизнь? Да нет же! Только ради того, чтобы высказать эту «истину», писатель не стал бы с такой зоркостью, с такой болью выявлять, показывать в естественной среде все эти крохотные, будто невинные, пятнышки в человеческой психологии, в словах, в поступках, пятнышки, которые со временем, разрастаясь, могут свидетельствовать и о болезни. Рассказчику важно, чтоб читатель сам убедился, как поначалу на вид он ничуть не вреден, этот вирус мещанина. Но, поселяясь в человеке, он делает его сверхчувствительным к поветриям удачи и, подобно подсолнечнику, все больше и больше заставляет поворачиваться лицом к светилу благополучия. А это уже само по себе нередко заставляет отвернуться от естественности, от правды, от человечности, от вчерашних друзей, от самого себя — вчерашнего.

Зорко, пристрастно автор вглядывается и в те свойства своих героев, которые помогают им оставаться людьми, сохранять человеческое достоинство, сохранять природные для человека отзывчивость, общность, искренность и увлеченность, как бы ни старалась приглушить их действительность.

Пытается ли Кош выяснить причины конфликта в жизни партизанского отряда, или раскрывает в тончайших оттенках психологию скромной вдовы участника давних сражений, или вглядывается в быт тех, кто победил и живет после победы, — в первую очередь важны ему не только судьбы так называемых простых трудовых людей. Не только их прошлое и будущее. Ему важно сопоставление всего, что происходит вокруг, с их мерилами человечности, справедливости, честности, верности.

Их много, и они разные — герои Эриха Коша. Здесь и мальчуган, трагически переживающий первое столкновение с национальным оскорблением, с социальной жестокостью. Здесь и тюремный сторож, обуреваемый жаждой самоутверждения — ну хотя бы приобретенном огромных часов, револьвера с необычайной кобурой, компаса, который помогает ему почувствовать себя значительней других, потому что «он знает, где север и где юг».

Здесь и тихий, так называемый маленький человек, обычный труженик, не умеющий в своей простосердечной доверчивости приспособиться к жестокой борьбе за существование в провинциальном городке довоенной Югославии.

Здесь и громкий — весь слова, — торжествующе самовлюбленный человечишка, не дающий себе труда понять, что кто-то и впрямь может поступать не на пользу себе, становящийся предателем, коллаборационистом, даже не осознавая всей подлости и пошлости своего падения.

Здесь и участник революционного подполья, который вдруг теряет силы в борьбе. Страх и чувство безнадежности ведут его к верной гибели.

Здесь и бесстрашный, весело дерзкий вожак партизанского отряда, крестьянин, революционер по духу, прошедший большой и нелегкий путь: русский фронт первой мировой войны, сдачу в плен своим — славянам, участие в Октябрьской революции, в рядах Красной гвардии, преследования королевской полиции после возвращения на родину — потому что, зараженный революцией, он уже нес ее соседям, друзьям.

Здесь и скромный районный активист, о чьей тяге вырваться из серых буден и повседневных обязанностей родные, соседи, друзья узнают лишь после его смерти…

Известный югославский критик Драган Еремич писал об Эрихе Коше в журнале «Летопис Матице Спрске»: «Если окинуть взглядом его большой труд — восемнадцать томов, среди которых восемь сборников рассказов, восемь романов, две книги эссе и памфлетов, — станет видно, что за четверть века постепенно он создавал произведения, не только разнообразные по форме, но и занимающие особое место в современной сербской и югославской литературе…»

Первые книги Коша — сборники рассказов «В огне» (1947), «Три хроники» (1949), «Записки о молодых людях» (1950), «Время: военное» (1952) — большей частью созданы по свежему следу национально-освободительной войны. В этих книгах ощущаешь любовь, боль, горячую заинтересованность участника событий, в памяти которого, словно в беспрерывной смене кинокадров, проходят близкие ему люди: то, отстреливаясь, они выбираются из занятого врагом селения; то пошучивают, когда больше нет сил идти; то прислушиваются к рассказу о чьих-то похождениях, геройских или негеройских; то шагают рядом, слыша дыхание четника, врага; то продолжают свое святое дело сеятеля даже в страшной беде, как тот старый крестьянин, потерявший единственного сына — лучшего партизанского проводника; то поражаются силе и выдержке других, остающихся один на один с безысходным горем, вынужденных до конца исполнять свой долг.

В этих книгах действуют, размышляют, оглядываются в прошлое и заглядывают в будущее и партизанский хирург, и связной, и русский красноармеец, который, бежав из концлагеря, опять становится в ряды борцов, и крестьяне, помогающих воинам, и раненый командир, воссоздающий свой уничтоженный было отряд, и сам рассказчик, идущий в ночной дозор по тропинке, где сохранился еще след человека, поплатившегося жизнью за великие прегрешения перед народом…

В следующей книге рассказов Коша, «Лучшие годы» (1955), заметно расширение горизонта наблюдений писателя. На ее страницы пришли многие из тех, кого накрепко запечатлела из довоенных лет память художника. И еще — люди, к которым он присматривался уже в послевоенные годы с пристрастием человека, чья острая наблюдательность, ясность убеждений и глубочайшая вера в необъятные возможности нового общественного строя помогала видеть явления во всей их многомерности. Рельефней, выпуклей стали характеры, динамика их развития, социальная, нравственная обусловленность мыслей и поступков человека.

Все важнее становилась писателю в этих рассказах внутренняя осмысленность существования личности, потребность быть нужным людям. И вместе с тем именно в этой книге впервые появляются произведения, где писатель с особым вниманием, как врач, изучающий не всегда заметные, но чреватые опасностью отклонения в работе человеческого организма, начинает присматриваться ко всему, что разрушает корни этой осмысленности, отрывает люден от увлеченности делом, отрывает друг от друга, превращает их в безликих, в толпу или, напротив, гипертрофирует их себялюбие. Не первый и не последний среди писателей мира, Кош приглядывается к многообразию видов мещанина. К тому химическому составу среды, свойств характера, который при той или иной температуре общественных отношений способствует размножению вирусов мещанства и порой перерождению основной клетки общества — человека. Так, рядом с тружеником Алией Джевеннцей появился у Коша образ гаденького себялюбца дяди Филиппа.

Разнообразнейшие характеры, картины быта, яркие свидетельства о времени, о событиях и нравах, исполненные достовернейших деталей, написанные в реалистической манере уже зрелого художника, являли собой законченные произведения. И вместе с тем одно за другим они виделись и глубоко обдуманными работами мастера, обещающего впереди широкий разворот эпопеи народного освобождения. Эпопеи, отличной от того, что создали Бранко Чопич, Михайло Лалич, большим интересом к людям сегодняшнего города, к их жизни, их языку.

Однако первым крупным произведением Эриха Коша, которое сразу же вывело писателя в ряд самых популярных прозаиков страны, оказалась не эпопея, а сатирическая повесть «Большой Мак» (1956).

«Большой Мак» — это повесть-гротеск, повесть-шарж. И опять о них — о мещанах. В данном случае о самых как будто невинных из мещан — о нынешних обывателях, вовсе не ставящих перед собой какие-то далеко идущие цели — обогащение, карьеру или власть; это люди разных профессий, разного уровня культуры — чиновники, секретари, домохозяйки, чьи-то жены, даже так называемые интеллектуалы. Люди, которых инертность, леность мысли и сердца делает флюгерообразными, не позволяет закрепиться в них собственному живому интересу к чему-либо, лишает их жизнь осмысленности, содержательности. Осознанно или неосознанно, они отдают себя хотя бы на время во власть случайно подвернувшимся, перенятым или подсказанным интересам, надуманной деятельности. Деятельности, подчас тем более суетной и усердной, чем более чуждой она была им еще вчера.

В повести «Большой Мак» Кош предоставляет возможность рассказать о своих невзгодах рядовому служащему, человеку неприметному, который поначалу не проявил, а потом не пожелал проявлять интереса к выставленному в столице огромному киту, прозванному Большим Маком. Его раздраженное повествование звучит естественно, в нем множество точнейших примет сегодняшнего быта, сегодняшних отношений дома, на работе, в общественных местах.

Простое любопытство к заморскому чуду, вызванное газетными сообщениями, ширится, превращается в преклонение, рядится в соответствующие формы, становится негласно обязательным. И пусть от этого кита песет уже тленом, не так-то легко отказаться от того, чему отдано столько сил, темперамента. Только новый возбудитель придаст новое направление цепной реакции страстей.

Даже руководитель учреждения, человек, все понимающий, но предпочитающий не спорить с волной, а вздыматься на ней и в приливе и в отливе, советует герою не противопоставлять себя всем. И сам герой, долго сопротивляющийся течению, морально страдает из-за своего упорства, даже лишается ожидаемой должности, но его ум и его чувства — пусть от раздражения, пусть от ненависти — все-таки заняты китом… Впустую заняты, как и впустую уходят его силы… Тут-то и завязывает Кош узел своей социальной сатиры. Художник прослеживает, как постепенно в любом человеке, который предпочел бы остаться хоть чем-то непохожим на них, мещане начинают видеть нечто расшатывающее их чувство полноценности.

Писатель хорошо знает потенциальные возможности своих героев, знает условия, которые способствуют именно такому их развитию. Ему теперь все более важно, на что растрачивается богатство человеческих душ. А чувство ответственности не только обостряет его наблюдательность, но и заставляет сгущать краски, используя в борьбе за судьбы близких ему людей разящее оружие мирного времени — смех.

В книге статей и эссе о литературе «Это проклятое ремесло писательское» Эрих Кош объясняет: «Когда сатирик в противодействие различным культам и массовым модным истериям выводит Белград на Ташмайдан[2] для того, чтобы он поклонялся там мертвому киту, он этой аллегорией метит в мещанский конформизм людей, а гиперболой своей, преувеличивая размеры и кита и истерии, хочет лишь обратить внимание на слабости и недостатки именно тех, кто не видит и не примечает их…»[3]

Две следующие сатирические повести Коша, «Снег и лед» (1961) и «Досье Храбака» (1971), тоже имели большой успех. Мы упоминаем их здесь рядом, потому что они связаны между собой (хотя их появление разделяет целых десять лет). Один из героев Коша — ветеран освободительной войны, человек заслуженный, из тех, кого народ не случайно поднял на высшие ступени административной лестницы, — генеральный директор Плечаш, занимает центральное место в книге «Снег и лед»; вокруг него же развивается действие в повести «Досье Храбака».

И опять Кош со скрупулезностью художника и ученого рассматривает живые вирусы мещанства. В повести «Снег и лед» — мещанства воинствующего, энергического, меняющего обличье в зависимости от общественного климата; пробираясь к благам, к рычагам, эти мещане играют в «интеллигенцию», в «сливки» общества, в особую касту. Именно играют — провинциально спесивые, надменно рассуждающие о культуре, о европейской образованности, о демократии, о высоких чувствах, а на поверку равнодушные, невежественные, злобные.

Фантазия Коша в апрельский день покрывает города и села родного края нетающими сугробами. Все леденеет. В учреждения, в дома, в души проникает холод. Оттого ли, что температура общественной жизни в этой воображаемой писателем картине подверглась изменениям, или оттого, что мерила человеческой ценности изменились, но герой Коша перестает быть всемогущим начальством. И перед ним захлопываются двери тех, кто совсем недавно с превеликой пользой для себя выставлял напоказ близость с ним, — всей этой увивающейся, жадной к поживе мошкары, которой он дал облепить себя в послевоенные годы. От мертвящей стужи ему помогает спастись тот, кем он в упоении успеха пренебрегал. Помогает соратник по былым сражениям, так и оставшийся скромным тружеником. Только в нем сохранились человеческие чувства — совестливость, сострадание и верность. А в самом Плечаше?

Лишь на последних страницах книги читатель узнает: весь ужас этого холода, этого одиночества только привиделся директору, когда он, спеша в суете и суетности, не прочь был отделаться начальственными отговорками от скромного соратника. А его рассеянный взгляд по воле авторской фантазии задержала на миг разбушевавшаяся вдруг за окном апрельская вьюга. Всего на миг… Но долго сохраняется взволнованность как будто спокойного голоса рассказчика. Долго слышится страстное предупреждение автора Плечашу и его соратникам, собственное предупреждение Плечаша самому себе.

Кош убежден — ив этом он не одинок, — что в произведениях сатиры «художник с его гуманистическим „верую“ и есть положительный герой произведения». Кош даже не может представить себя и свое творчество среди тех, у кого «нет больше страстного отношения к действительности и к обществу, в котором мы живем…»[4]. С требовательной любовью относясь ко всему, чего уже добился народ, Кош видит свою задачу сатирика в следующем: «Мы достаточно сильны, чтоб шутить и смеяться над собой без страха подкопать этим основы здания, в котором живем. Мы достаточно молоды в своем развитии, чтоб бороться против собственных детских болезней и оберегать себя от заразы, которая нам, еще не обладающим достаточным иммунитетом, могла бы обезобразить лицо и отравить душу… Мы стали вполне ответственными, и мы должны отвечать…»

В «Досье Храбака» Кош ввел мещан администрирующих, деятельных. Убежденных, что простые люди только для того и созданы, чтобы быть фишками в их игре, чтобы стать заслонами, когда им нужно защищаться, ступеньками, когда им вздумается взбираться вверх. Это об их деятельности сказано было: «Из всех восторгов самый противный восторг — административный».

С протокольной последовательностью излагает Кош историю белградского мастерового Храбака. И в том, как рассказана эта история, ощущаешь близость Кошу Гоголя, Свифта, а порой и Салтыкова-Щедрина. Так и остался бы непримеченным мастеровой Храбак, не решись он добиваться встречи с самим директором. И — не по чину — заупорствовал! А когда «маленький» человек не желает сообщить «самой» секретарше, «самому» заму причину столь настойчивых домогательств, он начинает вызывать подозрения. Не с жалобой ли? На кого? На что? А кто он таков, этот «маленький» человек, чтоб настаивать?!

Доказать, что ничего не подозревающий Храбак виновен, становится делом чести ретивых службистов. Они готовы довести до абсурда любую самую благородную идею, только бы использовать видимость сегодняшнего успеха.

По сравнению с предыдущими двумя сатирическими романами[5] в «Досье Храбака» бросается в глаза и нечто принципиально новое. Новое и для всей югославской литературы последних лет. Кошу важно проследить, какие именно и чьи страсти на каждом этапе развития сюжета подгоняют мещанина и раскрывают его. Но пожалуй, еще важней писателю наблюдать за Храбаком, за тем, как верность себе и своему пониманию долга заставляет его действовать целеустремленно и самоотверженно.

И в этой сатирической повести все у Коша живут, движимые своим темпераментом, своими представлениями об обязанностях человека перед обществом, но, как и требует того жанр, сконденсированно, гротескна: директор и Храбак погибают от взрыва оставшейся после войны фашистской бомбы; в здании, в котором оба работали и которое вместо освобождали в годы войны. Рассказчик же, воспроизведя эту историю, снова и снова напоминает Плечашам, Храбакам и их искренним единомышленникам, как жизненно необходима сохранность человеческих связей, особенно тех, что порождены освободительной борьбой, уважением к труду, к личности, ко всему, что делает народ духовно сильным.

В промежутке между сатирическими повестями «Снег и лед» и «Досье Храбака» вышли у Коша книги рассказов «Первое лицо единственного числа» (1962), «Смешанное общество» (1969), сатирический роман «Воробьи Ван Пе» (1962) и ироническая повесть «Имена» (1966). Вышли книги эссе и памфлетов «Это проклятое ремесло писательское» и «Почему бы и нет?» (1971).

Иногда Кош, писатель большой социальной совести, не может сдержать прямого напора своей гражданской страсти, отсюда — едкие, энергичные, остроумные памфлеты. Почти в каждом из них, а в одном особенно ярко — он озаглавлен «Почему бы и нет?» — Кош показывает, чем оборачивается в жизни его героев, в литературе, как и в жизни народа, терпимость к обывательщине. Маленькие поблажки приобретательству, национальной предубежденности, маленькие посягательства мещанина на высшие принципы общества. Памфлеты Коша свидетельствуют о том, насколько широк литературный мир, обжитый писателем. Его собеседниками, оппонентами часто оказываются и Л. Толстой, и Чехов, и Шамиссо, и классик сербской литературы Стеван Сремец, и древний Ювенал, Гёте, Шиллер, Кафка и многие другие.

Во всех книгах Коша, особенно последнего десятилетия, герои — люди живые, их видишь, их слышишь, они мастерят, обучают, спорят, ревнуют, разочаровываются, ищут прибежища в мечте, в воспоминаниях о былом, стараются наполнить истинным смыслом свою жизнь, упрямо утверждают себя среди людей. Иных же гонит друг от друга суетность раздраженного самолюбия, состязание тщеславия, спеси и корыстолюбия. В этом ряду следует упомянуть и страстно написанный роман «Иль тифо» (1956), историю многопретерпевшего партизанского отряда.

И роман «Сети» (1967) был создан в промежутке между упомянутыми выше повестями «Досье Храбака» и «Снег и лед». Но он во многом отличается от всех ранее перечисленных книг. Он представляет собой особую веху на пути большого художника. Это повествование глубоко психологическое, несколько замедленное, раздумчивое, как бы напоенное застойно жарким воздухом глухого селения на берегу Адриатики, куда попытался бежать от той самой засасывающей сутолоки буден, от суетности, от притворств, а может быть, и от чувства ответственности за жизнь еще один герой Коша. Снова — человек деятельный, талантливый, заслуженный. Сдавшись на миг своей усталости, он наивно возмечтал о… покое вообще. О том, чтоб отринуть «сети» обязанностей, связей, рутины в отношениях с близкими, с сослуживцами, с самим собой, «освободиться».

Точно с цепи сорвавшись, гонит свою машину сквозь города и села этот видный архитектор, профессор, глава академического учреждения, научных обществ, участник международных симпозиумов и т. п. Всю дорогу он перебирает невзгоды своей жизни, до предела заполненной обязательствами. И наконец — случайно оказавшийся на его пути рыбачий поселок, где и жителей-то почти не осталось, потому что он расположен в стороне от больших дорог, где и туриста не встретишь, где даже хозяин пустующей гостиницы не заинтересован в своем деле, где в тихом домике вдовы и слова лишнего не услышишь, где бесконечными чудятся и знойный день, и прибрежные пески, и море, и взбегающие в гору тропинки, и тишина, — поселок этот видится ему тем самым убежищем, которое даст ему наконец чувство высвобождения.

Однако существует ли место на земле, облюбованное хоть немногими, но людьми, пусть глухое, пусть заброшенное, где между жителями не тянулись бы нити, исстари запутанные и затянутые узлами человеческих отношений. И может ли такой человек, как Корда, герой Эриха Коша, не научившийся за всю свою жизнь быть равнодушным — об этом свойстве его характера говорит даже та высокая степень ожесточения, которая погнала его в путь и придала такую пристрастную окраску всем его размышлениям о близких, о друзьях, о себе самом, — может ли такой человек, пусть только осядет муть раздраженности, остаться сторонним наблюдателем, даже если ему этого очень хотелось бы?!

День за днем как бы выветривается на солнце, вымывается морем, освобождая человека от себя, многое из того, что спеклось в нем под давлением бесчисленных обязанностей и условностей. Словно нехотя пробуждаются в Александре Корда любознательность, потом все более естественная для него живость восприятия, стремление узнать, понять, сопоставить, потом — участливость. И у Коша осязаешь, как всегда и везде такого человека действительность заставляет решать свои проблемы, втягивает в свои сети — трудная, сложная и прекрасная.

Герой Коша не может не заинтересоваться, не может сторонним наблюдателем отнестись к тому, что один из досужих обитателей села в силу своего характера с увлечением ссорит людей, доводит пару пожилых супругов чуть ли не до преступления, доносит, сутяжничает; не может равнодушно принять поток потушенной, казалось, лавы страстей тихой хозяйки, которая, потеряв и мужа и сына, до сих пор не прощает старому рыбаку-соседу жестокую расправу с ее первой девичьей любовью; не может не отозваться на естественное влечение к человеческой красоте: родственница корчмаря, как будто ищущая здесь одиночества, молодая современная женщина, будит в нем любопытство к молодому поколению и даже чувства более горячие; не может он не ощутить и нарастающего уважения к старому суровому рыбаку, бесконечно преданному морю, которое отвечает ему доверием.

Кошу удается заглянуть в истоки человеческих настроений. Он прослеживает, как зарождаются, переплетаются связи между людьми. Как люди становятся нужными друг другу даже тогда, когда хотели бы жить отъединенно, только для себя. Не может человек такого склада, как Александр Корда, освободиться от чувства взаимозависимости. И это есть одно из его самых естественных проявлений. Даже гибель Александра Корды только на первый взгляд могла бы показаться случайной в романе: человек уже оправился, внутренне подготовился к новой, увлекающей его работе, которая обещала в будущем и меньше суеты, и устранение личных неурядиц; но именно причина этой гибели в изображении Коша — ненавязчивом, тонком — глубоко и органично свидетельствует о том, как едино в таком характере чувство нравственной ответственности перед людьми, перед самим собой не только в большом, но и в малом.

Не мог Александр Корда в последний день своего пребывания на этом тихом берегу не воспользоваться еще раз доверием старого строгого рыбака, не взять его снасти, не уйти в море — на этот раз вместе с женщиной, которая стала ему близкой; не мог не приложить все силы, чтоб, ныряя, высвободить зацепившиеся за глубинный выступ в скале сети — для старика вся жизнь в них, — не мог не подчиниться уже не сознанию — инстинкту долга, который гнал и гнал его в глубь, не считаясь с ограниченностью человеческих сил. Героем Коша до последней минуты продолжало владеть — повторим это снова — то самое чувство уважения к личности и нравственной ответственности, которое сообразно со временем при стечении различных обстоятельств предъявляет свои требования человеку и всегда определяет его подлинную ценность.

В статьях югославских исследователей творчества Коша можно прочесть вполне справедливые замечания, что одни его произведения «принадлежат к числу лучших рассказов в сербской литературе о войне», другие представляют собой «настоящие психологические исследования своеобычных люден и их устремлений», что все они отличаются «огромной силой наблюдательности». Можно прочесть и о том, что Эрих Кош, «несомненно, самый крупный, самый выдающийся современный сатирик — не только сербский, но и общеюгославский…», и о «благородных идеях», которые Кош «отстаивает в своем творчестве», о том, что оно — это творчество — стало «фактом исключительного значения не только в литературе Югославии, но и во всей общественно-духовной жизни» братского народа.

Глубочайший демократизм писателя, его страстная убежденность коммуниста в правоте своего дела, его умение с одинаковой зоркостью увидеть и скрытые от постороннего взгляда истоки дум, настроений отдельной личности и всю многосложность коллизий в жизни общества, достоверность и богатство воображения выдвигают Эриха Коша в ряд выдающихся прогрессивных деятелей литературы мира.

В книге избранных произведений выдающегося художника слова Югославии, сделана попытка представить лучшее из того, что им создано, попытка показать характерное для его творчества многообразие жанров, богатство его палитры. Во время одной из бесед в Москве Кош сказал: «…В представлениях человека складывается обычно идеал. У нас с вами идеал коммуниста, коммунизма. Если этот идеал наложить на действительность, все, что не будет соответствовать ему, подлежит воздействию сатиры. Многое он помогает понять глубже…»

В произведениях Эриха Коша неизменно присутствуют этот высокий идеал и чувство высокой нравственной ответственности писателя перед своими современниками.

Ида Радволина

Рассказы

У ВАТРИ. ЗАПИСИ О МЛАДИМ ЉУДИМА. ВРЕМЕ: РАТНО. НАJЛЕПШЕ ГОДИНЕ.

КАО VUCI. PRVO LICE JEDNINE. МЕШАНО ДРУШТВО.

Перевод Н. Вагаповой, Т. Вирты, Р. Грецкой, Е. Рябовой.

Из сборника «В огне» (1947)

ПЕРВЫЙ РУССКИЙ

В пятом блиндаже было оживленно. Днем раньше врачи отправили тяжелораненых в тыловые госпитали — уже два дня на передовой шли только небольшие перестрелки, и госпитали оставались без пополнений.

Здесь, в блиндаже медсанбата, укрывшемся в маленькой дубовой рощице, было тепло — в печке развели огонь, потому что дым расползался и терялся среди ветвей. С некоторых пор вошло в привычку: перед полуднем, когда на передовой наступало затишье, в медсанбате собиралась пестрая компания из артиллеристов, чьи орудия стояли здесь же, поблизости, в ивняке, нескольких офицеров из блиндажа, который как наблюдательный пункт был на самом открытом месте, и, разумеется, интендантов, уж не говоря о врачах и санитарах, ибо это был их дом, чтобы не сказать штаб, и они были здесь некоторым образом хозяевами. Оставалось совсем мало — всего час или чуть больше — до передачи известий, у врачей было радио, да и время они выкраивали его послушать (врачи, известное дело, всегда самые осведомленные люди) и обменяться местными новостями с артиллеристами и обозниками, пропустить по рюмочке ракии, которая у врачей всегда каким-то образом находилась «для промывания ран», — а она и вправду самым благодатным образом согревала грудь и горло, воспаленные и застуженные в сырых блиндажах и промозглых сремских туманах.

Утром сквозь серые зимние тучи пробилось солнце. Проступивший кусочек неба все еще хмурился, а солнце, пройдя оголенный лес, по ветвям дубов, через смотровые щели и дверь врывалось в большой сухой блиндаж медсанбата, где уже собралась почти вся компания. Устроившись на пустых ящиках из-под снарядов, все болтали в ожидании хозяев, которые почему-то задерживались в соседнем блиндаже, где размещался госпиталь — «операционная». Перед входом в блиндаж по лужицам и осенней влаге, которая росой лежала на опавшей, наполовину сгнившей листве, сверкало солнце. В открытую дверь блиндажа вырывался говор, отдельные фразы и пар, шедший изо рта и отсыревших, никогда не просыхавших шинелей.

Наконец вернулись врачи — в белых халатах, с какими-то блестящими вещицами в карманах и руках, совсем как в заправской больнице, — тоже расселись вокруг печки и, прихватив по щепотке табаку из чужих табакерок, наконец закурили после напряженной работы. Нет чтобы посидеть без дела, говорят. Еще только вчера подготовили раненых к отправке и по всем правилам убрали госпиталь, а сегодня поутру неожиданно, безо всякой к тому надобности — подкинули парочку. Солдат-пехотинец чистил винтовку, прострелил себе руку да еще ранил стоявшего рядом. Этого, с пробитой бедренной костью, уже отправили утром в тыл на подвернувшейся, по счастью, попутной машине, а тому, который стрелял, только что ампутировали два пальца левой руки. Доктор, настолько толстый, что фартук натягивался у него на животе, словно у беременной женщины, а круглое румяное лицо лоснилось до того, что на щеках сияли светлые круги, совсем как стекла очков, рассказывал, посмеиваясь, с некоторым удивлением о том, как солдат, чтобы наказать себя, отказался от анестезии и настаивал, чтобы пальцы ему отрезали прямо так, по живому. И в самом деле, он даже не охнул, говорил доктор, только весь покрылся испариной и выпил полфляги ракии.

Гости в блиндаже шумят и, как обычно, задирают врачей: «Так-то вы промываете раны», — и разговор понемногу переходит на другие темы. Поскольку уж было упомянуто о терпении, толстый доктор Микич считает, что это наше, врожденное, балканское, как бы это точнее выразить — выносливость, свойственная балканскому человеку, не избалованному цивилизацией и культурой. Другие утверждают, что это вопрос воинской морали и убеждений — сознания, так сказать; и маленький кривоногий рыжий и веснушчатый доктор, которого партизаны еще в 1941 году похитили из Сараева, рассказывает, как в Румынии он ампутировал безо всяких наркотиков, даже без ракии, — добавляет и смеется.

— Бывает и такое, — соглашается с ним Микич и тут же ради примера приводит «свой случай» из 1944 года в Восточной Боснии и рассказывает о связном, который попал в метель, оказался в сугробе и промерз. Обе ноги до бедер были отморожены, и все-таки он шел дальше, как на ходулях. Такого нет даже в истории военной медицины! А когда наконец парень пришел в село, где был штаб, уверенный, что выполнил задание, он свалился у первого же дома и больше не мог шагнуть ни шага.

И остальные согласились с этим: заговорили о 1941 годе и тяжелой зиме, которую не выдержали бы, не будь любви к свободе и веры в помощь России.

— Вы видели русских в Белграде? — вмешался в разговор артиллерист, находившийся вместе с русскими, когда освобождали Белград, он и сейчас хотел их похвалить. — Это сила, — начал он, но от восторга не смог найти слов, чтобы продолжать: он с таким воодушевлением начал, что у него просто захватило дух.

— Идут на Берлин, — подтверждает интендант. — Пробиваются от самого Сталинграда. — Восторгаясь выносливостью и упорством русских, он прислушивается к глухим раскатам пушек, которые нет-нет да и долетают сюда с Дравы, а сам подмигивает правым глазом и пальцем указывает в сторону, откуда доносится грохот, словно выражая свое согласие с Красной Армией, которая ведет бои в том направлении. Прислушиваются и другие, а наступившую паузу использует новый хирург, несколько дней назад присланный из воеводинских частей заменить Микича, которого переводят в тыл на другую должность, и сразу пытается рассказать нам целую историю.

— Повидал я их в госпитале в Белграде, — говорит он, усаживаясь, закинув ногу на ногу, на ящик и поигрывая каким-то блестящим инструментом, похожим на щипцы для выдергивания зубов, — но первого встретил еще весной прошлого года в Боснии.

В Земуне был расположен их лагерь. В конце сорок третьего, отступая перед русскими, немцы привели пленных сюда и разместили в бараках возле Ярмарки, по соседству с нашими. Гоняли их на работы вместе с нашими, и, таким образом, красноармейцы, а были там люди со всего Советского Союза, даже низенькие раскосые калмыки, научились понимать наших и, несмотря на всякую там немецкую колючую проволоку и охрану, узнали о партизанах и сремском отряде, чьи тройки уже были в ближайших селах и добирались даже до Земуна. Как и наших, немцы били их и мучили, и, так как из-за швабской педантичности нельзя было надеяться на какой-нибудь удобный случай, они в лагере воспользовались первой же безлунной ночью, когда дождь лил как из ведра, а охранники, нахлобучив на головы капюшоны, не слышали шума шагов, и перелезли через колючую проволоку. Здесь же сразу, с одного и другого конца заградительной траншеи, погибло несколько человек; в ту же ночь бежавшие напали на немецкий патруль, разоружили его на дороге близ Сурнина, а назавтра с полсотни русских были уже в штабе нашего отряда. Вместе с отрядом во время наступления прошли вдоль и поперек Босутские леса, переходили Саву и опять возвращались в Срем. Какое-то время у них был свой, русский отряд, но, так как они не берегли себя и много их погибало, их сначала разместили по нашим ротам, а когда и это не помогло, чуть ли не силком, ссылаясь на дисциплину и необходимость, расформировали по отрядам поближе к штабам в расчете на то, что так будет надежнее. Хватит, довольно их погибло, выгоняя немцев из России, говорили мы, и было нам как-то неудобно, что те, кто спасся из лагеря, погибнут сейчас, у нас, так сказать, в гостях, на пороге дома. Ваши гибнут там, а наши — здесь. Хватит с вас и того, что вы уже сделали; нас бы, окажись мы в России, ваши бы охраняли еще больше. Так мы их убеждали, но сами знаете, у нас не было тыла, и при штабах люди погибали так же, как и в ротах.

И вот где-то в начале Седьмого немецкого наступления — бригада наша стояла на Маевице — из штаба корпуса был к нам выделен один русский. Само собой, это было совсем не то, о чем мы думали. Не генерал, не офицер, никакой не парашютист, даже не казак на лихом коне. Не было на нем ни бурки, ни шапки-ушанки, даже не было русской косоворотки. Одет он был, как и мы все, в немецкую форму, на голове — домобранская шапка. Огромного роста, крупные длинные руки, стриженая круглая голова, как у ребенка, и открытая улыбка, которая заменяла ему в общении с нами все слова. Штаб бригады в полном составе, вместе с писарями, поваром, охраной, ну и нашим «хозяином», встречал его во дворе: все выстроились и один за другим пожимали ему руку, точно это полномочный делегат Красной Армии прибыл к нам с визитом и инспекцией. Поместили его в охранение, куда с той поры все связные и командиры, да и крестьяне, приходившие по делам в штаб, обязательно сворачивали, чтобы посмотреть, пожать руку и порасспросить русского, «который уже прибыл в штаб бригады». Поначалу он конфузился, смущаясь как ребенок, но скоро привык и сам хлопал других по плечу и спрашивал: «Ну, как дела?» Звали его Алексей, но мы его сразу же перекрестили по-нашему — Алекса, а то и просто звали «батюшка», и он всех знал по именам и прозвищам, как все, стоял в карауле, ходил в патруль.

Случилось так, что именно в это время мы под Лопаром, на нашу и на его беду, захватили у немцев пушечку, маленькую, зеленую, на резиновых колесах, хорошенькую, точно детская игрушка. Немцы сняли с нее прицельное устройство, но пушка оставалась пушкой, хотя и была маленькая и поврежденная. Нам негде было ее оставить и уж совсем жалко было ее уничтожать — вот и потащили мы ее с собой с таким расчетом: пригодится, мол, где при случае, а нет — так хоть будет на что посмотреть, когда проходим колонной по селу. В роте, захватившей пушку, да и в батальоне понапрасну с ней бились некоторое время, и наконец она попала в штаб. Был прекрасный солнечный день, когда ее доставили к нам, и сейчас же вокруг пушки собралась толпа: бойцы из роты охранения, местные жители, тут же куры ковырялись в пыли, щенята егозили и крутились у нас под ногами. Какое-то время все почтительно разглядывали пушку, заглянули в ствол, осмотрели затвор и только пришли к соглашению, что пушка эта особого рода, как из патруля вернулся Алексей, окинул ее взглядом и совсем как бывалый артиллерист сиял куртку, засучил рукава, встал к пушке, что-то примерил и покрутил там, заложил снаряд и — выстрелил. Снаряд отлетел в забор, метрах в тридцати от нас, мы едва успели лечь на землю. Мы укрылись подальше, а Алекса второй снаряд послал точно в небо, так что мы потеряли всякий его след и звук, но третьим снарядом он срезал ровно наполовину тоненькую пихточку на соседнем холме, в которую, как он нам заявил, он и метил, — и экзамен был выдержан. Пушка и артиллерист доказали свою полезность, и потому пушку с оставшимися двенадцатью снарядами мы таскали с собой, а Алекса-батюшка стал ее командиром, наводчиком и прислугой — все сразу.

Немцы в это время то и дело атаковали нас и теснили с равнины. Постепенно мы отступали в горы, и поначалу все было в порядке, но скоро нам осточертели эти их атаки. Немцы все никак не оставляли нас в покое — что ни день, они бросали на нас свежие силы, а мы устали от постоянных переходов, не хватало еды, снаряжения. Каждый конь был у нас на вес золота — надо было доставлять еду, перевозить раненых, вновь и вновь поступавших, а пушка, черт бы ее побрал, хотя и маленькая, отняла у нас и измучила уже шестерку самых сильных в бригаде коней. Мы уже решили было сбросить ее по пути с какого-нибудь обрыва, как вдруг, как раз перед обедом, совсем уже обнаглевшие немцы ворвались в штаб, и Алекса этими своими двенадцатью снарядами по всей форме припугнул их и помог нам их задержать. Но пока он возился со своей пушкой, пытаясь ее вытащить, с немецкой стороны залетела граната из гранатомета и тяжело ранила его в руку.

Я в это время был при госпитале, и в бригаде не нашлось врача, чтобы оказать помощь раненому. Санитары сделали что могли, перевязали руку там, где осколком гранаты была перебита кость выше локтя и вырвано мясо, так что рука держалась на тонюсеньком кусочке кожи и мышц. К несчастью, именно в эти дни немцы окружили нас со всех сторон, части находились в постоянных переходах и боях, и ни я не мог добраться до штаба, ни Алексу не могли отправить в госпиталь — так он и ехал с перебитой рукой вместе с ротой на Комиссаровом коне. Наконец, кажется на четвертый день, мы смогли собрать все наши госпиталя в одном овраге, защищенном от авиации и артиллерии; в это время и проходила мимо нас, направляясь на позиции, бригада. Алексу оставили у нас, но я его едва узнал. Какой-то изжелта-черный, точно земля, а глаза посерели и словно бы посветлели. Был он в грязной, окровавленной одежде и в правой руке держал левую, завернутую в окровавленную, перепачканную и почерневшую повязку, словно мать своего мертвого ребенка, с которым не может расстаться. Стоял знойный, засушливый летний день. В овраге трескалась пересохшая земля, кони щипали стебли увядшей травы и хвостами отгоняли мух, которые роились на навозе, на давно не менявшихся повязках и непромытых ранах.

Рука у Алексы уже начала гноиться, на нижней части лица выступал пот, мне было ясно, что у него жар и испытывает он страшную боль, хотя и не жалуется. Он сошел с коня, сел рядом, посмотрел на меня своим детским взглядом и безуспешно попытался улыбнуться.

Времени терять было нельзя: в любую минуту мог прийти приказ о выступлении. Я снял повязку с его руки, и — поверите ли — мне стало почти дурно. Рука посинела, она смердела, отекла и начала разлагаться. В верхней части, над раной, наблюдались те же явления, было очевидно, что гангрена ширится и угрожает отравить все тело и проникнуть в кровь. Прямо скажу вам, выхода не было, необходимо ее отнять, и немедленно, если уже не было поздно.

И вот после полудня здесь же, в овраге, за кустиками, в то время когда остальные раненые отдыхали, а вокруг по отрогам шел бой, с двумя оказавшимися у меня под рукой санитарами, с охраной всего в пять человек — на случай защитить нас от целого полка немцев, — я безо всякой анестезии и даже непрокипяченным инструментом, под шум приближающегося боя, в сутолоке эвакуации ампутировал ему руку.

Два следующих дня мне пришлось провести в частях, где были раненые из последних боев, времени заскочить в госпиталь не было, но я все чаще и чаще думал о нем. Он стоял у меня перед глазами, вот так, без руки, и я думал, как это будет, когда он вернется домой, в деревню, мать обнимет его и почувствует пустоту рукава, каково будет на душе у него, у такого молодого, красивого, с отросшими светлыми волосами, когда он будет стоять в поле и смотреть на товарищей, которые, засучив рукава, ведут трактора и жнут пшеницу. И я начинал ругаться, и мне хотелось собственными руками передушить всех немцев.

Встретился я с ним только на третий день. Как и раньше, госпиталь наш расположился в лесу, в укрытии, а мимо нас продвигались какие-то части. Подошла и наша бригада, и здесь со штабом в комендантской роте на том же месте в строю, вслед за огромным боснийцем и перед маленькой девчушкой из Срема, шел Алекса, пешком, бледный, еще бледнее и худее, чем тогда, когда я видел его в последний раз. Он с трудом передвигал ноги и покачивался на ходу. Колонна остановилась, бойцы сели передохнуть, и я, пораженный тем, что он оказался здесь в роте, да еще без коня, приблизился к Алексе с улыбкой, уже заранее готовый ответить на его улыбку. Однако он меня встретил холодно, нахмурившись, словно мы были незнакомы, и через силу заговорил с сидевшим справа боснийцем. Мне было очень неловко, я не понимал, что же произошло.

— Подъем! — раздалась команда, и бойцы поднялись. Я схватил Алешу за здоровую руку.

— Что, Алеша, неужели мы что-то не так сделали? — спросил я его и почувствовал его холодную, неприятельски-чужую руку в своей руке. Он высвободил свои пальцы и через плечо, не глядя на меня, сухо ответил:

— В России бы не отрезали, — и занял свое место в строю.

Сначала я смутился, затем, похоже, покраснел, потом побледнел и весь покрылся холодным потом. Я спросил ближайших бойцов, что случилось, почему Алеша здесь, в роте, но бойцы пожимали плечами и сказали, что не знают, как это вышло. Говорят, сам, мол, ушел из госпиталя, обругал начальника и комиссара. «Ничего не надо мне от вашего госпиталя», — и отказался взять лошадь.

Сначала я разозлился и разобиделся. Ну скажите на милость, как можно такое говорить мне. Рука, говорю я вам, уже была оторвана. Если бы не повязка, она бы сама отпала. Все кости были раздроблены, мясо гнило — сплошной гной, а гангрена поднималась к левому плечу, а это значит — к сердцу. У него была температура, здесь даже самое большое светило медицины было бы бессильно, а что уж говорить о нас? Без анестезии и сульфамидных препаратов, без хирургического стола, с обычным ножом и пилочкой. И еще, разве мы не рисковали своей жизнью, оперируя его, и разве сами чуть было не погибли?! Все госпитали и бригада, оставленная для прикрытия, давно уже отошли, а мы все еще работали за нашим кустом. Когда мы наконец тронулись, немцы уже буквально наступали нам на пятки, и, доложу я вам, я не был никогда так близко к ним. Не будь леса и темноты, нам бы оттуда не выбраться. Однако потом, когда я поразмыслил и опять вспомнил его, а перед глазами возникла картина, как он стоит, такой молодой и красивый, на поле в своем большом колхозе и смотрит вокруг — на равнины, дома, поля и хлеба, на Россию, великую, бескрайнюю и могучую, — я его понял и простил. Наконец, известное дело, в подобной ситуации раненые очень часто проникаются ненавистью и к медицине, и к нам, докторам, да и мы подчас сами ненавидим себя за свою беспомощность перед их ранами и страданиями. И разве смог бы кто-нибудь лучше, с меньшей горечью выразить свои чувства, свою огромную боль и вместе с тем безграничную любовь и веру в Россию, в добрую матушку Россию, чем это сделало мягкосердое светловолосое дитя, наш Алеша, наш первый русский.

Перевод Р. Грецкой.

ОХОТНИК

Я шел впереди, а Чето Коев — за мной на расстоянии нескольких шагов, след в след, ступая мягко, по-кошачьи, заметно припадая на короткую, не разгибающуюся в колене правую ногу. Черпая лохматая меховая шапка была надвинута на лоб до самых глаз. Он был в куртке и штанах из толстого темного сукна, икры его ног стягивали черные гетры и ремни легких опанок из сыромятной кожи, которые, казалось, сами несли его над землей.

Мы не спеша взбирались на гору, держась ее северной, теневой стороны. Небо уже начинало понемногу светлеть, гора нависала над нами, огромная и тяжелая, и вершина ее казалась далекой, недостижимой. Время от времени тропа выводила нас к низким, зачахшим на корню молодым дубкам, на которых еще держалась сухая прошлогодняя листва. Мы задевали их ногами, и листья опадали с равномерным шорохом, точно трава под взмахами косы.

И снова — участок мягкой, ничем не поросшей земли.

«Ууу-ааа!» — долетали порой откуда-то из тьмы крики, точно издаваемые человеческим существом. Всякий раз мы останавливались, прижавшись друг к другу, и, замерев, начинали прислушиваться.

— Это лисы, — пояснял Чето, — хохочут в утесах у Стражника, — и мы снова двигались вперед, осторожно, не торопясь.

Глубоко внизу, под нами, лежала ночь.

Она простирала над селом толстый плащ темноты, и от этого вся долина казалась бездонной пропастью. Но все же время от времени снизу доносился отдаленный стук копыт по дороге и голоса перекликавшихся людей. Это сейчас, до зари, люди торопились закончить дневные дела — наносить воды, задать корм скотине, приготовить еду и отнести ее на позиции отряду, стоявшему за Убальскими Странами. Днем село простреливалось — на Црквицах закрепились итальянцы. В домах не разводили огня, чтобы не показать итальянским минометчикам, что в селе остались люди; вражеские пулеметы не давали носу высунуть из домов, так что село Звечава, наполовину и без того сожженное и разрушенное, до ночи молчало, будто вымершее.

Тихими-тихими были и звезды, трепетавшие в небе над Звечавой; одна за другой они бледнели в свете рождавшегося дня и понемногу угасали. Только у нас обоих, разгоряченных ходьбой, возбужденных окружавшим нас простором и неслышно рождавшимся днем, клокотала кровь и стучало в висках.

Казалось, где-то в небесных далях вращались огромные колеса, а шум в ушах и биение пульса были музыкой, сопровождавшей движение механизма, который убирает с неба черный ночной занавес и открывает белые просторы дня.

Когда мы дошли до вершины, на востоке, за темными узорами гор, показалось солнце.

Уже виднелись зубчатые края Комова, слева, как облака, поднимались черногорские хребты и вершина Синяевина; прямо, перед нами была гора Ловчен, а справа, под слоем тумана и облаков, угадывалось море.

Чето Коев схватил меня за руку, несколько шагов протащил за собой и заставил пригнуться к земле.

— Присядь, — сказал он глухо и указал рукой на небо, которое вдруг сразу забелело, точно его мазнули известкой. — А то увидят.

Я оглянулся. Тонкие ветви ясеней, росших на вершине, ясно вырисовывались на фоне неба, и едва я успел вновь повернуть голову, как уже рассвело. Над долиной внизу, над горными цепями — над всей округой был день.

— Здесь нас не заметят, — шепнул Чето, показав на куст боярышника прямо перед нами. — Тут и посидим до темноты. — Он достал из кармана длинный засаленный кисет с табаком. Неторопливо, осторожно, но ловко и уверенно свернул цигарку, заклеил языком и протянул мне.

— Закурим! — трижды чиркнул кремешком и дал мне огня. Затем вытянул ноги и оперся на локоть.

Мы помолчали.

Он указал цигаркой в сторону долины.

— Вот Церовик, там в прошлом году наш отряд подстерег итальянцев. Сейчас они закрепились тут, над дорогой, но вообще-то туда редко заглядывают. Ближе всего до них как раз здесь. Днем их отсюда совсем хорошо видно.

Пока что внизу, под нами, видны были только клочья утреннего тумана, а на противоположном краю долины, где должны были быть итальянцы, гребнем поднимался густой лес — темный, молчаливый, загадочный.

Мы докурили цигарки и затушили окурки о землю, покрытую еще слабой, тонкой и мягкой, как пух, травкой.

Первые лучи солнца соскользнули с соседних вершин и спустились к нам, быстро разогнали туман в долине, небрежно окутали землю бледно-желтым сиянием, пробились сквозь куст боярышника и окунули в светлые блики нас и траву вокруг.

Чето сорвал бутон расцветшего боярышника, поднес его к своим потрескавшимся губам, пожевал и выплюнул на ладонь.

— Эй! Посмотри-ка! — И широким жестом обвел все вокруг.

Внизу, в долине, — зеленели лужайки, а шоссе поднималось от Церовика и вилось все выше, к Црквицам, белое-белое, точно посыпанное свежей галькой, на фоне рыжих скал, в ярком поясе травы и кустов.

— Весна! — Чето смочил руку росой, умыл лицо и протер глаза. — Еще чуть — и листочки распустятся. Говорят, если лист догонит цвет боярышника, будет урожайный год.

Откуда-то стрелой метнулась к боярышнику птица, но, увидев нас, порхнула обратно ввысь.

Она весело и дерзко чирикнула, опять рванулась и исчезла в море воздуха и света, расстилавшемся под нами. Над нашими головами, еще слабенькая и неловкая, одуревшая от свежести и запаха росы, порхала, расправляя крылышки, беленькая, первая в этом году весенняя бабочка.

Мы оба, лежа на спине, следили за ее полетом.

Слева от нас снова послышался крик лисицы. Чето повернулся в ту сторону и стал прислушиваться, наморщив на лбу свою грубую, в палец толщиной, лоснящуюся загорелую кожу.

— Ишь, наплодились по весне, а охотиться на них некому, вот они и днем ничего не боятся. Да здесь всегда много зверя было. — Он вздохнул полной грудью. Шапка с его головы свалилась в траву. Волосы и густые, топорщившиеся усы заблестели на солнце. — Я ведь это вот здесь заработал, — он приподнял свою изуродованную ногу и хлопнул ее по коленке, — да заодно чуть и головы не лишился.

Земля под нами прогрелась. Я растянулся во весь рост и впервые почувствовал, что зимняя суконная форма стала мне тяжела и тесна. Я прикрыл глаза.

— Расскажи, — попросил я.

Чето молчал. Головы наши в траве почти соприкасались.

— Каждый год по весне, — начал он наконец, — я приносил в Рисан шесть-семь куниц, да еще и лисиц с десяток. Этим я кормился. У меня был дом да одна корова, а земли, почитай, и не было. Но, по правде тебе сказать, я охоту любил, просто не мог без нее. Пойду, бывало, в Рисан или Грахово за чем-нибудь, а по пути сверну с дороги и поохочусь. Всегда что-нибудь да попадается. Сколько я себя помню, был я пастушонком, а ведь для пастуха в горах самое милое дело — поймать птицу или зверя захватить врасплох. Ну и заработать охотой можно немало, если бы в Рисане не такие поганые были купцы. Запомни, нигде на свете нет купцов хуже, чем в этом городе.

Чето чуть приподнялся и устремил свои пронзительные, острые глаза куда-то в сторону Уньерины. Внизу все было тихо. Белые солнечные блики лежали на вымытых дождем стенах разрушенных домов, на плитах дворов, по которым давно уже не ступала нога человека.

— Пока не шевелятся, — сказал он и снова улегся, подложив под голову шапку, чтобы было помягче. — Хуже этих купцов разве что жандармы, лесничие да таможенники. Из-за них, сволочей, я три раза в тюрьме сидел, штрафовали меня — корову уводили, а однажды пригнали меня в Рисан, связали руки и держали на площади перед народом, точно я человека убил. Я вот и теперь, как увижу итальяшку, сразу начинаю думать, что это таможенник или жандарм, разозлюсь как следует, а уж потом стреляю. И ружье у меня отнимали, и дом обыскивали. По правде сказать, я берданку или карабин всегда в хлеву под балкой прятал, но с оружием охотился редко. И жандармов боялся, да и какая с ружьем охота. Пуля портит шкурку, а зверь в наших краях хитрый, сам под дуло не выйдет. Тут лет десять назад один капитан из Рисана каждое воскресенье на охоту приезжал. Жену с детьми оставит, бывало, в Црквицах перед трактиром, а сам со мной уходит. Толстый такой, потеет, а все идет — куда я, туда и он. Я его вожу-вожу целый день, вокруг да около, а к вечеру наведу на логово, так только, чтобы он зверя увидел. Потом сам ночью кого-нибудь поймаю и назавтра продам ему, а он шкурку повесит на ствол ружья, как флаг, да так и идет в Рисан. Не знаю уж, убил ли он когда хоть какую дичь, а стрелок был меткий, тут таких и нету. Со ста шагов в сигару попадал.

Чето усмехнулся и показал вниз.

— Вон они, тронулись. Видишь, трое идут.

Я посмотрел и увидел внизу, в Уньерине, на дороге, со стороны Црквиц, три ползущие черные точки.

— Теперь вовсе не шевелись, — предупредил Чето, — на той стороне тоже проснулись. — Я выглянул в направлении, куда он указывал рукой: до холма было не более четырехсот шагов, но не заметил ничего особенного. И все же неясное чувство подсказывало мне, что там, за соснами, происходит какое-то движение, я затаил дыхание и поджал под себя ноги.

— Лет шесть до войны, — продолжал Чето, — выдался для меня несчастливый год. Лесничие два раза капканы мои находили, а в зверей точно бес какой вселился — от нор не отходят, приманку даже и нюхать не хотят, а я договорился к весне принести в Рисан шесть куниц. В обычный год это легко сошло бы, а в тот год уж и весна настала, а я поймал только четырех. Посмотри, видишь пустошь по ту сторону, у Стражника, там еще сухой граб торчит. Там я нашел пору. В ней были две куницы, крупные, золотистые, такого меха я давно не видел. Но не тут-то было. Я и ночью подкрадывался, все караулил, где они ходят. Наконец и в меня точно дьявол какой засел — по два дня домой не возвращался, исхудал весь, но решил их любой ценой изловить.

Чето вдруг замолчал и схватил меня за руку.

— Слышишь? С тех пор как снег растаял, каждое утро поет.

И я услышал! На той стороне над пропастью вдруг возник резкий звук, он словно повис в воздухе, а потом иссяк.

Чето снял со лба букашку, заблудившуюся в его густых бровях, и стал разглядывать ее, держа на ладони. Она была красная, в черных пятнышках. Букашка поползла по его большой морщинистой руке, взобралась на палец, расправила крылышки, взмахнула ими и улетела в солнечный весенний день.

Итальянец на той стороне снова запел. Голос у него был ясный, чистый, он долго трепетал на одной ноте, будто тоже пробуя силы и расправляя крылья, прежде чем вырваться на простор. И вот он вспорхнул. Звенящий, мягкий, но сильный, он взлетел и поплыл.

Чето послушал, одобрительно кивнул головой и указал вниз, в Уньерину.

— Вон они, смотри, — сказал он. — За первой постройкой копошатся. Оголодали по весне, как шакалы. Ищут картошку, вот и рыскают по селу.

И в самом деле, внизу, в Уньерине, три черные точки копошились у развалин, слышен был стук заступа о землю. Но больше я прислушивался к песне, которая сейчас под легкими ударами ветра, покачиваясь, плыла на парусах по воздуху. Чето заглянул мне в лицо — не заснул ли я. И, убедившись, что я не сплю, заговорил:

— И все-таки одну я поймал, когда раскрылись первые листочки. Тогда я и на другую капкан поставил. Я пошел за ней с вечера и всю ночь просидел в ручье под скалой. Ну, думаю, на этот раз от меня не уйдет. Но когда я на утро вылез, не нашел ни капкана, ни куницы. По следу понял, что случилось.

Чето умолк, перевел дыхание, а потом продолжал:

— Вот ведь как с этой куницей: сама вместе с хвостом — что рука до локтя, а ведь протащила за собой капкан и забралась в расселину в скале. Там была пещера, узенькая, низкая — человеку на животе проползти. Я выпустил воздух из легких и втянул живот. Одно плечо ободрал до крови, но все же прополз — только пальцы ног снаружи остались. Когда глаза привыкли к темноте, я заметил, что пещера расширяется, там и увидел куницу. Она прижалась спиной к стене, рычала и била капканом о дно пещеры. Она вырывалась, кусалась, я с трудом ее удерживал обеими руками. Так и пополз назад.

Чето обернулся на меня, потом посмотрел в сторону Црквиц. Итальянец запел снова, голос его звучал чисто, с нечеловеческой силой. Небо над нами становилось все ярче. В траве, справа от моей головы, желтело что-то похожее на цветок. Одурманенный воздухом и солнечными лучами, я был не в силах ни повернуть голову, чтобы его разглядеть, ни протянуть руку, чтобы сорвать. Чето прислушивался к песне, морщился, а когда голос певца дрогнул и неожиданно замолк, махнул рукой, как бы желая сказать — да ну его, не слушай, и продолжал:

— Ползти назад было тяжело. Обе руки заняты. Я держал куницу, упираться было нечем. За четверть часа продвинулся на несколько пядей, а потом застрял. Сдвинул камень с места, вот он и оказался теперь прямо у меня под животом и впился мне в ребра. Сколько я ни пытался от него освободиться — напрасно. Назад выбраться я не мог. Не будь я таким усталым, я бы догадался подложить под себя руки и освободился бы. Но я уже целый месяц ходил как в лихорадке, злой, точно не в себе, и потому начал вырываться силой. Повернулся на бок и попытался проползти, минуя камень. Опять напрасно, пещера была слишком узкой. Попробовал было продвинуться вперед, но и это мне не удалось, а куница вырвалась из рук и давай скакать как бешеная и бить капканом о стены.

Чето повернулся на бок и подвинулся ближе ко мне. Я почувствовал на своем лице его дыхание. Снова запел итальянец, теперь тихо, вполголоса. От Уньерины доносились равномерные удары заступа о твердую, каменистую почву.

— Я дергался, брыкался, но от этого только земля осыпалась и забивалась под камень, который так меня сдавил, что стало совсем нечем дышать. Куницу же я напугал и раздразнил, и она сама начала бросаться на меня. Пришлось от нее защищаться, покуда совсем лицо не изодрала. Руки теперь были заняты. Я снова задергался, но теперь уже от страха. Кровь прилила к голове, я точно отек до пояса; я был весь в холодном поту. Начал кричать, и это было хуже всего: я еще больше нагнал страху на куницу, мой голос отскакивал от стен пещеры, и мне казалось, точно меня кто бил по голове. Когда человек зовет на помощь, это уже все, спасения ему нет. Значит, потерял веру в себя и перестал бороться.

Я продолжал кричать. Зачем? Да и кто бы мне помог, даже если бы голос был слышен из пещеры? До ближайшего жилья часа три ходьбы. Сюда и чабаны-то редко забредали. Никто не знал, куда я пошел. Дома у меня — никого, беспокоиться обо мне некому, а односельчан я уже приучил к тому, что меня по нескольку дней не бывает.

Буду здесь торчать, умру от голода, и набредет на меня какой-нибудь охотник или пастух, когда от меня одни кости останутся. Я взглянул перед собой. В темноте светились желтые глаза куницы, она не отрываясь смотрела на меня. Когда я вконец выбьюсь из сил, она выпьет мои глаза и обгложет череп.

Я снова начал барахтаться, пока не лишился сил. Когда пришел в себя, то ощутил во всем теле жуткий холод. Руки затекли и расслабились, куница сидела спокойно, но глаз с меня не спускала.

Я немного успокоился и стал придумывать выход. Потом стащил с себя рубашку, обмотал ею руки и потянулся к кунице. Она прыгала, вырывалась, кусалась, но я ее все-таки схватил. Нащупал шею и крепко сжал. Она кусалась, но я душил ее все сильнее, пока она не затихла.

Я повернулся на бок, дотянулся до капкана и начал им рыть землю под собой. Расстегнул пояс, спустил с себя штаны. Землю я выгребал руками и бросал в глубину пещеры, где неподвижно лежала куница. Камень засел глубоко, земля была твердая. Я отдыхал, потом снова рыл. Много ли прошло времени, я не знал. Пальцы у меня были в крови, ногти пообломались. Наконец я обхватил камень обеими руками, приподнялся над ним сколько смог, выпустил воздух из легких и протолкнул камень. Он чуть сдвинулся, прошел вперед, в широкую часть пещеры, — и я освободился.

У меня еще хватило духа вытащить и куницу и капкан. Когда я со всем этим покончил, стемнело, я свалился и заснул тут же, у входа в пещеру. Проснулся я на другой день, поутру, когда солнце стояло высоко в небе. Я с трудом припомнил, что произошло. Голова раскалывалась, пыли все кости, а рядом лежала куница. Зубы оскалены, по окровавленному языку ползали муравьи.

Чето умолк. Молчал и итальянец там, в Црквицах. Кругом тишина, не слышно было даже тех троих в Уньерине, только ветер гнул тонкие травинки да шуршал в боярышнике.

— С месяц я пролежал в лихорадке. С тех пор у меня одышка. Колени опухли так, что я не мог ходить. Возили меня к докторам и в Рисан, и в Нови, да все без толку, пока отек сам собой не прорвался под коленями. Раны потом заросли, отек сошел, но правая нога так и осталась скрюченной и стала сохнуть. Вот, видишь. — И Чето похлопал себя ладонью по изуродованной ноге. — Только я в ту же зиму еще трех куниц поймал.

Внизу, по белой, залитой солнцем дороге, шли назад итальянцы, неся какой-то сверкающий предмет. От Црквиц снова послышался голос певца, ставший теперь словно ближе, и звучал он дерзко, с вызовом.

— Опять стянули что-то, — сказал Чето, указывая вниз своим толстым, корявым пальцем. — А этот вишь куда забрался, собачий сын. Сейчас опять завоет, вот увидишь.

Я ничего не замечал, мне только казалось, что сосны на Црквицах слегка покачиваются от ветра. Чето не спеша повернулся на спину, поднял ружье, снял с приклада прилипший комочек земли и, лежа на спине, подставил под ствол ноги, согнутые в коленях.

Итальянец на Црквицах пел теперь нежно, почти ласково. Я задремал на солнце, и вдруг, прежде чем я успел сообразить, что происходит, Чето зажмурил один глаз и выстрелил.

Выстрел жестко прозвучал в тишине, звук откатился, как гром, за острые вершины гор. Песня вдруг разом смолкла, видно было, как качнулась ветка и что-то белое мелькнуло среди сосен.

Чето кошачьим прыжком вскочил на ноги и, не выпрямляясь, крикнул мне в лицо:

— Вставай и беги!

Я мигом бросился вслед за ним вверх, но поскользнулся. Поднялся и пробежал еще несколько шагов, отделявших нас от вершины. Я почувствовал еще, как мимо меня что-то прожужжало и свистнуло тонко, словно птица в полете. Потом затрещали выстрелы. Я догнал Чето уже на противоположном склоне. Он сидел, укрывшись за низкорослым дубком, и, смеясь, поджидал меня.

— Чуть было нас не чесанули, — хохотнул он, высовывая палец через дырку в своей меховой шапке, и подмигнул. — Не выдержал я. А ведь хорошо стреляют, собачьи дети.

— Ну, пошли, — сказал он, вставая, — все, что нужно, мы разведали.

И мы стали по тропинке спускаться к селу.

Перевод Н. Вагаповой.

СТАРЫЙ ГРБИЧ

В первый раз я шел к старому Грбичу летом.

На море покачивались пенистые гребни волн, яркий августовский день сиял над узкой кромкой плотной зелени вдоль берега и над высокой стеной горного хребта, загораживавшего, как шторой, вид на север. Здесь, среди чередующихся то темных, то светлых полосок зелени — маслиновых рощ, виноградников и леса, — расположились кучками красных крыш и белых стен крестьянские домики, а между ними, вдоль живых изгородей ежевики и шиповника, как горные ручьи, струились каменистые тропки.

Мы отдыхали. Горячий, почти раскаленный воздух разлился по округе. Он точно трепетал в такт песне сверчков и отдавал резким запахом хвои и масла, проступившего на листве лавровых деревьев. Я и мой товарищ, темноволосый молодой человек, рабочий-кораблестроитель, сидели на низкой каменной ограде маленького сельского кладбища, глядя на проходивших мимо крестьян, которые гнали перед собой маленьких, тяжело нагруженных осликов. Загорелые, в полотняных рубахах и широкополых соломенных шляпах, обычно, возвращаясь в село, они шагают неспешно и охотно останавливаются поболтать. Сейчас они шли торопливо, нахмуренные и молчаливые, замахиваясь на ленивую скотину. А далеко внизу, у самого берега моря, по шоссе ползли похожие на больших черных пиявок воинские подразделения. То и дело проезжали, сверкая стеклами, автомобили, и звуки их сирен поднимались ввысь вместо с облаками пыли, которые они за собой оставляли.

Даже здесь, вдали от шоссе, в толпе проходивших крестьян, ощущалась тревога. Хмурясь и не поднимая глаз, они в ответ на наш вопрос, далеко ли до дома Грбича, бросали на ходу: «Да час или полчаса хода будет», а то и вовсе молчали.

На самом же деле нам пришлось больше часа шагать под палящим солнцем по голой каменистой равнине.

Хутор Грбича, издалека казавшийся черной точкой среди белых камней, расположился в просторной котловине, окаймленной круто встававшими горами. Лишь узкий проход с южной стороны открывал ее навстречу морю, где видны были очертания далеких островов и бледно-зеленая полоса на том месте, где сливались море и небо. Сухая каменистая пустошь и склоны гор, нависшие над хутором Грбича, резко отделяли его от всего окружающего, закрывая от взглядов прохожих, да и ограда из грубо отесанных камней, заботливо выведенная в рост человека рукой опытного строителя, весь век свой над ней трудившегося, словно подчеркивала границу, поставленную самой природой между пустошью и котловиной.

Грбича в доме не оказалось. Каменное здание, двухэтажное, как большинство домов приморских крестьян, с никогда не открывающимися ставнями, стояло у самого склона горы, и поэтому прохлада даже в этот жаркий день держалась под кронами шелковиц, росших по обе стороны дома. Справа тек ручей, когда-то давным-давно вымывший эту котловину и пробивший выход к морю. В тишине, царившей вокруг дома Грбича, слышен был говор ручья, похожий на шелест ветвей на ветру, а глубоко внизу вода его мелькала среди зелени узкой полоской.

— Грбич — «американец», — объяснял мне мой товарищ, пока мы спускались от дома по узкой крутой тропинке. — В наших краях так называют тех, кто в молодости уехал в Америку на заработки. Лет пятнадцать он проработал там на рудниках и вернулся, как и все они, привезя с собой немного денег, но зато множество странностей и непривычных мыслей.

Тропинка наша кружила среди кипарисов, смоковниц и маслин и вела нас вниз. И дом, и земля, и фруктовые деревья — все дышало покоем и уверенностью, какой веет от того, что сделано с упорством и прилежанием. Мелкие камешки на тропе поскрипывали под нашими ногами и отскакивали в стороны, а сбоку, на фоне голубизны моря и неба, покачивались от легкого ветерка маслиновые ветви, и листочки их поворачивались то зеленой стороной, то серебристой. Солнце по-прежнему ярко светило над головой, но после зноя на открытой пустоши, который обжигал, сверкал в глазах и гудел в ушах, здесь, среди прохлады спокойной, густой зелени, жара ощущалась гораздо меньше.

— Да ты сам его увидишь, — продолжал мой товарищ. — В последнее время он сильно сдал. Хотя он вернулся из Америки уже седой, и мы его звали стариком. Кованых сундуков, с которыми обычно приезжают люди, вернувшиеся из Нового Света, у Грбича не было. Одной рукой он сжимал ручонку своего сынишки, а в другой нес матросский плащ-дождевик и потертый кожаный саквояж. Здесь, на безлюдном, запущенном отцовском хуторе, он и поселился, а что он на все руки мастер, ты и сам теперь видишь. — И мой приятель указал на аккуратные дорожки, на правильные ряды виноградной лозы, на подрезанные ветви маслин. Я промолчал.

— Старому Грбичу нелегко будет расстаться со своим сыном, — продолжал мой спутник. — Хотя сейчас это уже взрослый парень, ты увидишь. Жалко старика, но его парнишка — лучший проводник в этих краях. Мимо любого неприятельского поста проведет, без него нам не обойтись… Да вот и они!

Он остановился. Тропинка кончилась, и мы вышли на ровную площадку слева, с той стороны, где пробил себе дорогу ручей. Сквозь листву маслин открывался вид на море. Прямо перед нами был склон котловины. Шагах в десяти от нас, внизу, на желтой ниве, работали двое мужчин.

Они молотили пшеницу. Старик, в белой рубашке с засученными рукавами, с седой головой и прокаленными солнцем лицом и руками, ссыпал обмолоченное зерно с подстилки в мешок, а сын, голый до пояса, складывал солому в стог. Делали они свое дело без единого слова, и нам не было слышно ни шороха соломы, ни ударов цепа. Освещенные солнцем, они двигались на желтом округлом дне котловины, как два атлета на античной арене, а мы смотрели на них сверху, точно с галереи римского амфитеатра, и во всех их движениях, в самом их облике было столько красоты, душевного равновесия и благородства, что мы некоторое время так и остались стоять, глядя на них.

Мой друг первым их окликнул и стал спускаться к ним вдоль каменной ограды. Молодой Грбич заулыбался всем лицом, увидев нас, а старый лишь мягко усмехнулся одними глазами и каждому протянул мозолистую старческую ладонь.

Несколько мгновений мы молчали, стоя лицом к лицу. Младший, сразу поняв, что означает наш приход, в замешательстве остановился между нами и отцом в своих голубых холщовых штанах и в деревянных сандалиях на босу ногу. А тот, тоже словно почувствовав, что все это неспроста, переводил свои влажные темные глаза с меня на моего спутника и опять на сына. Теперь только стало заметно, как они похожи. Смелые, правильные черты, резко выделявшиеся на лице молодого, у старика словно ушли в глубокие морщины у рта и подбородка, придававшие ему выражение твердой воли и решительности, в то время как глаза светились добротой, все видящей, все знающей и прощающей. Легкий ветерок с моря играл прядью волос, упавшей на лоб сына, и приподнимал белую рубашку на груди старика — казалось, прямо под ней бьется его сердце — медленно, неуверенно, по-стариковски.

Затем старый Грбич отступил в сторону, а молодой, взяв большой сноп необмолоченной пшеницы, бросил его на подстилку. Они приготовились продолжать работу, а старик, заметив, что мы по-прежнему стоим в стороне, подошел к ближайшей маслине, отрезал от нее две корявые ветки и, остругав ножом, смущенно протянул нам.

Теперь мы вчетвером били по золотисто-желтой массе, а она словно таяла под нашими ударами. Зерна легко выпадали из спелых колосьев, молодой Грбич подбрасывал новые снопы, а солому отшвыривал в стог, как падаль с перебитым хребтом. На подстилке перед нами, смешанный с мякиной и соломинками, медленно рос коричневатый слой пшеницы.

Я наклонился и взял ее в пригоршню. Она была насквозь прогрета солнцем. Смуглые округлые зерна лежали на моей ладони, похожие на крошечные свежевыпеченные хлебцы, они скользили между моих пальцев и падали назад на подстилку.

— Хороша! — сказал мой товарищ. Он разгрыз зернышко и попробовал его на язык.

Старый Грбич подождал, пока затих звук его голоса, бросил на землю клок соломы, сел на нее и только тогда, видимо больше для себя, ответил:

— Хорошо поднялась, да что толку, когда ее стальник заглушил. Зло никогда само собой не приходит, — Грбич указал рукой на море, а затем на лесистый склон, — и природа его не приносит. Зло всегда вырастает из нас самих.

Чуть только на стерню легли первые тени, пение сверчков умолкло. Стало тихо, но порывы ветра приносили с моря глухое ворчание моторов и гудки машин, которые все шли и шли.

Старик пошарил рукой под стогом и достал узелок с едой. Он развязал платок, расстелил его на земле перед нами и, не угощая нас, отломил себе сыру и хлеба.

Пшеница лежала на подстилке под лучами солнца, по ней сновали муравьи и торопливо утаскивали зерна.

— Вот и эти откуда-то выползли, — продолжал он. Я не пенял, кого он имеет в виду, муравьев, растаскивающих урожай, пли итальянцев, сплошь покрывавших берег, а старик уже говорил словно для себя, забыв о нашем присутствии. — И выйдет зверь из пучины морской, — говорил он, — и вот и вправду вышел, и пойдет по свету всякое зло, и завертится кровавый хоровод. Аминь! Господи, помилуй. — Грбич перекрестился и умолк. Мы сидели задумавшись. Молодой человек по-прежнему старался смотреть куда-то в сторону, и мы, зная о том, какая любовь связывает старика с сыном, понимали его. Старик пытался как умел защитить сына, а мы были не в силах спорить с ним и потому молчали.

Тени деревьев вытягивались все дальше и приближались к нам. Муравьи кинулись на пшеницу, точно в атаку, стремясь растащить ее всю до наступления темноты. Мне показалось, что я никогда не видел их столько, небогатый урожай на подстилке прямо на глазах таял перед их натиском. Мне было жаль каждого зернышка, и я замахнулся на них своей палкой.

Старый Грбич молча взял палку у меня из рук и отбросил в сторону.

— Пусть их, — сказал он мягко и серьезно.

Сын его ковырял веткой пересохшую землю перед собой; мой спутник молчал.

Муравьи продолжали тащить зерно с подстилки, но теперь казалось, что делают они это не спеша, будто сознавая, что добыча от них не уйдет.

Старый Грбич поднялся, осторожно стряхнул на землю муравьев, смешанных с пшеницей, а остальное высыпал в мешок. Мешок с урожаем со всего поля, до половины пустой, грустно стоял перед нами. Грбич взялся за него, встряхнул и, прежде чем сын успел ему помочь, взвалил себе на спину.

Мы направились к дому. Старик шел впереди, сгибаясь под тяжестью мешка. Мы шли вслед за ним на расстоянии нескольких шагов. Снова под нашими ногами скрипели и осыпались мелкие камешки; быстро спускался вечер, и под ветвями деревьев было уже совсем темно.

* * *

С тех пор прошло несколько месяцев. Мы наступали, потом отступали, так что была уже весна, когда мы вновь собрались спуститься в низину и зайти к старому Грбичу.

Собственно, шли мы по другому делу, важному и срочному, но надо было непременно завернуть к старику. Пять дней назад сын его, молодой Грбич, лучший партизанский связной в этих краях, налетел на вражеский патруль и погиб, и мой товарищ, человек добросовестный и ответственный, считал, что сообщить об этом должны именно мы, потому что мы уговорили парня идти с нами.

Мы двинулись в путь рано, до рассвета, как всегда, когда приходилось идти мимо неприятельских постов, и подошли к дому Грбича на самой заре. Здесь, под деревьями, было еще темно, и мы едва различали тропинку под ногами.

С трудом можно было разобрать очертания дома Грбича, в полутьме желтоватого, тихого и таинственного. И все-таки казалось, что со времени нашего первого посещения здесь ничего не изменилось. Спрятавшийся в котловине, скрытый от глаз прохожих хутор Грбича, едва ли не единственный во всей округе, остался не тронутым войной.

Мы долго стучали в крепко запертые двери, а потом, как и в прошлый раз, спустились вниз. В лощине скопилась влага от весенних дождей, и густые клочья сероватого тумана ползли по земле и медленно поднимались вверх.

— Где же старик? — промолвил мой товарищ, а я опять вспомнил сына Грбича.

Он и там, в горах, оставался таким же худеньким и по-детски застенчивым. Связные один за другим уходили и почти никогда не возвращались. Но молодой Грбич уходил и приходил, всегда веселый и уверенный в себе. Заходил ли он когда-нибудь по дороге к отцу? Кто это может знать? Мы не решались спрашивать.

Неожиданно мой товарищ схватил меня за руку и застыл на месте. Мы стояли на той самой площадке, откуда лотом наблюдали молотьбу. С тех пор прошло восемь месяцев, и оба мы пережили за это время восемь месяцев войны, самой страшной из всех войн, но то, что мы увидели, нас потрясло.

Снизу, со дна котловины, от пропитанной утренним дождем земли, поднимался, как от озера — с первым лучом солнца, — пар, и, окутанный им, по свежей пахоте шагал старый Грбич. Он был в рубахе, выпущенной поверх рваных черных штанов. Седые пряди волос свисали с непокрытой головы, словно мокрые, на шею и на уши.

Вешние утра всегда прохладны, и я начал дрожать под своим пиджаком. Грбич шагал по пашне, вытянув вперед одну руку, и мерно махал ею, точно говорил с самим собой. Он шел прямо на нас, так что мой товарищ даже отступил назад, к ярко-зеленым листьям молодого лавра, на которых серебристо блестели капли росы.

Грбич дошел до самых камней, ограждавших поле, и только тут мы поняли, что он делает.

— Да он сеет! — вырвалось у меня, а мой товарищ, вдруг побледнев, сделал мне знак молчать.

Действительно, старый Грбич сеял. Поле было только что вспахано, и Грбич шагал по нему с закрытыми глазами, как лунатик. Одной рукой он поддерживал подол рубахи, в котором была пшеница, а другой брал в горсть зерна и бросал в землю.

Рука его делала резкие, короткие рывки, точно он косил, а босые ноги ступали по зернам так решительно и сердито, точно он хотел загнать их как можно глубже в землю.

— Он, наверное, работал всю ночь, а то и весь вчерашний день, — шепнул мне на ухо товарищ и повернулся уходить.

— Разве мы ему не скажем? — спросил я.

— Не нужно. Ты же видишь, он знает, — ответил он, погруженный в свои мысли.

Не оглядываясь, мы пошли наверх.

Мне было холодно. Я дрожал всем телом и не мог остановить эту дрожь. Далеко наверху выглянуло солнце, нам надо было спешить.

— Что поделаешь — старик. Он привык прислушиваться к дыханию смерти. От старых людей ничего не скроешь, — сказал мой товарищ.

Он шагал рядом, справа от меня. Я заметил, что и его лицо за эти восемь месяцев изменилось, черты его заострились, стали горькими и серьезными.

Перевод Н. Вагаповой.

Из сборника «Записки о молодых людях» (1950)

«ЭТА МАЛЕНЬКАЯ ЙОША МАРКОВА»*

Днем, когда я вернулся в канцелярию, мне сказали, что меня спрашивал по телефону Йован — Йован Боич. Он просил передать, что через час ко мне зайдет какая-то моя знакомая. И действительно, около одиннадцати она зашла, не застала меня и сказала, что позвонит попозже. Йованка Самарджич? Я не мог вспомнить этого имени; оно мне ничего не говорило.

— Похоже, она приехала откуда-то из провинции, — сказал кто-то из служащих.

Только я вошел в свою комнату и сел, как зазвонил телефон.

— Говорит Йованка Самарджич! — послышался женский голос.

— Слушаю!

— Йоша Маркова!.. Не помнишь? Эта маленькая…

— Ба! — вспомнил я. «Эта маленькая Йоша Маркова!» — Откуда ты взялась, Йоша?

Она сказала, что приехала по делам. Мы условились встретиться вечером. У меня были еще кое-какие дела в городе, и я ушел из канцелярии.

Улица от Теразий до самой Славии разрыта. Белград оправляется после войны. Большие бетонные блоки громоздятся, как баррикады, возле домов, оставляя узкую дорожку для прохожих. Улица гудит от пневматических отбойных молотков, которые буравят старый бетон; пыль покрывает деревья и тротуары. Жара страшная, людской муравейник вздымает облака пыли и шумит.

Я свернул в одну из боковых улиц. Шум стих, будто за моей спиной кто-то затворил дверь на главную улицу. Мне вспомнилась Йоша Маркова… «Эта маленькая Йоша Маркова». «По какому делу она приехала сюда?» — подумал я и пошел медленнее…

Когда штаб отряда разместился в Еловом Долу, Йоше могло быть самое большее четырнадцать-пятнадцать лет. Она ходила в зеленой итальянской солдатской шинели, которая была слишком широка для нее и потому застегивалась на пуговицу, пришитую на спине, а в талии перетягивалась веревкой. Рукава были подвернуты до локтей, а подол шинели доходил до лодыжек. Обычно Йоша ходила с непокрытой головой. Волосы были неровно подрезаны ножницами для стрижки овец. На босых ногах болтались солдатские башмаки с отвалившимися подметками, перевязанные проволокой и такие огромные, что не годились никому в доме. Кроме этой шапки волос и нескладной одежды, в ней поражали два больших черных глаза, удивленных и любопытных, недоверчивых и сторожких.

В Еловом Долу было всего два дома: тот, что получше, был каменный, а другой — попросту бревенчатая хибарка, обмазанная глиной и крытая соломой. Хибарку в одну комнату занял взвод охраны — десяток ребят, несших караульную службу. В доме, в комнате с дощатым полом, разместился штаб отряда — четыре-пять человек. Хозяин, дядя Радивое, перебрался в каморку, куда едва втиснули кровать, а в третьей комнате, небеленой и с земляным полом, расположились у огня все остальные домочадцы: два хозяйских сына с женами и пятью детьми, их дядя — он вскоре ушел в отряд — и четверо его детей, из которых старшей была Йоша; иногда здесь ночевал и какой-нибудь прохожий или партизанский связной, застигнутый непогодой.

В Кривошиях дочерьми не особенно дорожат, их почти не считают членами семьи. На дочерях «дом не держится», да и замуж их выдать нелегко — кривошийские парни испокон веку охотнее женились на более красивых бокельках. Девочку редко отдавали в школу, а если и отдавали, то на один-два года, только чтобы выучилась читать по складам. Наравне с мальчиками она пасла скот, а кроме того, помогала по хозяйству. Если девушка была поприглядней, она шестнадцати-семнадцати лет выходила замуж; если же ей эта удача не выпадала — оставалась дома, чтобы весь свой век выполнять самую тяжелую и грязную работу и быть при этом каждому в тягость.

В то время, когда отряд появился в Еловом Долу, на Йошиной обязанности лежало подоить утром коров и задать им корм, а потом выгнать овец на пастбище в горы, в защищенные от ветра места, где снег еще не совсем покрыл землю. В сумке у нее было немного еды: кусок пирога и твердого сыру. Возвращалась она уже в сумерках, продрогшая до костей, с заиндевелыми волосами, в обледеневшей одежде. Загнав овец в хлев, она снова доила коров, давала им сена, приносила воды из родника, притаскивала в дом дрова и садилась чистить картошку. Йоша кончила всего два класса начальной школы, забыла все, что учила, и была почти неграмотной.

Она никогда не спускалась в Рисан и вообще не бывала ни в одном городе. Никогда не видела железной дороги — о радио и кино нечего и говорить, — никогда не сидела в автомобиле, а пароход видела только издалека, когда гоняла с отцом овец на Убальскую гору. Люди, которых она обычно встречала, были крестьяне из окрестных сел или солдаты из казармы в Црквицах, а то какой-нибудь жандарм или скототорговец из Рисана. Итальянцев-оккупантов она два или три раза наблюдала издали, когда их патрули проходили по нижним селам. Они заходили и в Еловый Дол, но Йоша в это время была на пастбище, а когда они однажды заявились в воскресенье, чтобы забрать нескольких овец, она побежала за ними следом, ругая их и крича. Она хватала овец за шерсть, подталкивала их к дому и боролась с итальянцами, пока один из солдат не свалил ее ударом приклада в снег.

С некоторого времени в доме начали поговаривать об отряде. Когда он наконец появился в Еловом Долу, дядя Радивое вышел навстречу с бутылкой ракии, произнес здравицу, помянул геройство старых кривошиян и пожелал отряду боевой удачи. Но Йоша, несмотря на это, сохраняла об отряде, а особенно о взводе охраны и штабе, которые остались в Долу, разместившись в доме и хибарке, собственное мнение. Она вообще не любила видеть около дома чужих — от них никогда добра не бывало, — будь то торговцы, сборщики налогов, жандармы или солдаты. Она их избегала, и в то же время ее тянуло поглядеть на них, послушать их разговоры. Когда новые люди появлялись в Долу, она стояла в сторонке, заложив руки за спину, молчаливая и насупленная, не отвечая на вопросы, но прислушиваясь к разговорам, и каждое слово врезалось в ее память. Если кто-нибудь взглядывал на нее, она отводила глаза, продолжая следить за каждым движением, а если к ней приближались, хотя бы случайно, тихо и осторожно отодвигалась, держась на таком расстоянии от людей, чтобы можно было все видеть и слышать, а в случае надобности — убежать.

Так же она вела себя в первые дни и с отрядом. Правда, товарищей из штаба и тех десяти, поселившихся в отцовской хибаре, казалось ей, можно бы и не бояться, но опять-таки, кто знает — люди посторонние, чужаки, еще принесут в дом какую беду. Во всяком случае, добра от чужих она ждать не могла. Уже теперь их вытеснили из хибары, в лощине беспощадно валили буки и в дедовом доме стеснили всех так, что Йоше первой — известное дело — пришлось в этакий холод спать в хлеву на сене. Кроме того, картошку из подпола доставали и для них — ей чудилось, что подпол пустеет с невиданной быстротой; кукурузу мололи и варили и для них, коров доили и для них, и Йоша начала опасаться за скотину. Нижние кривошийские села тоже снабжали партизан продовольствием, но Йоше казалось, что ее семья дает больше других — и харчей, и дров, и жилья. И раньше в доме еды едва хватало, а теперь вот еще прибавилось пятнадцать ртов.

Правда, была от них и кое-какая польза: итальянцы, которые раньше то и дело шлялись по селам в поисках картошки и сала, перестали высовывать нос из казармы и прятались за своими укреплениями, как только приближался отряд. Стреляли теперь чаще, но Йоша считала, что стреляют далеко, и потому смело гоняла овец в такие места, куда раньше ходить не отваживалась.

Когда выпал снег, она стала кормить скот на гумне, перед хибаркой, и понемногу начала привыкать к ее новым обитателям. Здесь, в хибаре, среди прочих было двое крестьян из Верхних Кривоший, оба высокие, худые и молчаливые; другие трое — из сел с той стороны горы; одного она знала и прежде — с этими ей было легче. Остальные четверо были бокели, приморцы, живые, ловкие ребята, минуты не сидевшие спокойно. Один из них, выполнявший обязанности повара и потому быстро растолстевший, не ходил в караулы, и Йоша встречала его чаще других, когда задавала овцам корм или отправлялась за водой. Когда у него не было дела, повар Никола выходил на порог хибарки в майке с короткими рукавами, подбоченивался, сдвигал шапку на затылок и махал Йоше рукой или шутил с ней, если она проходила мимо. Иногда он помогал ей доставать воду из родника, а то колол дрова и сам носил их в дом; когда родник иссяк, она ему показала другой — так между ними установилось некое молчаливое сотрудничество. Никола помогал задавать корм скотине, загонял овец в хлев, а она отвечала ему гораздо скупее и сдержаннее, только краткими советами, а то и вовсе лишь кивком головы. Тем не менее во взводе уже знали Йошу.

С товарищами из штаба было сложнее. Все пятеро незнакомые, все городские, из Боки, серьезные, даже хмурые люди, всегда запятые. Постоянно они куда-то уходили, а возвращаясь, тотчас закрывались в своей комнате. Входить туда было нельзя. Там всю ночь горел свет, слышался громкий разговор, похожий на спор, и что-то дробно стучало; женщины, прибиравшие в комнате, объясняли, что это стучит какая-то машина, на которой тот, очкастый, «печатает буквы». В комнате неизменно находился кто-нибудь из штаба, никогда она не оставалась пустой; окно, по наблюдениям Йоши, открывали всего два-три раза, и то ненадолго. В эту комнату заходили бойцы из батальона, стоявшего в Нижних Кривошиях, заходили и некоторые крестьяне и целыми вечерами там о чем-то разговаривали. Иногда усаживались и в большой комнате у огня. Йоша, если урывала свободную минутку, забивалась куда-нибудь в уголок и слушала — не все ей было понятно, но от нее не укрылось то внимание, с которым крестьяне и дед ловили каждое слово, сказанное кем-либо из штабных.

Этой ее настороженности хватило, однако, всего на две-три недели. Ее детское сердце и ясный ум подсказали ей, что эти люди и незваные гости, что приходили сюда раньше, не одно и то же. Да и дед, дядя и пожилые, серьезные крестьяне относились к ним иначе. И мало-помалу эти люди в ее сознании — ибо она должна была как-то определить их место, а они не подходили под ее представления о людях — стали в один ряд с сердарами и воеводами, про которых она знала из песен о Герцеговинском и Кривошийском восстаниях против турецкого владычества. На ее суждения и поведение влияло еще кое-что: любопытство и желание получить оружие. Пришельцы принесли с собой в Еловый Дол частицу того мира, в котором жили сами, — несколько предметов, каких она раньше не видела, иные обычаи, иную манеру речи, иные лица и запахи; все это как бы открывало перед нею окошко в неведомый мир, лежащий по ту сторону гор, обступивших Еловый Дол.

С темп, в хибарке, она уже познакомилась и часто заходила туда. Она знала имя и прозвище каждого бойца, знала, откуда он родом и чем занимался до войны, в каких боях участвовал, где отличился и за что получил замечание. Знала, кто что умеет и что он за человек, знала, что башмаки у всех износились, что курить нечего, что солому, на которой они спят, надо сменить, так как она превратилась в труху, и что вечная картошка им надоела. Знала, что один из бокелей ночью на посту стрелял без надобности и поднял тревогу, приняв лисицу, попавшую в капкан, за противника; что повар Никола не чистит фасоль как следует; что итальянские винтовки не такие, как наши, но пулеметы у них лучше, — обо всем этом она, как равная с равными, говорила с ними. В известном только ей тайнике она хранила пустые гильзы, десяток патронов и еще кое-какие военные штучки — части испорченного пулемета — и горела желанием пострелять из винтовки. Она даже предлагала одному бойцу ведерко молока и эти части за то, чтобы он дал ей разок выстрелить. Высокий хмурый кривошиянин только посмотрел на нее сверху, серьезно и внимательно.

— Откуда у тебя патроны? — спросил он, взял патрон, оглядел со всех сторон, положил в свой патронташ и, не взглянув на нее, ушел в хибарку. Повар обещал ей показать, как стреляют из пулемета, но она все не могла понять, серьезно он это говорит или шутит, как обычно.

Итальянцы, которые после прихода отряда не показывали носа, получили на этих днях подкрепление и перешли к наступательным действиям. Сначала они били из пушек по нижним селам, а потом пошли в атаку и сожгли дома, расположенные поблизости от дороги. Женщины запричитали, старики, которые не могли носить оружия, озабоченно нахмурились, из домов выносили вещи, а скотину перегоняли через горы в отдаленные села, куда переправлялось и продовольствие. Отряд был на позициях. В Еловом Долу целыми днями готовили еду для бойцов, мололи кукурузу и варили мясо. Йоша уже не выпускала скотину из хлева, она чистила так много картошки, что кровь выступала из пальцев, а вечером, как только смеркалось, носила еду в отряд. Потом она начала ходить туда и днем, а вернувшись, рассказывала женщинам и старикам о положении на передовой: кто атакует, а кто отступает.

Так продолжалось с неделю. Обстановка стала серьезной. Итальянцев было много, они напирали со всех сторон, а в отряде кончились боеприпасы. На третий день из Верхних Кривоший прибыла подмога — группа пожилых крестьян в одежде совсем невоенного вида. Первым делом они потребовали ужин, погрелись у костра и только тогда словно нехотя отправились на позиции, расположенные в горах над Еловым Долом. Оттуда они еще перед рассветом сообщили, что не могут воевать без еды, и Йоша по глубокому снегу потащила им хлеба и мамалыги. Этого им оказалось мало. Так было и весь следующий день: с крестьянами хлопот было больше, чем с целым отрядом. На второе утро она уже не застала их на позиции — группа отступила, не дожидаясь рассвета. В окопах на снегу осталась только разбросанная солома и стреляные гильзы.

Итальянцы били из пушек и пулеметов по нижним кривошийским селам. Слышно было, как им отвечают редкие винтовочные выстрелы. Внизу разгорался бой. Артиллерия начала перебирать одну за другой вершины, окружающие Еловый Дол.

Утренний туман рассеялся. Йоша осмотрела долину и итальянские укрепления на противоположном склоне, и ей показалось, что итальянцы зашевелились. Она вгляделась пристальней и увидела, как какие-то черные точки движутся по снегу, спускаясь в долину. Йоша оставила еду, которую несла, и бросилась назад. По склону, сбегающему к Еловому Долу, она скатилась почти кувырком и ворвалась в штаб в тот момент, когда двое штабистов, худые и заросшие, с красными от недосыпания глазами, завтракали жиденькой похлебкой. Они тотчас выскочили из-за стола.

Долговязый тощий парень с черными усами, которого называли комиссаром, кинулся к дверям, дважды выстрелил в воздух и побежал наверх к окопам. Йоша едва поспевала за ними. Все, кто мог носить оружие, бежали следом.

Они успели вовремя занять позицию и открыли огонь как раз в тот момент, когда итальянцы уже поднимались по простреливаемому склону. Их очень скоро заставили скатиться в долину. Итальянские позиции на той стороне долины затянуло туманом, так что можно было преследовать итальянцев вплоть до самых их укреплений, и Йоша, все время бежавшая рядом с комиссаром, сама того не замечая, участвовала в схватке.

Они просидели в окопах до вечера, а когда их сменили бойцы из отряда, вернулись в Еловый Дол. Трофеи — два десятка винтовок, пара пулеметов, патроны и кое-что из обмундирования и обуви — распределили среди бойцов; досталось кое-что и караульному взводу, выстроившемуся перед штабом.

Йошу тоже вызвали. Комиссар оглядел ее и вытащил из сваленной в кучу амуниции плащ с капюшоном, штаны и ботинки, которые никому не годились. Нагнулся, достал еще ремень, офицерский, с портупеей, и протянул ей. Одежда и ботинки были велики, как и прежде; но ремень, портупея и шапка придавали Йоше военный вид — и это окончательно покорило ее детское сердце, и она так привязалась к отряду, словно он стал для нее второй семьей.

С тех пор она вертелась в отряде — особенно вокруг штабных и комиссара, — словно маленький благодарный щенок. Начались морозы, скот уже не гоняли на пастбище, часть его перевели в дальние села, а то, что осталось, таяло с каждым днем. И у Йоши дел поубавилось. Она постоянно находила предлоги зайти в помещение штаба, подолгу сидела у бойцов караульного взвода, помогала чистить оружие, приносила пищу и новости и всегда каким-то образом попадалась на глаза комиссару, но тот ее, похоже, перестал замечать. Партизаны научили Йошу стрелять из винтовки, она уже знала об оружии столько же, сколько знает каждый боец; в отряде ее привыкли считать своей, и она, разнося почту, делая сотню разных мелких дел, стала его незаменимой составной частью: неофициальным связным и хозяйкой в штабе. Если требовалось провести кого-нибудь на позиции самым надежным и близким путем, Йоша была тут как тут; нужно срочно передать какую-нибудь почту, отнести караульному шинель или еду, Йоша опять оказывалась под рукой — «эта маленькая Йоша Маркова», как ее теперь называли.

Три вещи беспокоили ее. Одна, за которую она сама себя корила, но с которой никак не могла совладать, — это ее любопытство. Две другие от нее не зависели, и тут ничего нельзя было поделать: комиссар и товарищи из штаба не обращали на нее внимания, точно не замечая ее совсем, как и омладинцы[6] из нижних сел. Дважды комиссар заставал ее, когда она трогала его вещи: один раз пишущую машинку, другой — бинокль. Оба раза он ничего не сказал, убрал вещи, а на нее и не взглянул. Иногда она спохватывалась, что разглядывает планы и книги, которые должна была только сложить или прибрать в сторонку, чтобы накрыть на стол, и каждый раз давала себе зарок отделаться от этой своей дурной привычки, но безуспешно. И, наконец, в селе ее, видимо, все еще считали ребенком, и не было способа доказать, что она уже взрослая. В самом деле, омладинская организация забыла о Еловом Доле, где было всего два дома, а из ребят побольше — только Йоша.

В одном из боев комиссар был ранен. Его на носилках принесли в Еловый Дол — пуля пробила бедро. Рана не казалась тяжелой, а он не хотел, чтобы его тащили в госпиталь, и остался лежать в штабе на единственной кровати. Пришел врач, перевязал рану, дал кое-какие лекарства и ушел. Йоша, оказавшаяся тут же, выслушала его наставления и, так как товарищи из штаба были заняты своими обязанностями и часто отлучались, уход за больным лег на ее плечи. Она приносила раненому еду и питье, научилась заваривать чай, разводить марганцовку, не касаться бинтов руками и менять компрессы на больной ноге. Мало-помалу лекарства, оставленные доктором, и походная аптечка в холщовой сумке, висевшая в штабе на гвозде, полностью перешли в ее ведение, к ней начали обращаться и бойцы — за каплями от зубной боли или аспирином, который они принимали, когда их донимал живот, душил кашель или трясла лихорадка. Йоша мерила температуру и, ссылаясь на указания врача, выдавала лекарства: кому что — не известно, но никто тем не менее не отравился, а зуб, если у кого и болел, в конце концов утихомиривался.

Состояние комиссара между тем ухудшалось. Видимо, пуля задела кость, но он по-прежнему отказывался от госпиталя. Лежа он слушал радио, давал Йоше читать «Голос Орьена», разговаривал с ней. Санитарка из Главного госпиталя, которая, чередуясь с врачом, навещала комиссара, принесла Йоше белый халат и пополнила ее медицинские познания. Так продолжалось два месяца. Йоша за это время научилась читать и, читая про себя, шевелила губами.

Когда в начале весны, пользуясь первыми теплыми днями, итальянцы предприняли новое наступление, комиссара, который не мог двигаться, пришлось перевести в госпиталь по ту сторону горной цепи. Туда же перебрались и почти все из Елового Дола — в том числе дядя Радивое со своим семейством. Йошу в это время уже считали бойцом, она вошла в десятку, охранявшую комиссара.

Летом я встретил Йошу Маркову в Главном госпитале.

Ей еще не исполнилось и шестнадцати, но это была уже серьезная девушка, санитарка, которая знала свои обязанности и строго их выполняла. Она не позволила мне войти в палату в ботинках и сесть на койку раненого. Йоша измеряла и записывала температуру, перевязывала раны, давала лекарства, кормила тех, кто не мог есть сам. С ранеными — людьми беспокойными, нервными и старшими по возрасту — она держалась, как с равными или даже младшими, увещевала и корила их. Говорила о «товарищах, которые на позициях сражаются, мерзнут и голодают, пока мы здесь лежим в госпитале», о «народе, который отказывает себе во всем, чтобы госпиталь имел достаточно продовольствия», о «первой задаче раненого — как можно скорей выздороветь и вернуться к исполнению своего долга». «Пойми это, товарищ», «Будь сознательным, товарищ», — говорила она раненым, читала им статьи из «Борбы» и повторяла высказывания комиссара госпиталя. Йоша сотрудничала в стенной газете и, по всей вероятности, была уже членом омладииской организации.

Положение наше было не из лучших. Продовольствия не хватало, боеприпасов — тем более, армия постепенно отступала, а итальянцы и четники жали все сильнее. Об этом поговаривали в селах, да и среди раненых, которые на досуге имели больше времени подумать. Но Йоша об этом и слушать не хотела — она постоянно пребывала в состоянии воодушевления. Каждый хотя бы малейший успех — взятый в плен тщедушный итальянец или захваченная винтовка — был в ее представлении победой, достойной прославления. О Ростове, Харькове, Триполи и Сингапуре — городах, названия которых она и выговорить-то путем не умела, — она говорила так, будто жила в них. Послушать ее, получалось, что Красная Армия уже чуть ли не вышла к нашей границе, а партизанская армия была под самой Веной. В нашей скорой победе она не сомневалась, а тем временем с утра до ночи выполняла самую тяжелую и самую грязную работу и перевязывала гноящиеся раны. Когда выпадала свободная минута, она читала раненым «Вести», мучилась над какими-то брошюрами и статьями, с трудом понимала их и с еще большим трудом училась по ним. Вечером, когда все уже спали, она сидела у коптилки с книгой на коленях и, изо всех сил нажимая карандашом, переписывала из книги в тетрадь целые страницы. В хорошую погоду она на лугу перед госпиталем танцевала коло с товарками и выздоравливающими. А была середина 1942 года — одного из самых тяжелых. На ней и еще нескольких омладинках, комиссаре и враче держался весь госпиталь.

В середине лета, когда отряд отступил, оставив тяжелораненых с санитарками у крестьян, Йошу взяли в плен итальянцы. О ней и о раненых донесли четники. Так как она показалась итальянцам еще ребенком, ее не расстреляли, а посадили в тюрьму и заставили мыть коридоры. Она воспользовалась этим и стала передавать из камеры в камеру и родственникам заключенных поручения и письма, пока ее не поймали с поличным и не заперли в одиночке. После капитуляции Италии, как только представился случай, она бежала из тюрьмы.

В Еловом Долу ее встретили как старого, опытного и закаленного борца, каким она, впрочем, и была. Ей тогда исполнилось семнадцать лет. Она была членом партии и вела среди населения то легальную, то нелегальную работу, смотря по тому, отступала или возвращалась армия. Когда партизанские части снова вернулись в эти края перед самым освобождением, она была уже взрослой девушкой. Волосы коротко подстрижены, подобраны под шапку. Ходила она в зеленой итальянской форме, с итальянским карабином, двумя гранатами, пистолетом и кожаной сумкой. Некоторое время она состояла при штабе Бокской бригады в качестве омладинского политработника и с этой бригадой дошла до северной границы, где ее ранило в руку. Демобилизовавшись, вернулась в свой район в чине командира взвода. Она работала в районной молодежной организации, в милиции, в системе здравоохранения и даже заведовала конфискованной лавкой. Видя, что ей не хватает образования и знаний, товарищи послали ее на омладинские политические курсы в Цетинье. Это было два года назад. Там я и видел ее в последний раз.

Она позвонила у дверей, я открыл, и она вошла. Старательно вытерла пыльные туфли о коврик.

— Здравствуй, — сказала она и тряхнула мою руку.

— Здравствуй, Йоша, откуда ты? — спросил я; мы прошли в комнату и сели.

— Как ты? — спросила она.

— Хорошо, а как ты, Йоша? — ответил я. — Откуда ты приехала?

— Да вот, приехала на какие-то курсы, — сказала она и встала, чтобы посмотреть книги на полках. — Много книг у тебя, — удивилась она. — Все прочитал?

— Нет, Йоша, — признался я. — Времени нет.

— Верно, — согласилась она. — И я не успеваю… а все-таки в этом году прочла кое-что, — сказала она и принялась перечислять названия книг.

Разговор не клеился: мы долго не виделись. К тому же Йоша была человеком сдержанным и никак не могла освоиться. Она и никогда-то не была словоохотливой — говорила краткими, отрывистыми фразами. Я с интересом разглядывал ее. Она чувствовала себя неловко в незнакомой квартире, сидела на кончике стула, едва касаясь рукой стола, и озиралась вокруг. Я старался заставить ее рассказать о себе, мы перешли к воспоминаниям, и лед был сломан.

Я гадал, сколько ей может быть лет. Когда началась война, ей было пятнадцать, значит, сейчас ей должно быть года двадцать три. Выглядит она старше. На ней короткое, плохо сшитое платье из кремового ситца с красными цветочками. Лето, жара, но она все-таки надела серый суконный жакет, напоминающий военную куртку, и ежилась в нем, точно стыдясь того, что под тонким платьем обозначаются формы тела. На ногах у нее носки и туфли со стоптанными каблуками. Волосы коротко подстрижены, не завиты и висят прямыми прядями, лицо загорелое, загрубевшее от ветра, а руки шершавые, крупные, сильные и влажные.

С тех пор как мы виделись в последний раз, на курсах в Цесинье, она снова работала в районе, среди молодежи, и в числе первых пошла на строительство дороги, которую молодежь прокладывала в Боснии. Она осталась там все три срока — поехала ранней весной, а вернулась поздней осенью, с последними. Неоднократно ее объявляли ударницей, и значков у нее теперь столько, что она их и не носит, остались дома.

С осени до весны она работала помощником референта по социальным вопросам — нужно было, чтобы кто-то, пользующийся авторитетом у партизан, занялся инвалидами и семьями погибших. Когда она покончила с этим, надо было обойти села, началась перепись скота, а крестьяне отнеслись к мероприятию с недоверием. Весной пришла директива создать бригады для строительства другой, еще более важной дороги в Боснии. Йоше поручили организовать бригады по всему району, а потом надо было ехать с ними — и она поехала. Нужно было перебросить на работы вблизи Белграда вторую смену — и Йоша так и осталась с бригадой до конца лета. Затем она работала по снабжению, которое никуда не годилось, так как им занимались бывшие торговцы, а теперь вот приехала на курсы по задругам[7] и экономике — в районе основываются задруги.

— Это, — замечает Йоша, — теперь важнейшая задача. — Район идет вперед. Работаем, брат, — говорит Йоша. — План выполним за четыре года, это дело верное, можешь не сомневаться. Уж мы за что возьмемся, того не выпустим, пока не одолеем. Коста говорит.

Коста Спахич — секретарь районного народного комитета; она то и дело поминает его и ссылается на его слова. В соревновании район наверняка будет на первом месте в Черногории («говорит Коста»), а может, и во всей стране: существует только два, которые лучше его, — один в Сербии, другой в Боснии. Йоша точно знает их названия. Снабжение еще не на самом высоком уровне, но Коста говорит, что и оно наладится, как только начнут работать задруги. Гостиницы в Новом в прошлом году уже работали лучше, чем до войны, «в старой Югославии», а к тому же там строятся еще две. Пострадавшие от пожара дома уже отремонтированы. Рыбацкая задруга получила два новых судна, консервная фабрика работает полным ходом, осушена большая часть низины в Суторине, где закладывается образцовое садоводческое хозяйство. Йоша спохватывается, достает из кармана жакета маленькую записную книжку и читает мне, сколько в каком году высажено деревьев.

Она разрумянилась. Понемногу разговорилась. «Как видишь, работа идет», — заключает она. Задав мне несколько вопросов, она еще раз посмотрела на мои книги, приложила к уху часы, проверяя, идут ли они, и собралась уходить. Оставаться она больше не могла, и я пошел проводить ее.

На улице все так же шпарило июльское белградское солнце. Мы пошли по теневой стороне, под липами, вышли на Теразии и здесь простились. Я остановился на углу у «Балкана», обернулся и смотрел, как она медленно удаляется по улице. «Может быть, она чего-нибудь хотела? — подумал я. — Зачем она меня отыскала?..»

На следующее утро я случайно встретил Йована Боича. Он усмехался.

— Нашла она тебя? — спросил он. — Я ее еле узнал.

Я рассказал, как мы встретились и о чем она говорила.

— Просила тебя о чем-нибудь?

— Нет, ни о чем. А почему ты спрашиваешь?

— Так просто… Мне показалось, что и от меня она чего-то хотела, но постеснялась сказать. Может, хотела перевестись в Белград. Здесь сейчас находится по служебным делам один парень оттуда, из Боки… впрочем, она наверняка еще наведается.

Она не наведалась. Через несколько дней я справился о ней и мне сказали, что занятия кончились. Значит, она вернулась к себе. Может быть, мы ее недостаточно тепло приняли и она постеснялась открыться нам и попросить о чем-то? Не хотела ли она сказать мне что-то, когда перебирала мои книги и теребила край скатерти? Что творилось в ее душе, когда она под июльским солнцем, одна, медленно шла по опустевшим Теразиям? А может быть, — и она встала перед моими глазами, по-крестьянски грубая, мужиковатая и скромно, скорее, бедно одетая; в Белграде это больше бросается в глаза, чем там, в Боке, — может быть, она, не показавшись тому парню, решила не оставаться здесь или даже имела основания пожелать немедленно вернуться?..

Я думал о ней и ее жизни. Что она делает сейчас? Как живет? Я знаю, как много у нас делается, и уверен, что она всегда среди тех, кто работает больше всех. В прошлом и позапрошлом году надо было строить дорогу. В этом году основываются задруги, в будущем — кто знает? — надо будет улучшить их работу. И где нужно будет работать больше всего, делать самое необходимое и самое трудное, она наверняка будет там. При этом она никогда ни на что не жалуется и скорей откусит себе язык, чем попросит чего-нибудь для себя. Когда при ней кто-нибудь начинает сетовать на трудности и критиканствовать, она сначала растерянно улыбается, думая, что тот попросту шутит вещами, которыми шутить нельзя, но, если он не унимается, Йоша хмурит брови, и тут только держись — не успокоится, пока не расчихвостит в пух и прах.

В сущности, она довольна жизнью. Если бы все оставалось по-прежнему и она бы сидела в Еловом Долу старой девой, на которую сваливают всю тяжелую работу, она стыдилась бы самой себя и пряталась от всех. Некрасивая, она не выйдет замуж, не заметит, как пролетят ее девичьи годы и, вероятно, никогда не узнает тихих радостей домашнего очага. Но она уже исходила всю Югославию, познакомилась с тысячами людей; ей кажется, что она завладела целым миром; где только будет что-нибудь строиться, происходить, там будет и ее место, всякое справедливое дело она будет защищать, и каждый честный человек найдет в ней самого верного друга.

Перевод Е. Рябовой.

Из сборника «Время: военное» (1952)

СТРАХ

За прилавком, подперев подбородок правой рукой, сидела женщина. На лице у нее застыло выражение усталости и тоски, какую обычно вызывает послеполуденный зной на Адриатике. Было четыре часа дня — время, когда солнце еще печет, а камни уже начинают отдавать накопленное за день тепло. В мертвой, ничем не нарушаемой тишине шуршали открытки, которые одну за другой в нерешительности перебирал маленький смуглый итальянский лейтенант в зеленой форме, в новеньких желтых сапожках, с револьвером на ремне. Лавчонка, вся заставленная стеллажами с заколками для волос, иголками, флакончиками дешевых духов, карандашами, авторучками, зубной пастой и гуталином, насквозь пропахла бриллиантином и табаком.

Женщина, худая, со впалой грудью, была в черном платье неопределенного фасона, свисавшем с ее узких плеч, как с вешалки, на жилистой увядшей шее болталась тонкая цепочка с большим желтым крестом. Темные волосы, спутанные, растрепанные, были небрежно заколоты костяными шпильками, на кончике острого носа сидела черная родинка, а верхняя губа и подбородок заросли редкими волосами. Сквозь стекло витрины, между игрушками, гребешками, шкатулками из ракушек и стеклянными бусами в лавку проникали лучи солнца, ложившиеся пятнами, как через крону дерева; перед витриной на улице, разглядывая, вероятно, огромный пестрый волчок, служивший рекламой лавчонки, стоял молодой человек в кепке и рубашке с короткими рукавами. Лица его она разглядеть не могла, так как солнце светило у него из-за спины прямо ей в глаза.

Лейтенант, видимо, отыскал то, что ему хотелось, и подошел к прилавку.

— Сколько? — спросил он, положив перед ней открытки.

Женщина начала их считать и два раза ошиблась — пальцы словно склеились оттого, что она чувствовала на себе взгляд молодого человека, того, с улицы.

— Пятьдесят лир, — сказала она наконец.

Лейтенант засунул открытки в нагрудный карман, расплатился и направился к дверям. Молодой человек за стеклом исчез — наверное, отошел влево.

— Дайте-ка мне еще флакончик чернил! — Итальянец остановился. — Нет-нет, не этих. Вон тех. — И он указал на какие-то склянки, стоявшие за спиной у хозяйки.

Женщина лениво, не вставая, протянула к ним руку — молодой человек снова появился на том же месте. Он по-прежнему наблюдал за тем, что происходит в магазинчике.

Лейтенант потребовал еще карандаш, кусок мыла и бритвы; он, вероятно, получил жалованье и не знал, на что его потратить здесь, в этом сонном городишке. Молодой человек, точно вдруг решив, что купить, отделился от витрины, подошел к дверям лавки и открыл их. Женщина увидела, как по улице быстро, стараясь держаться поближе друг к другу, насколько позволяли их широкополые шляпы, прошли два карабинера в черных рубашках.

Теперь в тесной лавчонке было уже трое. Молодой человек прошел к самой дальней полке и, стоя спиной к прилавку, тоже начал перебирать открытки. Лейтенант снова достал бумажник; в лавку вошел солдат, увидев офицера, он вздрогнул и подтянулся.

— У вас есть книжки с любовными письмами? — спросил он.

— Нет, — ответила женщина, сгребла, не считая, деньги, оставленные лейтенантом, и бросила их в ящик. Солдат отдал честь и вышел. Лейтенант еще раз оглядел все, что было в лавке, со скучающим видом скользнул взглядом по полкам, затем не спеша открыл дверь, вышел и закрыл ее за собой. Молодой человек по-прежнему стоял лицом к стене.

Наступила тишина. Женщина отогнала мух, жужжавших вокруг ее головы, и взглянула на витрину: на улице не было никого. Молодой человек повернулся, не торопясь подошел к прилавку, держа в руке открытки, и стукнул рукой по доске. Женщина подняла на него глаза; из-под козырька своей кепки он смотрел прямо ей в лицо.

— Сколько с меня? — спросил он.

— Тончи! — воскликнула женщина. — Ты что, с ума сошел?

Теперь перед витриной остановился солдат. Он лениво взялся за ручку двери и заглянул в лавку; молодой человек отошел в сторону и опять повернулся к полкам.

— «Popolo d’ltalia»[8]? — спросил с порога солдат.

— Niente giornali[9], — быстро ответила женщина.

Молодой человек, стоя лицом к стене, снова стал перебирать открытки. Они продолжали разговаривать, не глядя друг на друга.

— Тончи… тебя же ищут! — сказала женщина.

Опустив руки под прилавок и сжав их коленями, она вся подалась вперед. На скулах у нее выступили красные пятна.

— Знаю! Я тоже кое-кого ищу! — отвечал молодой человек. — Где Марко?

— Твоя фотография была в газетах… На каждом углу висят объявления о розыске. — Женщина говорила почти шепотом.

— Я ищу его уже третий день, — сухо ответил молодой человек.

— Откуда же я знаю, где он!

— Знаешь! Он твой брат. Домой он не приходил.

— Ничего мне не известно. Отойди к полкам. Кто-то идет.

В магазинчик вошли два солдата; они предлагали купить у них сигареты.

— Нет, сегодня, к сожалению, нет! — Женщина отрицательно покачала головой и попыталась любезно улыбнуться. — Сегодня у нас нет денег. Заходите завтра! — добавила она, и солдаты вышли.

— Ну? — снова возвысил голос молодой человек. — Эти меня не опознали. Следующие могут опознать. Я вижу, в лавке дела идут неплохо. Где Марко?

— Не знаю!

— Хорошо, тогда скажешь им, когда они меня здесь обнаружат. Еще кто-нибудь пройдет — я прятаться не стану!

— Слушай, Тончи! — Женщина с мольбой закатила глаза. — Оставьте его в покое. У него жена и ребенок. Я вдова; у меня двое своих на шее; их я кормить уже не смогу.

— У Бореты было трое, и позавчера его расстреляли возле карабинерского участка. А Стевич, а Душан?

— Но при чем тут Марко? — Женщина встала. — Довольно он насиделся в тюрьмах.

— Да, он не виноват… но он был их учителем… и моим тоже. Слушай, каждую минуту кто-нибудь может войти!

Перед магазинчиком разговаривали два унтер-офицера и карабинер, он был не в шляпе, а в обычной фуражке, видимо, находился в увольнении.

— Он заболел, — сказала женщина. Прядь волос упала ей на лицо; она пыталась подхватить ее заколкой и не смогла. — Он очень болен.

— Давно?

— Вот уже три дня.

— Где он лежит? Почему не сообщил нам?

— Где он мог вас найти? Кому сообщать? Тончи, я же тебе говорю… он вам ничем не поможет.

— Люция! — Молодой человек снова вернулся к прилавку, не переставая в упор глядеть на женщину. — Слушай, Люция, я шел рынком, и меня видела жена Мауро. Я долго стоял здесь, у твоего магазина; за мной могут прийти каждую минуту. Где он? Не будем терять времени.

— О господи! — застонала женщина и принялась плакать, вцепившись руками себе в волосы. — Господи, до чего я дожила! Дьяволы… проклятые!

К дверям приблизился карабинер. Молодой человек стоял посреди лавки, уперев руки в бока, и смотрел то на дверь, то на женщину.

У вдовы затряслись щеки, задергались края губ.

— Вон там он, там, — проговорила она скороговоркой. — Проходи, слепа в кладовке… скорее!

— Здесь? — Молодой человек открыл дверцу в левой стене лавки, заставленную стеллажами, и исчез за ней.

Женщина снова села и облокотилась на руку. Она ждала. Карабинер еще постоял, поговорил, потом отодвинулся и исчез. На противоположной стороне улицы через всю стену дома тянулась вывеска «Янчич: — траттория».

За дверцей оказался темный проход; несколько ступенек вели влево по коридорчику. Держа руку над головой, чтобы не стукнуться, молодой человек прошел под низким сводом и очутился в комнате, похожей на тюремную камеру. Зарешеченное окно выходило на задний двор. За маленьким столом сидел человек и что-то мастерил.

Он поднял голову; худой, какой-то потемневший, заросший бородой, в синих бумажных брюках, в майке без рукавов, с глубоким вырезом на волосатой груди, и в фартуке. Обнаженные до плеч руки, сухие и жилистые, дрожали, он опустил на колени предмет, который держал. По шее и по груди стекали струйки пота.

— Садись! — сказал он так, точно давно ждал гостя. — Я знал, что ты придешь. Тебя ищут.

Молодой человек взял низенькую табуретку и присел с другой стороны стола. В углу комнаты валялись какие-то ящики, банки из-под консервов. Решетка на окне была затянута паутиной.

— Борету схватили! — Человек вздохнул. Он тяжело дышал и вытирал пот со лба.

— И расстреляли! — добавил юноша.

— А Мандича?

Юноша отрицательно покачал головой.

— И его поймают. Всех нас переловят.

В комнате было так тихо, словно вокруг все вымерло. Молодой человек нагнулся, взял со стола какой-то предмет и посмотрел его на свет — это был маленький сапожный молоток.

— Что ты мастеришь? — спросил он.

— Да вот хочу сделать сыну ботинки. Пригодятся потом, — прибавил он, опустил голову и задрожал всем телом. — Городок небольшой, они нас найдут… обыскивают дом за домом.

— Послушай, Марко! Надо бежать… скрыться в горах, пока пройдет облава. — Молодой человек хотел еще что-то сказать, но остановился.

В лавку вошла покупательница, она спросила заколки для волос. Слышно было, как она открыла и закрыла дверь; можно было разобрать каждое сказанное ею слово и даже дребезжание стекла захлопнутой двери. Затем опять наступила тишина.

Молодой человек проглотил слова, которые собирался сказать. Говорить было не о чем; Марко слышал все, о чем он беседовал в лавке. И не отозвался! Значит, не хотел слушать.

— Ну, я пошел! — сказал он, поднимаясь.

Сидевший перед ним человек тоже встал; в одной руке он все еще держал детский ботинок.

— Тончи! — сказал он. — Пожалуйста, не говори, что ты меня здесь видел… если тебя поймают.

Молодой человек на миг задержался, посмотрел на него, затем торопливо прошел по ступенькам, открыл дверцу в стене и резко захлопнул ее за собой. Женщина в лавке опустила руку и уныло обернулась к нему.

— Ну, что я тебе говорила! — злобно сказала она.

Молодой человек, даже не взглянув на нее, вышел из магазина.

Узкая улица была уже вся в тени. Он прошел несколько шагов, отделявших его от угла, остановился, прочел висевшее на стене объявление, прислушался к звуку приближавшихся шагов; это прошел своей дорогой старый рыбак с корзиной на плече. Дойдя до следующего угла, молодой человек свернул вправо, поспешно вошел в маленькую калитку у старого каменного дома, миновал двор, запущенный, заросший сорняками — только старая смоковница тянулась вверх у стены, — и по узкой лесенке поднялся на городскую крепостную стену, за таверной. Отсюда был виден залив, верхушки пальм на берегу и центральная площадь, по которой проходили горожане и солдаты. Здесь, на широкой каменной стене, стояли стулья, вынесенные из таверны; справа, в углу, защищенном от посторонних взглядов, сидел юноша в голубой рубашке. Перед ним на столике стоял стакан с вином. Тут же стояла бутылка, кувшин с водой, два пустых стакана и тарелка с кусками хлеба и сыра.

— Ты запоздал! — сказал парень в голубой рубашке. Тончи взял стул, сел и откинулся на спинку.

— Выпей и закуси! Вода, правда, уже нагрелась, но в таверне полно итальянцев, и Джанни не может принести другой кувшин. Ну что, нашел его?

Тончи кивнул, налил в стакан вина и отпил глоток.

— Теплое! — сказал он, ставя стакан обратно на стол. — Они все углы облепили объявлениями о розыске.

— Бумагу переводят, — ответил его товарищ. — Ты где так задержался?

— У Люции. Дела у нее идут хорошо. Она торгует табаком — скупает у солдат. В лавке все время народ… я никак не мог войти.

— Он там?

— Там, сидит в каморке за магазином.

— Видно, так и просидел.

— Да, дней пять, наверное.

— И она нам ничего не сообщила?

Тончи пожал плечами и взял кусок хлеба с сыром. Товарищ подлил ему вина.

— Ничего.

— Как ничего? А он придет?

— Да я его и не звал.

— Почему?

— Нет смысла. Он все равно не придет.

С моря подул ветерок. Юноша в голубой рубашке взял в руки стакан, но не донес его до рта. Тончи выглянул на площадь.

— Смотри-ка, Мауро! — воскликнул он.

Его товарищ поднялся, перегнулся через стол и увидел на площади маленького часовщика Мауро, который, смеясь и жестикулируя, разговаривал с тремя солдатами в черных рубашках.

— Пускай! — сказал он, снова усаживаясь на стул.

— Рано или поздно он нам за все заплатит.

— Тончи! Что же все-таки случилось с Марко? — спросил он, заглядывая в лицо товарищу.

Тончи постукивал по столу пустым стаканом. Несколько чаек пролетело над ними; тени птиц порхнули через стену.

— Да ничего, — сказал он, разглядывая дно стакана. — Ничего с ним не случилось. Чинит ботинки. Опять вспомнил свое ремесло, жену и ребенка.

Юноша в голубой рубашке отпил несколько глотков.

— Я все-таки не понимаю, — сказал он.

— И я! — сказал Тончи.

Оба некоторое время молчали. Каждый был погружен в свои мысли.

— Ешь! — Тончи пододвинул тарелку с хлебом и сыром и сам взял кусок.

Юноша в голубой рубашке точно не слышал.

— Он же старый товарищ, — сказал он задумчиво.

Тончи кивнул головой.

— Старый. Один из первых в здешних местах.

Он в тюрьме сидел?

— Пять или шесть лет просидел… два раза его сажали.

— Он же нас всему научил, — продолжал паренек в голубой рубашке. — Я не могу понять, что с ним происходит.

— Он отрастил бороду, — говорил Тончи, опять разглядывая дно стакана. — Отрастил бороду, сидит, запершись в кладовке, весь в поту, и ждет, когда за ним придут. Он слышал, как я о нем расспрашивал, и даже не позвал меня. Говорит, хочет еще успеть сшить башмаки сыну… А когда я уходил, он сказал: «Не выдавай, где я… если тебя поймают…» Так и сказал.

Пробило шесть часов; солнце уплывало за горы.

— Надо уходить отсюда. Сейчас солдаты соберутся на площади к спуску флага. — Тончи отставил свой стакан.

— Ладно! — согласился юноша в голубой рубашке. — Иди ты первым. А я загляну к Джанни, чтобы он тут убрал со стола.

— Значит, в девять, — напомнил Тончи, вставая, — здесь, внизу, у ворот.

— Договорились. Осмотри оружие. — Парень в голубой рубашке встал. — Жаль Марко, — сказал он. — Так они его наверняка найдут. Он погибнет!

Тончи пожал плечами.

— Страх его скрутил, — сказал он. — Это конец. Его уже не спасти.

Он чуть высунулся, быстро взглянул на площадь и, пригнувшись, пошел вдоль бруствера. Его товарищ еще посидел, откинувшись на стуле, оттопырив нижнюю губу и растирая в пальцах крошки хлеба. Затем и он поднялся и, свернув в противоположную сторону, тоже исчез за стеной.

Перевод Н. Вагаповой.

Из сборника «Лучшие годы» (1955)

ЛУЧШИЕ ГОДЫ*

В летние каникулы 1936 года мы с матерью провели вместе две недели на море. По ее желанию, не по моему. Честно говоря, у меня тогда было другое на уме, но мать без конца твердила, как было бы прекрасно — дивно! — если бы после стольких лет моего отсутствия и отчужденности она отправилась отдохнуть со своим взрослым сыном; это был бы первый случай, когда и она наконец позволила бы себе отдохнуть несколько дней, и притом именно этим летом, когда исполняется двадцать пять лет с тех пор, как она вышла замуж, а на обратном пути мы могли бы заехать в Мостар, где прошли лучшие годы ее жизни и мои первые месяцы; и вообще мне следовало бы быть более нежным и внимательным к ней после всего, что она пережила за последнее время, тревожась и беспокоясь обо мне; другие матери получают от детей гораздо больше, чем она, — ну что она, в сущности, имеет от жизни и от единственного сына — и так далее в том же роде. В конце концов я сдался, и в середине лета мы отправились к морю.

Все эти пятнадцать дней, которые мы прожили вместе, мать не покидало чувство торжественности, умиления и растроганности. Мне постоянно приходилось остерегаться, чтобы за обедом или вечером в кафе, на улице, во время прогулки по набережной, перед знакомыми и посторонними она не обнимала меня за плечи, не гладила по руке, а то и по лицу, не представляла меня всем как своего взрослого сына, не подкладывала мне кусочки повкуснее — словом, не обходилась со мной так, будто я ребенок или в лучшем случае подросток. А когда приблизился срок отъезда, она снова заговорила о Мостаре, где не была уже больше двадцати лет и где мы могли бы остановиться и приятно провести денек-другой, потому что и меня должен интересовать этот красивый городок, в котором я научился ходить и говорить и который приходится мне почти что родиной. Она уверяла, что будет особенно хорошо, если наш совместный отдых мы завершим посещением Мостара, и хотя я, желая скорее вернуться, не очень-то понимал, что хорошего в этой ненужной задержке, мы все же взяли билеты до Мостара, где и сошли с поезда — солнечным летним утром, часов около десяти.

Палило солнце; стоял август — в Мостаре август жарче июля, а июль жарче июня, который все равно что июль в других местах.

От потного паровоза подымался пар; поезд, как запыхавшийся пес, разлегся по полотну, тяжко дыша от усталости и зноя. Рельсы сверкали, народ стекался к тесному выходу с перрона, а мать и я стояли в нерешительности, не зная, что делать — у наших ног, на земле, покрытой угольной пылью, стояли три чемодана и лежали два свертка, торопливо переданные нам через окно.

Не было носильщика, который бы взял наши вещи. Перрон почти опустел, толпа протиснулась через выход, а мы все еще стояли в растерянности на виду у пассажиров, смотревших на нас из окон вагона.

— Может, мы их сами донесем? — спросила мать, хотя было очевидно, что так и придется поступить, ибо чемоданы продолжали лежать там же, между рельсами, и какой-то железнодорожник, размахивавший среди бела дня фонарем, покосился на них так, словно ждал, что через минуту по ним прогромыхает поезд. Я взялся за два чемодана побольше, мать подхватила третий и оба свертка, и мы направились к выходу.

— Это близко!.. — сказала мать, чтобы чемоданы казались мне полегче. — Красивый большой вокзал! Видишь, Никола?.. Наш и то не такой красивый!

Но я не видел вокзала — солнце било мне в глаза, и надо было глядеть под ноги, чтобы не споткнуться о рельсы, и потому в поле моего зрения попали только чахлые цветы в пыльных зеленых ящиках, которые подвешиваются на проволоках под крышами всех наших вокзалов. Слышно было, как тронулся поезд. В зале ожидания, пропахшем потом, мы безуспешно искали камеру хранения: ее нигде не было. Зато перед вокзалом, у самого выхода, нам подвернулся носильщик в рваной, распахнутой на груди рубахе, выцветшей феске, с веревкой, перекинутой через плечо; сообразив, что мы приезжие, он тотчас ухватился за наши чемоданы… Мать ездила редко, носильщикам не доверяла и неохотно расставалась с вещами, но делать было нечего, и она дважды повторила номер носильщика, чтобы запомнить его накрепко, а он быстро зашагал впереди нас, взвалив на спину все, кроме небольшой кожаной сумки, которую мать не выпускала из рук.

Итак, мы отправились в город.

Площадь перед вокзалом была пуста — стояла одна-единственная извозчичья пролетка с понурившими головы лошадьми. На противоположной стороне скучало, дремля на солнце, несколько грязноватых домов. Носильщик повернул налево, к городу; направо уходила длинная аллея платанов. Мать остановилась в недоумении. Она была грузной пятидесятилетней женщиной, мучилась ногами и двигалась с трудом, но приподнятое настроение не оставляло ее, и она вся сияла — восторженная и вспотевшая.

— Тут недалеко… извозчик нам не нужен! — сказала она, неверно истолковав мой взгляд и будучи к тому же бережливой. — Гостиница там… но лучше пойдем кружным путем, и по дороге я покажу тебе город… Он очень милый. Вот увидишь! — заверяла она и, взяв мою руку, пыталась вести меня таким образом.

— Это платановая аллея, — объясняла она. — Здесь мы гуляли по вечерам, особенно весной… Кино тогда не было… а в кафе мы не засиживались. Мы гуляли, ходили на вокзал встречать вечерний поезд и разглядывали пассажиров. Это нам заменяло газету… Только на столбах тогда вместо электрических ламп были фонари, — добавила она, точно жалея о том, что и это изменилось.

Аллея была действительно хороша, деревья раскидисты, тенисты. Под ними было не так жарко и солнце не так резало глаза. Однако, насколько я мог видеть, аллея тянулась далеко, а мать поминутно останавливалась, разглядывая все вокруг, в том числе и деревья, на которых она будто искала давно вырезанные имена. Редкие прохожие, догадываясь, что мы издалека, оборачивались нам вслед, наш носильщик, согнувшийся под тяжестью чемоданов, окончательно пропал из виду, а мне, стремившемуся выглядеть серьезным и самостоятельным молодым человеком, было неприятно, что мать, вспотевшая, растрепанная, то и дело останавливается, озирается и, забывая, что я уже не ребенок, хватает меня за руку или за локоть.

— А вот гимназия! — сказала она, указывая на желтое трехэтажное здание. — Одна из лучших в стране! — Но, прочитав недоверие на моем лице, поспешно добавила: — В свое время…

И стала уверять меня, как это в самом деле дивно, что мы заехали сюда. Здесь и жара не так нестерпима, как она предполагала. Она себя чувствует помолодевшей, довольной и очень счастливой — а я видел, что идти ей все труднее и вся она покрылась испариной; мать поняла, что и мне ходьба надоела, и заторопилась, расхваливая гостиницу, где мы хорошо отдохнем и отлично пообедаем, знаменитую мостарскую баню, где мы могли бы освежиться, старый мост, который мы осмотрим после полудня, и, наконец, Неретву — синюю, прозрачную и студеную…

Мы вышли к реке: сначала мы, а потом наши коротенькие тени. Не заметный сразу, не возвышающийся над берегом, перед нами открылся широкий мост, а внизу, глубоко под ним, между изборожденных расселинами скал, текла река, действительно синяя, пенистая и свежая. Мы остановились — на этот раз и я был захвачен видом реки, а затем в молчаливой задумчивости перешли на другую сторону.

Носильщик ждал нас у дверей гостиницы; красным платком он вытирал пот с плешивого лба и черной, морщинистой шеи. Он поднялся и козырнул по-солдатски; мать вынула деньги и протянула ему. Я ожидал препирательства, зная, что мать не отличается щедростью, но носильщик, разомлевший от зноя, не глядя, завернул деньги в платок, сунул его за пазуху и медленно побрел по раскаленной безлюдной улице.

Мы вошли в холл. Там было темно; прошло несколько мгновений, прежде чем наши глаза привыкли к сумраку. Мать вступила в переговоры с портье — поверх высокой деревянной стойки торчала только его голова. Я огляделся: длинный диван, несколько круглых стульев, украшенных резьбой á la turka, большое зеркале в золоченой раме и в углу три иссохших пальмовых листа. Было слышно жужжание мух, кишевших в этом мраке, и слова матери, повествовавшей портье о том, что мы жили в Мостаре двадцать лет назад и я здесь научился ходить, а теперь вот учусь в университете. Но человеку за стойкой это было неинтересно, ему нужны были анкетные данные. Наконец раздалось звяканье ключа, который он, не вставая, снял с доски на стене и положил перед матерью.

Мы поднялись по лестнице на второй этаж. Мать из экономии взяла один номер с кроватью и диваном. Кровать, после того как мы раздвинули шторы на окне, оказалась высокой и старомодной, диван — весь в рытвинах и ухабах, а в комнате стоял тот запах, который бывает в непроветренных помещениях с источенной червями мебелью. Багаж не приносили, и мне пришлось спуститься за ним. Портье все так же неподвижно сидел за своей стойкой в полумраке, и было непонятно, видел он меня или спал; а когда я вернулся, мать вынуждена была признать, что отель содержится не так, как следовало бы.

— Ничего похожего на то, что было в мое время, — сказала она. — И следа не осталось от того шика, который был здесь до войны… Какие тут балы устраивались! Каждый вечер играл оркестр. Даже венцы, когда приезжали, хвалили его. А теперь!.. — вздохнула она. — Как и все после войны!

Я заметил, что, наверное, это ей просто казалось, потому что меблировка и тогда должна была выглядеть безвкусно, но мать рассердилась и ответила, что здешняя мебель все-таки лучше, чем в большинстве наших гостиниц. Я их еще не видел и потому не могу судить об этом, а она видела достаточно — тут она слегка запнулась, так как, по совести говоря, и сама путешествовала немного, — да и другие, добавила она, рассказывали ей об этом. Здесь наверняка нет клопов, чего она не могла бы утверждать о других отелях, а кроме того, стоит только посмотреть, что за прекрасное покрывало на кровати и какой внушительный старинный умывальник в углу. Но когда мы начали распаковывать вещи, умываться и приводить в порядок одежду и я отодвинул штору, чтобы было светлее, то увидел, что покрывало выцвело и испещрено желтыми пятнами, а у кувшина на умывальнике нет ручки, и, поливая матери, я должен был держать его обеими руками; но я ничего не сказал ни в этот раз, ни позже, когда мы спускались по лестнице и мать, споткнувшись о дырявый ковер, чуть не упала. Я не хотел портить ей настроение! И когда она, заглянув в ресторан и узнав от заспанного человека за стойкой, что пообедать можно будет только в час дня, предложила перед обедом сходить на улицу, где мы когда-то жили, чтобы после обеда у нас осталось больше времени для визитов к знакомым, я согласился.

Мы немного отдохнули и освежились. Мать причесалась, надела соломенную шляпу с кремовой лентой, новую белую блузку, легкий, успевший уже стать ей тесным коричневый костюм, который надевала только в особо торжественных случаях, слегка подкрасила губы, что делала чрезвычайно редко — да это и не шло ей, пожилой, грузной женщине, — и к тому же основательно надушилась, окутав и меня облаком распространяемого ею аромата.

Итак, мы были готовы двинуться в путь.

— Никола, дорогой! Милый, — сказала мать взволнованно и горячо, — единственный мой! — и сжала мою руку, а я тотчас потянул ее к себе, боясь, что она захочет задержать ее.

На улице между тем уже совсем не было тени — напрасно я искал ее, озираясь вокруг. Только белая пыль, накалившиеся стены домов да местами темно-зеленая ветка, застывшая в неподвижности. И мы, идущие по середине вымершей улицы, под огромным, раскаленным куполом неба, выглядели маленькими и торжественно-медлительными.

— Налево, — сказала мать, когда мы перешли мост. — Когда свернем в боковую улочку, будет прохладнее. Тебе нехорошо? — спросила она и озабоченно вгляделась в меня, потому что я молчал.

— Нет… ничего. Только очень жарко, — ответил я. Мы свернули с главной улицы и шли переулком, но и тут не было прохлады.

— Это рядом, — снова подбодрила меня мать. — Между Церницей и Нижней Махалой. Перед домом растут ореховые деревья, а сзади сад, он тянется до самой реки. В тени, под деревьями, мы вешали гамак, и ты там спал после обеда. Я радовалась, что ты сможешь играть в саду, когда подрастешь, но тут началась война. Отца призвали в армию, пришлось и нам уехать, а позже, когда ты вырос, мы уже не вернулись сюда. Помню… — И мать принялась рассказывать эпизоды из моего детства. Она говорила о них так часто, что я уже знал все наизусть; заодно она вспомнила наших бывших соседей: господина и госпожу Ружич, господина Дидушицкого, инженера Янежича, преподавателя гимназии Германа и всех остальных, о коих я много раз слышал, а потому занялся разглядыванием улиц и домов, мимо которых мы проходили.

Здесь, в этой части городка, на узеньких кривых улицах оживленнее. Из садов, из-за каменных оград доносятся мычание и блеяние домашнего скота, куриное кудахтанье, крики детей, перекличка женщин, громкий разговор. Виднеется белье, развешанное на веревках, из летних кухонь долетают запахи еды; из одного окна на нас посмотрела какая-то девушка, и я снова отдернул руку, за которую мать, перебирая воспоминания, то и дело хватается.

— Послушай, мама, — спрашиваю я после двадцатиминутной ходьбы, когда мы дважды забредали в тупики и мне начало казаться, что мы вертимся по кругу, — а ты знаешь, где эта улица?

— Должна быть где-то здесь, — отвечает озабоченно мать и оглядывается. — Наверное, близко, только я что-то не вижу ореховых деревьев.

Не вижу их и я; не вижу и тени, хотя ищу ее все время. Ухабистая пыльная мостовая пышет жаром, ежевика, взобравшаяся на ограды, вцепляется в наши рукава. Мы останавливаем какого-то прохожего, он отрицательно качает головой — в такую жару не до разговоров.

Навстречу попадается молодая женщина с кувшинами воды в обеих руках.

— Не знаю… тут нет такой улицы, — ответила она матери, дала мне один кувшин — напиться, с другим вошла в первый же двор и начала звать какую-то невидимую для нас Йоку: — Йока! Эй, Йока! Не знаешь, где Хамзичева улица? Какая-то госпожа из Сараева ее ищет. А?.. Не слышу! Где?

Йока что-то отвечает, но слов не разобрать; женщина возвращается, вытирая передником пот с лица.

— Тут, за углом! — говорит она. — Только теперь она называется Требиньская… — И так как мы продолжаем стоять, неподвижные, нерешительные и усталые, затыкает край передника за пояс, чтобы не мешал при ходьбе, и идет впереди нас, а мы следом. — Вот тут, за углом… — говорит она и спрашивает: — А вы что?.. Родственников каких ищете?

Мать, словно она ждала этого вопроса, сразу пускается в объяснения, откуда мы и зачем приехали.

— Знаете, — говорит она, — мы тут жили двадцать лет назад. Это мой сын, он здесь начал ходить и говорить, — добавляет она, указывая на меня и пытаясь взять за руку; женщина одобрительно кивает: «Да! Да!», но явно не понимает, что заставило нас проделать такой путь в этакую жару.

— Вот вам и Хамзичева! — говорит она, указывая вытянутой рукой вдоль улочки, на которую мы вышли, и удаляется, на ходу выдергивая из-за пояса край подоткнутого передника.

Мать стоит не двигаясь и ищет позади себя мою руку, точно слепец, нащупывающий стену, чтобы на нее опереться.

— Изменилась… Я бы ее не узнала! — говорит она тихо, почти шепотом.

Ореховых деревьев нет! Видимо, их срубили, и я тоже не узнал бы этой улицы по описанию матери. Улица пошире других, но еще более неровная — точно высохшее речное русло. С обеих сторон тянется довольно высокая каменная ограда, слева из-за нее виднеются два дома — один двухэтажный, другой низенький, поменьше.

Навстречу нам идет девочка-мусульманка, взглядывает мимоходом, задерживается у ворот, отпирая калитку, и исчезает во дворе.

Мы осматриваемся. Дом побольше сложен из мелкого камня и оштукатурен. Стены облупились. Дом не так уж велик, он меньше, чем его изображала мать. На улицу выходят три окна и столько же смотрит в сад со стены, увитой диким виноградом. Крыша провисшая, неровная, без водосточных желобов, деревянные ворота потрескались, конек над ними совсем трухлявый. Из окна на нас смотрит пожилая мусульманка, закрывая платком нос и рот.

— Можно войти? — спрашивает мать, подходя к воротам.

Женщина не отвечает, точно к ней не обращались, и исчезает во тьме комнаты. Мы ждем некоторое время, но никого не видно и не слышно. Мать нерешительно приближается к калитке, и в тот момент, когда она берется за кольцо, калитка отворяется сама и в узкую щель просовывается голова мусульманки. На закрытом лице видны только морщинистые подглазья да черные как уголь глаза, которые бегают, точно усики у большого жука, и ощупывают нас холодным испытующим взглядом.

— Вы от Настича?

— Нет, — отвечает мать. — От какого Настича?

— Да от Настича, который сейчас хозяин этого дома.

— Нет, нет… — отмахивается мать. — Мы просто хотели посмотреть дом.

— А зачем вам его смотреть, коли он не ваш? — удивляется старуха и еще больше притворяет калитку. — Смотреть тут не на что, — говорит она и спрашивает подозрительно: — Уж не думаете ли вы тут поселиться? Ей-богу, вам тут тесно будет. Нас и так три семьи в доме…

— Нет, — говорит мать. — Мы не собираемся… Мы тут жили двадцать лет назад. Вот! — Тут она указывает на меня: — Сын мой здесь начал ходить. Шесть месяцев ему было, когда мы сюда переехали. — И она снова заводит рассказ, который я сегодня слушаю уже не первый раз.

— Впусти ее, соседка… пусть войдет! Что ты загородила калитку, точно это райские врата! — вдруг раздается позади нас женский голос. Мы оборачиваемся и видим румяную, крепкую женщину в синем платье с засученными рукавами и полными ведрами в руках. Из окон соседних домов повысовывались чьи-то головы; женщина проходит мимо нас к калитке, распахивает ее и сторонится, давая нам дорогу. — Пожалуйста! Входите!.. — говорит она. — Я тоже тут живу.

Так мы и входим. Мать первая, за ней я; мусульманка торопливо закрывает лицо и закутывается в покрывало. На пороге дома появляется растрепанная беременная женщина и подбоченивается, выпятив живот, вокруг собирается стая чумазых, голопузых ребятишек, с интересом нас разглядывающих. Подоконники уставлены банками с помидорами, перед дверью лежит перевернутое корыто, рядом лужа мыльной воды. Среди бурьяна и крапивы валяется разный мусор — очистки, кости, бумага, дырявые кастрюли. В саду на веревке, подпертой палками, сушится белье, в другом конце — несколько грядок, всюду расхаживают куры и утки; коза, привязанная к сухому сливовому дереву, щиплет бурьян, перед хлевом раскидана солома и навоз; со стороны реки сад замыкается густой изгородью из терновника.

— Так вы, говорите, здесь жили? — спрашивает словоохотливо румяная женщина и кричит той, беременной, что подбоченившись стоит на крыльце: — Двадцать лет тут прожили… в этом самом доме. И сын ее здесь родился!.. Пожалуйста, входите, — снова обращается она к нам. — Будьте как дома… Только смотрите, не ступите в грязь.

— Двадцать лет назад… — поправляет ее мать и осторожно шагает, придерживая юбку, чтобы не запачкаться. — А вы давно живете здесь?..

— Нет, — отвечает женщина. — С прошлого года. Та вон — уже пятый год, а эта, — и она указывает на мусульманку, которая все еще настороженно стоит у ворот, видимо ожидая, чтобы мы поскорее ушли, — эта первая сюда переехала. Пожалуйста, может, зайдете?

Но запах, исходящий из темного коридора, отбивает у матери желание войти в дом. Она спохватывается, что уже поздно, что пора возвращаться, и еще раз окидывает взглядом дом и сад.

— Очень жаль, но мы должны спешить… — извинилась мать; у ворот она остановилась и заговорила с мусульманкой, крича ей в ухо, точно глухой: — Вы не знаете, где сейчас семья Ружичей? Они жили здесь, под нами. Муж, жена и двое детей… Он родом из Травника, был здесь школьным инспектором…

Все три женщины отрицательно покачали головой; в саду появилась четвертая соседка — послушать и посмотреть, что тут происходит, и разговорчивая объясняет ей, в чем дело.

— Из Сараева! — говорит она о нас. — Молодой человек сын ей будет… Двадцать лет тут прожили… — шепчет она, пока мать расспрашивает мусульманку.

— А инженер Янежич? Он в рудничном управлении служил… А налоговый инспектор Бем? Он жил через улицу…

Мать посмотрела на худую, голенастую женщину, подошедшую последней, будто ожидая ответа от нее, но и та отрицательно качнула головой, а мусульманка начала отгонять столпившихся вокруг детей.

— Рабия! Пойди-ка сюда… забери их! — крикнула она девочке, которая попалась нам навстречу на улице.

— А судьи Дидушицкий и Файфер? — продолжала мать. — Кнежич, Пахер, Маркичевич?.. — перечисляла она имена, уже не надеясь получить какой-либо ответ, но тут худощавая женщина, которая до сих пор не разжимала губ, вдруг равнодушно сказала:

— Файфер давно уехал, а Дидушицкого убили ночью, во сне… об этом в газете было.

Теперь удивилась мать — она не слыхала про это, — а я смотрел на худую женщину с острым носом, в темном, наглухо закрытом платье, с крестом на плоской груди и крепко сжатым утиным ртом, догадываясь, что она незамужняя, наверное старая дева.

— Радуловичи переехали в Сараево, — сказала мать. — А Станичи, пристав Гайгер?

Старая дева не знала о них; всем, в том числе и говорунье, стало скучно, дети начали разбредаться; пора было уходить.

— А Новак? Словенец… учитель математики, — еще раз попытала счастья мать. Старая дева отошла на несколько шагов и, приставив руку ко рту, крикнула через ограду:

— Мама… Мама! Госпожа спрашивает об учителе Новаке… Не знаете, где он теперь живет?

С противоположной стороны улицы донесся тонкий, дребезжащий голос. Старая дева поднесла руку к уху.

— Здесь, в Мостаре, — сказала она. — На улице Лиске… где-то около гимназии.

Женщины уже разошлись готовить обед. Мы вышли на улицу. Из окна дома напротив, как из рамы на старинной картине, нам улыбнулась седая старуха в черном и отвесила глубокий поклон.

Мы снова брели одни, в полуденной тишине, по иссушенным, изрытым руслам пересохших улиц. Не слышно скотины, не видно прохожих — солнце спустилось ближе к земле, остановилось и шпарит нам прямо в темя.

Мать шагала, опустив голову, глядя на кончики своих тесных туфель.

— Жаль! — сказала она. — Все идет прахом… Дом обветшал, ореховые деревья срубили. И сад запущен до безобразия, а когда-то это был настоящий парк.

— По-моему, он никогда не мог быть очень большим, — заметил я. В горле пересохло, снова поднялось раздражение, и фраза прозвучала суше, чем мне хотелось.

— Нет, был! — сказала мать. — Я помню, он был гораздо больше: река его подмывает.

— Река же далеко, — сварливо возразил я, посмотрел на часы и добавил довольно сердито: — Уже час… вот мы и к обеду опоздали…

Мать замолчала. Прядь седоватых волос выбилась у нее из-под шляпы и прилипла к потной щеке. Она ссутулилась, из-под жакета с одного бока виднелась кофточка, выбившаяся из юбки.

В гостиницу мы, разумеется, вернулись с опозданием. В ресторане, склонившись над тарелками, уже сидело несколько человек. Два официанта в грязных куртках отмахивались от мух. Обед состоял из обязательного гостиничного гуляша; говядина была жилистая и жесткая, картофель недоварен, у краев тарелок застыл жир, салат был безнадежно увядшим, а скатерть пестрела желтыми пятнами. Ели мы молча, стараясь не звякать вилками о тарелки, выбирая куски посъедобнее, отламывая кусочками черствый, затхлый хлеб, и в конце концов оставили еду почти нетронутой. Было душно, не проветрено, пахло мастикой для пола, окурками и едким дымом дешевых сигарет. Пересохшие губы слиплись; вода в графинах нагрелась и отдавала тиной. Мать украдкой поглядывала на меня, ожидая новых упреков, но усталость и гадливость пересилили во мне раздражение, говорить не хотелось, и поэтому мать сказала сама:

— Жаль… когда-то гостиница была прекрасная, — робко остановилась на полуслове и замолчала.

Мы не знали, куда себя деть, а ведь мы только что приехали. Идти гулять было слишком рано и слишком жарко, и мы поднялись в номер, чтобы отдохнуть.

Но и здесь, за ослепительно желтыми шторами, было душно, как в палатке. Измученный ночью, проведенной в вагоне, и утренней прогулкой, я повалился на диван и заснул, а когда проснулся, голова у меня болела и в ней что-то жужжало наподобие мухи, бьющейся о стекло. От непереваренной пищи мутило, я не мог понять, где я, что это за комната и зачем я тут оказался, пока голова матери в шляпке с цветами не склонилась надо мной и рука ее не коснулась моей щеки.

— Вставай, сынок… пора, — сказала она нежно, как только могла, попыталась погладить меня по щеке, и я поднялся.

Она была уже готова, одета и умыта. Она надела новую соломенную шляпку с широкими полями, украшенную цветами и черешнями, переменила кофточку, и только поношенные туфли без каблуков не соответствовали ее наряду — те, что были на ней утром, не налезали на опухшие ноги.

Она заметила, что я ее разглядываю, и в то время, как я, ощущая в голове тяжесть, умывался, улыбнулась, поправила перед зеркалом шляпу и, стараясь поднять настроение, сказала полушутя, полуоправдываясь:

— Я чуточку принарядилась… выгляжу моложе, правда? — Оказалось, что она уже сходила к портье и узнала, где живет учитель Новак.

— Улица Лиске, семнадцать, — сказала она, когда мы выходили из номера. — Но сейчас еще рано… Всего три часа. Он, наверное, отдыхает после обеда. Мы можем пока погулять и осмотреть город — баню… старый мост… гимназию…

Мы прошли темный холл. На улице солнце ослепило нас; во мне от головной боли и тошноты снова поднялось раздражение, было неприятно, что мать так вырядилась, — особенно когда мимо проходила какая-нибудь девушка.

Баня, которую мы должны были посетить в жаркий день без намерения выкупаться, была, к счастью, закрыта. Мать сказала свое ставшее уже привычным:

— Жаль! — и добавила: — Тут было замечательно… приезжие приходили сюда посмотреть… Говорили, что такая баня могла бы быть и в самой Вене.

Однако на меня это обыкновенное желтое здание не произвело никакого впечатления. Я заметил матери, что она тогда была моложе и все это ей, видимо, казалось лучше, но она твердила, что я не говорил бы так, если бы видел баню внутри. Мы двинулись дальше узенькими кривыми улочками, причем мать поминутно останавливалась, читала вывески над лавками и радовалась, встретив знакомую фамилию. Она во что бы то ни стало хотела купить мне мороженого, а потом, хотя денег у нас было мало, купила какие-то никчемные безделушки — на память. Так мы потихоньку, от угла до угла, от лавки к лавке, вышли к старому мосту, который знаком каждому по картинке на табачных коробках, и он, высоко изогнутый над Неретвой, показался мне меньше, чем я ожидал. Я рассеянно слушал мать и смотрел на реку, которая бежала под нами, синяя и пенящаяся.

Мы постояли некоторое время. Тени, протянувшиеся от стен и от наших фигур, становились все длиннее. Мать посмотрела на часы и решила, что пора идти: учитель Новак, если и спал после обеда, наверняка уже встал. Пока мы медленно шли улицами, мать показывала мне гимназию, аллею, по которой вечерами прогуливались парочки, место, где по воскресеньям играла музыка, и говорила, что учитель Новак, тогда еще молодой практикант, был, так сказать, нашим ближайшим приятелем, в сущности говоря, более близким, чем Маркичевич, Тишма и Ружичи. Он хорошо играл в теннис, ездил с нами за город, вечерами вместе с другими соседями сидел под ореховыми деревьями перед домом, слушая игру пристава Гайгера на скрипке, а летом, теплыми мостарскими ночами, случалось, подолгу засиживался в саду. Он был очень предупредителен к нам, когда отец ушел в армию, да и в пятнадцатом году, когда мы навсегда уезжали из Мостара. Жена у него немка; ее мы не очень любили. Детей у них было трое. Сыновья, наверное, уже взрослые, а дочь вышла замуж, если только не стала похожей на мать, которая не отличалась ни красотой, ни обаянием. Но учитель был действительно милый человек и настоящий друг…

— Страшно интересно, что-то он скажет, когда нас увидит. Наверное, удивится, станет нас удерживать, но, — тут мать робко посмотрела на меня, — мы, разумеется, не примем приглашения. Мы торопимся, пора возвращаться домой. Ах! — вздохнула она. — Вот было время. Вот было время! — повторила она и, когда мы оказались перед домом, который искали, вдруг посерьезнела, выпрямилась, как солдат при обращении к старшему, и мы вошли в подъезд.

Лестница была темная, узкая, со стоптанными ступенями. На площадке второго этажа мы увидели две двери и с трудом разобрали фамилии жильцов. На третьем этаже было светлее и на желтой медной дощечке значилось крупными черными буквами: «Преподаватель гимназии А. Новак».

— Антон! — воскликнула мать. — Я чуть было не забыла его имя… — Она постояла несколько мгновений в нерешительности, словно не зная, что делать, и наконец нажала кнопку звонка. — Дорогой мой!.. Взрослый мой сын… — сказала она и ухватилась за мою руку: она была взволнована.

Никто не отозвался; похоже, звонок не работал. Мать постучала, сначала легонько, потом сильнее. Было слышно, как в квартире хлопнула дверь, донеслись какие-то голоса, кто-то услышал нас и крикнул: «Сейчас!». Раздались энергичные шаги, и дверь открылась. Перед нами стояла высокая сухощавая мужеподобная женщина в очках, со строгим лицом и смотрела на нас удивленно и даже сердито.

— Вам кого? — спросила она.

— Преподавателя Новака! — Мать учтиво поклонилась. — Он дома?

— А что бы вы хотели?

— Мы бы хотели его повидать. Мы были хорошо знакомы до войны. Вы, может быть… — Мать хотела что-то спросить, но женщина пожала плечами.

— Подождите, — сказала она, притворила дверь и ушла по коридору, слышно было, как она сказала: — Папа… тебя спрашивают. Говорят, что вы были знакомы до войны.

Ответа мы не слышали, но женщина вернулась.

— Войдите! — Она указала в конец коридора, а сама открыла первую дверь слева и исчезла за ней.

Мы вошли. По стенам коридора развешаны виды Мостара в рамках, две-три семейные фотографии и какие-то украшения из соломы. У окна столик с комнатными цветами; в комнате, обставленной на довоенный австрийско-чиновничий манер, массивный коричневый стол с шишковатыми, словно подагрическими, ножками, стулья со спинками и сиденьями из искусственной кожи, стенные часы с маятником, буфет с зеркалом и стеклянными дверцами, за которыми виднелись тарелки и стаканы, этажерка для книг и старинный диван с высокой спинкой, обитый потертым красным плюшем.

За столом лицом к нам сидел седоватый человек с коротко остриженными волосами, в голубой рубашке, распахнутой на худой шее, на которой осталась зеленоватая вдавлинка от запонки. Брюки, подтянутые к самой груди, придерживались помочами, на ногах были шлепанцы, — вообще он производил впечатление человека, только что проснувшегося. Мы, должно быть, оторвали его от приятного занятия — протирания очков и прочих приготовлений к послеполуденному чтению газеты, уже развернутой на столе.

Он встал. Очки и глубокие морщины по обеим сторонам рта придавали его лицу что-то строгое, холодное и педантичное. Он выжидательно смотрел на мать и на меня.

— Вы нас не узнаете? — спросила мать, а я от смущения по-ребячьи жался к ней.

Человек с лицом учителя, продолжая смотреть на нас, с недоумением качнул головой.

— Не припомните? — спросила мать, улыбаясь с некоторой таинственностью.

Учитель ступил на шаг ближе, чтобы лучше нас видеть.

— Простите, — сказал он. — Что-то не припоминаю…

— Гросс… — назвала мать нашу фамилию, точно выбросила на стол козырную карту. — Жена землемера Гросса с сыном.

Но это не произвело никакого впечатления, и на лице учителя ничего не отразилось. Он только моргнул близорукими глазами и, поскольку мы уже некоторое время стояли друг против друга, спохватился наконец и без большой охоты указал нам на стулья.

— Пожалуйста, прошу вас… Так что бы вы хотели, сударыня? — спросил он, когда мы уселись, и сложил руки перед собой на столе, как, видимо, делал в классе, ожидая ответа ученика.

— Мы жили здесь перед войной… в тринадцатом и четырнадцатом годах, — продолжала мать уже несколько менее уверенно, торопясь, словно опасаясь, что ее оборвут. — Мы жили на Хамзичевой улице. Ближайшие соседи, так сказать: вы, мы, инженер Янежич, судьи Дидушицкий и Файфер, семьи Ружич и Радулович. У вас тогда еще не было квартиры, ваша супруга с детьми еще не приехала, и вы, кажется, снимали комнату у какой-то вдовы…

— Да, — сказал он.

— Вы с моим мужем ходили ловить рыбу, играли в саду, под сливами, в преферанс. И в теннис мы играли на офицерском корте… Ах! — вздохнула мать. — Было так чудесно. Жилось без забот, и на все хватало времени. Вспоминаете?..

— Да… конечно… Вспоминаю, — сказал учитель, но я не был уверен, что это в самом деле так.

Наступила короткая пауза.

— А теперь вы снова переехали в Мостар? — спросил учитель приличия ради.

— Нет! — ответила мать и посмотрела на канарейку, которая, щебеча, прыгала на окне в клетке. — Мы живем в Сараеве.

— Приехали навестить родственников?

— Друзей!.. Друзей и знакомых, — пояснила мать. Она пыталась оживить разговор и от волнения принялась щипать бахрому на скатерти. — Чтобы вспомнить старину, — продолжала она. — Двадцать лет прошло с тех пор. Я давно хотела посетить город, где провела свою молодость и лучшие годы жизни. Мы возвращаемся с моря и приехали только сегодня утром. — Тут мать обернулась ко мне, взгляд учителя последовал за нею. — Забыла вам представить, — сказала мать. — Это мой сын Никола. Студент.

— Вот как! Прекрасно! — заметил учитель. — Что он изучает?

— Право, — ответила мать. — В теперешние времена это самое разумное. Знаете… утром мы были в Цернице. Боже, как все изменилось! Все запущено, все пропадает, люди разъехались, поселились какие-то незнакомые…

— Да, сударыня, — согласился учитель, и снова воцарилась тягостная тишина. Он мучительно искал, что сказать, а мать молчала, не зная, как продолжить разговор. Из другой комнаты выглянула женщина, открывшая нам дверь, и посмотрела на нас, как бы желая убедиться, думаем ли мы уходить. Затем она снова появилась со стаканом воды и каким-то лекарством на блюдечке и поставила все это на стол перед учителем, а тот, взглянув на часы, сказал: «Извините!», высыпал порошок себе на язык и запил водой. В комнату вошел белокурый юноша в очках, немецкого типа, снял со спинки стула пальто, надел его и вышел, не глядя на нас.

— Дочь и младший сын, — пояснил нам учитель.

— А старший? — спросила мать.

— В Загребе… уже служит, — ответил он. — Значит, вас опять переместили? — рассеянно спросил он, точно забыл или прослушал то, что ему рассказывала мать, и опять посмотрел на часы, лежавшие на столе.

Он не мог понять, что привело нас в Мостар. Я видел, мы ему мешаем. Снова наступила пауза, и, прежде чем мать раскрыла рот, я дернул ее за рукав и поднялся. То же сделала и она, а за нею учитель.

— К сожалению, мы должны идти, — сказала мать. — Завтра мы уезжаем, а у нас есть еще кое-какие дела.

Учитель кивнул: он нас не задерживал.

— Так до свидания! — продолжала мать. — Я рада, что нашла хоть одного знакомого.

— До свидания, сударыня! Мне было очень приятно… — сказал учитель, распахнул дверь и крикнул: — Елена, проводи госпожу!

Мы еще шли по коридору, а он уже вернулся к столу, сел и взялся за газету; в коридоре нас встретила его тощая дочь, повела к двери и открыла ее, не говоря ни слова.

— До свидания! — сказали мы.

— До свидания! — ответила она, закрыла дверь, и мы спустились на улицу.

Было около шести часов; жара немного спала. Мать, погруженная в мысли, молчала и шла, глядя прямо перед собой.

— Он очень изменился… И я бы его не узнала. В конце концов это и не удивительно после двадцати лет… — проговорила она как бы про себя, но достаточно внятно, чтобы я слышал; так как я не поддержал разговора, добавила: — Жаль! — И мы молча дошли до гостиницы.

Мы устали. Поднялись в номер, но не нашли, чем заняться, спустились вниз, посидели в кафе, выпили пива, я посмотрел несколько старых номеров сараевской газеты; потом мы снова вышли к реке, но тут смотреть было не на что: вода в реке сделалась пепельно-зеленой. Мы вернулись в гостиницу, стало скучно, меня опять разобрала досада.

— Ух! — вздохнул я. — До чего же скучный город!

А позже, когда мы сидели в душном, плохо освещенном ресторане, склонившись над тарелками с гуляшом, стоявшими на несвежей скатерти, я сказал:

— Вот уж поистине прекрасная гостиница, — и не притронулся к ужину; да и мать очень скоро отодвинула свою тарелку, молча встала, и мы сразу же поднялись в номер, чтобы лечь спать. А в номере, раздеваясь в темноте — света мы не зажигали, боясь комаров, — я опять не удержался, чтобы не заметить:

— Нечего сказать, стоило приезжать сюда, тратить зря время! — Мать молча выслушала и это; она сняла шляпу, и я при свете, проникавшем через окно, увидел, как сморщилось ее лицо и затряслись плечи.

Она плакала. Тихо, сидя на кровати. А потом, всхлипывая, принялась упрекать и бранить меня.

— Ты неблагодарный! — говорила она, пока я укладывался на диване. — Тебе трудно было пожертвовать одним-единственным днем… А чем я жертвовала ради тебя! Лучшими годами молодости, как раз здесь… в Мостаре. А ты… из-за одного обеда, из-за одного-единственного дня!..

И стала повторять все сначала; это была ее особенность. Когда она начинала корить кого-нибудь, то никак не могла остановиться. Поэтому я повернулся к стене и притворился, будто сплю, а она говорила и всхлипывала еще некоторое время. Потом я услышал, что она ложится.

Я заснул и проснулся глубокой ночью. Луна светила прямо в окно. Мать сидела в постели и по-прежнему всхлипывала.

Заговаривать с ней мне показалось неловко. Может, ей будет неприятно, что я слышал, как она плачет. Мне не верилось, что это я ее обидел, а что могло огорчить ее так, что заставило проплакать целую ночь, я не понимал. И когда рано утром, с рассветом, мы встали, дабы поспеть на поезд, я притворился, будто не вижу ее опухшего от бессонницы лица и глаз, красных от слез.

В гостинице было тихо. Мы сами снесли вниз вещи, перед входом нас уже ждал вчерашний носильщик и мы, невыспавшиеся, хмурые и расстроенные, понурив головы, медленно поплелись к вокзалу при свете серого утра, предвещавшего облачный и душный день.

Поезд тронулся. Мы уехали…

И еще долго я не знал, почему мать так плакала в ту ночь — до тех пор, пока сам не заглянул двадцать лет спустя в обветшавший дом, где провел детство и лучшие годы молодости.

Перевод Е. Рябовой.

АЛИЯ ДЖЕВЕНИЦА

В нескольких шагах от места, где я стою, начинается мусульманское кладбище и простирается влево и вправо по всему склону горы, а за ним тесно сбитые гроздья ветхих мусульманских домишек, над городом, который дремлет возле реки. Кто живет там? Кто покоится здесь? Кто были те, перешедшие оттуда сюда, на эти голые поляны без деревьев и тени? Не найти ответа на этих молчаливых скалах без всяких пометок и без воспоминаний. Нет ничего беднее окраинных мусульманских поселений, ничего безнадежнее нищенских мусульманских кладбищ. Только белые, голые, островерхие камни, рассеянные в беспорядке и поросшие бурьяном и травой на этом подлинном кладбище — без украшений и красот, без суеты и без надежды. Без следа тонут здесь годы, поселения и люди (ни одного дома старше ста лет, ни одной могилы, чей бы хозяин помнился), и кажется, что именно здесь продолжается и передается из поколения в поколение жизнь и вообще то исконно человеческое, что не помечено ни именем, ни фамилией, ни записью, ни каким-либо другим знаком. И именно это, эта мера человеческого навела меня на мысль прийти сюда, чтобы здесь у мусульман поискать человека, который вплелся и в мою жизнь, чтобы исчезнуть из нее неизвестно куда пятнадцать лет назад.

Звали его Алия Джевеница; по роду занятий он был слуга. Имя не вымышленное. Настоящее. Да и то, что я переношу на бумагу, — воспоминания, а не вымысел. Но что говорит теперь это имя, которое и пятнадцать лет назад мало кого беспокоило даже из тех людей, кто знал Алию. А что может о нем рассказать его род занятий, который не принадлежит к тем выдающимся, по которым люди запоминаются, скорее, это одно из самых низких и постыдных ремесел, которым в Боснии занимаются только люди без образования и специальности, не имеющие ни семьи, ни имущества, — люди, чаще всего без рода, без племени, даже без прежнего хозяина — совсем как муравьи, которые никогда не имели своей родословной.

Так и про Алию Джевеницу не было известно, ни где он родился, ни кто его поставил на ноги и где бросил, а возраст его не мог установить даже военный округ, который по причине узкой груди освободил его от службы в армии как непригодного. Обо всем этом, быть может, чуть больше мог бы рассказать разве что первый хозяин Алии, доктор Заммлер, который и устроил Алию на службу, но то ли потому, что это никого не интересовало, то ли потому, что сам Алия об этом не заговаривал, даже я, столько лет проведший рядом с ним, никогда не спрашивал его и — должен признать — ничего об этом не мог бы сказать.

Доктор Заммлер, о котором я поэтому подробнее должен буду рассказать, некоторое время был нашим домашним лекарем, еще в те времена, когда я был мальчишкой, и был это в общем хороший врач, насколько я слышал от отца и матери, но довольно странный человек: он любил своим пациентам, их родственникам, да и всем людям вообще говорить неприятные вещи, которые никто не мог бы опровергнуть, но которые тем не менее люди выслушивают неохотно и обижаются или стыдятся, если им кто-нибудь говорит об этом в лицо. Поэтому-то он не мог и расширить практику и вынужден был взяться за должность врача на железной дороге.

Что касается меня лично, могу теперь прямо сказать, что я его не любил. А в общем, кто любит докторов? И известное дело, меньше всего причин к этому у детей, которые еще не умеют ценить утешительную роль медицины, а из рук врача должны принимать горькие и неприятные лекарства. Доктор Заммлер к тому же словно наслаждался, прописывая самые горькие и самые неприятные, предварительно напугав меня ими, и нимало не старался облегчить мне их прием. «Сейчас мы пропишем ему один дивный горький порошок, — говорил он, — и, если не поможет, завтра дадим ему еще два или три и хорошую ложку касторки». Маме, влюбленной в свое дитя, повторял, что я недостаточно упитан, слабо развит. «Будет не из красавчиков!» — твердил он, а мама сердилась и снова приглашала его всякий раз, когда я заболевал.

Меня же на самом деле больше всего отталкивал его внешний облик: на мой взгляд, это был до ужаса некрасивый человек. Был он лысый, толстый, с белой кожей, рыжими бровями, желтыми ресницами и веснушчатыми щеками, подрагивавшими при каждом движении. Но всегда опрятен, вымыт и надушен; костюм его был из самого лучшего сукна, красиво сшит и отутюжен, а рубашка чистая, с белыми манжетами и жестким воротничком. На ногах серые гамаши, в руках черная трость с серебряным набалдашником. Да и мама говорила: нельзя, мол, сказать, что он красив, зато человек он очень интересный.

Родом он был из Вены, имел состоятельных родителей, которые рано умерли. Очень скоро он растратил свое состояние и, когда началась Балканская война, подгоняемый долгами и привлеченный обещанной наградой, явился в сербскую армию, которая по всем краям земли искала лекарей, и в самой непосредственной близости от передовых позиций провел некоторое время в тифозных и холерных бараках. И сам перенес тиф, затем перебрался в Боснию, поселился в Сараеве и женился на своей бывшей коллеге, которую привез из Вены. Здесь, в Сараеве, встретил он крушение Австрии, как добровольцу балканских войн новые власти не чинили ему препятствий, даже выплатили причитающиеся вознаграждения, которые в обесцененных кронах представляли не бог весть какое состояние, и за эти деньги, не слушая советов своих друзей, купил он какой-то дряхлый боснийский домишко на левом берегу Миляцки, у самого Требевича, в нездоровой, сырой тени горы, поднимавшейся над ним. С деньгами, которые у него остались, вероятно, из той же самой необходимости, которая заставляла его постоянно мыть и холить свое некрасивое тело, принялся он теперь приводить в порядок и холить свой дом — одаривая его свежими оконными рамами, заново оштукатурив и покрасив, на что ушла уйма денег. Выкрашенный в серо-зеленый цвет дом поистине выделялся среди облинявших соседей, но запах плесени и мышей так никогда из него не смогли изгнать, низкие потолки оставались неровными, окна маленькими, а комнаты плохо освещенными.

В этот дом и пришел служить Алия. Кроме него и доктора, здесь находились еще докторша и прислуга, которая готовила им еду. И докторша была некоторым образом не без странностей: выходила редко и только в обществе супруга, по воскресеньям в нанятой коляске они выезжали за город, раз или два в год навещали знакомых. С визитами они вообще не принимали, в дом никого не приглашали, а пациенты допускались только в приемную в нижнем этаже, отделенную от жилых помещений лестницей и двойными дверями. Докторша оставалась в своей комнате, до изнеможения читала романы и решала кроссворды и по нескольку раз на день заказывала крепкий «настоящий турецкий кофе». Лишь иногда подходила к окну, смотревшему на грязную немощеную улицу, и крайне редко до обеда, когда не было ни пациентов и ни доктора, спускалась в приемную — не столько проверить, все ли там в порядке, сколько из-за того, что не знала, на что убить время. Домашнее хозяйство и прислуга были в ведении ее супруга.

Хотя она и сама была врачом, медициной никогда не занималась. В первые же месяцы практики подхватила в больнице скарлатину, которая дала осложнение на уши, и до такой степени оглохла, что не могла отличить воспаление легких от обыкновенного бронхита. Из-за своей глухоты она не смела выходить на улицу, опасаясь быть задавленной, а в обществе не любила появляться из-за невозможности участвовать в разговорах и чувствуя себя среди людей лишней и униженной. А доктор, вместо того чтобы подбодрить ее, поддерживал в ней ее страхи. «Держит ее взаперти, словно в гареме!» — жаловалась ее мать, и мне было непонятно, ради чего он это делает, насколько я мог оценить, докторше было далеко до красавицы — у нее были крупные выступающие зубы, большие навыкате глаза, тонкие и жидкие волосы, на шее она носила бусы, чтобы прикрыть зоб, и от некрасивого доктора отличалась ровно настолько, насколько женщина может быть привлекательнее мужчины, чтобы не казаться безобразнее его.

Когда Алия пришел в дом, ему выделили в полуподвале за приемной узкую и сыроватую комнатушку, маленьким оконцем смотревшую во двор. Здесь Алия только ночевал — целыми днями он был занят в кухне, в коридорах или вне дома, а круг обязанностей у него был как у всех слуг: рано поутру вымести коридор, лестницу и приемную, узкую площадку перед домом очистить от грязи, пыли или снега, принести хлеб, молоко и утренние газеты, принести уголь, дрова и затопить печь. Затем он шел на рынок, покупал то, что ему поручали; помогал девушке по кухне, из соседней Хивзииной кафаны приносил докторше «турецкий кофе», а пациентам разносил лекарства, потому что у доктора был странный обычай заказывать лекарства в определенной аптеке и самому следить за их изготовлением. Он обедал, мыл посуду и спускался в коридор на первом этаже, служившем прихожей и комнатой ожидания, тут он садился в плетеное кресло и, уставившись куда-то в потолок, открывал и закрывал двери пациентам, когда они приходили и уходили, а когда где-то около пяти часов он провожал последнего больного, наступало самое томительное время: он не знал, что ему делать с собой, — все ему казалось, что он каждому мешает. Ужинал он на кухне, помогал служанке вымыть посуду, запирал все двери и закрывал все ставни на окнах, потому что докторша боялась воров, гасил свет в коридорах и отправлялся в свою каморку. И так каждый день — с той только разницей, что зимой ему больше выпадало хлопот с расчисткой двора от снега, колкой дров и топкой печей, а летом приходилось бороться с пылью и гонять мух. Только по воскресеньям после полудня он был свободен и мог делать все, что хочет. Но и тогда он не знал, чем заняться: в Сараеве у него не было ни родных, ни знакомых и ему некуда было пойти. Правда, он мог бы отправиться на пляж искупаться в Миляцке, поиграть в кости или «чифтека», посетить «Циркусплац», где покататься на каруселях и посмотреть борцов, сходить на Бабича-башту и на Хрид, где устраивались состязания стрелков, любителей выпить и где играли гармоники, а то и пройтись по кварталу и посидеть на лавочке до полуночи. Но он этого не делал. В любой игре и забаве должна присутствовать свобода, смелость и движение, а с наличием подобных качеств нельзя быть слугой или оставаться на одном месте. Поэтому он поглядывал издалека на игры мастеровых и учеников, очень хорошо понимая, что для него и что ему пристало. Ту небольшую плату, которая ему причиталась, доктор сам клал на его имя в банк, и денег для игры в кости и на прочие забавы у него не было, а будучи столь невзрачным, маленьким и робким, к девушкам подойти не смел. Поэтому он без цели слонялся по городу, рано возвращался домой, по плохой погоде вообще не выходил из дому и чаще всего сидел в кафане у Хивзии и просто так посматривал на проходящих улицей людей, редких и праздных посетителей, как они пьют кофе и играют в домино, или помогал Хивзии тем, что молол кофе и чистил джезвы. Служанки он побаивался, особенно толстухи словенки, долгое время работавшей в доме; докторши слушался, а доктора любил и с преданностью бессловесного щенка следил за каждым его движением. Пациенты, знакомые доктора и все соседи знали его только как «докторова Алию», на службе у доктора появился у него легкий пушок на подбородке и верхней губе, здесь он дозрел и до службы в армии, куда его не взяли, здесь он начал постигать буквы, но писать так никогда и не научился, и здесь же, в конце концов, дождался того дня, когда доктора однажды привезли домой в коляске, завалившегося на сиденье, с расстегнутым воротником, в съехавшем на бок галстуке, обессилевшего и побледневшего, чтобы всего полгода спустя после этого первого сердечного приступа проводить на кладбище.

Доктора схоронили. Моя мать и еще две женщины вели под руки докторшу, а Алия брел среди прочих провожающих, погруженный в свои мысли, одинокий и никому не нужный.

Он и потом сидел в коридоре, хотя больных больше не было, занимался и дальше домашними делами, а иногда шел на кладбище, чтобы украсить и привести в порядок могилу доктора. А докторша спустя некоторое время начала выходить, сперва к бывшим друзьям доктора, которые пытались ее развлечь, а потом и в город ради собственного удовольствия. Оказалось, что она была и не настолько глуха, и легко освободилась от своих страхов. Она стала больше заботиться о своих туалетах, ходила в кино, даже приглашала компании к себе в дом, и, поскольку пенсия у нее была невелика, а после смерти доктора осталось не слишком много денег, она решила заняться практикой.

Итак, Алия опять встречал пациентов, правда очень редких, затем шел в кафану к Хивзии посудачить о завтрашней погоде, слушал пение канарейки, клетка с которой висела над дверями, а под вечер возвращался домой и дожидался докторши, чтобы запереть за ней все двери.

Зимой докторша коротко остригла волосы, начала красить губы, а летом уехала в какой-то санаторий в Сербии. Она рассчитала прислугу. Алия остался караулить дом, переселился к Хивзии и на Хивзииной печи готовил для них обоих обед. Но докторша задержалась дольше, чем предполагала; пробыла в отъезде больше чем два месяца, вернулась отдохнувшая, помолодевшая и в отличном настроении и сразу же принялась упаковывать и распродавать вещи. Смеясь, говорила ближайшим знакомым, что выходит замуж и переезжает в Белград, и действительно, вскоре без дальних проводов уехала с частью своего багажа, оставив Алию одного в опустевшем доме. Не сказала ясно, к кому уезжает, а Алии перед отъездом передала сберегательную книжку со всеми его сбережениями, выдала за несколько месяцев жалованье и кое-что на мелкие расходы и на содержание могилы доктора. Через несколько месяцев и она скоропостижно скончалась в Белграде.

Известие это взволновало ее знакомых: докторша еще была сравнительно молода и казалась вполне здоровой. О ее втором муже поговаривали, что он человек без определенных занятий и особого положения не занимает, что у него это уже третья жена, которая умирает так внезапно, о докторше говорили, что это справедливое возмездие за женское легкомыслие, и все жалели Алию, которому она-де по завещанию должна была бы обеспечить будущее. А когда где-то в начале зимы этот ее бывший муж приехал в Сараево, оказалось, что это интересный, с проседью, высокий и серьезный человек с барскими манерами, которого нимало не волновали пересуды провинциалов. Он даже не представился приятелям докторши, с адвокатом посетил дом на улице Скандерии, в течение нескольких дней продал дом и все то из мебели, что там еще оставалось, выплатил Алии причитавшиеся ему деньги и уехал. В пустом доме просидел Алия еще пару недель, а затем в дом вселилась многочисленная бедная семья, которой не требовалось слуг, и Алия должен был выселиться.

Вот так, растерянный и неустроенный, оказался он на улице, и, не зная, куда деться, приютился со всеми своими пожитками в кафане у Хивзии. Поскольку он уже больше не смог жить в доме доктора, он решил обосноваться хотя бы поблизости от него, но место у Хивзии было ненадежным — кафана была одной из тех маленьких, нищенских и заброшенных, где дел-то едва хватало для самого хозяина. Платой ему служила только постная еда, которую он готовил на себя и Хивзию, а мешок со своим скарбом он пристроил возле печи, где и сам спал на узенькой лавке.

Время от времени сюда в кафану заглядывала какая-то дальняя родственница Хивзии Рабия, вдовушка и торговка с Бистрика, она ссуживала у Хивзии деньги или возвращала долг, забирала и приносила после стирки пару скатертей и полотенца и однажды после состоявшегося между ними наедине разговора увела к себе в дом Алию и за небольшую плату предоставила ему маленькую комнатушку, где он мог спать. Принадлежавший ей дом, хотя, по правде сказать, и довольно покосившийся, стоял на видном месте, на той широкой улице, что от Царева моста вела вверх к железнодорожной станции. За домом находился огород, а в нижнем этаже лавочка, где Рабия продавала ту малость овощей, фруктов и прочей зелени, что стояли в паре корзин на пыльных деревянных полках. Помогала ей ее младшая дочь Зухра, а старшая, Шемса, управлялась по дому, привозила товар от сараевских торговцев и отвозила покупателям. Алия, оказавшийся одиноким и покинутым, почувствовал себя здесь хорошо, о нем здесь заботились, одевали и обстирывали, а он ходил на базар, покупал для вдовы овощи, притаскивал их на своем горбу и затем уходил к хозяину кофейни. С некоторых пор по соседству с кафаной Хивзии открылись какие-то лавчонки, и в кафане прибавилось дел, потому что сюда стали заглядывать носильщики, которые разносили товар покупателям, и Алия нет-нет да и подносил мешок-другой, а вечером возвращался к Рабии, словно к себе домой.

Некоторое время спустя вдова заявила ему, что перед людьми дальше ей неудобно держать его на квартире — у нее, мол, две дочери на выданье, а он как-никак взрослый, хоть и свой человек, однако вовсе никакой не родня. Но она видит, что ему приглянулась ее Шемса, да и он Шемсе не противен, и, поскольку человек он честный и с добрыми помыслами, она бы согласилась, только бы между ними был лад, да и в доме и в лавчонке нужна мужская голова. Итак, Алия, хотя сам никогда даже и подумать о том не смел, уже через несколько дней после этого разговора оказался перед ходжой и домой вернулся женатым человеком.

Теперь ему выделили самую лучшую комнату. Шемса была красивая и приятная, полненькая и округлая, еда была хорошая, и он себя чувствовал главой и защитником целой семьи. Нужно было теперь только подыскать ему получше место, которое бы больше отвечало его теперешнему положению и обеспечило ему плату, на которую он мог бы содержать жену и помогать ее семье. Было решено, что он пойдет к кому-либо из общинных деятелей, бывших пациентов доктора, кому чаще других носил лекарства, и попросит его подыскать ему место служителя, посыльного или еще какую службу на трамвае, где, кроме платы, выдавали еще и красивую форму. А пока он работал у хозяина кофейни и в соседнем магазинчике, но больше всего в лавчонке Рабии, торговался на рынке, выбирая овощи и фрукты, сам перетаскивал их в лавку, расставлял по полкам и брызгал водой, чтобы не увяли.

Еще до женитьбы Рабия потребовала с него деньги Шемсе на приданое, и Алия сразу дал, сколько она просила, и притом с такой легкостью, что она раскаивалась, что не запросила больше. Теперь, видя, как он заботился о лавчонке, она попросила денег на расширение и оснащение лавочки и еще предложила ему оставить службу в кофейне и целиком заняться торговлей, и Алия со всей своей радостью сразу согласился. Затем она попросила деньги на ремонт крыши и приведение в порядок двора, и таким образом очень скоро уплыли все сбережения Алии. Дней десять она не беспокоила его, позволив попользоваться своим новым положением, переставлять овощи и фрукты на полках и стоять перед полной товара, свежевыкрашенной лавчонкой, а потом однажды в полдень, когда он возвратился домой с рынка, встретила его Шемса, распухшая от слез. И Рабия и Зухра находились в таком возбуждении, что ему еле удалось узнать, что же случилось. Поутру, когда Шемса убирала двор, она нашла под порогом — вот в этой тряпице замотанные! — колдовские чары, которыми какой-то завистник их счастью и хорошей жизни хотел им напакостить. Шемса на ладони развернула тряпицу и показала кусочки остриженных ногтей.

— Кто через них переступит — не задастся у того жизнь! — объяснила Рабия, а Шемса и Зухра подтвердили.

— Но я не переступал, — попробовал было Алия подать голос в защиту своего счастья, но они не дали ему даже досказать.

— Если не сейчас, то утром, вчера… кто знает, сколько эти чары лежат под порогом.

— И что же нам теперь делать? — забеспокоился и Алия.

— А-ёой! — Шемса принялась голосить и бить себя руками в грудь, а Рабия задумалась и чуть погодя сказала:

— Нет у нас другого выхода, как идти к ходже, его надо спросить.

Уже назавтра с утра пораньше она в самом деле повела их к какому-то ходже в верховья Бистрина, а тот, после того как ему все по порядку рассказали, принялся листать толстенную книгу, сокрушенно охая и покачивая головой, он сказал им наконец, что брак этот из-за злых чар не задается, и, если они хотят освободиться от сглаза, пусть придут в первую пятницу и он их развенчает, а в следующую — может опять венчать. Рабия заплатила десять динаров, потому что у Алии не было уже и таких денег, и все трое отправились домой несколько успокоенные. Ходжа, согласно уговору, развел Алию и Шемсу, а когда неделю спустя настала новая пятница, Шемса уже не захотела идти к нему. Передумала, говорит, больше не хочет жить с балбесом и неудачником, и через несколько дней она и ее мать выгнали Алию из дома.

Ему некуда было идти, кроме как к хозяину кофейни, а тот, зная и свою долю вины в его страданиях, не мог не принять его. Так Алия вновь взялся драить джезвы, молоть кофе, мыть чашки и спать на лавках, только уже без своих сбережений, а до полудня дожидался у магазинов какого-нибудь покупателя, чтобы дотащить корзину. Вот здесь однажды и встретил его мой отец, удрученного, потерянного и оголодавшего, узнал его и привел к нам в дом.

В это время у отца была канцелярия в одной из темных невидных улочек неподалеку от областного суда. Вход в канцелярию был прямо с улицы, вправо вел коридор, темный, словно туннель, а слева сидел продавец старых граммофонов и пластинок, и музыка была слышна в течение целого дня сквозь тонкую перегородку и двери, отделявшие одно помещение от другого. Непосредственно канцелярия состояла из одной обычной комнаты, загроможденной множеством вещей; письменными столами, чертежными досками, стульями, шкафами, пожелтевшими топографическими картами, геодезическим инструментом, пыльными папками и книгами — и поделена перегородкой, за которой была печь и ящик с углем и дровами. И в этом помещении, получавшем свет только сквозь стекло в двери, находились сам отец, мать, которая заводила дела и печатала их на машинке, несколько крестьян и горожан, пришедших по делу, знакомые матери или отца, завернувшие поболтать и выпить чашечку кофе, помощник отца, чертежник, согнувшийся над какими-то планами на своем столе, и Алия — на стуле за перегородкой.

Сидел он молча, почти незаметный; поскольку уже наступила поздняя осень и похолодало, главным его делом было топить печь, заботиться об угле и дровах, приносить кофе, подметать в канцелярии и очищать от ржавчины и смазывать длинные стальные мерные ленты, которыми отец измерял землю. После трудных и голодных дней он казался испуганным, словно пес, увязавшийся за кем-нибудь на улице, и теперь жался к стене, чтобы не быть помехой; он был счастлив, что оказался здесь, в канцелярии, что у него было дешевое жилье, которое отец устроил ему в доме напротив, что опять он обрел опору и тепло, надежное место в мире, бороться с которым он не дорос. Тогда, да и позже, насколько я его помню, был он маленький, с впалой грудью; в одежде с чужого плеча, перешедшей к нему в наследство от доктора или моего отца, он казался еще меньше и худее, вечно широкие брюки висели по бокам, а безбородое лицо, которое не старилось, постоянно покрывалось потом, словно от какой-то внутренней муки. На голове он носил мятую, засаленную феску, линявшую всякий раз, когда она намокала; на ногах — стоптанные башмаки со смятыми задниками, до того широкие, что он, сам неустойчивый и плоскостопый, волочил их по земле, чтобы они не падали на ходу.

Потом отец стал брать его с собой на местность, и годами я видел, как они поутру выходили из города и поздно вечером возвращались домой. Впереди шел отец, уже отяжелевший, в зеленой шляпе, коротком пальто, брюках, защемленных чуть ниже колена, с зонтом или тростью в руке и кожаной сумкой на боку. В шагах двух позади него шел Алия, взвалив на спину четырехугольный мешок, настолько громоздкий и тяжелый, что, казалось, он вот-вот опрокинет его. В одной руке он нес штатив, на плече красно-белые геодезические вешки. Когда они приходили «на место действия», отец устанавливал штатив, расстилал планы и, прицелившись в какой-то прибор, отправлял в определенное направление своего помощника, который тянул за собой ленту и втыкал в землю колышки и красно-белые вешки. В полдень они усаживались на какой-нибудь камень. Алия из мешка доставал узелок с едой, которую им приготовила мать, и они обедали прямо здесь, на невспаханной земле, если их не приглашал к себе в дом какой-нибудь крестьянин. После окончания работы, аккуратно сложив все свои вещи в мешок, двигались они домой, и Алия по дороге говорил обеспокоенному крестьянину, который далеко провожал их, с глубоким убеждением, серьезно, словно по книге читал: «Ничего ты не бойся. Это тебе самый лучший землемер из всех, что может быть. Он тебя не продаст, не обманет. Как он тебе сказал, так и будет, ей-богу, до судного дня». А несчастный крестьянин, как всегда недоверчивый, твердил: «Так-то оно так… все, как ты говоришь, только ты уж посмотри там, чтобы все вошло в план, не выпало бы чего, будет все ладно и за мной не пропадет, ей-богу!» — и еще долго обеспокоенным взглядом смотрел вслед землемеру, который, устало опираясь на трость, шел впереди Алии, тащившегося за ним следом.

Постепенно между ними двумя возникло что-то иное, чем только отношения между хозяином и слугой, — определенная теплота и человеческая связь близких сослуживцев, пары неутомимых спутников и работников, которые в одиночестве с ранней зари и до позднего вечера, в дождь и в непогоду, молча шагают по своему делу обочиной и проселочными разбитыми дорогами и, о чем думает каждый из них, знают только они одни. Отец любил Алию, как защитники любят своих подзащитных — он находил оправдание всему, что делал Алия, и защищал его, когда мать советовала ему подыскать парня получше и поопытнее, а Алия любил отца, как слабые и беззащитные любят тех, кто их охраняет и защищает, — он сопровождал каждое движение отца, словно опасался, что отец убежит и оставит его одного, беспомощного на этом свете. Те вещи, которые отец доверял ему: кожаную сумку, штатив, доску, вешки, мерную ленту, — он содержал в порядке, чистил и смазывал, а всех остальных домашних, народ в канцелярии, да и себя и свои вещи словно бы не замечал. Меня он провожал на станцию, когда я уезжал учиться, встречал, когда возвращался на каникулы, и похоже, не принимал меня всерьез, как зеленого юнца, который только и смотрит, чтобы причинить отцу как можно больше неприятностей и забот. А когда на следующий год, во время каникул, я, после того как некоторое время просидел в тюрьме, вернулся домой, напичканный передовыми идеями, точно шиповник зернами, и попытался сблизиться с ним, приветствуя его: «Здравствуй, товарищ Алия!» — уговаривал его идти в рабочий клуб, чтобы записаться в профсоюз, и давал ему газеты и брошюры, которых он, к счастью, не мог прочесть, какое-то время он терпел все это, как терпит одряхлевший домашний пес, когда дети дергают его за уши, а затем, когда я стал ему слишком досаждать своими советами и объяснять, что отец эксплуатирует его, он начал меня сторониться и избегать.

Мне казалось, что он живет у нас уже целую вечность, хотя внешне он совсем не менялся. Мы считали его почти членом своей семьи, чем-то, что со временем срослось с нами, стало составной частью нас самих, а люди — наши соседи, торговцы, у которых мы покупали, знакомые, друзья, кофейщик, у которого мы брали кофе, почтальон, разносчик газет, просители из суда и дети с улиц, по которым он ходил, — все его теперь знали только как Алию — землемера Гросса или просто «землемерова Алию». Жил он все в той же комнатенке, что была в доме через улицу от канцелярии; в кофейни не ходил, дружбы и знакомства не заводил. Никаких страстей и желаний у него не было (разве что иногда покуривал, и сигарета всегда торчала у него в правом углу рта), ни особых интересов, ни привычек. И я, молодой человек, преисполненный амбиций и надежд, спрашивал сам себя с оттенком самодовольства и высокомерия: для чего живет этот тихий человек? Чем живет этот человек, у которого нет ни наслаждений, ни радости в жизни, ни ремесла, ни любимого занятия, ни близких, ни семьи, ради кого надо жить; человек, который не может на этом свете ничего исправить и изменить, который не любит, чтобы жить во имя любви, и не ненавидит, чтобы жить во имя ненависти и мщения, который ничего не ждет и которому будущее ничего хорошего не сулит? Живет только потому, что боится смерти, по инерции: оказался в живых, вот и не может иначе?

Именно в это время я снова очутился в тюрьме. Теперь это было несколько иначе, чем в студенческие дни: об этом стало известно всему городу, а знакомые отца отвернулись от него и, если им случалось встречать его на улице, делали вид, что не замечают. Все это время Алия приносил мне еду, и я через окно камеры мог видеть, как он с судками в руке ждал у ворот, когда подойдет его очередь передать мне то, что он принес. Раза два-три его пускали ко мне на свиданье, однажды, когда мы здоровались с ним за руку, я ощутил у себя в ладони какую-то записочку — поручение, которое его просили передать мне, — и на какое-то мгновение в глазах его блеснул теплый огонек соучастия и человеческой солидарности. Для Алии это было много. Однако, когда, выйдя из тюрьмы, я встретился с ним и хотел выразить ему свою благодарность, он поник головой, отдалился и снова ушел в себя, в это свое состояние робости и апатии.

С той поры события стали разворачиваться стремительно. Началась война — далеко от нас, но словно гроза она приближалась к нашим границам. Мать, сперва не желавшая слышать о ней, теперь все пугалась, а меня призвали в армию. Алия, отец и мать проводили меня на станцию, и я уехал — чтобы больше никогда к ним не вернуться.

Месяц спустя после моего отъезда немцы и усташи уже были в городе. Отец вынужден был оставить свою работу, а Алия, убрав инструменты и столы, стоял перед канцелярией, хотя ее давно уже занимал какой-то часовщик. Поскольку у отца больше не было работы, а потому и денег, чтобы платить помощнику, он подыскал Алии место у общинного землемера, и Алия опять шагал по городу с мешком за плечами и геодезическим инструментом в руках. Питался он и впредь у нас, а затем и переселился в дом, в бывшую кладовку, которая теперь освободилась; а поскольку отец и мать почти не выходили из дому и не имели права входить в магазины, Алия ходил за самыми необходимыми покупками. Он ничем не изменился. Как и прежде, феска была мятой и засаленной, а одежда неглаженой и в пятнах. Домой он являлся усталый и вспотевший, садился в кухне на ящик с дровами, говорил мало, разве только когда его о чем спрашивали, и, хотя уже само его присутствие для отца и матери представляло некоторое утешение, в дом оно не вносило бодрости, с ним, таким тихим и удрученным, все казалось еще печальнее и безнадежнее. И в его привычках ничего не изменилось. Он, как столько людей вокруг, не воспользовался случаем получить лучшую службу или прихватить себе чужого, хотя и не осуждал тех, кто это делал. Он не ругал усташей и немцев, но и не останавливался, чтобы приветствовать проходящие войска, — молча шел по своим делам, глядя себе под ноги, и жил и вел себя, словно ничего не случилось и он ничего не видел вокруг себя и, только когда мать и отец спросили его, как у него дела и как он ладит с новым землемером, лишь тогда, не будучи красноречивым, отмахнулся рукой и усмехнулся краем рта, что должно было означать: «Эх, нет больше того, что было!»

Так продолжалось почти год. В доме стояла мертвая тишина; окна почти всегда были занавешены. Отец и мать постепенно таяли, каждый день приносил с собой новые беды и несчастья, кошмар лег на весь город, и казалось, что и наш дом окружен и кольцо вокруг него сжимается все плотнее. Однажды арестовали отца. Алия и ему носил еду, ждал перед тюремными воротами, когда вернут судки, и все тем же своим темным, преданным взглядом выглядывал его в оконцах, забранных решетками. Затем отца выпустили, и некоторое время спустя взяли мать. И опять Алия носил и приносил судки, шел к тюрьме, ждал и возвращался, до тех пор пока мать не освободили. А потом пришли за обоими.

Было, я так думаю, воскресенье, и Алия оказался дома, когда раздался в дверях звонок и отцу и матери велели сразу же собраться и следовать за ними. Их не надо было торопить. Они ждали этого, и, хотя было лето, у них наготове были теплые вещи, крепкая обувь и две сумки с самыми необходимыми вещами. Отец собирался молча — он был горд и не хотел показывать, насколько ему тяжело. Он надел короткое пальто, рабочие брюки и ботинки и забросил за спину сумку побольше. Мать взяла ту, что поменьше, а когда вышла и закрыла за собой дверь, не выдержала и заплакала. На улице было мало прохожих, но в окнах прилегающих домов народу было порядочна. Люди смотрели, как уводят землемера Гросса. Отец с поникшей головой шел в сопровождении конвоиров, а мать, До крайности взволнованная, подняла взгляд и вдруг закричала; «Нас уводят! Вот нас уводят! — повторила и добавила сквозь слезы: — Больше мы не вернемся!» Отец обернулся, приостановился и взял ее за руку. Головы в окнах исчезли, несколько окон захлопнулось, отец и мать двинулись дальше между конвоиров, а в трех шагах за ними, как ходил за отцом на работу, шел Алия, но только без мешка, без штатива и красно-белых геодезических вешек. Так он и провожал их через весь город, до тех пор пока перед ним не захлопнулись ворота. Затем он не спеша возвратился домой; нашел дверь запертой и опечатанной и, не зная, куда податься, сел на порог и оставался так до ночи. Соседи какое-то время еще видели, как он крутится возле дома, а затем, когда он потерял всякую надежду и когда в дом вселились чужие люди, пропал, и больше о нем ничего не было слышно. Один знакомый отца сказал мне, что он не искал работу и умер где-то в квартале бедноты.

Он умер, и это все, что я о нем слышал, и никто мне не мог сказать, где он похоронен. «Кто знает, где кто здесь лежит!» — отвечали мне, пожимая плечами, и показывали на бедняцкие могилы по склону горы.

Отец и мать больше не вернулись. И о них ничего не было слышно. Но после них остался я, чтобы, подобно Уленшпигелю, носить на своей груди родительский прах, в судах и канцеляриях сохранились планы, начерченные рукой отца, остались улицы, проложенные по его чертежам, и дома, воздвигнутые на его фундаменте. А что осталось после Алии? Что осталось сделанное его руками? — спрашивал я, тщетно разыскивая его могилу на этих пустых склонах без дерева и тени. Для чего жил он, у которого не было ни семьи, чтобы его поминать, ни знакомых, чтобы помнить о нем, у кого даже могилы нет, чтобы хоть она сохранила его имя? Ничего нет, что говорило бы, что на этой земле прожил свой короткий век Алия Джевеница, слуга и бедный человек, без всего того, что отличает людей с именем, значением и положением, но человек добрый и честный, который обладал верностью — одной из редчайших человеческих добродетелей!

Может, потому я и взялся написать это, чтобы сделать все, что в моих силах, дабы сохранить его имя, хоть на короткое время, и передать его предназначение еще какому-нибудь живому человеку.

Ибо, не будь у каждого из нас своего предназначения, чего бы стоила жизнь человека на земле?

Перевод Р. Грецкой.

ОСТОРОЖНОСТЬ*

Когда ему было четырнадцать лет, случилось так, что его старший брат, купаясь во время каникул в ручье, который и ребенок перешел бы вброд, погиб странной и нелепой смертью: прыгнул с крутого берега в узкий омут, образовавшийся на том месте, где брали песок и гальку для дороги, и больше не вынырнул — ударился головой о дно, потерял сознание и захлебнулся, прежде чем растерявшиеся товарищи успели его вытащить; а может быть, при прыжке в холодную воду, после пребывания под жаркими лучами солнца, отказало сердце.

Городок был маленький, а несчастье — большое; юноша, который незадолго до этого сдал экзамены на аттестат зрелости, был самым красивым парнем в городе и отличным спортсменом. Говорили, что он играл в команде «Славия» и плавал со временем, близким рекорду страны; случай был из ряда вон выходящим; о нем писали в местной газете и еще долго говорили в школах и семьях, особенно в тех, где были подростки. Я не стал бы о нем упоминать, если бы позже не выяснилось, что он оказал глубокое воздействие на младшего брата погибшего: нашего школьного товарища и сверстника. Под влиянием этого трагического и страшного события он стал необычайно осторожным и осмотрительным, начал избегать риска и вообще всего, что могло бы поставить его в неопределенное, неясное, шаткое положение, — шла ли речь о детских играх или о тех решениях, которые время от времени приходится принимать каждому взрослому человеку.

Правда, выводы такого рода легче делать, чем обосновывать. Они диктуются рациональным характером нашего мышления и привычкой отыскивать причину каждого следствия даже в тех случаях, когда ее трудно найти в бесконечном ряду взаимосвязанных фактов, составляющих нашу жизнь. Как бы то ни было, явное недоверие к жизни, стремление обезопасить себя от всех ее превратностей, предвидя заранее все возможные беды, — особенность, которая чем дальше, тем явственнее обнаруживалась в нашем товарище, легче и проще всего объяснялась именно этим.

До этого случая, да и некоторое время спустя, он был общим любимцем. Мы, его товарищи, девочки, учителя, да и наши родители, твердившие о нем чаще, чем нам бы этого хотелось, — все, каждый на свой манер, любили его любовью, выражавшейся то в безграничном восхищении и безусловном подчинении, то в мягком, отеческом внимании, с каким относились к нему даже самые неприветливые учителя. И в самом деле, как я помню, это был необычайно милый и красивый мальчик. Чистый и аккуратный, в коротких штанишках, рубашке и курточке, которые были не хуже и не лучше наших, он всегда казался хорошо одетым, а лицо у него было гладкое, румяное, открытое и ясное и оставалось таким на протяжении всех школьных лет, даже тогда, когда наши лица огрубели, обросли пухом и разукрасились прыщами.

Учился он прекрасно, без всякого труда, играючи, и, казалось, отличные оценки в его дневнике появляются сами собой, в каком-то заранее определенном порядке, словно нить, разматывающаяся с клубка. А проще говоря, он быстро схватывал, всегда знал то, о чем его спрашивали, отвечал легко и речисто и скромно садился на свое место, когда ему разрешали. Во время письменных контрольных он находил способ подсовывать нам решения, на уроках подсказывал, как самый смелый и ловкий, был зачинщиком проказ и капитаном футбольной команды. Он настолько выделялся среди нас, что учителя даже не ставили его в пример, а нам не приходило в голову сравнивать себя с ним. В нем не было пресмыкательства и подхалимства, свойственного первым ученикам, мы не видели в нем ни соперника, ни обузы для себя — он раз и навсегда был признан первым, бесспорно лучшим из нас, самым блестящим, с самым прекрасным будущим.

И именно поэтому, вернувшись той осенью в школу и собравшись в классе за партами, которые были больше и просторнее прежних, мы с любопытством и трепетом ждали его прихода. Но когда он наконец появился в дверях и, поздоровавшись с нами кивком головы, прошел на свое постоянное место — вторая парта слева, — мы не увидели в нем ничего особенного, разве что он чуть осунулся и побледнел. Но это впечатление, как и то, что некоторое время он был спокойнее, сдержаннее и тише, чем раньше, видимо, исходило от нас самих: мы считали, что к нему надо относиться бережно, с особым вниманием, а он поэтому не мог держаться с нами так же свободно и непосредственно, как прежде. Впрочем, это продолжалось всего месяц-другой, вскоре мальчишеские шалости, школьные заботы и непонимание всезавершающей и неотвратимой сущности смерти, столь свойственное детству, заставили нас забыть о трагическом случае. Все пошло по-старому, только теперь мы стали взрослее, а Иван, как нам казалось, серьезнее. Но когда в конце года у нас произошел конфликт с учительницей, сердитой и раздражительной старой девой, и на совещании заговорщиков было решено увести с ее урока весь класс, он, к великому нашему изумлению, посоветовал нам поразмыслить и не делать этого. «Это опасно, — сказал он, — а никаких шансов на успех я не вижу». Ошеломленные, мы навалились на него со своими доводами, но он упрямо продолжал стоять на своем. «Затея бесперспективная, и я не хочу рисковать», — сказал он, и это было впервые, когда он произнес фразу, которую мы потом часто слышали от него.

Оказалось, впрочем, что он был прав.

В то время я часто бывал у него. Отец его был бухгалтером, мать, кажется, учительницей, жили они в узком переулке, на третьем этаже неприглядного, облупившегося дома с темной, запущенной лестницей. Однако в квартире у них всегда было уютно, тихо и спокойно. Ничего похожего на ту шумную суету, к которой мы все привыкли у себя дома. Обычно мы сидели в его комнате. Мать, седая, но с еще свежим лицом, ненадолго наведывалась к нам, иногда в дверь заглядывал отец, отпускал какую-нибудь шутку и скрывался, а в разгар занятий нас угощали кофе с молоком и вкусным домашним пирогом. Занимались мы у окна, за столом Ивана, на котором все тетради и книги были аккуратно сложены и обернуты в белую чистую бумагу. Когда смеркалось, снова входила мать или старшая сестра и заводила с нами разговор, чтобы напомнить, что время позднее и пора отдохнуть.

Я любил бывать в этом доме. Все тут было чисто, тщательно прибрано, повсюду ощущалась теплая семейная атмосфера. Я уходил оттуда успокоенный и серьезный; меня смущала только фотография погибшего брата, обвитая флером и висевшая над столом Ивана, словно напоминание о страшном событии и о том, чтобы он шире открывал глаза, не бросался слепо в воду и не доверялся течению, каким бы тихим и безопасным оно ни казалось. В моем детском воображении рисовалась картина — Иван перед этим портретом, точно перед иконой, отчитывается каждый вечер о своих поступках. И мне, по-мальчишески влюбленному в него, казалось, что эта фотография отделяет его от нас; а он и в самом деле тогда и в последующие годы мало-помалу, сперва незаметно, а затем все очевиднее, отходил от нашего круга.

Мы почувствовали, что в некоторых вещах уже не можем положиться на него. Когда мы украдкой начали курить, он к нам не присоединился; когда мы, нарушая запреты, ходили на танцульки, он только раз или два заглянул в зал и больше не появлялся там. То же повторилось с кафе, биллиардом, картами и даже футболом; в седьмом классе гимназии он забросил и этот вид спорта, которым еще занимался. Когда мы в том же классе стали сильнее интересоваться девушками и принялись ухаживать за прислугой из Иванова дома, он сказал нам, что эти девицы опасны: «Нагуляют себе ребенка с солдатом в парке, а потом вешают его на другого!» — и больше не взглянул на нее. Когда мы, подбиваемые студентами и преподавателями, кричали на улицах и сжигали итальянские флаги, он заявил, что не хочет, чтобы его арестовывали и избивали за здорово живешь. А когда мы в ту весну из-за неудовлетворенной юношеской жажды любви окончательно испортились, начали прогуливать занятия, приносить в гимназию фальшивые справки, пьянствовать и посещать по вечерам известную улицу, украшенную красными фонарями, он интересовался нашим времяпрепровождением и рассказами, где все было изрядно приукрашено, но, сколько мы ни уговаривали его пойти с нами, все было тщетно. И на это у него был готовый ответ: «Вот накроют вас и выгонят из гимназии, а то подцепите какую-нибудь болезнь и будете каяться всю жизнь».

Оказалось, и на этот раз он был прав — по крайней мере в том, что касается гимназии. Его авторитет у учителей даже вырос: на переходном этапе от отрочества к юности, говорили они, Иван оказался наиболее зрелым и серьезным. Признавали это и мы, хотя он уже давно неприметно перестал быть нашим идолом и любимцем. Молодости не нужны такие увлечения, которыми подростки заменяют любовь к родителям.

Интересы наши определились уже настолько, что нельзя было найти ученика, который бы по всем предметам учился на пятерки, а Иван все меньше походил на человека, способного вызывать у нас восторг, хотя явно старался не только сохранить, но и повысить свой авторитет. Не проявлявший в младших классах особого честолюбия и схватывавший все легко и быстро, он теперь налег на учение и работал целыми днями и вечерами, читая гораздо больше того, чем требовалось в школе. Он изучал все, особенно языки, считая, что в жизни все может пригодиться, и накопил запас знаний, необычный для школьника. Латинских писателей он читал в оригинале, штудировал Дарвина, Канта, Шопенгауэра и Ницше; именно от него мы впервые услышали о Бергсоне, Кроче и Вейнингере; а больше всего с настоящим интересом и пониманием он занимался в это время физикой, химией и математикой. Дома он устроил маленькую лабораторию, зачитывался сложными специальными исследованиями, как романами, и засыпал нас, если мы имели неосторожность поинтересоваться, именами, теориями и учениями Герца, Максвелла, Пуанкаре, Лобачевского, Планка и Эйнштейна. Вообще вся эта его жизнь почти не была жизнью в настоящем — гораздо больше она была упорной, всеобъемлющей подготовкой к будущему, ради которого стоило отказываться от многих удовольствий, тем более что, по общему признанию, это будущее обещало быть блестящим и исключительным. Все мы, необузданные юнцы, чувствовали, что уже урвали кое-что от будущей жизни, и только он неукоснительно готовился к тому, чтобы взять от жизни все, что только позволяли его возможности, и нам, как, впрочем, и преподавателям, казалось — это будет немало. Как-то на последнем году обучения учитель литературы, чудак и, кажется, неудавшийся литератор, дал несколько необычное задание: описать двадцатилетний юбилей нашего окончания гимназии. Ответы были разные, своим одноклассникам мы отводили в будущем блестящие, печальные или смешные роли, но помню, что Ивана Гранджу — так его звали — мы все представляли себе как важную и значительную личность: профессор университета, известный, прославленный ученый, лауреат Нобелевской премии, видный, богатый человек, депутат и даже министр.

Мы кончили гимназию и отпраздновали это событие. Все выпили больше, чем нужно, все, включая преподавателей, — кроме него. На рассвете мы забрели в какую-то захудалую кофейню, где в саду за чашкой кофе протрезвились, и тут пошли разговоры о том, кто чем думает заниматься. Одни собирались на медицинский, другие — на технический, третьи — на факультеты философии и естествознания; он в это время оказался рядом со мной и, как мне почудилось, немного грустно сказал: «На юридический!»

Я удивился. Мы поднялись и пошли домой молча. Но он не выдержал.

— Знаешь, — сказал он, беря меня под руку, — я колебался, но теперь твердо решил. Право — все-таки самая надежная вещь! Оно дает человеку возможность самого широкого выбора: суд, администрация, адвокатура, банки, страховое дело, не говоря уже о дипломатии и журналистике. А математика или физика?.. Если бы я был уверен, что стану ученым, я сразу бы за них ухватился… Но быть преподавателем гимназии, жить с вечным опасением, что тебя уволят или переведут в захолустье — ну нет… Уж лучше право.

Не помню, что я ему сказал. Мы попрощались, он побрел вниз по улице, опустив голову, задумавшись и, по-моему, расстроенный. И мне было как-то не по себе — казалось, будто я присутствовал при его поражении, первом на моих глазах. Это мучительное ощущение прошло вместе с похмельем, и мы расстались на целый год: он отправился учиться в Загреб, я — в Белград, летом он дома не появлялся — уехал к дальним родственникам в какой-то провинциальный городишко, чтобы в тишине готовиться к экзаменам.

Этот год еще не сделал нас такими чужими, чтобы не интересоваться друг другом, и, делясь на досуге радостями и невзгодами студенческой жизни, товарищи сказали мне, что Иван готовится.

— Хочет быть уверенным, что сдаст на отлично, поэтому и не стал сдавать в первый срок! — сказал один из них.

— Не занимается спортом, не ходит ни в кафе, ни в кино, не гуляет с девушками, избегает всякой политики, сидит в библиотеках, дискутирует в семинарах по вопросам права и пишет заметки в специальных журналах.

И в самом деле, мне показали в «Правоведе» и «Юридическом вестнике» несколько заметок, подписанных инициалами «И. Г.», и две-три короткие рецензии под псевдонимом Арбитр. А поскольку эти сухие, специальные журналы, видимо, не могли удовлетворить его амбиции, несколько месяцев спустя я встретил его имя в «Культуре» и «Арсе» — левых, авангардистских и снобистских изданиях «по вопросам искусства, культуры и общественных наук», где ему предоставлялось больше места и возможности быть замеченным. Он опубликовал несколько теоретических статей, длинных и чрезвычайно сложных, цитировал в них «Капитал», «Немецкую идеологию», «Происхождение семьи», «Тезисы о Фейербахе», ссылался на «Анти-Дюринг», упоминал Рикардо, Адама Смита, Плеханова, Гильфердинга и прочие авторитеты, бывшие тогда в моде, и его фамилию в оглавлении журналов можно было увидеть рядом с фамилиями Цесарца, Галогажи, Крлежи и Рихтмана. При внимательном чтении в его работах обнаруживалась сотня ссылок и оговорок (собственную точку зрения он обычно прятал за цитаты, а все утверждения и выводы облекал в сложнейшие специальные формулировки). В разговорах — в это лето он приехал домой — он был менее осмотрительным и менее скромным. В нем появилось что-то от спеси загребского барича — он кокетничал кайкавским диалектом и, как всегда, был хорошо, даже щегольски одет. Брюки его были неизменно отутюжены, он носил галстук-бабочку и платочек в верхнем кармане пиджака. Знал он много, хотел произвести впечатление, что знает еще больше, свою эрудицию выказывал с каким-то хвастливым высокомерием, и при разговоре с нами, его бывшими товарищами, на лице его играла надменная усмешка человека более зрелого, лучше знающего жизнь и смотрящего на вещи с более высокой точки зрения. Весьма скоро ему удалось отдалить себя от нас. Впрочем, он не так уж и искал нашего общества, вращался главным образом в кругу студентов последних курсов, художников, молодых преподавателей, юристов и сидел с этими представителями тонкого слоя интеллектуальных сливок провинциального общества перед кафе на променаде, вечно с книгой в руке и последними номерами журналов на столике, дискутируя о сюрреализме, Крлеже, Валери и Прусте, Шпенглере, Тальгеймере и Деборине, Фрейде, Адлере и Юнге, космических лучах и четвертьтонной музыке, щеголяя при этом незнакомыми нам словами и терминами, ссылаясь на недосягаемые для нас авторитеты; и мы казались себе невеждами, долженствующими сокрушаться о своем невежестве.

Он уехал в конце лета, а где-то в начале следующего года обнаружилось, что ему все же не удалось предусмотреть и избежать искушений. Зимой, когда в Сараеве выпал самый большой снег, я неожиданно встретил его на улице — в наручниках. Я наткнулся на Ивана у здания полиции, когда его выводили из автомобиля. Он видел меня, но притворился, что не заметил, был бледен, испуган и встревожен, без пальто и галстука, какой-то помятый, заросший; понурив голову, не глядя по сторонам, он скрылся в тюремных воротах. Но там он оставался недолго. Уже через месяц его выпустили, и, прежде чем мы успели с ним связаться, он покинул город, даже не сказав никому, точно стыдился того, что с ним произошло. И только позднее от товарищей, оказавшихся с ним в одной камере, мы узнали, в чем было дело. Летом он принес одной студентке чемодан с двойным дном, под которым были спрятаны нелегальные материалы. Студентка была арестована, выдала его, и его арестовали. Защищаясь, он утверждал, что просто оказал ей товарищескую услугу, не зная, что находится в чемодане. Ему удалось выпутаться, и мы никогда не узнали, что же там было правдой.

С тех пор он берегся еще тщательней. «Это был суровый урок, — сказал он мне однажды, — не могу себе простить этой глупости». И, точно желая сам себя наказать, зарылся еще глубже в книги и в течение некоторого времени не публиковал своих заметок и рецензий, разыгрывая из себя человека, с трудом оправляющегося после какой-то тяжелой болезни. Он и в самом деле похудел, стал небрежен к своей внешности, говорил тихим голосом, так что его трудно было расслышать и с метрового расстояния. Но это не помогло: его статьи в журналах создали ему репутацию специалиста по общественным наукам, а цитаты, которыми он пользовался, и этот злосчастный арест, наручники, в которых он прошел по провинциальному городу, небритое лицо, расстегнутая рубашка и тоненький пиджак на морозе — все это привело к тому, что о нем заговорили как об опасном заговорщике и революционере. И действительно, он попал в картотеку полиции и, сам того не желая, заслужил славу, которая ему не принадлежала и от которой он так и не смог полностью освободиться.

Некоторое время о нем ничего не было слышно. Когда началась война в Испании и в мире усилились политические движения и забастовки, он защитил диплом, стал доктором права, и это помогло ему оказаться вне сферы опасной активности, снова охватившей университет. Он держался в стороне, выжидая, чтобы новые молодые люди, которые выступали в журналах, подавали реплики на лекциях и дискуссиях, произносили речи в аудиториях и кричали на улицах, хорошенько выговорились и стукнулись головой о стену. Он ждал, что время покажет его правоту, и дождался. Все завершилось поражением, как он и предвидел, взаимными обвинениями, сведением счетов, дискуссиями в журналах. Он опять начал печатать специальные статьи, но теперь уже в нейтральном «Нашем обзоре», и я, в то время окончательно потерявший веру в него, подозревал, что с помощью этих статей он пытался закрепиться в университете в качестве ассистента. Как бы то ни было, в Загребе у него ничего не получилось, он вернулся в Сараево и, не устроившись в суде, занял место помощника адвоката.

Его принципал был человеком либеральным, с прекрасной репутацией и отличной практикой. Хороший юрист, великолепный оратор, притом красавец и сердцеед, не любивший работать, он предоставил контору попечениям помощника, и, таким образом, вскоре мы получили возможность видеть Ивана в суде, с портфелем и актами под мышкой. По вечерам он снова сидел перед кафе на променаде в обществе виднейших интеллигентов города и курил трубку.

Одно время он находился в связи с разведенной женщиной, имевшей весьма свободные манеры и одевавшейся вызывающе. И сам он по мере роста своих доходов все больше походил на сноба. Присутствовал на всех важных процессах, приобрел репутацию благонамеренного, прогрессивно мыслящего человека, которому следовало бы фигурировать в списке демократов и умеренных оппозиционеров на первых же выборах. А в наиболее влиятельных кругах о нем говорили как о способном молодом человеке, который, имея хороший заработок и еще лучшие виды на будущее, наконец образумился и отказался от заблуждений молодости. Он был на верном пути к блестящей карьере.

Но как раз в это время с ним случилась неприятность, которая ему сильно повредила, спутала его планы и снова привела ко мне.

Он познакомился с одной работницей, очень молодой, скромной и чрезвычайно красивой. Она совсем потеряла голову оттого, что такой интересный и образованный молодой человек увлекся ею, да и ему понравилась хорошенькая и свеженькая девочка. Правда, эту свою связь он не афишировал: вечерами они гуляли по переулкам, воскресными днями ездили по мало-посещаемым публикой местам для загородных прогулок и, так как жил он еще у родителей, встречались сначала у него в конторе, а затем в ее комнатке, в бедном квартале на склоне горы. И случилось то, чего он боялся еще гимназистом, — девушка забеременела. Дело, может быть, и уладилось бы, если бы не два обстоятельства: он не смел послать ее к врачу, боясь ответственности, если все раскроется, а пойти на риск и вступить в брак с девушкой, с которой его не связывало ничего, кроме ласк, да к тому же воспитывать ребенка, когда он должен был содержать родителей и заботиться о лечении отца, заболевшего раком, — на это он тоже не мог отважиться. И он прибегнул к самому худшему: решил пренебречь всякой порядочностью и, наступив на горло собственному чувству («И я многим пожертвовал, Никола!» — говорил он мне, чуть не плача), устроил ей несколько сцен ревности, совершенно, впрочем, неоправданных, и наконец покинул плачущую девушку, говоря, что знать не желает ни о ней, ни о ребенке, который, по всей вероятности, не его и которым его просто шантажируют. И так далее. Девушка, разумеется, рыдала, говорила, что не переживет позора, и действительно чуть не умерла: безуспешно испробовав разные способы освободиться от беременности, она прибегла к корню алтея, страшному средству, о котором ей сказала соседка. В мучительных конвульсиях, посиневшая, она сутки пролежала у себя в комнатке, обезумевшая от боли, твердо решив умереть, пока соседи не услышали ее стоны и не взломали дверь, подоспев в последнюю минуту, когда девушка была уже при смерти. Происшествие получило огласку, им заинтересовалась полиция, у которой еще был зуб против Ивана; но дело на том бы и кончилось, если бы какой-то дальний родственник девушки, рабочий, не сделал из него политического вопроса и не поднял на ноги профсоюзы. Разгорелся скандал, Ивана публично оплевали, и надо полагать, у него не обошлось без неприятностей с шефом, который дорожил прогрессивной репутацией своей конторы. В такой ситуации Иван и отыскал меня и в позе потерпевшего крушение, со слезами на глазах исповедавшись в своих слабостях и заблуждениях, утверждал, что совершенно убит, готов все исправить, если это только возможно, и уверен, что никого больше не полюбит и никогда не женится. Как и в тот раз, когда он вышел из тюрьмы, он снова притих и перестал показываться, его нигде нельзя было увидеть вне службы — вечно занятого, сосредоточенного, преданного делу. Он опять опустился, поседел, начал носить очки, сгорбился, волосы на висках поредели. И в то время как в Сараеве бушевали новые молодые люди, он ходил только из дому в контору и из конторы домой — и так встретил войну.

Он был мобилизован, провел две недели в блужданиях из одной части в другую и в этом хаосе, перед самой капитуляцией, оказался в Сараеве в мундире пехотного поручика. Мы случайно встретились на улице. Взволнованный и растерянный, он говорил, что дела обстоят из рук вон плохо и что нужно как можно скорее скрываться куда угодно — в горы, в лес или куда-нибудь на юг. Но и неделю спустя, когда немцы уже расхаживали по городу, я видел его мимоходом на другой стороне улицы — он еще не решился уйти. Дней через десять мы передали ему, что усташи начали аресты. Он позвал меня к себе, долго расспрашивал, верны ли наши сведения, где лучше спрятаться, не попадет ли он из огня да в полымя, сколько, по моему мнению, может продлиться война и уверен ли я, что немцы не победят. Он сказал, что еще подумает, и дождался-таки — его арестовали. Выручили его какие-то родственники, а вскоре ему снова представилась возможность принять решение: из отряда, действовавшего в окрестностях Сараева, к нему обратились с предложением покинуть город и присоединиться к повстанцам. Нужно собрать все силы, было сказано ему, оставить в стороне прежние разногласия и недоразумения, и, если он считает, что к нему относились несправедливо, вот случай доказать это и все исправить.

Товарищ, пришедший к нему с этим предложением, был рассудительным, серьезным человеком и хорошо знал Ивана. «Не сказал бы, что он испугался, — передавал он мне потом, — просто не мог решиться… Мы разговаривали у него в комнате, за спущенными шторами, с улицы слышался шум немецких автомобилей — проводили очередную облаву или шла переброска войск. На губах его играла довольная усмешка, по-моему, ему было приятно, что мы о нем вспомнили, и он сам видел, что иного решения быть не может и теперь, когда гибнет столько людей, не время думать о себе. И все-таки он не мог решиться — то ему казалось, что дело в основе своей правильно, то — что это непродуманная, опасная авантюра. Мы встали, он вывел меня на улицу, некоторое время нам пришлось пережидать в какой-то подворотне, и тут я ему сказал: „Давай решайся, видишь ведь, Другого выхода нет. Нужно закрыть глаза и прыгнуть“. Он вздрогнул, поглядел на меня как-то странно и промолчал. Мы расстались, в ближайшие дни я был занят другими делами, а когда наконец пошел к нему, то узнал, что он уехал из Сараева, где считал себя слишком заметным, в Сплит — хотел выждать, пока ситуация прояснится и стабилизуется. Перебиваясь с хлеба на квас, он провел там два года, работая переписчиком в адвокатской конторе. Во время бурных дней, которые затем пережил город, он перебрался на близлежащий остров и до конца войны просидел в рыбачьей деревеньке, в одной семье, которая сжалилась над ним. Тут его и застало освобождение».

Так вот и получилось, что тот восторг, который рвался из каждой груди, был ему чужд. Ему перевалило за тридцать, одет он был в свой единственный поношенный костюм, в лице появилось что-то боязливое и растерянное. Мать умерла, сестра переехала в какой-то маленький городок, он не знал, чем заняться, чувствовал себя одиноким, подавленным и никчемным. В Сараеве, куда он вернулся в конце сорок пятого года, ему дали скромную должность в суде. Там мы и встретились. Выглядел он жалко. Со мной, своим бывшим другом, держался смиренно и покорно, точно самый последний писаришка перед строгим начальником. Мне показалось, что он колебался, не говорить ли со мной на «вы»; когда я уходил, он подал мне пальто, по коридору шел на полшага сзади и осмелел только тогда, когда мы уселись в глубине кафе и предались воспоминаниям. Он поинтересовался судьбой товарищей, которых война раскидала во все стороны. Деанович стал генералом, сказал я, Давидович — член Центрального комитета, Горский и Стаич погибли как народные герои, Топчич и Медан остались инвалидами. Сгорбившись, он качал головой и восклицал: «Да не может быть!.. Смотри-ка! Кто бы подумал?» О Деановиче он осторожно вставил, что в школе тот был несерьезен, о Давидовиче и Горском заметил, что они были политически индифферентны в то время, когда он уже сотрудничал в «Культуре». Томовича, который учился в младших классах, когда мы кончали гимназию, сначала не мог вспомнить, а потом усомнился, не слишком ли он молод и неопытен, чтобы занимать такое высокое положение в государственном аппарате. Видно было, что он уязвлен и полон зависти, и я не мог удержаться, чтобы не сказать:

— Что ж ты хочешь, люди меняются… а тот, кто не участвует в игре, не может рассчитывать на выигрыш!

Он сделал вид, будто не понял, куда я мечу, но, когда речь зашла о погибших, мне показалось, я прочел на его лице победное, ликующее выражение — вот, мол, я все-таки оказался умнее, я выжил, а они хоть и прославились, да погибли.

Я встал, злой, с чувством гадливости, и ушел, решив избегать каких бы то ни было отношений с ним. Но в дальнейшем мне пришлось вопреки собственному желанию встречаться с ним на деловой почве. Он стал выглядеть лучше, был менее жалок, но еще более завистлив и злобен. Ему казалось, что люди, которые во время войны, может быть, имели кое-какие заслуги, считают, что теперь у них абсолютно все права, говорил, что одно дело воевать («Это могут и неграмотные крестьяне»), а другое — управлять страной; жаловался, что деревня заполонила город, что все запущено и пропадает, а то, что могло бы быть спасено, гибнет из-за бездарных людей, которые заняли все посты и не желают слушать ни доводов, ни советов. У председателя Верховного суда нет и года предвоенной судебной практики, двое судей не знают даже основ римского права, двое других до войны были реакционерами, а один даже орудовал заодно с немцами и усташами. «А теперь у него протекция!» — сказал Иван. Однако, когда через год ему предложили высокую должность в прокуратуре, он согласился, ездил в машине, появлялся на приемах и парадах и давал интервью журналистам. А потом вдруг испугался собственного успеха, решив, что слишком явно связал себя со стороной, которая хотя и победила, но еще не закрепилась достаточно надежно, и под предлогом, что хочет посвятить себя правоведению, попросил о переводе на юридический факультет, только что созданный в Сараеве и нуждавшийся в преподавателях. Он выбрал римское право, которое меньше всего обязывало его к политической активности. Начал он скромно, преподавателем, а через два года получил звание доцента с наилучшими видами на продвижение. В мире снова стало неспокойно, на границах произошло несколько инцидентов, ему подумалось, что в военное время в большом городе жить опасно, он объявил, что болен астмой, взял бессрочный отпуск и перебрался в город поменьше, на морском побережье, устроившись там юрисконсультом народного комитета.

Я успел забыть о нем, когда вдруг получил повестку явиться в суд «по делу Ивана Гранджи». Я удивился. «Ба, наконец-то… Все-таки решился предпринять что-то, хотя бы и противозаконное!»— подумал я и сунул повестку в карман. Вскоре пришло и письмо от него самого.

«Три дня назад я послал тебе повестку через суд, но на всякий случай, чтобы было надежнее, посылаю это письмо (срочное, заказное) с просьбой засвидетельствовать, что я — тут следовал ряд сведений из его биографии — находился под арестом, сотрудничал в таких-то и таких-то журналах, служил там-то и там-то, занимал такие-то и такие-то должности и т. д. Это свидетельство мне необходимо в целях установления срока службы для получения пенсии, да и вообще не мешает его иметь на всякий случай… Никогда не знаешь, что тебе может понадобиться».

Что я мог поделать? Пошел засвидетельствовал, что знал, и надеюсь, теперь он в безопасности — на пенсии.

Перевод Е. Рябовой.

МАГЛАЙ*

В Маглае восстанавливают мост, а за станцией, на левом берегу реки, рядом со старой линией, прокладывается новая — с более широкой колеей.

Механический молот, которым рабочие забивают последние заклепки на мосту, дробно, как пулемет, стучит по стальным рельсам: тук… тук-тук… тук… А на левом берегу, где прокладывают линию, то и дело раздаются взрывы, сотрясающие городок, скучившийся у подножия холма.

На мосту осталось всего пятеро рабочих в синих спецовках. Издали все они кажутся молодыми парнями. С большей части конструкции, которую в прошлом году подняли из воды, уже сняты леса, и мост, голый, испещренный свежими красными заплатами, на вид еще ненадежный, протянулся к другому берегу, чтобы там вцепиться в землю и удержаться от падения в реку. Внизу, в воде, еще виднеются сваи, обломки лесов и волнорезы, сколоченные из толстых бревен; высоко-высоко, на самой верхней точке моста, едва различимые, шевелятся двое рабочих, маленькие, как мухи.

На только что уложенных и еще не закрепленных досках установлен кузнечный мех. Рабочий ногой приводит его в движение. Он весел, сыплет шутками и, вытаскивая из огня раскаленные заклепки, громко выкрикивает, точно хозяин харчевни, перед которой выставлен вертел с жареным мясом;

— А ну, налетай, есть горячий чевап! Хватай, налетай!

Рабочие наверху принимают заклепки, вставляют их, смеясь и покрикивая, а на берегу усмехаются, но только как-то криво и кисло, те несколько человек, что собрались возле моста.

На рыночной площади перед своим заведением стоит Лутво Мисирлич, маглайский харчевник, босой, в распахнутой на груди рубахе и широких полотняных штанах — в том самом виде, в каком он, встав поутру, отправился к колодцу умыться. Из кувшина в левой руке у него льется вода, правой рукой он чешет грудь, поросшую густым черным волосом, и смотрит, что это творится в Маглае ни свет ни заря.

Тем временем паром, стоящий у противоположного берега, заполняется народом, красными фесками и белыми одеждами крестьянок. Паромщик орет во всю глотку, торопит пассажиров, его помощники здоровенными баграми отталкивают паром от берега; блок на стальном тросе, натянутом над рекой, скрежещет, а паромщик длинным веслом, которое служит и рулем, направляет паром, и он медленно подходит к другому берегу.

Сторож, рослый, большеголовый босниец, то и дело останавливает кого-нибудь перед мостом и важно разъясняет ему свои караульные функции.

— Ты куда это? Куда тебя несет? Не видишь, люди работают? Думал проскочить мимо меня. Ан нет, братец. Я все вижу!

Человек, пытавшийся перейти реку по мосту, чтобы не платить за перевоз, пристыженный, поворачивает назад и, чертыхаясь, спускается вниз, к парому, а маглайские жители, ребятишки и базарные торговцы, которые только что пришли сюда из дому и еще протирают глаза и скребут затылки, смеются, выражая одобрение сторожу, а потом снова замолкают и смотрят на рабочих.

— Работают! — говорит милиционер Идриз.

— Клянусь верой, в три дня готов будет! — изумляется Хамид Феста и совиными глазами указывает на объявление, которое народный комитет расклеил по городу и даже на перилах моста.

— Ясно, а то как же? — подтверждает и сторож, считающий мост своим кровным делом. Остальные качают головой.

Между ними и Ибрагим-ага, по прозвищу Петух. Как всегда, за сегодняшнее утро он уже дважды обошел базар и, не зная теперь, чем заняться, пригнувшись и сощурив один глаз, точно прицеливаясь, смотрит, стоит ли мост «по ниточке» и не перекосилось ли что. На лбу у него, над правой бровью, большая бородавка, своим коричневатым цветом напоминающая сучок в дереве, нижняя губа отвисла и подрагивает, когда Ибрагим-ага говорит и вертит головой; феска у него выцветшая, без кисточки и обвита желто-красным платком, локти обтерханной куртки продраны, а мотня на чакширах словно бы укорочена и кажется куцей, как хвост у базарного Шарика.

— Нет, клянусь верой, до байрама им не кончить, не будь я Ибрагим-агой! — решительно отрезает он, рубанув ребром ладони воздух, а затем, грозно нахмурившись, важно шествует к базару, шлепая разношенными башмаками и сверкая круглыми, как яблоко, пятками.

Оставшиеся некоторое время переговариваются, качают головами, потом тоже расходятся, а около моста собирается новая толпа, и опять начинается объяснение со сторожем.

Ибрагим-аге не хочется домой. Он знает, что там его ждут жена и дети, и потому еще раз обходит базар.

Лестница и переулок, которые ведут к слободе и старому городу, пусты. Оконные решетки, скрывающие женщин от мужского глаза, повыпали, крыши перекосились, точно их кто потянул с домов. В заборах, где они еще есть, не хватает досок (зимою маглайцы перевели их на дрова), и теперь в дыры выглядывает крапива, которая всегда пышно разрастается вдоль оград. На дверях лавок и лавчонок висят замки, вывески и рекламы семян и «кофе Франка» выцвели, заржавели, покривились и нередко держатся на одном-единственном гвозде.

На базаре — никакой тени. Солнце заливает круглую желтую опустевшую площадь, по которой расхаживают голуби, и увитые плющом и заросшие терновником стены старинного замка над Маглаем.

Перед цирюльней Мухарема Золотаря Ибрагим-ага вспугивает воробьев, купающихся в воде, которую Мухарем выплеснул утром. Мимоходом Ибрагим-ага раздвигает занавес из деревянных бусин и заглядывает внутрь. Слышно мушиное жужжание, в темном зеркале Ибрагим-ага видит свою собственную голову, увеличенную и вытянутую, пугается, пятится назад и уходит.

В мастерской сапожника Исмета Мелемеза, как ему показалось, тихонько постукивает молоток. Он просовывает голову и туда.

— Работаешь? — спрашивает он.

В лавке темно и ничего не видно.

— Не работаю, — сердито отвечает чей-то голос.

— Это я, — представляется Ибрагим-ага. — А мне показалось, ты чего-то прибиваешь.

— Нет, — отвечает Мелемез, и в самом деле все стихло, ничего не слышно.

Ибрагим-ага уходит, и снова ему кажется, что там, в лавке, что-то постукивает, и он догадывается, что Мелемез его обманул. «И где он только кожу достал? — недоумевает он вздыхая. — Плохо. На базаре нет дела, и что ни придумай, за что ни возьмись, все валится из рук и идет прахом».

Перед лавкой Хамида Фесты разложены на доске медовые пряники, которые он еще весной испек из кукурузной муки. Они покрылись пылью и побелели; в лавке пусто, пряники никто не сторожит и никто не спрашивает. На базаре, за чесмой[10], несколько рабочих уже два месяца разбивают щебень, которым будут засыпать мост и базарную площадь; комиссия от общины проверяла их работу, нашла, что щебень слишком крупен, и теперь эти люди мельчат его; отдыхая, вытирают пот, насаживают молотки, засучивают рукава и плюют на ладони.

«Плохо!» — опять думает Ибрагим-ага, горбится еще больше, снова обходит базар, крутит головой во все стороны, как птица, и поворачивает назад, к парому.

Тут сейчас царит оживление. На той стороне к станции подошел поезд; крестьяне, приехавшие на нем, сходят с парома и подымаются по берегу. Ибрагим-ага встречает их, он уже не держит руки за спиной, а потирает их, улыбается и окликает всех без разбора, знакомых и незнакомых.

— Мерхаба!.. Сабахайросум[11], Ибро!.. Доброе утро, молодка! — И хватается за торбу.

— Пусти, не продаю! — отмахивается молодка, грубо стряхивает его руку и сворачивает налево, к государственному магазину.

Ибрагим-ага посылает ей вдогонку ругательство и заглядывает в двери магазина — входить ему неудобно. В просторном Эсад-беговом лабазе, под сводами которого свободно могла бы поместиться повозка с лошадьми, темно, и вошедшему с улицы трудно что-либо разглядеть. Уже более полугода прошло с тех пор, как здесь открыт государственный магазин, и теперь над лабазом висит вывеска, на которой большими зелеными буквами написано: «Зе-Ма», а в самом лабазе суета и гудение, как в улье. И Ибрагим-аге весной предлагали тут работать, но он отказался. Привык, мол, работать от себя, и, бог даст, дела пойдут лучше. Поэтому-то ему и неловко стоять здесь, и он смешивается с толпой крестьян, которые толкутся около магазина, суетятся и перекликаются, а на берегу, под мостом, вводят лошадей на паром; несколько пленных немцев грузят строительные материалы, оставшиеся от взорванного в позапрошлом году во время отступления моста. Немцы голы до пояса, загорелы, по их груди и спинам стекает пот. Они подставляют плечи под тяжелые балки и хором ухают, чтобы взяться разом.

На берегу, на высоком основании моста, сидят, болтая босыми ногами, несколько маглайцев в расстегнутых рубахах и рваных штанах. Они глазеют на работающих немцев и на человека, который руководит погрузкой с берега, волнуется, кричит и командует. Когда немцы берутся за балку, маглайцы, точно помогая им, тоже клонятся все в одну сторону, а с ними и Ибрагим-ага Петух, который стоит, облокотись на деревянную ограду.

— О аллах! Кто бы подумал, что от такой силищи немцев останется только это? — вопрошает он и подходит ближе к человеку, распоряжающемуся работой.

Рядом стоит грузовик, кряхтящий и трясущийся от усталости, напряжения и быстроты, с какой он примчался сюда. С него соскакивают молодые ребята, быстро разгружают его, таскают мешки на берег, и в воздухе над паромом и дорогой висит облако пыли от множества ног.

— Перевозите? — спрашивает Ибрагим-ага распорядителя.

— Перевозим! — отвечает тот и, не имея времени на разговоры, машет немцам, прикладывает ладони ко рту и кричит: — Правей, правей заноси! Та-а-ак. Теперь жердь подсовывай!

— Так! — говорит Ибрагим-ага и ненадолго замолкает.

Уже третий день он рядится с этим человеком насчет перевозки, хотя хорошо знает, что ничего из этого дела не выйдет, потому что ни у него, ни у кого бы то ни было в Маглае нет телеги. А будь она у кого, тот сам бы работал на ней, как те крестьяне, с другой стороны, которые возят строительные материалы от моста на станцию. И Ибрагим-ага с грустью заключает: если ни сегодня, ни завтра работы не будет, то, значит, не будет ее никогда, потому что мост не каждый день строят. Он пожимает плечами, взглядывает на солнце, чтобы определить, сколько еще до темноты, и идет пить кофе.

В кофейне «Ориент» жужжат мухи. Кофейня находится на втором этаже дома Эсад-бега, оттуда открывается красивый вид на реку. Утром, на рассвете, здесь подавали настоящий кофе, малую толику которого народный комитет выделил для читальни. Кофе было всего две горсти, и он уже давно кончился; в жареном ячмене, с которым кофе смешивается, не осталось его ни крошки, но в кофейне все так же полно. Людям кажется, что кофе сегодня лучше, а хозяин, оживленный и верткий, не устает носиться по кофейне, встречать посреди зала новых посетителей и с необыкновенной быстротой действовать грязной тряпкой, которой он на ходу вытирает чашки.

— Заходи! Клянусь, завтра в члены записываюсь! — шутит он, плутовски подмигивая в сторону другой комнаты, где находится читальня и где нет ни единого человека. В желтом шкафу, за запыленным стеклом, виднеется несколько книг, а на шкафу лежат большой барабан, медная труба и несколько тамбуриц.

Вновь пришедший смеется шутке хозяина, садится за стол и заказывает кофе.

— Дай один членский взнос, — говорит он, — но только чтоб погорячее и послаще.

Большинство посетителей, люди пожилые, входят молча, усаживаются, разглаживают бороды и лишь после этого привстают и по порядку приветствуют присутствующих:

— Мерхаба, Ибро! Мерхаба, Хус-ага!

— Мерхаба, Акиф-эфенди!

— Акшамхайросум![12] — отвечают также по порядку остальные, и в кофейне на некоторое время снова воцаряется тишина. Каждый сидит за своим столом и, если захочет, может принять участие в общем разговоре, а если нет — молчит. Посетители курят, отпивают глоточками кофе, а хозяин у плиты вытирает джезвы и чашки, дышит на них, полирует полотенцем и расставляет на полке.

Ибрагим-ага Петух сидит у окна, выходящего на базарную площадь, и время от времени поглядывает туда. Видит, как Хамид Феста убирает свои пряники и закрывает лавку, и думает про себя: «Плохо, плохо», а сам рыщет глазами по кофейне, не найдется ли кого-нибудь, кто бы угостил его кофе.

В противоположном углу сидят младший из братьев Смаилбеговичей, тот, что еще до войны, торгуя кожами и трясясь над каждым грошом, нажил целый капитал, и сборщик налогов Акиф-эфенди, ныне пенсионер. Подперев голову руками, они играют в домино.

Играют они на кофе, и эфенди Акиф Джюмишич проиграл уже две партии. Ему все не везет, и вот он, старая лиса, разводит турусы на колесах, чтобы отвлечь Смаилбеговича, который, поджав губы и насупившись, с головой ушел в игру; Акиф уверяет присутствующих, что на прошлой неделе кофе в Тузле продавался свободно и в неограниченном количестве, и содержатели кофеен и торговцы заработали на нем огромные деньги.

Хозяин кофейни Маглайлич тоже затих и слушает, рука так и застыла на джезве.

Насторожился в своем углу и Ибрагим-ага.

— А есть там еще? — попадается он на удочку и приподымается со стула.

Эфенди, взглянув на него, собрался было ответить, но Смаилбегович кладет последнюю кость, выиграв третью порцию кофе, и эфенди, сердито толкнув стол, бросает Ибрагим-аге:

— Как же, только и дожидаются, когда ты из своего Маглая за ним приедешь! Кончился кофе!

Ибрагим-ага опять садится, эфенди откидывается на спинку своего стула и озирается вокруг, ища, на ком бы выместить досаду.

Весьма кстати в кофейню вваливается Зульфо, пекарь. Как всегда, он весь в муке, глаза воспалены от печного жара.

Своей пекарни у него нет, и сейчас он работает в бывшей Эсад-беговой, печет хлеб для рабочих, строящих железнодорожную линию. После пламени печи он еще плохо видит и потому шагает по комнате неуверенно, точно с мешком на плече.

— Мерхаба, бег! — приветствует его Джюмишич.

— Мерхаба, эфенди, — серьезно отвечает Зульфо и усаживается за стол.

— Вот кто ест белый хлеб, — говорит Джюмишич.

— Ишь толстый какой стал! — подзуживают Зульфо сидящие вокруг эфенди и ждут, что тот скажет.

— Ладно, ладно, чего пристали, — притворно утихомиривает он их, а сам обращается к Зульфо: — Сколько сегодня напекли?

— Полвагона! — гордо ответствует Зульфо и поудобнее устраивается на стуле, скрипящем под тяжестью его большого тела.

— Ого! — восклицает вся кофейня.

— Много, — соглашается и эфенди. — Да что проку, если тебе ничего не дают.

— А вот и дают! — громко вырывается у Зульфо, и уже из этого ясно, что ему действительно дают и сколько дают.

В кофейне становится тихо. Гостей разбирает досада, и они принимаются отыскивать изъяны в благе, выпавшем на долю Зульфо, — и что к хлебу подмешана кукуруза, и что его не выдают на родных Зульфо и друзей. А он не понимает, в чем дело, и, ошарашенный, едва поспевает отвечать: то защищает тех, в пекарне, то соглашается с этими, в кофейне. От обилия вопросов его прошиб пот. Кофейня понемногу занялась другими проблемами, дело бы на том и кончилось, если бы Ибрагим-ага, который с утра, как ястреб, подстерегает добычу, не подумал, что отсюда можно извлечь какую-нибудь пользу.

— Так, говоришь, хлеба можешь есть сколько хочешь?

— Могу, — подтверждает Зульфо.

— Здорово, ничего не скажешь.

— А как же, — соглашается Зульфо.

— А вынести можешь сколько хочешь… а? — плутовски подмигивает Ибрагим-ага.

— Э, этого нельзя, — говорит Зульфо. — Выносить не дают.

— А почему нельзя? — спрашивает Ибрагим-ага уже тише, чтобы не слышали другие, и пересаживается за стол Зульфо. — То, что не съешь, можешь и вынести.

— Нельзя, — повторяет Зульфо, еще не догадываясь, куда метит Ибрагим-ага. Потом видит, что у того правый глаз прищурен, а борода поднялась чуть не до носа, встает и уходит.

— Постой, выпьем по чашечке кофе! — зовет его Ибрагим-ага и тянет за рукав. Зульфо и ухом не ведет и своим тяжелым шагом, так что половицы прогибаются, выходит из кофейни.

В кофейне хозяин зажег лампу, но, экономя керосин, лишь чуть вывернул фитиль, и в комнате царит полумрак.

Ибрагим-ага снова развалился на стуле. За окном заметно сгустились сумерки, на мосту дробно стучат механические молоты и вспыхивает пламя газосварочных аппаратов.

С базарной площади доносится песня. Это дневная смена строителей дороги возвращается на ночевку; за нею увязались маглайские ребята, смешались с рабочими и поют вместе с ними, помогая нести кирки и лопаты.

На том берегу раздается один за другим несколько взрывов.

— Строят! — говорит ходжа, сидящий неподалеку от Ибрагим-аги.

— Строят! — подтверждает и Ибрагим-ага, потому что больше сказать нечего.

— И Эсад, сын Мухарем-аги, говорят, со вчерашнего дня работает с ними, — сообщает хозяин, встревающий в каждый разговор, и собирает со столов пустые чашки.

— Да! — кивает снова Ибрагим-ага. В толпе ребятишек, окруживших рабочих, одна рубашка и штаны кажутся ему знакомыми, и он торопливо прикрывает окно.

Эфенди тем временем удается уговорить Смаилбеговича сыграть еще партию. У того от усталости ослабевает внимание, он делает промахи, потом пугается, что проиграет, потеет со страху и действительно проигрывает одну партию за другой. Эфенди уже давно отыграл те три чашки, что потерял вначале, повеселел, стал словоохотлив и громко переговаривается со всеми, а больше всего с теми, кто собрался за спиной у Смаилбеговича и навалился на него, так что он потеет еще пуще, — бедняге уже мерещится, будто его давят, душат, — и он только что не плачет.

В углу, в полумраке, одиноко томится Ибрагим-ага. День прошел, пора домой. Он вздыхает, подымается и сходит по скрипучим ступеням на базарную площадь, которая сейчас темна и пустынна.

К вечеру становится прохладней. Ибрагим-ага идет по слободе, и его опорки шлепают по мостовой. Подымаясь вверх по улице, он сгорбился, на ум опять приходят жена Мевла и дети, ожидающие его дома, он вздыхает и божится невесть который раз, что завтра пойдет в «Зе-Ма» просить работу.

А в это время на другом конце Маглая снова ухают взрывы и огненные вспышки окрашивают небо. Работа не прекращается и ночью. С моста и парома, где при свете фонаря идет погрузка стройматериалов, доносятся голоса, перекликающиеся в ночном мраке.

— Как дела? — спрашивает кто-то, и голос звенит над рекой.

— Все в порядке! — И слышится всплеск весла, ударившего об воду.

— Готово! Отчаливай! — командует паромщик; паром отчаливает, скрежещет по проволоке блок, а вода журчит и клокочет, огибая устои моста.

На базарную площадь выходят из кофейни последние посетители. Хозяин закрывает окна. Желтый как лимон, Смаилбегович бредет, прячась в тени домов, в полном отчаянии от своего проигрыша и от того, что не может подавить эту свою пагубную страсть. Слышится смех эфенди и его голос, глубокий и звучный, а потом — только стук деревянных подошв, который становится все тише.

Перевод Е. Рябовой.

Из сборника «Как волки» (1958)

РЕБЕНОК*

Томану, жену Ристо Спасоева, отправили в лагерь для заложников в середине января, а недели через две она по всем тем таинственным признакам, которые известны только опытным, не раз рожавшим женщинам, бесповоротно убедилась, что она беременна на втором месяце. Первая ее мысль была покончить с собой и этим скрыть свой позор.

Лагерь находился близ самого берега моря, у подножия холма. Несколько ветхих, запущенных бараков и деревянных домиков, разбросанных среди редких оливковых деревьев, были обнесены изгородью из густо переплетенной колючей проволоки. Раньше здесь размещалась воинская часть. Вокруг зданий, со стен которых почти совсем облупилась и слиняла зеленая краска, когда-то росла трава. Теперь земля была утоптана ногами заключенных, загнанных в это тесное пространство. По углам лагеря застыли караульные; вдоль проволочной ограды обычно рыщет какой-нибудь карабинер или унтер-офицер, вынюхивает. А за оградой, под узловатыми оливами и дикими смоковницами, лежат женщины, и на голой земле копошатся дети — все, кто не занят чем-нибудь в тесных, душных бараках, стараются не задерживаться в них.

Томана опустила на пол в углу комнаты свой узелок с самым необходимым, что ей разрешили взять с собой, постояла некоторое время, оглядывая барак и его обитателей, и молча вышла. Барак, куда ее поместили, комната, в которую ее ввели, пустая, если не считать одеял и узлов с одеждой, посуды и кастрюль на подоконнике и семейных фотографий, прикрепленных узницами на стенах над своими постелями; пестрое скопище женщин, занятых самыми различными домашними делами: шитьем, стиркой — воду грели на кострах — и сушкой белья, кормлением грудных детей, в то время как дети побольше бегали вокруг, — все это показалось ей неприятным, чуждым и шумным, как цыганский табор, и она, замкнутая и сдержанная горянка, пошла искать себе место на лужайке, села в сторонке от всех под оливой и стала смотреть на каменистые горы по ту сторону залива, на вершины Драгоштицы и Орьена.

Она была родом из Верхних Кривоший, рослая, худая и костистая, в темно-синей кофте и юбке, доходившей почти до щиколоток, в больших башмаках на резине, обутых на босу ногу. Голову прикрывал черный платок, из-под которого выбивались пряди седеющих волос, спутавшиеся над высоким лбом. Лицо бледное, пожелтевшее от загара, глаза обведены темными кругами, нос крючковатый, как у хищной птицы, губы сморщенные и запавшие, точно у беззубой старухи, а челюсти широкие, с желваками около ушей, так что голова, большая и квадратная, кажется насаженной на тонкую, худую шею, как на палку. Томана сухощава и пряма, как доска, походка у нее по-мужски решительная, движения нескладные и угловатые, все женское в ней тщательно скрыто одеждой, в ней нет ничего мягкого и привлекательного. Молчаливая, кажущаяся по меньшей мере десятью годами старше своих лет, со строгим, холодным и неподвижным лицом, не меняющим выражения и не знающим, что такое улыбка, она несет на себе печать какого-то сурового благородства и сдержанного достоинства, какие встречаются только у старых женщин из родовитых, уже угасающих семей — старух, которые потеряли все и которым только гордость дает силы жить.

И вот теперь она, Томана, дочь Ристо Ковачевича, жена Ристо Спасоева, уже второй год воюющего с итальянцами на Орьене, по Кривошиям и нижним отрогам, в лихую годину, «когда всюду сражаются и народ гибнет», имея взрослых детей, которых скоро женить пора, должна будет тут, среди бокелей[13]-пискунов и итальянцев-макаронников, на позор себе и Ристо, ходить брюхатой и здесь же, на глазах у всех, родить. Что и говорить, уж теперь итальянцы тем более не поверят — как не верили до сих пор, — что Ристо Спасоев ушел в Боснию и там погиб. Они поймут, что он скрывался где-то поблизости от дома, пойдут облавы, и из-за нее и этого ребенка Ристо и его товарищам, может, придется голову сложить. Но хуже всего то, что все эти люди — и узники и итальянцы — узнают, что она, Томана, на старости лет миловалась с мужем, что ей и ее мужу в тяжкую пору, когда все вокруг заняты своими и чужими бедами, когда уже второй год парням не до девушек, а девушкам не до парней, — в эту тяжкую пору им приходили на ум стыдные мысли и желания, именно сейчас нашли они время «делать детей» — а уж каждому, кроме малых ребят, известно, как и ради чего эти дети зачинаются.

В этом и заключалась причина ее желания исчезнуть с лица земли, спрятаться в самую землю.

Но сделать это было нелегко — и из-за себя самой, и из-за окружающих. В лагере тесно, заложниц много, и днем она ни на минуту не оставалась одна, а вскрыть себе вены ночью не смела, боялась, что не выдержит боли — закричит. Отравиться было нечем. Кроме того, она поняла, что было бы не больше чести и не меньше позора, если бы она, жена Ристо Спасоева, покончила с собой здесь, среди этих детей и старух, которые находят же в себе силы сносить свое несчастье. И она решила при первом удобном случае выскочить за ворота, чтобы итальянцы застрелили ее на бегу и она по крайней мере погибла бы честной смертью. Но подходящего случая все не было, и, поскольку самоубийство редко бывает результатом обдуманных и до конца осуществленных намерений и решений, а гораздо чаще — следствием внезапного и необдуманного поступка, она начала откладывать его, а потом и вовсе перестала о нем думать, надеясь, точно неопытная девушка, которая зачала грешным путем, что дело решится как-нибудь само собой — глядишь, ее выпустят из лагеря, а то и сама природа поможет ей освободиться от нежеланного плода, зачатого не вовремя. Она решила никому ничего не говорить и скрывать свое состояние, пока это будет возможно и необходимо. И хотя, как женщина опытная, выносившая нескольких детей, она знала, что нужно делать, чтобы благополучно разрешиться без помощи врача и акушерки, она в своем желании освободиться от ребенка делала все, что делают в таких случаях неопытные девушки, согрешившие втайне.

Ночью, бодрствуя во мраке и прислушиваясь к дыханию спящих соседок, которые ворочались во сне, мучимые духотой и тягостными мыслями, к стонам тех, кого на жестких постелях терзали боли в суставах и кошмарные сны, она лежала ничком в своем углу, прижимаясь животом к половицам, чтобы помешать его росту, притискивала к нему жесткие костистые ладони в чаянии выдавить из себя плод. От духоты битком набитой каморки ее мутило, она обливалась потом; не в состоянии заснуть, она в сотый раз принималась думать о своем доме в Еловом Долу. Она видела его в пламени, видела, как сама она, связанная, немо и неподвижно смотрит на это пламя, стоя между карабинерами, грозящими бросить ее в огонь, если она не скажет, где скрывается Ристо Спасоев с товарищами, какими тропами он ходит, где ночует и от кого получает продовольствие. Думала она и о нем, о том, как он на Орьене смотрит сейчас на те же самые звезды и на месяц, заглядывающий в ее каморку; вспомнила ту ночь, когда встретилась с ним в пещере и они согрешили, спрашивая себя, доведется ли им еще свидеться и не прощаются ли они навсегда. Томана думала о детях, которых отослала к родным в голодающую Боку и которые с плачем пошли туда. Ей было стыдно и перед ними, — как она покажется им на глаза? — и она впивалась пальцами в свой тощий живот, где еще ничто не шевелилось, но уже крылся живой плод.

Потом, ссылаясь на боли и тошноту, она начала делать себе отвары из всего, что можно было найти в лагере, — из оливковых и фиговых листьев, из коры, иссохшей травы и бурьяна, оставшегося только близ ограды, — но все это не помогло, и она добилась только того, что желудок ее на некоторое время отказался принимать какую бы то ни было пищу. Как раз в эту пору, после двух с половиной месяцев лагерной жизни, ночью, лежа в камере и ощупывая живот, который уже выпячивался над ребрами и боками, она почувствовала явственный и знакомый толчок, которым новое существо в ней заявляло о своем присутствии и возвещало о скором появлении.

Она покрылась холодным потом, сознание помутилось. В отчаянии, не понимая уже, что делает, не думая о том, что ее увидят итальянцы или женщины, она поднялась и выбежала в темный коридор, чтобы повеситься на первом же гвозде или на оливе, но наткнулась на запертую дверь и стала биться головой о стену, пока, окровавленная, не рухнула на пол, где и пролежала довольно долго. Придя в себя, она дотащилась до своего места, а наутро начесала волосы ниже на лоб, надвинула ниже платок, выпустила кофту поверх юбки, чтобы скрыть живот, вышла во двор и снова уставилась на вершины гор, словно ожидая оттуда помощи.

Она взялась за самую тяжелую работу, надеясь, что выкинет. Мыла полы, колола дрова, таскала тяжелый котел с пищей или водой, когда приходила ее очередь и так, по своей воле.

Народ в лагере был разный: женщины постарше и помоложе, старухи и малые дети, горожанки и крестьянки обоих вероисповеданий — православного и католического, — жительницы гор и побережья, работницы из арсенала, торговки из Шкаляра, жены рыбаков из Прчаня и Муа — сестры, матери, бабки и дочери, одиночки вроде Томаны или целыми семьями — все как заложницы; их мужчины ушли в горы. В Томаниной комнате, маленькой квадратной клетушке, где едва могли стать две солдатские койки, помещалось десять женщин; лежать можно было только на боку. Справа от Томаны тонкая, обшарпанная стена, а слева, от окна до самых дверей, располагались подряд: толстая старуха зеленщица из Шкаляра, эгоистичная и сварливая, две ее взрослые дочери, полуголые, растрепанные, в коротких юбках, с обнаженными плечами и грудью и всегда, как и мать, готовые к ссоре, затем — рослая, смуглая работница, сильная, точно мужчина, и, наконец, бывшая учительница, уже отцветшая, но всегда принаряженная, с серьгами в ушах и даже с цветком в волосах.

У противоположной стены спали две молодые румяные крестьянки из Крушевиц, с герцеговинской стороны Боки, в более светлой одежде, чем носят в Черногории, и в белых платках; их соседкой была бледная, измученная белокурая женщина городского вида, вдова из Ластвы с двумя девочками — двенадцати и пятнадцати лет.

Томане Ристовой потребовалось время, чтобы свыкнуться со всем этим. Ей было неловко раздеваться перед незнакомыми женщинами, она спала одетая, даже не разуваясь, а волосы расплетала и расчесывала только тогда, когда женщины выходили умываться. Ей было неприятно и мучительно становиться в очередь, когда раздавали еду; с ближайшими соседками она обменивалась лишь самыми необходимыми словами, никогда не участвуя в общих лагерных разговорах, а еще меньше — в ссорах, то и дело возникавших из-за разных пустяков. Точно виноватая в чем, она молчала в своем углу или на своем месте под оливой. Крестьянки из Крушевиц вскоре стали сторониться ее, а три шкалярки — все больше оттеснять к стене, задирать и огрызаться. Она чувствовала, что и другие ее не любят, что учительница подсмеивается над ней, но, придавленная своим стыдом и тайным позором, не отваживалась защищаться; стиснув зубы, сносила все, и постепенно все забыли о ней и держались так, будто ее нет в комнате и вообще в лагере. А когда она вдруг накинулась на работу и стала даже перехватывать ее у других, женщины сначала удивленно переглядывались, а потом с готовностью предоставили ее попечениям коридор, комнаты и двор перед бараком, и с тех пор каждый день можно было видеть, как она моет или метет полы и таскает с моря тяжелый котел с водой.

Через месяц, в разгар весны, когда перестали дожди и начало пригревать солнце, она, идя с котлом на плече, упала и не поднялась. Сбежались женщины, увидели, что Томана в обмороке, подняли ее и отнесли в барак, думая, что она потеряла сознание от истощения или от солнечного удара. Ей обрызгали лицо водой, положили на лоб и темя мокрую тряпку, расстегнули юбку и кофту, и тут, ко всеобщему удивлению, обнаружилось, что Томана уже, как говорится, на сносях.

Склонившиеся над ней узницы застыли в растерянности, не зная, что предпринять, ошеломленные тем, что увидели и что меньше всего могли предположить у этой крестьянки, которая так мало похожа на женщину.

А Томана лежала на полу с закрытыми глазами и ртом, вытянувшись на тонком одеяле, с каким-то тряпьем под головой. Ноги и юбка были мокры и вываляны в пыли, грубая полотняная рубашка сбилась над выпяченным животом, подымаясь и опускаясь в такт дыханию, глазные яблоки перекатывались под опущенными веками, а растрепавшиеся седоватые волосы прилипли к лицу. И чувство, связывающее всех женщин, даже если они не симпатизируют друг другу, инстинкт материнства и любопытство, не лишенное доли участия, собирающее прохожих вокруг задавленного или потерявшего сознание человека, заставили и толстую сварливую зеленщицу, и обеих крушевчанок, и бледную вдову из Ластвы захлопотать вокруг лежащей в обмороке женщины. Девушка-работница бросилась за водой, учительница в величайшем волнении выбежала из барака, зовя на помощь, перед дверью столпились женщины, которые уже не могли втиснуться в узкую каморку, в окно заглядывали другие, а те, что были в комнате, совали Томане под нос чеснок и терли ей лоб и виски.

Придя через полчаса в сознание, Томана только стыдливо оправила рубашку, завязала тесемки юбки, спрятала волосы под платок, медленно поднялась, хватаясь за стену, прошла мимо женщин, даже не взглянув на них, доплелась до оливы и тут снова свалилась. Вскоре подоспела раскрасневшаяся учительница, ведя итальянского врача, маленького, рыжего, веснушчатого и близорукого капитана, который не видел причины спешить, и отставал от нее. Он бегло оглядел обессилевшую женщину, установил, что она беременна, что и без него уже было известно, сказал, волноваться, мол, нечего, поскольку женщина еще только на пятом месяце и рожать не собирается, и ушел. Томана осталась под оливой, по-прежнему глядя на вершины гор по ту сторону залива, а вечером сама поднялась, вернулась в комнату и, не проронив ни слова, легла.

В эту ночь она снова долго не спала, следя за тенями от оливковых ветвей в квадрате лунного света на противоположной стане. Она думала — но на этот раз бесстрастно и отчужденно, словно о судьбе постороннего человека, — думала о жизни, которой жила до сих пор: о сгоревшем доме в Еловом Долу, о скотине, которую угнали и порезали, о тяжелых крестьянских работах, голодных, неурожайных годах, о детях, которых рожала и растила в муках, о муже, который теперь мыкается по орьенским тропам, и, наконец, о своем позоре, которого так и не сумела скрыть. И ей начало казаться, что во всех этих несчастьях виноват не кто иной, как Ристо Спасоев, его упрямый и сумасшедший нрав и этот ребенок, цепкий и упорный, который зарылся в ее утробу и не хочет ее покидать. Раза два-три он норовисто повернулся, но Томана не пошевелилась и холодно и трезво, не пугаясь собственной мысли, заключила, что Ристо Спасоева, своего мужа и господина, она осуждает и презирает, а ребенка ненавидит.

С тех пор она впала в глубокую апатию. С женщинами говорила еще меньше, чем раньше, забросила работу, опустилась, перестала мыться и чесать волосы и сохраняла только прежнюю серьезность и чопорную и гордую осанку, так что одни решили, что она повредилась в уме от перенесенных несчастий, другие ее осудили и возненавидели. Но со дня обморока Томаны весь лагерь занялся еще не родившимся ребенком, точно он был общий, лагерный.

Да и чем, в сущности, заняться людям, окруженным колючей проволокой, перед лицом бескрайней и однообразной пучины неба и моря, на тесном пространстве, где не на чем остановить глаз и ум, нечем утомить тело и отвлечь мысли от дома, семьи, тягостного настоящего и неизвестного будущего? И поскольку, кроме кое-каких личных дел, мелких ссор и размолвок, за проволокой не было ничего, что помогло бы убить время и отогнать вызываемые голодом мысли и картины, узницы стали обдумывать, как подготовиться к появлению ребенка, а когда Томана наотрез отказалась сообщить о нем родственникам в Боке и заявила, что ему ничего не потребуется, так как он родится мертвым, женщины решили сделать все сами. Ящик, взятый из итальянской столовой, они приспособили под колыбельку, из тряпок и шерсти сделали подушечку и матрасик. Женщина из соседней комнаты, у которой дома оставался младенец, попросила, чтобы ей прислали кое-какие детские вещи, а дочери торговки хотя и неохотно, но согласились сшить из рубашек и других вещей, собранных в лагере, несколько распашонок, чепчиков и пеленок. Учительница обязалась истребовать для Томаны у лагерных властей увеличенный паек и своевременное помещение в больницу. И командование лагеря, продержав некоторое время настырную учительницу в одиночке, все же уступило и распорядилось выдавать Томане двойную порцию жиденькой лагерной похлебки и каждые пять дней — банку консервов. Врач обещал послать Томану в больницу, когда это потребуется и позволят обстоятельства.

Не известно было, однако, когда наступит это время. Женщины, исходя из собственного опыта, предсказывали краткий срок, врач, по своему знанию или незнанию, — длинный, а сама Томана молчала. Она, словно все это ее не касалось, целыми днями сидела на своем месте под оливой, глядя прямо перед собой или в небесную даль, с тупым, отсутствующим выражением, худая и потемневшая, с крупными коричневыми пятнами на лице и большим животом. Такой ее видели солдаты и карабинеры, стоявшие на часах у проволоки, унтер-офицеры и офицеры, обходившие лагерь, а также, разумеется, и врач, которого учительница то и дело приводила к ней. Мало-помалу заинтересованность заключенных начала передаваться и итальянцам, которые стали расспрашивать, скоро ли родится ребенок, и глядеть через проволоку, сидит ли еще эта непонятная молчаливая женщина на своем месте под оливой.

— Quando sará nato il bambino?

— E nato il bambino?[14]

И скоро весь лагерь ждал, как крупного события, рождения Томанина ребенка. Женщины — побуждаемые материнским инстинктом, ликующие, что здесь, в лагере, наперекор итальянцам, непобедимый, неодолимый и неуничтожимый, пробивается новый росток жизни, подобный молодой траве, которая и среди каменных плит находит щель, чтобы проклюнуться через нее на поверхность земли. Итальянцы — как представители народа, обожающего детей, готовые в любое время, не стесняясь того, что перед ними заключенные и иноплеменники, вынимать из бумажника и раскладывать фотографии жен и детей — «mia moglie, miei bambini»[15], спасаясь от скуки, донимавшей их. Поскольку ребенок рождался здесь, на их глазах, он казался итальянцам «своим», точно жеребенок, родившийся в полковой конюшне. И, не вспоминая о других детях, кроме тех случаев, когда надо было дать нм пинка, итальянцы начали печься об этом еще до его появления.

Наступило лето, солнце палило все яростнее, от засухи поникли и пожелтели кусты вдоль проволоки, а Томана, хотя срок, назначенный женщинами, давно прошел, все еще сидела под оливой. Врач не пытался или не был в состоянии что-либо сделать, только время от времени осматривал ее и каждый раз отодвигал срок, пока однажды не произошло то, чего ждали, и притом посреди лагеря и среди бела дня.

Томана, с темно-желтым лицом, все утро просидела на своем месте, глядя на море, тихо лежавшее под солнцем. Туда ей принесли и обед, а после полудня — видимо, почувствовав первые схватки, — она, никому ничего не говоря, поднялась, не замеченная остальными заключенными, разморенными зноем и дремавшими в тени, прошла в комнату и улеглась на своем месте. И тут она больше не выдержала — застонала и закричала от боли. На крики сразу сбежались женщины. Роды продолжались целых шесть часов — с трех до девяти.

Она лежала на спине, с лицом, искаженным болью, одной рукой комкая рубашку, а другой царапая половицы, и женщинам, опытным в этих делах, сразу стало понятно, в чем дело. Толстуха из Шкаляра, сама родившая шестерых и принявшая несколько чужих детей, тотчас сориентировалась, засучила рукава, опоясалась передником и выставила из комнаты женщин — осталась только старшая дочь вдовы из Ластвы, пятнадцатилетняя девочка, которая заупрямилась, начала вырываться и плакать, крича, что хочет все видеть, так что шкалярка оставила ее помогать и подавать что потребуется. Две крушевчанки мигом развели костер перед бараком и поставили на огонь воду. В комнату принесли еще какую-то посуду и простыни, которые должны были заменить пеленки. Толстуха расстегнула одежду роженицы, оставив ее в одной рубашке; та не противилась, но и не помогала восприемнице ни единым движением, а только стонала с закрытыми глазами. Толстуха подложила ей под поясницу подушку и принялась мочить лоб и обтирать пот с лица и шеи. Девочка все время стояла, прижавшись к стене, глядя расширенными глазами на огромный, вздымающийся и опадающий живот, и не смела тронуться с места. Но когда Томана завизжала, та не выдержала, бросилась вон и остановилась только перед оградой, дергаясь, плача и отбиваясь от женщин, пытавшихся ее успокоить. Под окном и возле открытой двери женщины сменяли друг друга, прислушиваясь к стонам, становившимся все громче и болезненней. А когда под вечер стоны перешли в пронзительный визг, который повитуха, сама уже измученная, потная и растрепанная, не могла сдержать тихими увещеваниями, пронесся слух, что ребенок лежит поперек и не может выйти. Весь лагерь встревожился и заволновался.

Учительница еще с полудня требовала, чтобы итальянцы срочно вызвали врача, но, к несчастью, его не могли найти: он уехал в ближний городок и никак не возвращался.

За проволокой перед бараком начали собираться солдаты; они некоторое время стояли, слушая стоны, доносившиеся из барака и, серьезные, качая головой, уходили и опять возвращались, чтобы узнать, нет ли чего нового. К вечеру и они помрачнели и перестали приближаться к проволоке. С темнотой, которая приглушила дневные звуки, лагерь охватила подавленность. Вопли роженицы доносились уже до самой комендатуры, и потому заместитель начальника лагеря лейтенант Буциколи самолично явился в женский барак. Зажигать свет было запрещено, но лейтенант, которому надоело слушать крик, разрешил это и даже приказал принести из столовой карбидную лампу, а учительнице, которая сама была на грани нервного припадка, обещал отыскать врача по телефону и немедленно вызвать его в лагерь. Он постоял немного, глядя на освещенное окно, и медленно, задумчиво пошел прочь, растворившись в теплом мраке.

Женщины в своем замешательстве забыли потребовать ужин, а солдаты — его принести, караульные не вспомнили о том, что надо загнать заключенных в барак и запереть его, и те так и остались во дворе, сидя под оливами, в лунном свете, который отражался в спокойном море… Ночь стояла нежаркая, в ветвях шелестел легкий ветерок, а из барака по-прежнему неслись стоны, да за оградой слышался шепот солдат, сменявшихся на постах. В десятом часу роженица, которая, устав и отупев от болей, уже только стонала, снова принялась кричать. Шкалярка, высунув голову в окно, велела двум женщинам войти. Остальные поднялись со своих мест и столпились под окном, взволнованные, думая, что Томана умирает. Но в тот же миг раздался тоненький детский плач, потом наступила короткая пауза — плач усилился, одна из женщин, бывших в комнате, подойдя к окошку, крикнула: «Сын!», и у всех точно гора с плеч свалилась.

Из столовой, где закончился ужин, солдаты быстро принесли еще лампу. «Браво, мама!» — крикнул кто-то через ограду. Из комендатуры снова пришел лейтенант Буциколи, на этот раз с врачом, который только что вернулся. Врач осмотрел новорожденного, пощупал у Томаны пульс, убедился, что делать ему нечего, поскольку женщины все сделали без него, нашел, что роженица здорова, хотя и измучена, а ребенок крупный, сказал, чтобы его позвали, если потребуется, и, разговаривая с Буциколи, направился к комендатуре. Солдаты, которым не спалось, собрались поодаль на лужайке, залитой лунным светом; один из них играл на губной гармонике, а остальные вполголоса подпевали. Узницы, перешептываясь, гуляли по двору, из освещенной комнаты слышались голоса — умиленный лепет женщин над младенцем, вносили и выносили воду, и на какие-то мгновения и узницы и караульные словно забыли, что между ними проволока и что вокруг идет война.

Только когда ребенок заснул, солдаты отправились спать, а заключенные вошли в барак, ворота лагеря закрылись и наступила тишина. В комнате еще мигал привернутый фитиль лампы; в углу, на своем месте, лежала Томана, жена Ристо Спасоева, дочь Ристо Ковачевича, бледная, с обмякшим лицом. Слева от нее стояла сделанная из ящика колыбель, накрытая полотном, предохраняющим новорожденного от мух и комаров. Ее соседки выбрались сегодня в коридор, в комнате остались только шкалярка, которая спала сидя, прислонившись к стене, и две помогавшие ей женщины, которые улеглись не раздеваясь на полу, рядом с какими-то горшками, кастрюлями и тряпками.

Несколько дней весь лагерь занимался ребенком, который смог не только одолеть сопротивление матери, но и умерить враждебность итальянцев, смягчить лагерную дисциплину, примирить лагерные конфликты и распри, так что на некоторое время все — и женщины, и итальянцы — забыли о своих заботах, голоде, войне и невзгодах.

Женщины погрузились в хлопоты о младенце, готовя ему приданое, пеленая и купая его. Итальянцы то и дело заходили взглянуть на него; пришел и начальник лагеря, капитан Зануччи, толстенький и маленький, напудренный и надушенный. И ему тоже захотелось посмотреть на «дитя лагеря» — «il bambino del campo», — а вестовой, шедший за ним, оставил у колыбели десять банок сгущенного молока — дар командования лагеря. Затем прибыли два военных фотографа и сняли ребенка, чтобы командование могло похвастаться хорошим обращением с заложниками в лагерях; врач прислал из амбулатории пару-другую бинтов, а солдаты с особым воодушевлением показывали друг другу и разглядывали фотографии своих детей и в течение нескольких дней были снисходительны, закрывая глаза на мелкие нарушения строгих лагерных правил. Но вскоре все пошло по-старому.

«Il bambino del campo» стал обыкновенным плаксивым существом, на которое оглядывались только тогда, когда женщины проносили его мимо. Карабинеры в силу своего особо скверного нрава снова взялись наводить дисциплину, и все бы вернулось в прежнюю колею — по крайней мере что касается итальянцев, — и о ребенке совсем бы забыли, если бы несколько недель спустя из-за него не произошел конфликт, который опять-таки благодаря ему счастливо разрешился.

Это что касается женщин и итальянцев. Сама же Томана, хотя и поднялась на следующий день, не пожелала видеть сына, и, когда его в первый раз поднесли ей покормить, она, не глядя, придержала грудь, пока ребенок не взял сосок, и вид у нее был такой, точно она делает нечто неизбежное, с чем приходится мириться, как, впрочем, и с остальными неприятностями в лагере. Лицо ее, отупевшее во время беременности, теперь снова приобрело выражение мужской решительности и твердости, но в голове, еще не полностью прояснившейся, сталкивались разные чувства и мысли. Она решила ненавидеть ребенка и в самом деле ненавидела его со всем упорством своей черногорской натуры, неукротимой и нерассуждающей, заставляющей преследовать врага и мстить за оскорбление и несправедливость до пятого колена, когда уже стирается в памяти сама причина распри. Гордость, чувство собственного достоинства и принятое ранее твердое решение не позволили Томане признать себя побежденной этим червячком, который до сих пор оказывался сильнее ее. Она решила, что его не будет, и по крайней мере для нее — его не было. Она ни разу не перепеленала его, не выкупала, не улыбнулась ему, она не ворковала над ним, как воркуют все матери, не дала ему имени. Если бы ее спросили, какие у него глаза, она не смогла бы сказать.

Это и привело к беде.

По воскресеньям в лагерь приезжал служить мессу и читать проповедь католический военный священник с офицерскими нашивками на рукаве и волнистой рыжей козьей бородкой — знаком какого-то особого католического духовного ордена. Он приезжал на военном автомобиле часов в десять, вылезал из него со своим вестовым, солдатом с женственно мягкими и томными движениями. Перед оградой уже стоял столик, принесенный ради этого случая из офицерского казино, и священник на глазах у многочисленных зрителей открывал свой саквояж с церковной утварью, облачением и прочим поповским инвентарем и при помощи вестового и двух узниц превращал столик в алтарь, накрыв его одеялом и белой вышитой скатертью. Затем он вытаскивал и расставлял пару подсвечников, распятие, кадило, кропило и требник, надевал поверх военной формы стихарь, а на голову — белый головной убор, звонил в колокольчик, и богослужение начиналось. Священник читал, а позади него, за проволокой, собиралось десять-пятнадцать женщин постарше, католичек, которые бормотали молитвы, точно жуя беззубыми челюстями что-то твердое. После службы священник через проволоку давал женщинам приложиться к распятию, снимал облачение, складывал все в чемодан, озирался, не забыл ли чего, и торопливо уходил, а следом, покачивая бедрами, шел вестовой, неся желтый засаленный саквояж, похожий на те, с которыми разъезжают коммивояжеры.

Среди женщин, стыдливо и виновато подходивших по воскресеньям к ограде, была сгорбленная, худая старуха из Котора — она потеряла на войне троих сыновей и теперь целыми днями молилась о четвертом, еще оставшемся в живых. Присутствовала тут и толстуха из Шкаляра со своими дочерьми, бледная вдова из Ластвы и другие женщины, которые считали за грех то, что Томанин ребенок уже три недели жил некрещеным. И однажды после мессы, когда священник подносил им распятие, старуха и еще несколько женщин проговорились, что в лагере есть некрещеная душа. Они тут же спохватились, но было уже поздно. Священник, не сразу понявший, о чем идет речь, потребовал, чтобы ему показали ребенка, женщины перепугались; делать было нечего, ребенка принесли и показали священнику, который, укладывая вещи в саквояж, поглядел на него сквозь проволоку, как покупатель, разглядывающий товар через прилавок, не проронил ни слова и ушел, но — прямо в комендатуру, где все рассказал командованию, которое согласилось, что ребенка следовало бы окрестить в ближайшее воскресенье — по крайней мере для того, чтобы внести в список заложников. Ребенка единодушно постановили наречь Бенито.

Когда священник уехал, капитан Зануччи еще больше загорелся этой идеей. В лоно католической церкви будет приведена душа, которая иначе бы впала в православную схизму — и то в лучшем случае. А в связи с предложенным именем ему пришло на ум устроить маленькое торжество, на которое бы стоило пригласить кого-нибудь из высшего офицерства, федерала фашистской партии и представителя гражданских властей. А потому он в тот же день позвал сержанта и приказал ему предварительно уладить это дело с матерью и женщинами, пообещав богатые подарки ребенку. Но когда сержант, путая итальянские и искаженные сербские слова, объяснил женщинам, чего от них хотят, поднялся шум, разразился скандал на весь лагерь и взбешенные женщины только что не кидались на сержанта, который поторопился убраться подобру-поздорову. «Чтобы ребенку при живой матери меняли веру?! Ну, нет. Не будет этого, пока мы тут… Мало разве наших хороших имен?» — кричали женщины. Самые богомольные помалкивали и отсиживались по своим углам, а итальянцы, убедившись, что так они ничего не добьются, решили, что неудобно, да и ни к чему крестить ребенка силой. И начали действовать окольным путем, надеясь к воскресенью все уладить. Карабинеры и вышеупомянутый сержант стали убеждать женщин, что крещение — это только на время, пока не найдется православный священник, а когда его раздобудут, он тоже сможет окрестить ребенка, которому от двойного крещения хуже не будет, но зато всему лагерю это может принести пользу и снискать расположение высшего начальства — от начальника лагеря до командира полка, федерала фашистской партии, префекта и епископа Которского. Женщины отвечали, что в тюрьме им никакого священника не нужно, что и они и ребенок уж как-нибудь потерпят без крещения до конца войны; и так в течение нескольких дней дело не двигалось дальше разговоров, переговоров и препирательств, пока итальянцы не повели игру по-другому, а именно не перешли к угрозам и наказаниям. Карабинеры свирепствовали, похлебка стала жиже, хлебный паек — меньше, одну из женщин заперли в карцер только за то, что она посмела об этом сказать, участились принудительные работы — женщины таскали воду и дрова, мыли полы в комендатуре и столовой, — посыпались затрещины, ругательства и отсидки в одиночке из-за пустяков и несовершенных проступков. И когда в воскресенье приехал священник, приготовившийся крестить ребенка, между узницами и лагерной администрацией шла самая настоящая война. Четыре женщины сидели в карцере без пищи и воды, солдаты стояли на часах с примкнутыми штыками, а узницы приняли решение охранять вход в лагерь, вооружившись чем только возможно: кастрюлями, сковородками, бутылками и палками, собранными во дворе.

В девять часов прибыл священник с вестовым. Кроме них, из машины вылезли две монахини в черных рясах и рослая, дебелая женщина в голубом форменном платье с красным крестом на рукаве. Тоненький подпоручик подошел к священнику, они поговорили — видимо, условились не предпринимать ничего, пока волнение не уляжется. Был принесен известный уже столик, священник и вестовой принялись сооружать алтарь, выкладывая утварь из саквояжа, а монахини и дама с красным крестом остались на почтительном расстоянии, куда не мог бы долететь брошенный из-за ограды камень. Солдаты, расставленные на пятнадцать шагов друг от друга, цепью опоясали лагерь, насупившись и обливаясь потом от зноя, а вдоль всей ограды, уцепившись за проволоку и деревянные столбы, выстроились женщины — старые и молодые, с прилизанными седыми и растрепанными черными волосами, вдовы и осиротевшие матери в черных платьях и повязках, молодые женщины и девушки в полотняных кофтах и пестрых изорванных и измятых платьях, — все молча и хмуро глядели на солдат по другую сторону проволоки. Ни одна из них не двигалась, не пыталась спрятаться, позади толкались ребятишки, которым тоже хотелось посмотреть, а за ними под белым утренним солнцем лежала обезлюдевшая утоптанная площадка.

Солдаты, чтобы не смотреть в лица женщинам, глядели куда-то вверх, на ветви маслин и легкие перистые облака, протянувшиеся по синему небу. Перед оградой священник и его помощник под защитой двух часовых раскладывали на алтаре свои вещички, словно товар в витрине, делая вид, будто ничего не происходит; но руки их дрожали, они чувствовали на себе взгляды женщин, стоящих за проволокой, и ждали, что вот-вот в голову им полетит бутылка или сковорода. Дело у них не ладилось. Священник шепнул что-то вестовому, тот обернулся к женщинам и сказал, чтобы двое подошли помочь, но женщины молчали как каменные и ни одна не тронулась с места. Вестовой позвал еще раз, и тогда вперед протиснулась та самая девочка, которая плакала во время Томаниных родов, за нею рискнула выйти и младшая дочь торговки, они помогли священнику, а когда все было готово, отступили к ограде, и священник приступил к богослужению.

В этот раз он торопился, бородка его прыгала, проповеди он даже не начинал и одним духом закончил мессу. Женщины не повторяли «аминь» и не крестились. Они застыли у ограды, подрагивая от возбуждения, сами страшась того, что сейчас произойдет. Однако ничего особенного не случилось. Священник сообразил, что из крещения сегодня ничего не выйдет, примирился с этим и отказался от всяких попыток, думая только о том, как бы поскорее убраться восвояси. Он начал поспешно собирать утварь с алтаря, стаскивать с себя облачение и складывать все в саквояж. Ему помогали вестовой и обе узницы.

Но, проверяя, все ли на месте, он случайно взглянул на девочку из Ластвы и успел заметить, как та сунула за пазуху что-то белое. От изумления он так разинул рот, что бородка легла на грудь, трясущимися пальцами перебрал вещи в саквояже, увидел, что чего-то недостает, заметил при этом, что девочка изменилась в лице, и крикнул ближайшему солдату, который тотчас схватил ее. Вдвоем они держали девочку, и солдат полез было к ней за пазуху, но она не далась, а женщины в один голос страшно закричали. Священник и солдаты испугались, девочка воспользовалась их замешательством, вырвалась и спряталась за спины женщин.

— Держите ее… она украла потир! — кричал священник, взволнованный и красный. Он, вестовой и двое солдат попытались было открыть ворота и войти во двор, но женщины их не пустили, сыпля ругательствами и грозя кулаками. Тишина и неподвижность вдруг сменились гамом и толкотней. Заволновались и солдаты, стоящие в цепи, стали кричать на заложниц, а те высовывали язык и плевались.

— Вот вам бамбино! — кричали они и показывали солдатам пос. — Девушек наших щупать захотели, ишь какие…

Солдаты, хоть и наваливались изо всех сил, никак не могли открыть ворота и тщетно пытались отогнать женщин. Один из них ухватил винтовку за дуло и стал бить их прикладом по рукам, но они уцепились за винтовку, таща ее к себе. Священник защелкнул саквояж и пустился бежать к комендатуре, а оттуда примчался чернявый унтер-офицер карабинеров, увидел борьбу из-за винтовки, испугался, что в лагере бунт, выхватил пистолет и заорал что-то солдатам. Те мигом вскинули винтовки, пятеро солдат сгрудились перед воротами, обезумевшие, с вытаращенными глазами, готовые расстреливать, а унтер-офицер, размахивая пистолетом и брызжа слюной, орал:

— Назад! Назад! Три шага от ворот, или я буду стрелять. Считаю до десяти. Раз… два… три…

Нельзя было понять, что кричали в ответ узницы. Солдатам, тянувшим к себе винтовку, удалось наконец ее вырвать, и они тоже направили дула на толпу, которая грозила, плевалась, визжала, не отдавая себе отчета в том, что делает и в какой опасности находится.

Стоило кому-нибудь из женщин выпустить бутылку или кастрюлю, которой она размахивала, или кому-нибудь из солдат в волнении чуть сильнее нажать на спусковой крючок — и началась бы бойня и смертоубийство. Ни одна из сторон не могла и не хотела сдаться, отступить, и кто знает, чем бы все это кончилось, если бы в этот момент между узницами не появилась Томана с ребенком на руках.

В это утро женщины заперли ее и ребенка в комнате, чтобы они не попадались итальянцам на глаза. Но когда поднялся шум, Томана выбралась во двор и, высокая и костистая, подбоченившись, стала перед бараком. Так она стояла некоторое время, прислушиваясь к ругани, крикам и визгу. Когда унтер-офицер начал считать, а два солдата принялись избивать оставшуюся по эту сторону ограды девушку из Шкаляра и у нее хлынула из носа кровь, а на груди разорвалась рубашка, Томана резко повернулась, бросилась к бараку и через секунду выбежала с ребенком на руках. Сильная и высокая, она пробилась сквозь плотную массу женщин к воротам, открыла их и вышла навстречу разъяренным солдатам, подняв над собой каким-то непостижимым жестом, на мгновение ошеломившим и итальянцев и разъяренных женщин, голенького младенца, который, обрадовавшись свету и солнцу, дрыгал ножками и всплескивал руками, издавая при этом тихие и радостные звуки.

— Вот… вот… вот! — выкрикивала Томана.

Взволнованная, вне себя от бурного наплыва чувств, она повторяла это непонятное восклицание, не в состоянии собраться с мыслями и излить свои чувства в соответствующих словах.

— Вот… вот… я родила… Видит бог, я! — кричала она, сама не зная, что говорит и что хочет этим сказать.

Смешавшиеся итальянцы выпустили несчастную девушку, унтер-офицер сунул револьвер в карман и раздраженно, будто все это ему надоело, крикнул что-то солдатам, которые и сами, без команды, взяли винтовки на плечо, повернулись направо и, выстроившись в затылок, зашагали, не оглядываясь, в сторону комендатуры. Лишь по углам лагеря остались часовые.

Женщины победно загалдели. А у Томаны словно только сейчас созрела мысль и отпустила судорога, сжимавшая горло и язык:

— Вот он… вот. Савва его зовут. Я его родила. Не извести вам нас… Не перебить. Мы вот и в лагере рожаем… и еще будем рожать, если надо… везде, где нашей душе будет угодно! — кричала она вслед уходившим итальянцам, с угрозой протягивая в их сторону розовый комочек теплой, благоуханной детской плоти. А потом выпрямилась, выпятила грудь, и в ней, мужеподобной и некрасивой, вдруг на минуту проглянула женственная мягкость, а по лицу пробежала победная, лукавая, женская усмешка. Она прижала к груди захныкавшего ребенка, женщины окружили ее и избитую девушку и двинулись к бараку. Томана поглядела на ребенка, улыбнулась ему, на ходу расстегнула рубашку, вынула длинную желтую грудь и сунула сосок в рот младенцу, который тотчас затих и принялся сосать. Девочка, из-за которой и возникла свалка, вытащила из-за пазухи белое полотняное покрывало, украденное у священника, накрыла им ребенка на руках матери, а Томана, наконец побежденная в своем упорстве, еще крепче прижала ребенка к себе обеими руками и вошла в барак по-хозяйски, свободно, точно в свой собственный дом.

Перевод Е. Рябовой.

Из сборника «Первое лицо единственного числа» (1963)

ПОКОЙНЫЙ МИРКО СИВАЦ

Все собрались в тесном, узеньком помещении и расселись по скамьям в ожидании начала. У стола, часто моргая глазами и дергая плечом, уже стоял председатель. Несколько человек еще разговаривали перед доской объявлений возле окна. Какая-то девушка стояла, обняв за плечи двух пионеров. Все было готово, ждали только, когда придет семья покойного.

Наконец в дверях появилась женщина в черном платье. Она вела за собой девочку и мальчика; с трудом протиснувшись между тесно поставленных скамеек, они сели слева от стола председателя. Мальчик лет двенадцати, высокий, бледный, с серьезным лицом, и девочка года на два — на три моложе его застыли рядом с матерью в таких позах, словно собирались фотографироваться. Председатель прошел вперед, стал точно у середины стола, нервно подергал плечом, вытер платочком пот со лба и начал свою речь.

— Дорогие товарищи, — сказал он, — мы собрались, как вы знаете, чтобы почтить память члена нашей районной организации Народного фронта товарища Мирко Сиваца, который проживал на Стишкой улице, дом тридцать два. Недавно он скончался после краткой непродолжительной болезни и двадцать дней назад, при участии большого числа граждан, был похоронен на Новом белградском кладбище. Товарищ Сивац в течение ряда лет принимал участие в общественной и политической жизни нашего района, будучи на невысоких, правда, но почетных постах: он был кассиром районной организации Народного фронта, председателем многочисленных избирательных комиссий, некоторое время он был секретарем районного общества Красного Креста и Общества трезвости, председателем домового комитета и так далее. Не буду перечислять все его должности, скажу только, что он добросовестно выполнял даже те обязанности, которые превышали его силы.

Товарищ Сивац всегда отличался слабым здоровьем, но после войны он расчищал развалины, помогал писать лозунги, участвовал в оформлении вот этой нашей залы и других общественных помещений и вообще не отказывался ни от каких поручений, а будучи по профессии бухгалтером, он в течение многих лет без всякого вознаграждения, на общественных началах, вел приходно-расходные книги почти всех общественных организаций нашего района. В своем учреждении, где он проработал добросовестно и самоотверженно более двадцати пяти лет, он пользовался общим уважением и репутацией честного, превосходного работника, не раз получал благодарности от профсоюза и неоднократно избирался в профсоюзные выборные органы. Кроме того, он был хорошим мужем и заботливым отцом двоих детей, о которых ему постоянно приходилось беспокоиться, потому что, как и он, они не отличаются крепким здоровьем, и, помогая своим детям стать хорошими учениками и воспитывая их достойными гражданами, он являл собой положительный пример для всех жителей нашего района. Он был тихим, скромным, ненавязчивым и ушел из наших рядов тихо, без единого стона, почти незаметно. Поскольку его не сочли выдающейся личностью, о его смерти не сообщила даже местная печать, только промелькнуло сообщение в рубрике «Извещения о смерти». За пределами своей семьи, нашего района и учреждения, где он работал, памяти товарища Сиваца нигде не было уделено должного внимания. Между тем его уход от нас ощутим в более широком кругу, чем могут догадываться многие здесь присутствующие. Ибо, дорогие товарищи, значение нашего товарища Сиваца переходит границы его общественного положения, ибо у него было истинное призвание, о котором в нашем районе известно лишь немногим. Но прежде чем к этому перейти, прежде чем рассказать об этом другом, неизвестном нам товарище Сиваце, разрешите мне вкратце изложить его жизненный путь.

Председатель остановился, вытер пот с лица, опять дернул левым плечом и, точно прося разрешения, сделал кивок в сторону вдовы и ее детей, все так же сидевших рядом с матерью неподвижно, как на фотографии.

— Товарищ Мирко Сивац родился в семье горожанина в Пазове, что в Среме. Отец его был чиновником, а мать — из семьи обедневшего торговца. Он был их единственным сыном, и родители посвятили все свои заботы ему, тем более что маленький Мирко всегда был слаб здоровьем. Уже в ранней юности он отличался благородной и чувствительной душой, кормил птиц и животных, подавал бедным, был хорошим товарищем в школе, и учителя любили его за скромность и усердие. Он проявлял успехи в учении, но был вынужден оставить школу и пойти работать, чтобы прокормить себя и мать, так как после смерти отца они получали очень маленькую пенсию. Он стал работать чиновником на железной дороге. Много лет он работал в провинции на разных должностях, долго и мучительно боролся с нуждой, стараясь прокормить себя и свою семью. Женился Мирко Сивац в соответствии со своим социальным положением — на бедной девушке из народа.

Председатель снова кивнул в сторону вдовы, застывшей все в той же позе у стола в своем черном платье, и детей. Бледные, с отсутствующим видом, они по-прежнему держались за подол матери. Растрепанная общественница, сидевшая в первом ряду, наклонилась к своей соседке и шепнула ей на ухо какое-то замечание в адрес вдовы покойного.

— Товарищ Мирко, — продолжал председатель, — рано узнал жизнь и стал поддерживать связь с широкими народными массами. В тяжких условиях своего времени он не стал активным борцом за дело рабочего класса. Принимая во внимание его происхождение, его род занятий и состояние здоровья, этого и нельзя было требовать, но он всегда питал в своей душе любовь к обычным, маленьким людям и стремился посвятить свою жизнь прекрасным и возвышенным целям. Ведя борьбу с трудными своими жизненными условиями, он находил время, у него хватало воли и энергии упорно работать, творить, и он скромно, в тиши, под чужим именем, более двадцати лет писал и сотрудничал в ряде наших печатных изданий и журналов: в «Вестнике железнодорожника», в «Вестнике почтового ведомства», в «Вестнике Красного Креста», в детских журналах — «Венке», «Пионере» и «Затейнике», писал и для радио под псевдонимом, который, вероятно, многие запомнили, не зная, кто за ним скрывается, — под скромным именем Йован Маленький в отличие от нашего великого Йована — Змая Йовановича[16].

Председатель сделал паузу, чтобы сообщение произвело должное впечатление, и продолжал:

— Ценя эту его деятельность, наша организация решила посвятить сегодняшнее собрание именно этой стороне его жизни, и нам удалось привлечь нескольких товарищей, которые вас познакомят с произведениями Йована Маленького — нашего достойного товарища Мирко Сиваца. Прежде всего его патриотические стихотворения. Читает товарищ Янкович из культбригады имени Косты Абрашевича[17].

Товарищ Янкович встал на место председателя и поклонился.

— Вы услышите стихотворение, которое называется «Вперед, за свободу!», — объявил он и начал читать.

Закончив декламацию, Янкович скромно отступил к окну, а председатель опять шагнул вперед, на свое место, дергая левым плечом так, будто пиджак натер ему мозоль.

— Дорогие товарищи, — сказал он, — вы видите, сколько в этих стихах боевого пыла и воли к борьбе, в которой покойный товарищ Мирко, к сожалению, не мог участвовать в силу своего подорванного здоровья и преклонных лет. Такие стихотворения, как только что услышанное вами, или другие, в которых он беспощадно бичевал врагов народа, являются свидетельством подлинного духовного героизма и бесстрашия их автора. К сожалению, время у нас ограничено, а товарищи артисты еще заняты и в других местах более важными делами, поэтому мы больше не будем останавливаться на стихотворениях этого цикла. Сейчас я попрошу товарища Янковича прочесть вам другие стихи — о строительстве новой жизни в нашей стране. В этих стихах товарищ Мирко показал, что он умел воспарить духом над ежедневными трудностями и неполадками. Я сам не раз его встречал стоящим в очереди за хлебом или за овощами или с судками, несущим домой обед из своей столовой, но он никогда не проявлял излишнего недовольства или нетерпения. Он умел подняться выше этого, он находил в себе силы унестись душой в далекие просторы, его увлекали мечты о гидроцентралях, о новых городах, о космических полетах, о новых продуктах питания, которые будут добываться из моря, о новых лекарствах, которые продлят век человеческий, и, хотя ему лично приходилось всего лишь расчищать развалины, писать и расклеивать лозунги, он с подлинным поэтическим вдохновением писал о солнечной и атомной энергии, о рабочем дне продолжительностью всего три часа, о счастье людей будущего, которым предстоит жить в вечном мире, и тогда они смогут все свои способности посвятить науке и искусству. Пожалуйста, товарищ Янкович! — сказал председатель и отошел в сторону.

Янкович читал стихи серьезным низким голосом, помогая себе жестами правой руки. Когда он кончил, председатель продолжал:

— Вот все это сказал, все это написал наш поэт, покойный Мирко Сивац. С неменьшим успехом он пробовал свои силы и в области прозы. Особенно хороши и поучительны его рассказы о путешествиях в далекие, неизвестные нам страны, полные самых невероятных событий и волнующих описаний величественных явлений природы. Мы отобрали один небольшой отрывок, который нам любезно согласился прочесть товарищ Перишич, член редколлегии «Вестника железнодорожника».

Председатель снова отступил в сторону, а его место занял железнодорожник, который начал читать с газетного листа:

— …За несколько лет я вдоль и поперек изъездил всю Африку, а год назад неоднократно пересек на парусной яхте Океанию, причем дважды едва не был съеден местными людоедами. Мне наскучила тропическая жара и постоянные опасности, и я решил провести лето в, Норвегии, в каком-нибудь комфортабельном отеле. Но именно тут случилась история, едва не стоившая мне головы. Это было так… Но сначала я должен описать Норвегию, мой отель и норвежские заливы, именуемые фиордами…

Перишич продолжал читать о шхерах, глетчерах и горных озерах. Слушательница в первом ряду нагнулась к своей соседке.

— Я и не знала, что Сивац столько путешествовал, — сказала она с удивлением.

— Да что ты, — отвечала ей та, — хорошо, если он из своей Стишкой улицы на Теразие[18] выходил! Это он так… из литературы.

А Сивац описывал отель — постели, покрытые дорогими меховыми одеялами, шелковые простыни, роскошные ванные комнаты… Общее внимание туристов и обслуживающего персонала, естественно, приковано к единственному в отеле югославу… Неожиданно происходит несчастный случай с молодой дамой, Сивац (Йован Маленький) совершает подвиг… Устав от журналистов, он прерывает свой отдых и уезжает в Белград, — ведь дома все же лучше всего…

Затем Перишич отступил в сторону, а председатель снова занял свое место и продолжал:

— С равной силой и убедительностью товарищ Мирко описал в «Затейнике» лед Северного полюса, огненные озера Гавайских островов и пески пустыни Сахары. Однако особую любовь и внимание он посвящал воспитанию детей в новом обществе. Об этом вам гораздо лучше меня, как специалист, расскажет товарищ Стана, заведующая нашим районным детским садом.

— Дорогие товарищи, женщины и мужчины. — Товарищ Стана читала свой реферат о педагогических воззрениях товарища Мирко Сиваца стремительно, точно за ней кто-то гнался. — Хотя товарищ Сивац и не имел специального педагогического образования и лишь попутно занимался этой отраслью науки, в свободные часы он написал несколько статей, которые я внимательно прочитала, и они являются несомненным доказательством его прогрессивных, здоровых взглядов. Хотя его подход к педагогическим проблемам основан, вероятно, лишь на самом поверхностном знакомстве с классиками педагогики, сегодня уже устаревшими в свете школы Монтесори и взглядов Макаренко, можно все же утверждать, что в своем суждении, высказанном в печатном органе Красного Креста о том, что ребенок — это будущий человек, а дети — будущее человечества, товарищ Сивац проявил диалектический подход к этой важной общественной проблеме.

Товарищ Стана продолжала излагать воззрения Сиваца — о пользе питания бананами и витаминами, о современных методах обучения математике и иностранным языкам, она приводила его высказывания о физической и духовной красоте детей нового общества. Потом пионеры декламировали детские стихи Сиваца, а его бледные, худосочные детишки, не мигая и застыв, сидели рядом с матерью — мальчик, рано вытянувшийся, нескладный, а девочка — маленькая, с туповатым лицом, веснушчатая, некрасивая. Женщина в первом ряду опять шепнула на ухо своей соседке:

— Пентюх-то его остался на второй год из-за математики!

Председатель, подергивая плечом и часто помаргивая, уже благодарил заведующую детским садом за ее исчерпывающее сообщение.

— Дорогие товарищи, — сказал он, — вы прослушали сообщение товарища Станы, из которого со всей очевидностью вытекает, что наш незабвенный товарищ Сивац любил и понимал детей. А теперь в заключение товарищ Мишич, артист Белградского радио, прочтет вам несколько яичных, интимных стихотворений товарища Мирко, говорящих о том, сколь нежным, чувствительным сердцем и живым темпераментом он обладал, как он сумел пронести их сквозь все жизненные невзгоды и остался, несмотря на свой возраст, юным и свежим душой. Я имею в виду стихотворения любовного содержания, созданные товарищем Мирко в прошлом году на курорте в Опатии, где он провел тридцать рабочих дней за счет соцстраха, безуспешно ожидая излечения от своей жестокой болезни — ревматизма, который, как вам известно, и стал причиной его безвременной смерти.

Товарищ Мишич вышел на председательское место, откашлялся и начал:

О милая! Вечер спустился

на берег морской.

Шум моря доносится, пахнет

сосной.

Одни мы с тобой укрыты во тьме ночной,

озаряемы бледной луной…

О, как я хотел бы сжать тебя

в объятьях,

Грудь твою и шею страстно я лобзал бы…

Когда он кончил, некоторые даже захлопали, а женщина в первом ряду не без злорадства шепнула своей соседке:

— Подумать только, кто мог бы этого ожидать от старого Сиваца! Посмотри-ка, какую мину скроит его супруга!

Но смотреть было не на что. Вдова Сиваца сидела неподвижно между своих детей, сжав губы, опустив подбородок на толстую шею, у нее только слегка вздрагивало полузакрытое веко левого глаза.

— Скажите, — не унималась растрепанная женщина, — будь вы на ее месте, разве вам было бы приятно это слушать?

Председатель теперь уже благодарил товарищей из газеты и артистов, любезно согласившихся принять участие в этом печальном собрании. Когда же они наконец пробрались между сидевшими и вышли, председатель продолжал:

— Дорогие, уважаемые товарищи, мы постарались дать вам краткое представление об обширном творческом наследии нашего дорогого Мирко Сиваца. Быть может, некоторые спросят, почему мы уделили столько времени именно его литературным трудам, ведь товарищ Сивац сотрудничал в скромных, маленьких изданиях. Но, дорогие друзья, мне кажется, что творчество товарища Сиваца нельзя ценить только исключительно по его литературным достоинствам. Его произведения менее всего можно назвать неуклюжими поделками графомана, от нечего делать слоняющегося по редакциям, или изделиями любителя легких заработков и дешевой популярности. Товарищ Сивац излил в этих стихах свое внутреннее «я», в них отразилась возвышенность его чувств, часть его сердца, вопль исстрадавшейся души, так жаждавшей простора, солнца, света и красоты…

Председатель оборвал себя на полуслове, разнял руки, точно распятый на кресте, дважды дернул плечом и вытер платочком вспотевший лоб. Всем стало грустно, в зале наступила мертвая тишина.

— Организация Народного фронта нашего района, — продолжал председатель осевшим голосом, — а также соответствующие организации Союза борцов, Красного Креста и Общества трезвости приготовили небольшой подарок семье покойного товарища Мирко.

Он взял со стола два объемистых свертка и протянул их детям. Они растерянно сунули их под мышки. Затем председатель передал вдове конверт. Она положила его в сумочку, откуда достала платочек и поднесла его к глазам. Она плакала, а дети стояли неподвижно, держа под мышками свертки, и молчали.

— Вечная память нашему товарищу Мирко Сивацу! — сказал председатель.

— Вечная память! — отозвались все.

— На этом наш траурный вечер закончен, — добавил председатель, и люди стали подниматься. В третьем или четвертом ряду всхлипывал пожилой мужчина, уже наполовину седой.

— Меня потрясли стихи, — оправдывался он перед соседями.

Вдова, подталкивая детей, прошла между рядами скамеек. Начали расходиться и остальные. Траурный вечер был окончен.

Перевод Н. Вагаповой.

Из сборника «Пестрая компания» (1969)

ДЕВЧОНКА

Маленькая продавщица белградского универмага, недавно поселившаяся в полуподвале дома, что по улице Вишнича, вскрыла себе вены на левой руке, наглотавшись перед этим таблеток, которые нашла в аптечке магазина. Случилось это в воскресное утро в ее комнатенке в то время, когда соседи сидели, отдыхая у открытых окон, на лавочках перед своими крылечками, или потягивали кофе в холодке под большой шелковицей. И поскольку выпитые порошки не успокоили боли, а напротив — вывернули все внутренности, она стала кричать, ее крики вовремя услышал старый таксист, возившийся со своей машиной во дворе, и не раздумывая вышиб не очень крепко запертую дверь. Девчонку он увидел скорчившейся на кровати, с окровавленным полотенцем на руке. Будучи человеком искушенным в такого рода делах, не дожидаясь ни милиции, ни «скорой помощи», он на своей машине доставил ее в ближайшую больницу.

Солидный милиционер, без особой спешки явившийся во двор, бегло и поверхностно, без всякого интереса осмотрел место происшествия. В общем, в этом деле не было ничего загадочного или необычного. Все пришли к выводу, что в такое время дня, так сказать, на глазах у жильцов, насилия совершено быть не могло. В девчонкиной комнатке на столе рядом со стаканом было обнаружено несколько пустых коробочек из-под аспирина и пирамидона, а на полу возле постели — окровавленный осколок оконного стекла, которым девушка перерезала себе вены. Никакого письма, объяснявшего причины своего поступка, она не оставила, а соседи девушки, отзывавшиеся о ней только положительно, ничего к этому добавить не могли. Поселилась она здесь недавно по объявлению, которое прочитала в газете; ее не заставали, как других, на лавочке с парнями, и к себе она не водила мужчин. Всегда приветливо здоровалась со всеми, еще вчера, напевая, поливала цветы на окне, только накануне вечером пришла чуть позднее обычного и с тех пор не выходила из комнаты. Милиционер все это записал, сильно нажимая карандашом на блокнот, точно намереваясь проткнуть его, забрал несколько фотографий, которые обнаружил в чемодане под кроватью, и соседи потихоньку разошлись.

Тем временем девушку доставили в приемный покой городской больницы; ей промыли желудок и перевязали рану, которая была не слишком глубокой, и поместили — как легкий случай — в ближайшую палату, где оказалось свободное место, а таксиста, спешившего закончить ремонт машины, отпустили.

Не без интереса оглядывая плотно сбитую, кругленькую девушку, санитары переодели ее в длинную грубую больничную рубашку, на носилках перетащили в палату и уложили на постель возле дверей. Поправили подушку, больную руку поместили поверх одеяла, — будет видно, если рана опять начнет кровоточить, и разошлись по домам, чтобы поспеть к началу трансляции футбольного матча.

В этот день разрешались свидания, и первые посетители уже входили в палату с сумками и садовыми цветами в вспотевших руках. Близкие и дальние родственники приводили с собой даже маленьких детей, которые входили испуганные и смущенные, но вскоре, освоившись, принимались бродить по палате. Друзья и знакомые еще с порога громко восклицали: «Ну как сегодня?» и «Вам лучше?» Соседи по двору, люди городских окраин, смиренно клали на тумбочки завернутые в газету передачи, словно скромные пожертвования на алтарь, и, пятясь, собирались возле постелей: женщины тут же принимались судачить, а крупные, плечистые мужчины переминались с ноги на ногу, исполненные желания выйти в коридор покурить.

Все это время девушка пролежала с закрытыми глазами, точно в беспамятстве или во сне. К ней никто не подходил, и она не оборачивалась на посетителей. И только когда все разошлись и все успокоилось, больные попрятали передачи по тумбочкам и вытянулись на постелях, вновь предаваясь своим болезням, вздохам и стонам, соседки вспомнили о новом товарище по несчастью, который тихо, безмолвно лежал на кровати возле дверей. Они спросили ее, как она себя чувствует, не надо ли ей чего, удивились и забеспокоились, когда она не откликнулась, и знаками обратили на нее внимание дежурной сестры. Но та громко и грубо их успокоила: «Ничего с ней не сделается. Подумаешь, порезала руку. Вот отдохнет, выспится, а завтра уж и зачирикает. Вам бы да мне такое здоровье!»

В палате находились еще четыре больные, все четыре страдали от каких-то женских болезней, приковавших их к постелям, точно у них были перебиты позвоночники. Лежали они здесь уже давно, а поскольку болезни были тяжелые и мучительные, похоже было — нескоро выйдут. Побледневшие, с огромными темными кругами под глазами, измученные долгим лежанием и болями, с горя и обиды они вздыхали по временам и тихо постанывали. Иногда какая-нибудь оживится, чуть приподнимется и заговорит, но, так как редко случалось, что кто-то из соседок оказывался в столь же добром расположении духа, она скоро замолкает и, поскольку боли вновь начинают ее терзать, вытягивается на постели и, закрывшись до подбородка одеялом, сначала охает, а потом принимается кричать.

Все они были женщины пожилые, отработавшие свое, измученные родами и болезнями, мужьями, которым прислуживали весь свой век, и детьми, которых поднимали на ноги. Жена маляра, водителя трамвая и парикмахера и мать мелкого служащего, которых сыновья и мужья поместили сюда, в эту больницу — далеко не из лучших в городе. У самой старшей, в углу у окна, были уже внуки, и поэтому она ко всем обращалась «детка!». В противоположном конце палаты лежала одутловатая уборщица, сетовавшая на то, что ее водянка началась от того, что она годами на коленках ползала по мокрым полам. Обе женщины, лежавшие в центре палаты, рядком, словно сардины в банке, были примерно одного возраста, обе замужем за мастеровыми, разве что жена маляра была крупная и толстая, а жена парикмахера — чахоточно-желтая и худая. В этот вечер она больше других стонала и заснула последней.

Следующие два дня девушка почти не поднималась с постели, молчала и отказывалась от еды. Женщины, которым она годилась в дочери, прониклись к ней еще большей жалостью. Кто знает, откуда она и есть ли у нее близкие? Может, это нужда и бедность заставили ее в чужом городе искать работу, а может, свалилась на нее большая беда, коли уж такая молодая да решила наложить на себя руки. Худо ли, бедно ли, они достаточно пожили, всякого повидали на своем веку и здесь вот оказались, чтобы хоть сколько-нибудь продлить свою жизнь и освободиться от хворобы, а как не хотеть жить человеку молодому, красивому и здоровому. И все в таком же духе. Через санитарку передали ей кое-что из полученных гостинцев. Поднялась из своего угла старушка и на отекших ногах, в одних носках, которые не снимала даже в постели, дотащилась до ее кровати, присела на краешек и, обращаясь к ней с материнской лаской, попробовала погладить по волосам и повернуть к себе лицом. Но девчонка дернулась, уткнулась в подушку и заплакала навзрыд, сотрясаясь так, что под ней вздрагивала кровать. Проплакала она все послеобеденное время и весь вечер, и ее всхлипы смешались со стонами женщин.

Наутро, как обычно, врачи делали обход. У девушки только поверхностно осмотрели рану, даже не потрудившись осторожно опустить руку, которая, словно у мертвой, упала на кровать. Они обошли все постели и двинулись к выходу. И тут женщин прорвало. Эта девушка, людские несчастья, свои собственные никому не ведомые беды… Разве так поступают с больными? Ладно еще на них — старых и немощных — никто и головы не повернул. Но вот ведь молодой, здоровый, сильный человек, которому еще можно помочь, и никто-то его не замечает, так и помереть недолго без присмотра и от голода, а ведь это и перед богом грех. И все в таком же роде, так что санитарка вынуждена была вернуться из коридора и сказать им, чтобы больше пеклись о себе, а что касается этой соплячки, врачам, мол, лучше знать, что с такими делать и как поступать. Не было еще такого случая, чтобы молодой да здоровый человек по своей воле умер с голода, и эта не умрет. Вот немножко придет в себя — будет ей не хватать порции, а примется говорить, им же первым станет тошно. Бывали уж у них такие случаи.

И все-таки, должно быть, она передала что-то главному врачу, потому что вскоре больную посетил молодой стажер из нервно-психиатрического отделения, тонкий и высокий блондин, похожий на шведа. Он прочитал историю болезни, осмотрел рану девушки, спросил, как она себя чувствует и на что жалуется, но она не отозвалась и ничего ему не ответила. Он попытался пальцем поднять ей подбородок, но она вырвалась и еще ниже опустила голову. Тогда он сел на ее кровать. Попробовал заглянуть ей в глаза и еще раз тщетно попытался увидеть ее лицо. Кончиками пальцев он щелкнул ее по лбу — не так чтобы слишком сильно, не до боли, но и не так чтобы слишком легонько: щелчок она почувствовала. Дернулась, подняла голову от неожиданности и удивленно посмотрела на него. Увидела она красивое, приветливое, улыбающееся лицо, смутилась, а потом рассмеялась, как застигнутый врасплох нашаливший ребенок.

— Ну! — сказал врач и погладил ее по щеке. — Теперь лучше?.. Побеседуем, — сказал он, поднялся и вышел.

Когда несколько минут спустя явилась санитарка пригласить ее в ординаторскую, к своему удивлению, девушку она застала сидящей, опершись на локти, и разглядывающей палату; больные молча лежали на своих постелях, не стонали и ждали, что же будет дальше.

— Иди, доктор тебя зовет! — пригласила ее санитарка.

— Какой доктор?

— Тот, который только что был здесь.

— Как же я пойду в таком виде? — спросила девчонка, уже не сопротивляясь.

— Очень просто, как все. Накипь вот халат.

Девушка послушалась. Молча поднялась, словно бы и не лежала три дня пластом, сунула ноги в тапочки и надела полосатый больничный халат. Поверх халата она вытащила и расправила воротник рубашки, затянула пояс насколько могла, здоровой рукой поправила волосы. И, выходя, еще погляделась в блестящую поверхность двери. Больные заулыбались. Они увидели, как девчушка, круглая, этакая малютка пузанок, точно кубарь на колесиках, торопливо покатилась за санитаркой.

Задержалась она недолго. Возвратилась и обошла всю палату, капризно выпятив нижнюю губу и переводя взгляд с одной лежащей женщины на другую, словно делала смотр. И, словно бы до сих пор не она отказывалась от еды, съела все, что нашла на тумбочке, а затем села, скрестив ноги и прислонившись спиной к подушке.

— Спасибо! — сказала с улыбкой женщинам, и они так же приветливо ответили на ее благодарность. А тетка Савка в своем углу не выдержала и всхлипнула.

Врач рекомендовал девушке чем-нибудь отвлечься, чтобы черные мысли вновь не охватили ее и не довели до такого состояния, когда она решила наложить на себя руки. Но что может развлечь молодого человека в больничной палате, где кругом горе да болезни? Что делать здесь, в больнице, где лежат только старые мрачные люди, которые целыми днями недовольно ворчат и стонут, переворачиваясь с боку на бок? Короче, единственным, до чего он мог додуматься, оказался маленький транзисторный приемник, который он где-то раздобыл и поставил на тумбочку у постели девушки. Девчонка радостно взвизгнула, увидев приемник. Она тут же включила его и попала на популярную музыку. По больничной палате разлилась песня, убивающая безделье и скуку, равно как и болезнь. Понемножку и женщины успокоились, забыли про свои тягостные мысли и боли, в комнате словно бы что-то изменилось, в окно пробилось солнце, осветило ее и сделало веселей. Все стало как-то терпимей, легче и приятнее, даже на лицах больных появились слабые улыбки, робко проступившие сквозь гримасу страдания.

В этот день девушка обедала с аппетитом. Выключив радио, она легла и сразу же заснула глубоким, здоровым сном. И больные тише стонали, а ночью меньше ворочались на своих постелях.

На другой день был четверг, день посещений, и девушка после обеда забеспокоилась. Она не знала, придет ли к ней кто-нибудь, и самой ей было еще не ясно, хочет ли она кого-нибудь видеть. Некоторое время она сидела на кровати, причесанная и прибранная, с бантиком в волосах и расстегнутой на груди рубашке, словно приготовившись к визиту врача. Но вот прошло с полчаса, и, как только у постелей соседок стали собираться родственники, она потеряла всякую надежду, легла опять, закрыла глаза и, свернувшись калачиком, отвернулась к стене. Она и в самом деле уже начала засыпать, когда в дверях появились три такие же, как она, девушки из ее отдела с трубочками пестрых иллюстрированных журналов в руках вместо цветов. Они объяснили, что прямо с работы и что им удалось вырваться на полчасика из магазина. Они рассказали, какой переполох возник в универмаге, когда там узнали, что она с собой сделала, показали ей вечернюю газету, где был ее снимок, высыпали на тумбочку немного конфет, сказали, что ей очень идет этот бантик и полосатый больничный халат, подняли курносые носики и поморщились при виде остальных больных. Осмотрели ее руку и спросили, было ли страшно, и она им охотно рассказала о своей «попытке самоубийства», сколько потеряла крови и что должна остаться здесь еще на несколько дней, пока не восстановятся силы и не зарубцуется рана. Девушки своим щебетом заполнили всю палату, словно отодвинув всех на задний план, потом попрощались и ушли; а в дверях, замешкавшись и как-то осторожно, словно гость, впервые входящий в незнакомый дом, постучав в притолоку, появился толстый таксист, сосед по двору. За ним шла расфуфыренная квартирная хозяйка девчонки и еще двое соседей — ровно столько, сколько смогло поместиться в старую машину, — и все они смешались с другими посетителями, от которых в общем-то ничем и не отличались.

Близился вечер, когда палата вновь опустела. Больные лежали на своих кроватях, обессиленные, унесясь в мыслях от всех своих горестей к своим близким. Измученные и опустошенные разговорами, от которых отвыкли, они подремывали, прикрыв глаза. Только девушка на своей постели возле двери бодрствовала и не знала, чем бы ей заняться. Она сидела, какое-то время шуршала конфетами, которые ей принесли приятельницы, рассматривала газеты, разговаривала сама с собой, разглядывала снимки киноактеров. Но поскольку не было никого, кто бы разделил с ней ее развлечения, она шумно отложила все это в сторону, какое-то время рассматривала себя в карманное зеркальце и проделывала со своим лицом какие-то манипуляции, а затем стала вздыхать от скуки вместе со всеми больными, которые делали это от своих бед и печалей. Наконец, вспомнив, включила транзистор. Поймав передачу эстрадной музыки, прижала коробочку к уху, словно прислонившись в танце головой к партнеру, и принялась раскачиваться на кровати, которая под ней скрипела в такт музыке.

Больным, которые давно бы уж заснули, мешала ее возня, словно назойливые мухи садились на пос и щеки, и они то и дело сдували что-то и судорожно дергали головами. Уже все успокоились в соседних палатах, никто больше не ходил по коридору, и предвечернюю дремоту нарушала только музыка транзистора, который девушка запустила на полную мощность. Была бы хоть народная мелодия, еще как-нибудь можно было бы выдержать и под ее напевность даже задремать. Но этот барабан и выкрики терзали женщин и поминутно заставляли их приподниматься на локтях. Они смотрели в сторону девушки, которая развлекалась, словно и не замечала их, да еще принялась насвистывать и подпевать.

Санитарки были далеко, по своим комнатам, и никто не вышел в коридор. Некому было унять и утихомирить девушку, и больным наконец не осталось ничего иного, как самим попытаться это сделать.

— Детка!.. Доченька!.. — тихонько окликнула ее тетка Савка как самая старшая в комнате. — Ты бы чуть потише. Не могу заснуть.

— Да пусть она совсем выключит! Сейчас не время музыке! — разволновалась толстая малярша, а за ней тотчас вступила и ее худосочная соседка:

— Голова раскалывается от этого рева!

И вот, совсем как в трамваях и автобусах, когда ссора начинается от одного-единственного слова и распаляется от случайного замечания, женщины приподнялись на локтях и загалдели в полный голос: что это, мол, больница, где существует порядок, что можно и чего нельзя, что это не место для танцев и веселья и неизвестно еще, что она завтра да послезавтра выкинет, если уже сегодня такое вытворяет.

Толстушка, на которую внезапно обрушилась со всех сторон брань, подняла руки вверх, словно сдаваясь или пытаясь защититься. В первое мгновение она растерялась, приглушила радио, а затем, оправдываясь, догадалась выкрикнуть:

— Что вы на меня напали! Я не виновата! Это мне доктор прописал как лекарство!

Затем самоубийца окончательно пришла в себя и, покраснев, вдруг добавила дерзко и с вызовом:

— Что вам от меня надо? Я не то, что вы! Я здоровая! Молодая! Мне жить нужно!

Она схватила транзистор, опять усилила громкость до предела и решительно поставила его перед собой на тумбочке, словно кулаком по столу стукнула.

Больные только обессиленно опустились на свои постели и умолкли, стиснув зубы, чтобы не были слышны их стоны.

Перевод Р. Грецкой.

ДОМ НА МОРЕ

Дом на море всегда был моей заветной мечтой. Где-нибудь на юге, в уютной тихой бухте, окруженный маслиновой рощей, вдали от людей и жилья. Узкая полоса песка на берегу, словно белый кант на отложном воротнике матроски. Одинокая лодка, вытащенная на отмель, одинокая птица реет над морским простором, взмывая плавно ввысь и вертикально опускаясь, и неподвижный бор, устремивший к небу темные вершины. Сушатся на песке растянутые сети, женщина, хлопоча по хозяйству, выходит из каменного рыбацкого дома и снова скрывается в нем. Лица ее не видно, не слышно ее шагов. Тишина уединения, умиротворение и благостный покой.

Не знаю, откуда я взял эту картину. Может быть, она всегда была в моем сознании видением человеческого счастья, как будто я в том краю когда-то уже жил в какой-то своей прежней жизни.

Я стоял в дорожной пыли. Слева от меня — каменная ограда с растущей из нее корявой, опаленной зноем смоковницей. Справа — высокий куст дикого шиповника, усыпанный красными цветами. Поодаль застывшим пограничным столбом вознесся гордо к небу черный одинокий кипарис. В ушах отдается звоном стрекотание цикад, а прямо передо мной глазам открывается маленькая синяя бухта с пустынным пляжем в окаймлении тонкой бахромы морской пены, с маслиновой рощей и сине-красной лодкой, вытащенной на берег.

Я ждал, ждал того, что должно было последовать дальше. И впрямь — откуда-то из маслиновой рощи подтверждением лучших надежд появилась женщина. В руках у нее был глиняный кувшин, она вышла на берег и спустилась пляжем к морю. Присела, нагнула кувшин и, зачерпнув воды, тем же путем пошла обратно, пока не скрылась из виду.

Замереть бы мне, не двигаться с этого места и вернуться наконец туда, откуда я когда-то вышел. Я подался вперед; но там, где ожидал увидеть дом, обнаружил безлесую луговину, на которой мужчина и женщина собирали сушняк и связывали его в вязанки, готовясь сносить в лодку. Дома нигде не было видно…

Прошло два года. Как-то, отдыхая летом уже в других краях, козьей тропой, вьющейся среди ежевики, столетников и пучков жесткой травы, я карабкался по скалам. Вот и вершина; был сильный бриз, и море с шумом билось о скалы. Пройдя перелесок кипарисов, я очутился вдруг перед каменным домом, одиноко прятавшимся за стеной глухих и буйных зарослей.

Нет, это было не то, о чем я мечтал, что так хотел увидеть. Ни полукружья тихого залива, ни мирной глади моря, ни песчаной косы. Ни рощи сребролистых маслин, ни лодки на берегу, ни женщины, бредущей отмелью. Все будто вымерло. И только тонкая ядовитая змея с ленивой медлительностью долго сползала по каменным ступеням и исчезла в расселине.

Это был старый господский дом, пристроенный к скале и уже наполовину развалившийся, перед ним причал для лодок, а на берегу вместо песчаного пляжа обломки скал и щебень. Я заглянул и вовнутрь: большое и темное сводчатое помещение для зимовья лодок, просторная вымощенная плитками столовая и лестница, ведущая в верхний этаж.

Я дождался в тени захода солнца, а в отеле спросил за ужином официанта:

— Чей это дом там, за мысом?

— Где-где?

Он был не здешний, в ту сторону никогда не ходил, и, ничего от него не добившись, я на следующий день попытался на пристани разузнать про старый дом у носильщика, пока он перетаскивал мои пожитки на пароход.

— Ишь ведь, куда вас занесло! А мы сами-то, местные, и не знаем, чей он, тот дом, Сказать бы вам раньше, могли бы его за бесценок купить. А так его с осени разберут на починку причала.

Потом я жил без потрясений года два, по-прежнему верный мечте обрести заветный дом на море; однажды, отдыхая летом в лесной полосе Среднего приморья, я опять неожиданно на него набрел. В прибрежном сосновом бору.

На этот раз сочетались строение и место. Правда, дом был не на самом берегу, а чуть поодаль, поднятый над морем шагов на тридцать. Ни крестьянский с нижним помещением и тремя окошками вверху, более всего привычный моему воображению, ни бывший барский особняк, с роскошной балюстрадой и широкой каменной лестницей вроде той, что я видел два года назад. Не было вокруг ни маслин, ни синей бухты, но у мелководья между скалами залегал белый клин мягкого песка. В море под парусом покачивалась лодка, две чайки резвились над водой, и какая-то стройная, высокая и, должно быть, необыкновенно красивая женщина спускалась к берегу от правильного четырехгранника дома, выложенного из гладкого бачского камня.

И все же я его нашел! Не напрасны были поиски, я знал, что где-то этот дом на море должен быть. Не беда, что здание не совсем такое, каким я его себе представлял. Мечты редко совпадают с явью, и упрямцу, ищущему непременно совершенство, не хватит времени им насладиться. Лучше довообразить недостающее, чем пытаться поднять жизнь до уровня мечты — так, разгоряченный и взволнованный, я оставался на холодном камне тут же, под оградой, до той поры, пока деревья, дом и отмель не погрузились в темноту.

— Довоенный он, — сказал мне хозяин постоялого двора, где я заночевал. — Построен одним богатым загребским купцом, вскоре разорившимся. После его смерти дом перешел трем его сыновьям, но и они им пользуются только летом, попеременно, так как сразу всех он не вмещает. Сейчас, насколько мне известно, там живут два брата с семьями. Похоже, жены у них не очень ладят между собой; из-за этого и еще из-за каких-то неурядиц они прошлым летом собирались продать дом. Если хотите, могу с ними завтра поговорить.

Я согласился и через два дня пошел их повидать.

Когда спала полуденная жара и тени снова выползли из-под деревьев и домов, я полегоньку двинулся в путь. У начала подъема, где дорога сворачивает от берега и, петляя, ведет через лес, я остановился передохнуть. Снизу доносились голоса и смех поздних купальщиков, а под пологом густых деревьев стояла тишина. Август, уже заалела ежевика, и по дороге я отщипываю ягоды с кустов, перекатываю их во рту. А сердце мое бьется в тревоге и каком-то необъяснимом волнении.

Меня не ждали, хотя и были предупреждены о том, что я собирался прийти. И не было ни звонка, ни какого-нибудь другого средства оповестить о моем приходе. Пара цветастых полотенец сушилась на траве, а на веранде сигнальными флажками флагманского корабля полоскалась вереница носков. Судя по всему, хозяева были где-то здесь, поблизости, но я их не видел. Первое, что я заметил, была босая женская ступня, выглядывавшая из-за угла дома.

Хозяева были не то что голыми, но и одетыми их тоже нельзя было назвать. Двое мужчин, крупных, нескладного сложения — один в плавках, шлепанцах и в платке на голове, другой босой в залатанных штанах неопределенного цвета, обнаженный до пояса, — они словно поделили между собой имевшуюся одежду. На скамье ничком лежала женщина, пристроив голову на согнутой в локте руке.

Они отдыхали. Поздняя послеполуденная сиеста. На столе стояли неубранные тарелки с остатками еды. Человек в плавках читал газету. У лежавшей женщины оголилась грудь, но она не пыталась ее прикрыть хотя бы рукой. Второй из мужчин глядел на море. Нехотя поднявшись, он вразвалку двинулся мне навстречу.

— Прошу вас! — Широким жестом он пригласил меня войти, принося в то же время извинения, что некуда меня посадить. — Может, лучше сразу начать с осмотра.

Мы вошли с ним в узкий коридор, потом в комнаты. Такой привлекательный снаружи, дом был сильно запущен внутри. Немытый пол, покрытый драными половиками, облезлые стены в следах убитых комаров, незастеленные кровати с очевидными приметами недавно еще лежавших в них тел. В полупустой парадной комнате — старый провалившийся диван; перед ним на полу разбросано несколько книг, на стуле открытая пишущая машинка с вставленным в нее чистым листом бумаги.

— Мы живем здесь только летом, наездами. Давно уже ничего не обновляли. А если вложить в него немного, он будет как новый.

— Прекрасный дом! Не жалко вам с ним расставаться?

Он пожал плечами. Мы сидели на камне под высоким лавром, который нас окуривал своим томительно-умиротворяющим благоуханием. И успокаивающе поглаживал веткой по плечу при каждом моем резком движении. Те двое перед домом не тронулись с места; только женщина, поддерживая грудь, осторожно перевернулась на спину и снова подложила под голову согнутые руки. Внизу, в лодке, играли дети.

Братья, объяснял мне мой провожатый, службой и семейными обстоятельствами связаны с городом. А квартиры у них плохие, и они не могут позволить себе роскошь за пятнадцать-двадцать дней здешнего приволья страдать от тесноты остальную часть года. Для расширения городского жилья необходимы средства, и потому, несмотря на то, что дом этот для них так много значит, они решили его продать.

Цена не показалась мне завышенной. Прежде мне никогда не приходилось думать о доме на море как о чем-то, что действительно можно приобрести: это был первый случай, когда мечта приблизилась на столь реально измеряемое расстояние. Но меня смущало то обстоятельство, что я застал их всех в сборе; я чувствовал себя захватчиком, намеревающимся вытеснить их из родного дома, или ростовщиком, наживающимся на чужом несчастье.

— Мне жаль лишать вас родного гнезда, — сказал я. — Тем более, что мы, оказывается, коллеги.

— Какая разница, — утешал он меня, не отрывая взгляда от тех двоих перед домом. — Не вы, так кто-нибудь другой.

— Несомненно. Но все-таки выходит, я забираю то, что принадлежит вам, и присваиваю себе то, что не принадлежит мне.

— Ну, может, в каком-то смысле и верно! — делая над собой усилие, откликнулся он. Ему казалось, я пытаюсь снизить цену. — Но, поверьте, мы просим немного. Минимум того, что нам необходимо.

— Братья ваши тоже согласны? Им не жаль расставаться с домом?

— Мы с ними обо всем договорились.

— А остальные члены семьи? — допытывался я, провожая взглядом женщину, входившую в дом.

— Вы имеете в виду мою жену? Ради нее я и решился окончательно. Доктора рекомендуют ей горы и покой.

Мы поднялись не сговариваясь и снова двинулись к дому. Из него навстречу нам выходила женщина, обертывая бедра синей юбкой. На голове у нее была шляпа с широкими полями, закрывавшими лицо. Она перебросила через плечо полотенце и прошла так близко от нас, что меня обдало волной воздуха от ее движений. Она спускалась к морю. Прилежный читатель газет наконец отложил их в сторону. Потянулся, раскинув руки, и громко зевнул. Шлепая тапочками, волочившимися за его пятками, поплелся в дом. Мы дошли до калитки и здесь остановились. Оба брата производили впечатление не по годам рано опустившихся людей; того, который был сейчас передо мной, терзала какая-то скрытая боль. Он в смущении курил и часто моргал глазами, как бы досадуя на дым собственной сигареты. Я должен был все обдумать и сообщить окончательное решение, но как можно быстрее, поскольку долго ждать они не могут.

— Если мы договоримся, надеюсь, вы будете моим гостем. И впредь будете считать этот дом своим. Иначе я чувствовал бы себя действительно неловко, — упрямо тянул я свое.

Он только махнул рукой. Мы распрощались и разошлись.

Потом я ему два или три раза писал. И он мне, но вскоре переписка оборвалась. В письмах мы друг перед другом все время извинялись — он за высокую цену, я за то, что лишаю его дома, пока нам обоим не надоел этот обмен любезностями. Всей суммы моих сбережений и взятого в долг, когда я подсчитал, оказывается, едва хватало на приобретение фундамента от дома. Признаться в этом было невозможно: но, помнится, он первый прекратил переписку, не ответив на мое письмо.

На некоторое время я угомонился. Но потом вдруг ужаснулся, что так, пожалуй, никогда и не видать мне дома на море. Я дал объявление в газету, и через несколько дней стали приходить отклики. Чего только мне не предлагали: от брачного союза до виллы в Калифорнии! И лишь одно предложение показалось мне серьезным и стоящим внимания. Подошло время летнего отпуска; я положил письмо в карман и двинулся в путь.

Автобус остановился на небольшой площадке вблизи моря. По расписанию он стоял здесь несколько минут, но шофер обнаружил неполадки в моторе, и, пока они с помощником возились с починкой, а остальные пассажиры попрятались в тень, я успел все разузнать.

— Дом капитана Збутеги? Там, на самом мысу.

Мальчик вывел меня к морю и показал рукой на мыс у входа в залив. Я замер, пораженный. Наконец-то! Я его нашел! Это было именно то, что я искал столько лет.

Ни тихой бухты, правда, ни песчаного пляжа. Ни маслиновой рощи тоже.

Отгороженный от прочего мира стеной соснового бора, высившегося над ним, стоял он, одинокий, на краю утеса, как воин на своем последнем рубеже. Насколько без бинокля можно было разглядеть, он был как раз такой, как надо: два окна и дверь внизу и три окна в верхнем этаже. Из них я смогу беспечно следить за проходящими вдали кораблями, не испытывая желания на них уплыть и не опасаясь, что они пристанут к дому.

Автобус гудел. Я заторопился и вернулся к остановке.

В тот год я проводил лето поблизости от облюбованного дома и в первые же дни в обществе трех ближайших своих приятелей отправился его осматривать. Собрались мы словно на помолвку и, как и водится в подобных случаях, по дороге то и дело прикладывались к объемистой бутыли, что лежала на дне лодки.

— Вот он! — крикнул я с носа, всматриваясь вдаль из-под козырька ладони и капитанским жестом, указующим на вожделенную сушу, вытягивая вперед вторую руку. — На мысу, где сосновый бор!

— Этот? — поразились они. — Ну и мрак, как «Остров мертвых»!

— Уж очень нелюдимо он стоит!

— Ото всех особняком!

— Это как раз то, что мне надо! — отбивался я, стараясь перекричать жужжание мотора. — Если мне захочется увидеть людей, я могу сам к ним пойти, а когда мне они надоедят, снова залезу в свою берлогу.

— В жизни всякое может случиться: болезнь, несчастье, да мало ли что еще…

Этому я заткнул рот бутылкой, но тут вступился другой, только что от нее отвалившийся:

— Я его по-иному себе представлял. У тихой синей лагуны. Полоса песка обрамляет залив, словно белый кант на воротнике матроски, птица взмывает в высоту и плавно спускается вниз, легкая лодка на берегу.

Третий тоже хотел что-то добавить, не иначе как о сетях и о женщине — как она выходит из дома и снова скрывается в нем. Но лодку накрыла волна, обрызгав всех нас и заставив меня спуститься с носа. Мы приближались, теперь я мог во всех подробностях рассмотреть этот дом. Он только издали казался каменным и белым. В действительности его покрывала штукатурка цвета молодой картошки: нечто конопатое, пегое и облупленное, и в довершение ко всему, словно курносый нос миловидное лицо, фасад уродовал торчащий вперед нелепый балкон из заржавленных железных прутьев. Пристать было негде. Ни залива, ни отмели под домом, а волны не давали подойти к отвесным скалам мыса, выдвинутого навстречу всем ветрам. Пришлось уйти обратно в залив, но и там, выскакивая из лодки, мы намочили ноги.

— Даже пристать негде; как стеной от моря отгорожен! — ворчал один из моих друзей.

— Не преувеличивай, — осадил его другой. — Бывают дни, когда и тут море спокойное. Шаль только, что вокруг дома нет маслин; приморский пейзаж у меня всегда связан с маслинами. Сосны придают оттенок суровой неприветливости.

— И к тому же дом не каменный, — сказал третий, отмечая то, что не мог отрицать даже я.

Дом, о котором я мечтал, всегда был с тремя окнами в верхнем этаже, с причалом и белой одинокой лодкой на приколе.

О чайках приятели мои позабыли. Вспугнутые бризом, чайки сейчас, как шальные, метались по небу, а какая-то босоногая женщина с нечесаными волосами притащила к берегу помойное ведро и опрокинула его в море.

Здесь обитало несколько семейств. Работяги, беднота, временно поселенная в этом доме два года назад. Четыре комнаты переоборудованы под кухни. Сгнивший пол, закопченные стены, выщербленная лестница. Дымный чад, сырость, зловоние нужника. Мы вышли подавленные и растерянные. А мои друзья еще и рассердились на меня за то, что я испортил им день. На обратном пути не столько для того, чтобы переубедить спутников, сколько из самолюбия я попробовал было снова завести речь о доме на мысу.

— Работяг этих выселят; это мне досконально известно. А ремонт и приведение дома в порядок потребует не так уж много денег.

Они меня и слушать не хотели. А когда на следующий год тем же автобусом я проезжал знакомые места и во время вынужденной стоянки, дающей возможность шоферу заскочить в трактир, улучил минуту, чтобы спуститься к берегу, я не мог узнать преобразившийся дом! Пегая штукатурка была с него сбита до правильных прямоугольников белого камня. Балкон, уродовавший некогда фасад, снят вовсе, и сейчас, насколько я мог разглядеть, дом принял вид, совершенно соответствующий моему идеалу: три окна во втором этаже, два в первом… В море среди скал, в искусно сделанном заливчике, качалась на волнах новая, белая, как чайка, лодка.

— Многим его предлагали купить, — рассказывали мне, пока я садился в автобус. — Но приобрел его за гроши какой-то иностранец, и видите, во что превратил.

Случай этот послужил мне уроком, и следующим летом я твердо решил купить любую развалюху возле моря, какая подвернется, и перестроить ее по-своему, не слушая ничьих советов, а следуя лишь собственным желаниям. Я посмотрел кое-что подходящее и должен был съездить тут неподалеку, чтобы покончить с формальностями. Председатель, тамошней общины прислал мне вызов явиться к нему.

Я застал его в правлении с двумя неизвестными мне лицами. Председатель поздоровался со мной и предложил занять место между незнакомцами. Я повиновался с тоскливым ощущением подследственного, которому предстоит оправдываться.

— Насколько мне стало известно, вы собираетесь приобрести и восстановить строение на пляже, — начал он, глядя в какую-то бумажку. — Вы говорили с кем-нибудь перед тем, как принять такое решение?

— А как же. С женой, архитектором и с нынешним владельцем постройки, разумеется. Или этого недостаточно?

— С точки зрения законного порядка достаточно. Но конечно, вы поступили бы правильно, посоветовавшись с кем-нибудь еще, к примеру, со знакомыми, живущими в этих местах.

— Знакомые не всегда хорошие советчики, особенно в таких делах. Я уже обжегся на этом. А что бы, например, посоветовали мне вы, если бы я у вас просил совета?

— Отступиться от своего намерения.

— Отступиться! С какой стати?

— А для чего вам, собственно, понадобился этот дом? — обратился ко мне один из тех двоих, что сидели по сторонам от меня.

— Зачем мне понадобился дом на море? Да разве это надо как-то объяснять? — ответил я вопросом на вопрос, подавляя возмущение, затем добавил тихо и доверительно — Все этого хотят. Хотел мой отец, хотел дед и, надо думать, прадед. Но никому из них не довелось осуществить свою мечту. Как до сих пор и мне, несмотря на многие мои попытки. Разве в желании иметь свой дом на море есть что-то предосудительное и незаконное?

— В желании, возможно, нет; в конце концов, это ваше личное дело. Но осуществление его касается интересов здешней общины. А у нее вы поддержки не найдете!

Я взорвался. Что за насилие? Какое право они имеют мне препятствовать? Кому может мешать чье-то желание купить себе дом на море? Желание ценой жестоких самоограничений, другим совершенно неведомых, во что бы то ни стало осуществить давнишнюю свою мечту. Да разве я помощи у них прошу? Или денег взаймы? Или кого-нибудь из дома выгоняю? Нет, я даже берусь за свой счет и своими силами восстановить старую развалину. Так что же местная община может иметь против этого? Кому от этого может быть плохо?

— Нам! — воскликнули те двое, сидящие по сторонам от меня.

— А кто вы такие, разрешите узнать?

Они вскочили. Торжественно приосанившись, представились и, пожав мне руку, снова сели. Председатель общины в подтверждение безмолвно кивнул головой.

Новые мои знакомые не были представителями власти и законности, во всяком случае в прямом смысле этого слова, хотя по одежде и манерам походили на них. Сидящий слева был агентом некоего столичного предприятия, сидящий справа — большого строительного треста. Выяснилось, что это предприятие намеревалось возвести на берегу отель, а трест — производить там работы. Общине это сулило большие выгоды. Мои же планы путали нм карты.

— Жаль, — сказал я. — Но я первый заявил о своем намерении.

— Такое первенство закон в расчеты не принимает.

— Если не закон, то практика. Я уже договорился с владельцем.

— Послушайте, товарищ, — примирительно обратился ко мне председатель, расстилая сметы на столе. Уверен, что мы с вами найдем общий язык. Ведь не захотите же вы для одного себя забрать участок, где могут разместиться тысячи люден, жаждущих заслуженного отдыха, и отнять у их детей возможность окрепнуть, поправиться и закалиться. И не решитесь бедную общину, не имеющую других источников дохода, лишить перспективы получить средства, с помощью которых она сможет построить больницу для своих членов и школу для детей. И, надо полагать, не доведете до того, чтобы вас по общественной линии осудили за узколичные интересы, тем более что и владелец дома, хоть человек простой и неученый, все же внял нашим доводам и выказал готовность отказаться от прежде заключенного с вами соглашения. Вот, посмотрите-ка сметы!

И он стал мне что-то показывать, а один из тех двоих, что сидели по сторонам от меня, услужливо перечеркнул жирным красным карандашом мою развалину. Второй на этом месте мгновенно сделал карандашный набросок отеля.

Все встали.

— Впрочем, — сказал председатель, — если уж вам так дался этот дом на море, есть ведь и другие места, можно там поискать.

Я молча вышел. Еще не достроенный, мой дом был разрушен двумя взмахами карандаша. «Есть ведь и другие места!» Я в этом убежден. Белый песчаный пляж, окруженный маслиновой рощей, лодка на отмели, одинокая птица, то взмывая в высоту, то опускаясь вниз, реет над простором моря. Одно только плохо, что у меня совсем почти не осталось времени на поиски, как не осталось почти надежды когда-нибудь найти заветный этот дом.

Но тем же летом мне представилась еще одна, и, вероятно, последняя, возможность.

Я отдыхал в маленьком рыбацком поселке. Вечером от нечего делать я часто засиживался на террасе перед трактиром в обществе здешнего бездельника, человека с изрытым оспой лицом, по прозвищу Американец. Длинноногий, тощий, он несколько лет прожил в Америке, где держал небольшие питейные и игорные заведения, посещавшиеся нашими переселенцами. И пока, отбиваясь от комаров, мы потягивали с ним густое красное вино, я не мог удержаться, чтобы не посетовать:

— Вот и я давно мечтаю обосноваться где-нибудь на море; купить домик и жить в нем тихо, мирно, обрабатывать сад, ловить рыбу. Маленький, скромный, где-нибудь на отшибе, в тихой лагуне, песчаный пляж, сушатся сети, лодка вытащена на отмель, а вокруг маслины и кипарисы…

И все в таком духе.

Он кинул на меня косой взгляд из-за своего нависшего, костистого, изрытого оспой носа и подлил в стаканы вина. По темному морю одинокими звездами перемещались огоньки двух светоловов.

— В моем родном краю небо низкое, земля сырая, обзора никакого. Дед мой мечтал иметь дом на море, и отец мой мечтал, и я тоже давно уже его ищу, да боюсь, так и не найду.

— Если готовый не найти, отчего бы самому не построить? Места и камней хватает. Я, брат, своими руками в Америке поднял несколько домов. Чего сам себе не сделаешь, того тебе никто не сделает! Так уж заведено!

Оба мы выпили прилично; кроме нас, в трактире уже никого не оставалось, и мы решили разойтись по домам.

— Покажу я вам одно местечко; оно будто нарочно создано, чтобы на нем построили дом. Сейчас уже поздно, а завтра пораньше прямо и пойдем его смотреть, — проговорил он заплетающим языком, придерживаясь за стул.

На лестнице мы расстались, и я поднялся к себе.

Чуть рассвело, когда я высунул голову из узкого окошка своей комнаты. Солнце еще не появлялось. Рыбаки, вернувшиеся с ловли, выбирали сети. Несколько женщин и детей наблюдали за ними с косогора. У ног их навострили уши кошки, ожидавшие подачки. Моего вчерашнего знакомого между тем нигде не было видно.

Обнаружил я его только к вечеру на террасе перед трактиром. Он сидел, развалившись на стуле, в соломенной шляпе, сдвинутой на затылок, вытянув перед собой длинные ножищи. Мы, по обычаю, пили, заедая тонкими ломтиками засохшего сыра. Говорили обо всем понемногу; он — больше об игорных заведениях, которые ему приходилось держать. Про усадьбу в тот день он не обмолвился ни словом. Ни через день, ни через два, пока я сам не напомнил ему о его обещании.

— Усадьба? — переспросил он с удивлением. — Я думал, вы это просто так, не всерьез. Но если уж вам так загорелось, тогда ладно, well — я его вам покажу. Превосходное место, лучшего не найдешь.

Покровительственно и снисходительно похлопав меня по плечу, он предложил для развлечения скинуться по маленькой в карты.

Долго еще потом тянул он со своим обещанием. Отговаривался разными делами или назначал свидания, а сам не являлся на них. А когда я его упрекал, делал знаки молчать.

— Порядок, порядок! У меня это дельце на примете! — перебивал он меня. — Торопиться некуда, в таких вещах нельзя пороть горячку.

Может, он передумал или просто сболтнул «под мухой» и теперь стесняется признаться. Я так его об этом и спросил, но он невероятно оскорбился.

— Здесь она, брат. Земля не птица: небось не улетит. Не знаю только, понравится ли тебе. По вкусу ли придется?

Я сказал, что совершенства, как показывает опыт, не найти. Вопрос лишь в том, с какими недостатками приходится мириться. Я уже и так упустил несколько случаев и теперь, как засидевшаяся невеста, готов не привередничая соглашаться на все, что подвернется. В крайнем случае и на клочок земли у моря, где можно было бы построить дом. Маслины и задумчивая бухта не так уж обязательны, лишь бы только море было близко и место тихое.

— Это — будь спокоен! Как же иначе. Прямо у самого пляжа, — заверил он меня и следующим утром, появившись передо мной в густой тени виноградного навеса, позвал смотреть участок. Я был в сандалиях и хотел переобуться.

— Не стоит. Это рядом! — ткнул он рукой куда-то в пустое пространство между сельскими домами прямо над нами.

— Рядом? — поразился я. Место смахивало на общественную помойку, где копошились и кудахтали куры.

Отправились осматривать участок. Это был небольшой клочок земли, всего в каких-нибудь сто квадратных метров, заросший ежевикой и бурьяном. Его окружали огороды с редкими смоковницами. Нижнюю его границу обозначало большое тутовое дерево, облепленное осами. Чуть отступя, по сторонам лепились сельские дома и сараи.

Мы стояли на каменной стене под порывами полуденного бриза. Мой провожатый, высокий, жилистый и сухой, придерживал шляпу за широкие поля. Штаны и рубахи на нас полоскались под ветром, как паруса. Широкий вид открывался нам с возвышения. Ребятишки возились возле лодки и брызгались на мелководье. Два рыбака чинили сети. Где-то ревел осел. Пахло жареной рыбой, и женщины перекрикивались из летних кухонь. Из всего того, о чем я так давно мечтал, передо мной было только море и песчаный берег. Да и те захламленные, хмурые.

Целый день прошел, пока я собрался с мыслями настолько, что мог спросить его, сколько он хочет за свой участок земли. Он искоса на меня посмотрел, как бы прикидывая на глазок размер той суммы, которую могла бы выдержать овладевшая мною страсть. Он не ошибся в расчетах; цена оказалась изрядной. Но я на этот раз исполнен был решимости добиться своего, несмотря на на какие издержки. И рукопожатием поторопился скрепить нашу сделку. Он энергично потряс мою руку, а потом мы воздали должное скудному ассортименту местного трактира.

— Хотелось бы и письменный какой-нибудь составить документ, — намекнул я ему при расставании и в подтверждение нерушимости договора потихоньку, словно взятку, сунул ему в руку несколько кредиток, а он их скомкал, не считая, в кулаке и небрежно запихнул в карман.

— Это еще зачем? — изумился он. — Мы, кажется, как люди, договорились, а слово крепче всякой бумаги.

Предложение сходить к адвокату и оформить настоящий договор просто его оскорбило.

— Не хватает еще на это деньги тратить! — возмутился он. В таких вещах он лучше всякого юриста разбирается; не зря столько лет улаживал нашим в Америке разные дела.

Назавтра он притащил мне рукописный текст «Соглашения о купле и продаже недвижимости», «заключенного между продавцом, с одной стороны, и покупателем — с другой, коим покупатель обязуется выкупить недвижимость, а продавец, как владелец данной собственности, обязуется передать его во владение покупателю — все это на основании предварительной договоренности между покупателем и продавцом в отношении вышепоименованной недвижимости». И тому подобное, написанное затейливым писарским почерком на засаленной, помятой, вчетверо сложенной бумаге. — Не беспокойся, — уверял и успокаивал меня он. — Я все устрою, all right!

Но в город идти отказывался наотрез. Для чего без надобности тратиться и ноги ломать по дорогам. А уж если за печатью дело стало, ее нам и тут, в общине, прихлопнут. Так он тянул до самого моего отъезда, а накануне вечером, потребовав с меня остаток денег, торжественно вдруг заявил:

— Сегодня ложись пораньше! Завтра чуть свет отправляемся в город.

Утром я его, однако, едва растолкал и насилу притащил к отходу автобуса. Мы сели рядом и все время молчали, будто на похоронах. Молчали и пробираясь узкими проулками к суду; он в сумрачной задумчивости, переживая, видимо, разлуку со своим владением; я, возбужденный хотя и неполным, но близким осуществлением давнишней мечты. Однако стоило нам переступить порог суда, как мой спутник вдруг совершенно изменился и взыграл духом, словно бы пришел к себе домой. Послал служителя купить нам гербовые марки, лизал их языком, широким, как лопата, и, подражая почтальонше, со стуком припечатывал кулаком к бумаге. Балагурил с делопроизводителем из судебной канцелярии и называл по имени чиновника, регистрирующего оформление сделки. Потом обнял меня, но, не дотянувшись до щеки из-за нависшей дули своего носа, символически облобызал двукратно, чмокая воздух.

— Ну, в добрый час! — воскликнул он, как будто бы и у него с души спал тяжелый камень, и мы пошли с ним в ближайший трактир вспрыснуть благополучное завершение дела.

— Залетная птица, — рекомендовал он меня там, похлопывая по плечу и подмигивая, но я на него не обижался и все время представлял себе, как, словно гриб, на берегу растет и поднимается мой белый дом у моря. К вечеру мы едва доплелись до автобуса.

Из трактира он прихватил с собой бутыль ракии и в пути, насколько позволяли колдобины тряской дороги, прикладывался к ней, потчуя попутчиков и сам выпивая за их здравие. Но потом изнемог и заснул у меня на плече. Я его разбудил и кое-как довел до дому. Он пробормотал что-то среднее между прощанием и ругательством и, пошатываясь, исчез за калиткой.

Больше мы с ним не виделись. Я уезжал рано утром. Перед отъездом я еще раз обошел свою усадьбу, ступая по земле осторожно, как по драгоценному ковру. Мне казалось, что я совершил обряд освящения первого камня фундамента. Проселочной узкой дорогой поднявшись к шоссе, я бросил прощальный взгляд на пустынный берег, спокойное море — и уехал.

Итак, решено.

Дома, в Белграде, я обновил знакомство с архитекторами и несколько дней, как модные журналы, проглядывал и перелистывал периодические издания по архитектуре. А потом поспешно и убыточно продал все, без чего мог обойтись, только чтобы набрать необходимую сумму.

Однажды в полдень, когда я был занят дополнением и усовершенствованием планов дома, почтальон принес мне письмо. На нем была судебная печать. Опасливо повертев конверт в руках, я вскрыл его. Там значилось:

«Настоящим уведомляем вас о невозможности удовлетворить вашу просьбу об утверждении вас в правах собственности на купленный земельный участок ввиду неимения таковых прав у его прежнего владельца, коему принадлежала лишь 1/64 его часть, соответственно переведенная на ваше имя, о чем в книге актов сделана запись. Начальник судебной канцелярии…» И прочее.

Я немедленно написал письмо «прежнему владельцу» Американцу, но оно осталось без ответа; месяц спустя письмо возвратилось нераспечатанным с пометкой о выбытии из села указанного в нем адресата. Тогда я обратился к одному из ближайших его соседей и после долгого молчания получил от него ответ. Корявыми и нетвердыми письменами он извещал меня о том, что знакомый мой вскоре же после моего отъезда подался снова в Америку, и удивился, что я об этом ничего не знал. Он еще оттуда никому не писал и адрес его неизвестен.

Из ящика письменного стола я достал синюю пачку с надписью «Дом на море». Я стал ее внимательно проглядывать и перечитал еще раз «Соглашение о купле и продаже недвижимости». В комнате была моя жена. Она сидела напротив и наблюдала за мной.

— Послушай! — обратился я к ней, — сколько будет шестьдесят четвертая часть от ста двадцати восьми метров?

— Сколько? Два метра!

— Два метра! — подтвердил и я, закрывая синюю папку и запихивая ее глубоко во мрак ящика. — Два квадратных метра, — уточнил я. — А впрочем, если вдуматься как следует, оказывается, и этого достаточно!

И мне представилось: море! Где-то на юге. В тихой маленькой бухте, окруженной маслиновой рощей, вдали от людей и жилья. Узкая полоса на берегу, словно белый кант на отложном воротнике матроски. Одинокая лодка вытащена на отмель, одинокая птица, мерно взмывая и опускаясь, реет над морским простором. Сосновый темный бор, устремивший к небу неподвижные вершины, и в его тени на двух квадратных метрах приобретенного земельного участка каменная белая плита с моим именем. Сушатся на песке растянутые сети, и какая-то женщина, хлопоча по хозяйству, выходит из дома на берег и снова скрывается в доме. Лица ее не видно, не слышно шагов. Тишина уединения, умиротворение отрешенности.

Перевод Т. Вирты

УТРО

Тот, что повыше и покрасивее, в сомбреро, пес рыбу: несколько крупных экземпляров прямо в сети. Тот, что поменьше, в сине-белой тельняшке, тащил весла и с трудом поспевал за ним. Было раннее утро, солнце только что осветило верхушки самых высоких деревьев, и парок от теплого дыхания на листьях нижних веток еще не появился, чтобы потом загустеть в росу.

Молчали, прислушиваясь к собственным шагам, и намеренно оттягивая приятное мгновение, когда можно будет остановиться, закурить и сделать глубокую, во все легкие, затяжку. Они миновали последние дома поселка, мастерскую, где чинят лодки, и вошли через калитку в парк с темными деревьями. На площадке перед гаражом еще спали глубоким сном тесно поставленные машины. Парень в синем комбинезоне тащил резиновый шланг, готовясь будить их умыванием. Он заметил их, когда они проходили, и махнул рукой; и они ответили ему молча, чтобы не нарушать утренней тишины.

Когда они свернули на узенькую тропку, которая вела к заливу, застали на ней двух девушек. Те заслышали их шаги и встрепенулись словно два диких зверя, застигнутые врасплох в лесной глуши. Девушки растерялись, не зная, куда податься и где спрятаться; метнулись в сторону, освобождая им путь, пропуская их. Здесь, в глубине парка, зажатые с обеих сторон сухостоем, казалось, эти четверо очутились в каком-то огражденном пространстве. Они стояли, прислонившись к невидимой стене, и, словно между ними уже установились какие-то отношения, все четверо не знали, что делать: приветствовать друг друга или отводить глаза.

Одна была блондинка, другая — брюнетка, обе в блузках и белых шортах — у брюнетки бедра чуть шире. Вблизи они оказались несколько старше; скорее всего это были молодые женщины, а не девочки или девушки, как это показалось издали. Мужчины приблизились, поравнялись, прошли, видя их нечетко, лишь краем глаза, но чувствуя их запах и почти слыша удары перепуганных сердец. Наконец прошли. Чуть сбавили шаг. Первым обернулся тот, что повыше; затем и тот, что поменьше и помоложе. Женщины стояли на прежнем месте, в стороне от тропки. Смотрели вслед, еще неподвижные, даже не пошевельнувшись, совсем как пешеходы на дороге, мимо которых промчалось что-то, заставившее их отпрянуть, и вот, осознав грозившую им опасность, они вновь поднялись на дорогу, вытянув губы трубочкой, чтобы присвистнуть.

— Пошли! — позвал их тот, что повыше. Он стоял склонившись в сторону, придерживая рукой рыбу. — Пошли с нами!

На удивление, обе послушно опустили руки с сухостоя, за который цеплялись словно за надежный якорь, застенчиво улыбнулись, сделали шаг, другой и вот уже шли по направлению к ним. Тогда тот, что пониже, отодвинулся от своего приятеля и посторонился, освобождая середину тропки. Они подождали, пока женщины поравняются с ними, и зашагали вместе, касаясь друг друга локтями и плечами. Женщины шли послушно, хотя чувствовалось, что они еще колеблются; какое-то неясное возбуждение мешало им согласовать свои шаги, бросая их от одного к другому на узенькой дорожке.

— Выпьем чего-нибудь, — сказал тот, что повыше. Говорил он спокойно и уверенно, как говорят люди, привыкшие, чтобы их слушали даже тогда, когда они не приказывают и не повышают голоса. — Здесь, на берегу, есть уютный ресторанчик.

— Не знаем, удобно ли? — спросила блондинка, глядя ему прямо в лицо; голос у нее был звонкий, а улыбка мальчишеская. — Мы убежали! Нужно бы поскорее вернуться.

— Убежали? Откуда и от кого?

— Сверху, с дороги, и если нас не окажется, когда они вернутся, автобус уйдет и останемся мы здесь навсегда. Придется тогда вам заботиться о нас.

— С удовольствием. Будем кормить вас рыбой, а вы нам станете чинить сети, — сказал тот, что поменьше. — Вот и ресторанчик. Мы отпустим вас, когда вам пора будет двигаться.

Дорога пошла чуть под уклон, и, намеренно не ускоряя шага, они сейчас почти бежали. Среди зелени деревьев краснели большие маки зонтов. В заливе поблескивало солнце, отражаясь от поверхности моря, словно от зеркальца в беспокойной руке озорного ребенка.

Было еще слишком рано для купальщиков и гостиничной публики. Пляж влажный и свежий, не оскверненный следами человеческих ног. Кельнер стирал со столов росу и расстилал пестрые скатерти. Положив рыбу и весла, сели и наконец закурили, забыв глубоко и с наслаждением затянуться.

Предложили женщинам; отказались — не курили.

— А я вас знаю! — сказала блондинка, обращаясь к высокому, осветив его своим взглядом. — Мы жили в одном городе, почти на одной улице.

— Должно быть, вы были еще девчонкой с косичками и бантиками.

— А вот и нет! Я уже давным-давно была замужем и водила за ручку ребенка. А узнала я вас по фотографиям в газете и запомнила по манере одеваться: широкополая шляпа, рубашки из тонкого шелка, брюки и легкие туфли одного цвета. Ну и по фигуре и походке, если угодно. Я хотела с вами познакомиться, но вы меня, разумеется, не замечали.

Она опустила губы в чашечку с кофе, словно птица клюв, и вынуждена была на мгновение замолчать.

— А моего друга? — спросил высокий покровительственно. — Он куда примечательнее меня.

Она посмотрела прищурившись, как это делают близорукие люди, тоже испытующим взглядом, но без подлинного интереса.

— Два дня назад я видела вас наверху, на дороге. Ехала с мужем и еще издалека узнала вас по шляпе и походке.

— И мне господин кажется знакомым, — сказала брюнетка, глядя на того, что ниже ростом. — Может, вы когда-нибудь приезжали в Панчево? — Говорила она с иностранным акцентом, подыскивая слова. Замолчала внезапно, словно проговорилась, и можно было с уверенностью сказать, что больше она ничего не сообщит, сколько бы ее к тому ни подстрекали.

— Вы мадьярка? А как вас зовут?

— Ютка, — сказала она.

— Ютка! — выдохнул меньший, словно имя это уже само по себе требовало быть повторенным. Она была старше блондинки и не столь красива. Держалась спокойно, хотя чувствовалось, что внутри вся дрожит.

— И вы замужем, Ютка?

— Да, — ответила она.

— Дети есть?

— К сожалению, нет.

— А у меня двое! — похвалилась блондинка. — Мальчик и девочка.

— И сами еще кажетесь ребенком. Как вас зовут?

— Любица! Но все зовут меня Буба. — Она поставила чашку на стол. — Ну вот, теперь мы должны идти. И то бегом.

— Что вы так торопитесь? — спросил тот, что поменьше, почти с грустью.

— Утро на редкость красивое.

— Утро прекрасное!

Никто не заметил, кто первый произнес эти слова, — настолько все одинаково чувствовали. Некоторое время сидели молча. Когда блондинка заговорила опять, голос ее был менее звонким, старее, а лицо серьезным.

— Пошли, — сказала она поднимаясь. — Сегодня мы у самого дома отдыха застали автобус, он вот-вот отправлялся. По утрам он ходит сюда и тут же возвращается. Мне взбрело в голову прокатиться, и шофер согласился нас подвезти; дал нам времени пройтись парком, пока будет нагружать товар. Мы опоздали, а скоро проснутся мужья, и мы еще должны приготовить им завтрак.

Они стояли, опять тесно прижавшись одна к другой, у противоположной стороны стола, и он их разделял и защищал.

— Мы вас проводим, — предложил высокий.

— Нет, не нужно. Одни мы быстрей.

— Тут, справа, есть тропинка напрямик.

— Не беспокойтесь. Не потеряемся.

— Тогда счастливого пути!

Они уже удалялись. Блондинка еще успела обернуться.

— Прощайте! И спасибо! — крикнула она, махнув им рукой.

— До свиданья! — ответил тот, что поменьше, но они уже этого не слышали.

Расплатились. Опять нагрузились багажом и продолжали свой путь. Кельнер не спеша собрал посуду и, словно стирая все следы, поставил стулья на места. Теперь все было готово к приему первых посетителей.

Перевод Р. Грецкой.

ДРУЗЬЯ

С Протичами мы друзья. По крайней мере раз в неделю собираемся вечером у них или у нас. Вместе ходим в кино или в театр, наши жены почти ежедневно говорят по телефону, мы поздравляем друг друга с днем рождения, посылаем открытки из служебных поездок и всегда привозим друг другу хотя бы маленькие символические подарки. Обязательно советуемся по серьезным вопросам, таким, как покупка автомобиля, стиральной машины или выбор места для летнего отдыха, обсуждаем, как водится, важные общественные и политические новости, а также наших общих знакомых. И все это уже более пятнадцати лет.

Встретились мы летом, случайно, по совету приятелей попав в один и тот же профсоюзный дом отдыха. Здесь, в многолюдье трудовых семейств, нас окружавших, супружеская пара Протичей сразу обращала на себя внимание. Это были две замкнувшиеся в себе, близкие нам физиономии городских интеллигентов с выражением того же неприятия среды, куда они нечаянно попали, если только не большего — презрения к ней. Несколько раз мы перехватили их взгляды, обменялись негодующими репликами, а после стали и здороваться. Из этой первоначальной стадии наших отношений совершенно самопроизвольно развилось ощущение солидарности, чуть ли не классовой, постепенно переросшей в некий род союза. Мы купались на одном и том же краю пляжа, ели в одном и том же углу ресторана и только вместе чувствовали себя менее потерянными в этой чуждой нам толпе. Мы были уже более чем просто знакомые.

Началось, как это всегда бывает, с осторожных, окольных расспросов.

— Они из Белграда. Это по выговору видно, — строила догадки моя жена.

— Скорее всего, работники просвещения, — мерял я их со своей колокольни.

— Наверное, так же, как и мы, на удочку попались, — приходили мы к выводу и из обмена короткими вступительными фразами стали дополнять складывающуюся картину о них, как они свою — о нас.

Первые впечатления оказались довольно верными. Она, Теа Протич, — врач медпункта той самой школы, в которую с осени пойдет наша дочка; он, Данило Протич, — редактор кинорубрики столичной газеты, а по призванию и главным интересам, по его собственным словам, кинематографист. Мы установили, что наши жены родом из одних краев и даже некоторое время учились в школе в одном и том же месте, хотя раньше не были знакомы (Теа Протич моложе моей жены на шесть лет). Они с первых слов обнаружили целый перечень общих знакомых и ярких воспоминаний из поры девичества. В свою очередь Данило Протич и я открыли в своих занятиях ровно столько родственных черт и точек соприкосновения, сколько требуется для взаимопонимания, но и достаточно различий, чтобы не ощущать себя ни конкурентами, ни соперниками.

У Протичей была машина, в то время у нас еще редкость, а так как до ближайшего места, где можно было купить газеты или достать лекарства, было добрых пять километров, то и это оказало несомненное влияние на наши отношения. Они с готовностью предложили нам свои услуги, и, хотя вначале мы стеснялись ими злоупотреблять, в конце своего пребывания на отдыхе почти ежедневно оказывались у них в машине, в том обособленном тесном мирке, который отгораживает автомобилистов от прочей публики, а их самих еще больше сближает. Страстный фотограф-любитель, Протич снимал нас во всех видах своими камерами, а когда наша маленькая дочь получила сильное расстройство желудка — неизбежное следствие антисанитарных условий и неумеренного увлечения инжиром и виноградом, — Теа Протич ревностно взялась ее лечить лекарствами из их походной аптечки. В ответ на любезность наших новых друзей Рада по нескольку раз в день варила в нашей комнате кофе, приглашала их посидеть в тени нашего зонта, а я, хотя и безуспешно, предлагал кое-что из книг, захваченных с собой из города. Несколько раз мы вместе съездили на какие-то экскурсии и в общем и в целом благодаря друг другу вполне приятно провели отпуск. Отдыхающая публика под конец уже меньше нас раздражала и казалась не лишенной некоторого обаяния первобытной искренности и подлинной непосредственности.

В Белграде, возвращая долг вежливости, мы первые позвали к себе в гости Протичей. Потом они пригласили нас посмотреть летние слайды, сделанные Данилой, и вскоре эти встречи превратились в потребность и привычку. Выяснилось, что мы живем неподалеку друг от друга, имеем множество общих знакомых, также нас объединяющих, и тот же круг светских обязанностей, сводящих нас вместе на разных торжествах и приемах, так что вскоре уже не было дня, когда бы мы не виделись или по меньшей мере не переговорили бы по телефону.

Словом, мы стали, как я сказал, друзьями. Давно уже мы зовем друг друга уменьшительными именами. И обращаемся друг к другу с помощью личных местоимений второго лица единственного числа, а наши дети взаимно называют нас «дядями» и «тетями». Если в семьях празднуются радостные события — рождения, юбилеи, повышения по службе, — мы неизменно — они у нас или же мы у них — бываем почетными, а порой и единственными гостями. Мы, мужчины, совещаемся по всем важным событиям общественно-политического характера, а женщины и по другим, более обыденным и не менее важным вопросам: например, о повышении цен на тот или иной товар или о возможности приобрести на рынке что-нибудь подешевле. Протич, более практичный и технически грамотный, опекает мою машину с тех пор, как мы ее приобрели, и производит выбор и бронирование мест на лето, и, хотя мы отдыхаем не всегда одновременно или непременно вместе, тем не менее навещаем друг друга и летом.

Моим заботам поручена сфера жизни, так сказать, культурно-просветительской — я рекомендую выставки и спектакли, которые, по-моему, необходимо посетить, составляю мнение о модных книгах, а также через приятеля, художника, достаю за бесценок картины для украшения стен будущей квартиры Протичей. Медицинский сектор целиком взяла на себя Теа Протич, обеспечивая нам прием к врачам вне очереди и персональное внимание, в особенности Раде, вдохновенной больной, с некоторых пор убедившей себя в том, что у нее рак. Рада со своей стороны помогает их дочери при всякого рода затруднениях в школе — а они, по совести сказать, частенько возникают — и периодически дает ей уроки сербского и английского языков.

Поскольку теперь у обеих семей есть машины, мы совершаем прогулки за город, особенно по субботам или воскресеньям, а с тех пор, как Протичи построили домик в Гроцкой, проводим там конец недели: Рада и Теа разговаривают и вяжут джемперы, мы с Данилой ловим рыбу на Дунае или возимся в саду, окапывая виноград и плодовые деревья, пока не набьем мозоли на своих изнеженных руках. Реже — из-за дальности пути и занятости — выбираемся на море, где некоторое время назад приспособили под жилье старую развалюху, и тогда Протичи непременно приезжают к нам на недельку, коль скоро нельзя на весь отпуск — помещение слишком мало и не может вместить две семьи одновременно. На отдыхе и вечерами в Белграде, будь то у нас или у них, мы смотрим телевизор, разговариваем или играем в карты, а то и все это одновременно. Поужинаем тем, что найдется в доме, и за кофе или чаем с рюмочкой чего-нибудь покрепче садимся играть в кун-кен или покер по маленькой, но зато с таким азартом и серьезностью, как будто банк трещит от крупных ставок. Постоянные партнеры — я и Теа, Данило и Рада — наши противники.

По чести говоря — сейчас в этом можно безболезненно признаться, потому что все давно уже изжито, — в те времена, когда мы только познакомились в злополучном доме отдыха, Теа Протич мне здорово нравилась. Белокурая, тонкая и гибкая, женственная и всегда ухоженная и благоухающая в отличие от Рады, типичной представительницы наших трудящихся женщин — сознательной, серьезной, общественно активной, но при этом доморощенно-запущенного вида. У меня сложилось впечатление, что и Данило в свое время поглядывал на Раду, хотя, может, это мне казалось и было скорее данью светской любезности, чем проявлением чувства. Впрочем, это дело давнего и далекого прошлого, сглаженное привычкой часто, едва ли не ежедневно видеться.

Шестнадцать лет — большой кусок человеческой жизни. За этот срок немало может всякого произойти, и так оно и было за время нашей дружбы с Протичами. Когда мы познакомились, у нас были маленькие дети, а теперь наши дочери — барышни на выданье. Да и сами мы были тогда совсем еще молоды, а нынче стали публикой солидного возраста, заметно обрюзгшей, с вечными жалобами на здоровье и склонностью но любому поводу обращаться к врачам. Устремленные всеми помыслами в будущее, тогда мы меньше заботились о настоящем. Теперь довольствовались тем, что было под руками. И все охотнее пускались в воспоминания о милом прошлом. Подумывали уже и о пенсии, а от грядущего ожидали одних только болезней, забот и неприятностей. Во всяком случае, ничего заманчивого.

За такое значительное время ни одну счастливейшую семейную пару не минуют неизбежные вспышки и раздоры. Не избавлены от них и самые возвышенные человеческие отношения, и, понятно, между нами и Протичами возникали порой разногласия, а то и серьезные конфликты. Тем более что прошедшие годы не были для нас годами сплошных успехов, наград и процветания, а ведь известно, что трудности подвергают тяжкому испытанию человеческие взаимоотношения. К тому же это был поистине достаточный срок, чтобы друг друга узнать и чтобы ваши и чужие недостатки начали вам действовать на нервы.

Я, к примеру, знаю про себя, что я нервный, раздражительный субъект, к настроениям которого не так-то просто приноравливаться, вдобавок болезненно педантичный, скрупулезный до крохоборства, поставивший себе за правило неукоснительно следовать намеченным планам и не любящий отклоняться от них даже в случае их явной неприемлемости. К тому же я люблю счет деньгам, которые моей семье нелегко достаются, и, хотя не думаю, чтобы меня можно было назвать скрягой, и порой не жалею потратиться, все же предпочитаю избегать дорогие рестораны и входить в расходы, не предусмотренные моей строгой предварительной сметой, что может представлять собой известную помеху в дружбе с такими людьми, как Протичи, с их привычкой легко занимать и бездумно сорить деньгами, у меня же и взятыми в долг. В отличие от меня Рада добродушная, уступчивая, быстро адаптируется к любой среде и ситуации, но небрежная и беспорядочная. После вторых родов она так располнела, что ни одно платье не сидело на ней пристойно, а при ее и без того потрясающей бездарности по части причесок и одежды, бывало, досадовал даже я, а уж тем более чувствительная Теа. Особенно стоило нам отправиться куда-нибудь вчетвером и бедняжка Рада заявлялась в наряде цвета нашего национального знамени — красное пальто, белая блузка, синяя юбка, — но это я заметил к слову, чтобы упомянуть о тех наших слабостях, которые могли резать Протичам глаз.

Теа, или Теодора Протич, если называть ее полным именем, — дочь пречанского попа, единственное дитя, взлелеянное в холе и неге, выращенное в музыкальной атмосфере и получившее тонкое и благородное воспитание, простирающееся до умения сыграть на фортепьяно пару пьес и патологического чистоплюйства во всем, что касается паркета, занавесок и скатертей. В силу своей образованности изъясняется она изящным слогом, даже когда более уместны полновесные, сочные, народные, или так называемые «вуковские»[19], выражения. Из своей дочери Лиды делает белоручку и франтиху, обучая ее балету и музыке и готовя к занятиям прикладной эстетикой, в которой несчастное дитя ничего не смыслит. От непомерно развитого самомнения и сжигающего ее тщеславия, от бесплодных усилий прыгнуть выше головы Теа со временем сжалась и усохла, а от постоянного неудовлетворения достигнутым вокруг рта у нее образовались морщины брезгливости, как от только что съеденного горького миндаля. Долго не решалась она надеть очки, но в конце концов оказалась вынужденной пользоваться ими и из-за толстых блестящих стекол глядела на людей с холодным высокомерием банковской служащей, охраняющей свое окошко от докучливых просителей. По привычке врача-рентгенолога она бесцеремонно лезла людям в душу и проявляла неистощимое любопытство к подробностям чужой интимной жизни и при ее усвоенной с пеленок претензии считать себя объектом благоговейного почитания окружающих полагала своим неотъемлемым правом во все вмешиваться и по любому поводу высказывать свое компетентное мнение, что также раздражало меня, тем более что у меня не было никакой уверенности в том, что она и нас не разбирала по косточкам в наше отсутствие. Я могу поклясться, что Теа недовольна и своим Данилой: выйдя за него замуж, она пыталась сделать из него некую великую и исключительную личность, соответствующую ее честолюбивым замыслам, а теперь, поняв, что напрасно тратила время и силы, вталкивая в гору неподъемный камень, приходила в ярость от каверзной шутки судьбы, призванной ее только обласкивать и баловать. Скорее всего, она не отважилась на самом деле ему изменять, но я почти уверен, что она предавала его тайно, в мыслях, сравнивая своего чурбана-мужа с другими, более молодыми, красивыми и преуспевающими, а потом, пробуждаясь от грез, точила себя за неумение устроиться, а его — за то, что он такой, каков есть.

По своим человеческим качествам Данило лучше ее. Добряк (что всегда звучит полунасмешливо), достаточно ленивый и непредприимчивый, чтобы самому причинять зло, он в то же время слишком апатичный и безвольный, чтобы оказывать ему сопротивление или против него бороться. По своим физическим данным он относится к распространенному типу наших равнинных жителей — среднего роста, с широкими, но опущенными плечами, круглоголовый и плотный, с тяжелой размашистой походкой, а по духовным больше всего напоминает известный типаж народных присказок, Лалу, простоватого тяжелодума.

В качестве газетчика он мог бы быть на месте в какой-нибудь экономической или парламентской рубрике, где требуется изложение уже написанного и подготовленного материала и где медлительная основательность работы ценится гораздо больше скоропалительной оригинальности. Его же участь между тем определило, теперь уже, должно быть, бесповоротно его погубив, то обстоятельство, что, прибыв в Белград с войны из бригадного культотряда, он вбил себе в голову, что должен посвятить себя работе на культурном поприще, тем более что сразу после освобождения ему пришлось принять участие в съемках отдельных фронтовых эпизодов в качестве второго помощника режиссера, вследствие чего имя его несколько раз мелькнуло в титрах кинолент. Таким образом, в некотором роде он оказался заслуженным ветераном нашей кинематографии в ту самую пору, когда никто из нас понятия не имел о том, что такое кино. Потом он взялся было за какие-то сценарии, подвизался в документалистах, но, раздосадованный и уязвленный, вынужден был осесть в газетной кинополосе, негодуя на молодых счастливцев, в глаза не видывавших камеры, в то время когда он ходил уже в маститых и имя его красовалось в программах международных кинофестивалей. Со своим положением он между тем не мирился. Ожидая лучших времен и своего урочного часа, Данило мечтал о возвращении в большой кинематограф и из безопасной засады своего киноотдела читал мораль другим, а сам все те годы, что я его знал, трудился над сценарием и режиссерской разработкой по роману одного нашего известного писателя. Не знаю, всерьез ли он еще считал себя способным создать фильм на избранном им материале, но зато ничуть не сомневаюсь, что, когда бы мы ни встретились впредь, он не упустит возможности, разругав сначала в пух и прах практику и продукцию нашей кинематографии, зачитать нам очередной отрывок из сценария, который он без устали дописывает, изменяет и никак не закончит, и изложить план режиссерской разработки, одновременно им подготовляемой, а также перечислить имена актеров, намеченных им для съемки в фильме, и известить нас о том, что снова поднял вопрос о дотации и сумел заинтересовать некую иностранную кинопромышленную фирму. А потом опять обрушиться на своих коллег и более удачливых соперников.

— Теа, ты смотрела этот фильм и можешь судить объективно. Скажи, не самая ли это невероятная бессмыслица из всего, что мы видели за последнее время на наших экранах? — призывал он в свидетели жену, и мы, хотя и не абсолютно в этом убежденные, должны были невольно соглашаться. Мне это иногда надоедало, и, поддавшись искушению, я начинал ему возражать, но Рада тотчас же меня пресекала.

— Зачем ты с ним связываешься! — принималась она меня вразумлять, едва только за ними закрывалась дверь. — Ну что тебе до этого, скажи! Ты же знаешь, что кино его больное место. Вы опять чуть не разругались.

— Не могу я больше терпеть такой некритический подход к себе и другим. Совершенно случайно я видел этот фильм, и он, представь себе, мне понравился. Не напрасно же он получил столько наград и похвал от критики. Нельзя любой успех приписывать одним только интригам, заговорам, протекции и обнищанию вкуса. И наконец, я сам читал несколько вариантов этого его пресловутого сценария и ничуть не удивлен, что сценарий опять отклонили. Я с самого начала был убежден, что ничего путного из его затеи не выйдет, и лучше всего мне было бы сразу ему об этом сказать. По-дружески. Он бы не потратил понапрасну столько времени, помимо того, что я бы уберег его от новых разочарований и огорчений.

— Еще чего не хватало! Ты бы его смертельно оскорбил, и он бы тебе этого никогда не простил. Оставь ему его иллюзии, раз они доставляют ему удовольствие. У каждого свои пункты, а его к тому же не худшего толка и никому, кроме самого Данилы, не приносят вреда. Надо принимать людей такими, какие они есть. Послезавтра, когда мы увидимся, пожалуйста, постарайся загладить как-нибудь сегодняшнюю размолвку.

И я послушно выполнял ее просьбу, при первой же встрече объявляя ему, что долгое время размышлял над ключевой сценой его сценария и убедился окончательно, что удар ножом и падение героя с бетонной дамбы гидростанции действительно было бы великолепным решением финала.

— Ни в коем случае! — к моему полнейшему недоумению восставал он между тем. — Я и сам об этом много думал и пришел к заключению, что такой конец был бы слишком натянутым, помимо того, что этот прием уже использован в других фильмах. Нет, лучше всего, чтобы инженер погиб на сталеплавильном заводе от того, что на него неожиданно опрокидывается ковш с кипящим металлом. Вот это было бы эффектно! Особенно если сделать фильм цветным.

И так далее. Начинаются нескончаемые рассуждения, но я, наученный горьким опытом, только поддакиваю, и это продолжается до тех пор, пока Теа, первой потеряв терпение, не призовет к порядку мужа:

— Побойся бога, Данило! Оставь человека в покое. Ты его совсем замучил, он засыпает уже. Пошли, и нам пора.

На том они уходят, и снова все забыто и улажено. Если же случалось повздорить Раде с Теей или мне вспылить, какая-нибудь добрая душа из нашего кружка всегда возьмется за посредничество и вступится за провинившегося, как будто бы беря его под родительскую опеку.

Бывало, например, сплутует в карты Теа, и в игре не любившая оставаться в накладе, так что даже Рада — олицетворение терпимости и доброты — возмутится всерьез.

— Я и так на многое смотрю сквозь пальцы, — возражает она на мои уговоры, — но ведь нельзя же совершенно беззастенчиво мошенничать и из меня же делать идиотку. Главное не в деньгах, подумаешь, тоже мне сумма. Просто ее наглость выводит меня из себя.

Тут уж я беру на себя примирительную роль, всячески стараясь смягчить Раду, что, впрочем, в случае с ней достигается без особого труда. Используя ее же собственные выражения и доводы, я начинаю ей доказывать, что есть гораздо более существенные недостатки и людей надо принимать такими, каковы они есть, со всеми их достоинствами и слабостями, а все же достоинства в Тее перевешивают. Пусть она вспомнит, как в первый год нашего знакомства Теа самоотверженно возилась с Дацей, когда девочка разболелась летом и Теа, не щадя себя, дежурила возле нее ночью и даже ездила в Сплит доставать для нее необходимые лекарства. А тут, не далее как на днях, когда Раде взбрело в голову, что у нее рак, — с какой готовностью Теа обегала с ней все больницы и добилась приема у лучших врачей, чтобы ее обследовать и успокоить. Не говоря уже о прочих услугах, особенно по части устройства нашей квартиры и выбора нарядов для нее и Дацы. Нельзя же принимать всерьез мелкие размолвки, неизбежные даже у супругов. Существо дружбы в том и состоит, чтобы прощать друзьям то, что остальным не прощается. И все в таком же духе.

Однако на этот раз моя жена рассердилась всерьез и, хотя знала наперед, что в конце концов уступит, все же престижа ради ни за что не хотела сдаваться без боя. Она должна была по меньшей мере высказать все, что накипело у нее на сердце.

— Допустим! — признавала она. — Но каждый врач на ее месте повел бы себя точно так, просто из гуманности и соображений медицинской этики. — Что же касается остальных одолжений — так это самая малость, какую только могут оказать приятели и вообще знакомые друг другу. И потом, разве она, Рада, не помогала бесконечно Тее, в особенности с ее Лидой, которая ни за что бы не закончила среднюю школу, если бы и летом, в самую жару, она, Рада, не продолжала заниматься с ней, готовя ее к переэкзаменовке и чуть ли не собственноручно написав за нее сочинение. А разве он не помнит, как она обхаживала своих коллег, к которым по поводу собственных детей никогда не обращалась. Что же касается хозяйственных услуг, тут уж она, Рада, перед Протичами не в долгу, так как ежегодно покупает им через своих, в деревне, дешевый провиант, за который они ей, кстати говоря, по сей день не вернули деньги. И потому она не намерена терпеть такое отношение к себе и по крайней мере некоторое время не желает с ними видеться.

На том она и отвела свою душу, и, когда на следующий день Данило позвонил мне и сообщил, что он и на нашу долю достал билеты на один заграничный фильм, получивший первые награды на нескольких фестивалях, но который до сих пор на экраны у нас не пускали и неизвестно, собирались ли вообще пускать, я сразу согласился, и Рада, когда я ей сказал, тоже не протестовала, так как вечер у нее был свободный, а кино — самая ее большая страсть. Мы встретились с Протичами перед сеансом, как будто между нами ничего и не было, и только на лице Рады проглядывала некоторая напряженность. После фильма зашли в клуб работников просвещения, прекрасно поужинали и провели вечер на редкость тепло и приятно. Теа была в хорошем настроении, даже немного выпила, что вообще не часто себе позволяла, расспрашивала про наших детей, поддержала меня в некоторых суждениях и взглядах, сделала Раде комплимент по поводу ее нового платья, а когда мы пошли домой, подхватила ее под руку и увлекла за собой, болтая о каких-то своих женских делах. Было очень хорошо, что у нас такие друзья.

Случались у нас размолвки и из-за детей, хотя сами дети были к этому совершенно не причастны. Наша Даца всего двумя годами старше Лиды, но у каждой в школе образовалась своя компания, и поэтому виделись они довольно редко. А сын наш вообще намного их моложе и не балует дружбой даже родную сестру. Наши расхождения проистекали, собственно, из-за противоречий между нами, взрослыми, страстными поборниками педагогики, в особенности в применении ее к чужим детям. Нет такого родителя, который не обнаружил бы множество недостатков у детей своих приятелей при сравнении их со своими собственными. Это есть прямое следствие родительского тщеславия, ищущего в своем потомстве продолжения и отражения неповторимой ценности собственной личности. И потому, радуясь успехам наших детей, мы в то же время склонны со злорадством следить за неуспехами чужих, и в особенности тех, кто у нас на виду, — а именно детей наших приятелей.

Лида Протичей, которую Теа с малолетства готовила в кинозвезды, — ужасная ломака и при этом настоящая красавица. Наша Даца, напротив, несколько топорна, строением в Раду, угловатая и уже сейчас, в ранней юности, слишком широкая в бедрах. Отличница в школе, скромная и серьезная, она еще не увлекается мальчиками, тогда как протичевская красавица находится под вечной угрозой второгодничества, вертится перед зеркалом и, словно стаю гончих, неотступно следующих по пятам, водит за собой хвост поклонников.

— Надо бы Дацу вам держать повольнее, — внушала нам Теа. — Она хорошая, умная девочка, но слишком застенчивая и скованная для своих лет. Ей уже двадцать; когда же и повеселиться, как не сейчас. Меня тоже мои воспитывали в строгости, чего я им по сю пору простить не могу. Почему бы Даце не разрешить почаще бывать в компаниях, встречаться с мальчиками и вечером немного задержаться?

Подобные советы она нам давала постоянно. Рада склонна была некоторые из них принять, но во мне обыкновенно восставал опасливый родитель, и, сомневаясь в искренности таких рекомендаций, я раздраженно возражал: лучше бы Теа занималась своими делами и построже смотрела за Лидой. Где это видано, чтобы девчонка семнадцати лет так красилась и столько занималась своей внешностью. Она наверняка еще и курит потихоньку, а тут как-то вечером я застал ее у них в подворотне вдвоем с парнем. Я прошел, сделав вид, что ее не узнал, но совершенно уверен, что это была Лида, тем более что она до сих пор прячет от меня глаза. Почему-то Теа никогда не спросит, что читает Даца и как у нее обстоят дела с изучением иностранных языков, ей важнее знать, научилась ли она дергаться по-современному и достаточно ли ей обкорнали юбку по нынешней моде. Знаю я, к чему такие вещи приводят, и у Протичей это не кончится добром. Рано или поздно, но и им придется сильно призадуматься.

— Да, но все-таки, — защищала Рада друзей, — боюсь, не перегибаем ли мы палку. Сделаем из Дацы старую деву, ущербное, оторванное от жизни создание. В конце концов, счастье заключается не в одних только отличных отметках. Взять хоть бы судьбу моих школьных подруг — повезло куда больше тем, кто относился к жизни легко, без трагической серьезности.

— Предположим. Но не всякому подходит один и тот же образ жизни. Даца скроена иначе, и я не верю, чтобы она могла быть счастлива, если бы ей довелось жить так, как предлагает Теа. Ты что, на самом деле веришь, что ее рецепты имеют целью нам помочь? А не повод ли это лишний раз похвастаться Лидиной красотой?

Вот так. А вскоре обнаружилась история, которую даже Теа не в состоянии была замять и утаить. Выяснилось, что эта их красотка Лида вот уже два месяца не посещает занятия, состоит в связи с женатым человеком и позирует полуголая какому-то фотографу. И что вообще она не собирается дальше учиться, поскольку это надо уродливым женщинам и глупым мужчинам, не умеющим устраиваться в жизни, и что ее ничуть не привлекает за какие-то гроши, как тетя Рада или дядя Миле, корпеть в пыльной канцелярии. В качестве манекенщицы или стюардессы она, по ее словам, сейчас уже может получать вдвое больше и при этом объездить весь мир. В довершение ко всему она проглотила несколько пилюль из Теиной домашней аптечки, и потому машина «скорой помощи» забрала ее ночью в больницу, где ее еле откачали. А я, узнав все это, не мог сдержать себя, чтобы не заметить Раде:

— Так им и надо! Я говорил, это не кончится добром. Одной красоты еще, знаешь ли, мало, существуют еще и другие человеческие качества. И при этом куда более надежные, чем женская красота. К тому же, если присмотреться повнимательнее, красивые женщины чаще всего бывают несчастливы в жизни. Их красота идет во вред окружающим и им самим; окружающие ее сторонятся, а обладательницы ее рабски ей служат, страдая от того, что она так недолговечна.

Рада возмутилась моим злорадством.

— Как, ей-богу, ты можешь, Миле. Представь, если бы у нас такое стряслось. С детьми никогда покоя нет. А у них она единственная дочь, и можно себе вообразить, как бедняга Теа и Данило все это переживают. А ты так говоришь, как будто радуешься их беде. Что нам-то в том хорошего? Или той же Даце? И наконец, разве они нам не друзья?

Она потребовала непременно с ними созвониться и вывезти их куда-нибудь, чтобы отвлечь и показать, что в этот час мы вместе с ними по-дружески разделяем их горе. Наше приглашение они приняли, хотя с колебаниями и неохотой, да и мне в тот вечер, похоже, не вполне удалось скрыть свои истинные чувства, и Теа сейчас же прочитала их на моем лице, и даже, мне кажется, ее недотепа Данило. Вечер вышел какой-то натянутый, мы не обмолвились ни словом о том, что нас на самом деле волновало, а занимались обсуждением чего-то постороннего, старательно обходя тот болезненный пункт, который послужил настоящим поводом сегодняшней нашей встречи и все время стоял между нами. От нашего свидания осталось ощущение неловкости, долго еще потом отягощавшей наши дружеские отношения. Что же касается Лиды, то эта их ломака доказала свое: буквально через несколько дней она выскочила замуж за киноактера намного старше ее, но весьма преуспевающего, и, пока ее отец годами пытался пробиться в кино, она с мужем в роскошном автомобиле стала появляться на самых популярных наших и зарубежных фестивалях, а ее фотографии — на первых страницах кинообозрений, в том числе и того самого ежедневника, где отец ее был анонимным редактором.

В другой раз — если вспомнить о том, как складывались наши отношения с Протичами, — на одном из приемов, куда мы вместе пришли по их же предложению и настоянию, они весь вечер провели в обществе более знаменитых, влиятельных и блестящих гостей, тогда как мы, брошенные и покинутые, сиротливо жались весь вечер к стенке, терзаемые ревностью и обидой. Все это выглядело так, как будто они нас стеснялись, особенно в глазах Рады, и без того страдавшей комплексом неполноценности, и превысило всякую меру, когда они в машине Данилова шефа отбыли в город, оставив нас томиться ожиданием под дождем в толчее автобусной остановки.

А раз как-то Данило смертельно оскорбился, увидев меня перед Городским кафе в обществе некоего кинокритика, который, будучи членом разных жюри, оказывается, неоднократно отвергал его сценарии. Между тем это был симпатичный, интересный и образованный человек, неизменно со мной приветливый, а вместе мы очутились по чистой случайности, так как я сидел до этого за столиком с одним моим коллегой и тот пригласил его к нам.

— Как ты можешь находиться в компании с подобным примитивным идиотом? — упрекал меня Данило после затянувшегося на несколько дней перерыва в наших приятельских отношениях.

И я вынужден был оправдываться и объяснять, что был поставлен перед свершившимся фактом, что это получилось неожиданно, но все же он не преминул обвинить меня в предательстве.

— Все равно. Я бы на твоем место поднялся и вышел. Для меня было бы оскорбительно находиться в одном помещении с ним.

В то же время, когда вскоре после этого в его газете, и именно на его полосе, вышла статья с острой критикой работы возглавляемого мной отдела, да еще с язвительным кивком в сторону юридической справки, подлинным автором которой был не кто иной, как я, Данило не только не нашел возможным воспрепятствовать опубликованию этой статьи, но даже не предупредил меня о том, что она готовится к печати. Он предпочел сделать вид, что вообще не обратил на нее внимания и уж по крайней мере не углядел в ней никакой предвзятости. Ему я об этом ничего не сказал, но пожаловался Раде.

— Должно быть, статью послал ему главный редактор. Что тут поделаешь? Не станешь же ты требовать, чтобы из-за нее он ставил под удар свое положение в газете?

— Боже упаси! Но когда его критиковали, он не замедлил и меня втянуть в полемику, хотя, казалось бы, какое мне до нее дело. И даже пользовался моей подписью по своему усмотрению.

— Да, но он всегда таков. И ничего нового для тебя не открыл. Чем же ты так возмущаешься сейчас? Лучше собирайся поскорее. Я договорилась с Теей встретиться без четверти восемь, а ты еще не начал одеваться.

Так, перемежаясь спадами и взлетами, наши отношения тянулись до прошлого месяца, когда вдруг со всех сторон одновременно — со страниц газет, с форумов, собраний и от лица так называемой общественности — в адрес нашей культурной политики и последних мер, предпринятых нашим министерством, обрушился критический огонь. Раздавались требования более четкого определения социалистического характера нашей культуры и усиления принципиальности в работе, но все это с позиций демагогии и под аккомпанемент трескучих политических фраз, на мой взгляд совершенно бессмысленных и пустых. Понятно стало, что та первая статья, за которую я когда-то так обиделся на Данилу, по существу, развязала ожесточенную дискуссию в печати по вопросам нашей культурной политики. Я был всего лишь начальником отдела и не мог считать себя ответственным за работу всего министерства в целом и еще того менее за его правовые и административные акции, но весь шум, поднятый вокруг того «прихода», где я проработал многие годы, все же не мог меня оставить безучастным. И когда в одной воскресной газете снова появилась статья, безответственно и голословно распространявшаяся о таких предметах, которые мне были близки и знакомы, я решил ответить на нее обстоятельной отповедью. Я подготовился, перечитал несколько юридических и социологических справок, подобрал необходимую документацию и соответствующие законодательные тексты, в том числе и некоторых иностранных государств, и всю неделю напролет, просиживая за работой до поздней ночи, кроме как на службе, нигде не бывал.

И странное дело, все это время Протичи не объявлялись. Может, Теа и звонила, когда Рады не было дома, а я, запершись у себя в комнате, к телефону не подходил. Я писал, читал и переделывал. Наконец отдал перепечатать статью самой грамотной и лучшей машинистке нашего отдела и, когда перечитал эти двадцать страниц, разбитые на главы и снабженные ссылками наподобие докторской диссертации, остался ими так доволен, что почувствовал необходимость поделиться своим впечатлением с кем-нибудь из близких. Я велел Раде позвонить Протичам и позвать их завтра к нам на ужин.

— Но очередь за ними! — возразила Рада. — Они у нас были два раза подряд, а кроме того, я пригласила домой портниху. Надо сшить кое-что Даце и мне.

— Ну и что? Какая разница, кто у кого был последний раз. Ведь мы друзья! Не хватает еще думать об очередности и дипломатическом этикете. Я бы хотел посоветоваться с Данилой о том, что я тут написал. И, пожалуйста, не забудь испечь пирог, который прошлый раз так ему понравился. А я закуплю питье.

Но Рада не могла им дозвониться. Сначала их не оказалось дома. Затем они отдыхали после обеда. В третий раз уже ушли, а нам не объявились, хотя мы и передавали им через домработницу просьбу нам позвонить, когда они встанут после сиесты. Когда я наконец дозвонился до них вечером, подошел к телефону Данило. Он как будто растерялся, замешкался и стал что-то бормотать себе под нос, так что я его сначала не узнал. Когда я его спросил, свободны ли они завтра вечером, он сказал, что не знает, не совсем уверен и должен выяснить у Теи, нет ли у нее каких-нибудь планов. Он оставил меня ждать у замолкнувшей трубки, как будто пошел разыскивать жену на другой конец города. Я уж думал, нас прервали, и хотел было вновь набрать их номер, но тут вместо Данилы к телефону подошла Теа. Она была очень любезна и говорлива, как обычно, когда у нее появлялась какая-то задняя мысль.

— Прости меня, Миле! Это я замешкалась на кухне. Так что такое? Данило говорит, ты приглашал нас к себе?

Я должен был снова повторить приглашение по всей форме: завтра мы их ждем к ужину, мы вчера еще звонили, и сегодня несколько раз в течение дня. Мы и домработнице передавали, чтобы они непременно отозвались, как только встанут после отдыха, но, видимо, та забыла им это сказать, а когда мы снова позвонили, они уже ушли из дому. И так далее.

— А что такое, Миле? — забеспокоилась она. — Мы уже были у вас два раза подряд. Есть какой-то специальный повод? Насколько мне известно, никто в этот день не родился и у вас не годовщина брака. Уж не достался ли тебе главный лотерейный выигрыш? — пошутила она. — Ты знаешь, ко мне неожиданно нагрянули родственники. Жарко с женой и дочкой — она у них больная. Мне, наверное, придется с ними побыть.

— Не рождение и не годовщина. И тем более не выигрыш. Просто-напросто захотелось с вами повидаться, а мне еще и посоветоваться с Данилой надо кой о чем. Но это не срочно. Можно встретиться и послезавтра, и днем позже, не важно. Не будут же, надеюсь, твои родственники докучать тебе целую неделю.

Теперь она ушла совещаться с Данилой, но быстро вернулась. Лучше уж они завтра придут, она постарается освободиться к вечеру.

— Ну, тогда до встречи! — сказал я, и мы с Радой снова занялись приготовлениями к ужину.

Пришли они вовремя; Теа всегда точна, как часы. Вдобавок она явилась с внушительной коробкой конфет для Рады и Дацы, что у них, как у подруг, давно уже вышло из обыкновения. Ужин Раде удался на славу и к тому же отличался исключительным обилием блюд. Так уж совпало, что мои родные из Ужицкого края прислали кое-что домашнего приготовления: каймак, сыр, окорок и отличную ракию. Рада испекла слоеный пирог с сыром и раздобыла на рынке отменного судака. Мы много ели и пили, в особенности Данило, он так усердствовал, что не мог произнести ни слова. Я все-таки ввернул, что хотел бы услышать его мнение об одном весьма важном для меня предмете, и, наклоняясь к нему в паузах между блюдами, в общих чертах дал понять, о чем речь.

— Подробнее поговорим после ужина, когда выйдем из-за стола, — заключил я, но едва мы выпили кофе, как Протичи непременно захотели посмотреть по телевизору отрывок из одного многосерийного фильма, а так как эту передачу заключали документальные ленты, Данило обязательно должен был посмотреть и их. Когда я наконец бесцеремонно выключил телевизор, Данило за второй чашкой кофе с коньяком оседлал своего любимого конька — состояние нашей отечественной кинематографии и стал разбирать все ее невзгоды, исходя, как обычно, желчью и ядом, пока наконец не дошел до своего сценария.

— Дело, представь себе, сдвинулось с мертвой точки. На этот раз, кажется, окончательно, — заметил он. — Я расширил последнюю сцену и совершенно изменил финал. Вместо прежней заключительной сцены, когда смертельно раненный герой падает на землю, устремляя взгляд к вершинам деревьев — что должно было символизировать утверждение светлого и лучшего будущего, — теперь в последних кадрах главный инженер, обеими руками зажимая смертельную рану, медленно, едва держась на ногах и ступая по грязи, уходит вдаль, пока совсем не растворяется в утреннем тумане, окутавшем землю.

Теа считала, что такая сцена слишком омрачит финал. По ее мнению, люди приходят в кино, чтобы отвлечься и отдохнуть от каждодневных забот, а не для столкновения с новой порцией суровых жизненных уроков. Хватит с нас трагического драматизма. Нет ничего удивительного в том, что публика отвернулась от отечественных фильмов и предпочитает иностранные фильмы или телевизионные передачи вроде той, какую видели мы только что. Это настоящее искусство! Предыдущий вариант Данилова сценария ей нравился больше. Он был просто гениален, во сто крат интересней самой этой разрекламированной книги, по которой он делался. Это она говорит объективно, а не потому, что Данило ее муж. Но что значит ее мнение, когда решающим является вкус необразованных авторитетов от кино, пользующихся, к сожалению, поддержкой и защитой административной верхушки.

Намек на мое ведомство, с некоторых пор ставшее мишенью непрерывных нападок, неприятно меня задел, но я удержался от каких-либо комментариев в надежде улучить минуту и рассказать Даниле о моей статье и ограничился какой-то односложной репликой. Но тут вдруг Рада, как на грех, ударилась в критику репертуара наших кинотеатров, перегруженных антипедагогическими фильмами, напичканными насилиями и эротикой, оказывающими негативное воздействие на психологию молодого поколения, в чем она, как работник просвещения, имела уже достаточно возможности лично убедиться. Рада увлеклась и, сколько я ни подавал ей знаков помолчать, все более распалялась, вероятно принимая мои знаки за поощрение.

Тем временем до сей поры молчавшей Тее удалось каким-то образом перевести беседу на ее любимую тему — обожаемую дочь. Лида сообщала из Парижа, что она с успехом выступила в одном из самых модных знаменитых салонов. Ее имя дважды упоминалось в газетной хронике. Получает же она в три раза больше, чем сама Теа, работая врачом. Некоторое время Лида еще пробудет в Париже, тем более что муж ее занят в съемках, а пока посылает всем подарки. Было уже около двенадцати, когда Протичи собрались уходить. Мне все же удалось вставить слово про статью и выразить желание услышать мнение Данилы, но он сказал, что, надо полагать, никакой в том особой срочности нет. Время терпит, увидимся и тогда подробнее поговорим. Когда же я заметил, что как раз время не терпит, так как я хотел передать статью какой-нибудь газете, он вызвался взять ее с собой. Дома он ее внимательно прочтет и завтра выскажет свое мнение. Ничего не поделаешь. Я взял один экземпляр статьи, положил в конверт и принес в прихожую, где они еще на какое-то время задержались, надевая пальто и расхваливая Радин ужин. Я их проводил до ворот. А когда вернулся и стал закрывать дверь, на полке для шляп увидел конверт со своей злополучной статьей, позабытой в суматохе сборов. Я посмотрел в окно. Они уже ушли. Догонять их не хотелось.

— Мне сегодня Протичи показались странными, — сказала Рада, убирая со стола посуду. — Словно бы какие-то отсутствующие. Ничего не слышали, что им говорили, и ушли, не условившись, когда мы снова встретимся. Не иначе, опять поссорились или с Лидой крупные неприятности. Это ее пребывание в Париже без мужа мне что-то кажется сомнительным.

Тут меня прорвало. Это уже было выше моих сил. У них неприятности! Как будто у других людей не бывает неприятностей. Эгоисты, думающие только о себе и своих интересах. А я-то, я-то вот уже пятнадцать лет с молитвенным благоговением выслушиваю бесчисленные варианты его сценария, от которого меня одолевает зевота и клонит в сон. Пятнадцать лет превозношу его творение вопреки очевидной его бездарности, годами потакаю его желчным нападкам на невинных людей, якобы третирующих его, а по существу более честных, чем я, потому что они не боятся высказать ему правду в глаза. Пятнадцать лет набожно внимаю всем его жалобам на разные комиссии и жюри. Когда же мне, впервые за десять лет, пришлось написать принципиально важную для меня статью, он не находит нужным на нее взглянуть и бросает на полку, точно старую, ненужную газету. Не из-за него ли я испортил отношения со множеством разных людей, ничего мне плохого не сделавших, и избегал тех, кто был мне приятен и расположен ко мне, только потому, что они были неугодны ему? Вечно этот сценарий и Лида. Годами одно и то же, годами! И сегодня то же самое. Как будто у других нет своих забот, самолюбия и собственных детей. Довольно с меня этого, видеть больше не хочу их.

На этот раз моя жена не перечила мне. Она молчаливо соглашалась со мной. Ей нечего было выставить в их защиту, нечего сказать в их оправдание.

Заснули мы поздно, а назавтра, проснувшись, в обеих утренних газетах прочли постановление, в котором говорилось о том, что наш министр освобождался от всех его административных и партийных обязанностей, а возглавляемое им министерство обвинялось в целом ряде ошибок и серьезных упущений в работе. Отдельные критические замечания, за последние десять дней появлявшиеся в разных статьях, были здесь собраны воедино, словно в обвинительном акте: произвол, попрание демократических норм, бездейственность, ошибочные идеологические концепции, иностранные влияния и даже некоторые намеки на финансовые злоупотребления. В связи с допущенными просчетами министр смещается с занимаемой должности и отстраняется от политической деятельности. Особая комиссия займется проверкой работы министерства, утвердит дисциплинарную ответственность отдельных должностных лиц и предложит конструктивные меры для обеспечения нормального функционирования учреждения и очистки его от нежелательных элементов, которыми окружил себя министр.

Теперь все стало на свои места! Вот она, суть всей этой кампании, длившейся месяц. Так подготавливаются у нас события! И мне это не впервой наблюдать. Но только гром на этот раз ударил слишком близко и мог задеть и меня, и, хотя я не был особенно тесно связан с министром, — что, надо полагать, выяснится в ходе следствия! — я не был убежден, что при крушении целого здания и на мою ничем не защищенную голову не сорвется какой-нибудь увесистый кирпич.

Нелегко же нам досталось это воскресенье и чтение утренних газет! Теперь я был даже доволен, что не отдал свою статью в печать. Я взял ее и снова перечитал, на этот раз она мне показалась не столь убедительной, и можно было только поражаться, как она могла мне так понравиться. Я порвал все отпечатанные экземпляры вместе с первоначальными набросками и черновиками и все это сжег в печке, а Рада не преминула заметить:

— Вот видишь, никогда не знаешь, что к лучшему. А вышло, что Протич оказал тебе услугу. Сейчас благоразумнее переждать и не высказываться. В конце концов, ты всего только начальник отдела. Пусть отвечают те, кто занимал более ответственные посты и пользовался большими правами.

Протичи не звонили весь день. И никто не звонил, кроме Радиных родителей из провинции. Они спрашивали, как мы живем и почему так долго не пишем. Беспокоятся: мол, все ли в порядке со здоровьем у Рады и у меня и не болеют ли дети — значит, и они узнали последние новости из газет или по радио.

Только после их звонка мы заволновались всерьез. Никуда не двинулись из дому и даже телевизор не стали смотреть. Рассеянно отвечали на вопросы детей, а когда и тот и другой отправились спать, остались сидеть в столовой, думая об одном, но не решаясь нарушить тишину.

— Что-то Данило с Теей не звонят! — позевывая и как можно более равнодушно заметил я, хотя в душе страстно желал, чтобы онемевший телефон наконец подал голос. Что они могли мне сказать, чем утешить? Но мне сейчас необходимо было с кем-нибудь поговорить, если не для пользы дела, то просто для того, чтобы сократить томительное время, наполненное тревогой и неизвестностью.

— В Белграде ли они вообще? Может, они поехали провожать родных в деревню. И не исключено, что еще не читали газет.

— Ерунда! Они бы вчера нам сказали.

— Теиному отцу могло стать хуже. Ты же знаешь, у него плохое сердце. Вот они и не успели нам в спешке позвонить.

Наконец мы решили лечь спать. Рада отправилась в ванную и еще раз с порога обернулась ко мне:

— А не позвонить ли тебе самому? Может, людям неудобно сделать это первыми? И они боятся задеть нас расспросами и назойливостью.

— При чем здесь расспросы! — возмутился я. — О таких вещах не говорят по телефону. Ладно, подождем. Завтра посмотрим, — сказал я; но, когда мы уже легли и погасили свет, окликнул Раду — она тоже еще не спала: — Слушай, я подумал, а не испорчен ли у нас телефон? Помнишь, как-то нам тут многие звонили и не могли попасть. Вообще-то телефон звонил сегодня?

— Ведь мои вечером звонили. И телефон вовсю трезвонил.

— То была междугородняя. А из города сегодня не было ни одного звонка.

Ей не хотелось вставать, и поднялся я. Больно стукнулся в темноте об угол стола, опрокинул стакан с водой и неверной рукой нащупал телефонную трубку. Поднес ее к уху. Аппарат давал исправные сигналы, работая ритмичней и отчетливей моего взволнованного сердца.

— Работает! — сказал я, возвращаясь в кровать. — Но кто знает, не был ли он поврежден днем? — утешал я себя и долго потом; не мог заснуть.

Утром мы с Радой не знали, идти ли мне в отдел или остаться дома. Идти — значит принять открытый бой, а я еще не был к нему подготовлен. Не подготовлен к разговорам по душам, вздумай кто-нибудь из помощников шефа пригласить меня к себе в кабинет. Остаться дома — значит выиграть время, необходимое на то, чтобы собраться с мыслями и выяснить обстановку, но нет ли в этом самообличения; не будет ли неявка на работу воспринята как добровольная отставка? Так ничего достойного и не придумав, мы приняли само собой напрашивающееся решение: идти на службу и разобраться на месте.

Когда я пришел, все были уже в сборе и поначалу прилежно трудились, уткнувшись носами в бумаги. В канцелярии царила тишина. Потом начались переговоры шепотом и тихие совещания. Люди многоопытные — из мелких служащих, за свой век переживавших не первую смену начальства, — утверждали, что кашу эту заварили с единственной целью снять министра и что за ним, вероятно, полетит один или два его помощника — скорее под давлением необходимости произвести перестановку, чем по каким-нибудь серьезным причинам. Остальных — к этим последним причислял я и себя — реорганизация совершенно не коснется, если исключить каких-нибудь двух ловкачей, которые постараются воспользоваться случаем, чтобы перескочить ступенькой выше и занять освободившиеся должности.

Протичи не объявлялись и в следующие дни. Как, впрочем, и другие знакомые. По вечерам мы сидели одни, Рада и я. Точно под домашним арестом, и в самом мрачном настроении пересчитывали наши скромные сбережения, прикидывая, сколько можно на них продержаться. Продадим машину, переедем в квартиру поскромнее, а возможно, переберемся в провинцию к Радиным родным. Средств хватит на год жизни, а там, глядишь, что-нибудь подвернется, на худой конец — договорная работа с использованием моего и Радиного знания иностранных языков. Счастье, что Даца получила диплом и вот уже два месяца работает. Теперь она сама себя может содержать, а то и брату окажет поддержку, пока он не закончит образование. Это были все наши ресурсы и источники доходов. На помощь родственников и друзей рассчитывать не приходилось. Даже на доброе участие и дружеский совет.

— Что ты хочешь — все это маленькие люди, всецело поглощенные заботой поддержания собственного своего непрочного существования. Кто знает, как бы мы вели себя, попади в такую ситуацию кто-нибудь из наших друзей! — говорила мне Рада, неизменно более благородная и снисходительная к человеческим слабостям, чем я. При этом оба мы имели в виду Протичей, однако, щадя свои чувства, не произносили их имени вслух.

Но обвиняли мы их напрасно. На четвертый день, вечером, когда мы, по обыкновению, сидели вдвоем в столовой, заставив нас вздрогнуть, резко зазвонил телефон. Мы встревоженно переглянулись, не решаясь подойти и услышать что-нибудь плохое. Рада все же поднялась и тяжелым шагом пошла к аппарату.

Это была Теа — я определил это по Радиным ответам. Голос у нее при этом так звенел, что разговор почти дословно был слышен мне в другой комнате.

Что это такое с нами стряслось, поражалась Теа. Совсем пропали, не звоним. Правда, они сами были очень заняты со своими родственниками из провинции — у них ведь девочка серьезно больна, и пришлось обегать с ней уйму врачей и больниц. Но при всей занятости для друзей они всегда бы выкроили время. Да, видно, мы загордились и позабыли старую дружбу. Как?! И делаем вид, что ничего не знаем, когда об этом кругом во все трубы трубят. Признаться, их обидело, что они это не от нас узнали, так что сначала не хотели даже первыми звонить. Единственное оправдание этому — моя потрясающая щепетильность в деловых вопросах, видимо не позволившая мне до официального сообщения разгласить тайну государственного значения. Да вот Данило сам хочет с Миле поговорить, он прямо вырывает трубку.

— Привет, министр! — прокричал мне Данило. — Ну, что ты там разыгрываешь из себя святую невинность? Уж не собираешься ли уверить меня, что последним во всем Белграде узнаешь новости? Какие?! О твоем назначении первым помощником; завтра будет указ в газетах. Учитывая, что новый министр — политический деятель, ты как специалист, по существу, будешь главной персоной всего заведения!..

И вдобавок еще отчитал меня за то, что при нашем последнем свидании я ему ничего про такую комбинацию не сказал. Уж им-то мог бы и довериться, как-никак должен понимать, что от них это никуда раньше времени не пойдет. Впрочем, сейчас это уже факт общеизвестный, приказ подписан и в завтрашней газете появится на первой полосе. А в редакции он уже сегодня принимает поздравления. Да, еще о статье, которую я так и не удосужился ему передать, хотя она его сразу же заинтересовала, — так вот, не позднее завтрашнего утра он рассчитывает иметь ее у себя в редакции, чтобы в качестве передовицы опубликовать в воскресном отделе культуры. Это, собственно, и есть настоящая причина его звонка. Короче, он делает официальное предложение от имени газеты передать им статью, поскольку просто так, по-дружески, я не посчитал возможным ее ему прислать. И кроме того, желает нам напомнить, что, по обыкновению, они ждут нас во вторник, если только в новом своем положении мы не изменим нашим прежним привычкам и привязанностям.

И вот сегодня вторник. Даца с компанией ушла в кино, а Ненад в своей комнате решает задачи по математике. Пора идти, а Рада еще причесывается в ванной. Я давно готов и в ожидании ее курю в столовой. На ужин будет утка по-венски, которую Теа научилась готовить у матери, а на закуску Данило прочтет мне последний вариант своего сценария, одобренный наконец комиссией. Потом поговорим о семейных делах, перекинемся в картишки, а в пятницу отправимся вместе в кино, после чего зайдем, наверное, поужинать в клуб.

Я ведь говорил, что с Протичами мы друзья.

Перевод Т. Вирты.

Из журнала «Летопись Матицы Сербской» (1972)

АВАРИЯ

Пассажирский самолет компании «Олимпик эйрлайнз», двухмоторный реактивный «ОА-365», курсирующий на линии Бейрут — Лондон через Афины — Белград — Франкфурт, при посадке на афинский аэродром потерпел аварию. Лопнула шина шасси, машину на большой скорости занесло, она свернула с бетонной дорожки и, прокатившись еще несколько метров по мягкому и неровному грунту, остановилась, уткнувшись носом в землю. В коммюнике авиакомпании, опубликованном в тот же день, в качестве причины катастрофы приводились силы небесные и признавалось, что при аварии погибло пятеро пассажиров и три члена экипажа, а еще семнадцать человек, среди которых были и тяжелораненые, и получившие легкие царапины, срочно, каретами «скорой помощи», были доставлены в ближайшую афинскую больницу. Среди них, как явствовало из сообщения агентства ТАНЮГ, были и двое югославских граждан: инженер Предраг Лукич, генеральный директор предприятия, строившего в Ливане гидроэлектростанцию, и некая Милена Брун, архитектор, относительно которой на основании первичных, не проверенных еще данных предполагалось, что она является сотрудником того же предприятия и оказалась в самолете по служебным делам, будучи в командировке. Сотрудники, друзья и близкие родственники, узнавшие об аварии из сообщений радио и вечерних газет, знали, что это предположение неверно, однако никому, даже самым осведомленным из них, не было известно, что между этими двумя пострадавшими существовала, однако, более близкая связь — многолетняя интимная связь, как принято называть на языке журналистов внебрачные любовные отношения мужчин и женщин.

На самом деле инженер Предраг Лукич познакомился с Миленой Брун добрых двадцать лет тому назад в маленьком местечке близ Дубровника, где его предприятие строило электростанцию, а Милена вместе с двумя подругами проходила студенческую практику. Инженер Лукич был тогда уже женатым человеком, у него была восьмилетняя дочка, которая всегда приписывала два-три слова к письмам жены и подписывалась «Дуся». Работа у него была трудная и ответственная, без конца приходилось оставаться сверхурочно, и он виделся с практикантками главным образом в конструкторском бюро — длинной светлой комнате, где рядами стояли чертежные столы. Все три студентки, в синих комбинезонах и мальчишеских джемперах или белых мужских рубашках, были очень симпатичны — держались они просто, непосредственно и, как это вообще свойственно молодости, были всегда в хорошем настроении. Их приветливость передавалась и чертежникам, и инженерам, и всем остальным служащим, в их присутствии дело спорилось быстрее, да и сам Лукич скоро привык к ним и ловил себя на том, что по утрам ждет, когда они придут, а по окончании рабочего дня провожает их улыбкой.

Называл он их «коллегами». С самого начала отнесся к ним как старший и более опытный друг, помог устроиться и приступить к работе; в рабочей столовой, если предоставлялся случай, встречал их как гостеприимный хозяин. Если же ему удавалось выкроить время и выбраться к морю, то девушки угощали его кофе и фруктами на веранде домика, где они жили. Раза два-три он возил их на своей машине в Дубровник, полагая, что девушки скучают в этом местечке, где не было ни туристов, ни развлечений.

И если на работе, в своих комбинезонах, похожих на прозодежду, все они казались ему почти одинаковыми, то на веранде отеля «Империал», тщательно причесанные, в нарядных платьях, они вдруг представали перед ним совсем иными — каждая по-своему привлекательной. Темноволосая Милена Брун — он ее только и запомнил по имени — особенно отличалась от своих приятельниц, полных блондинок. Потом он вспоминал, что уже тогда, в тот вечер, он смотрел на нее с интересом, но без каких-либо определенных мыслей, примерно так, как можно любоваться через стекло витрины на красивую вещь, не собираясь ее приобретать. Собственно, все три девушки казались ему тогда еще детьми, и ему стало неловко, когда младший его товарищ по работе, встретив их всех вместе в ресторане, посмотрел на него укоризненно. В те вечера ему случалось и танцевать с ними, вернее, с маленькой Миленой Брун, потому что ее подруг обычно приглашали молодые люди, сидевшие за соседними столиками. Обнимая ее за талию, он как-то вдруг ощутил, какая она еще по-детски тоненькая и хрупкая, а потом вспоминал, как стукались об него ее маленькие твердые груди под легким летним платьем — точно два язычка веселых и беспокойных пасхальных колоколов. В последний или в предпоследний день практики, когда девушки уже закончили все дела и собирались уезжать, он встретился с ней на террасе перед столовой.

Милена пришла поблагодарить его от имени всех трех практиканток. Ему показалось, что она немножко грустна, как все люди, которым приходится прощаться с морем и с не закончившимся еще летом, предчувствуя дождливую осень, а вслед за ней — холодную зиму. Он пригласил ее присесть и предложил выпить лимонаду или чего-нибудь еще, совсем как предлагают детям в жаркую погоду. Она приняла его приглашение, но подошедшему официанту заказала, надув капризно губы, коньяк, и Лукичу ничего не оставалось, как подтвердить кивком головы ее заказ и попросить коньяк и для себя.

Рабочие и служащие разошлись — кто купаться, кто просто отдохнуть в бараке, и никто им не мешал, и все-таки разговор не клеился. Ему никак не удавалось освободиться от принятого уже покровительственного и насмешливого тона, в котором он привык к ней обращаться, а она, вероятно, чувствовала себя рядом с ним неловко, как на экзамене. У нее было прелестное лицо — овальное, со смуглой, как у креолки, кожей, и, когда он смотрел на нее, ему хотелось точно так же надуть губы, как будто он откусил сочный, но терпкий, недозрелый плод. Она была в простой белой блузке и в темно-синей юбке, туго стянутой у тонкой талии, однако его взгляд особенно привлекали ее руки, лежавшие рядом с его руками на столе и просвечивавшие в лучах заходящего солнца. Они казались нежно-золотистыми и совсем прозрачными. Можно было рассмотреть их тонкую ткань, мельчайшие жилочки и кожу, покрытую пушком, как спелый персик. Он дал ей несколько советов относительно экзамена, предстоявшего ей осенью, она в третий раз поблагодарила его за помощь и за любезность, без которых их пребывание здесь было бы куда труднее и, уж во всяком случае, не таким приятным, а у него неожиданно мелькнула словно сама собой где-то глубоко зародившаяся мысль о том, как жаль, что он не может стать моложе, не может быть неженатым или почему не случилось так, чтобы хоть она родилась чуть раньше, и почему жизнь их не столкнула вовремя и при более благоприятных обстоятельствах. В этом состоянии чистого, возвышенного, почти поэтического восторга ему показалось, что она и есть та, о ком он мечтал еще в юности, а его жена — нечто случайное, но навсегда навязанное ему жизнью; что именно с ней, с Миленой, у него могло бы развиться то теплое и постоянное ощущение близости и гармонии, которое мы в обыденной жизни называем любовью, в то время как все то, что еще существует между ним и его женой, едва заслуживает называться привычкой и самой обыкновенной солидарностью двух людей.

За долгую историю их позднейшей связи он часто говорил ей об этом мгновении, когда он ее впервые по-настоящему заметил, она же, еще в тот день, когда они стали любовниками, откровенно, с оттенком превосходства и почти насмешливо сказала, что она уже в то время была настолько взрослой, что и ей могли прийти в голову подобные «грешные» мысли и что в тот вечер он, в сущности, оказался куда более наивным, чем она. Едва ли, правда, она тогда стала бы для него тем, чем стала сейчас, если бы он сделал первый шаг. Скорее всего, она бы его оттолкнула и скрыла бы свои чувства. Но одно несомненно — в тот день она жалела, что ему не пришло в голову нечто подобное, что он так неловок и — пусть уж он извинит ее за выражение — туповат в этих делах, что он не сумел угадать ее затаенные мысли.

После того он несколько раз встречал ее в Белграде, случайно, на улице, и не всегда одну. Как-то он видел ее в кино — она вошла, опоздав, с красивым молодым брюнетом спортивного вида, а Лукич уже давно сидел рядом с женой, зажатый со всех сторон, держа на коленях пальто и шляпу, в полутьме последних рядов. Другой раз он заметил ее из машины, проезжая Теразие — она переходила улицу, покачиваясь на высоких каблучках, — потом он встретил ее в одном из модных ресторанов, все с тем же видным молодым человеком, элегантно одетую и очень красивую. Затем, года два с половиной спустя после их первой встречи, они столкнулись лицом к лицу на улице, поздоровались остановились, долго не отнимали рук. День был солнечный, на ней было голубое весеннее платье, которое было ей очень к лицу.

— Можете меня поздравить! — сказала она, и он почувствовал, как внутри у него все замерло. Она смотрела на него снизу вверх своими большими, круглыми, всегда широко открытыми и как будто удивленными глазами, в которых отражался яркий свет ясного весеннего утра.

— С удовольствием, — ответил он. — Не знаю, правда, с чем. Вы, наверное, вышли замуж?

— Да нет! — Она даже отмахнулась. — Бог с вами! Я сегодня, вот только что, защитила диплом. Я как раз иду с факультета, и вы — первый знакомый, которому я это сообщила.

— Ну, тогда поздравляю… коллега! Не мешало бы это и отпраздновать!

Они остановились рядом с центральным белградским кафе. Столики уже были вынесены на площадь, разноцветные зонтики защищали от солнца пока еще немногочисленных посетителей; неподалеку оказался свободный столик.

— Найдется у вас время выпить со мной по рюмочке? Помните, как тогда, на веранде, перед вашим отъездом.

Она согласилась охотно, без малейшего оттенка натянутой вежливости. Он стал расспрашивать, как прошел экзамен, как поживают подруги, бывшие с ней на практике. Она рассказала, что обе они уже замужем, а одна так и не кончила факультет. Видятся они редко, говорить не о чем: жизнь разбросала в разные стороны. По площади проходили два приятеля Лукича; он с ними поздоровался, на минуту прервав разговор с ней. Она усмехнулась не без лукавства.

— Надеюсь, я уже не похожа на девочку, и вам теперь не так неудобно, когда ваши знакомые встречают вас со мной.

Было совершенно очевидно, что она видит его насквозь — она его «вычислила», как говорят белградские пижоны. Когда они допили вино и поднялись, она попросила ее проводить. Жила она недалеко, на тихой улице Даничича. И когда он, прощаясь, сказал, что надеется теперь ее увидеть несколько раньше, чем через два года, Милена сама предложила, если он не занят, увидеться в тот же вечер. Он, смутившись и, вероятно, покраснев, с готовностью согласился. Запинаясь от волнения, он сказал, что свободен, зашел на работу, по телефону отменил все намеченные деловые встречи, под каким-то предлогом ускользнул от домашних дел и заехал за ней на машине. Они отправились за город, в Кошутняк. Долго гуляли по парку и вернулись довольно поздно. Выяснилось, что она сейчас одна в квартире — мать и сестра вчера уехали на курорт, — и, когда они подъехали к ее дому, он вместе с ней вышел из машины и запер дверцу. Милена открыла своим ключом парадную дверь, и они поднялись на второй этаж. В тот же вечер они стали любовниками.

Милена оказалась действительно намного взрослее, чем он думал, и все его колебания были совершенно излишними. Лежа рядом с ним в своей комнате, она очень просто и без малейшего стеснения сказала ему, что он понравился ей еще тогда, два с половиной года назад, на море, и что еще тогда ей хотелось, чтобы он вот так был рядом с ней. И вообще, сколько она себя помнит, ей всегда нравились именно такие мужчины, серьезные, решительные и мужественные, немолодые, с сединой на висках, потому что от них исходит спокойствие и уверенность в себе, не то что от всех этих растерзанных, безбородых, прыщавых и к тому же неумытых студентов, с которыми ей приходилось встречаться на факультете. Почему так — она сама не знает, но один приятель — врач — объяснил ей, что в этом выражается неудовлетворенная потребность в защите, которой ей недоставало в детстве, так как она рано потеряла отца. И ее первой любовью и первым любовником был не какой-нибудь однокурсник, как это обычно бывает у студенток, а именно такой человек, почти ровесник Лукича, преподаватель, с которым она встретилась, едва придя на факультет. Кстати, тоже женатый человек, у которого был ребенок.

Милена и это знала, и ему не пришлось это от нее скрывать. Это сразу заметно, сказала она, и она это поняла еще тогда, на море. Женатые мужчины всегда держатся как-то иначе, да и подруги ее предупредили, когда она им доверительно сообщила, что он ей нравится и что она с удовольствием закрутила бы с ним роман, не считай он ее за малолетку. Да что там жалеть о потерянном времени, продолжала она, угадав его мысли, они здесь, рядом друг с другом, а если бы они встретились раньше, сейчас, может быть, все уже и кончилось бы. Теперь она вполне самостоятельна, у нее есть профессия, и она стала гораздо серьезнее и умнее. Перед отъездом на практику она познакомилась с одним спортсменом, да, именно с тем брюнетом, с которым он ее встречал здесь, в Белграде, и чуть было не выскочила за него замуж. Это было бы ужасной глупостью, все равно ничего бы из этого не получилось. К счастью, два месяца назад она с ним порвала.

Он ушел от нее поздно, с мутной головой, хотя не пил ни капли, совершенно растерянный, во власти самых противоречивых впечатлений.

Он доехал до дома, но, поставив машину, еще некоторое время бродил по пустынным ночным улицам под начавшим моросить дождем. Он даже зашел в какой-то ночной кабачок и там, среди пьяных, опрокинул две рюмки ракии, чтобы заглушить собственное дыхание, все еще пахнувшее ею.

Он никак не мог понять, что он должен думать о случившемся. Нельзя было сказать, что все происшедшее ему неприятно. Наоборот. Она была красива. Даже очень красива, свежая, очаровательная женщина, во всяком случае, ему в его годы и в его положении трудно было рассчитывать на нечто подобное. Он прекрасно помнил, как она ему нравилась два года назад, как он тогда жалел, что не встретил ее раньше, помнил и свое ощущение почти физической боли, когда увидел ее в обществе того брюнета. И вот она сама, добровольно согласилась на эту связь с ним, хотя он ей ничего не обещал и ни в чем не обманывал, значит, он может рассчитывать и на ее скромность, и все складывается так, что ему нечего бояться каких-либо осложнений.

Ему было приятно и то, что она по-настоящему интеллигентная женщина, а не просто квалифицированный технический специалист, каким он считал себя, — она человек творческий, самой своей профессией связанный с интересными, широко образованными людьми, явно более культурная и начитанная, чем он сам, со вкусом, хорошо воспитанная, не то что он — городской житель в первом поколении, что, как он сам признавал, все еще ощущалось. Итак, она для него была безусловным приобретением, просто даром, свалившимся с небес, что весьма льстило его мужскому самолюбию.

Направляясь наконец домой, он не удержался от искушения и взглянул на себя, как в зеркало, в стекло освещенной витрины. Там отражалась фигура высокого, представительного человека в хорошо сшитом пальто с поднятым воротником, не слишком модном, но и не слишком стандартном, с энергичным, волевым лицом — оно ему понравилось: лицо человека, которому не чуждо чувство реальности, который знает, чего хочет, и умеет добиваться этого, в том числе умеет руководить вверенными ему людьми и делами. Тип человека преуспевающего, уравновешенного, чья уверенность в себе распространяется и на окружающих и придает им силы.

Итак, у него есть все причины быть довольным, если не вполне счастливым. Но, поднимаясь по лестнице к своей квартире, он все же ощущал легкую печаль. Нет, это было вовсе не раскаяние. Это было отрезвление от собственных романтических бредней. Он сам виноват в том, что видел в совершенно взрослой двадцатидвухлетней девушке девчонку. В нем еще жило глубоко скрытое, но тем больнее задетое желание быть первым и единственным мужчиной в ее жизни. И хотя нечто подобное для человека его возраста, с его жизненным опытом явно должно было представляться эгоистическим и нереальным, все то, что она ему совсем недавно так естественно и спокойно рассказала, вызвало у него чувство разочарования и болезненную ревность к тем, кто его опередил. Он был наказан, в сущности, обманут и даже почти высмеян за свои наивные романтические представления, за благородство, проявленное два с половиной года назад по отношению к этой девушке, в то время как другие, более разумные и практичные, не упускали случая. Ему даже стало казаться, что она ему с ними изменяла, и, поднявшись по лестнице к себе в квартиру и ложась в постель около уснувшей уже жены, он решил все это закончить на сегодняшнем приключении и больше не видеться с Миленой.

Но выдержал он не далее как до второй половины следующего дня. Он набрал ее номер и вздрогнул, услышав ее голос, а прежде, чем успел что-либо сказать, уже знал, что постарается увидеться с ней в тот же вечер. В конце концов, чего он хочет, спрашивал он себя, с трепещущим сердцем отправляясь на свидание с ней, по-гимназически назначенное в самом центре города, на площади Теразие, на углу, напротив гостиницы «Албания». Женатый, немолодой уже мужчина рассчитывал на роман с молоденькой, неопытной девочкой? По какому, собственно, праву, с каких моральных позиций может он упрекнуть ее в том, что она обманула его ожидания? Да и если бы все оказалось иначе, разве это не значило бы для него необходимость взвалить на себя гораздо большую ответственность, определенные обязательства, к которым он, по крайней мере в данный момент, совершенно не подготовлен? И чем больше он размышлял, тем больше убеждался, что Милена и на этот раз оказалась опытнее и мудрее его. Она хотела, насколько это возможно, с самого начала определить их отношения. Ей известно, что он семейный человек, и она сознает, что ничего не может от него требовать, но, с другой стороны, сразу доверившись ему, хотя он еще не вправе был ничего требовать от нее, она совершенна ясно давала ему понять, что она ни на что и не рассчитывает. Следовательно, то, что между ними завязалось, — не любовь, чьи истоки скорее эмоциональны, чем рациональны, а то, что в обыденной жизни принято называть связью, отношения, поддерживаемые в более или менее лабильном равновесии, которое в любой момент может быть нарушено с той или с другой стороны, и тогда все завершается разрывом; или же, в счастливых и куда более редких случаях, такие отношения перерастают в тесную и глубокою связь и прочную взаимную привязанность. Почему же в таком случае он должен от нее отказываться, спрашивал он себя, прекрасно зная, что, по крайней мере сейчас, не в состоянии этого сделать, какие бы он ни принимал решения. Так и завязалась — поскольку они увиделись в тот же вечер — эта связь, продолжавшаяся, не без кризисов и перерывов, целых двенадцать лет, долгий период времени, за который могут возникнуть споры и весьма крупные недоразумения между двумя людьми, даже если они строят свои отношения на столь разумной основе.

И в самом деле, при всей рациональности Милены и готовности Лукича к компромиссам, вскоре возник целый ряд обстоятельств, в немалой степени затруднявших их отношения. Жена Лукича, правда, никогда не была особенно ревнивой, она целиком и полностью была занята своей работой и дочерью, которая у нее родилась сравнительно поздно, и тем не менее, если он не хотел осложнений, ему приходилось все время быть начеку и изыскивать убедительные причины для своих довольно частых отлучек. К этому добавлялась и безысходная белградская жилищная ситуация — в течение долгих лет найти сколько-нибудь спокойное, надежное и приличное убежище для любовной пары было просто невозможно. Они могли встречаться на улице, в кафе, в кино, могли выехать за город на его машине, постоянно опасаясь, как бы не встретить знакомых или не подвергнуться нападению хулиганов на окраине. Только в редких случаях им удавалось пользоваться его или ее квартирой — если его жены и дочери не было в Белграде или если ее родные надолго уходили из дому, и то скрываясь от соседей и боясь, что кто-нибудь не вовремя вернется домой. В разные периоды удавалось иногда заполучить квартиру каких-нибудь знакомых или друзей, однако неприятные моменты, сопровождавшие поиски такого рода услуг, отравляли им всю радость коротких свиданий в чужих, по большей части отвратительно обставленных комнатах, с постелями, застеленными смятым бельем, к которому противно было прикоснуться, и с грязными, неприбранными ванными комнатами.

Бывали и хорошие периоды, иногда довольно длительные и по-настоящему счастливые. Один или два раза — когда его жена и дочь на месяц уезжали из Белграда или когда ему удавалось, сочетая свои и Миленины дела, взять ее с собой в служебную поездку в Италию, во Францию, или в Швейцарию, или в Германию, где они могли чувствовать себя совершенно спокойно, не опасаясь встретить знакомых. Несколько раз им удавалось в одно и то же время уехать из Белграда и вместе провести небольшой отпуск — то летом, то зимой, где-нибудь на пустынных островах в Адриатике или в каком-нибудь заброшенном словенском селе. Как и всегда в подобных связях, бывали моменты, когда они вдруг становились ближе и дороже друг другу или когда кто-нибудь один из них, оказавшись в затруднительном положении из-за каких-нибудь личных, служебных или общественных дел, искал и находил в другом и помощь и просто поддержку. Бывали приятные мгновения после длительных разлук, когда оба они начинали скучать друг без друга, случалось так, что он или она неожиданно проявляли какую-нибудь свою хорошую черту, до тех пор не известную другой стороне. Или в каких-то общих вопросах, касающихся моды, вкуса, общественных нравов или политики, их мнения совпадали, или когда они вместе, хоть это и случалось не часто, вместе радовались своим победам — премиям за ее проекты или его деловым успехам. Но поскольку связь их была весьма длительной, бывали и дни, когда они надоедали друг другу, когда одного начинали раздражать привычки, поступки, оценки или реакции другого, в том числе и совершенно незначительные мелочи: его склонность к полноте, некоторая неряшливость или, например, ее разборчивость в еде, брезгливость и болезненная страсть к личной гигиене; крестьянская грубость, проявлявшаяся у него в выборе выражений и особенно ругательств, да и в бесстыдстве в интимных отношениях, которое, по ее ощущению, граничило с извращенностью; его, напротив, раздражало то подчеркнутое целомудрие, которое она проявляла в любви. И точно так же, как временами у обоих возникало ощущение, что они бесконечно дороги друг другу, необходимы, незаменимы — и это трогало и воодушевляло обоих, — так же точно в течение этой их длительной связи наряду с мелкими ссорами бывали и довольно резкие столкновения, приводившие к долгим и с трудом преодолеваемым разрывам, причиной и поводом к которым чаще всего бывала скрытая или открытая ревность Лукича.

Милене, казалось, это чувство было чуждо. Во всяком случае, та открытая ревность, которую проявлял он. Всегда и во всем деликатная, она строго следила за тем, чтобы ничем, ни единым своим движением не нарушить неприкосновенность его брака и семейной жизни. Она никогда не писала ему писем, не звонила по телефону домой и ни разу ничем не дала почувствовать, что хотела бы, чтобы он покончил со своей, в сущности, достаточно бессмысленной семейной жизнью. Она никогда не позволяла себе выразиться неуважительно о его домашних, даже если речь шла о возрасте или внешности его жены или об уме и способностях его незадавшейся дочери. Ни разу из пустого женского любопытства она не выразила желания познакомиться с супругой Лукича, держась все время так, будто ее и не существует; когда же однажды они случайно оказались вместе в обществе, то Милена вела себя гораздо естественнее, чем Лукич, любезно и внимательно беседуя с его женой. Это, однако, вовсе не означало, что Милена лишена самолюбия и что ее не задевали некоторые его поступки, бывшие следствием его двойной жизни. То, что, например, пробыв какое-то время с ней, он начинает нервничать и явно торопиться домой; что он входит вместе с ней в зал кинотеатра, только когда уже начинают гасить свет; что в кафе или ресторане он всегда садится спиной к выходу, скрываясь от посторонних взглядов; что он иногда на людях отталкивает ее от себя, если она забудется и идет слишком близко к нему или возьмет его под руку. Не то чтобы она стремилась выделяться или была слишком требовательна, но все эти страхи и предосторожности оскорбляли ее, глубоко задевали ее самолюбие, свидетельствуя о том, что она представляет для него ценность только в постели или за закрытыми дверями комнаты, где они могут оставаться вдвоем. И хотя она никогда с ним об этом не говорила, Лукич мог и в ее молчании почувствовать оттенок гнева, недовольства да и ревности — не столько потому, что у него, кроме нее, есть еще и жена, сколько потому, что он не уделяет ей того внимания, какого она заслуживает. В такой напряженной ситуации достаточно было малейшей небрежности с его стороны, чтобы она умолкла и перестала ему отвечать. Наступало полное молчание, что портило настроение и ему, и такие ситуации приводили обычно к некоторому взаимному охлаждению.

Гораздо тяжелее было то, что он не мог удержаться от припадков ревности, что у него, вообще меньше способного к самоконтролю, выражалось намного откровеннее, куда более бурно и примитивно.

За время своей связи с Миленой он постепенно узнал, главным образом от нее самой, поскольку она не считала нужным держать в тайне свои любовные дела, что с того времени, как они познакомились, и до того, как она стала его любовницей, у нее было несколько подобных романов. Некоторых из этих людей он знал, и, хотя в принципе ему могло даже льстить то, что после них она выбрала его, он не мог без зависти и бешенства думать о мгновениях, которые она с ними провела, иногда даже домысливая непристойные детали и со своего рода наслаждением разжигая это самоистязание. Случалось ему и потом встречать ее с весьма достойного вида мужчинами, всегда, как правило, хорошо одетыми и холеными, и, когда он спрашивал, кто это был, она, будто не понимая скрытых мотивов этого вопроса, отвечала, что коллега по работе или знакомый, с которым она случайно встретилась. Говорила она настолько ровно и сдержанно, что тем самым отнимала у него возможность продолжать расспросы или прямо спросить, не изменяет ли она ему. Он был уверен, что в этом случае она бы без малейшего колебания ответила коротким и сухим «да!» и спокойно продолжала бы ранее начатый разговор. А если бы он продолжал и дальше расспрашивать, она бы только удивленно посмотрела на него своими круглыми серыми глазами, давая понять, что его поведение некультурно и примитивно, как поступки подростка, подглядывающего в замочную скважину. И он, пристыженный и будто в чем-то виноватый, должен был бы замолчать и прекратить всякие разговоры на эту тему.

Тем не менее она не была нимфоманкой, и, при всей своей ревнивости, он никогда бы не смог про себя назвать ее теми обидными словами, которые у нас употребляют мужчины, уличившие в измене своих жен и любовниц. Даже в самые страстные и самые близкие минуты их любви в ней всегда было что-то от девического целомудрия и сдержанности, какой-то почти холодности в любовных играх, в которые он пытался ее втянуть. В этом смысле он всегда был агрессивной и более активной стороной, она же — до такой степени сдержанной, что ему порой казалось, что она вовсе равнодушна к любовной игре и соглашается на нее лишь потому, что он этого хочет. Весь ненавязчивый стиль поведения Милены вполне соответствовал сложностям его личной жизни, да он и не мог рассчитывать на то, чтобы всецело и без остатка заполнить ее существование. Его внимание к ней сводилось, собственно, к определенному и весьма ограниченному времени суток, которые для нее тем не менее продолжались двадцать четыре часа, не говоря уже о том, что иногда проходило несколько дней, прежде чем он собирался ей снова позвонить, а иногда, если бывал очень занят или уезжал в командировки, они не виделись по две-три недели. Из-за него она, вероятно, и не вышла замуж, годы проходили, она одну за другой упускала возможности, в которых не было недостатка, и продолжала жить с матерью и сестрой, ничего от него не требуя и ничем его не отягощая. Итак, взвесив все обстоятельства, он пришел к разумному заключению, что надо примириться с существующим положением, что совсем недурно, хотя бы для разнообразия, иметь молодую и красивую приятельницу и, хотя порой она подает ему поводы для ревности, есть все основания быть довольным тем, как сложились их отношения, что не следует усложнять в общем-то простые вещи и ставить ей в вину то, что не он один заполняет ее жизнь, если он не может, да и попросту не желает отвечать ей тем же.

Жена его с некоторых пор чувствовала себя неважно. Недомогания, на которые она теперь постоянно жаловалась, он относил за счет климакса, но вот однажды, когда все это начало уже не на шутку действовать ему на нервы, у нее внезапно, ночью, открылось сильное кровотечение, и ее отвезли в больницу в карете «скорой помощи». Оттуда она уже не вернулась: ей сделали операцию, но она умерла после мучительной короткой агонии.

Дочь, некрасивая и неумная девушка, с трудом закончив экономическую школу, поступила на работу в торговую фирму и вышла замуж за какого-то техника. Он разменял свою большую пятикомнатную квартиру на две поменьше и одну из них уступил дочери. Вот уже три года он был совершенно свободен и одинок — если не считать Милены Брун, которую он к тому времени уже перестал называть «крошкой».

Во всех этих передрягах она сумела быть ему полезной, как это ей вообще было свойственно — тактично и деликатно, но весьма эффективно. Будучи специалистом по интерьеру, она даже участвовала в устройстве его новой квартиры, придумав для нее особое, не только из окон и с потолка идущее освещение, что было ее слабостью и отличительной чертой ее декоративного стиля. Теперь они виделись чаще, по крайней мере в первое время, и свободнее бывали на людях. После стольких лет тайной связи ничто наконец не мешало им упорядочить свои отношения, но она, разумеется, не требовала этого, а он не предлагал, имея на то свои причины. Сначала из-за дочери, потом из-за родственников жены, из-за круга знакомых, где ему приходилось вращаться, потом последовали длительные командировки, в том числе и на Ближний Восток, в Ливан, где его предприятие получило по конкурсу большой заказ на строительство плотины для гидроэлектростанции. Затем у дочки, которая, выйдя замуж, сразу же забеременела, был выкидыш и она долгое время серьезно болела. А когда уже не было вроде бы никаких причин тянуть, у него не хватило решимости — оказалось, он привык к холостяцкой жизни, к свободе, которой раньше не знал, так как женился очень рано, едва закончив образование. Теперь он мог являться домой когда хотел, ни перед кем не отчитываться в своих поступках, ложиться после обеда на диван прямо в ботинках, обедать в ресторане и выбирать обед по своему вкусу. Молчать, если ему этого хотелось, быть в одиночестве сколько угодно, а соскучившись — встретиться с Миленой Брун и потом проводить ее до дому. В свое время, прежде, бывали мгновения, когда ему приходили в голову почти преступные мысли о том, как освободиться от жены, а теперь, когда это произошло, он настолько сжился с существующим положением, что ему казалось настоящей бессмыслицей связывать себя новым браком. У каждого из них была своя жизнь, сложившиеся привычки, и не было уже того восторга первых дней, когда люди ни о чем не думают, а только ищут возможности как можно больше и как можно дольше оставаться вместе. Если до сих пор все было хорошо, то зачем обременять формальностями уже сложившиеся и установившиеся отношения, особенно принимая во внимание, что неизвестно, остались ли бы в том же согласии, живя под одним кровом и проводя каждый день по нескольку часов вместе, два таких ярко выраженных индивидуалиста. Вполне возможно, что между ними в силу разных привычек и взглядов, начались бы всякого рода ссоры и размолвки, грозящие не только разрушить новый союз, но и уничтожить все то, что до сих пор их связывало. Самая проблема верности, например, в брачном союзе получает иную окраску, и то, что он до сих пор терпел и с чем молча примирялся, притворяясь, что ничего не замечает, стало бы его терзать не только в будущем, но и задним числом, за все время, прошедшее с момента их знакомства. Одно дело — быть другом и любовником молодой и красивой свободной женщины и, будучи ей неверным, закрывать глаза на ее флирт с другими, другое дело — быть мужем дамы, чьих любовников, бывших или будущих, он поневоле сможет встречать в той среде, где сам вращается. Все эти господа урывали у него куски, кто больше, кто меньше, часто даже не ведая один о другом, а теперь, если его связь с Миленой Брун будет обнародована, они все сразу станут его должниками, чьи долги он будет помнить, но не посмеет востребовать. Значит, ему придется терпеть насмешливые взгляды тех, с кем она его обманывала, не говоря о других, будущих — почему бы ей, привыкшей к свободе, не изменять ему во время его командировок, если в ее распоряжении будет квартира, о которой оба они в свое время так тосковали.

Зачем им все это, если все может идти, как раньше, спрашивал он себя, даже не помышляя о том, что все это может быть совсем иначе для нее, для Милены Брун. Он был женат, а она замужем не была; теперь он — свободный человек, познавший родительские чувства, а она — все еще незамужняя девица, которая скоро уже будет считаться старой девой, вынужденная жить со своей больной матерью и ворчливой разведенной сестрой, и разве ей не хочется наконец тоже иметь свой собственный дом, свою семью.

Правда, она была еще красива, хотя и утратила свежесть молодости, и, сидя с ней где-нибудь на людях, он часто думал, что они — подходящая пара. И даже, что, будучи еще в хорошей форме, он сгодился бы и для другой женщины, помоложе Милены. Одетая всегда хорошо, с продуманной элегантностью привыкшей следить за собой женщины, она теперь предпочитала облегающим платьям, юбочкам и блузкам солидные костюмы классического английского покроя, которые не так подчеркивают фигуру и не столь выдают естественные формы. Изменив своим прежним привычкам, она стала обильно пользоваться косметикой, иногда злоупотребляя ею и наводя на щеках чахоточный румянец, носить всевозможные ожерелья, видимо, стремясь прикрыть морщины на шее. Желая возместить естественную свежесть кожи, стала пользоваться духами; целуя ее, он чувствовал на увядших губах дыхание прошедших лет; стыдливая всегда, теперь она старалась ни на минуту не показываться ему обнаженной, а во время объятий, которые никогда не были особенно бурными, он ощущал под своими ладонями складочки жира и обвисшей кожи у нее на животе и на боках. Она быстро отцветала, как многие нерожавшие женщины, которым в нужный момент материнство не дало новых жизненных импульсов и которые, сохраняя еще былую красоту, теряют соки на глазах, как дерево с подрубленными корнями. Да и в ее взглядах на мораль начала проявляться строгость и сухость, присущая старым девам; при обсуждении столичных сплетен она вдруг становилась мелочной и нетерпимой, как это и свойственно многим в молодости свободомыслящим интеллигентным особам и бывшим красавицам. В ванной она теперь пребывала так подолгу, что всюду опаздывала, а его доводила до бешенства, заставляя ждать перед театрами и кино, не зная, что делать — то ли идти одному, то ли вообще продать билеты. Раздражали его и ее бесконечные визиты к парикмахеру, к портнихам и косметичкам, боязнь, что он может неаккуратным движением испортить ей покрытую лаком прическу или невзначай задеть только что положенный на лицо грим. Постоянная искусственная улыбка «Keep smiling», точно позаимствованная с рекламы зубной пасты пли с портрета профессионального политического деятеля, бесконечные телефонные разговоры с подругами, о которых раньше и слуху не было, да еще усиленная любовь к концертам классической музыки, на которых он дремал, сидя рядом с ней. Критически разглядывая ее, он спрашивал себя, скоро ли она начнет красить волосы, увешивать себя серьгами, браслетами и перстнями, сидеть в кафе и кондитерских, решая кроссворды и уплетая пирожные с кремом, а едва выпадет первый снег, как самые светские и уже немолодые дамы в Белграде, станет прогуливаться, похожая на таракана, в своем бережно хранимом черном каракулевом манто среди молодых девушек, порхающих по улицам в красных, зеленых, голубых и желтых пальтишках, словно разноцветные воздушные шарики.

Последнее лето они провели вместе, символически, в окрестностях Дубровника. Она, видимо, чувствуя, что в их отношениях произошел какой-то перелом, и потеряв привычное равновесие, вдруг стала проявлять сентиментальность и держаться так, точно это был их медовый месяц, что было смешно, учитывая их длительный любовный стаж, да и ее зрелый возраст. В противоположность своему прежде тонкому вкусу и чувству меры в туалетах, она стала одеваться в стиле, который мог бы ей подойти разве что пятнадцать лет назад, когда они только что познакомились, а теперь, как ему казалось, был совершенно неуместен. Вызывая у него ассоциации со старыми американскими туристками, она выходила даже к ужину в шортах и узких пестрых кофточках с короткими рукавами, оголяясь гораздо больше, чем допускали ее годы и наружность. Она, как девочка, кокетливо грозила ему пальчиком, видя, как он оборачивается вслед юным особам в мини-юбках, или, лежа на пляже, приподнимается на локтях, когда они, прикрытые минимальным количеством материи, торопятся мимо, легко перепрыгивая через лежащих. Обленившегося и отяжелевшего на адриатическом солнце, она насильно тащила его в море, когда ей самой хотелось купаться, брызгалась водой, хотя знала, что он этого не выносит, то и дело звала его на романтические вечерние прогулки при луне, то по берегу, то в лодке, каждую минуту спрашивала, любит ли он ее, растроганно пускалась в воспоминания, заставляя и его припоминать детали давно прошедшего, которые он уже забыл или которым вовсе не придавал значения даже в свое время. В довершение ко всему она начала влюбленно прижиматься к нему на людях, заглядывая в глаза, а за столом в ресторане гостиницы позволяла себе, как будто она ему и в самом деле жена или даже мать, следить, что он ест и сколько курит и пьет. В конце концов он потерял терпение, накричал на нее и грубо оборвал, она выскочила из-за стола, перепуганная и разобиженная до слез. Произошла между ними и крупная ссора, когда оба они в припадке бешенства выплеснули друг другу в лицо все взаимное ожесточение и недовольство, накопившееся за долгую историю их связи. Совместный отдых превратился в бессмыслицу, вернулись в Белград они намного раньше, чем предполагалось. Боясь новых ссор и подобных сцен, Лукич всерьез спрашивал себя, не лучше ли и не честнее ли будет поскорее закончить этот роман, потерявший всякий смысл, разъеденный эрозией времени, — если не по иной причине, то для того, чтобы позволить Милене устроить свою жизнь, даже связав себя с каким-нибудь другим человеком, пока она еще может его найти.

В таких ситуациях окончательные решения куда больше зависят от обстоятельств, чем от самых добрых намерений. Он ждал, что все уладится само собой, правда, встречаться с ней старался реже и все с меньшей охотой. Осенью, когда неожиданно появилась возможность взять ее с собой в деловую поездку в Ливан, он предложил ей поехать вместе, дав понять, что эта недолгая поездка должна, собственно, быть их последним совместным путешествием перед окончательным разрывом, чем-то вроде подарка, какие обычно делают уходящим на пенсию или провалившимся на конкурсе. Сначала она отказалась, но передумала, не желая оставлять впечатление глубоко оскорбленного и обиженного человека и стремясь и самому расставанию придать как можно более достойную форму, и приняла предложение, правда холодно, без всякого восторга. В течение всей поездки она сдерживала слезы, так и просившиеся на глаза, стиснув свои тонкие губы, чтобы их дрожь не выдала ее скрытых душевных ран.

Они провели десять душных дней в непроветренных, раскаленных солнцем комнатах далеко не образцовых по чистоте отелей, изнывая от дурманящего запаха пота, отбиваясь от уличных торговцев, чуть ли не силой затаскивавших их в свои лавки и предлагавших им сомнительного происхождения старинные вещи, поддельное золото и стандартные дешевые восточные сувениры. Они посещали с многословными туристическими справочниками в руках античные развалины в окрестностях и мусульманские святыни в городе, щелкая без конца фотоаппаратами, препираясь и торгуясь с таксистами, возившими их по городу. Терзаемый угрызениями совести за эту поездку, за то, что ей все время приходилось ждать в гостиничных номерах и холлах, пока он был занят на строительных площадках или на совещаниях, в последний день путешествия на обратном пути в гостиницу он зашел с ней в какой-то торговый центр и купил, не выбирая, две нитки бус из пестрых полудрагоценных камней и еще кучу ненужных и ни на что не годных мелочей, которые второпях сгреб с прилавка. И поскольку не было времени рассовывать все эти яркие ленты, вышитые скатерти, тарелки, глиняные кувшины и медные сосуды в туго набитые и уже запакованные чемоданы, он попросил гостиничную прислугу сложить все это в картонную коробку, которую он взял с собой в самолет и положил на полку у себя над головой. При посадке на аэродроме в Афинах коробка сдвинулась с места, и Лукич, сидевший с внешней стороны ряда, торопливо расстегнул ремень и привстал, чтобы ее закрепить. Как раз в эту минуту самолет коснулся колесами земли, резко свернул с дорожки и зарылся в траву взлетной полосы. Выброшенный со своего места силой инерции, инженер Лукич, подобно ядру, пролетел над головами остальных пассажиров и ударился головой о дверь кабины пилота. Здесь его и нашла спасательная команда, и, поскольку он еще подавал признаки жизни, его отправили в карете «скорой помощи» в ближайший военно-морской госпиталь. Туда же в числе других пострадавших была доставлена и Милена Брун, также бывшая без сознания.

* * *

Госпиталь, куда их отвезли, стоял на вершине горы, окруженный парком. Раненых разместили по палатам; инженер Лукич, долго не приходивший в сознание, получивший ряд серьезных внешних и внутренних травм, был помещен в шоковое отделение, и его состояние вначале было оценено как критическое; что касается Милены Брун, то, несмотря на перелом ребер, ее случай оказался сравнительно легким и не представляющим опасности для жизни. В медицинском бюллетене, опубликованном два дня спустя, говорилось, что положение Лукича улучшается и, хотя он пока все еще в коматозном состоянии, можно считать, что он преодолел первый кризис и что прогноз исхода его болезни, принимая во внимание завидную для его возраста конституцию, может считаться благоприятным. О пострадавшей мадемуазель Брун было сказано, что она на пути к выздоровлению.

Она первой пришла в сознание и на третью неделю, когда сняли гипс, смогла встать с постели. Первое, что она сделала, — пошла взглянуть на Лукича. Ей разрешили посмотреть на него только от двери; он лежал с закрытыми глазами, на лице, со всех сторон замотанном бинтами, торчал вверх его горбатый нос, желтый и почти прозрачный. Он не шевелился и, казалось, не дышал; над головой у него, на металлических крюках, висели баллоны с растворами, а сбоку от кровати — сифон с кислородом. Затем она навещала Лукича каждый день; сотрудники консульства договорились о том, что она останется в больнице до тех пор, пока Лукич не оправится настолько, что его можно будет транспортировать самолетом в Белград, и будет его сопровождать. «Если все пойдет нормально, я думаю, мы сможем его отпустить через десять-пятнадцать дней, — сказал ей молодой, весьма любезный доктор, когда она его об этом спросила. — К счастью, у него оказалось крепкое сердце, — сказал он, поглядывая на нее с нескрываемой симпатией и не догадываясь о том, что она могла быть для Лукича не только случайной спутницей; но все же, заметив тень, пробежавшую по ее лицу, нашел нужным добавить: — Но, к сожалению, знаете ли, он после всего случившегося уже не будет таким, каким был раньше».

Она это знала. Сестры ей сказали, да она и сама видела. У него была частично раздроблена лобная кость, и видно было, как под молодой кожей пульсирует мозг. Был поврежден один глаз, который, видимо, придется удалить. Пострадали и шейные позвонки, и шея была окружена своего рода арматурой, позволявшей ему держать голову прямо. Но хуже всего было то, что обе ноги остались парализованными, они висели, как мертвые. Он стал абсолютным инвалидом, который будет вынужден проводить остаток жизни в постели или на кресле с колесиками, неспособный поднести к губам стакан воды.

Она и сама иногда за ним ухаживала, похожая на няню в своем больничном халате. Он лежал навзничь, следя одним глазом за тем, как она движется по палате, подавая ей немые знаки рукой или обращаясь к ней с короткими, едва слышными словами, тем более что ему особенно трудно было говорить в этом распростертом положении. Дня за два — за три до отправки в Белград его подняли с постели и поместили на передвижное кресло с большими колесами и с высокой спинкой. Лоб и глаз были закрыты повязкой, подбородок подпирал, как крахмальный воротник, белый гипс, неподвижные ноги прикрыты легким одеялом. Одни только руки остались на свободе и лежали на высоких колесах, точно он сидел на престоле.

День был ясный, небо голубое, воздух прозрачный и чистый, свежий от выпавшего за ночь дождя. Лукича вывезли на просторную, защищенную от солнца широким тентом веранду, откуда он мог впервые увидеть окрестности, после больничной палаты показавшиеся ему огромными, как мир. Некоторое время он молчал, ошеломленный открывшимся простором и опьяненный воздухом. Внизу, рассыпанные в зелени садов, под средиземноморским солнцем, краснели крышами дома, белели стены официальных учреждений, поблескивали стекла автомобилей, мчавшихся по улицам, а дальше тянулась безграничная поверхность моря, за горизонтом терявшегося в тумане.

Они не разговаривали. Только ощущали присутствие друг друга. Он знал, что Милена рядом с ним, и слышал, как сестра вышла, оставив их вдвоем. Некоторое время он сидел неподвижно, повернутый к ней здоровой половиной лица. Он снял с колеса левую руку, нащупал на ручке кресла Миленину кисть и прикрыл ее своей ладонью, большой и широкой. Из единственного здорового глаза медленно выкатилась и поползла по щеке слеза, крупная, светлая. Он сжимал ее руку, и она могла слышать, как он прерывающимся голосом, тихо, но достаточно ясно говорит ей слова утешения по поводу того, что с ними произошло, и всего, что случилось неприятного за время их связи, и просит прощения за все, что было во время неудачной поездки в Ливан.

— Ничего, ничего, — говорил он. — Не бойся, Мила. Все будет хорошо, Мила. Несчастье связало нас навсегда, и теперь мы никогда не расстанемся.

Она не ответила, не убрала руки. Тихая, неподвижная, она смотрела куда-то вниз, на стену, окружавшую парк, и на широко распахнутые ворота госпиталя. Госпиталь был военно-морской, и в воротах рядом с часовыми стояли, разговаривая, два молодых моряка в светлой летней морской форме и синих офицерских фуражках. Откуда-то по дорожке к ограде выбежал мальчик в коротких брючках и в белой матроске, катя перед собой большой деревянный обруч. За ним торопилась, толкая детскую коляску, молодая грудастая бонна в узком темно-синем платье, под которым рельефно выделялись ее формы. Офицеры на минуту прервали разговор и, не отрывая от нее глаз, оба легонько повернулись в ее сторону всем корпусом и проводили ее взглядом, пока она не исчезла из виду. Тогда они продолжили разговор, потом вдруг быстро и одновременно одернули мундиры, застыли на месте и резко, по-солдатски, отдали честь. В ворота въехал легковой автомобиль с каким-то высшим военным начальством. Он проехал в круглый госпитальный двор и исчез из виду где-то внизу, у самого здания. Милене Брун, наблюдавшей эту сцену в промежутке между двумя столбами ворот, отделявших госпиталь от остального мира, показалось, что перед ней на экране прошел эпизод какого-то фильма, а с ним — краткая история чьей-то жизни.

Она закрыла глаза. Откинулась на спинку стула и так, неподвижно, сидела рядом с Лукичем, ожидая, пока пройдет время и сестра позовет их обратно в палаты.

Перевод Н. Вагаповой.

Большой Мак

(Повесть)

VELIKI МАК. Čudnovata povest о kitu velikom takođe zvanom Veliki Mak.

Перевод Т. Вирты.

Удивительная история о ките огромном, называемом также Большой Мак

Просматривая берлинские театральные новости, мы узнали, что там появляются на сцене морские чудовища и киты.

Иоганн Петер Эккерман.

«Разговоры с Гёте»

Дня через два белградцам представится возможность посетить оригинальную выставку. Предполагается, что в зоологическом саду будет демонстрироваться гигантский кит… Его выловили граждане Пага в конце прошлого месяца.

Эта выставка будет тем более любопытной, что киты обычно не заплывают в Адриатическое море. Жители острова знают только из преданий старожилов, что за 60 лет до настоящего случая подобное морское чудовище было замечено вблизи их берегов. Оно было выловлено и передано Венскому музею, где и находится по сей день.

В настоящее время отдавленный кит экспонируется в Риеке, затем будет выставлен в Любляне и Загребе. Выставку посетило около 150 000 зрителей.

«Политика», 10 февраля 1953 г.

Вчера на улице Пролетарских бригад был выставлен на всеобщее обозрение кит… О громадных размерах этого животного красноречиво свидетельствует величина его головы. Длина ее составляет приблизительно два с половиной метра. Ребенок семи-восьми лет мог бы без помех резвиться в его открытой пасти, достаточно просторной для того, чтобы в ней могли улечься, вплотную прижавшись друг к другу, четверо или пятеро взрослых.

«Политика», 15 февраля 1953 г.

В столице кит будет демонстрироваться пять-шесть дней. Цена билета 25, по коллективным заявкам — 10 динаров. Школьники, военнослужащие и студенты платят 15 динаров.

«Политика», 15 февраля 1953 г.

Выставленный кит… вызвал необычайный интерес белградцев. Вчера до 5 часов вечера, несмотря на слякоть и мокрый снег, на выставке побывало около 20 000 человек. Толпы народа, запрудившие улицы, мешали движению транспорта. После наступления полной темноты кассы все еще осаждали жаждущие получить билеты. Предполагается, что вечером кита посетило еще не менее трех тысяч человек. Кит освещался и был хорошо виден.

«Политика», 16 февраля 1953 г.

Кит — самое большое из морских млекопитающих. Дышит легкими, как и наземные млекопитающие. Обитает в океанах в широтах, не доходящих до границы льдов, так как каждые три с половиной минуты всплывает на поверхность, вдыхает воздух и снова погружается в воду. Кит достигает 30 метров длины и 150 тонн веса. Оплодотворение происходит половым способом, самка рождает детеныша длиною в 7–8 метров, которого вскармливает своим молоком. Детеныш забирается в углубление на теле матери, по краям которого расположены молочные железы, захватывает сосок, а мать с помощью мышц выпускает из своих желез молоко прямо ему в рот.

Откуда берутся киты в Адриатическом море? Они приплывают к нам в гости из Атлантического океана.

«Политика», 18 февраля 1953 г.

1

Когда я в тот день вернулся из канцелярии домой, мне отворила дверь квартирная хозяйка и, пока я в передней пытался пристроить на вешалку свое пальто с оторванной петлей (надо бы ее пришить!), стала донимать меня вопросами:

— Господин Раде! Вы читали сегодня газеты? Как вам нравится, что наши рыбаки выловили кита?

Ее донимала скука. Из троих квартирантов только я возвращался домой после обеда, и хозяйка обычно поджидала меня в прихожей или в холле, стараясь вовлечь в нескончаемый разговор — я же, утомленный нудной службой, писаниной и объяснениями с посетителями, да к тому же голодный после скудного обеда в столовой, стремился поскорее завалиться спать, чтобы заглушить усталость и голод и переварить тяжелую пищу — неизменную фасоль с окороком. Вот и сейчас, воспользовавшись моей незадачей с пальто, которое никак не нацеплялось на крючок, квартирная хозяйка приперла меня к стене, и я, продолжая возиться в полутемной прихожей у вешалки, бросил ей в ответ раздраженно и сухо:

— Что за чепуха! Какой еще кит? Нет их в нашем море. Чушь это и выдумка газетчиков. В жизни не слышал ничего подобного.

— Ничего себе чушь! Ничего себе выдумка! — возмутилась хозяйка. — Да вы сперва газеты почитайте. Там и фотография есть. Уж фотография не даст соврать. И потом, разве кто-нибудь говорит, что он из нашего моря? Может, он откуда-то приплыл?!

И она принялась рассказывать мне про все известные виды китов со знанием дела, убежденно, страстно. Про белого кита и голубого, про полосатика и кашалота, про кита, питающегося рачками, и про того, что целиком заглатывает большие рыбины, про кита, живущего в холодных морях, и про китов более редкой породы, обитающих в теплых водах. Чувствовалось, что хозяйка внимательно изучила газеты, а журналист пролистал какой-то учебник.

Мне казалось возмутительной наглостью с ее стороны наблюдать (с неприкрытым злорадством) за моими мучениями в темноте и продолжать молоть все тот же вздор, вместо того чтобы повернуть выключатель, находящийся у нее под рукой, и зажечь свет. Я метался от комнаты к вешалке поднимать пальто, не желавшее держаться на крючке, и, вконец выведенный этим из себя, прокричал ей в ярости, что мне нет дела до ее кита и вообще пусть он проваливается к дьяволу вместе с газетами (а заодно и с тобою! — подумал я про себя). С меня хватает и своих забот, чтобы забивать голову пустяками и думать о каком-то ките! Очевидно, речь моя звучала достаточно убедительно, потому что хозяйка вдруг замолкла, и, так как именно в этот момент мне удалось нацепить пальто на крючок, я бросился стремглав к своей комнате, дабы не видеть, как оно снова упадет, а притихшая на мгновение хозяйка, словно в каком-то испуге, посторонилась и пропустила меня. Однако она не удержалась, чтобы не крикнуть мне вдогонку:

— Какой же вы, ей-богу, упрямец! Но теперь по крайней мере вы не станете отрицать, что у нас киты тоже бывают!

Я вышел из себя. Бессмысленно, глупо. Теперь мне не заснуть. Нервы у меня ни к черту. Раздражаюсь по любому поводу. Злюсь, из-за всякой ерунды меня кидает в дрожь, трясет, словно в ознобе, и потом я долго не могу успокоиться. Стараюсь сдерживаться — не помогает. Какая-нибудь мелочь — и я уже киплю. Особенно не выношу я длинных поучений, проповедей, назиданий и убеждений. А вокруг все словно сговорились, словно дали зарок заниматься только этим и ничем другим. Вечно что-нибудь придумывают новое: не успел я привыкнуть к одному, как меня уж начинают уговаривать, что это, мол-де, устарело и следует искать что-то другое, более совершенное и соответствующее сегодняшнему дню, и не дают подумать и разобраться в своих мыслях и чувствах. Подчас я ощущаю себя мухой, попавшей в тенета, несчастным малограмотным, который не поспевает за титрами в кино — не прочел еще первую строчку, как уж выплывает вторая. Иногда мне хочется заткнуть уши, убежать куда-нибудь подальше или подняться во весь рост и крикнуть: «Хватит! Дайте мне спокойно осмотреться и пораскинуть собственным умом!»

О том, чтобы заснуть, не могло быть и речи. Вытянувшись на тахте, я дрожал в ознобе. Все это следствия общей усталости, перегруженности делами в канцелярии, бесконечного количества ежедневных разъяснительных справок и ответов клиентам и нервного истощения, совершенно очевидно требующего визита к врачу — знать бы только, что от этого будет прок. Очевидно, сказывается также и хроническое недоедание — вот, например, сегодняшний обед — это же бог знает что! Но от столовой спасения нет; конец месяца, и в кармане у меня пустота — значит, на приличный ужин рассчитывать не приходится! Стараясь отогнать от себя столь неутешительные мысли, я стал мечтать о том, что купаюсь под пальмами в теплом море и волны укачивают, убаюкивают меня и уносят в сон.

Я лежал на своей тахте в нетопленой, неуютной комнате. На мне было лишь тонкое одеяло, под головой — тощая подушка, глаза от резкого света я прикрыл рукой. Пиджак я сменил на пижамную куртку, а брюки не снял и, хотя знал, что они помнутся, завалился прямо в них на тахту, кляня себя за столь яркое проявление слабоволия и лености, заглушившей голос совести. Но сна не было ни в одном глазу. Не давали покоя то брюки, непременно обещавшие помяться, то дневные посетители из канцелярии; потом мне вспомнилась квартирная хозяйка с ее беззубой старушечьей улыбкой и гребнями в косматой голове; когда же меня убаюкало теплое море и я поплыл, мягко покачиваясь на волнах, и отдался во власть теплых струй, уносивших меня в сон, передо мной явилась черная громада, целая гора мяса — кит, выпускающий из ноздрей двойной фонтан воды, а вокруг вздымались ледяные горы, плавали шлюпки и корабли с поднятыми парусами — совсем как на картинке в какой-то детской книжке. Я тоже сидел в одной из этих шлюпок, греб, что есть мочи налегая на весла, и орал: «Бей его! Бей!» Вдруг кит выскакивает, из воды, шлепает с размаху хвостом — шлюпка перевертывается, и я оказываюсь в холодной воде. Я выбился из сил, пытаясь вынырнуть на поверхность, а когда открыл глаза, понял, что проснулся окончательно. Больше уж мне не заснуть! Одеяло с меня сползло, ноги закоченели, и я почувствовал, что схватил насморк.

Между тем было уже четыре часа, а на пять у меня назначено деловое свидание в канцелярии. С наступлением сумерек в комнате стало еще холодней и неприветливей; ничто меня здесь не удерживало, и я решил пройтись, поглазеть на витрины и на прохожих.

Я поднялся и отправился в ванную, В квартире было тихо. Хозяйка, наверное, тоже прилегла, довольная сознанием того, что так удачно испортила мне отдых. Я стал нарочно хлопать дверьми, чтобы ее разбудить. Проходя холлом, я увидел на столе среди ножниц, линеек, обрезков, выкроек и прочих портняжных принадлежностей моей хозяйки утренние газеты. Я не устоял — схватил эти газеты и унес в свою комнату. Присев у окна, перелистал их, бегло проглядывая колонки. Ничего особенного. Выборы и беспорядки в странах, весьма от нас отдаленных, дипломатические интриги, недоступные разумению простого смертного, репортаж с какой-то фабрики, юридические советы, заметки с рынка, сообщение о подготовке к весеннему севу, а потом посредине страницы заголовок над тремя столбцами текста: «Гигантский кит в море вблизи Сплита». Дальше следовало:

«Сплит, 20 марта. Рыбаки, воспользовавшиеся благоприятной погодой, чтобы выйти в море, сообщили, что дважды видели огромного кита. Кит нырял и снова всплывал на поверхность, выбрасывая столб воды. С подошедшего на близкое расстояние судна отметили колоссальные размеры кита, этого редкого экземпляра морского чудовища, встречающегося лишь около Северного полюса. Так как судно не имело специального снаряжения для охоты на морского гиганта, было произведено несколько винтовочных залпов, не принесших видимых результатов».

Под текстом помещалась фотография — нечто неясное, расплывчатое и темное, нечто совершенно неразборчивое. Подпись под фотографией гласила: «Кит в море», затем шло продолжение статьи:

«Существует мнение, что причиной столь необычного появления кита в наших водах послужили сильные морозы, которые и загнали сюда морское чудовище. Здесь оно заблудилось среди островов и теперь ищет выхода в открытое море. Предполагается также, что кит разогнал рыбу, чем и объясняются плохие уловы, наблюдавшиеся в последнее время. Рыбаки решили организовать отлов кита, рассчитывая в случае удачи покрыть понесенные ими убытки».

Итак, его еще не выловили! И, памятуя о том инстинктивном протесте, который вызвали во мне слова хозяйки, я наслаждался видом неразборчивой мазни, якобы изображающей кита, и радовался, что он еще на свободе. Я встал, оделся и, почти сожалея, что не встретился с ней в холле и потому не имел возможности высказать ей все это в лицо, швырнул газеты на стол, нахлобучил шляпу и вышел на улицу.

Был теплый вечер, и настроение мое сразу улучшилось. Оказывается, такая малость — сознание своей правоты — способна вернуть человеку доброе расположение духа. Я ликовал в душе, находил, что работать с моим сослуживцем одно удовольствие, и мы быстро покончили с делом. Я почему-то ждал, что и он заговорит про кита. Мне даже показалось, будто он порывался сказать что-то на этот счет, но в силу каких-то причин, а вернее всего, потому что предмет этот представлялся ему сущей бессмыслицей, осекался. Я чуть было не поддался искушению пожаловаться ему на наше общество, жадное до сенсаций, и обругать наши газеты, которые не могут найти себе более достойное занятие, чем плести небылицы про китов. Мне захотелось похвастать, что я сейчас же раскусил подлинную суть вздорных басен квартирной хозяйки, но раздумал — еще решит, будто меня и вправду занимает этот кит. И тут же, не впервой нарушая данное самому себе слово, выложил ему все слышанное от хозяйки да еще, стыжусь признаться, и от себя добавил кое-что.

— И какими только глупостями не забивают мозги несчастным читателям, — негодовал я. — Пичкают китами, а публика — ее стоит поманить чем-нибудь заграничным, новым, грандиозным и необычайным, — она уже готова все забыть и не видит ничего у себя под носом. Вот хоть бы наши улицы взять — все они завалены снегом, а скоро будет таять, но никто и не думает засучить рукава и расчистить хотя бы тротуары… — Я все говорил и говорил, гораздо дольше, чем следовало бы, хотя мои остроты не воспринимались собеседником, а язвительные замечания не находили у него отклика. Он только смотрел на меня своими зелеными глазами с воспаленными веками и кивал головой.

— Надо же! — сказал он. — Даже неловко. И как это я проглядел про кита! А ведь, кажется, регулярно читаю газеты. Надо будет непременно отыскать эту заметку и прочесть.

И это все, что я от него услышал. Мне показалось, он заторопился домой только ради того, чтобы побыстрее добраться до газеты. Отказался от моего предложения зайти в кафе чего-нибудь выпить, не пожелал пройтись и продолжить наш разговор, в результате я вернулся домой в прескверном настроении, но с твердым намерением отныне ни с кем не вступать в беседы о ките, даже если кто-нибудь сам заведет о нем речь. С этим я заснул в холодной комнате.

Проснулся я словно после мучительного кошмара. Мне посчастливилось выскользнуть из квартиры, не встретившись с хозяйкой. День выдался тяжелый — я составлял баланс и много часов кряду просидел, уткнувшись носом в расчеты и ведомости. Проходя мимо киоска, не удержался — купил газету. Дрожащими руками раскрыл ее, внимательно просмотрел и с удовлетворением отметил, что о ките сообщений нет. До полудня я ни с кем не обмолвился ни словом, но тут черт принес машинистку Цану, в последнее время столь упорно увивавшуюся вокруг меня, что это бросалось в глаза окружающим. Она вошла, одарила меня улыбкой, улучив мгновение, когда я поднял голову от бумаг, и села напротив.

— Вчера я много думала о вас. Почти весь день.

— Вот как?! — изумился я. — Чему же я обязан?

— Да так! Читала газеты, ну и пришла мне в голову мысль, что вы ведь из Приморья. Вы уже читали про кита?

Я оскорбился! Какое отношение я имею к киту и чем это, интересно знать, он меня напоминает? Но не только это заставило меня презрительно отмахнуться. Тут сыграло свою роль и мое решение не вступать ни в какие разговоры о ките, и суровый отпор, данный мной хозяйке, и мой вздорный нрав, внушающий мне непреодолимое желание хаять то, что хвалят другие, какое-то свойство моей натуры, мешающее мне вместе со всеми самозабвенно орать «да здравствует!» или «браво!», какой-то злобный, тайный, внутренний протест, заставляющий меня хохотать, когда положено иметь печальный вид, и бессознательно кривить в усмешке губы тогда, когда по законам приличий и соответственно значению момента следовало бы по примеру окружающих изобразить на лице сосредоточенную скорбь, — и поэтому я не нашел ничего лучшего, как недостойно и бессмысленно солгать, пожав плечами:

— Нет, не читал. А где это было?

Я понял, что погиб, но было поздно: пути к отступлению были отрезаны. Рядом, за соседним столом, сидел тот самый сослуживец, с которым я вчера работал; он все слышал и мог меня выдать, а Цана уже вещала во весь голос:

— Как, неужели вы не читали? Да это же было в «Политике»! Там и фотография помещена. Настоящий огромный заграничный кит заплыл в наше море!

Я вынужден был удивляться, поражаться, притворяться и изображать полнейшее неведение, сверяя в то же время ее рассказ с газетным сообщением. Она явно передергивала! Нагло передергивала — в ее устах со вчерашнего дня кит раздулся до невероятности. Он превратился в «гиганта». Приплыл из чужеземных морей и чуть было не перевернул преследовавшее его рыболовецкое судно.

— Эти смелые парни могли погибнуть! — говорила Цана, буравя меня взглядом где-то ниже пояса, что меня безмерно раздражало, и, сидя прямо напротив меня, подобно крабу, готовому схватить жертву клешнями, сдвигала и раздвигала свои мясистые, толстые колени, торчащие из-под короткой юбки.

— Я думала, вы лучше всего объясните мне…

Я нелюбезно ответил, что никогда не принимал участия в охоте на китов и вообще, насколько мне известно, киты не водятся в наших морях. Я повторял то, что уже говорил вчера своей хозяйке, но Цана не желала поддаваться доводам рассудка.

— А что, если кита выловят? Что вы тогда скажете? — И она лукаво подмигнула мне, словно назначая свидание.

Я чуть было ей не нагрубил, собираясь прекратить эту беседу про кита, но мне помешал мой сослуживец, выступив с заявлением о том, что нашим кита вовек не выловить.

— Разве мы способны на такое? Это вам не англичане или норвежцы. Вечно пыжимся — мним себя китами, а на деле нам и до щук далеко, нет чтобы дать острастки кому следует. В один прекрасный день сгребут нас сетью да и откинут, словно карасей на песок!

Разговор о ките принимал политический оттенок. Лицо моего сослуживца искривила злобная гримаса, и я поспешил выйти в коридор.

В столовой я съел свой обычный обед — невкусный и скудный — и пошел домой. У меня было смутное желание встретить хозяйку и высказать ей все, что я думаю об этом ките, но она куда-то запропастилась. Я лег и заснул и, как бывает со мной в сладком сне, поплыл, словно дельфин, ныряя и нежась в теплых волнах. Но стук в дверь вывел меня из глубокого, сладостного забытья.

— Вы спите? — вопрошала хозяйка с той стороны двери и, не дожидаясь ответа, уже отворила ее. Я приподнялся на локтях и заорал на нее, влезавшую ко мне и напоминавшую в своем черном переднике огромного кита:

— Что вам здесь надо, черт побери? Вы же знаете, что я в это время отдыхаю!

— Простите, пожалуйста, — извинялась она, — я только хотела сообщить вам последние новости, которые передавали по радио. Сегодня утром выловили кита!

Должно быть, я ждал услышать от нее именно это — иначе чем объяснить мою исступленную ярость.

— Вон! Вон! — вопил я в неистовстве. — Катитесь к дьяволу вместе с вашим китом!

Я вскочил с тахты и сгреб подушку, но она поспешно ретировалась, хлопнув дверью, а я в бессильном гневе хватил подушкой об стену.

После этой сцены я кипел еще некоторое время, а перепуганная хозяйка молила о пощаде.

— Съезжаю, снимаю другую квартиру! — бушевал я, сознавая в душе, что лучшей комнаты мне не найти. Злосчастный кит, казалось, хотел лишить меня пристанища, являвшего собой предмет всеобщей зависти. Поэтому-то в объяснениях с ней я вынужден был пользоваться условным наклонением и говорить с примирительной вкрадчивостью.

— Послушайте, — убеждал я ее, — если вы еще раз упомянете при мне проклятого кита, я немедленно съеду с квартиры, а в вашу комнату жилищный отдел вселит целое семейство: пьяницу мужа и склочницу жену с четырьмя детьми мал мала меньше.

Понимая, что угроза эта небезосновательная, хозяйка мне не прекословила.

— Простите, я думала, вы уже проснулись, — каялась она, — было четыре. Мне казалось, вам, как и другим жильцам, интересно будет это узнать. Я же не знала, что вы по каким-то причинам питаете ненависть к китам. Но теперь я о них вам и не заикнусь… Хоть бы вы сами меня об этом просили. Но вот увидите — вам первому захочется о них поговорить.

От последнего замечания она не могла удержаться, но с тех пор кита действительно при мне не поминала, хотя с другими жильцами постоянно шепталась и судачила о нем, понижая голос настолько, чтобы я, понимая прекрасно, о чем идет речь, все-таки не мог расслышать слов. Она изображала передо мной оскорбленную невинность; ее ответы (я удостаивался их лишь в самых крайних случаях) отличались нарочитой недосказанностью, загадочностью, двусмысленностью, а вопросы, которые она задавала мне или другим жильцам в моем присутствии, составлялись с единственной целью раздразнить мое любопытство и спровоцировать меня поинтересоваться, что слышно нового о ките. Она стала слушать по радио последние известия, чего раньше за ней не водилось, и настраивала приемник так, чтобы, сидя у себя в комнате, я слышал через дверь, о чем идет речь, но смысла разобрать не мог. Она наказывала меня моим собственным любопытством и исключением из ее заговорщического кружка. Мне начинало казаться, что она изобрела и особый язык из зашифрованных слов и употребляла его в разговоре с другими квартирантами, когда я проходил через холл, или перекрикивалась с соседками, когда я был у себя. Это были внушительные, тяжеловесные, черные могучие слова, увесистые и грубые имена существительные мужского рода, обозначавшие нечто громадное, громоздкое и мощное и, несомненно, напоминавшее кита; но я не сдавался и отвоевал себе несколько дней спокойной жизни, чувствуя себя, правда, в доме чужим, лишним, подверженным суровому бойкоту. Должен, однако, признаться, что и я прибег к тактической хитрости, помогшей мне выстоять и совладать со своим любопытством: я покупал две ежедневные, одну воскресную и местные сплитские газеты и внимательно, не упуская ни малейшей подробности, изучал все, что касал: ось кита. Делал я это украдкой от всех, читая газеты в канцелярии, когда в комнате никого не было — газеты держал в ящике стола и, если кто-нибудь входил, вставал и животом задвигал ящик, — и никогда не брал домой.

Именно таким образом из воскресной газеты на следующий день после стычки с хозяйкой я узнал о поимке кита. Под заголовком «Пятичасовая борьба с морским чудовищем» лоцман портового управления — один из главных участников охоты за китом — давал корреспонденту интервью:

«В то утро я проснулся с ощущением необычности предстоящего дня. Предчувствие не обмануло меня. Около девяти часов в помещение портового управления вбежала женщина и с волнением сообщила мне, что заметила у берега рыбу исполинских размеров. Я опрометью бросился к месту, указанному женщиной. И увидел черную блестящую спину морского колосса. Я сейчас же пришел к заключению, что это кит.

Я вызвал к себе нескольких матросов; между тем слух о происшедшем быстро распространился, и через несколько минут на берегу собралось множество народа.

Мы окружили животное с суши и с моря, я руководил операцией, взобравшись на кнехт. Мы накинули на гиганта петлю из корабельного каната и начали подтягивать к берегу. Но подоспевший в это время милиционер выстрелил в голову кита. Чудовище разъярилось, ударило хвостом, и — канат лопнул. Кит стрелой устремился к противоположному берегу залива. За ним тянулся широкий кровавый след, и вскоре большая поверхность моря окрасилась в красный цвет».

Далее следовал рассказ о пятичасовой схватке с китом, в которой особо отличился вышеупомянутый лоцман, и подробное описание трудностей при извлечении кита на сушу, произведенном силами более чем двухсот граждан, двух грузовиков, катера и подъемного крана.

Этот захватывающий репортаж был написан бойким слогом и снабжен иллюстрациями (фотография кита, лоцмана, милиционера и группы граждан). Машинистка Цана, девица, отличающаяся повышенной потливостью, аккуратно вырезала фотографии и приколола их к стене над своей машинкой и столько раз пересказывала репортаж, что выучила его наизусть, а наш болезненный бухгалтер принялся нить рыбий жир, и теперь от него несло рыбой. Несколько дней о ките не было слышно никаких новостей. Наступило неожиданное затишье, и приходилось довольствоваться старыми новостями и новыми комментариями, в то время как печать подогревала любопытство читателей, продолжая публиковать рассказы вновь объявившихся «очевидцев».

Под рубриками «Знаете ли вы?», «Занимательная страничка» и «Со всех концов света» говорилось о разных породах китов: беззубых китах и зубастых, полосатике, нарвале и кашалоте, перечислялись вымершие виды китов, и в том числе и чудовище из озера Лох Несс, упоминались отдельные особи китов, за последние пятьсот лет наблюдавшиеся в наших морях, приводилась история китового скелета, принадлежащего Венскому музею, превозносились подвиги наших китоловов в северных морях и китоловов югославского происхождения у Огненной Земли. В разделе промышленности подсчитывалась воображаемая прибыль от переработки отловленной туши кита и сумма экономии в валютных рублях, которую получила бы в этом случае наша промышленность. Сюда причислялась амбра — драгоценное ароматическое вещество, главная статья китового промысла, рыбий жир и китовый ус; в заключение вносилось предложение создать свою китобойную флотилию и возобновить отечественную промысловую охоту на китов. В рубрике международной политики толковались проблемы интернационализации морей и деления их на сферы влияния, рассматривались конфликты, возникающие при столкновении интересов великих держав в арктических районах, а также сообщалось о предстоящей международной конференции китоловов в Канаде. В хронике общественной жизни писали о героизме моряков, проявленном при отлове кита и безусловно достойном награды. Раздел фельетона предлагал вниманию читателей записки средневековых авторов и удивительные истории про Левиафана, поминался там и библейский Иона, побывавший в утробе кита; некий профессор опубликовал пространное исследование «Природа проникновения китов в Адриатическое море», появлялись заметки на тему «Кит и литература», а в приложениях печатался роман о ките-гиганте, именуемом Моби Дик.

До сей норы мне никогда не приходилось замечать, сколь часто слово «кит» употребляется в нашей речи, какой огромный интерес вызывает он не только у отдельных моих знакомых, но и в самых широких кругах нашего общества и каким вообще могучим фактором, оказывается, является кит в жизни людей.

В те дни мне открылась внутренняя энергия слов, так или иначе включавших в себя звукосочетание «кит» и постоянно носившихся в воздухе у нас в канцелярии или на улице. В самом деле, вслушайтесь: кисть, кистень, киот, китель, китобой, китолов, китобоец, кичка; или дальше: накидка, китайка, кидать, закинуть, скит, скитаться, скиталец; или же имена и названия, такие, как Кити, Никита, Китай, китайцы, Нантакет, а все эти детские «какить», «плакить», «баюкить», не говоря уж о прочих схожих по звучанию словах: закут, квит, бисквит, никотин. В троллейбусе ругали человека, пробиравшегося к выходу: «Эй, полегче! Чего ты напираешь, точно кит!» На улице женщина бранила своего мужа, оглянувшегося вслед хорошенькой девушке: «Ты что пасть разинул, словно кит?» А в парке, хвастаясь своим малышом, мать говорила приятельнице, что ее толстощекий бутуз так неудержимо растет, «прямо кита догонит!». В одном старинном романе темнота на улице сравнивалась с утробой кита, а в последнем эстрадном боевике были следующие строки:

Вышел из моря он, страшен и зол,

житель пучин великан Большой Мак.

Памятник гнева он высек себе —

удар головой —

в каменное свое постоянство.

Спортивный обозреватель утверждал, что некий боксер «по силе удара не уступает киту», реклама на улицах призывала: «Взрослые и дети! Пейте целебный рыбий жир КИТА! Эликсир молодости и здоровья!» И воробьи на улице тоже, казалось, чирикали: кит… кит… кит!

Да и сам я, несмотря на все усилия исключить кита из своего подсознания, все чаще ловил себя на том, что мысленно и в разговоре постоянно возвращаюсь к нему. Возвращаюсь с ненавистью, с отвращением, словно это мой заклятый кровный враг. Я ненавидел кита, как ненавидит страстный рыболов большую рыбину на удочке своего соседа. Мне были неприятны те, кто говорил о нем, и ненавистны те, кто им восхищался. Мне было отрадно слушать, что киты вымирают, и я бы с величайшей радостью вычеркнул слово «кит» из нашего лексикона, коль скоро не было возможности стереть с лица земли этот вид гигантских млекопитающих. И все же я с грустью отмечал, что кит вопреки моей воле проникает в мои мысли, вторгаясь непрошено в мою жизнь и нарушая мой покой и душевное равновесие. Я убеждался в том — хотя и старался скрыть это от самого себя, — что кит медленно, но верно овладевает моим вниманием и заставляет меня, совсем как человека, чья совесть нечиста, то и дело возвращаться в разговоре к тому, что меня угнетает. Когда другие судачили о нем, я упрямо молчал, но ведь слушал же их, слушал, пусть и делал вид, будто этот предмет меня ничуть не занимает. И хотя я знал, что затеянная мной игра рискованна и глупа — не мог побороть в себе эту слабость.

На днях в канцелярии между десятью и одиннадцатью утра за вторым завтраком с чашкой черного кофе сошлись бухгалтер Станич, кассир Маркович и еще трое-четверо сослуживцев из соседних комнат и с верхнего этажа, и разговор, как водится, быстро перешел на кита.

— Что-то в последнее время не слыхать ничего новенького, — пожаловался кто-то; я молчал, упрямо молчал, но потом не вынес и осторожно так, исподволь выдохнул из себя вопрос:

— А что вы имеете в виду?

— Бог мой, да ведь это такая громадина! Не мог же он пропасть, как иголка?

— Откуда известно, какой он?

— Опять вы за свое! Так это было видно по газетам!

— По газетам! То-то вы так неуверенно ответили!

Сослуживец с верхнего этажа готов был уступить, но тут в комнату ворвалась злосчастная Цана с масляными лепешками в руках, за которыми, видимо, бегала на улицу, и с порога выложила нам новости, уже известнее мне, каюсь, но намеренно державшиеся мной в секрете.

— Он выставлен, он выставлен! В Сплите, на площади. И люди на него уже смотрят!

— Есть на что смотреть!

— Публика так валом и валит! Насилу сдерживают!

— Толпа и есть толпа. Покажи ей палец — она и то будет глазеть!

— Ах, как бы мне хотелось его увидеть!

— Уж не знаю, дождетесь ли вы этого!

— А почему бы и нет? Дойдет очередь и до Белграда! Десять дней в Сплите, пятнадцать в Загребе и Любляне, и вот он уже здесь!

Все правильно. Обо всем этом сообщали утренние сплитские газеты. Кто только надоумил Цану обратиться к ним за новостями и когда это она успела? Я уже готов был заподозрить ее в получении секретных сведений, как в разговор вступил негодующий и возмущенный до последней степени бухгалтер. Он брызгал слюной, что случалось с ним всякий раз, когда речь заходила о политике — мелкий чиновник, он получал особое удовольствие изображать из себя непримиримого и оскорбленного серба.

— Ну, конечно, — изрек он. — Известное дело. Сербы по обыкновению в загоне. И кита мы увидим в последнюю очередь, когда он протухнет. Почему, спрашивается, Загребу и Любляне такая привилегия? Столица, я вас спрашиваю, Белград или нет?

Так прошло несколько недель после первого сообщения о ките. Газеты, словно во время выборной кампании при подсчете результатов голосования, информировали читателей о том, что в Сплите кита видело столько-то и столько-то тысяч посетителей, а в Загребе в первую же неделю вдвое больше. В кино перед каждой картиной крутили выпуск про кита — как его грузят в поезд и выгружают на Загребском вокзале, по радио передавали выступления и репортажи, и наконец огромный голубой кит, весело выпуская из ноздрей два сверкающих фонтана и задорно виляя поднятым хвостом, появился во всем своем неоновом блеске над Терезиями и поплыл над улицей вывеской нового бара под названием «Голубой кит». В квартире на стенном календаре, повешенном у входа в холл со специальным расчетом, чтобы он бросался мне в глаза, каждый день убывало по листку. Это хозяйка с ревнивым прилежанием считала дни, отделявшие ее от свидания с китом, и, желая показать мне, что до встречи осталась самая малость, как бы молчаливо вопрошала: «Итак, существуют киты или нет? Водятся они в нашем море? И не кита ли это отловили рыбаки и не его ли наконец доставили к нам, в Белград? И что вы теперь скажете, господин товарищ жилец?»

А что я мог сказать? Ничего, перед все более очевидным фактом его присутствия. Я вынужден был молчать во избежание громогласного признания своего поражения.

Накануне того дня, когда ожидалось прибытие кита в Белград, я решил навестить свою замужнюю сестру — она жила на Цвиичевой улице в одном из домов послевоенной постройки в маленькой квартирке, стены которой, словно сделанные из картона, пропускали каждый звук. Моего зятя, инженера, дома не было. Мы с сестрой сидели в уютной, теплой комнате и болтали, а ее маленькая дочка, первоклассница, расположилась с рисованием на полу. Давно уже не чувствовал я себя так по-домашнему приятно, как вдруг в соседней квартире на всю мощь запустили радио. Передавали последние известия. Неестественно приподнятым голосом диктор провозгласил за тонкой стеной:

— «Важное сообщение! Мы счастливы объявить всем радиослушателям, что завтра вечером после долгого ожидания жителям нашей столицы представится возможность приветствовать огромного кита, по прозванию Большой Мак!»

Диктор говорил что-то еще, но слова потонули в шуме, так как за стеной старые и молодые голоса грянули разом: «Ура! Ура!» Там захлопали в ладоши и пустились в пляс (надо полагать, вокруг стола), словно дикари вокруг костра, на котором жарится человек.

— Потрясающе! — отозвалась и сестра, отрываясь от своего рукоделия, и в глазах ее блеснула радость. Тут и девочка закончила свой рисунок и протянула его нам. Это был кит! Не жалея красок, она намалевала нечто большое и черное, и все-таки это был кит с разверстой пастью, как бы устремившийся меня проглотить.

— Ты поведешь меня посмотреть! — теребила меня девочка, требуя, чтобы я рассказал ей что-нибудь про кита.

— Правда, расскажи, — присоединилась к ее просьбе и сестра, — я ей рассказала все, что знала, а ты наверняка знаешь куда больше.

Что я мог сказать? Мне показалось, что меня обокрали, вытеснили из собственного дома, выбросили вон из собственной семьи. И сюда пробрался кит, и здесь он обосновался. Мое хорошее настроение было испорчено, и, толком не поговорив с ребенком, я, сломленный, сникший, встал и поплелся домой.

Вечером я еще зашел в публичную библиотеку и выписал себе все, что там нашлось про китов.

2

В «Знании» я прочитал следующее:

«Кит (Cetacea) — морское млекопитающее, достигающее в отдельных случаях гигантских размеров (до ста пятидесяти тысяч килограммов), внешне напоминает рыбу — задние конечности отсутствуют, передние приобрели форму плавников; некоторые виды китов имеют зубы, у других вместо зубов роговые пластинки, служащие фильтром для задержания пищи; вследствие хищнического истребления многие виды китов вымирают; водятся киты главным образом в холодных морях и питаются мелкими морскими животными; два основных подотряда китов — киты зубастые (Odontoceti), представителями которых являются дельфины и нарвалы; беззубые киты (Mystacoceti), представителем которых является гренландский кит».

Не густо. Я принялся листать другие книги; в одном морском учебнике наткнулся на историю китового промысла с древнейших времен до наших дней. Там давались описания различных способов охоты на китов, приводились сведения о количестве китов, отловленных в последние годы, сообщалась численность и состав китобойных флотилий и их национальная принадлежность, указывались границы промысловых районов великих держав у Северного и Южного полюсов, а также излагались итоги Международной конференции в защиту китов. Оказалось, что киты дышат легкими, как и наземные млекопитающие, чего я раньше не знал. Каждые три минуты кит всплывает на поверхность, набирает атмосферный воздух и снова ныряет в глубину; однако раненый кит может оставаться под водой до тридцати минут. Отдельные особи достигают тридцати метров в длину, оплодотворение происходит половым способом, и самка рождает живого детеныша, которого вскармливает своим молоком. Китобойный промысел приносит существенный доход, так как при переработке китовой туши практически нет отходов. Китовый жир добавляют в маргарин; амбра, извлекаемая из внутренностей кита, идет в парфюмерию и косметику; китовый ус — на изготовление пластинок для корсетов; из кожи делают предметы украшения; а кости, перемолотые в муку, являются отличным кормом для скота и ценным удобрением.

Вооружившись всеми этими познаниями, я утвердился во мнении, что кит составляет необходимый компонент нашей жизни, непосредственно или косвенно присутствующий в нашей пище, радостях и забавах, и является незримым свидетелем самых интимных наслаждений человека, что меня повергло в глубокое уныние и навело на самые мрачные размышления.

Я допоздна засиделся над конспектами и, оставшись последним, получил замечание, что пора уходить, но тем не менее не успел всего прочитать и записать — настолько обширной оказалась литература о китах. Я принял решение ходить в библиотеку до тех пор, пока не разузнаю про китов все возможное и не докопаюсь до такого, что и не снилось самым рьяным белградским поборникам кита.

Между тем вечерние газеты, которые я купил по дороге домой, сообщали о прибытии кита в Белград:

«Сегодня утренним поездом из Загреба в Белград был доставлен гигантский кит, прозванный Большой Мак, полтора месяца тому назад отловленный под Сплитом, о чем в свое время широко оповещала наша печать. Кит экспонировался в Сплите, Любляне и в Загребе, где, по свидетельству нашего загребского корреспондента, вызвал небывалый интерес. Загребчане все до единого посетили выставленного на обозрение кита, а иные по нескольку раз. Несмотря на то что ввиду непрекращающегося наплыва посетителей срок работы выставки был вопреки предварительным планам продлен, загребчане с большим сожалением провожали кита и стремились использовать последнюю возможность, чтобы еще раз увидеть его.

Для транспортировки морского чудовища понадобился специальный вагон, но особые трудности возникли при перевозке кита на железнодорожную станцию. Учитывая повышенный интерес белградцев, проявленный ими к прибывающему в город киту, выставка, по имеющимся у нас сведениям, будет устроена под открытым небом. Пока не установлено, какое время он будет экспонироваться в Белграде, равно как не утверждены и цены на билеты, однако надо полагать, они не будут слишком высокими и дадут возможность самым широким слоям населения посетить необычную выставку».

Утренние газеты частично перепечатали материалы вечерних выпусков, поместили фотографии и долгожданное объявление о том, что, по всей вероятности, доступ к киту будет открыт с завтрашнего дня на Ташмайдане ежедневно с 8 утра до 8 вечера — двенадцать часов без перерыва. Цены на билеты действительно низкие — всего двадцать динаров для взрослых и наполовину дешевле для детей и военнослужащих. Вход на выставку устроен с таким расчетом, чтобы не создавалась давка. Итак, белградцы, кит ждет вас!

В то утро служащим было не до работы и вообще мало кто сидел на своем месте. В людей вселился бес, не дававший им покоя. Люди слонялись из комнаты в комнату, болтали, по поводу и без всякого повода поднимались на верхний этаж, кричали что-то друг другу с порога и висели на телефоне. Цана порхала по канцелярии — ни дать ни взять вдвое моложе и по крайней мере на пятнадцать килограммов легче; от резких движений грудь ее колыхалась и выпирала из выреза платья. Бухгалтер нервно точил карандаш, постоянно обламывая грифель, а уборщицы врывались в комнату без стука.

По обрывкам разговоров и раскрасневшимся, возбужденным лицам я догадывался о причине всеобщего волнения, но мне никто ничего не говорил. Все были слишком взволнованы и озабочены своими проблемами, чтобы на кого-то обращать внимание, и в избытке воодушевления радовались, словно дети, и не имели ни малейшей охоты дразнить и злить меня. Обо мне попросту забыли, и только эта кобылица Цана, разговаривая по телефону, вызывающе садилась на стол, поворачиваясь при этом ко мне спиной, чтобы я не слышал из трубки ответов. Она беспрестанно намекала на него, избегая произносить слово «кит».

— Ты о нем слышала? Мы должны его увидеть. Мы пойдем с тобой? Как кого? Ты сама прекрасно понимаешь кого — его, — неужели надо еще объяснять? Не интересно? Я думаю, мы получим большое удовольствие. Оденься получше и потеплее; очевидно, нам придется долго простоять.

И так далее. При этом она бросала на меня обольстительные и дерзкие взгляды и усмехалась — мол, не хочешь, не надо, найдутся другие, а ты можешь терзаться любопытством и ревностью.

Между тем я не терзался ни тем ни другим. Я знал, что речь идет о ките, а меня не интересовали ни он, ни она. Цана на мой вкус была слишком перезрелой, тяжеловесной и докучливой, кита я попросту игнорировал. И все же я испытывал обиду, словно ребенок, исключенный из общей забавы. Игра, начатая моей квартирной хозяйкой, продолжалась и здесь — только в измененном варианте. Поэтому, когда старый Бубало, наш архивариус, чувствовавший себя обязанным мне из-за каких-то там услуг, которые я ему оказал, и желавший отплатить добром за добро, в конце рабочего дня уселся за мой стол и завел речь о ките, пытаясь примирить меня с ним, я взбрыкнул, словно норовистый конь, и надулся еще пуще. Снова меня хотели в чем-то убедить, уговорить — а это всегда меня бесило; я его так грубо оборвал, что мне стало его жаль, когда он ушел понурый и обиженный.

Но тем-то он меня и разозлил, что я сразу распознал его намерение пожалеть меня и утешить, как побежденного, проигравшего битву.

Итак, он опустился на стул напротив меня и принялся шелестеть бумагами; он был явно смущен, не знал, с чего начать, а я, испытывая невыразимое, жестокое удовольствие, ничем не хотел помочь старику выйти из затруднительного положения. Начал он издалека. Как живете да как дела, мол, забежал на минутку поболтать, навестить, но я-то знал, что старый Бубало уже много лет без крайней необходимости не поднимался в рабочее время со своего служебного стула.

— Вы не собираетесь пойти посмотреть на кита? — наконец как бы мимоходом и после долгих околичностей выговорил он. — Сегодня ночью его привезут в Белград!

— Вот как? — удивился я и солгал: — Я и не знал. А что, разве на него непременно надо смотреть?

— Все пойдут его смотреть. А про себя я подумал, что, учитывая мои годы, с меня, может, хватит посмотреть из окна, когда его будут перевозить. Ноги у меня уже не те, да и, признаться, толкотни боюсь. Наши товарищи со мной согласились. Как вы думаете, этого будет достаточно? Не осудят меня за это?

— Вполне достаточно, — ободрил я старика. — И никто вас не осудит. А что, и вас тоже захватило это увлечение?

— Захватило. А то как же? Шутка ли — кит!

Старик барабанил пальцами по столу и, хотя мы были в комнате одни, озирался по сторонам, как бы желая удостовериться, что нас никто не слышит.

— Ну и что ж, что кит? — не отступался я. Видимо бес сидел во мне: меня так и подмывало.

— Выходит, — печально заметил старик, опуская голову и избегая встретиться со мною взглядом, — выходит, правду говорят, будто вы его противник.

— Противник? — рассмеялся я. — Смешно! Он что же — политическая партия или какая-то личность? Да он меня просто не касается! Какое мне до него дело? У меня есть занятия поважнее, чем возня со всякой падалью! Подумайте, на что мне этот кит? Для меня он не существует. Не существует, и точка! Вы меня поняли?

Я сердился, кричал и, кажется, стучал кулаком по столу, яростным ожесточением только подтверждая свою неправоту.

— И вообще, кто это сказал такую глупость, что я против кита? — несколько утихомирившись, спросил я.

— Мне очень неприятно об этом говорить, да и сплетником не хочется прослыть. Все это, поверьте, было сказано из лучших побуждений, без желания вас обвинить. Просто-напросто сегодня в канцелярии заговорили о ките, и все решили, что наше учреждение одним из первых должно попасть на выставку — лучше завтра же, к вечеру. Кто-то высказал мысль, что вас тоже следует известить о предстоящей экскурсии и включить в организационный комитет, но барышня Цана заявила, что не далее как сегодня утром вы проявляли полное отсутствие интереса к киту и, уж конечно, с того времени его не приобрели, а все потому… «А все потому, — сказала барышня Цана, — что коллега Раде — ненавистник китов!» Кто-то возразил, что это, возможно, ошибочное впечатление, не следует, мол, делать столь поспешные и категорические выводы и если как следует с товарищем поговорить, то окажется, что это не совсем точно.

— И это были вы, дядя Милош! — воскликнул я, потрясенный, на что старик еще ниже опустил голову, тем самым окончательно убедив меня, что именно он встал на мою защиту. Бедняга, думал я с благодарностью и сожалением. Больше тридцати лет прослужил он в чиновниках, и нельзя его осуждать за то, что всю жизнь он чего-то боялся и от чего-то зависел, даже от кита. Как это мужественно и благородно с его стороны!

— Спасибо вам, — сказал я, ощущая потребность успокоить старика и быть с ним искренним, хотя и не знал, что сказать ему. Я еще не разобрался в собственном отношении к этому киту. (Какая ерунда! Докатиться до того, чтобы выяснять свое к нему отношение!) Я не знал, ненавижу ли я его или просто к нему равнодушен. А может быть, он вызывает во мне глубочайший интерес, но, поскольку все только о нем и говорят, поскольку он стал модным кумиром и предметом всеобщего поклонения, я не желаю этого признать. Мне предстояло все это хорошенько обдумать и прийти к каким-то выводам. Старику же на всякий случай я сказал: — Но вот скажите мне, ради бога, что такое этот кит, чтобы его непременно надо было любить или ненавидеть? Мертвечина! Дохлая рыбина! И что с того, если я его, положим, ненавижу? В этом есть что-то предосудительное? И почему надо обязательно увлекаться китом, а не футболом или, скажем, легкой атлетикой? Почему все должны непременно следовать моде и, если кому-то случится потерять голову, всем отказаться от шляп? Наш бухгалтер, например, собирает марки, вы, насколько мне известно, разводите голубей, а что, если я киту предпочитаю пиво? Кому это мешает?

Старик, не дослушав, поднялся, испуганно озираясь. Его слух не мог всего этого выдержать.

— Все это так, — говорил он, отступая к двери, — но только дело в том, что сейчас все увлечены китом, а против мира идти не следует. Надо быть заодно с людьми, со всеми вместе! — Он остановился на пороге и с грустью добавил: — И наконец, век живи — век учись! Уж поверьте мне, старику.

На том он исчерпал свои доводы, кита он предпочел не касаться вовсе. Было два часа: пора идти обедать.

И пока я шел боковыми улочками к столовой и сидел в голодном ожидании в глубине темного зала за столиком на четыре персоны с грязной и помятой скатертью, а потом поглощал пустую похлебку и остывшую тушеную капусту, кроша в пальцах черствый хлеб, я неотступно думал о моем разговоре с дядей Милошем Бубалом, все больше хмурился и мрачнел. Я пробовал было с детской беспечностью внушить себе, что меня не интересует мнение других, что мне безразлично, как относятся ко мне мои сослуживцы, квартирная хозяйка и вообще весь этот пресловутый «весь мир». Какое мне до них дело, какое мне дело до всех этих людей! Пусть ненавидят меня! Зато у меня есть… Но я никак не мог припомнить, что же у меня такое есть взамен. Что я могу противопоставить товариществу, дружбе? Чем и ради чего могу я прожить один, без всех, и что у меня есть такое, чему люди могли бы позавидовать? В чем причина всего того, что со мной происходит? Расхождения с товарищами, с которыми до сих пор мы отлично ладили и уживались. Ссоры с квартирной хозяйкой, которую, по чести говоря, мне не в чем было упрекнуть. Проклятый кит! Это он один во всем виновен! Но что он мне такого сделал, что я так ополчился на него, так люто его возненавидел?

Было о чем поразмыслить. Как коренной житель побережья, привычный к морю, я не должен был бы испытывать чувства отвращения к порождению его глубин. К тому же я не мог припомнить, чтобы этот вид гигантских млекопитающих причинил какой-то вред кому-нибудь из нашей родни. Да и предания гласили, что кит — животное смирное, добродушное и нападает на людей, только будучи раненым. Чем же в таком случае объясняется моя непримиримая враждебность по отношению к этому обитателю моря, в которой я вынужден признаться? Может быть, во мне говорит просто-напросто злобная ревность — о нем кричат газеты, им бредит весь Белград, а кто такой я? Никто и ничто, маленький человек, чиновник, в чью сторону — вот полюбуйтесь — не удосужится посмотреть даже кельнер в этой проклятой столовой!

И, окончательно запутавшись в круговороте шальных этих мыслей, недовольный обедом и еще больше самим собой, я поспешил домой, мечтая затвориться в своей комнате и уснуть, а проснуться освеженным и повеселевшим. Однако в холле меня поджидала хозяйка. На ее горевшем воодушевлением лице читалась решимость испортить мне заслуженный послеобеденный отдых. А я в том состоянии смятения всех моих мыслей и чувств был бессилен оказать сопротивление. Поэтому я втянул голову в плечи и попытался проскользнуть мимо нее в свою комнату. Куда там! Хозяйка, подбоченясь, стояла в дверях холла, и на губах ее читалось только одно — кит!

Видимо, она решила во что бы то ни стало вдолбить это слово в мою голову — пусть даже я съеду с квартиры и заселю ее семейством из семи человек. Так, бывает, долгие годы жена и пикнуть не смеет в присутствии мужа — и вдруг ее словно прорвет, и она выложит ему в глаза все, что накипело, а там — будь что будет.

— Ну, что вы теперь скажете?

— Добрый день! — примирительно ответил я.

— Так как же все-таки — выловили его или нет? — напирала она, приберегая само это словечко «кит» на потом, для критического момента, и мне было ясно, на этот раз она не остановится на полпути. — Надеюсь, больше вы не станете спорить? Что вы, интересно, скажете теперь?

— Прежде всего: «Как поживаете?», а затем: «Надеюсь, у вас все в порядке?» и, наконец: «А я что-то устал сегодня!» — но напрасно пытался я от нее отделаться — она не отступала.

— Так как же, по-вашему, господин Раде, лгут газеты или нет? Права была я или нет? Существует он или нет?

— Кто? — не нашел ничего более удачного спросить я, рассчитывая выиграть время и избежать прямого ответа, но сейчас же повял свой промах, ибо дал ей возможность выпалить мне в лицо это слово — кит!

Она медлила.

— Кто?! — сдерживаясь, воскликнула она. — Об этом вас надо спросить! Кого ночью привозят в Белград, хотя он и не пойман и вообще не существует? — Она набрала воздуха в легкие, словно кит, вынырнувший из морских глубин. Воцарилось минутное молчание; слышно было, как подо мной скрипнула половица. Я понял — вот сейчас она размахнется и хватит наотмашь — и не ошибся. Она не заставила долго ждать.

— Вы желаете знать кто? — переспросила она, надвигаясь на меня всей своей тушей. — Не кто иной, многоуважаемый господин Раде, как кит, кит, кит! Огромный кит, по имени Большой Мак!

Что мне оставалось делать? Отказаться от квартиры во исполнение своей угрозы? Но это невозможно в нынешнем моем состоянии подавленности и смятения духа. И кроме того, он все равно уже почти в Белграде. Хозяйка и сама прекрасно понимала, что на этот шаг я не отважусь. Она ощущала свое явное превосходство надо мной с тех пор, как кит так рискованно близко подобрался сюда. Однако было немыслимо с видом побитого пса безответно забраться в свою конуру. Надо было спасать свой престиж, если уж проиграна игра, и я сказал как ни в чем не бывало:

— Подумаешь, важность — какую-то дохлятину приволокли в Белград. Я устал, пойду посплю.

— А, увиливаете! — вцепилась хозяйка в меня. — Теперь хотите отмахнуться, а раньше грозились съехать с квартиры за одно только упоминание о нем. Газеты подозревали в обмане, а когда нам удалось его заполучить, когда мы, верившие в него с самого начала, доказали, что он существует, вы решили отделаться пустыми словечками. «Подумаешь, важность!» В то время как я отстаивала его, вы над ним издевались, а теперь думаете, вам все с рук сойдет! Нет, подождите, вам не удастся отвертеться! — говорила хозяйка, пытаясь задержать меня, но, вырвавшись от нее каким-то чудом и оказавшись на пороге своей комнаты, я снова обрел уверенность в себе и дал выход кипевшему во мне возмущению:

— А вы-то тут при чем? Вы-то что с ним так носитесь? Как будто он ваш. Не вы же его, надо думать, родили, хотя он на вас и похож.

Она рассвирепела. Заверещала. Я быстро захлопнул дверь, повернул ключ и в совершенном изнеможении рухнул на тахту. Меня била дрожь. Я сжался и стиснул зубы, чтобы не завыть. Вот до чего дело дошло! Но по всей логике событий этим и должно было кончиться. Хозяйка между тем ринулась к телефону обзванивать своих знакомых и приятелей. Она кричала в трубку с таким расчетом, чтобы мне за дверью было слышно все от слова до слова, а речь шла, разумеется, о ките. Потрясающем, единственном в своем роде ките, которого вскоре им предстоит лицезреть — кто знает, может быть, первый и последний раз в жизни.

— Подумайте, ведь еще вчера я могла бы умереть и не увидеть кита. (Нет-нет, со мной ничего не случилось, это я так!) Но представьте себе, находятся отдельные субъекты, которые этого не умеют ценить. Да, такие уж у нас люди. Завидуют чужому успеху и возвышению. Так им и кажется, что от них оторвется кусок, если они кому-нибудь окажут уважение.

Вслед за первым телефонным звонком последовал второй и третий, и во второй и третий раз хозяйка принималась восхищаться его размерами и весом, словно это она его вытащила из пучины, словно она (а не я) родилась на море, словно она (а не я) выросла в рыбацкой семье и всю жизнь только тем и занималась, что охотилась на китов, а между тем, я был уверен, она ни разу не была на море и наверняка не умеет плавать, а карп и судак — единственные рыбы, которых ей доводилось когда-либо видеть. Впрочем, это нисколько не мешало хозяйке проявлять свою осведомленность в вопросах рыболовства и призывать своих приятельниц идти смотреть кита в ее сопровождении.

— Они обязаны пропустить меня, — твердила хозяйка. — Я горой стояла за кита в то время, когда другие и слышать не хотели о нем, и даже поссорилась с некоторыми маловерами из моих квартирантов.

Снова полетели камни в мой огород. Улучив момент, когда она удалилась из холла, я незаметно выскользнул на улицу.

Я бродил как неприкаянный, словно бездомный бродяга или студент, лишившийся крова, и вдруг мне захотелось вот так, одному, по-студенчески, побродить по Калемегдану. В вечной суете и спешке обычно забываешь про себя. Я уже и не помню, когда в последний раз дышал свежим воздухом под открытым небом. До обеда сидишь в канцелярии, потом вздремнешь часок, а вечером, смотря по настроению, то завернешь к приятелю, то встретишься с Десой, когда ее мужа нет в городе, побудешь немного вместе, таясь, разумеется, от посторонних глаз, проводишь ее домой и снова — в свою берлогу. Я работаю еще и сверхурочно ради небольшой прибавки к жалованью, на которое особенно не разойдешься. Потом собрания — профсоюзные или встречи фронтовиков, посещения сестры и прочие обязанности, — ну и живешь в вечной суматохе, словно на перекрестке: чуть зазевался — и угодишь под машину. Так время и проходит. А с некоторых пор после того, как перевалило за четвертый десяток, оно побежало, понеслось от меня с неостановимой быстротой.

По счастью, день выдался прекрасный. Солнечный и холодный, морозный. Кругом — ни души, и такая мягкая стояла тишина, что я нарочно стал прогуливаться, чтобы не задремать на скамейке. Я вышел к крепостной стене и стал смотреть на слияние рек. Вода поднялась — снега начали таять, в Саве вода была темной, дунайские воды — светлее. Шел пароход — видно, уже снялся с зимовки — и тянул за собой на длинном стальном канате три широкие черные баржи, словно три огромные туши китов, — они так же безжизненно переваливались через волны, расходящиеся от парохода. Картина эта отвратила меня.

Я направился в другую сторону и очутился перед входом в Зоологический сад. Что потянуло меня сюда, где я последний раз был минувшим летом со своей маленькой племянницей? Одного, среди зимы, пытался разобраться я и понял, что это было не случайно. Сознательно или бессознательно, но привели меня сюда злоба и ненависть: мне не терпелось обойти львов, тигров, пантер, леопардов, рысей, шакалов, волков, медведей и прочих хищников, которым, как в цирке, выбросят кита, когда закончится представление и замолкнет восторженный рев. Заранее торжествуя и наслаждаясь своим торжеством, я хотел упиться видом мускулистых, гибких звериных тел, мощных челюстей и белых клыков, которые будут его, беззащитного и отверженного, рвать, терзать, раздирать, растаскивать по кускам и пожирать. Мои кровожадные мечты заставили меня внутренне содрогнуться. И все же я — в последний раз за этот злосчастный день пытаясь что-то сделать — протянул руку и толкнул калитку.

Она была заперта. Сторож подбирал разбросанные детьми бумажки.

— Скажите, а что, зоопарк закрыт?

— Закрыт.

— А почему? Из-за мороза?

— Служителей забрали к киту!

— К киту? — поразился я. — Зачем они ему? Разве он живой?

— Да нет. А все живность. Вот их и забрали, чтобы, как говорится, были под рукой.

И он опять принялся за бумажки; их подхватывал и относил ветер, а сторож был старый, сгорбленный, в темно-серой форме и в шляпе. На меня он больше не посмотрел, и я неспешно побрел к Калемегдану. Но теперь парк не радовал меня. Солнце зашло, холодные зимние сумерки спустились на землю. По-прежнему было безлюдно; на сером, бесцветном небе вились стаи ворон. Заговорил репродуктор, скрытый в ветвях. Репортаж о ките! Что-то вещал охрипший диктор, ударники били тарелками, гремела цирковая музыка, гудела людская толпа, и я поспешил прочь.

Чем ближе подходил я к Теразиям, тем больше народу попадалось мне навстречу. Взволнованные предстоящими событиями, люди не могли усидеть в своих стенах и высыпали толпами на улицы. Я зашел было к двум своим приятелям, но не застал их дома; в нетерпеливом ожидании они, очевидно, тоже пошли бродить по городу. Явиться к Десе я не смел — что мне еще оставалось? Посидел немного в кафе, а когда стемнело, томимый своими невысказанными заботами и желанием напиться и выплакать подступающие к горлу слезы, я поплелся домой. Отвергнутый, непонятый, чужой и одинокий в своем родном городе.

И все это кит. Он, Большой Мак, окруженный всеобщим поклонением и восторгом, тот, которого сегодня ночью при свете факелов, в дыму зажженных газет с триумфом повезут со станции в колеснице впряженные в нее граждане. Новоявленное божество, языческий идол, могущественный кумир. Тучный и черный.

Темнота. Город, похоже, наконец заснул. И только далеко за полночь одинокий, холодный, строгий и недремлющий внимательно всматривался в ночь желтоглазый огонек моей комнаты.

3

Я сразу это понял, почувствовал всем своим существом — кит здесь, он в городе! Прибыл. Под покровом ночи. Он, эта черная тьма и непроглядный мрак. Теперь все пойдет под знаком кита. С этой самой ночи, с раннего утра и все последующие злосчастные дни.

Действительно, повсюду в витринах, на улицах висели разноцветные плакаты. От их обилия у меня рябило в глазах, казалось, это праздничные флаги, вывешенные в его честь. На них изображался он один, и только он. Нередко вскочившей на хвост большеголовой этакой громадиной, изогнутой в виде знака вопроса и с подписью под ним:

Вы меня видели?

Приходилось ли вам когда-нибудь

в жизни видеть такое чудо?

А на соседнем транспаранте, словно отдыхая от утомительного торчания на хвосте, он растянулся на брюхе резвым бодрячком и, почесываясь плавниками, взывал, лукаво щуря маленькие поросячьи глазки:

До скорой встречи!

Приходите снова!

Третий вариант плаката, красно-черный, был наиболее впечатляющий. Угрюмый и мрачный кит бешено колотил хвостом и, оскалив пасть и взирая сверху единственным нарисованным глазом, спрашивал, укоряя, грозя:

Чиста ли ваша совесть?

Торопитесь!

Лучше сегодня, чем завтра!

Такие заголовки пестрели и в газетах. Я не мог понять, для чего швырять столько денег на ветер, когда и так известно, что кит находится в городе. К чему оплачивать дорогие газетные строки, когда оповещений о нем и фотографий и так предостаточно. Но утренние выпуски снова печатали анонс на три столбца, набранный жирным шрифтом:

В первый день

десять тысяч белградцев

приветствовали кита!

На это должны были быть какие-то причины. И вероятно, не только та, чтобы дразнить меня. Плакаты и картинки с китом облепили трамваи и троллейбусы, витрины магазинов и кафе, телефонные будки и общественные уборные. Где только их не было! Книготорговцы, спеша воспользоваться благоприятным моментом, выставили в витринах все книги о море и мореходах, на Теразиях, словно попыхивая трубкой, выбрасывал вверх две веселые неоновые струи «Голубой кит», успевший завоевать популярность, а один рыбный ресторан выставил в витрине огромного черного гипсового кита, собравшего толпы зевак. «Поистине израильтяне, пляшущие вокруг золотого тельца!» — думал я, однако, наученный горьким опытом, остерегался высказаться вслух.

В канцелярии в те дни было много работы. Выписывались платежи, и народ валил валом; сидя за своим столом, я наблюдал, как у барьера, разделявшего комнату надвое, Цана обслуживала клиентов — словно бес вселился в эту женщину. Она вдруг ожила и если не похудела, то определенно приобрела изящество и гибкость. Ее пышные формы наполнились страстью, так что казались мне теперь не лишенными соблазнительной прелести, способной вызвать желание. Кит словно придал ей уверенности в своих силах и вызвал в углах губ победную и лукавую усмешку счастливой в любви женщины, которая весьма приятно провела предыдущую ночь. Признаться, все происходящее у барьера занимало меня несравненно больше, чем расчеты, лежащие передо мной, и я, бледнея от негодования, наблюдал за Цаной, готовый побиться об заклад, что по крайней мере с каждым вторым посетителем она не хуже кассирши или представителя рекламного агентства заводит разговоры о ките. Я вел свою статистику, по выражению лиц и перехваченным взглядам подсчитывая, сколько сочувствующих набралось у Цаны, а следовательно, у кита. И был приятно поражен, обнаружив, что есть еще такие, которые не поддались психозу и сохранили вопреки всему независимый образ мысли и самостоятельность взглядов. К моему удивлению, по большей части это были люди в возрасте, скромные труженики. Народ многоопытный, серьезный, а если и помоложе годами, — то такие же мастеровые и рабочие. Из тех, кто знал почем фунт лиха — с них хватало и своих забот и дел. С женщинами обстояло как раз наоборот; девушки, помоложе и посмазливей, веселые и бойкие, уже искушенные в любви, слушали разговоры про кита с немой усмешкой. Мол, «мне и без него известно кое-что другое» или «рассказывай, рассказывай про своего кита, а меня волнует больше сегодняшний вечер и то, что будет потом», — как бы говорили их румяные лица. В то же время женщины от сорока до пятидесяти лет и особенно бездетные были целиком поглощены китом. Они являлись в канцелярию озабоченные и хмурые или раскрасневшиеся и запыхавшиеся — в зависимости от возраста и темперамента — и шептались с Цаной. Одни возбужденно, словно поверяли свои любовные тайны, другие страстно, третьи сдержанно и строго, как обманутые жены, которые сетуют на своих мужей. У одних физиономии вытягивались, как у старых дев, и приобретали заговорщический вид, но попадались посетительницы и другого рода — точно свахи, озабоченные устройством свадьбы и, конечно же, приданым, они тараторили без умолку, не давая Цане вставить и словечко. А я все сортировал и считал, сортировал и считал и, болея за «наших», каждый невыясненный случай относил, признаться, к партии независимых, тем не менее остававшейся прискорбно малочисленной. Однако уже само наличие моих единомышленников служило для меня утешением. Может быть, где-то они есть и еще, в других учреждениях и вообще где-то в городе.

Вот о чем я думал и, конечно, делал ошибки в своих ведомостях. О ките со мной никто ни разу не заговорил. Но, судя по спешке, с какой все кинулись обедать, я догадался, что Цане удалось раздобыть билеты для отдела. Она страшно гордилась своим успехом, я же приписывал его тому, что наше учреждение имело высшую категорию и постоянный контакт с заграницей.

Итак, после обеда должна была состояться первая экскурсия. Оповещение об этом висело внизу, у входа, на доске объявлений. Я остановился, будто бы завязывая шнурок, и, незаметно поглядывая исподлобья прочитал:

ВСЕМ! ВСЕМ! ВСЕМ!

Настоящим доводим до сведения всех служащих нашего учреждения, а также их близких, что сегодня в три часа дня состоится первое коллективное посещение КИТА, выставленного для всеобщего обозрения на Ташмайдане. Выступление в три ноль-ноль от нашего подъезда. Опоздавших не ждем! Убедительная просьба ко всем товарищам — не брать детей ввиду возможной давки. Разрешается привести не более двух членов семьи.

Меня никто не пригласил. Даже дядя Милош. И все-таки я мог пойти, потому что в объявлении сказано: «Всем! Всем! Всем!» Надо побыстрей сходить в столовую, проглотить остывшую фасоль и вернуться обратно. Я бы даже успел забежать домой и взять с собой хозяйку (вместо родни) или пригласить Десу. (Хотя нельзя быть эгоистом — надо повести сестру и ее девочку.)

Но уже по пути к столовой я понимал совершенно очевидную невыполнимость этих пустых фантазий. Мне было бы просто невозможно, съежившись до величины маковой росинки, посрамленному, незаметно втиснуться в задние ряды ликующих, торжественно настроенных сослуживцев, с гордо поднятой головой ожидавших в строю минуты выступления: дети с цветами, женщины, возбужденные и принаряженные, мужчины в темных костюмах. При этом кто-нибудь, увидев меня в колонне, обязательно крикнет: «Посмотрите, а вон и наш Раде пришел!» Нарочно крикнет, чтобы обратить на меня внимание и смутить. Впрочем, кто знает? Может, кричать и не будут, даже напротив, постараются ничего не заметить, совсем как в добропорядочном обществе, где обходят молчаливым презрением всякое неприличие и постыдство. Но так или иначе, я буду унижен памятью недавнего неверия. Я буду посрамлен уже самим своим присутствием здесь, я — маловер и скептик. И только очевиднее изобличу себя несвойственной мне преувеличенной болтливостью и наигранной веселостью или, что еще того хуже, угрюмой замкнутостью. После недавних моих высказываний все поймут, что я здесь не по велению сердца, а вынужден лицемерить. И вот, раньше или позже, а возможно, даже на первом собрании при обсуждении проведенного мероприятия найдется оратор, который в завуалированной или открытой форме скажет, что посещение кита надо считать одним из наиболее значительных и удачных мероприятий, несмотря на то, что имелись отдельные скептики и маловеры, которые пытались пошатнуть возникший интерес к киту и только тогда, когда энтузиазм и вера победили и все было организовано другими, решились примкнуть к остальным. «Но мы здесь не собираемся укорять этим товарищей, так как считаем, что малодушие их и без того довольно наказано тем, что в минуты нашего торжества они не могли чистосердечно разделить нашу радость». И это истинная правда, ибо тот, кто с самого начала не стал его ярым поборником, не сможет им стать никогда!

Но не это мешало мне уступить; не одно только нежелание показать, что и меня перетянула все-таки другая сторона, заставило меня отказаться от посещения кита. Главное было в том, что в самый первый день восстановило меня против него. Просто я хотел остаться самим собой, человеком свободного выбора, и не быть ни Цаной, ни дядей Милошем, ни хозяйкой, ни китом, ни всеми вообще. Но поскольку я сразу в него не поверил, теперь я не желал сдаваться из чистого упрямства. Непостижимый внутренний протест побуждал меня еще ребенком, услышав хор восторженных похвал по какому-то поводу, сейчас же кричать, что это гадко. Меня, бывало, так и подмывает разрушать крепости, построенные из песка другими детьми, петь, когда они что-нибудь слушают, и свистеть, когда все поют, пока наконец — как я и предвидел, но все равно не мог себя побороть — им не надоест сносить мои выходки и они меня не поколотят. Добившись своего, я удалялся, оскорбленный, обиженный и вместе с тем гордый. В душе все же досадуя на то, что не сумел обуздать свой вздорный нрав.

Вот так и теперь. Дядя Милош по-хорошему меня предупредил, но я продолжал гнуть свое. Я оторвался от людей и рисковал нажить еще более крупные неприятности, и тем не менее я уже шел домой боковыми улицами. По пути я разглядывал прохожих и тешил себя мыслью, что есть еще люди, сохранившие рассудок, вот они спешат по своим делам, они не разучились радоваться жизни, улыбаться и думать о чем-то своем. Но таких встречалось все меньше. Магазины были закрыты, кафе опустели. В этот послеполуденный час город насупился — затаился в ожидании драматических событий.

На нашем подъезде было вывешено большое объявление:

ЛЕКЦИЯ НА ТЕМУ: «КИТ»

С ПОКАЗОМ ДИАПОЗИТИВОВ;

НАЧАЛО В ВОСЕМЬ ЧАСОВ ВЕЧЕРА,

ЛЕКТОР — ПРОФЕССОР,

СПЕЦИАЛЬНО ПРИГЛАШЕННЫЙ

НАРОДНЫМ УНИВЕРСИТЕТОМ

Хозяйки дома не было. Не было и квартирантов: студента из закутка для прислуги и телефонистки, старой девы, разделявшей комнату с хозяйкой. На столе в холле на видном месте лежала записка: «Ушла смотреть кита». В моей комнате меня ожидало приглашение — домовый совет призывал к шести часам явиться на собрание по поводу организации коллективного посещения кита. «Явка обязательна», значилось в конце, но это был безликий текст стандартного бланка.

Я разделся, лег и накрылся одеялом: решил сказаться больным. Меня и правда знобило, во всем теле была ломота, и потому до самого вечера я не выходил из комнаты.

Первой вернулась с работы телефонистка. Через час пришла хозяйка, и я слышал их разговор за стеной.

— Потеряла полдня, а на выставку так и не попала. Все забито школами и организациями, — жаловалась барышне хозяйка. — А этот наш дома? — спросила она и, понизив голос, что-то еще добавила в мой адрес, надо полагать не слишком лестное. Барышня возражала, ссылаясь на то, что в комнате у меня темно и тихо.

— А может быть, и он пошел к нему, — высказала предположение она.

— К нему? — откликнулась пораженная хозяйка, но тут же заявила непреклонно и веско: — Ну нет, не может быть — этот не таков!

И я впервые подумал о том, что, хотя многие меня корят и осуждают, в действительности им мое упорство на руку. Ибо сами они приобретают вес в сравнении с моей отсталостью и косностью. Ведь если бы все, решительно все были на стороне кита, тогда какая бы была в этом особая заслуга?!

Потом я слышал, как хозяйка с барышней Цицей ужинали и собирались уходить. Наверное, на лекцию. Хлопнула дверь, и в квартире снова наступила тишина. Слышался только топот шагов на лестнице — другие жильцы тоже спускались вниз. Наконец все замолкло. Я вспомнил, что говорила обо мне хозяйка, и подумал — быть в моем положении, возможно, не так уж и плохо. Эта мысль несколько утешила меня, и, согревшись в постели, я вскоре заснул и не слышал, как пришел студент, а за ним хозяйка и барышня Цица.

Утром в канцелярии я почувствовал какую-то разительную перемену. Люди притихли, подобрели, присмирели. О вчерашнем посещении кита не вспоминали. В комнатах воцарилась тишина; уткнувшись в ведомости, служащие прилежно трудились в отличие от предыдущих дней. Со мной обходились весьма любезно и мягко. Печать умиротворения, легкой усталости, сладкой истомы — последствий удовлетворенных желаний — лежала на всех. Я разглядывал их с любопытством, точно молодую после первой брачной ночи. Как перенесших большое жизненное потрясение. И они держались замкнуто и отчужденно, как бы тая от посторонних взглядов сильное, глубокое переживание. Они оберегали его, как берегут сокровенную тайну, прятали глаза, не желая выдать свои чувства. Значит ли это, что они насладились наконец китом? Досыта на него насмотрелись? Не обманул ли он их ожиданий и оказался ли он достаточно огромным, черным, страшным чудовищем, внушавшим трепетное благоговение? Довольны ли они теперь и надолго ли успокоятся? А может, на этом все и кончится? Эти вопросы теснились в моей голове, пока я наблюдал их непроницаемые, холодные лица, не дававшие мне никакого ответа.

Я выжидал целое утро. Итак, на всякое чудо дивятся три дня, ликуя и злорадствуя, думал я! Насмотрелись, налюбовались, что же дальше? Другие тоже увидят и тоже утихомирятся. Все мы верим только своим глазам, и ничто так не убеждает, как собственный опыт. И сколько бы родители ни предостерегали детей — напрасно, не поверят, пока не расшибут о стенку лоб. Может быть, и мне не стоило противиться? Своим сопротивлением я только разжигал любопытство. Ребенок и тот не поверит, что огонь жжет, пока не приблизит палец к пламени. Так рассуждал я сам с собой и был готов… на что же я был готов? То прощать, укоряя себя, то мстить, торжествуя. И уже собрался было что-то сказать им по поводу кита, что-то язвительное и злобное, спросить, сыты ли они своим чудом и кто из нас оказался прав? Но едва я открыл рот, разыгралась сцена, окончательно сбившая меня с толку, и язвительные слова, чуть не слетевшие с моих губ, застряли у меня в горле. Было около часу дня, когда в нашу комнату вошла старшая инспекторша по фамилии Марковичева, которая работала этажом выше, в «Югожите». Она пошепталась о чем-то с Цаной, и та обвела всех нас взглядом, словно строй солдат. Потом открыла дверь в другую комнату и крикнула с порога, упершись в бок рукой:

— Протич!

Протич, наш служащий, вскочил с места, вытянулся, словно на смотру, и гаркнул:

— Я!

— Станое! — продолжала выкликивать Цана. Наш курьер Станое, оказавшийся в комнате, откликнулся, став по стойке «смирно». Цана сделала паузу, а потом отчеканила: — Сегодня коллектив «Югожита» организует посещение кита. Вы будете их сопровождать как опытные в этом деле товарищи.

Может, мне только показалось, вероятнее всего, это именно так, но мне почудилось, будто они выпалили дружно:

— Есть, — и прищелкнули каблуками.

— В три часа, — уточнила Цана, и тощая строгая чиновница с верхнего этажа удалилась, а я подумал: «Вот как!» — невероятно радуясь тому, что ничего не успел им сказать. Не слишком уютно чувствовал бы я себя сейчас.

Все остальное время мы трудились молча, а когда после обеда я возвращался домой, то видел издали, как югожитовцы собирались у подъезда, выстраиваясь рядами. Увлечение китом принимало неприятный оборот чего-то военизированного, обязательного и опасного. И даже отдаленно не напоминало мне невинную забаву, как это было еще утром. В нем вырисовывался некий порядок, система, его подчиняли дисциплине. Наша канцелярия за одну ночь вознеслась к высотам главного командования с Цаной в обойме предводителей.

4

События последующих дней становились все более волнительными.

Газеты неустанно сообщали о росте числа посетителей выставки. Их бывало до пятнадцати-двадцати тысяч ежедневно, а это красноречиво свидетельствовало о том, что за один месяц, в течение которого кит будет демонстрироваться в нашем городе, его едва ли смогут увидеть все белградцы, ибо приходится учитывать тот факт, что каждый посетитель задерживается у экспоната в среднем тридцать минут, пропускная способность пяти существующих входов весьма ограниченна, пространство выставки, равное стольким-то и стольким квадратным метрам, вмещает всего лишь несколько сот человек — все это точно подсчитал досужий репортер.

Если учесть возможный перерыв в работе выставки по причине дождей и ветров, как и стремление граждан увидеть кита по нескольку раз, и присовокупить сюда же до тридцати тысяч ежедневно прибывающих в Белград приезжих, наплыв которых обещает увеличиться в эти дни за счет жителей пригородов и окрестных деревень — подавляющая часть их, без сомнения, тоже захочет побывать на Ташмайданской площади, — тогда окажется, что месяц — ничтожно малый срок и необходимо, чтобы срок этот был продлен. Между тем в связи с огромным интересом к киту всей страны вопрос о продлении выставки может встретить известные трудности… и так далее, и так далее.

Это и подобные известия вызвали в городе панику. Публика испугалась, что не успеет посмотреть кита, и еще яростней стала ломиться на выставку. Страсти накалило еще и то, что в первую же неделю пребывания в городе кита допуск на выставку был прекращен на несколько дней подряд или сильно ограничен. Один день ее резервировали деятели культуры и искусства, главным образом художники, делавшие зарисовки с натуры. Следующие два дня кита снимали киноработники. Затем выставку посетили директора предприятий, представители различных организаций и общественности, проходившие по пригласительным билетам. Таким образом уйма драгоценного времени была потеряна, пропускная способность выставки упала, план нарушился, а пригласительные билеты прямо-таки свели народ с ума. Уж если такие люди посещают выставку и на нее невозможно попасть, значит, там действительно есть на что посмотреть. И ко всеобщему любопытству, и так уже достаточно подогретому, прибавился еще один мощный побудитель — ощущение общественной значимости и престижа. Попасть на Ташмайдан в числе первых приобретало теперь общественное значение, и лишь принадлежащие к избранным кругам приобретали право с первых дней пребывания чудовища в городе делиться впечатлениями о нем на основе личных наблюдений. По тому, каким образом и в какую очередь получены билеты в те первые дни, обладатели их определяли и оценивали свои позиции, виды на будущее (хотя бы ближайшее), свои шансы, свое положение в обществе и репутацию. Наплыв посетителей был столь велик, что не обошлось без происшествий, правда незначительных, если не считать, что одного пенсионера задавил автомобиль, после чего печать предложила, вырвав это дело из власти стихийности, упорядочить процесс посещения кита. Однако проведенное вслед за тем распределение билетов между учреждениями и предприятиями еще больше перегрузило выставку и вызвало нервозность и сутолоку.

Моя хозяйка оказалась первой жертвой. Прошло уже более десяти дней, а она так и не видела кита. Наша улица дважды ходила на экскурсию, но билеты доставались узкому кругу лиц. Часть билетов шла членам организационного комитета и их более или менее разросшимся семействам. Несколько билетов перепало пенсионерам, но моя хозяйка представляла частный сектор и всякий раз возвращалась домой с пустыми руками.

Сквозь сон я невольно слышал, как за стеной хозяйка изливала обиду своей квартирантке:

— Допустим, я частный сектор и опять же, по-ихнему, оппозиция, но ведь я равноправный гражданин, и они не имеют права лишить меня этого. Должен же человек что-то видеть. Это его законное право, право гражданина. И вообще, с какой это стати они его присвоили себе? Не их это собственность, не их изобретение. Родом он не наш, значит, и не наш подданный — не с нашим паспортом сюда приплыл. Да разве в наших условиях мог бы он этакий вырасти и выгуляться? Вон он сразу голову потерял, едва сюда сунулся, а ведь силища-то какая! Настоящий кит, что же тогда нам говорить, обыкновенным гражданам, частному сектору!

В этом духе моя хозяйка могла разглагольствовать хоть два часа подряд. Но, сознаюсь, я все время ее слушал затаив дыхание. Будь я менее щепетилен, я бы мог записать ее высказывания, которые произносились в запале, в четырех стенах и, естественно, не предназначались для посторонних ушей. При желании их можно было бы употребить ей во зло, но это не входило в мои намерения — я единственно хотел их использовать в своих целях, в борьбе против кита.

Дня два или три спустя хозяйкиной жилице посчастливилось получить на работе билет, и, пока она собиралась, между ней и хозяйкой вспыхнула перепалка. Я ждал, что наша застенчивая, робкая барышня, напоминавшая собственную тень и обитавшая здесь без прописки, а только по договоренности с хозяйкой, быстро сдастся. Но ничуть не бывало, — барышня обнаружила изворотливость и решимость; словно ребенок, которого уговаривают отдать драгоценную вещицу, случайно попавшую в его руки, она не поддавалась обольщениям и уговорам.

— Вы же сами, госпожа Стако, говорили, что такое увидишь раз в жизни! — отбивалась барышня, и напрасно хозяйка старалась убедить Цицу в том, что она-де еще молода и успеет вдоволь на китов насмотреться, да и вообще-то киты, видимо, куда чаще заплывают в наши воды, чем мы воображаем, и потом, членам профсоюзов наверняка дадут билеты для повторного осмотра кита, а если нет, так она, хозяйка, получит билет и вернет ей долг. Однако барышня искусно оборонялась, употребляя при этом единственное оружие недалеких, униженных и слабых — хитрость.

— Поверьте, я охотно сделаю для вас все на свете, но это просто невозможно. При всем моем желании невозможно! — твердила Цица, и мне представлялось, как она стоит, припертая спиной к стене, с билетом, хранящимся в недрах декольте, оберегаемого прижатыми к груди руками, готовая в случае нападения обороняться, кусаться, царапаться, звать на помощь. Хозяйка не отступалась. Они боролись за право увидеть кита, как за любовника две соперницы, не поделившие любовное письмо, спрятанное у одной за вырезом платья. Я приготовился вскочить с постели и броситься по первому зову на выручку Цицы, не потому, что она представляла собой слабую сторону и не из чувства симпатии к ней. Нет! Я считал свою хозяйку одним из главных зачинщиков всей этой кутерьмы с китом и с помощью Цицы хотел ей отомстить. Я стал опасаться, как бы барышня не сдалась, но в последний момент ей на ум пришла отговорка, которой по глупости своей она не воспользовалась сразу.

— Да и не могу я вам дать свой билет! — взвизгнула Цица. — Билет именной, а при входе проверяют документы. И кроме того, я иду со своим отделом! Надеюсь, вы не хотите, чтобы у товарищей создалось впечатление, будто мне до него нет дела.

Очевидно, хозяйка поверила, так как перестала упорствовать. Из-за стены до меня доносились запоздалые всхлипывания Цицы и хриплое дыхание хозяйки, переводившей дух, словно борец после упорной схватки. Затем Цица ушла, а хозяйка бросила ей вслед: «Ну хорошо же, хорошо!» — прозвучавшее самой страшной угрозой. Это был полный разрыв. Крушение всех надежд.

И в самом деле.

Хозяйка худела и таяла на глазах. Ее сжигал внутренний огонь. Теперь она редко сидела в холле, забросила свое шитье, да и заказчики куда-то исчезли. Обрезки на столе покрылись пылью, а выкройки пожелтели и свернулись. С Цицей она разговаривала сквозь зубы. О ките даже и не спрашивала. И каждый день ходила на Ташмайдан, надеясь перекупить билет, ибо поговаривали, что нашлись бессовестные субъекты, которые наживаются на ките, перепродавая билеты втридорога. Но то ли слухи были ложны, то ли хозяйка недостаточно ловка или цены на билеты оказались ей не по карману — так или иначе, но однажды она постучалась и в мою дверь.

Я вскочил с постели, застегиваясь и приводя себя в порядок, чтобы достойно принять женщину, и крикнул:

— Войдите, пожалуйста!

И она вошла — в своем черном фартуке, удрученная и заплаканная, точно вдовица, потерявшая на днях мужа, и еще с порога рассыпалась в извинениях за то, что прервала мой отдых, но надеется, ее простят великодушно, — изливалась она потоком любезностей, предшествующих, как правило, какой-нибудь просьбе. Стоя перед ней в одних носках (второпях мне не удалось нащупать домашние туфли) и взирая на нее сверху вниз, я предоставил ей лебезить передо мной сколько угодно, дожидаясь, пока она наберется храбрости. Наконец она решилась; и, видимо, далось ей это нелегко.

— Господин Раде! — проговорила она. — Я знаю, вас не интересует кит. То есть вы не рветесь попасть на эту выставку, — поправилась она. — Вы — житель Приморья и, может быть, имели возможность наблюдать его, так сказать, в его родной стихии, в море, вот я и подумала, не окажете ли вы мне огромную любезность, уступив свой билет — если вы его, конечно, не использовали, — за что я была бы вам чрезвычайно признательна.

Она так унижалась из-за кита, что я готов был ее пожалеть. До сих пор она не сумела достать билета и еще не видела кита, но молчала об этом, стыдясь признаться. И вот теперь она изворачивалась передо мной и хитрила, а я не мог отказать себе в удовольствии еще и еще продлить ее мучения. Снизу по босым ногам от пола поднимался неприятный холод, но это не могло мне помешать держаться перед ней с солидной и представительной важностью. Многозначительно откашлявшись и выпятив грудь, я заговорил, внушительно растягивая слова.

— Уважаемая госпожа, — сказал я. — Я охотно пошел, бы навстречу вашим страстным пожеланиям, если бы это не было для меня абсолютно невозможным. В конце концов, я мог бы достать билет или уступить вам свой, если бы… — тут я должен был подхватить свои брюки, возымевшие намерение съехать вниз, — …если бы моя совесть и мои принципы позволили мне поступить подобным образом. Как вы изволили сами отметить, я был и остаюсь противником Кита. — Видимо, не следовало открыто в этом признаваться. Битва не окончена. Но еще вчера раздавленный морально, сегодня я по непростительному легкомыслию увлекся ораторским пылом и, приободренный падением хозяйки, вынужденной обратиться ко мне с просьбой, как бы утратил ощущение реальности. — Повторяю — я по-прежнему принадлежу к числу немногих людей, не охваченных истерией, сохранивших трезвый ум и самостоятельность суждений. И почитаю своим долгом вразумлять других, насколько это возможно, да и кем оказался бы я в своих собственных глазах, если бы проповедовал одно, а поступал по-другому. Поверьте, дело вовсе не во мне и не в ките. В конце концов, что такое кит как не дохлая рыба. И почему бы мне не пойти на него поглазеть? Как свободный человек, я волен поступать, как мне заблагорассудится. Но я не стану этого делать! Не потому, что это так уж плохо — посмотреть на какого-то кита, который скоро начнет смердеть. (На всякое чудо три дня дивятся, на кита — месяц, а потом его как не бывало!) Вы спросите меня — что за беда, если на него поглядит несколько тысяч человек, что в том плохого для меня или для них? Но в этом-то и заключается суть. Ведь если сегодня люди рвутся к киту, завтра они помешаются на чем-нибудь еще, на какой-нибудь дьявольщине или, может быть, на золотом тельце, — добавил я значительно.

Я ожидал, что хозяйка рассвирепеет и снова произойдет неприятная сцена. Но то ли убаюканная моей длинной речью, то ли оттого, что рухнула еще одна надежда добыть билет и увидеть кита (единственного кита в ее жизни), хозяйка, понурив голову, со слезами на глазах, волоча ноги в старушечьих шлепанцах, уничтоженная, сгорбленная и как-то сразу одряхлевшая, без слов вышла из комнаты.

Противоречивые чувства боролись во мне. Здесь, в этой комнате, начались мои унижения. Здесь впервые именем кита оскорбили мой слух, и мне казалось справедливым отсюда увидеть его близкий конец. Я должен был бы упиваться своей первой победой — тогда ведь я не знал, что меня ожидает, — но вместо ликования меня охватила тоска. Свесив ноги, сидел я на постели. И готов был в чем-то себя укорять. Вправе ли я навязывать свои вкусы и подгонять всех под единую мерку?

Почему люди в своих поступках должны копировать меня и поступать в соответствии с моими желаниями? Люди не по выкройке скроены. Не всем идет одно и то же платье, и разве я, борясь против кита, что выставлен на Ташмайдане, не предлагаю им взамен некоего своего кита? И что мне надо от этой старой женщины? Что осталось у нее в жизни? На что ей надеяться? Чего ждать? Разве что время от времени упиться видом какого-нибудь кита и восторгаться им.

Но недолго пришлось мне тешиться размышлениями о судьбах других. В тот же день я получил суровый и горький урок, заставивший меня обратить взоры на свою собственную судьбу.

После длительного перерыва я отправился навестить свою сестру. Захотелось повозиться с маленькой племянницей, но было и другое, сокровенное и более эгоистичное желание — отдохнуть в тихом домашнем уголке, разрядиться после нервного перенапряжения последних дней, которого мне стоило мое решение категорически пресекать всякие попытки заговорить со мной про кита и вообще при мне касаться этой темы. Я расположился возле теплой печки, в кресле, давно уже признанном собственностью «дяди Рады», и наслаждался чистотой и уютом. Но не прошло и получаса, как я непостижимым, непонятным для самого меня образом оказался втянутым в разговор о ките. Обнаружилось это лишь после того, как я в запале случайно задел девочку рукой и она расплакалась. Это меня отрезвило и помогло осознать, что я держал горячую обвинительную речь против целого света, доказывая своей сестре, что только я один прав. Я было рванулся к девочке, желая приласкать и утешить ее, но она разрыдалась еще громче и кинулась к матери, ища защиты. Мне стало ясно, что плакала она не оттого, что я ее ударил; ее испугали непонятные ее детскому разумению ожесточение и ненависть, которыми дышали мои речи. Сестра увела девочку в другую комнату, села напротив меня — умная, красивая, сознающая свое превосходство женщина — и стала читать мне мораль.

— Что с тобой? — говорила она. — Ты как безумный только и знаешь, что твердить про этого кита. Чем он тебе мешает? Я наконец поняла: все дело в том, что ты стареешь. Ты стал консерватором, сухим, желчным, ворчливым консерватором, не способным воодушевиться, загореться чем-нибудь. Увлечься без памяти. Консерватором, который только и мечтает о том, чтобы все вокруг остановилось, окаменело, которому претит все новое, потому что новое напоминает, что его дни уходят, меняются времена и люди тоже. И ты борешься не против кита, не против моды, истерии и заблуждений, милый мой, ты защищаешь тишину, покой, неподвижность; старческий покой и мертвую неподвижность. Себя защищаешь, братец мой, себя!

Этого еще недоставало! Отеческих наставлений о том, что, не противясь неминуемому приходу старости и смерти, следует искать омолаживающего растворения в других, в нем черпать силы и бодрость и находить обновление.

— И наконец, позволь узнать, — продолжала сестра, — кто дал тебе право предписывать людям, как им жить? Что делать, как развлекаться, кого любить? И хороша бы была эта жизнь, если бы ее регламентировал такой черствый, твердокаменный сухарь, как ты. Да я бы первая отказалась от жалкого существования, лишенного радостей, волнения, перемен и потрясений.

У меня не было ни сил, ни охоты за себя постоять. Я ушел скрепя сердце, несчастный, непонятый, чтобы не далее как на следующий день услышать от Десы такие же упреки.

Муж Десы находился в отъезде, и мы чувствовали себя в полной безопасности. Я совсем по-домашнему завалился на диван и намеревался было снять пиджак и ботинки, когда из кухни, неся кофе на подносе, появилась Деса и сказала, что нечего мне разоблачаться, потому что мы отправляемся сейчас же смотреть кита. Ей, видите ли, удалось раздобыть два билета.

— Я так рада, — говорила она. — В кафе показываться нам опасно, зато мы прогуляемся до Ташмайдана. В толчее нас никто не заметит, а если даже кто-то и увидит, мы могли случайно встретиться. Мне так хочется хоть когда-нибудь вырваться с тобой из этих стен и побыть на людях!

Как мило с ее стороны сказать мне такие слова! Я благодарен ей также и за то, что она испытывала подобные чувства, но откуда взяла она билеты, спрашивал я себя, а поскольку верность и постоянство не были сильной стороной ее характера, то опасался, что Деса получила билеты не слишком желательным для меня способом, и принять их, конечно, не мог. Кита я тоже смотреть не хотел, однако не решался прямо ей сказать, не надеясь, что она поймет, а объяснять все с самого начала было невмоготу. И потому использовал билеты для ревнивых подозрений и упреков. Она, чертовка, искусно отбивала мои атаки. Билеты достала ей приятельница, а тут уж ни к чему не придерешься. Я только того и добился, что испортил настроение ей и, разумеется, себе. Дело дошло до ссоры и крепких слов. Скверной ссоры и скверных слов. Я заявил ей, что она бессовестная женщина и подколодная змея; она обозвала меня тряпкой. После войны все вышли в люди, а я — ни тебе директор, ни начальник — жалкий мелкий чиновник, канцелярская крыса. Вечно ношусь с какими-то глупыми выдумками, а люди тем временем делают карьеру и преспокойно обходят меня. И что я ей могу предложить, чтобы рассчитывать на ее верность? Кто я — такой раскрасавец или уж очень молодой, располагаю машиной, или получаю посылки из-за границы, или перекупщик, или спекулирую на черной бирже и не знаю, куда деньги девать? Если бы я слушался ее и извлекал из жизни хоть какую-нибудь пользу для себя, как это делают другие, и если бы, в конце концов, действительно ею дорожил, то давно придумал бы что-нибудь, чтобы вытащить ее из этого кошмара и освободить от ненавистного мужа… Она плакала, но, увидев, что я застегиваюсь, кинулась удерживать меня, однако и для моего непритязательного вкуса всего сказанного было более чем достаточно. Я отстранил ее весьма бесцеремонно и вышел, хлопнув дверью. Таким образом, и с этим было покончено.

В канцелярии дела обстояли не лучше. Давно миновали чудесные мирные дни дружелюбных бесед о ките. Тогда я сходил за оригинала, отставшего от времени, и служил мерилом того, насколько сильно обогнали меня в своем развитии другие, ибо, если бы на свете не водились трусы, не было бы героев и борцов. Теперь мое упорство мешало им. Я был не только старомоден, но и против моды и являл собой наглядный пример инакомыслия, а этого они никак не могли перенести.

Все от меня отвернулись. Я не получил ни прибавки к жалованью, ни обычных премиальных после балансового отчета. Раньше поговаривали, что я поеду в заграничную командировку, теперь об этом забыли и думать. Зато пересадили на время в боковую комнатушку, желая якобы создать мне более спокойную обстановку для работы, а в действительности убрали с глаз долой. Некоторые перестали замечать меня при встречах, а вышестоящие чиновники делали вид, что не узнают, и даже Общество трезвенников не выбрало меня в новое правление.

И они тоже были опьянены китом.

5

Между тем я втайне жаждал увидеть кита и уже давно в кармашке для часов хранил помятый и истертый билет на выставку. Но пойти туда не решался: стеснялся себя и других. Не хотелось признать свое поражение, и, кроме того, удерживала боязнь попасться на глаза кому-нибудь из знакомых. Для себя я придумывал хитроумные оправдания — известно ведь, что никого мы не обманываем с такой изобретательностью, как самих себя. Мне, видите ли, необходимо изучить своего врага, то есть кита, и путем непосредственных наблюдений выяснить, насколько сильно захватило людей это наваждение, этот психоз. Словно бездомный пес из породы линялых рыжих дворняг, что забрел с окраины в город и, опустив облезший хвост, вытянув мокрый нос, рыщет возле калиток и помойных ям, пытаясь что-то вынюхать, так с некоторых пор и я пристрастился бродить, то отправляясь в свои скитания сразу после обеда, не заходя домой, то на минуту ложась, чтобы сбить с толку хозяйку, а потом выбираясь крадучись на улицу.

Сначала я держался своего района, разглядывал лица проходящих мужчин, женщин и детей, оборачивался им вслед, гадал, кто они такие, чем занимаются, и составил себе примерное представление о том, какой сорт людей наиболее рьяно посещает выставку и какой возраст больше других поддался китовой моде. Но с течением времени круг моих интересов расширялся — у меня появилась потребность останавливать моих подопытных и обращаться к ним с самыми разными вопросами, как, например: где находится такая-то улица, который час, как лучше пройти на Ташмайдан, стараясь после этого завязать с ними беседу. Какого только народа не встретишь на улице! Каких только ответов я не получал! Но все это меня мало интересовало. Подобно судебному следователю, подобно страстному следопыту, я стремился поскорее перевести разговор на кита. Видели ли его уже? Понравился ли он им? Какое они о нем составили мнение? Иные сетовали, что видели его лишь однажды, другим посчастливилось посетить выставку неоднократно, и они гордились этим вроде передовиков производства. Какой-то старик заявил, что это долгожитель, иной раз достигающий двухсотлетнего возраста. Мальчик сказал, что хотя киту пять лет, а он уже сильнее всех ребят их класса. Бедняк без пальто высказался так: этот мороза не боится, у него добрый метр сала. Женщина: вот это мужчина! Домашняя хозяйка: в нем пятьдесят тонн чистого мяса! Словом, каждый по-своему оценивал его, применительно к своей судьбе, своей жизни, своим горестям и мечтам. В результате я пришел к заключению, что не было такого человека, который так или иначе не думал бы о нем и не помнил. Он владел безраздельно людьми!

Непреодолимое влечение заставляло и меня, сужая круги, подбираться к нему все ближе и ближе. Бесконечно плутая вокруг Ташмайдана, от Теразии до Звездары, от здания Скупщины до Дуная, в метель и ветер, в стужу, в гололедицу и слякоть, в туман, дождь и оттепель, губя свою шляпу и единственное пальто, в ботинках, пропускающих воду, а потому с постоянно мокрыми ногами, пересекал я колонны людей, безостановочно двигавшихся в одном направлении — к заветной точке на Ташмайдане. На некоторое время отдаваясь течению, я потом выбирался из непрерывной лавины, переходил на другую улицу и вливался в новый поток. И всюду, неотвратимо, неторопливо, как в похоронной процессии, текли и текли к киту людские толпы. Где зарождаются они, где растворяются, какой дорогой возвращаются назад, да и возвращаются ли вообще — спрашивал я себя. Тут были и старозаветные белградцы: старики в черных пальто и черных шляпах, сгорбленные, опираясь на палки, степенные и важные, медленно шествовали они тротуаром к Ташмайданскому логову, переговариваясь между собой; старухи в народных одеждах, ведомые под руки снохами и внуками; албанцы; лесорубы, прихватившие с собой свой инструмент; крестьяне из окрестных деревень с заплечными котомками и бидонами, в которых утром привозили на продажу молоко; школьницы и школьники; солдаты; железнодорожники и чиновники. И все это, словно увлекаемое течением, двигалось вперед, и чем ближе к цели, тем стремительней становился поток и тем труднее было выдержать его напор, преодолеть его, не дать подхватить себя, унести.

Вдоль прилегающих улиц, на тротуарах, словно под рождество или на ярмарке, разложили свои лотки и корзины торговцы. Книги, газеты, сонники и фотографии; картины с изображением моря, китов и кораблей в штормовых волнах; жареные китайские орешки, кукуруза, семечки — мостовая усеяна шелухой; печеные яблоки в сахаре, лимонад, фруктовая вода и буза; и даже бог весть зачем и как попавшие сюда кладбищенские свечи, изукрашенные белыми и красными ленточками, и бумажные цветы. Невесть откуда понабравшиеся нищие, кланяясь, протягивали навстречу идущим ладони и шапки, но те не замечали их, погруженные в свои мысли, влекомые общей целью. Захваченные общим движением старики, старухи, женщины и дети, солдаты и пильщики дров, водители трамваев и железнодорожники, крестьяне и крестьянки в национальных костюмах, интеллигенты и городская беднота. Мелькали черные старомодные шляпы, береты и кепки, пестрые крестьянские платочки и зеленые шляпки городских барынь, детские капоры и фуражки военных с околышами. И все это стремилось к киту.

Неутомимо шагал вперед и я, толкался среди людей, заводил разговоры и на полуслове обрывал их, избегая и прячась от знакомых. Я обкрадывал этих людей, будто вор-карманник, крал, присваивая себе чужие ощущения, и все ждал, что вот-вот кто-нибудь схватит меня за шиворот, тряхнет и спросит, с какой стати я здесь верчусь, если не иду смотреть кита.

Между тем я незаметно для себя оказался как-то совсем рядом с самым его обиталищем. Ноги скользили по грязному месиву, толпа напирала сильнее. Я снова перешел на соседнюю улицу и неожиданно выбрался на площадь.

Казалось, миллионы черных муравьев, полчища африканских термитов, наползая друг на друга, переваливаясь и падая, словно на трупе, который они облепили, кишат на площади и, снося и пожирая все на своем пути, подкатываются под высокие скользкие, словно навощенные стены, угрожая перевалить через них. Шарканье ног, гудение толпы создавали полную иллюзию шороха и шелеста гигантского муравейника. И, как осажденная крепость, возвышалась над черной толпой желтая стена, огораживающая пространство вокруг кита.

На какое-то время я окаменел. Во мне стучало сразу множество сердец, они выбивали глухо дробь, подобно негритянским барабанам, они били, нагнетали тревогу, неумолимо наращивали темп перед последним, роковым ударом. Оглушенный перестуком деревянных палочек, я не слышал ни людского говора, ни шума вокруг. Только частый, отрывистый стук сердец. И вдруг как обухом хватило: здесь, за стеной, был кит — ГИГАНТСКИЙ КИТ, прозванный БОЛЬШОЙ МАК! И пробки вылетели из моих ушей — в них хлынул рев толпы, многократно умноженный, оглушающий, точно грохот и лязг машин в трюме идущего корабля. Голова вдруг закружилась — сейчас меня сотрет могучий ревущий вал в порошок, затянет и понесет Гольфстримом в жерло страшного водоворота, туда, за высокие желтые стены, в капище КИТА.

Владычество его длится уже две недели, владычество огромного чудовища над беззащитным городом. Дракона, подобного тому, какого победил святой Георгий, — чудовища, ежедневно пожиравшего тысячи мужчин, женщин, стариков и детей. Я видел, сколько их стекается сюда — бессчетные колонны, непрерывным потоком вливающиеся в черные зевы входов, в пасти многоголового дракона. Безропотно, послушно, без протеста, без отпора.

Я схватился за кого-то, чтобы не упасть. К счастью, это был высокий, сильный, здоровый солдат. Он меня поддержал.

— Что с вами? — спросил он. — Вам плохо?

— Да, — подтвердил я. — Какая-то слабость.

И тогда он сказал:

— Вернитесь, это не для вас. Рискованно.

Я с благодарностью взглянул на него, а он, проводив меня до первого угла, назидательно заметил:

— Другое дело я. Парень я здоровый, и к тому же солдат; мне это можно.

Он ушел. А я, побитый и сломленный, не оборачиваясь, поплелся прочь. Поджав хвост.

6

Дня два или три спустя к киту был открыт свободный доступ. Газеты поместили короткое сообщение, но прочли его все:

ПОСЛЕДНИЕ ВЕСТИ О КИТЕ!

ОГРАНИЧЕНИЯ СНЯТЫ

С ЗАВТРАШНЕГО ДНЯ ВХОД СВОБОДНЫЙ!

ПРИЗЫВАЕМ ГРАЖДАН СОБЛЮДАТЬ ПОРЯДОК

«В связи с ростом спекуляции и перепродажи билетов в последнее время было арестовано значительное число правонарушителей. Установлено, что в основном это лица без определенных занятий, принадлежащие к частному сектору, из бывших собственников, неоднократно привлекавшиеся к ответственности за всякого рода махинации. Расследование показало, что спекулянты подкупали билетеров, нанимали детей, заставляли их часами простаивать в очередях у касс и, получая таким образом по нескольку десятков билетов в день, сбывали их затем по двести динаров за штуку. В результате произведенного обыска у одного из них было обнаружено сто билетов. Преступники понесут заслуженное наказание. В целях прекращения подобных злоупотреблений по договоренности с дирекцией выставки принято решение отменить административное распределение билетов и установить свободный вход.

Мы попросили дирекцию высказать свое мнение о том, как отразится эта мера на интенсивности посещения выставки. Приятный женский голос ответил нам по телефону, что, надо думать, количество посетителей возрастет. Между тем в беседе с нашим специальным корреспондентом представители милиции и контролеры заявили, что бесперебойной работе выставки может способствовать дисциплинированность и сознательность самих посетителей».

Это было в субботних газетах. Между тем погода портилась, наступала пора последних мартовских метелей. Резко похолодало, подморозило. Небо хмурилось, тротуары и мостовые почернели от шлака, которым посыпали улицы, и копоти, оседавшей на снег.

В воскресенье рассвело поздно. Мрачное небо низко висело над городом. Было совсем темно, когда зашевелились обитатели нашего дома. В моей квартире, надо мной, внизу — на всех этажах. Проснулся и я. Беспокойно повертелся с боку на бок. Открыл глаза. Под дверью хозяйкиной комнаты виднелась полоска света. Я встал, подошел к окну. На улицах ни души — ни людей, ни машин. Но в окнах уже горел свет, как в будничный день, когда все торопятся на работу. Я оделся в полумраке, но в ванную пойти не решился. Сел в кресле у окна и стал ждать. Вскоре хозяйка с барышней ушли. Из всех квартир, словно вода по водосточным трубам, стекал по лестнице народ. Потом в доме водворилась тишина, зато на улице под моим окном человеческое море плескалось и билось о стены домов. Я глянул вниз. Население нашей улицы выстраивалось в шеренгу. Я подождал, пока они двинутся, а когда звуки шагов замерли за углом, заскочил в ванную, наспех привел себя в порядок и торопливо сбежал вниз по лестнице. На одном дыхании. Ни разу не вспомнив про прежнее свое решение. В таких случаях самое лучшее — позабыть.

Выйдя из дому, я сейчас же свернул на соседнюю улицу. Пока меня не узнали, не схватили, не линчевали. Боковыми уличками стал пробираться к Теразиям.

Небо опустилось на крыши домов. В густом мглистом воздухе кружились редкие снежинки. Было то же неприятное чувство, какое бывает, когда ранним зимним утром, невыспавшийся, окажешься на улицах еще не пробудившегося города.

С Балканской и с вокзала текли людские толпы. На улицах горели фонари, троллейбусы не ходили. Не видно было и продавцов газет. Словно звезды на заре, постепенно бледнели голубые витрины еще запертых магазинов. Люди ежились в зимних пальто. Не весело им. Не празднично. Лица строгие, сосредоточенно строгие и печальные.

Толпы текли Балканской, Призренской, Сремской, Князя Милоша и Коларчевой, со стороны Калемегдана и Славии, по Нушичевой и узкой Добриньской. Степенно, неторопливо. Медленной процессией. Большей частью по четверо в ряд. Осторожно продвигаясь скользкими, обледенелыми тротуарами. Здесь были и учреждения, и организации, институты, средние школы и восьмилетки. Заводские рабочие, крестьяне из близлежащих деревень и целые группы провинциалов. Через Теразии они устремлялись к Ташмайдану.

А день так и не разгулялся. Улицы окутывал холодный сумрак, темно-серое, грязное небо по-прежнему низко висело над городом, не пропуская света. Постепенно гасли электрические фонари. Но радости и оживления не прибывало. Не кричали продавцы газет, бездействовал транспорт — лишь изредка проедет роскошный автомобиль и тихо, не сигналя, скроется за первым поворотом. Кафе и рестораны закрыты. Монотонно звонят колокола; завывают заводские сирены; снизу, со стороны вокзала, доносятся гудки паровозов; никогда еще город не выглядел таким удручающе бедным, обшарпанным, запущенным и грязным, как в это утро всеобщего паломничества к киту. Может, люди по этой ненастной погоде нарочно надели старые башмаки и поношенные пальто. Но почему же тогда дома казались такими серыми, бесцветными, неприглядными, облезлыми? Все это напоминало мне голодный, осиротевший город времен войны.

Я незаметно пристроился к одной из колонн. Никто на меня не посмотрел. Люди молчали, глядя в спины шагавших впереди или себе под ноги. Когда путь преграждала другая колонна, останавливались и терпеливо ждали — безропотно, покорно, молча. В спокойной уверенности дожидались своей очереди. До каждого дойдет очередь. Даже дети не плакали и не донимали вопросами матерей. У них были строгие, серьезные лица, они чинно держались за руки взрослых. Ждали. Продвигались. И снова ждали. Молча. Лишь переступит с ноги на ногу какой-нибудь старик. Люди шли на заклание, сами не ведая того, отдавали себя на съедение прожорливому дракону, поджидавшему их к утренней трапезе в пещерах Ташмайдана, Но кто отважится их остановить, у кого хватит смелости сказать им правду! И у меня слова застыли в горле. Застряли в нем, не шли.

Уже когда проходили мимо парка, мне удалось укрыться за деревом. Я стоял, тяжело переводя дыхание. Отдышавшись, я зашагал, как бы прогуливаясь, и на тропе столкнулся с двумя стариками. Они выступали не спеша, выкидывая вперед свои черные палки. Поглощенные разговором, они не заметили меня. И их влекло на Ташмайдан.

— Грандиозно! — воскликнул один.

— Страшно! — отозвался второй.

Я пропустил их. Спустился Добриньской и боковыми улочками вышел к пристани. Под прикрытием высокого берега я почувствовал себя увереннее. Приметив портовый кабачок, не раздумывая завернул в него и заказал ракии. В тесном помещении сидели двое оборванных небритых грузчиков, загулявших, видимо, со вчерашнего вечера. Поднявшись из-за стола, они неверной походкой направились к двери. Один задержался возле моего стола, уставившись на меня налитыми кровью глазами, но товарищ потянул его за рукав.

— Ладно, не трогай его! Пошли смотреть кита! Посмотрим, какой такой оболтус пьет одну только воду!

Грузчики удалились, а следом за ними официант бесцеремонно выставил и меня:

— Закрываемся! Идем смотреть кита!

И я опять очутился на улице. У моста стоял пустой автобус; я влез в него, не зная, куда он идет и куда мне надо самому. Автобус развернулся и поехал на ту сторону реки. Я подсел к водителю — кроме меня, в автобусе никого не было.

— Вам куда? — спросил он.

— В Земун. Срочное дело! — солгал я.

— Понятно. Я тоже еще не сдал смену. Это последний рейс. И сразу же — смотреть кита.

Высадил он меня посреди города.

— Дальше не еду! — сказал он; я только молча прикоснулся рукой к полям своей шляпы. Автобус круто развернулся, обогнув сквер, и на полной скорости помчался назад, к Белграду, подскакивая на ходу и выпуская вонючий, едкий дым.

Я был совсем один на опустевшей улице. Гулкое эхо моих шагов говорило о том, что дома тоже пусты, покинуты. Город вымер. Люди ушли из него. Куда? Зачем? Какая угроза нависла над ними? От какой катастрофы бежали они?

Может быть, и меня подстерегает незримая опасность? — подумал я, охваченный безотчетным страхом. Я прибавил ходу. Побежал. Задыхаясь, словно обезумевший взлетел на взгорье, возвышающееся над городом, и только тут, под деревьями, почувствовал себя в безопасности и опомнился. Воробьи, которых я вспугнул, остановили меня и вернули к действительности. Единственные живые существа, попавшиеся мне на пути.

Я осмотрелся. Тихо. Подо мной лежал вымерший, покинутый Земун — ни звука не доносилось оттуда. Полная неподвижность. А там, за рекой, где раскинулся Белград, вздымались столбы черного густого дыма — дым поднимался из тысячи труб, над заводами и домами, сливаясь в темное, огромное облако, раздувшееся и вытянутое, словно исполинский кит. Тяжелое, угрожающее, нависло оно над городом, готовое погрести его под собой, задавить. Отравить, задушить своим черным дымом все живое, поглотить безвозвратно.

Дрожа от волнения и холода, я притаился, скорчившись на камне под деревом, и из своего укрытия, словно сова из густых ветвей, разглядывал город, над которым нависла смертельная опасность. «Началось! — думал я, не в силах унять дрожь. — Не говорил ли я? Не предсказывал ли? Не предрекал ли этот страшный конец!» И вспомнилось мне вдруг откровение Иоанна. Вот что там сказано: «И увидел зверя, выходящего из моря, и был этот зверь о семи головах, с десятью рогами, а на рогах его десять корон, и названы головы именами погаными». Так оно и есть — вышел из моря огромный кит, по прозванию Большой Мак, и поднялся над городом, ибо кто как не он тот зверь? И где тот, кто сможет сразиться с ним? О, кто имеет уши — да услышит! Кто имеет очи — да увидит! Проглотит он их, проглотит, а они не ведают, не знают, не чувствуют близкого конца.

Только я видел это со своего возвышения. Я провел здесь весь день, наблюдая за Белградом, курившимся дымом, и видел, как грозное, смертоносное облако все ниже опускалось над городом, катастрофически увеличиваясь в размерах, наливаясь и чернея. Только мне удалось вырваться и бежать, только мне удалось спастись, словно Ною во время потопа, словно Лоту из Содома и Гоморры. Ибо только я один с самого начала понимал, что такое этот кит. И пока угасал день, и сгущалась тьма, и облако все плотнее приникало к земле, подминая под себя трубы и крыши домов, я сидел на своем камне и с содроганием повторял: «КОНЕЦ СВЕТА! КОНЕЦ СВЕТА! КОНЕЦ СВЕТА!»

7

Потом наступило некоторое облегчение. Самое страшное миновало. Как-то само по себе. Ибо все исключительное, необычное быстро входит в привычку, приедается и становится обыденным и будничным.

Толпы любопытных по-прежнему осаждали кита. Организовывались экскурсии с сопроводительными лекциями. Вышел в свет роман о ките; один поэт разъезжал по предприятиям со стихами о море. Наш бухгалтер Станич, к пятнадцатому числу каждого месяца регулярно остававшийся без гроша в кармане, взялся, пользуясь затишьем в делах, подсчитывать выручку от продажи билетов на выставку. Какова она была за первые пятнадцать дней, какую сумму составила общая выручка, если исходить из расчета средней стоимости билета, равной пятнадцати динарам, и ежедневного количества посетителей, равного стольким-то и стольким-то тысячам человек. Если из полученной суммы вычесть расходы по транспортировке кита, типографские расходы, связанные с отпечаткой билетов, расходы на освещение выставки, содержание сторожей, контролеров и прочего, то и тогда чистый доход выражался в нескольких миллионах динаров. Кому принадлежат эти деньги? Рыбакам, отловившим кита, предприятию, организовавшему выставку, городской или государственной казне — вот что волновало Станича с его пустым кошельком. И хотя во всем другом он горой стоял за частную инициативу и против монополии государства, в данном случае усматривал страшную несправедливость в том, чтобы рыбаки захватили себе все эти миллионы. По его мнению, им следовало лишь оплатить время, затраченное на поимку кита, ибо, в конце концов, не их заслуга в том, что кит заплыл в наши государственные воды и завоевал такую популярность у людей.

Цана по-прежнему сохраняла за собой особое положение в канцелярии и не прекращала бурную деятельность, связанную с китом. С Десой я больше не виделся. Но слышал, что она чуть ли не каждый день в обществе какого-то хлыща приезжает в машине на выставку. Моя квартирная хозяйка снова принялась за работу, и в холле на столе, как встарь, появились ножницы, выкройки, обрезки, иголки, а на полу валялись обрывки ниток. Она отвечала на мои приветствия, хотя и не слишком любезно; по-видимому, она все еще не простила мне отказа достать ей билет. Я узнал от студента, что она так и не видела кита, потому что в воскресенье, когда выставку объявили открытой для всех желающих, было такое столпотворение, что наша хозяйка, женщина мелкорослая, поплатившись разорванным пальто, потерянной шляпкой и отдавленными туфлями, сумела углядеть разве что клочок неба над головой и ничего более — ну хоть бы кончик китового хвоста! Она в этом стыдилась признаваться, и студент просил меня не подавать вида, что я знаю об этом. Зато барышня Цица преобразилась. Она старательно прихорашивалась, накручивала волосы на бумажные папильотки и хихикала, встречаясь со мной в коридоре или в холле. Она обрела уверенность женщины, у которой есть друг сердца, — барышня Цица ежедневно наведывалась к киту.

Вот, пожалуй, и все! Теперь, когда кита видели все, когда Белград осмотрел его по нескольку раз, когда люди всласть о нем наговорились, в обществе не считалось уже хорошим тоном щеголять особыми познаниями из области китоведения и тем более похваляться посещением выставки.

Отношение ко мне окружающих не изменилось. Но прежнее ожесточение прошло. И в стремлении сломить мое упорство, и в желании извести, уничтожить. Ко мне притерпелись и видели во мне хронического больного, который сжился со своим недугом, отметившим его некоей печатью исключительности. Словом, меня оставили в покое.

Погода с каждым днем улучшалась. Да и пора — прошла уже половина марта, близился апрель, из-за серых туч выглянуло солнце, улицы очистились от снега. Пальто неожиданной тяжестью надавило на плечи, а кошки вылезли погреться на припеке.

За это время были произведены некоторые реорганизации. Я имею в виду отнюдь не наше учреждение, где реорганизации — явление столь частое, что, идя утром на службу, никогда заранее не знаешь, в какой отдел тебя переведут и чем заставят заниматься, — я имею в виду работу выставки. Правление ее, именуемое отныне Дирекцией, поменяло местами входы с выходами и несколько повысило цены на билеты. Обо всем этом писалось в газетах, помещавших время от времени фотографии с Ташмайдана. На одном из последних снимков фотокорреспондент запечатлел маленькую девочку, совсем еще крошку, с букетиком подснежников и примул. Над фотографией надпись: «Весна на выставке». А несколько дней спустя газеты опубликовали заметку, весьма заинтриговавшую меня. Ей отводилось достаточно скромное место в рубрике «Письма в редакцию». Это означало, что вся полнота ответственности за напечатанный материал возлагается на автора корреспонденции. Заметка гласила:

«Разрешите через вашу газету обратиться к Дирекции выставки с вопросом, принимаются ли ею надлежащие меры для обеспечения сохранности экспонируемого редкостного экземпляра животного и подлинной гордости нашей столицы. Как сознательный гражданин и почитатель этого уникума, я почел своим долгом через печать предложить Дирекции свою компетентную помощь и услуги».

И подпись. Стеван Смейкал, Сенчанска, 2. А ниже жирным шрифтом был набран ответ редакции:

«От имени нашей редакции, а также Дирекции выставки примите благодарность за изъявление доброй воли и благородной инициативы. Мы, однако, не располагаем сведениями, что киту угрожает какая-либо опасность. Целиком полагаясь на сознательность наших граждан, мы твердо верим, что они сумеют со свойственной им находчивостью немедленно ликвидировать любой нежелательный инцидент и обеспечить неприкосновенность нашего экспоната.

Еще раз большое спасибо! Ваше беспокойство необоснованно! Читайте и распространяйте нашу газету!»

Признаюсь, и мне было не слишком ясно, о какой опасности идет речь, но это было первое заявление в этом духе, и я заподозрил, что под личиной озабоченного почитателя скрывается мой единомышленник, вынужденный выражаться намеками, иносказательно. Я стал внимательнее проглядывать репортажи и отчеты с выставки, и не прошло и двух дней, как в одной из вечерних газет, известных своим пристрастием к сенсационным, злобным и скользким материалам, я обнаружил корреспонденцию того самого Смейкала, почти дословно повторяющую предыдущую. Видимо, сочинительство, как и грамота вообще, давалось ему нелегко, и он изменил только несколько слов. Так, в начале письма он добавил: «Имея в виду приближение теплых дней…», а рядом с подписью и адресом стояло: «мясник».

На мгновение я застыл в изумлении, покраснел и, наконец, побледнел, словно громом пораженный. Все понятно! Все ясно! Ну, конечно же! Как это я сразу не сообразил?! Другое дело сотрудники центральных газет — в сознании своего незыблемого могущества они и не обязаны быть чересчур проницательными, не удивительно поэтому, что они ни о чем не догадались. Но как это я не додумался? Или, охваченный всеобщим психозом, тоже лишился рассудка? Ну и мошенники, ну и пройдохи эти редакторы вечерних газеток; ловко же они умеют подложить свинью центральным органам печати! Да и этот Стеван Смейкал со всей его «компетентностью» — не такой уж он доброжелатель, как изображает, иначе разве смел бы он подумать такое и, что еще хуже, оповестить об этом всех? Я всегда, и не без основания, скептически отношусь к благожелателям, участливо восклицающим при встречах: «Что это с вами? Вы так плохо выглядите. Что-нибудь случилось? Мне кажется, вы чем-то расстроены!»

Кончилось все это тем, что утром следующего дня, пряча под миной горячего участия свою злопыхательскую сущность, я показал письмо мясника помощнику нашего директора и стал наблюдать за ним исподтишка.

Помощник директора — приятный и разумный человек. Делает свою карьеру, не упуская при этом из вида процветание и успех фирмы. Всегда отлично одет, надушен, выбрит, со всеми учтив и любезен и пользуется уважением коллектива. Любит пожить в свое удовольствие и другим желает того же; никому не завидует, никого не притесняет. Словом, что называется, настоящий джентльмен. Ко мне он явно расположен (по крайней мере мне так казалось); в чем-то мы были сродни друг другу. Когда я в то утро принес ему бумаги на подпись, он пригласил меня сесть, протянул сигареты, угостил кофе, и, пока я листал от нечего делать газеты, разбросанные по столу, он, откинувшись в кресле, изучал бумаги, одобрительно кивая головой. Свежевыбритый, волосы приглажены, светло-серый с иголочки костюм тщательно выутюжен, а из верхнего кармана торчит уголок белоснежного платка.

Он благоухал чистотой и свежестью. Кабинет его был со вкусом обставлен.

— Очень хорошо! Документ составлен прекрасно! — похвалил он меня, а ведь мог бы, как высокое начальство, обойтись и без этого.

— Спасибо, — сказал я. — Вы уже читали?

— Что именно?

— Да о ките. Вот это. — Я подал ему газету.

Шеф углубился в чтение, а я украдкой за ним наблюдал. Выражение его лица не менялось; очевидно, заметка на него не произвела ни малейшего впечатления. Покончив с ней, он наклонился ко мне, сцепил пальцы и приготовился к длинному разговору. Лицо его было серьезно.

— Послушайте, Деспич, и что вы прицепились к этому киту? Что он вам покоя не дает? Я вас ценю, очень вас ценю как работника. Вы умный, здравомыслящий, с нормальной личной жизнью человек. Находящийся в расцвете сил, обладающий превосходными профессиональными качествами и предпосылками для дальнейшего роста. Неженатый, что также является преимуществом. Однако с некоторых пор я постоянно слышу ваше имя в связи с китом. На вас жалуются. Говорят, вы настраиваете людей против кита, а сами его ни разу не видели. Постоянно конфликтуете, разводите интриги — даже перемещение в соседнюю комнату не помогло. Поверьте, я не обращаю внимания на кляузы, мелкую зависть и подсиживания. Для меня вы остаетесь одним из самых надежных и способных наших служащих, но именно поэтому я и не могу взять в толк, как может такой уравновешенный и рассудительный человек заниматься, простите, подобными глупостями. Другое дело — Цана. Она женщина одинокая, без личной жизни. Но вы? Не понимаю! Из-за какого-то кита!..

«Ну и ну, — думал я, — сейчас еще окажется, что я-то и есть самый отъявленный его энтузиаст». Будто не я первый объявил войну этому помешательству, которое охватило весь город, не пощадив самого помощника директора, человека трезвого и разумного. Иначе чем объяснить то ослепление, в котором шеф не может понять мою роль в отличие от остальных действительно загипнотизированных китом. Если это не так, почему же тогда последние слова (те, что касались кита) шеф произнес, понизив голос и осмотревшись — а вдруг мы не одни? Все это я подумал и мог бы, пожалуй, высказать ему, если бы явная несправедливость по отношению ко мне не вывела меня из равновесия, лишив возможности отвечать спокойным, ровным голосом. Обиднее всего было то, что этот незаслуженный упрек исходил именно от него, от человека, действительно уважаемого мной. Я заговорил сбивчиво, будто извиняясь.

— Мне тоже это неприятно, — сказал я. — Разбирать подобные склоки никому не доставляет удовольствия. Вся эта история, поверьте, стоила мне нервов, и теперь у меня такое чувство, будто я ввязался в уличную драку. Но я не могу превратиться в негодяя и молчать, когда вижу и понимаю то, что другие еще не видят и не понимают. Я не могу безучастно смотреть, как люди катятся в пропасть! И если те, в чьих силах сделать неизмеримо больше моего, боятся шевельнуть пальцем (тут я подразумевал его), разве имеют они право предъявлять мне претензии в том, что я не примирился? Что я поднялся на борьбу?

— Э, да вы еще и доктринер! — воскликнул он. — Из тех, кто в жизни держится твердых правил и считает своей задачей воспитывать и направлять на путь истинный других. Это уже лучше, но все же не слишком благодарное занятие. Люди не терпят возражений, еще меньше нравится им, когда их поучают, и совсем не выносят строгие окрики. Посмотрите, Цана укрепила свои позиции за это время, вы же, к сожалению, сдали. Когда пройдет вся эта кутерьма, у нее останутся ее завоевания, у вас — ваши шишки. Потому что, когда с китом будет покончено, от него сейчас же отрекутся, досадуя на каждое напоминание о нем и остро ненавидя тех, кто был против него, когда они еще были с ним. Понятна вам моя мысль?

Я очень хорошо его понял. Сердце мое сковал ледяной обруч, к лицу прилила кровь, и я сказал:

— Я вас отлично понял и знаю, что все будет именно так. Поэтому заранее ненавижу и презираю тех, кто развернет паруса по ветру и перестроится на ходу. И все-таки я не могу по-другому, я должен бороться!

В моем тоне звучала неуместная, ненужная твердость. Со стороны я казался, наверное, фанатиком с плотно сжатыми губами и каменным подбородком — жестким, решительным и непреклонным. Шефу не оставалось ничего другого, как пожать плечами.

— Воля ваша, смотрите, не пожалеть бы вам после. Ведь над вами смеяться будут, если вы вздумаете вспомнить когда-нибудь про вашу борьбу. «А кто виноват? — спросят вас. — Кто заставлял вас бороться? И вы могли присоединиться к нам или по крайней мере не мешать, а наблюдать со стороны». Впрочем, с какой стати я буду навязывать вам свои советы? Человек вы взрослый, достаточно разумный — поступайте как знаете.

Разговор надоел ему. Последние слова он проговорил с нескрываемой досадой и терпеливо собрал бумаги со стола. Я раскланялся и вышел, понимая всю нелепость своего поведения и все же гордо неся свое знамя героя, борца и мученика.

В ближайшее воскресенье в отделе «Для вас, любознательные» газеты опубликовали пространную статью одного профессора на тему: «Как сохранить кита?»

«С приходом тепла мы будем поставлены перед дилеммой — как сохранить кита» — такое вступление предпосылал профессор своему исследованию и далее утверждал, что, принимая во внимание толстую жировую прослойку, в данный момент он не усматривает непосредственной опасности для кита. Однако научный опыт и практика говорят о том, что в апреле месяце могут возникнуть нежелательные явления, если в свое время не будут приняты надлежащие меры. Для обеспечения нормальной работы выставки можно было бы прежде всего прибегнуть к общеизвестным и простейшим средствам, какими являются холодная вода, лед и соль, а уж потом забальзамировать кита или поместить его в ледник с иллюминаторами, через которые зрители будут осматривать экспонат. Это дало бы возможность сохранить кита на неограниченное время, ибо известно, что мамонты пролежали в сибирских льдах тысячелетия, и проч.

Статью приняли не слишком благосклонно. Цана злилась и называла статью профессорским свинством, а самого профессора — паникующим интеллигентом. Само собой разумеется, я прочел ее с особым вниманием. Но давать какие-либо оценки воздержался.

Погода, как нарочно, становилась все лучше. Конец марта был словно конец апреля. Появились мухи, на деревьях раньше срока лопались почки, выпуская цветы и листья. Я нарочно в числе первых снял пальто и вызывающе прогуливался по городу в костюме, а в газетах печаталась фотография, на которой пожарные поливали из шланга черную громаду — кита. Распространился слух, что ночью на Ташмайдан свозят целые горы соли (продукт дефицитный) и десятки машин льда, а про жару судачили больше, чем в тот памятный год засухи, причем всегда с неодобрением, хотя запасы топлива в городе были на исходе и простому люду ранняя весна пришлась как нельзя более кстати. Из прогнозов метеорологов явствовало, что солнечные дни установились прочно и надолго, но ведь каждый знал, что жара — злейший враг и живых-то китов, а уж мертвого и подавно надо спасать. К сожалению, в ходе многодневной дискуссии к единому решению прийти никак не удавалось и поэтому, что самое плачевное, никто ничего не делал.

Люди нервничали. Цана вынуждена была признать существование опасности и предлагала, не откладывая дела в долгий ящик, приступить к бальзамированию. Даже фараонов подвергали бальзамированию, поэтому эта мера казалась Цане наиболее достойной кита. Бухгалтер, будучи человеком расчетливым, находил, что бальзамирование потребует чересчур много денег. Дело касалось городского бюджета, не говоря уже о том, что для бальзамирования потребуются драгоценные и дефицитные масла, которые достать не так-то просто.

Тут меня угораздило высказаться, вполне благожелательно, что, мол, самым целесообразным и дешевым было бы набить кита соломой, в чем Цана усмотрела издевательство и вспыхнула, оскорбленная в лучших своих чувствах.

— До каких пор вы будете издеваться над чувствами других людей! — с негодованием воскликнула она. — Как будто кит чучело какое-то! И вообще о нем не следует болтать тому, кто не удосужился на него даже посмотреть и не знает, что это такое, — прибавила она и топнула ногой.

Но будь с ним все в порядке, она бы не так взорвалась. Сейчас же ей только и оставалось презрительно повернуться ко мне спиной, чтобы скрыть слезы досады. И я миролюбиво промолчал. Я устал, разговор с шефом отнял у меня слишком много сил. Он и не думал со мной спорить, опровергать или пытаться разубедить. Он поступил гораздо хуже: вселив в меня неверие и пошатнув мою решимость стоять до конца, он привел меня к тому, что я готов был сдаться в то время, когда все самое тяжелое было уже позади и я был на пороге победы. Подобно бегуну, который перед финишем порой испытывает острое желание сойти с дорожки, бросить борьбу и опуститься где-нибудь в стороне на траву, полежать в тишине и не видеть ничего, кроме белой ромашки в траве да маленького жучка, ползущего по ее короне, не слышать шума идущих где-то рядом состязаний, рева болельщиков и укоров собственного самолюбия. Я выдохся, боевой пыл во мне угас, и все это только потому, что теперь я не знал, зачем мне эта победа. Верно сказал мне помощник директора, мой шеф, — когда с китом все будет кончено, я останусь тем же, чем был; они же — тем, что есть и даже, больше того, тем, чем они стали. Воздаст ли хоть один из них должное мне, скажет ли хоть кто-нибудь слово благодарности и если да, то к чему мне они, их признание и благодарность?

Охваченный тоской и бессилием, я чуть было не закричал, как ребенок, доведенный до отчаяния: «Оставьте меня! Оставьте меня в покое! Вот вам, забирайте его, печеного, жареного, забальзамированного, набитого соломой! Делайте с ним что хотите! Мне наплевать и на него и на вас!»

На самом деле я ничего такого не сказал; погруженный в свою работу, я словно бы перестал ими интересоваться. Довольно. Хватит. Меня опять не хотели понять, грубо оттолкнув руку, протянутую для примирения, отвергнув предложение, высказанное из лучших побуждений. Я уже готов был раскаяться. Краска смущения залила мои щеки, я не мог простить себе минутной слабости, малодушия, измены своим принципам, я пал в своих собственных глазах, а это всего тяжелее и горше. Когда нас оскорбят другие, мы ищем защиты у самих себя. И утешаемся тем, что знаем себе цену, и уговариваем себя, что не дорожим чужим мнением, потому что имеем собственное мнение о себе, свои убеждения, свою честь и достоинство. Но к чьей прибегнуть защите, если ты пал в своих собственных глазах? К кому тогда взывать?

Вот о чем я думал со слезами раскаяния в душе. Ибо мне стыдно самому себе признаться в этом, но три дня назад я тайком от всех посетил кита.

8

Да, я тайком от всех посетил кита. Собственно, я давно уже, с самого начала, собирался на него посмотреть. Завернуть на выставку невзначай, мимоходом, например прогуливаясь в воскресенье, полюбопытствовать, какой он из себя, совсем как это делают, глазея на витрины магазинов — не потому, что собираются что-нибудь купить. Забежать к нему по пути, как будто бы зайти ненароком в кино, просто так, не уподобляясь потерявшей голову толпе, которая кинулась туда, чтобы не отстать от других в погоне за сенсацией, за модой. Оставалось уверить самого себя в том, что я это делаю не как все выбрать для посещения наиболее удачное время и обзавестись убедительным доводом, объясняющим мое присутствие на выставке в случае, если мне все же не удастся остаться незамеченным. Я долго выжидал. Трепеща, терзаясь, борясь с искушением, пока второе воззвание мясника не подсказало мне, что час мой пробил, — я обнаружил угрозу, нависшую над китом, угрозу, никем еще не замеченную, но обещавшую вскорости препроводить его в тартарары.

Я это понял, понял сразу, что кит начал портиться. Кому, как не опыту мясника известно, что произойдет с тушей свежатины. Но мне надо было утвердиться в своих предположениях. Таким образом, я получил возможность лицезреть своего врага побежденным, повергнутым. Я мог наконец, торжествуя, расквитаться за свои унижения и обиды, посмеяться над ним, немощным, слабым; прикинуть, как далеко зашла болезнь и сколько времени потребуется, чтобы он превратился в омерзительную груду гнилья. Какое же тут любопытство и уступка. Нет, подобно писателю, ради творчества жаждущему все познать на личном опыте, подобно пьянице, который глушит ракию якобы только затем, чтобы ее истребить, я убедил себя в необходимости сойтись лицом к лицу со своим противником и осмотреть его перед последним сокрушительным ударом. Проливные дожди, которые прошли после нескольких погожих дней, смыв с мостовых и тротуаров все живое, создали необходимые условия, чтобы я незамеченным под прикрытием темноты прокрался к киту.

Я переоделся. Занял у студента, соседа по квартире, дождевик, простой плащ из грубого брезента, в котором я больше всего походил на дворника и был неузнаваем в капюшоне, надвинутом на самые брови и позволявшем мне видеть только тротуар у себя под ногами. На улицах ни души. Дождь льет, вода клокочет в желобах, булькает у сливных решеток; изредка пронесется одинокая машина, и я шарахаюсь в сторону от света ее фар. Я спешу, иду, как заговорщик, боковыми улочками, держусь тени домов.

За четверть часа до закрытия выставки я был на Ташмайдане. Перед входом толпились последние посетители — их было несколько десятков. Под ногами хлюпала грязь. Высокая дощатая ограда желтела в свете уличных фонарей, словно неприступная крепость.

Я примкнул к одной из групп и с бьющимся сердцем медленно, шаг за шагом стал двигаться ко входу. Кто я — маленький безбилетник, который пробирается в кино? Или бедный студент, из боязни быть замеченным опасливо теснящийся к галерке? Нет, нет, не то! Я чувствовал себя неверным, который проник в облачении паломника в святая святых чужого храма и трепещет перед ужасом грозящего ему разоблачения и кровавой расправы на месте. Или прячущим взгляд провокатором, агентом полиции, который затесался в кружок заговорщиков. Да, именно стыд и боязнь мешались во мне! Грязное дело, святотатство я творю; чужой здесь, незваный, нежелательный. Недавней смелости как не бывало, я чуть не обратился в бегство, но путь к отступлению был отрезан — я подошел к билетеру, смерившему меня холодным, пронизывающим взглядом. Надо взять себя в руки и сделать решительный шаг. Я приготовился.

— Пошевеливайтесь! Идете вы, в конце концов, или нет? — отрезвил меня оклик билетера.

Я вздрогнул и протянул ему деньги с глупым вопросом:

— Сколько?

— Сами знаете. Небось не впервой, — буркнул он, вручая мне билет и сдачу и подозрительно меня оглядывая.

Принимая деньги, я нечаянно коснулся его холодных пальцев и, словно прыгнув в воду, переступил рубеж.

Я очутился по ту сторону стены. В кругу посвященных. Верующие стояли, сбившись кучками. Словно на тайной сходке. Тихо, как на молитве. Было их много, великое множество. Я и думать не мог, что увижу здесь столько народа. В темноте все неразличимо черные, взгляды обращены в одну сторону, куда-то вдаль, поверх голов. Огороженное забором пространство оказалось гораздо больше, чем представлялось снаружи. Целое поле. Темное поле, скупо освещенное лампами, подвешенными на проводах. Сторожа в форменных куртках расхаживали взад-вперед, и я, засунув руки в рукава, словно таинственный черный монах в своем плаще с капюшоном, стал продираться сквозь стену народа; люди стояли, сбившись кучками и безмолвно воззрясь в невидимую точку в настороженной тишине, нарушаемой лишь шорохом дождевых струй, низвергавшихся с мрачного небосвода. Немо, беззвучно шевелились губы окаменевших людей, и вот — но нет, это только привиделось мне! — они уже бьют себя в грудь кулаками, словно древние евреи перед Стеной плача.

Я не мог различить, что приковало к себе их взгляды; было слишком темно. И, только привыкнув ко мраку, далеко впереди, посредине поля я разглядел огромную, гигантскую глыбу, высившуюся над толпой наподобие священного черного камня в Мекке. Я пробивался сквозь толпу, охваченный религиозным трепетом, а люди как завороженные неотрывно смотрели на черное чудо, застыв в молитвенном экстазе, не замечая, не видя меня.

А черная громада все увеличивалась, росла по мере того, как я приближался к ней. Она все выше возносилась над толпой. Как утес, как гора, вздымалась она к небу, пожирая его, заволакивая горизонт, заслоняя и нависая над нами в грозном намерении погрести нас живьем!

Сомнений не было — да, это кит вздыбился черной горой. Огромный кит, именуемый Большой Мак. Я готов был сдернуть свой капюшон — шапку долой — и отвесить ему земной поклон, пасть перед ним ниц.

Некоторое время я неподвижно стоял среди онемевшей толпы. Затем стал опять осторожно продвигаться вперед, а тот бес, что сидел во мне, оправившись после первого замешательства, будто маленькая змейка, поднял голову и зашевелился беспокойно. Я хотел видеть его, хотел совсем близко подойти к нему — к этому киту. К этому чудищу. Щелкнуть по набитому брюху, попробовать, сильно ли распирали его скопившиеся в утробе газы? Понюхать, не начал ли он портиться.

Наконец я выбрался из толпы. Я был в полосе отчуждения, окружавшей кита. Был он столь велик, что с близкого расстояния человеческий глаз не в состоянии был охватить его целиком. Как вершину, как горный хребет, уходящий в неоглядную высь. Над собой я видел только часть его туши: страшный откос, стальной черный корпус могучего крейсера, введенного в док. Дождь не переставал. Струи воды, омывая кита, стекали по его крутым бокам и в свете электрических ламп сверкали, отливая металлическим блеском.

«Вздулся!» — при виде этой громады мелькнуло у меня в голове. И, как всегда в критический момент, мне безумно захотелось вытворить что-то дерзкое, сумасшедшее, непозволительное, запретное, чтобы скрыть объявший меня страх. Недолго думая, я шагнул к киту и ткнул в него пальцем. Потом хлопнул по боку. Я ждал, что люди за спиной кинутся на меня, осквернителя святыни, измолотят, сотрут, уничтожат. Я чувствовал себя террористом, фанатиком, библейским мучеником, в святом религиозном порыве презрев самую смерть ринувшимся низвергать варварские языческие жертвенники и алтари. Секунды длились бесконечно долго. Но никто ничего не заметил. Никто не шелохнулся. И ничего не случилось, хотя я ждал, что черные стрелы небесного грома настигнут меня у подножия святилища и под зловещий вой извечных проклятий, под адский грохот ниспровергнут на землю. Кит мирно почивал в своем величии, а я под рукой ощущал что-то металлически твердое, холодное и влажное, как обшивка океанского корабля. Ледяной озноб пронзил меня от этого прикосновения, и я разом остыл, отрезвел и сконфузился, словно гадкий мальчишка, испорченное, заносчивое и злобное создание, посмевшее дразнить великана и потешаться над ним. Жгучий стыд опалил меня. Я стушевался и поспешно отпрянул в сторону.

И тогда случилось нечто страшное. Я поднял голову и встретился со взглядом кита. Прямо передо мной оказалась его морда, она таращилась на меня своим огромным оком, круглым, как колесо, укоризненно, сердито, презрительно и чуть насмешливо. Это был взгляд строгого учителя, изобличающего маленького безобразника. В его темно-синем зрачке, будто в зеркале, я увидел свое отражение, уменьшенное и жалко искаженное. Опустив голову, потупившись, я приготовился понести наказание, и вдруг — о ужас! Раздался короткий сухой треск, подобный ружейному залпу. На моих глазах толстая перекладина, распирающая разверстую гнилозубую пасть кита, переломилась надвое, словно хрупкая зубочистка, и кит, содрогнувшись всей своей тушей, ощерясь, подался вперед с явным намерением проглотить меня. Но в тот же миг гигантские челюсти, зловеще клецнув друг о друга, сомкнулись.

Я замер в ожидании, что вот он снова откроет рот и проглотит меня. И тут до моего слуха дошел пронзительный несмолкаемый вой. Нескончаемое у-у-у… а-а-а… у-у-у… похожее на заводскую сирену, оповещавшую о тревоге, о нападении с воздуха; дикий, тягучий, несмолкаемый звук. Что-то меня ударило и опрокинуло навзничь. Меня больно пинали, толкали. А когда я смог приподняться в грязи, то увидел, что все живое вокруг обратилось в паническое бегство. Волнами могучего отлива, опадая и снова вздымаясь, отступало человеческое море, откатывалось к дощатому забору, спасаясь бегством из этой западни, из цирка, на арену которого выпустили страшных хищников. Колыхаясь черными волнами, объятая ужасом, охваченная паникой толпа кинулась к выходам, и над головами обезумевших людей, словно рычание кита, несся их собственный вопль.

Я вскочил на ноги и кинулся к выходу.

9

Не помню, как удалось мне найти выход, как вырвался я из-за ограды. К своему счастью, я оказался в центре поля и потому меня не затоптала бегущая толпа. Но мне и так досталось основательно, а плащ мой вымок и был весь в грязи.

Утром я его отстирал и отчистил и вернул студенту; о вчерашнем моем приключении я никому не сказал. И газеты молчали: им тоже не было резона откровенничать. Таким образом, ночное происшествие осталось в тайне. Но я-то его не забыл; в тот жуткий миг, когда отверзлась китовая пасть, чтобы проглотить меня, из утробы чудовища, из глубин его чрева вырвался страдальческий и смрадный вздох, окутавший меня зловонным облаком, едва меня не отравившим. О прозорливость мясника! Внутренности кита начали портиться, разлагаться, тлен уже коснулся его.

И странное дело — когда я в те дни по дороге на службу разглядывал рекламные плакаты о ките, успевшие уже порваться, выцвести и порыжеть и клоками свисавшие с заборов, мне почему-то стало его жалко. Теперь, когда он был повержен, когда я знал, что роковая болезнь уже сломила его, подточив изнутри, я с искренней грустью думал о его близком и бесславном конце, ибо я не слишком обольщался верой в постоянство человеческих чувств. Вот и ему доведется изведать недолговечность земной славы, и он на собственном опыте узнает людей; но я ни с кем не делился своими мыслями, словно врач, установивший с помощью рентгеновских лучей недуг, притаившийся в недрах организма, неизлечимый недуг, рак, о котором он не скажет ни самому больному, ни его родным.

Зато об этом очень скоро заговорили другие, и красноречивей всех — сами признаки болезни.

Газеты писали, что группа специалистов тщательно осмотрела кита и предложила дирекции выставки принять соответствующие меры. Через некоторое время вторая комиссия со своей стороны внесла целый ряд соображений по поводу принятия надлежащих мер. Наконец был создан общественный комитет и вынесено решение обратиться к иностранным государствам с просьбой оказать техническую помощь. Дело шло к середине апреля.

И тогда-то мне попались на глаза следующие газетные строки:

«Вчера делегация граждан, проживающих на Ташмайдане и Палилуле, посетила председателя муниципалитета и имела с ним беседу, продолжавшуюся более часа. Насколько нам известно, речь шла о ките».

Я сразу понял, чем был вызван этот долгий разговор. Итак, тайный недуг стал явным. Теперь его не скроешь, особенно от ближайшего окружения. Кит разлагался, и злостный запах тления досаждал уже обитателям соседних с выставкой домов, хоть и не просочился еще на газетные полосы. Но теперь я мог терпеливо ждать — и я кое-чему научился, — ибо знал, что и это время не за горами и этот час не далек.

Цана с некоторых пор являлась в канцелярию, благоухая духами. Это были крепкие духи иностранных, французских марок, каждый день разные. Она притворялась веселой, но меня не проведешь — я догадывался, что за ее наигранной беспечностью скрывается гнетущая тревога. И вскоре я услышал, как она жаловалась дяде Милошу, нашему архивариусу, в обязанности которого входило выслушивать каждого.

— Господи, — говорила Цана, — ведь он совсем как живое существо, все корчится да вздыхает. Мучает его желудок, так что больно смотреть.

А дядя Милош, сам страдавший желудком, поспешил воспользоваться случаем, чтобы посетовать на свое плохое пищеварение и рассказать в подробностях о новом лекарстве, прописанном ему врачом. Но Цана по праву молодой вовсе не обязана была выслушивать старика.

— Ах, оставьте, — бесцеремонно прервала она его. — Это не имеет никакого отношения к делу. — И вышла из комнаты, а я, с головой зарывшись в бумаги, притворился, что ничего не слышал.

Никогда еще у нас в канцелярии не трудились с таким усердием. Скрипели перья, стучали пишущие машинки, курьер летал из одного отдела в другой, служащие как воды в рот набрали. У всех на языке вертелось одно слово, и каждый, опасаясь, чтобы оно как-нибудь не слетело с уст, держал рот на запоре. И когда оно вдруг сорвалось с моих губ, все находившиеся в комнате разом подняли головы: Цана, дядя Милош, бухгалтер и кассир Йованович, который бросил на меня злобный взгляд и позволил себе цыкнуть:

— Ей-богу, Деспич! И чего вы привязались к этому киту? Что он вам дался, будто на свете ничего другого нет? Заладил — кит да кит. Какого черта вы с ним носитесь? Кит как кит, обыкновенная рыба, может быть несколько большего размера. Все это еще в школе проходили, а теперь нам все уши прожужжали про него, так надо еще, чтобы вы нам покоя не давали.

— Правильно, — вступилась Цана. — Тоже мне невидаль — кит! Да я сто раз его видела!

Это она заявила с таким пренебрежением, как будто речь шла о какой-то шляпке или платье прошедшего сезона, в котором теперь щеголяет каждая вторая белградская девчонка. Бухгалтер тоже не пощадил меня.

— В этом уже есть что-то ненормальное! — тихо, как бы заботясь, чтобы я не расслышал его, пробормотал он, и даже дядя Милош не удержался и поддакнул, но поскольку он все-таки меня любил, а соображал туговато, то и ограничился тем, что, с сожалением посматривая на меня, протянул:

— Н-да-а-а!

Я был ошарашен. Не знал, что ответить. Губы у меня пересохли, язык прилип к гортани.

— Да я же с самого начала… — пролепетал было я, но кассир запальчиво прервал меня:

— Вот в том-то и дело, вы первый начали и до сих пор не можете уняться. Да замолчите наконец! Нас этот кит не касается!

Я онемел, глотнул воздуха. Я всегда теряюсь в таких случаях и не умею должным образом постоять за себя. Да и что мог я им возразить? Что все они посходили с ума из-за кита, тогда как я сохранил здравый ум? Что сейчас они повторяют мои слова и, точно дети, препираются со мной из-за того, кто сказал их раньше, а я как последний дурак поддерживаю этот спор. Нет! Нет! Зачем стараться! Тот, кто не постесняется, не дрогнет, бросая другому в глаза беззастенчивую и наглую ложь, всегда будет в выигрыше, ибо главным его орудием являются напор и убежденность, тогда как другая сторона предоставляет истине говорить самой за себя, а истина, хоть и не совершенно нема, все же не умеет кричать. Бесполезно убеждать! Нет ничего глупее, как внушать людям то, что им и без того известно, но что они не желают признать во всеуслышание. Они лишь посмеются надо мной и не подадут мне с берега руки, наблюдая, как я барахтаюсь в омуте, в который они же меня и столкнули.

Итак, все обстояло, как предсказал мне мой шеф. Вот за кого я боролся. Вот кого вздумал спасать. Стоило горячиться из-за этих отступников, лишенных чести и мужества, чтобы отстаивать свои взгляды, слишком суетных, чтобы признать свои заблуждения, слишком завистливых и злобных, чтобы отдать должное чужим заслугам. Кончено, я здесь не останусь! Подыщу себе другое место, переменю обстановку — с моей квалификацией, не сомневаюсь, я смогу устроиться. Так думал я, безответно сидя за своим столом.

Воцарилась неприятная тишина. Они чувствовали, что перегнули палку, и теперь испытывали неловкость. Вскоре один за другим они покинули комнату. Бедняги все еще не переболели китом — отсюда их резкость и нервозность. Но как бы то ни было, я не изменю своего решения подыскать себе другое место и более приятное окружение. А урок, который я получил, возможно, научит меня кое-чему, если только опыт что-нибудь да значит для таких натур, как я.

Между тем последний час кита еще не пробил! В газетах опять появилось сообщение о встрече жителей Ташмайдана с представителями местных властей, имевшей целью обсудить проблемы, возникшие в связи с «известными обстоятельствами». В некоторых газетах делались попытки свалить вину на чужие плечи. «Чем объясняются странные запахи на Ташмайдане?» — вопрошал один новоявленный журналист и сам же отвечал: «В них повинна неисправная канализация». В ходе полемики, разгоревшейся со службой городской ассенизации, было установлено, что все же следует признать наличие и других причин загрязнения воздуха, и рекомендовалось насадить вокруг Ташмайдана липы и эвкалипты. Однако и эти меры не в силах были задержать начавшийся процесс. Называя вещи своими именами, кит разлагался.

С того самого злосчастного дня своего посещения кита я туда больше не ходил. Боялся. Но между тем продолжал свой исследовательский поиск. Интересно, когда наконец обнаружится то, что мне давно было известно, и как это открытие отразится на лицах посетителей. Должен признаться, кит держался героически. Он сопротивлялся гораздо более стойко, чем можно было того ожидать от дохлой загнивающей рыбы в условиях теплой, солнечной погоды. Я уже начал терять всякое терпение (видимо, киту помогали холодные примочки изо льда и соли, которыми его обкладывали ночью), но лица людей ровным счетом ничего не выражали. И только крепкие духи, внезапно полюбившиеся Цане, были первым знаменательным признаком: она каждый день наведывалась к киту. Однажды мне случилось оказаться в потоке людей, направлявшихся на выставку, и, поравнявшись с красивой женщиной в черном манто, я почувствовал сильный запах духов. «А, вот и вторая!» — подумал я. Вслед за ней появилась и третья. В тот же вечер я завернул к знакомому парфюмеру, и он подтвердил мою догадку.

— Сам не понимаю, что творится! В средние века отдушкой спасались от чумы. В последнее время крепкие духи расходятся лучше, чем аспирин!

Я поблагодарил его за разъяснения и назавтра занял позицию возле одного из выходов с выставки — и что же? Покидая ее, женщины прятали в сумки флакончики с духами, а мужчины засовывали в карманы надушенные носовые платки. Говорят, тренировка обостряет чувства, потому-то, наверное, я одним из первых ощутил запах, вынесенный из-за ограды легким ветерком. Это был еще не смрад. Нет, приторный и пьянящий запах, близкий к аромату белых лилий, целого поля белых лилий или цветущего куста жасмина. Запах этот все крепчал; сладкий привкус вытеснял все другие оттенки и вскоре стал проникать за пределы выставки даже в тихий, безветренный день. Но теперь это уже были не лилии. Это был дурман, ядовитый, тошнотворный дурман, обитатель свалок, дурман, отпугивающий даже коз. Сторожа, обычно находившиеся на территории выставки, разом высыпали за ограду, на свежий воздух. Число посетителей резко сократилось, а прохожие, попадая в этот район, старались поскорее свернуть в боковую улицу. Окна соседних домов держали закрытыми, хотя раньше в них всегда глазели любопытные, а у меня появилась новая забава — загадывать, когда на таком-то перекрестке или улице встретит меня тлетворное зловоние кита. Мое обоняние до того изощрилось, что с помощью его мне удалось вычислить скорость распространения запаха по городу, которая увеличивалась в геометрической прогрессии. И вот в один прекрасный день я скатал половичок и заложил его между рамами, а окна заклеил бумагой, как делают в России в суровые морозные зимы.

— Побойтесь бога! — воскликнула хозяйка. — Что это вы весной испугались сквозняков?

— Завтра сами увидите, — сухо отрезал я.

Я не ошибся. Утром наша улица была уже отравлена миазмами.

И хотя в газетах до сих пор об этом прямо еще не писали, весь город знал, что кит разлагается. В кварталах, задушенных смрадом, люди в открытую ругались; в троллейбусах, в этих закупоренных коробках, где в обстановке толчеи и давки возникает особая атмосфера интимности, народ не стеснялся в выражениях. Как-то мне пришлось оказаться в троллейбусе рядом с гражданином, от которого разило алкоголем. И тут одна девчонка, этакая язва, из наших белградских стриженых и размалеванных пигалиц, громко сказала своей подружке, что качалась, ухватившись за то же кольцо:

— Ну и накитился же дядечка!

Так я впервые услышал это новое словообразование. Позднее мне все чаще приходилось слышать отождествление кита с тяжелым духом, вошедшее в пословицы и поговорки: «Несет, как от кита!», «Разит китом», «Китовая угодница», — отзывались о чересчур надушенных особах.

Люди, как всегда, острили по поводу того, что еще было запретным, ибо шутливая форма, словно облатка пилюлю, подслащает горькую истину и оставляет лазейку для отступления: ведь это я, дескать, только так, пошутил!

Между тем никто не мог уже скрыть гримасы отвращения, носы без утайки затыкали платками, губы поневоле плотнее смыкались, на лицах появилось выражение брезгливости. Напряженно суженные ноздри задерживали приток густого смрада в легкие. На улицах, на рынке, в парикмахерских нередко можно было слышать:

— И не удивительно, что так несет! Человеческое… (далее следовало нецензурное слово) и то на всю улицу воняет, а уж семьдесят тонн китового… (снова следовала непристойность) и подавно отравят весь город.

Но все это зрело подспудно и официально не было предано гласности, пока однажды вечерние газеты во всеуслышание не заявили об этом.

Как-то под вечер, что-то часов около шести, запаздывая против обыкновения, по городу разбежались продавцы газет. Словно картечью шарахнули из пушки — рассыпались газетчики по улицам, оглашая их неистовыми криками и развивая такую бешеную скорость, что им было положительно невозможно останавливаться, чтобы продавать свой товар. Выводя горлом всевозможные рулады, они орали:

— Вот дела-то! Вот дела-то! Миллионная растрата! Миллионная растрата! Двадцать граждан уже взято! Пахнет крупным воровством! А дирекция с душком! Кит гниет, дирекция крадет!

Ловкачи, сумевшие выхватить газету из рук продавцов, раскрывали ее тут же, посреди улицы, и вмиг собирали вокруг себя кольцо любопытных, жаждущих узнать подробности.

Итак, бомба разорвалась. В плотине пробили брешь, и, хлынув в пробоину, смертоносный водоворот увлек за собой первые жертвы. В коротком газетном сообщении публиковали:

«Следственные органы уголовного розыска, в течение продолжительного времени пристально наблюдавшие за действиями дирекции выставки, на которой экспонировался кит, вскрыли целый ряд допущенных ею преступных злоупотреблений. Предварительные подсчеты показали, что общество и государство понесли убытки в размере нескольких миллионов динаров. Таким образом, перед нами едва ли не самая крупная махинация последних лет. На одной только продаже билетов расхитители заработали около двух миллионов динаров. Есть данные о том, что дирекция вошла в соглашение со спекулянтами, перепродававшими билеты, и получала с них проценты, чем и объясняются затруднения с билетами в первые дни работы выставки. Дирекция искусственно разжигала нездоровый ажиотаж вокруг кита. Приобретенные ею два роскошных автомобиля использовались руководителями в личных целях, и, пока кит беспрепятственно разлагался, соль, предназначенная для его охлаждения, разбазаривалась направо и налево, а в отелях устраивались приемы и кутежи. Если специалисты в самые кратчайшие сроки не попытаются форсировать события, страна потеряет несколько тысяч килограммов драгоценного китового жира. Граждане с полным правом могут ожидать, что расхитители понесут заслуженное и строгое наказание».

Вечером на улицах творилось что-то невообразимое. Возбужденные толпы белградцев горланили, жестикулировали, время от времени озабоченно поводя носом в сторону Ташмайдана, где догнивал кит. Утром наш бухгалтер, как всегда сидевший без гроша, высчитывал, по скольку прикарманили себе растратчики и во что обойдется убыток государственной казне, если из-за проволочек кита не сумеют употребить в дело и он пропадет. Снова разгорелись утихшие было жаркие дебаты о ките. С откровенной беззастенчивостью и бесстыдством ратовали за переработку кита на органическое удобрение. Он все равно, мол, разлагается, а нашему сельскому хозяйству не мешает подсобить. Были предложения переварить кита на мыло. Или перемолоть на рыбную муку, вполне пригодную для откорма скота, особенно крупного рогатого, и даже раздавались голоса за использование китового жира для добавления в пищевые продукты. Цана выразила пожелание пустить китовую кожу на производство обуви, а скелет попытаться сохранить и передать на хранение в музей на память о пребывании Большого Мака в нашем городе. Я углядел в этом проявление женской неблагодарности, бессердечия, наконец, жестокости. Это было все равно что пользоваться сумкой и туфлями или другими предметами дамского обихода, изготовленными из останков бывшего любовника.

Между тем запах гниения усиливался, распространялся по округе и становился поистине невыносимым. На выставку, по моим предположениям, никто уже не ходил, хотя я не имел возможности проконтролировать это из-за чудовищного удушливого смрада, не пускавшего меня дальше Скадарлий, несмотря на платок, затыкавший мой нос, и притупленное, как у всех белградцев, обоняние.

В один из этих дней я уехал по делам в Новый Сад, а вечером через Фрушку Гору и Иришкий Венец возвращался машиной назад.

Стояла тихая, безветренная погода. На Иришком Венце было свежо, а когда мы спустились в долину и от Батайницы повернули к Земуну, на нас пахнуло теплом весеннего дня, предвещающего наступление лета. Миновав Земун, мы оказались на берегу Дуная, откуда открывался вид на Белград, и, хотя машина мчалась с большой скоростью, я различил знакомое сладковатое благоухание белых лилий и жасмина, от которого сразу начинала болеть голова. В Новом Белграде воздух был пропитан крепким настоем бузины и дурмана, а едва мы переехали мост, в лицо ударило смрадом, сомнений быть не могло — тлетворное дыхание кита отравило всю атмосферу над Белградом. Зловоние распространилось и сюда, на склоны противоположного берега, и было столь сильно, что я удивился, как это утром его не ощущал. Видимо, я свыкся с этой вонью и с особой остротой почувствовал ее после того, как прочистились мои дыхательные пути свежим воздухом Фрушкой Горы. Я вспомнил, как утром в Новом Саде от меня шарахались в сторону прохожие, отвращенные, должно быть, тяжким духом, исходившим от моей одежды.

Я вышел из машины у вокзала, по мере продвижения Балканской улицей сгущалось непереносимое удушье. В нем смешались прогорклый рыбий жир и навоз, аммиак и болотный газ, сера и тухлые яйца — тысячи тухлых яиц — с ужасным трупным смрадом. Воздух был настолько плотный, что я с трудом поднимался к Теразиям, поминутно стирая пот со лба и рукой придерживаясь за стены. Казалось, улицы никто не подметал — повсюду валялся мусор, отбросы и бумажки. Меня окликнул владелец кондитерской. Он стоял на пороге своего заведения в белом, порядком запачканном фартуке. Витрину украшал огромный стеклянный сосуд с плавающим в нем, подобно утопленнику, большим, вздувшимся лимоном.

— Войдите, освежитесь и передохните! — сказал он, преисполнившись сочувствия к моей страдальческой бледности. — Должно быть, приезжий. Сразу отличишь. Много вас таких каждый день с поезда сходит. А мы здесь уже привыкшие!

Он подал мне лимонад со льдом, и я стал через силу отхлебывать его.

— Это кит, — сказал он. — От него такая вонь!

Я не выдержал — от этих его слов, от удушья, от вида тонких струек белесого пара, поднимавшегося над землей, и одурманенных зловонием фигур, бредущих по улицам в мареве ядовитых испарений, — волна тошноты подкатила к моему горлу, и, зажав рот обеими руками, я кинулся в заднее помещение, чтобы там вывернуть наизнанку свои внутренности.

10

— Боже милостивый! Ну и вид! — такими словами встретила меня утром хозяйка, хотя сама она выглядела не лучше.

Хорошо бы сказаться больным и остаться дома, но у меня было намечено важное дело. Поэтому я сначала зашел в Коммунальный банк, а оттуда направился к себе в канцелярию. Людей на улицах почти не было, но и те, кто попадался мне навстречу, не радовали взор. Лица пепельно-серые, глаза бесцветные и запавшие, движения неуверенные. Да, это именно то, что я предвидел. Пришло справедливое возмездие. На город напали разом мор, чума, холера, тиф, дизентерия и сап, и теперь из-за тысяч, сотен тысяч грешников страдают и десятки невинных.

В канцелярии царила гробовая тишина. Цана сидела с компрессом на лбу, а кассир смотрел затравленным зверьком и был похож на ребенка, который порезался и испугался вида собственной крови. К одиннадцати часам улицы совершенно опустели, и тут я заметил, что на деревьях и на тротуарах нет птиц. Ни воробьев, ни голубей, даже мухи исчезли с окон. Все, что могло бежать, бежало, ища спасения. Словно средневековый город, пораженный чумой, умирал обреченный Белград, отрезанный от всего света, брошенный на произвол судьбы, на погибель. Я мог не вернуться с Фрушкой Горы, я мог задержаться там на несколько дней. Каждый на моем месте использовал бы такую возможность. Но я не хотел этого, хотя на мне не было вины. Хотя де кто иной как я, подобно древним пророкам Исайе, Иеремии, Иезекиилю, Данииле, Осии, Иоилю, Амосу, Авдию, Ионе, Михею, Науму, Аввакуму, Софонию, Аггею, Захарии и Малахии, предрек конец городу, а его жителям гибель, если не раскаются они и не отвернут лицо свое от Большого Мака. Но мог ли я оставить их в этот роковой час, в час тяжкого испытания? Нет, отвергнутый, поруганный, презираемый и осмеянный, я вернулся к ним, я, единственный из праведных, чтобы разделить судьбу с неверными. Вернулся по собственной воле. Чтобы погибнуть, как бог и герой. Но даже в этот смертный час служащие канцелярии не желали заметить и оценить моей жертвы — ну что в сравнении с ней мелочное тщеславие и недолговечная признательность людская? Рядом с ними моя жертва казалась еще более прекрасной и величественной, и я гордо выпрямился, приосанился на своем стуле, стараясь принять внушительный вид, насколько позволяла мне мучительная тошнота, доводившая до головокружения и готовая каждую секунду извергнуться наружу.

В полдень громкоговорители коротко оповестили:

— Трудящиеся по желанию могут покинуть производство и разойтись по домам!

Без каких-либо комментариев. Дикторша, как и прочие, потеряла дар речи.

Мертвенно-бледные, в холодном поту, мы молча задвинули ящики своих столов и молча, не прощаясь, хватаясь руками за стены, спустились по лестнице на улицу.

Но и на улице спасения не было. Солнце и смрад. Солнце и смрад. Страшный, непереносимый смрад непогребенного поля битвы, усеянного трупами. В воздухе, в небе и на земле. Смрад, смрад, смрад. Только смрад.

Не помню, как я приплелся домой и что со мной было потом. Проснувшись утром, я обнаружил, что лежу в своей постели. Тело ныло, как после тяжкой болезни или беспробудного, жестокого пьянства. Я распахнул залепленное бумагой окно, все равно служившее плохой защитой, и неожиданно для самого себя уловил дуновение свежести. «Может, ночью поднялся ветер? Это было бы нашим спасением», — мелькнуло у меня в голове, и в ту же секунду совесть чиновника заговорила во мне. Я собрался и отправился в канцелярию.

Видимо, я был одним из первых вышедших на работу чиновников, если не единственным на нашем этаже. Тут я вспомнил, что сегодня пятнадцатое число: надо идти к помощнику директора. На всякий случай я решил заглянуть к нему — а вдруг да и застану. Толкнулся в приемную — пусто, секретарши нет, но, постучавшись в кабинет и приоткрыв дверь, я увидел шефа на его обычном месте за столом. Он сделал жест рукой, приглашая входить и садиться. Свежий, надушенный, выбритый и тщательно одетый, приветливый и улыбающийся как ни в чем не бывало. В кабинете стояли цветы и для довершения комфорта на одном из шкафов бесшумно вращался вентилятор.

— Доброе утро, товарищ Деспич! Вы, как всегда, точны и добросовестны. Нынешним утром вы, должно быть, всех опередили.

Разговор не клеился, я заметил, что не вижу никакого прока в моей добросовестности, после чего, набрав побольше воздуху в легкие, выдавил из себя, что, соблюдая положенный срок, сегодня, пятнадцатого числа такого-то месяца, я намерен подать заявление об уходе. Создавшаяся обстановка не позволяет мне долее здесь оставаться, к тому же я подыскал работу в другом месте. В Коммунальном банке, подчеркнул я, но это не произвело на него заметного впечатления. Он только слегка поднял брови. Меня это задело.

— Знаете, Деспич! — сказал он спокойно, играя ножом для разрезания бумаги. — Я предвидел такой исход, и потому ваше решение не было для меня неожиданностью. Впрочем, я вас предупреждал в свое время. Поэтому не буду уговаривать вас остаться, хотя и сознаю, что в вашем лице мы теряет лучшего нашего сотрудника. Впрочем, убежден, что с вашими способностями вы найдете себе прекрасное место, как вы того и заслуживаете. Директор Коммунального банка — мой добрый приятель, и я с ним непременно переговорю.

Это было все, что он сказал. Не слишком сердечно, хотя вполне любезно. Вежливо, но без сантиментов: и это, несмотря на то, что из всех подчиненных я был ему ближе других. Не в его правилах было влезать в чужую душу, так же как и выставлять напоказ свои собственные чувства. Шеф был настоящим джентльменом.

Все же, когда я поднялся уходить, он проводил меня до дверей и, протягивая руку на прощание, доверительно сообщил в знак своего ко мне особого расположения:

— Знаете, скажу вам по секрету и строго между нами, ситуация действительно была напряженной, более того — угрожающей. Мы не представляли себе, как избавиться от этого гниющего гиганта. У нас не было транспортных средств; ко вчерашнему вечеру положение обострилось до крайности, мы очутились на грани катастрофы. Нас выручили дворники. Они прибегли к испытанным средствам. Взяли в руки лопаты и метлы, и за ночь город был спасен.

Шеф пожал мне руку и затворил за мной дверь. Я спустился к себе на второй этаж и застал в канцелярии кое-кого из коллег. Холодно поздоровался и сел за свой стол. У меня было много работы. Около полудня помощник директора наведался в наш отдел. Меня он словно не заметил. Но, подойдя к Цане, которая опять болтала с дядей Милошем про кита и его скелет, заглянул в ее бумаги и сказал с несвойственной ему строгостью в голосе:

— Послушайте, Цана, займитесь лучше делом! В конце концов, есть вещи важнее кита! — И удалился.

Слова эти, несомненно, предназначались для меня. Это все, Что он мог сделать, не ввязываясь в конфликт, как и надлежит истинному джентльмену. Но для меня они значили гораздо больше дружеской поддержки: они говорили о том, что с китом покончено раз и навсегда.

11

С китом действительно было покончено. Хотя некоторое время не смолкали еще пересуды о нем. Поскольку никто доподлинно не знал, куда он делся и как окончил свой век, раздавались жалобы то на масло, якобы отдающее китовым жиром, то на обувь и мыло, пахнущее ворванью, а иной раз можно даже было слышать, что и молоко имеет какой-то неприятный рыбный привкус. При всяком намеке на обнаруженную неизлечимую болезнь, или предполагавшееся смещение с должности, или подозрение в растрате говорили, что «дело пахнет китом».

Я работал теперь в Коммунальном банке. Директор принял меня в высшей степени предупредительно.

— Я имею самые лестные отзывы о вас как о работнике, — заявил он и добавил, кинув на меня испытующий взгляд, — вот только вы как будто бы того… — Он замялся. — Впрочем, — заключил он, — впрочем, я уверен, что здесь у нас не будет поводов для недоразумений.

И правда, вот уже третий месяц я служу в Коммунальном банке и чувствую здесь себя отлично. Главное, я спокоен, а значит, и доволен. Со своими прежними сослуживцами встречаюсь редко. В связи с переходом на другую работу я переменил столовую, и, если мне случается увидеть своих бывших коллег, мы даже не знаем, о чем говорить. Я не испытываю к ним никакой особой неприязни, а вот они меня, по-моему, не любят. Видимо, я напоминаю им их прошлые грехи, а это никогда не нравится людям.

Улеглись наконец толки о ките, и я, как старый воин, тосковал по ним подчас. Салоникский солдат с пристрастием к воспоминаниям о тех героических днях. Но воспоминания всем уже успели надоесть, и я не позволял себе докучать ими окружающим.

Все же как-то днем в начале лета ноги сами собой понесли меня к Ташмайдану. Я настроился на меланхолический лад, и меня потянуло к старым местам. Тлетворный дух давно уже выветрился из города, а место бывшей выставки поразило меня происшедшими здесь переменами. Исчезла дощатая ограда, на поле раскрытой гробницей зияла глубокая яма — фундамент строящегося дома. Я попытался было расспросить, не знает ли кто-нибудь, что сталось с китом, но никто не мог мне дать вразумительного ответа. На меня стали подозрительно коситься, и я отступился. Его увезли глухой ночью, тайно, в спешке, без помпы, без последних почестей. И не было при его погребении ни катафалка, ни траурной процессии, ни свидетелей. Грязное дело это поручили дворникам, и они сгребли кита метлами и лопатами, сбросили в канализацию, ссыпали останки на свалку или в реку, которая все смывает и уносит. Впопыхах не догадались сохранить его скелет, и, таким образом, наш городской музей остался без славного трофея, удостоверяющего факт пребывания кита в нашем городе и привлекающего иностранных туристов. Другие города и страны никогда бы не позволили себе такого расточительства, о чем свидетельствуют скелеты и кости, хранимые тамошними музеями.

Погруженный в эти печальные размышления, утомленный долгой прогулкой и солнцем, я возвращался домой. Я бесшумно прошел в свою комнату, снял пиджак и ботинки и лег на тахту. И только успел задремать, как меня разбудили громкие голоса за стеной, а вслед за тем дверь моей комнаты приоткрылась.

— Вы спите? — осведомилась хозяйка, вползая без разрешения ко мне. Я вскочил, спросонья не понимая, что к чему, и, придерживая руками сползавшие брюки, крикнул:

— В чем дело? Опять какая-нибудь история с китом? Что еще стряслось?

Мое замешательство ничуть не смутило хозяйку. На ней было парадное шелковое платье, кокетливая соломенная шляпка, сумка, перчатки — словом, она приготовилась к выходу.

— Вы не желаете посмотреть фильм «Один день жизни»? — спрашивала хозяйка. — Самая жалостливая картина на свете! Все буквально сходят по ней с ума! Весь Белград ломится в кино; весь город проливает слезы.

— Нет! — заорал я в бешенстве, и кровь ударила мне в голову. — Не хочу я смотреть этот фильм! — кричал я, хотя меня самого душили слезы, и, бросившись в постель, повернулся к ней спиной.

Итак, вот он — явился новый кит! Мне вспомнилось мое тихое место в Коммунальном банке, и острое сознание того, что я напрасно снова упираюсь и бунтую, укололо меня.

Но переделать себя я не мог.

Сети

(Роман)

Выведи меня из сети, которую тайно поставили мне…

Псалмы Давида

Дряное Нечто, мир ничтожный?

Гёте. Фауст[20].

I

В пятьдесят три года Александр Корда — инженер, доктор технических наук, как значилось в официальных документах и удостоверении личности, — и поведением и внешностью производил впечатление человека, находящегося в полном расцвете сил. Он был из той породы холеных, спортивного склада людей, которые с годами не теряют лоск и, несмотря на седину и резкость обострившихся черт лица, сохраняют бодрость и выглядят на добрый десяток лет моложе. Но именно в то лето, после изнурительного года, перегруженного работой на факультете и в академическом институте, а также бесчисленным множеством разнообразных разговоров и встреч — непременным следствием так называемой общественной активности, возвращаясь из очередной поездки на международную конференцию с далекого европейского севера и в третий раз за один сезон пережив весну, как назло опять сырую и дождливую, он почувствовал себя совершенно выдохшимся и смертельно усталым. И с ощущением nausée[21], отвращения к любому объяснению с людьми, не в состоянии ответить на самый обыкновенный вопрос, всю дорогу дремал, откинувшись в кресле, и вообще не видел своих спутников или, желая избежать малейшего контакта с ними, с заинтересованным видом смотрел в окно самолета, ничего не различая в нем и не пытаясь различить.

Они-то, люди, и были истинными виновниками его бесконечной усталости, думалось ему, те люди, которые его окружали, с которыми сталкивали его обстоятельства, с которыми он работал и жил. С некоторых пор ему никак не удавалось отделаться от ощущения, что все они словно сговорились обкрадывать его жизнь, с бесцеремонной откровенностью врываясь в нее, управляя и распоряжаясь ею по своему усмотрению, сбивая и путая его намерения, разрывая и растаскивая ее по клокам. Они попросту съедали его жизнь — и это именно тогда, когда время с неумолимой быстротой стало уплывать у него из-под рук — все они, все! — начиная с великих и могущественных, из соображений «высшего порядка» и во имя «общей цели» хладнокровно отхватывающих себе завидные куски, и кончая мелкой сошкой — домашними, родными, малознакомыми и вовсе посторонними людьми, с ненасытной жадностью острозубых бразильских акул обгладывающими с костей последние остатки мяса времени.

Инженер, доктор технических наук, член ученого совета академического института и ряда других солидных учреждений, постоянный участник международных встреч и конференций, неизменно приглашаемый на все официальные приемы, желанный гость модных салонов — словом, преуспевающее и заметное лицо высших столичных кругов, он, подведя жизненные итоги наподобие небезызвестного доктора из немецкой средневековой легенды, испытывал все большую неудовлетворенность собой и все трудней мирился с той формой совместного существования с окружающим обществом, которая была оплачена ценой отказа от своей собственной жизни. К тому же он прекрасно знал, что все сделанное им до сих пор: докторская диссертация, снискавшая ему громкую славу знатока средневекового архитектурного искусства, несколько предисловий, открывающих парадные художественные альбомы, по причинам коммерческим и конъюнктурным особенно полюбившиеся и потому роскошно издающиеся в последнее время нашей полиграфической промышленностью, а также целый ряд специальных статей, откликов и рецензий, написанных на злобу дня и неоригинальных по существу, — словом, все то, что составляло на сегодняшний день его творческий багаж, отличалось поверхностным блеском и в значительной степени было обязано успехом его личному обаянию, ораторскому искусству, которым он равно владел на нескольких языках, и раздутой популярности непревзойденного специалиста-эрудита. Но главное — и тут болезненно пронзала его мысль в редкие минуты одиночества и всякий раз, когда ему случалось выдвинуть ящик письменного стола с тетрадками, заполненными выписками и планами, — главное состояло в том, что труд всей его жизни (если вообще таковой у него был) оставался куцым и незавершенным по вине все тех же окружающих, с помощью бесчисленного множества возложенных на него общественных обязанностей и груза внутренних домашних проблем и забот, упорно отвлекавших его от работы. И этот его труд, куцый и незавершенный, вероятно, так и будет лежать и никогда не увидит света, если он не сумеет вырваться из дьявольского колеса причин и следствий, в цепких путах которых он бьется, как рыба в сетях.

И сейчас, один в такси, пробираясь с аэродрома запруженным машинами шоссе и извилистыми окраинными улицами, в вечерний час, когда трудовой люд возвращается с работы домой, и сознавая, что через пару дней и его здесь закрутит жернов деловых обязательств, встреч и разговоров, он острее, чем когда бы то ни было, почувствовал, что просто-напросто рухнет под их невыносимым бременем прямо на улице или на очередном приеме, если даст себя увлечь водовороту, грозящему засосать его в свою воронку. «Non posso piu! Non posso piu! Pietà, per l’amor di dio. Ma non vedete che sto morendo!»[22] Все беззвучно в нем протестовало. Ему казалось, что в один прекрасный день сердце его разлетится в куски, словно стеклянное, если в самое ближайшее время он не найдет способа скрыться, бежать куда-нибудь далеко, где бы он мог в покое жить, без необходимости и без опасения кого-то встретить, все равно, чужого или знакомого, с кем-то разговаривать и кого-то слушать. В какую-нибудь монастырскую обитель, в затворничество монахов-траппистов с обетом ненарушаемого вечного молчания, в аскетическую келью с побеленными стенами, где не на чем остановить взгляд и где бы он мог отдохнуть, как в могиле.

В квартире его встретило запустение и мертвая тишина, занавески задернуты, шторы опущены. Дохлые мухи, отравленные нафталином, рассыпанным по мебели и коврам, валялись на подоконнике лапками вверх. Телефон безмолвно почивал на подставке; радио и телевизор выключены из сети. Бросив чемоданы в прихожей и открыв окна, чтобы дать доступ воздуху в спертую духоту помещения, он наскоро освежился в ванне и растянулся у себя в кабинете на тахте.

Проходя мимо письменного стола, он заметил пачку писем и другую корреспонденцию, оставленную для него женой перед ее отъездом к дочери в провинцию. Здесь, среди почты, наверняка находилось и ее письмо к нему. Вернее, памятная записка с длинным перечнем поручений, просьб и наказов: заплатить по счетам, обзвонить и принести извинения знакомым, приятелям и родным, с которыми она сама не смогла связаться, получить у портнихи платье, не забыть поздравить с днем рождения и выразить соболезнование тем-то и тем-то, а дочери и зятю, находящимся в постоянных финансовых затруднениях и размолвках, непременно выслать деньги. Примись он только за эту груду бумаг, дожидавшихся его на столе, и снова в уши хлынут еще не улегшийся гул самолетных моторов, назойливый, крикливый голос стюардессы и объявления дикторов на стоянках и не дадут ему успокоиться и заснуть.

Он совсем было погрузился в приятную дремоту, как вдруг с оглушительной резкостью зазвенел дверной звонок. Жена домоуправа просовывала ему в приоткрытую дверь какие-то бумаги, пачку свежих писем, счетов и газет, пришедших после отъезда жены и не влезавших в переполненный почтовый ящик. А так как он вернулся, она решила, что ему это может понадобиться, и потому поспешила принести — только успела накинуть на себя легкое платье. Молодая женщина кормила ребенка, и платье у нее на груди с трудом сходилось. Он принял бумаги из-за двери и, проводив жену домоуправа, сел за письменный стол в кабинете, мысленно распрощавшись со сном, и стал вскрывать подряд конверты и обертки. Внимание его привлекла последняя его статья, напечатанная в специальном академическом журнале, и, пока он перечитывал ее, за окнами стемнело, и он, проголодавшийся и неприкаянный, спустил рукава рубашки, снял со стула пиджак и со вздохом вышел из дому.

Городская электросеть была в неисправности. Темнота; лишь полосы света из окон падали на мрачные улицы. Таким образом, он мог спокойно пройтись без боязни быть узнанным. Вопрос был только о том, куда пойти. В Белграде и в зимний сезон выбор не слишком богат, а летом, особенно вечером, когда жители окраин в поисках развлечений тоже устремляются в центр, все возможности сводятся к дешевым кафе и забитым ресторанам, выставившим столы на тротуары, и без того достаточно узкие и распространявшие вокруг ароматы острой кухни вместе с навязчивыми звуками народных и джазовых оркестров, пронзительные всхлипывания которых смешивались со скрежетом тормозов и автомобильными гудками. В саду одного закрытого клуба, куда он забрел поначалу, было приятней и тише, но здесь была угроза наткнуться на знакомых. Надо будет здороваться, жать руки, кто-нибудь пригласит его за стол, и будет неудобно отказаться, его станут расспрашивать, где он был, в городе ли еще его семья и почему сам он не в отъезде, когда все, кто только мог, давно сбежали из города. Кто-нибудь обязательно вспомнит, что видел в газетах сообщение о его недавней поездке, схватит его за пуговицу и, не давая ему вырваться и улизнуть, не столько из любопытства, сколько от смертельной скуки начнет выпытывать, что он видел в той далекой стране, откуда только что вернулся, на самом деле не слушая его и рассеянно постукивая пальцем по столу.

Он дошел до центра в тот момент, когда, на мгновение ослепив его, вспыхнули электрические фонари. Улицы сразу оживились, наполнились говором, людьми. Его толкали, терлись потными телами, и он поспешил в укрытие. Не разбирая, свернул в ближайший сад, один из тех, куда заходят летом на скорую руку выпить пива и стоя проглотить пару сосисок. В дальнем углу сада играла полуцыганская-полуджазовая музыка и полнотелая певица, сотрясаясь всеми своими пышными формами, могучими мехами легких исторгала из себя пронзительные и мяукающие звуки. И здесь была толчея и грязь — хуже некуда. Сесть было негде; посетители входили и выходили, создавая вокзальную суету. Душно, жарко; раза два вздохнувший ветер швырнул ему в лицо пригоршню пыли, но не принес облегчения. Лето, как всегда, вернуло город в его восточное прошлое, с мухами, мошкарой, разбросанными бумажками, подсолнечной шелухой и арбузными корками, покрывающими столы и землю под ними. Он пожалел, что вышел из дому. Заказал необходимый минимум из готового ассортимента, чтобы поменьше ждать, и, получив заказ, тотчас же расплатился.

Где-то по соседству кинотеатр впускал и выпускал новые порции зрителей. Вышедшие с очередного сеанса заходили в сад глотнуть чего-нибудь и прийти в себя после удушающей атмосферы закрытого зала. Другие забегали перекусить перед вечерним сеансом или купить у лоточников семечек, жареного арахиса, миндаля или конфет, которыми они будут лакомиться во время фильма. Студенты, рабочие, школьники, молодые парни в одних рубахах и девушки в ситцевых платьицах. Парочки, которым угощение и передача сладостей дадут возможность коснуться лишний раз друг друга в темноте. Смуглолицый высокий мужчина с тонкими усиками и черными, зализанными и напомаженными сапожной ваксой волосами, преследующий здесь какие-то свои сомнительные интересы, случайно затесавшаяся пожилая супружеская чета, с бумажных салфеток аккуратно поедающая сосиски, и плечистый, атлетического склада молодой человек в клетчатом пиджаке с карманами, набитыми пакетиками жареного арахиса — пакетики уже не умещались у него в карманах, и он совал их державшей его под руку молодой женщине в светлом костюме.

Она была непривычно для него причесана: скромный канцелярский пучок распущен, и волосы, разделенные пробором посредине, свободно падали почти до плеч. И выражение лица совсем другое, в нем читалось несомненное желание подыгрывать спутнику. Узнает он и костюм: материал привезен им из одной поездки, а сшит он, должно быть, недавно, так как до последнего отъезда он не удостоился видеть ее в новом наряде. Правда, теплая погода, позволяющая его надеть, только что установилась. Молодого человека раньше ему встречать не приходилось, да оно и понятно: их дороги никогда не пересекались. По виду это, скорее всего, бывший футболист, а ныне спортивный деятель, представитель Внешторга или директор небольшого предприятия. Но безусловно, один из тех молодых ловкачей, что с легкостью добывают деньги и с еще большей легкостью ими сорят, носят модные клетчатые пиджаки с разрезом сзади, говорят на недоступном пониманию обычных людей зашифрованном наречии своего круга и все время что-то беспокойно вертят в пальцах.

Стало быть, вот в чем причина, что он ее не застал, позвонив по телефону из дому. Хотя, впрочем, это и к лучшему! Со временем все то, что раньше составляло романтическую прелесть мгновений украденной любви, стало его тяготить. Жаль было времени, потраченного с ней на свидания, затягивающиеся в бездушном и опустошающем любовном состязании в неуютной комнате, куда он продолжал заходить еще по временам едва ли не из чувства какого-то долга. Непереносимо было и воровское возвращение от нее неосвещенной лестницей, недостойное его возраста. Несносным стало изыскивание фальшивых предлогов для устройства свиданий, как и вообще забота об этой связи, обременительная для его перегруженного сознания. Шаль времени, как, впрочем, и денег, которые ушли на эту банальную интрижку с длинноногой секретаршей из академического института; вдобавок его преследовал страх, что однажды в этой комнате — со всеми вытекающими отсюда неприглядными последствиями — настигнет то самое, чего он, прислушиваясь к перебоям своего сердца, с некоторых пор так боялся.

Они ушли. Прильнув друг к другу, растворились в толпе посетителей первого, дешевого, вечернего сеанса. Он не почувствовал ни грусти, ни ревности: только печаль примирения с тем, что неизбежно; и за ними следом медленно двинулся к выходу и он. Вспыхивали и гасли огни реклам на зданиях. Продавцы вечерних газет выкрикивали последние новости. Послышался свисток регулировщика и скрип автомобильных тормозов. Мальчишка-спекулянт долго от него не отставал, предлагая купить, как в насмешку, два билета на вечерний сеанс.

Сквозь поток прохожих он протолкался на боковую темную и почти безлюдную улицу. Все быстрее и тверже ступая, подгоняемый отзвуками своих шагов, гулко разносившимися в неосвещенной тишине уснувших улиц, кружным путем вышел к крепости над рекой и, прислонившись к стене, стал смотреть на огни противоположного берега.

Он был свободен. Совсем и от всех! Жены в городе нет, о его возвращении никто не знает, докладывать о себе он никому не должен и ни в чем ни перед кем не обязан отчитываться. И как бы в подтверждение того, что состояние нервной напряженности, раздражительности и смертельной усталости, сопровождавшей его возвращение домой, отчасти было следствием подсознательного протеста против обновления любовной связи и непринятия на себя обязательств, ставших для него обременительными, с последним звеном только что распавшейся цепи, освободившей его от оков, в нем как-то незаметно, сами по себе рассеялись тревога, и тоска, и гнетущее ощущение одиночества, обостренное этим летним вечером в городе, когда все ищут общества и компании. Теперь его действительно ничто не связывало, и впервые за долгие годы, длинной чередой уходящие в невидимую даль мальчишества и ранней молодости, он был совершенно волен от всяких обязательств, и радостное чувство раскрепощения делало его окрыленным и легким, и хотелось, раскинув руки, как крылья, взмыть с ветром ввысь и улететь.

Вглядываясь в бескрайнее море темноты, внизу под собой, с огнями идущих пароходов, чьи пути пересекались на слиянии Савы с Дунаем, и каким-то мерцающим светом, загоравшимся и гасшим вдали, подобно сигналам маяка, прислушиваясь к скрипу подъемных кранов, разгружавших и нагружавших баржи в порту, вдыхая сырой и тяжелый запах большой реки, доносимый ветром до его расширенных ноздрей, он и сам захотел куда-нибудь поехать. Не на конференцию, не на деловую, творческую встречу, а куда-нибудь просто так, без определенной цели, в путешествие, не ограниченное рамками программы и сроков прибытии и отправлений. Ринуться куда-то в неизвестность, бежать, и при этом возможно скорее, сразу, хотя бы и завтра, прежде чем кто-нибудь успеет его перехватить и задержать. Спрятаться, забиться в какой-нибудь заброшенной глуши, лучше всего где-нибудь на морском берегу, где он не должен был бы ни с одной живой душой поддерживать знакомство и общаться, кроме как с ветрами и птицами небесными, и где, полностью предавшись одиноким прогулкам, безмолвию и любованию морскими просторами, отдыхая и очищаясь, он мог бы поразмыслить на досуге, что делать дальше, как распорядиться и на что употребить остаток того, что называется его жизнью.

II

Он уехал через два дня.

После прошедшего ночью дождя посвежело и похолодало. Улицы были еще пустынны, и он без задержки выбрался из города. Несколько раз на выезде к шоссе его пытались остановить какие-то туристы, но он пронесся мимо них, даже и не обернувшись. Потом две девушки в синих комбинезонах, поджидавшие его в засаде за бензоколонкой, выскочили ему наперерез; он помахал им рукой, сильнее нажимая на газ. Он без оглядки убегал из города, словно приговоренный — из тюрьмы, словно солдат — из месива бойни, словно заговорщик — после провала путча, словно травимый охотниками зверь, убегал, не смея остановиться, пока не оторвется достаточно от своих преследователей и не окажется в безопасности. Он гнал со скоростью, превышавшей положенную для нового автомобиля, все время поддавая газ, как будто бы пришпоривал неразработанный мотор или нахлестывал его кнутом. Почему-то вспомнилось ему бегство Толстого из дому: однажды таким же ранним, но морозным снежным утром — в безумном, отчаянном порыве, скрытно от всех — пустился в последний свой путь уже умирающий старец, великий писатель. А теперь бежал он, и все, что он оставил за собой, все, от чего спасался — семейные и деловые связи, привычки, интересы, — все это словно кинулось в погоню за ним, цеплялось за него, не давало хода, тащило назад, придавливало силой тяжести к земле, словно вырвавшееся из молотилки зерно. Казалось, и шоссе, подобно ленте конвейера или потоку размягченного асфальта, течет назад, вспять, к городу, увлекая за собой и его, напрасно пытающегося, упираясь всей мощью мотора, противостоять стремнине, вызволить колеса из липкой и черной смолы и двинуть машину вперед. И даже тень автомобиля, преследовавшая его все время по пятам, нагнала и обошла беглеца, сама будучи частью того мира тьмы, из которого он бежал, выражаясь языком возвышенным и поэтическим, в иной, светлый мир необъятных просторов, которые в золотом, ослепительном сверкании летнего утра сейчас открывались ему.

Он обходил малолитражки и машины более мощные, чем его собственная. Объезжал крестьянские повозки, пугая лошадей, и разгонял живность на сельских улицах; на полной скорости, так что заносило задние колеса, проезжал повороты и проносился намеренно впритирку к прохожим, грозя задеть их крылом. Некоторое время он медленно тащился в хвосте колонны военных грузовиков, но потом начал обходить их поодиночке, и они его едва не смяли. Наконец он почувствовал, что у него затекла шея, увидел придорожный трактир и подкатил к нему передохнуть.

Два длинных, потемневших от дождей буковых стола и скамьи из таких же грубых, неотесанных досок были врыты в землю, цветная фасоль вилась по колышкам и натянутой веревке под крышу дома. Потянувшись, он сорвал несколько слив. На них были мошки и дорожная пыль. Обтерев их о штанину, он надкусил одну, но сливы оказались недозрелыми и вязали рот.

Легковые машины и грузовики проносились мимо по шоссе, а здесь, под сливами и ясенями, в каких-нибудь десяти шагах от дороги, было спокойно и тихо, словно на укреплении крутых берегов, недоступных для вздувшейся реки. Хозяйка, молодая женщина с толстыми ногами, едва влезавшими в расшлепанные опорки, уже подходила к нему, вытирая руки о фартук.

— Доброе утро, — приветствовала она, выжидательно останавливаясь на приличном от него расстоянии. — Проголодались?

Он с удовольствием поглощал горячую лепешку, сыр, каймак, яйца и кружки нарезанных помидоров, между тем как под ногами у него вились цыплята, на лету подхватывая оброненные им крошки. Женщина стояла перед ним подбоченившись, прислонившись к дверному косяку, в белой кофте с короткими рукавами, цветастом фартуке и бордовой юбке в сборку.

— Из Белграда? — спросила она, отгоняя от него надоедливых цыплят. — На отдых?

— Да! — подтвердил он. — Как идут дела? Посетители есть?

— Заворачивают — одни, как вы, перекусить и передохнуть, но, бывает, и задержатся ненадолго. Обедают, ужинают, а потом и ночуют. За домом у нас запруда: купаются там, рыбу ловят, а кому интересно попробовать нашей крестьянской работы, так и косить возьмутся.

И правда, здесь было спокойно, уютно, дешево и по-домашнему просто, как будто нарочно устроено, чтобы его соблазнить, но слишком уж близко к Белграду, чтобы он мог позволить себе здесь обосноваться. Он расплатился, распрощался, вывел машину на дорогу — веснушчатая рыжая сельская Калипсо махнула ему рукой — и решительно включился в несущийся стремительный поток.

Через некоторое время он должен был, однако, сбавить скорость, а потом и совсем затормозить. Дорогу, забитую длинными вереницами повозок и грузовиков, где-то впереди перегораживал шлагбаум. Перед ним под шасси грузовика болталось синее ведро, из него высовывалась мордочка щенка немецкой овчарки, поросшая первым кустистым пушком. На горе срезанной зеленой кукурузы в кузове грузовика сидели рабочие и ели арбуз, сплевывая семечки вниз, на его машину. Колонна медленно продвигалась, шлагбаум поднимался и опускался; подъехав ближе, он увидел, что никакого переезда нет. Люди в медицинских халатах стояли по обе стороны дороги и просматривали проезжавший транспорт, словно искали сбежавшего больного.

— Что такое? Что случилось?

Рабочий с грузовика поддал ногой арбузную корку, и она разбилась с треском о крыло его машины.

— Карантин. Ящур косит скот в районе.

— А мы тут при чем?

— Откуда я знаю? Какая-то проверка.

Этот никуда не торопился. Хорошо ему и мягко на вершине зеленого стога, а он задыхался в машине под накаленной солнцем крышей. Опустил окно с другой стороны, но и после этого легче не стало. Высунулся по пояс из машины, разглядывая, что там происходит впереди. Цыганенок из придорожного шатра, обносивший шоферов пыльной ежевикой, собранной с кустов у обочины, дошел до него и молча, но упорно глядя ему в глаза, протягивал ягоды в сложенных лодочкой ладошках. Некоторое время они так смотрели друг на друга, но мальчик не отступался; он смотрел серьезно, не мигая и не отвечая на его улыбку, только руки у него от напряжения дрожали. Пришлось вытащить из кармана мелочь и опустить прямо на пригоршню ягод, ему в руки, но мальчик и тогда не шелохнулся в ожидании, когда покупатель заберет честно оплаченный товар. Грузовик перед ним двинулся, он за ним.

— Скот с собой везете? — склонилась к нему кудлатая голова ветеринара.

— В легковой машине скот? Разве что быка!

— Откройте багажник!

Пришлось вылезать из машины. Выполнив требуемое, он с такой резкостью захлопнул крышку, что досмотрщик в испуге за сохранность своей головы поспешно отпрянул назад.

— То и дело в машинах мелкую живность провозят. С утра уже троих поймали, — в смущении оправдывался он.

Пройдя колесами молочную лужу хлорной извести, он как бы и сам очистился заодно с машиной и по ту сторону шлагбаума почувствовал себя в безопасности, словно перейдя границу и оказавшись на территории другого государства, где его больше не смогут преследовать за совершенное преступление.

Какое-то время он слушал радио, подстраивая скорость к ритму музыки и наслаждаясь покорностью машины. Быстрее, медленнее — все в его воле; достаточно движения руки, чтобы пустить ее вперед, придавить ногой педаль, чтобы совсем остановить. Увлекшись своими мыслями, он в самый последний момент избежал столкновения с встречной машиной, которая, выехав за осевую, шла прямо на него. Выяснилось, у него отказал сигнал. Познания его по части механики были весьма скромными; он продолжал гнать машину, лавируя среди мотоциклов, грузовиков и легковых автомобилей, но теперь, как человеку, узнавшему про свой недуг, неисправность гудка все больше мешала ему.

На центральной площади местечка обнаружилась бензоколонка. Несколько машин стояло в очереди. Наконец обслужили и его и послали к местному механику, тут же поблизости, у скотного базара. В поисках механика он побывал у жестянщика и даже забрел к кузнецу в тот самый момент, когда тот подковывал огромного коня-тяжеловоза, подхватив его могучее копыто, словно девушку под локоток.

Механика он отыскал в парикмахерской. Его уже брили.

— Садитесь, вот свободное кресло, — пригласил хозяин. — Пока ждете, и вас подмастерье побреет!

Согласился. Утром он не удосужился этого сделать, а тут сможет откинуть голову и даст отдохнуть шее. Он разрешил поднести под свою обнаженную шею облупленный, зазубренный цирюльный таз, и его начали намыливать шипучей и холодной пеной, оставшейся от прежних клиентов.

— Приехали сливу закупать? — осведомился хозяин парикмахерской с другого конца зала, натачивая бритву об ремень.

— Нет! — скупо бросил его клиент, пытаясь скинуть пальцем мыльные хлопья, залепившие ему ноздри.

— Позвольте! Одну минуту! — подскочил к нему подмастерье, наматывая на указательный палец грязную тряпку и, видимо, предварительно послюнявив ее.

— Или насчет ракии решили сторговаться? Этим годом добрая будет ракия.

— И это тоже нет! Я не торговец!

— Нет? Что же тогда привело вас сюда?

Он переждал, пока подмастерье отведет бритву от губы.

— Я здесь проездом, — снизошел он до объяснений, единственно чтобы прекратить разговор. — Еду в отпуск.

Парикмахер страшно поразился.

— И едете через город? С тех пор как проложили новое шоссе, никто не проезжает через город.

Но вот с бритьем было покончено, и через лужи коровьей и конской мочи, по колдобинам булыжной мостовой он двинулся вслед за механиком, который оказался, когда с него счистили мыльную пену, головастым парнем с прыщавой физиономией, напоминавшей бугристую тыкву. Парень завернул домой за инструментом и, подойдя к автомобилю, замер, уставившись на него, словно на закованного зверя, прежде никогда им не виданного.

— Как тут открывается? — буркнул парень, опасливо приближаясь к своему пациенту, словно к быку, подлежащему оскоплению. Потом влез с головой под капот со своим инструментом и стал что-то яростно в нем ковырять, будто в пасти нильского аллигатора. В сирене, как ни странно, послушно прорезался звук, и при этом столь неожиданно громкий, что оглушенный мастер кинулся ее выключать, между тем как воробьи шумно взлетели с навозных куч, а кони, привязанные к базарной ограде, в испуге шарахнулись в сторону.

Время шло. Перевалило за полдень, когда он выехал на автотрассу. Он мчался навстречу грозе, надвигавшейся с юга. Тучи затянули полнеба и заслонили солнце, птицы опустились низко и носились над самой землей. Предзнаменование недоброе — боги домашнего очага неблагосклонно взирали на его побег. Остановился он только на обед в горном селении и от усталости едва мог есть. Справа от него женщина обучала малыша пользоваться ножом и вилкой и безжалостно щипала его при этом под столом, отчего ребенок безостановочно и беззвучно плакал. Двое пожилых людей в альпинистских костюмах, по всей видимости муж с женой, пили пиво и развлекались, рассказывая друг другу анекдоты. Какой-то мужчина из местных, обеими руками держа стакан, смотрел в потолок.

Дальше! Дальше! Он взял старт, словно на автомобильных гонках. Но невезение преследовало его. Сначала это был кусок неасфальтированной, ухабистой дороги, когда же, преодолев перевал, он спустился с горной гряды на равнину, что-то схватило заднее колесо, точно рукой, потащило вбок, так что машина едва не опрокинулась в канаву. Спустило правое заднее колесо. Пока он ставил запасное, его обошла утренняя колонна военных грузовиков, а после с такой силой хлынул ливень, что «дворники» не справлялись с потоками воды, захлестывавшими лобовое стекло. Пришлось пережидать грозу; потом без приключений он мчался по шоссе еще два часа, спускаясь к морю и уже издалека улавливая запах приморского лавра, въехал в маленький пыльный городок и тут на подъезде к местному отелю врезался в стоявшую возле него машину.

Шума было много. Праздный люд, сидевший за столиками под навесом хилой, поблекшей виноградной лозы, вьющейся по решетке, сейчас же кинулся на место происшествия. Он вышел из машины, боясь увидеть повреждения.

Но повреждения были пустяковые. Его машина вообще не пострадала, если не считать небольшой вмятины на переднем хромированном бампере. Вторая машина с иностранным номером тоже была невредима, и только оранжевые осколки левого заднего подфарника валялись на земле. Из «опеля» грузно вылезал его владелец, тучный, красный и возбужденный.

Он поспешил заговорить раньше иностранца. Непонятно, как это могло произойти; он подъезжал на малой скорости и имел довольно времени, чтобы затормозить. Видимо, от усталости неточно рассчитал расстояние. Во всяком случае, он готов оплатить причиненный им ущерб, и, если господин не слишком торопится, они могли бы сесть за свободный столик и за кофе обо всем договориться полюбовно.

Пострадавший не оправился еще от потрясения, он попеременно краснел и бледнел и едва сдерживал брань. Хватая воздух, он выкрикнул сдавленно:

— Какой к черту ущерб! Кто это тут может поправить? Не умеете пользоваться тормозом, нечего ездить!

Вокруг них, не давая пройти к столикам, образовалось кольцо любопытных. Он вытащил бумажник.

— Не много? — засомневался даже сам сердитый иностранец. — Впрочем!.. — передумал он, решив, по всей видимости, наказать болвана, выхватил у него деньги из рук, грубо растолкал толпу и зашагал к своему «опелю».

Кофе и отдых теперь уже его не привлекали. Объехав толстого иностранца, все еще рассматривавшего место повреждения, он вывел машину на шоссе. От моря его отделяла последняя гряда холмов; в нынешнем его состоянии это займет больше часа. Море открылось ему в тот момент, когда в него садилось солнце. Потом стало быстро темнеть, внизу, под ним, и наверху появлялись робкие еще огни зажигавшихся окон и звезд. И если бы не свет автомобильных фар, нащупывавших впереди кусок шоссе, в кромешном мраке невозможно было бы определить, где простирается небо и где лежит земля.

Последним усилием воли вел он машину. Ему казалось — если он не доедет до моря сейчас, он не доедет до него никогда. Недостанет дыхания, как чересчур самонадеянному пловцу, нырнувшему слишком глубоко.

Нижние огни все приближались. Еще немного, и они будут рядом. Позади остался еще один поворот. И вот, ослепленный внезапным светом, он вынырнул из непроглядной тьмы и очутился, по всей видимости, в каком-то придорожном селении. Мгновенным взглядом он успел заметить идущих по дороге людей и справа от нее, на каменной террасе, столики с посетителями. До слуха его долетели звуки музыки, пахнуло дыханием моря. Он нажал на тормоз, нога ушла в пустоту, машина продолжала двигаться — прямо на террасу. Он рванул ручной тормоз, остановил машину и упал головой на руки, сжимавшие баранку.

III

На втором этаже сельской гостиницы мест не было; единственный номер, который сдавали редким приезжим, сейчас держали для хозяйских родственников, ожидавшихся из Новиграда.

— Попробуйте поискать что-нибудь внизу, в селе, если вы не слишком привередливы. Там у них чисто, только электричества нет и водопровода. А я бы вам советовал проехать еще десяток километров до Новиграда. Остановитесь в «Гранд-отеле». Это лучший здешний отель.

Все это ему объяснил служитель, а возможно и хозяин гостиницы — не выходя из-за стойки и продолжая перемывать бокалы и расставлять их по полкам, — черноволосый и смуглолицый, рано располневший слащавый молодой красавец в рубахе с закатанными рукавами и фартуке.

В узком сводчатом зале в одном углу, подперев стену спиной и, казалось, со вчерашнего дня не двигаясь с места, сидел небритый захмелевший работяга. В другом — седой пожилой человек городского вида, с нескрываемым любопытством, словно в бинокль, рассматривавший вошедшего сквозь стекла очков. За третьим столом, так низко наклонясь к тарелке, что невозможно было разглядеть лица, подкреплялся проезжий, скорее всего шофер. Пахло вином, жареной рыбой и оливковым маслом.

Молодой хозяин вышел из-за стойки и привел босоногого мальчика.

— Проводишь господина к Стане. Скажешь, я послал, пусть отведет ему комнату наверху. Надеюсь, господин, сегодня вы и там неплохо отдохнете. Машину можете поставить за домом, под виноградом. Не беспокойтесь, ее никто не тронет, а утром, если вам здесь не поправится, дальше поедете.

Мальчик впереди, он за ним, спускались они узкой, глубокой и изрытой, точно русло потока, тропой, пролегавшей между каменной оградой и живой изгородью. По здешним понятиям, было уже поздно: громкоговоритель выключен, перед гостиницей потушен свет. Мальчик шел молча, не поднимая головы, и оборачивался только убедиться, что его спутник следует за ним. Трещали цикады, где-то рядом шуршало море, чувствовался знакомый соленый и влажный запах прогретой солнцем воды и прелых водорослей.

Они спустились по нескольким ступенькам и пошли вправо песком.

— Скоро, — сказал мальчик. — Осторожнее, не зацепитесь за сети, тут, на кольях. Держитесь ограды! — Мальчик был не по годам серьезный, степенный и снисходительно грустный. Его певучий выговор был незнаком приезжему, привычному к разным наречиям. Музыкальный и протяжный, он как бы брал тоном выше, для выкрика, и резко опускался в самый последний момент.

Они шли по песку, утопая едва не по щиколотку. Прошли мимо источника; в темноте журчала вода. Вниз уходила полоса прибрежной отмели; море тихо шлепалось о берег, но в темноте его не было видно, и только лодки, вытащенные на песок, и шелест волн говорили о том, что оно совсем близко. На длинных шестах, проложенных в рогатках вбитых кольев, сушились наподобие белья на городских окраинах рыбацкие сети. Трепещущие и неверные огни указывали дома. Где-то поблизости залаяла собака.

Остановились перед калиткой в каменной ограде.

— Я мигом. Подождите тут! — сказал мальчик и скрылся во дворе.

Он остался в темноте, потерянный и одинокий в бескрайнем просторе ночи. Высоко в небе мигали звезды, скрываясь и появляясь вновь, как будто и их захлестывали волны, набегавшие на прибрежную отмель. В темноте было не разобрать, насколько она широка, как глубоко в сушу врезается залив, но, судя по всему, залив был невелик. Там, где он сливался с морем, упорные в своей неподвижности, сияли огоньки двух светоловов, промышлявших сардину. Вдалеке переливался сноп огней: Новиград и отель, куда его недавно посылали и где сейчас в вечерних туалетах гости ужинали в ярко освещенных залах.

— Пожалуйста, проходите, господин! Не стойте на улице. Сейчас я вам посвечу!

Спустившись по ступенькам в сопровождении мальчика, женщина остановилась в калитке, защищая ладонью пламя керосиновой лампы. Она была в черном платье, глухо повязанная вдовьим платком, в черных чулках и огромных мужских ботинках.

— Осторожно, ступеньки скользкие! — предупредила она. И задержала мальчика. — Ты, Стипе, подожди — проводишь господина обратно, если ему не понравится. Он один не найдет дорогу в этой темноте.

До второго этажа они поднялись наружной каменной лестницей, а потом деревянной, скрипевшей под ногами. Дойдя до площадки, женщина остановилась и отворила дверь.

— В комнате, к сожалению, водопровода нет. Ванная вон там, осмотритесь, пожалуйста.

Здесь оказалось лучше, чем можно было ожидать: чисто, недавно побелено; комната еще с порога так поправилась ему, что он не мог скрыть усмешки удовольствия. Она напоминала о чем-то родном, давно знакомом, но похороненном глубоко в прошлом и засыпанном пеплом детских воспоминаний. Особый запах источенного жучком дерева, вымытого пола и чистой постели. Занавески на окне и старая, отслужившая свое кастрюля с комнатным цветком. Пестрый половик во всю длину прохода на шероховатых досках пола. Высокая кровать с пышным матрацем и огромной белой подушкой. Приземистый комод для белья, покрытый вязаной дорожкой, жестяной умывальник с кружкой и над ним за деревянной рамкой зеркала несколько пожелтевших семейных фотографий.

Женщина терпеливо дожидалась его решения. Он опустил сумку на стул. Она все еще не была уверена.

— Остаетесь? — робко спросила она.

— Да!

— Лампу я вам эту отдам. Что-нибудь еще вам нужно?

— Пока ничего. Вещи возьму утром. Минуту! — окликнул он женщину и вытащил бумажник из кармана. — Это передайте мальчику. Подождите, я лампу подержу.

Он вышел с лампой на площадку, женщина уже спускалась по лестнице.

— Не трудитесь. Спасибо. Я привыкла, и из кухни светит. — Она пошепталась с мальчиком, и он зашлепал босыми ногами по песку; с легким шорохом плескались волны, временами где-то за домом принимались стрекотать цикады.

Он постоял у окна, вдыхая полной грудью свежий морской воздух. Затем повернулся к комнате лицом и пристальнее осмотрелся. Легкий отсвет умиротворенности лежал на всем, все было укрыто мягкой пеленой семейственности и уюта. Словно ребенок, на коленях у матери нашедший защиту от обидчиков, он почувствовал себя спасенным, с первых шагов обретя то, что искал и чего ему так недоставало. И если утром, когда солнце озарит своим светом село и залив, не исчезнет это первое впечатление сельского покоя и простодушия, он сразу же перенесет сюда вещи и постарается пробыть тут сколько можно.

Все-таки он их обманул! Всех перехитрил! Сумел вырваться из тенет опутывавших его сетей — ив приливе детской радости он стал хлопать себя по бедрам, весело и громко смеяться.

Он раскрыл сумку, вытащил пижаму, полотенце и дорожный несессер и с лампой в руке прошел в ванную. Тщательно умылся, обтерся до пояса и, освеженный, вернулся в комнату. Сейчас же погасил свет и лег, погружаясь в глубину благоухающей чистотой постели, и она с готовностью приняла его в свои объятия и понесла в бескрайние и темные просторы сна.

Некоторое время он еще прислушивался к шуршанию волн. Над ним на потолке за пологом тьмы мерцали блики двух дальних светоловов. Потом не стало и их.

IV

Спал он, видимо, долго. Когда решился наконец открыть глаза, в комнате было совсем светло. Он стал разглядывать ее внимательно и осторожно, боясь разрушить тонкое очарование первых впечатлений. Но все было так, как вечером. Даже, пожалуй, лучше. Неровные стены побелены, как в монастырской келье. Дощатый, грубо оструганный пол, словно на старом рыболовецком судне. Давнишние фотографии — произведения безыскусных провинциальных фотографов. На одной — усатый сорокалетний мужчина, если только усы и фотограф не прибавили ему лет. Пара снимков из Австралии или Америки, рабочие-эмигранты на фоне построенной ими дороги. И еще один снимок — парень в матросской форме, за старинную деревянную рамку заткнута веточка розмарина.

Высунулся из окна. Картина, открывшаяся ему, поразительно совпадала с его мечтами. Полукруглый, подковообразный залив узкой своей частью обращен к морю. От сельских домов до моря шел широкий песчаный пляж, посреди залива белой отметиной на синей матроске одиноко возвышалась скала. Несколько ярко окрашенных рыбацких баркасов, стоящих на приколе, покачивались на мирной лазури воды. Старые рассыхались под солнцем в стороне. Рогатки кольев, подобно тотемам в индийском селе, украшали напоминающие иссушенные лошадиные черепа отбеленные солнцем тыквы, используемые рыбаками для обозначения закинутых сетей.

Он спустился вниз. В просторной кухне уже хлопотала по хозяйству женщина, встретившая его вчера. Он осмотрелся. Высокий деревянный потолок поддерживали толстые закопченные балки, пол из больших, гладко отшлифованных каменных плит, огромный стол посредине кухни накрыт на одного человека. Она услышала его шаги. Обернулась.

— Доброе утро! Отдохнули? Выспались? — Женщина пригласила его к столу. — Пожалуйста! Садитесь! Сейчас и кофе поспеет.

На тарелках и блюдах его дожидался черный хлеб, домашний сыр, сардинки и тонкими ломтями нарезанная пршута[23].

Смущая его, она продолжала стоять по другую сторону стола, прислонившись к буфету, и внимательно следила за каждым его жестом, готовая к услугам.

— Может, и вы перекусите?

— Не беспокойтесь! Кушайте на здоровье!

Ее обращение нравилось ему. Двери были распахнуты настежь, навстречу утреннему свету, через калитку проникавшему во двор с залитого солнцем пляжа. В кухне — мягкие тени и успокоительная тишина с налетом легкой грусти, как на картинах старых голландских мастеров. И женщина, повязанная платком, с выражением возвышенной боли на тонком лице до срока увядшей богородицы.

Он поднялся. Она проводила его взглядом.

— Пойду схожу за багажом. Сколько бы я мог у вас пробыть?

— Сколько пожелаете, господин. Боюсь только, не заскучали бы вы здесь. Развлечений нет, приезжие редко заглядывают к нам и долго не задерживаются. Село, одним словом, живем маслинами, скотом и рыбой.

От калитки видно было все село. С десяток домов, вытянутых в один ряд и так тесно стоящих друг к другу, что крестовины крыш казались зубцами столярной пилы. Перед каждым — узкий дворик, обнесенный каменной оградой для защиты от ветра и волн. Две собаки, перекувыркиваясь через голову, как клоуны на цирковой арене, трусили песчаным берегом. Высокий старик в широкополой соломенной шляпе гнал связанных ослов с перекинутыми наперевес огромными плетеными корзинами, груженными навозом; едва поспевая за ним, семенил маленький мальчик с хворостиной в руке. Из домов выходили женщины и, выплеснув в песок воду из ведер, отправлялись к источнику за свежей. Шла обычная жизнь, готовилась еда скоту и людям, и из труб уже струился прерывистыми тонкими струйками дым. Рыбаки вернулись с лова; в левой части пляжа во всю ее длину на шестах сушились в несколько рядов раскинутые сети. От них распространялся соленый и резкий запах гниющих водорослей.

Он двинулся вверх крутой тропой, стесненной с обеих сторон каменной оградой. На склоне, подобно античному амфитеатру, уступами взбиралось по взгорью полукружие огородов, обрамленных каменной кладкой и прорезанных сетью водоотводных канав. Широколистные смоковницы, кусты граната и ежевики, купы сребролистых маслин на корявых стволах, красные кровли домов в прибрежной зелени. Две чайки с неутомимым постоянством кружили над простором моря. Становилось жарко.

Перед гостиницей за столиками сидело несколько крестьян из местных, а молодой хозяин, красивый и черноволосый, как итальянский фигаро, стоял в дверях своего заведения, прислонившись к косяку.

— Добрый день! — приветствовал он приезжего. — Как отдохнули?

— Спасибо. Отлично выспался.

— Значит, вам понравилось у Станы. Садитесь, выпейте вина!

Вино домашнего производства, тягучее, темное, сильно вяжущее, а гости, видно, тут нечасты, и поэтому их принимают с радушием добрых старых времен.

— Успеется, закажете еще и сами! — не позволил ему заплатить за вино молодой хозяин. — Думаете, значит, побыть здесь, может, несколько дней. Вот и прекрасно. Милости просим, заходите, больше у нас некуда деться. Особенно вечером. Симо! Помоги господину перенести вещи!

Поднялся мужчина в линялой красно-черной ковбойке, неопрятно болтавшейся на нем, тот самый, сидевший здесь вчера, и понуро встал перед ним, поскребывая кустистую с проседью бороду, которой поросла вся его физиономия и шея до черных косм на загорелой груди. Несколько протрезвевший после вчерашнего, он ждал указаний, не отрывая взгляда от недопитого стакана вина на столе у приезжего.

Пошли к машине. Она стояла в тени под виноградным навесом за гостиницей. Пусть тут и стоит, пользоваться ей он не собирается, надо будет только как-нибудь при случае отвести ее на станцию обслуживания, чтобы починили тормоза. Он отобрал самые нужные вещи, и мужчина неожиданно легко зашагал с поклажей вперед. Они спускались той же узкой тропой между каменной оградой и живой изгородью. Тяжелый груз не мешал носильщику то и дело оборачиваться к нему с вопросами:

— Издалека сами будете?

— Из Белграда.

— Ого! А сюда какими ветрами?

— Случайно. Вчера заночевал и вот решил остаться.

— Бывает. И я сюда ненадолго приехал… пятнадцать лет назад… когда начали строить верхнюю дорогу, а застрял до сей поры. А у кого остановились?

— У Станы. Знаете ее?

— Как не знать, лучше дома нет во всем селе. И ей опять же польза. Одиночка она. Сын у нее погиб, когда наверху работы кончали.

— Вот как? Он что, тоже на строительстве работал?

— Нет, маленький был. Старую гранату разряжал — хотел из нее грузило сделать для сетей.

— А что с ее мужем?

— Не знаю. Я его здесь не застал. Уехал в Америку и пропал. Она сама не знает, жив он, нет ли.

Из-за каменной ограды вдруг затрубил осел, исторгая из горла надрывно пронзительные звуки. Ему отозвался второй, с другой стороны склона, и некоторое время все село содрогалось от их дикого крика. Двое ребятишек, игравших у колодца, проводили изумленными взглядами незнакомца и его чемоданы. Носильщик остановился у калитки и спустил поклажу на песок.

— Ну вот, — сказал он. — Тут уж вы сами.

Он торопился уйти, не стал даже и деньги брать. Не хотел задерживаться.

— Не беспокойтесь. Успеется. Поставите как-нибудь при случае стаканчик, — отнекивался он и уже уходил, сутулый, увязая в песке.

Наверху, у себя в комнате, приезжий неторопливо распаковывал багаж и, жадно вдыхая запах источенного жучком дерева, принялся старательно раскладывать вещи по ящикам комода, как будто бы решил обосноваться тут навечно. Но к девяти часам и с этим было кончено — казалось, время застыло в безбрежной неподвижности.

Дом и двор не запирались; кухонная дверь и калитка распахнуты навстречу солнцу и морю. Хозяйки не слышно, должно быть, отлучилась по какому-то делу. Он спустился во двор. Солнце уже заметно поднялось, тени подобрались, потемнели, резче обозначились. Перескочил через кошку, которая растянулась на пороге, греясь на солнце. И за калиткой встретил Стану, она возвращалась с охапкой хвороста в руках.

— Гулять пошли? С той стороны самый лучший вид. Только вам бы шляпу взять, печет очень сильно. Мы и то не выходим летом непокрытые.

— Как называется село?

— Мелкое. Это по песку на берегу. А иностранцы называют его еще по-итальянски Porto Pidocchio, по той скале в море, она напоминает вошь.

Он поддел носком ботинка песок. Песок был мелкий, словно пыль.

— Красиво тут!

— Одной красотой не проживешь. Бедные мы очень, господин.

— Что ж так? Места у вас хорошие, и климат приятный и мягкий.

— Кто знает? Судьба, видно, такая. Земли у нас мало, да и то, что родится, и рыбу трудно продавать. Приезжие здесь редкие гости. Да нам и селить-то их негде, электричество нам не проводят, а самим провести не по карману.

Она вместе со своей тенью скрылась в калитке. Желтый пес с поджатым хвостом, принюхиваясь, слонялся по пляжу. Старик рыбак под защитой огромной соломенной шляпы снимал сети с шестов и свивал их в бухты.

— Как улов?

Старик не слышал или не хотел отвечать. Приезжий провел рукой по развешанной сети, влажной и теплой на ощупь, как круп вспотевшей лошади. И пошел было дальше, но мелкая ячейка сети крепко держала его за пуговицу рубашки. Он попытался высвободиться и зацепился пуговицей от манжета.

— Осторожней! Эти сети хуже репейника липнут! Постойте, как бы вам рубашку не порвать.

Двумя движениями умелых пальцев старик освободил его от пут и продолжал свою работу.

Это ваши сети?

— Мои, на беду, господин. А вы откуда?

— Из Белграда. Приехал отдыхать.

— Из столицы, значит. А поселились где? В Новиграде?

— Здесь, в селе. Хозяйку зовут Стана.

— У Станы! И сколько думаете у нас пробыть? День-два, наверное?

— Не знаю. Понравится — может, и дольше.

— Не заскучаете вы тут, господин?

— Нет, я развлечений не ищу. Тут я к пляжу пройду?

— Прямо туда. Доброго пути и приятно провести вам время, господин.

В укромном уголке залива, защищенном берегом от волн, размещался нехитрый рыболовецкий арсенал. На песке в беспорядке разбросаны короткие и круглые обрубки — вальки, с помощью которых рыбаки вытаскивали на сушу баркасы для починки или при угрозе шторма. Один, пострадавший, по всей видимости, в последнюю бурю и наполовину окрашенный масляной краской, высился на козлах, с обеих сторон подпертый костылями, точно инвалид. Другой, отданный в жертву дождям и непогоде, догнивал в бурьяне на отшибе, подобно лошадиному остову, оскалившись дугами ребер.

От сельских сараев и хлевов дорога забирала выше и, шелковисто-мягкая, вилась по небольшому сосновому бору. На гребне холма, облысевшего под порывами соленого ветра, он обнаружил расселину — готовая бойница, откуда хорошо просматривалось все побережье.

Он забрался выше, чем предполагал. Под ним, круто обрываясь до самой поверхности воды и дальше, в глубь ее толщи, уходили отвесные скалы. Тишина — снизу из села сюда не долетали ни людские голоса, ни мычание скота, ни даже шум моря, взбудораженного утренним бризом и набегавшего на скалы, оправляя их в бахрому белой пены. Две чайки реяли над морским простором, взмывая вверх и опускаясь на качелях воздушных течений, и белый пароход, равнодушный к великолепию и блеску летнего дня, стремясь к предначертанной цели, словно ножом, рассекал носом синюю гладь воды, держа путь к чужим далеким берегам.

Он лег на плоский камень, закинув руки за голову, и предоставил солнцу омывать себя щедрыми потоками лучей. Расслабив мышцы, он мягко распластался на каменном ложе, заполняя собой его неровности и выбоины, и как бы растекся по нему всем телом. Казалось, так стирались грани между ним и миром, а сам он, отрекаясь от себя, растворялся во вселенной, исчезал. И, обретая свободу от бремени собственного «я», внутренней тревоги и внешнего давления, обязывающего к постоянной готовности к самообороне, он, припечатанный к этому камню и освобожденный от терзающих сомнений, чувствовал, как истекает из его простертых рук и ног, из всех пор, подобно грязной, отхожей воде в открытом стоке, усталость.

Жара давала себя знать. Непривычный к солнцу, он мог сгореть. Усилием воли заставил себя встать, придерживаясь рукой за скалу. Добрался до соснового перелеска и, скользя по мягкому настилу, стал спускаться в соседнюю пустынную бухту, подобно потерпевшему кораблекрушение, вынесенному бурей на незнакомый остров, который ему предстоит обследовать и освоить.

Ему попалась узкая тропа, протоптанная козами и сплошь усеянная черными горошинами помета. И в размягченности душевной прихлопывая ладонью встречные стволы деревьев, как бы считая и осыпая лаской поголовье своего стада, сначала лесом, потом по круче, галькой и песчаным пляжем, заваленным сухими водорослями, вынесенными штормом, он сошел к морю.

Здесь он стал раздеваться, обстоятельно и медленно, одну за другой расстегивая пуговицы. А потом стащил все с себя, как лоскуты змеиной кожи, и так, обнаженный, стоял на пустом берегу, обвеваемый ветром.

Нагнулся и зачерпнул пригоршней море. Оно изловчилось и выскользнуло, оставив светлый и влажный след на коже. Захватил пригоршню гальки. Она переливалась в руке благородным отблеском опала и агата, но, быстро высыхая, меркла на глазах и умирала. Он поспешил швырнуть ее обратно в море.

Потоптался немного, опустился, как в молитве, на колени, потом растянулся на песке и покатился в воду, дав подхватить ей себя, как утопленника, и понести, баюкая, болтая и перекатываясь через него. Держась на поверхности, он еще некоторое время качался на волнах у самого берега, а потом походкой пьяного побрел по пляжу, волоча тяжело ноги и оставляя за собой длинный след. Дошел до середины и снова повалился ничком на теплый песок и, неподвижный, так и остался лежать.

Безлюдье. Покой и одиночество. И пока он так лежал в бездумной неге, мутные потоки усталости и напряжения вместе с каплями соленых морских слез, которые скатывались с лица, истекали и уходили из него, с журчанием просачиваясь в песок под ним.

V

Когда он поднялся, было уже за полдень. Кожу жгло, плечи горели. Он снова вошел в море, оттолкнулся и поплыл. Но плавал недолго, вернулся к берегу и, не вытираясь, оделся. Вышел на тропу. Лес наполняли ароматы хвои и смолы и жужжание всевозможной мошкары.

Он открыл новую дорогу; огибая село, она вела к шоссе. Цикады, наслаждаясь жарой и своей песней, сотрясали криками полдневный воздух.

Перед заведением ни души. Солнце било прямо в выщербленную и облупленную стену. Праздные столы изнывали от скуки под солнцем. Пусто и в саду под маслинами по ту сторону дороги. И только опорожненная пивная кружка говорила о том, что еще недавно тут кто-то сидел, но, побежденный жарой, бежал. Внутри помещения, под защитой толстых каменных сводов, было между тем прохладнее и по-прежнему приятно пахло сардинами и вином.

— Добрый день, господин! Как провели свое первое утро у нас? — встретил его вопросом из-за стойки красивый молодой хозяин. — Смотрите, не сгореть бы вам. Здесь у нас юг, особенно в полдень опасно.

Не видно было даже и долговязого носильщика, помогавшего утром дотащить чемоданы.

— Все разошлись отдыхать. Я один остался, но скоро и я закрываюсь. Привыкли мы к сиесте, да и вам я бы советовал прилечь. Иначе день покажется слишком уж длинным. Чего бы вы хотели? Чем вас угостить?

Он проголодался. И еще сильнее почувствовал это на подходе к селу. К сожалению, у них, извинялся молодой хозяин, обеда не готовят. Приезжих нет, а местные все обедают дома, у кого что найдется. Он может предложить своему гостю разве что домашний сыр, пршуту, маслины и, если желает, открыть баночку сардин. Так, легкую закуску под вино. Знай он раньше, он бы хоть яичницу изжарил. Впрочем, он принесет для начала что есть под руками, а потом, может, и еще что-нибудь отыщется.

Он не пожалел, что остался. По такой жаре лучшего нельзя было и придумать! Длинное блюдо с ломтиками нарезанного сыра и пршуты, банка сардин, маслины и черный хлеб в глиняной миске. Неразборчивый в еде, он порой и вообще не замечал, что ест, рассеянно глотая то, что ему подадут. Но сейчас, словно на пиршестве, смаковал каждый кусок, наслаждаясь не только вкусом пищи, а как бы впитывая в себя вместе с ней само дыхание и аромат земли.

В открытую дверь виднелась полоса озаренной солнцем дороги. Он разглядывал бокалы, расставленные на полке над стойкой, и вырезанные из журналов цветные фотографии кинозвезд, приколотые к стене для услаждения взоров молодого хозяина, вместе с целой выставкой автомашин, помещенной здесь, видимо, затем, чтобы красавицы не слишком скучали. На стойке высились банки с маслинами и соленьями, а у дверей висела реклама пива, кока-колы и кофейных суррогатов.

Молодой хозяин куда-то вышел, оставив его на некоторое время в одиночестве; сияние дня, проникавшее с улицы, трепетало, мерцая в полумраке, как в зале кино, скользило по полкам с бутылками, зажигая в них темно-красные рубиновые отблески. Вернулся молодой красавец хозяин и на миг заслонил собой свет. Он поставил перед гостем старинную тарелку с двумя большими жареными рыбинами, дольками лимона, картошки и помидоров.

И, улыбаясь, стал менять тарелку и прибор, ловко убирая и подавая на стол.

— Вот оказалось, к счастью, дома. Деду Томе сегодня повезло с уловом, и он послал матери рыбу. Она просит вас отведать ее угощения и надеется, вам не повредит, что рыба жарена на домашнем жире.

Это был самый вкусный обед, какой ему когда-нибудь приходилось есть. Молодой хозяин сел за стол напротив, с искренним удовольствием глядя, как аппетитно он ест.

— Попросите вашу хозяйку, Стану, вам готовить. Вам удобнее будет — не ходить сюда по солнцепеку. Разнообразия, конечно, она вам предложить не может, что-нибудь из нашей простой крестьянской пищи. Но тут ничего другого и не найти. По-моему, она согласится, ей все равно готовить для себя.

Он спустился в село крутой тропкой; теперь она показалась ему короче, как все однажды пройденные пути. Сети убраны. Колья, с которых время и морские волны содрали кору, стояли белые на солнце, словно обглоданные кости, и даже не откидывали тени. Кошка с порога перекочевала куда-то, спасаясь от солнца. Он пересек мощеный двор, прошел прохладной галереей. В кухне — шорохи хозяйской возни, но никто не окликнул его. Комнату он нашел затененной, оконные ставни плотно закрыты. И снова атмосфера старых голландских полотен охватила его: мягкие полутона, полумрак, запах источенного временем дерева, отдающего ладаном. Он разделся, вытянулся в кровати и безмятежно заснул.

VI

Три дня ушло на обживание, устройство и первое знакомство с новым местом. И все, что поначалу, замыкаясь, пряталось от глаз, теперь, подобно старому свитку пергамента, само по себе, спеша предупредить его желания, развертывалось, раскрывалось перед его пробудившимся взором.

Вставал он рано, просыпался еще того раньше. Спускался в кухню завтракать, поскольку в первый же день, не без упорного сопротивления с ее стороны, уговорил хозяйку готовить ему.

Отговаривалась она тем, что плохая кулинарка и боится ему не угодить скудостью меню. Крестьяне и рыбаки довольствуются скромной, незатейливой пищей, тем более что село их глухое, заброшенное и, кроме соли, сахара, фасоли и макарон, в сельской лавке ничего купить нельзя из привычных для городского жителя продуктов. Затем отказывалась от оплаты услуг, составляющих, по ее представлению, просто долг гостеприимства, и наконец выговорила столь ничтожную сумму, что он вынужден был ее удвоить. Но никакие уговоры не могли ее заставить согласиться разделять с ним его трапезу. Придя к столу, он всегда заставал его накрытым на один прибор, а хозяйку неизменно застывшей у буфета напротив в молчаливой готовности подскочить и обслужить его. И если он сильно опаздывал или она должна была отлучиться в село, он всегда находил на столе под белым полотенцем приготовленную для него еду.

Еще храня во рту аромат и вкус свежевыпеченного хлеба, он выходил к морю, приветствуя новый день и проверяя взглядом, вернулись ли уже рыбаки, все ли баркасы на месте и сушились ли растянутые на шестах сети; бредя по пляжу, он рассматривал, что изменило за ночь море в его пестром облике и что вынесло на гладкий влажный берег.

Потом он отправлялся заросшими склонами в лес. Еще трех дней не прошло с той поры, что он здесь, но он уже окреп и отдохнул настолько, что мог двигаться индийской иноходью, попеременно чередуя бег и шаг, как когда-то на беговых дорожках. Воздух, пропитанный запахом моря и хвои и особенно свежий с утра, поднимал его грудь, наполняя легкие. Дойдя до леса, он начинал ощущать горячую и мощную пульсацию пробудившейся крови, живительными соками питавшей уснувшие, завядшие и омертвевшие периферийные клетки, и тогда садился в прохладу сосны, любуясь безбрежной далью моря и волнами, которые окатывали скалы и рифы, теребя, словно косы, длинные пряди морских трав.

Он снимал с себя рубашку и сандалии, достаточно загорелый, чтобы не остерегаться больше солнца, и брел полосой прибоя, отыскивая пестрые, желтые, красные и голубые камешки. Поначалу тонкокожие и чувствительные подошвы горожанина жгло и кололо, но потом они огрубели, обвыклись и уже не боялись ни острых обломков, ни раскаленной, как угли, гальки.

Пять или шесть отмелей, большего и меньшего размера, тянулись вдоль побережья, а если считать и малый пятачок песка, намытый морем под нависшей громадной стеной, то их было семь. И все не похожие одна на другую. Не только величиной и контуром скал, но и цветом воды, и своей глубиной, и особыми свойствами песка. Над одними с раннего утра сияло солнце, другие до полудня лежали в тени; ближние защищены от утреннего северо-восточного ветра, дальние открыты порывам бриза и ударам волн. В двух бухтах скалистые острова выступали из моря; голые, изъеденные морем камни, место гнездовья и скопления птиц; один захвачен чайками, на другом обосновалось племя беспокойных ласточек, целыми днями круживших над ним. На двух других — далеких — островах в зарослях ежевики и дикого винограда он обнаружил развалины старых каменных стен и, обследуя их с волнением первооткрывателя, высадившегося на необитаемый, пустынный берег неведомого континента, пришел к заключению, что это, по всей вероятности, остатки древних укреплений, возводимых здешними поселенцами давних времен для защиты берегов от нападения с моря и пиратских набегов. Двери и окна построек обращены в сторону суши, тогда как в море глядят лишь узкие щели бойниц или ружейных амбразур. Стены были более чем двухметровой толщины, а известка от старости окаменела и выступала из швов редкими каплями как бы исторгнутой камнем смолы.

Каждый день он выбирал себе новый пляж, как жену в гареме. Осторожно ступая, чтобы не оскорбить его девственность резким движением, входил в море и погружался в воду, как в купель, творя обряд миропомазания, а потом пускался вплавь, ласково гладя волны руками. На берегу он бросался навзничь и так, на горячем песке, замирал, раскинув руки, неподвижный. Здесь, вдали от села, от дорог и людей, только тихое шлепанье моря о берег да легкий шорох волн, промывавших прибрежный песок, долетали до его слуха. С высокого холмистого гребня справа над ним темный бор тянулся неподвижными ветвями к голубому небу. Торжествующий покой замершего летнего дня. Белые колонны древнегреческих храмов, треугольные тимпаны античных пропилеев, вознесшиеся к небесам. Черный и окаменевший взлет одинокого кипариса, устремленного ввысь на другом склоне бухты. Тишина, безветрие, и в солнечном полдне застывшее величие вершин далекого горного хребта. Все, что нарушает неподвижность, есть хаос, который портит красоту; уродливая судорога, которая искажает гармонию природы, напрасное противоборство стремлению к успокоению, свойственному всему сущему, конечной цели всякого движения, воплощенному совершенству мира.

Хотелось сразу же, сейчас, заставить замереть все вокруг — ветер и море, солнце и время — и навсегда остаться здесь лежать, вот так распластавшись на песке. Между небом и землей. Сливаясь с ними. Не слыша своего собственного сердца в груди. Почти совсем заглушив его биение.

VII

Он ощущал себя йогом из индийской притчи, давно от кого-то слышанной или где-то прочитанной им.

Устав от жизни и людей, наскучившись вечным коловращением и суетой, в один прекрасный день тот бросил все, чем жил до сей поры: семью, друзей, знакомых, дом, имущество, — и, удалившись на пустой песчаный берег, со вздохом облегчения растянулся нагой на песке, раскинув руки ладонями вверх, и так остался лежать, исполненный решимости не двигаться и не вставать никогда.

Так, неподвижный, пролежал он месяц, два и три. И потом еще какое-то время. Миновала весна, мягким дуновением обвевавшая его лицо и волосы. Настало жаркое, знойное лето, грозя иссушить его тело, выпить из него всю влагу до последней капли, но он по-прежнему лежал на песке, на том самом месте, куда опустился и похоронил под собой все, что имел, даже собственную тень. Где-то далеко позади себя оставил он людские радости и печали, надежды и страдания — все, что волновало и тревожило его, — и теперь лежал, отрешенный от мира и успокоенный душевно, отождествленный с небом над собой, с землей и с воздухом вокруг, и, если бы в нем оставалось еще хоть что-нибудь из человеческих ощущений, он мог бы считать себя счастливым.

Так он дождался осени и бесконечных осенних дождей, и они обмывали его, пока не вымыли все до самой соли забытых детских слез. Оцепеневший и бесчувственный, пролежал он нагой целую зиму, пока снова не наступила весна. Замкнулся круг времен, а он по-прежнему лежал, раскинув руки вверх ладонями, обращенными к голубому светлому небу. Тихий, спокойный, без радостей, без печалей, без надежд и страданий. Стрелка показаний его внутреннего состояния недвижимо застыла на шкале, и таким, окоченевшим и оледеневшим на песке пустынного пляжа, застали его две ласточки, вернувшиеся с весной в эти края. Две, усталые после длинного пути, они осторожно спустились ему на пальцы и из открытых раковин его ладоней выпили скопившуюся в них малую толику дождевой воды.

Потом, собирая соломинки, ласточки стали в одной вить гнездо. Целую неделю, прилежно трудясь, носили они в клювах землю и мякину, поднимая свой дом, и, когда построили его, самка отложила несколько белых игрушечно-крохотных яичек. Сменяя друг друга, птицы сидели на них, пока не вывели птенцов. Они их охраняли, кормили, учили летать, а потом опять пришла осень и ласточкино семейство собралось в путь и однажды улетело, оставив святого лежать на песке.

А он лежал, раскинув руки, все в том же положении, в каком когда-то опустился на землю, не чувствуя ничего, даже самого себя, и так пролежал он еще одну череду осенних ветров и долгий период дождей и зимних холодов. Пришла наконец новая весна, и с первым солнечным теплом вернулись и перелетные птицы — ласточки. Вернулось и семейство ласточек.

Сверху, с поднебесной высоты, они узнали место старого гнездовья и опустились на вытянутую руку святого. Отдохнув немного от долгого пути, они взялись поправлять свой дом от повреждений, причиненных ему проливными дождями и упорными ветрами. Слюной, землей и мякиной залепили прорехи, и самка снова отложила на дно гнезда несколько яиц. С товарищеской самоотверженностью сменяли друг друга самка и самец, сидя на яйцах, пока не вылупились птенцы. Птицы приносили им воду и пищу, набивая зернами и червячками их вечно открытые клювы, и вот птенцы наконец смогли покинуть гнездо и сами о себе позаботиться. Родители научили их летать, и дети точно в срок закончили птичью школу, чтобы в назначенный день устремиться в южные края — к теплу и сытому, безбедному существованию.

А человек между тем все так же лежал неподвижный на песке, не чувствуя больше ни земли под собой, ни воздуха вокруг, ни самого себя, хотя жизнь еще как-то держалась в костях, единственно сопротивлявшихся напору времени. Так провел святой новую осень и зиму, настолько заглушив в себе все человеческие чувства, что уже больше не мог ощущать сладкую отраду покоя и одиночества, и, распростертый на безлюдном берегу, встретил третью весну.

Оделись зеленью лиственные деревья вокруг. Раскрыли бутоны, увяли и опали цветы, прилетели и улетели обратно перелетные птицы, завязали завязи первые плоды и стали зреть, наливаясь соками. Прошли апрель и май, и в череде природных превращений наступил июнь, а ласточкино семейство все не появлялось. С каждым днем, с каждым часом заметно теплело, прогревался прибрежный песок, а святой человек в своем оцепенении по-прежнему лежал под солнцем, обратив ладони к небу.

Цикады бешено свиристели в кустах. Змея скользила по песку, разыскивая яйца, отложенные ящерицами. Тучи птиц слетались на землю в отчаянных поисках воды. Только ласточек не было нигде. В конце сентября в небе стали собираться густые облака, и перелетные птицы, перед тем как устремиться стаями на юг, густо унизывали ветви деревьев.

И тогда наконец святой отшельник осознал, что ласточки уже не прилетят, что минувшей зимой в далеких теплых краях с ними что-то приключилось, какая-то беда, и что больше они никогда не сядут на его обращенную к небу ладонь, не будут поправлять свое гнездо, выкармливать прожорливых птенцов и учить их летать. И в нем, оледеневшем и опустошенном, отрешившемся давно от веры и надежд, из каких-то неведомых, потаенных глубин проклюнулся зеленым острием, разрастаясь и ветвясь, подобно всходу манго, росток томительной тоски по ласточкам, которые не прилетели и никогда уже больше не прилетят.

Нет, не вытравить из себя человеку, пока в нем теплится хоть искра жизни, ни этой его любви и ненависти, ни радости и печали, ни надежды и тревоги. И сколь бы ни было оно для нас обременительно, беспокойство — необходимое проявление всего живого. Умиротворенный, а может быть, печально примирившийся, стряхивая со своих затекших членов песок усталости и одичания, святой поднялся с песчаного ложа на отмели, чтобы вернуться в рыбацкое село к ласточкам, свившим гнезда там, под козырьками крыш.

VIII

Не зная, чем заняться, когда засыпало село и наверху у дороги перед заведением тушили огни, укладываясь рано и отоспавшись за все свои городские бессонные ночи, он теперь вставал с зарей и скоро выяснил, что в селе только три человека занимаются рыбной ловлей постоянно, тогда как остальные крестьяне рыбачат от случая к случаю, чаще всего промышляя тут же в заливе, когда им захочется рыбы и не держат другие неотложные дела. Поначалу ему никак не удавалось подстеречь тот час, когда рыбаки выходят в море, возвращаются на берег и вытаскивают свой улов. На берегу он заставал растянутые сети, — они сушились на шестах под солнцем, да старого рыбака, который в тени огромного тута чинил их, часами терпеливо перебирая пальцами бесконечные переплетения.

Старик был рослый, красивый и прямой, с детским румянцем на щеках, пепельной гривой волос и на удивление ясными голубыми глазами в отличие от прочих местных жителей, в основном смуглолицых и черных. Одет он был обыкновенно в синие холщовые штаны, заправленные в высокие резиновые сапоги, красную рубаху с закатанными рукавами, на голове носил желтую соломенную шляпу с широкими полями. На первый взгляд замедленные движения его отличались размеренной точностью, приобретенной долголетним опытом и великим умением беречь, не распыляя даром, свою силу, а тихая, но внятная речь выдавала в нем человека, привыкшего, чтобы его понимали с полуслова и повиновались без пререканий. В селе его как будто не видно и не слышно, но приметишь его сразу. Не застать его перед заведением за разговором с кем-нибудь из местных, не распекал он детей, не гонял собак, слоняющихся по пляжу, однако и дети и собаки держались от него на расстоянии — занятый своими, в чужие дела он не вмешивался, но каким-то образом был посвящен во все дела, долгой своей жизнью возведенный в сан судьи и закона здешних мест.

Со Станой они ближайшие соседи, дома их соприкасаются огородами и крышами, но хозяйка приезжего сама о нем говорить избегала, на расспросы о нем отвечала крайне скупо. Ее соседу перевалило за восемьдесят, в селе он самый старый. Жена его умерла больше десяти лет назад, сыновья и внуки давно разлетелись по свету. Старик и сам плавал по морям, но в представлении здешних был и остается заправским рыбаком, неразлучным со своими сетями, занятый их бесконечной починкой, сушкой и выборкой. «Словно бы он сроду и не уезжал из этих мест, — объясняли гостю завсегдатаи Милиного заведения. — Старик он неразговорчивый и хмурый, но этим его не надо попрекать. Кто знает, что у него болит, пока он с вами беседует, господин».

Когда приезжий подошел к нему второй раз, старик его встретил любезнее. Лепетал неиссякающий источник, распространяя вокруг себя прохладу, устремляясь в широкий, выложенный камнем сток, где сельские женщины стирали белье. Усевшись на камень, приезжий наблюдал за тем, как крупными костлявыми и волосатыми пальцами, с которых шелухой, как с прибрежных скал, слетала соль, старик искусно перебирал мудреное переплетение узлов и петель, пока свинцовые грузила на краях не зазвенели, точно оковы на руках узника.

— Не отдыхаете?

— Некогда, господин. Что ночью порвется, за день надо починить. Утром вытащил сети, вечером закидывай опять. Пока их залатаешь, приготовишь, и солнце закатится. Солнце в море — и сети должны за ним следом под воду идти.

— А рыба есть?

— Мало, господин. Дно здесь песчаное, пастись ей негде. Да и рыба пуганая стала, научилась сети обходить.

— Что же молодые вас не сменят?

— Молодые! Да где они, господин! Кого вы тут видели? Чуть встанут на ноги и в армии отслужат, разлетаются кто куда, заработков и легкой жизни искать. А те, которые еще не убежали, только случая ждут.

— Вернутся, не беспокойтесь! Вы тоже странствовали по свету, да вот ведь снова тут.

— Мало кто сюда вернулся даже из тех, кто со мной ушел. Земля здесь скудная, постная, не может она всех прокормить. Да и мне лучше бы не возвращаться, чтобы снова запутаться в сетях. Братья мои хозяевами стали, а рыбак, господин, всегда нищим останется.

— Не в богатстве счастье, дядя Тома. Может, вы спокойней и счастливее прожили жизнь.

— Эх, господин! Это тем хорошо говорить, кого ветер не треплет и море не хлещет. И вы вот отдохнете и уедете к себе назад, а мы тут останемся биться и горе свое мыкать.

Он снял сеть с кольев, свил в бухту и крест-накрест стянул узлом углы мешка. Три бухты, уже готовые, ждали его рядом.

— На сегодня все. Пора собираться выходить. Пока сложишься, пока на место придешь, вот тебе и семь. Только-только кофе проглотить успеешь. Вот, господин, какова рыбацкая жизнь.

Он подхватил узел, притащил к баркасу и швырнул на нос. Вернулся за вторым, потом за третьим. Из чувства солидарности и гость схватился за оставшийся, четвертый, и с натугой, от колен подтянув его к животу и груди, кое-как доволок до баркаса. Про свинцовые грузила он забыл! Отдышавшись, он обернулся, ища глазами старика, но того не было видно, темный проем калитки поглотил его, словно мрачный зев пещеры.

IX

Ранний послеполуденный час. Только что прошло время сиесты, и, кроме нескольких куриц, угнездившихся в песке под тутовым деревом, на белом, пышущем жаром пляже не видно ни одной живой души. Идти купаться в море нет ни желания, ни сил, а в комнате под крышей, накаленной отвесными лучами солнца, невозможно дышать. И так, в сандалиях, холщовых брюках и майке, грязной от сетей, которые он перетаскивал в баркас, он направился к гостинице.

В знак приветствия слабо помахал рукой завсегдатаям — откинувшись на спинки стульев и вытянув перед собой ноги, они задыхались и прели в редкой кружевной тени маслин. Непробудный пьянчуга Симо, прозванный Бутылкой, дремал за столом, пуская густую слюну из приоткрытого щербатого рта, одолеваемого упорными мухами. На некотором расстоянии от него, ибо по такой жаре никто не терпит близкого соседства, расположился второй рыбак из здешних, капитан Стеван, или — просто — Капитан, костлявый, долговязый субъект с лошадиным лицом, в холщовых штанах неопределенного цвета, американской рубахе военного покроя и в офицерской морской фуражке с уцелевшим выпуклым черным козырьком, но давно утерянной кокардой и ободом.

Беспокойная и суетливая его натура даже здесь, за гостиничным столиком, не давала ему ни минуты покоя, заставляя его, этакого непомерно длинноногого, вопреки всем законам природы всюду поспевать и присутствовать везде одновременно. И сейчас, развалившись на стуле, с раскинутыми для лучшего обдувания руками и длинными ножищами, он, несмотря на истому жаркого средиземноморского полдня, не мог побороть в себе настоятельной потребности действовать и со скуки допрашивал местного пономаря, монастырского послушника, который, наполовину в тени, наполовину на солнце, стоял, согнувшись перед ним с корзиной в руке, и со смирением школьника перед строгим учителем отвечал Капитану. На правом веке его красовался нарост величиной с птичье яйцо, а на шее с противоположной стороны повисла здоровенная груша, не позволявшая ему застегнуть рубашку. В резиновых опорках, без носков, он переминался с ноги на ногу перед Капитаном, а тот его не отпускал, но и не приглашал присесть.

— Как торговля шла сегодня, Радован?

— Плохо. Жара. Никому неохота машину останавливать.

— Но все-таки ты что-то продал, утром у тебя корзина тяжелей и полней была. Мог бы хоть Симо Бутылке поставить стаканчик, если уж нас за людей не считаешь.

— Ничего я не выручил, клянусь святым Василием! Это у меня ребятишки поели, пока я по нужде отлучился за межу.

— А игумену ты часть уделяешь?

— Он не спрашивает. Да и чего спрашивать-то? Инжира полно, никто его не собирает. А этот и вообще не монастырский.

— Не монастырский? Так чей же он? Общинный, стало быть? А ты налог за него платишь? Тут уже из Новиграда приезжали, интересовались, сколько ты зашибаешь.

— А я не отказываюсь. Что положено казне, пусть забирает, — с полной серьезностью оправдывался послушник и, избавившись наконец от своего мучителя, направлялся к приезжему гостю, откидывая с содержимого корзины большие круглые лопухи, под которыми обнаруживался клейким месивом слежавшийся инжир, идущий обыкновенно на откорм свиней. Происходила бессловесная торговля: приезжий отрицательно качал головой, продавец в молчании покрывал товар и, поднеся к губам два пальца, просил закурить. Приезжий лез в карман за сигаретами и протягивал ему всю пачку целиком, стараясь избежать соприкосновения с его рукой, тот принимал пачку и удалялся безмолвно, пригнувшись к корзине под тяжестью грушеобразного нароста, который тянул его к земле.

— Приучите его, господин, потом не отделаетесь, — предостерегал приезжего красивый хозяин. — Этот на куреве царство просадит.

— Что у него такое на шее?

— Кто знает? Забрел сюда давно откуда-то из Боснии или из Лики, вроде Симо Бутылки, да и застрял здесь навек. Шишка его тогда маленькая, как лесной орех, была, а теперь год от года растет. Говорят, его в Турции ранили, когда он там дорогу строил, а теперь пуля двинулась выхода искать. Ее можно нащупать, но врачам он вырезать не дает. Поздно, говорит, и так к тому году помру.

— Какая еще пуля? Это от срамной болезни у него. Турчанка одна в Стамбуле наградила! — вставлял капитан Стеван и, зевая, вытягивал во всю длину свои ножищи, затем сплевывал на сухие пальцы, стараясь скинуть с губ прилипшую крошку табака.

— Вон дед Тома вышел! — указывал красивый хозяин на залив; из горловины его в море медленно на веслах выходил баркас, мелькая вдали соломенной шляпой и белым пятном платка на носу — это старик взял для подмоги мальчика. — А ты когда же, Капитан?

— А, пусть его. Уступаю ему дорогу. Он старше, и путь его длиннее. Воображает, горемычный, будто улов от его стараний зависит. А рыба, она женского рода — кто больше за ней бегает, тому меньше достанется, — говорил Капитан, но через некоторое время тоже поднимался, устремлялся к морю, чтобы вытряхнуть сети из лодки где-нибудь у берега неподалеку. И семимильными шагами перемахивал через кустарник, межи и ограды.

Третий местный рыбак на людях появлялся редко. Жил он отшельником на дальней окраине села, в маленькой лачуге, построенной им, кажется, своими руками. Здесь же держал и лодку — просмоленный, утлый челн, который хозяин при малейшем ветре снимал с причала и вытаскивал на берег, где тот и лежал весь день черным вороном на песке. И обликом и поведением человек этот отличался от прочих жителей села, — мелкорослый, замкнутый и хмурый, дотла испепеленный внутренним огнем, даже отблеском не прорывающимся наружу, тогда как окружающий его по-южному общительный народ без всякого горения внутри так и брызжет фейерверками. Это Митар, по прозванию Чумазый или Цыган, что, по существу, одно и то же. Цыган сетями не ловит — по крайней мере не видно, чтобы он их развешивал и сушил, — уходит в море как-то скрыто, в неурочный час, когда другие уже вернулись или отдыхают, всегда один, всегда из своего угла залива, как отлученный от стаи волк-отшельник.

X

Перед заведением, единственным местом встреч сельских жителей, сходилось, судя по всему, одно и то же общество.

Бакалейщик Душан Мрджен — трезвенник, такой же неподкупной честности, как весы в его лавке, — заглядывал сюда перед открытием своей лавки или после закрытия, мимоходом, не присаживаясь даже выпить кофе, только чтобы приветствовать собравшуюся здесь почтенную публику. Баро Плиска, или иначе дядюшка Лиска, по прозвищу Американец, правда никогда в той части света не бывавший и в действительности возвращенец из Новой Зеландии или Австралии, — продувная бестия, от чрезмерного крестьянского лукавства отрастивший хоботом нос, подкравшийся к самым губам, чтобы первому пронюхать и проведать, что собрались они сказать, и в случае чего предупредить возможный свой промах. В прошлую войну ему, как говорят, удалось обвести вокруг пальца все союзные рекрутские и медицинские комиссии, выдав за ранение, полученное на войне, какой-то свой ничтожный физический недостаток, по рассеянности не внесенный в справку при призыве. Так он и отсиживался здесь, в глуши, недоступный ревизионным и супер-ревизионным комиссиям, и теперь здоровый, лоснящийся, без каких-нибудь видимых изъянов получал значительную пенсию по инвалидности в долларах, что делало его самым имущим человеком на селе. Землю обрабатывать он за ненадобностью бросил и, не имея никаких забот, большую часть дня проводил в питейном заведении. Говорил он неразборчиво, скороговоркой, как бы отучившись в дальних странах от родного языка, и с обиженной растерянностью моргал поросячьими глазками, сотрясаясь в мелком смешке, словно его щекотали под ребрами. Большой любитель наблюдать за карточной игрой, сам дядюшка Американец брал карты в руки в тех редких случаях, когда ему приходилось заменить хозяина гостиницы, вынужденного подчас отвлечься от игры по настоянию какого-нибудь особенно настойчивого посетителя. Объясняя воздержание свое неумением играть, в действительности дядюшка Американец серьезно опасался заговора завладеть его деньгами — предметом острой зависти местной голытьбы.

Непременным членом общества являлся также Уча, иначе никогда никем не называвшийся, — городского вида человек, тот самый, что рассматривал приезжего в первый вечер. Учитель и директор провинциальной школы в прошлом, а ныне пенсионер, он вынужден был ввиду скудости пенсионного содержания и болезненности своей супруги податься обратно в свою вотчину. Копаясь понемногу в запущенном отцовском хозяйстве, он разводил фрукты, кур, пчел — словом, все способное приумножаться и плодиться к его выгоде, но без его труда, — и за скромный гонорар обучал грамоте сельских детей, дабы иметь возможность своим детям, получавшим образование в Белграде, посылать сбереженные и вырученные гроши вместе с занятыми и перехваченными где-нибудь на стороне. Как человек ученый, он считал себя ближе всех по духу к приезжему гостю и потому чаще других подсаживался к нему поближе и под скромное угощение — чашка кофе или стакан вина — посвящал его в здешние судьбы и обстоятельства, чтобы потом за другими столиками — уже совершенно безвозмездно — переводить слова и мысли нового своего знакомого на язык здешних жителей и от его имени делать заявления, никогда никем не высказывавшиеся. С молодым хозяином Миле, капитаном Стеваном, дядюшкой Американцем и Симо Бутылкой, находившимся в постоянном подпитии, Уча составлял сложившуюся картежную компанию, над головами которой, подобно сигнальным флажкам корабля, Капитан, как наиболее ловкий и смекалистый, но, уж во всяком случае, самый темпераментный, лихо размахивает картами и с прищелкиванием и выкриками лупит ими по столу, то и дело сплевывая на свои сухие пальцы и на правах выигрывающего заказывая выпивку за чужой счет.

Заглядывает в заведение и долговязый, постоянно озабоченный крестьянин, на деньги заокеанских братьев поднимающий с сыном дом неподалеку от Милиного заведения. Пропыленный и запачканный известью, он садится промочить горло, а его сын, большой и сильный парень, безропотно ждет, когда отец поднимется из-за стола и они опять пойдут на стройку. Оставив мотоцикл у беседки, что позади заведения, заворачивает сюда и Гайо Почтальон перед тем, как отправиться в горы разносить письма отдаленным адресатам. Заходит и водитель маленького грузовика, приезжающий с редкими посылками к бакалейщику или к Миле и заодно забрать пустые ящики и бутылки; случаются тут и проезжие, туристы, занесенные волею случая в этот глухой уголок побережья или остановившиеся расспросить дорогу, передохнуть и подкрепиться. Ежедневно по утрам, в один и тот же час, облаченный в неизменные полосато-темные панталоны и черный люстриновый пиджачок, с недостающими черными канцелярскими нарукавниками и в белой рубахе без галстука, как разжалованный офицер без эполет, мимо заведения проходит, с достоинством выбрасывая перед собой палку, старичок — бывший общинный делопроизводитель. Осведомившись у бакалейщика, не пришла ли ему какая-нибудь почта или поручение, он отправляется назад, из всех завсегдатаев приветствуя поднятием шляпы одного только приезжего, первый раз — идя в лавку и вторично — возвращаясь обратно. В воскресные и в праздничные дни на пути из церкви перед заведением собираются старики потолковать о том о сем, повидаться с живущими на отшибе знакомыми, обменяться небогатыми сельскими новостями. Иной раз забежит какой-нибудь мальчишка за спичками или уксусом да и застрянет, глазея на взрослых, пока его не выгонят бранью, а то и тумаком.

Женщины никогда не заходят сюда, нет в селе такого обыкновения. В окне верхнего этажа заведения ранним утром или под вечер, когда спустятся тени, огромной грудью заполняя весь оконный проем, появляется мать молодого хозяина. Похожая на сына как две капли воды и моложавая с виду, она так страшно раздалась и располнела, что с трудом держалась на ногах и почти не выходила из дому. Болезнь ее — непомерное отложение жира в боках и груди — досталась ей от негритянских предков, кровь которых, несомненно, текла в ее жилах. Капитан Стеван находил, однако, более определенное и грубое объяснение ее недугу: «Гузка, брат, у нее так отяжелела, что не дает ей в дверь пролезть».

XI

Приморская половина села насчитывала всего каких-нибудь десяток домов. А между тем в этих по большей части трехэтажных каменных зданиях с их строгой и простой архитектурой, подсказанной природным вкусом, благоприобретенным строительным опытом и безупречным чувством меры, что сразу же определил профессиональный взгляд приезжего, населял шумный муравейник мужчин, женщин и детей. Приезжего, очевидно, все уже знали и при встрече почтительно раскланивались с ним, тогда как он, не разобравшись, кто кому родня и кто где живет, за эти несколько дней своего пребывания в селе запомнил только наиболее яркие и впечатляющие лица.

Слева от Станы проживало многочисленное семейство поденщиков. Каждое утро в одно и то же время из их калитки выходила колонна чернорабочих и, шествуя мимо него, по-солдатски приветствовала приезжего кивками и взглядами. Колонну возглавлял отец с косой на плече, за ним, соблюдая возрастную очередность и закинув мотыги наподобие винтовок на плечи, следовали четверо его взрослых сыновей. Вечером в том же порядке они возвращались домой, только мотыги сыновья устало волочили за собой по песку. В третьем от Станы каменном доме обитала одинокая как перст столетняя старушка; по утрам и под вечер она выносила из дому деревянную скамеечку и сидела на ней час или два, прикрыв глазные яблоки немигающими веками и застыв в такой глубокой неподвижности, что всякий раз, проходя мимо нее, приезжий с испугом спрашивал себя, жива ли она еще и не надо ли кого-нибудь позвать унести ее в помещение. Следующий дом щербиной в ослепительном ряду зубов портил общую картину своей низкорослостью. В нем жили только невозможно расплодившиеся мыши. Прогнившие ворота висели на единственной петле, двери заложены засовами и забиты крест-накрест досками.

В окнах и калитке соседнего с ним дома появлялись только женские фигуры в черном — своеобразная форма здешнего национального женского наряда, а перед домом на песке копошился выводок детей. На этом и обрывалась улица.

Обособленно от поселения, на краю залива, приютилась лачуга Митры Чумазого — промышляющего в одиночку рыбака; ни дом его, ни семью в селе своими не считали.

Справа от источника, посреди бухты, там, где размещался местный рыболовецкий «флот», в море впадал поток, он вздувался от осенних дождей и приносил, бывало, с собой с гор, загромождая ими русло, огромные белые валуны.

В давно заброшенной полуразрушенной мельнице над пляжем обосновалась хромоногая взбалмошная вдова. Нечесаная и злая, она таскала, расплескивая по песку, бесчисленные ведра с водой для пойла скоту и хозяйственных нужд и визгливо распекала своих непослушных, капризных детей.

Потом по взгорью поднимались ряды садов и огородов. За ними, на правой оконечности залива, утопая в зелени, с балконом и балюстрадой в бельэтаже высилось палаццо капитана Стевана — гордость здешних мест, усадьба бывших мореходов. К нему примыкал, выходя на тропу, забиравшую в горы, последний дом этой господской части поселка с раскидистой старой сосной перед террасой, увитой виноградом, диким шиповником и обросшей лавром.

И каждый раз, когда он проходил мимо него тропой, из-за барьера живой изгороди на скрип его шагов отзывалось предупредительное покашливание хозяина, дававшего знать о своем присутствии и как бы приглашавшего гостя зайти в его владения.

Здесь, в тени сосны, утром следующего дня, не успев распрощаться с дедом Томой и вырваться из плена его сетей, приезжий столкнулся с безумной старухой: вцепившись в ограду, она из-за ее укрытия горящими глазами смотрела за тем, что делалось внизу, на берегу.

— Не захотел продать вам рыбы? — подкараулила она его вопросом, вся в черном по обычаю местных женщин, но с непокрытыми седыми космами, змеиными жгутами разметавшимися по плечам.

— А я и не просил. Мне интересно было посмотреть его улов.

— Этот выловит, выловит. Да ни за что не продаст, черт проклятый… А вы куда? Куда направились?

— Пройтись посмотреть окрестности.

— Окрестности? А на что они вам, окрестности?

Кто-то откашлялся за живой изгородью. И, раздвинув зеленый барьер, на тропу вышел старик в неизменных полосато-темных брюках, поднятых выше вздутости живота.

— Замолчи и не задерживай господина, — загородил он старуху собой. — Простите, — извинялся старик, многозначительно подмигивая и увлекая его за руку в тень террасы.

— Пожалуйста, располагайтесь здесь как дома.

Приятный уголок. Тенисто. От толстых стен и каменной плиты стола исходит прохлада. Отсюда открывается вся ширь залива, они, словно в ложе, сидят, невидимые за баллюстрадой с расставленными на ней в синих и красных кухонных посудинах, отслуживших свой век, розмарином, базиликой и какими-то другими, незнакомыми ему цветами.

— Мне известно, что вы поселились у нас. Позавчера, когда вы прибыли, я вас случайно видел на дороге. Я сам местный, общинный делопроизводитель, в настоящее время на пенсии, а это, сами изволите видеть, мой дом, — представился старик и приподнял шляпу, составляющую наиболее изысканную часть его наряда, с перышком, заткнутым за ленту. Говоря, он покачивался на стуле по канцелярской привычке и щелкал подтяжками, которые он то натягивал, то отпускал.

— Принеси нам малиновой настойки! — распорядился он, обращаясь к безумной старухе, опасливо высовывавшей нос из двери и сейчас же скрывшейся в темноте коридора.

— Вы к нам по личной или служебной надобности, господин?

— По личной, в отпуск, так сказать.

— В отпуск? И сколько предполагаете задержаться?

— Недолго. С неделю.

— Понятно. По здешним условиям и это немало, господин. Боюсь, и за неделю надоест, да и квартира, надо думать, совсем вам не подходит. Село, одно слово, а народ неграмотный и темный. Я сам, хоть и местный, постоянно имею от них неприятности. А вы, мне представляется, лицо известное и важное.

— К сожалению, нет, — признался приезжий.

— Все равно, сразу видно, что вы человек уважаемый, коль скоро на своей машине прибыли. Еще малиновой не разрешите? — предложил он пополнить жидко-розовой настойкой недопитый стакан, но гость поблагодарил и отказался. Горло он немного промочил и хотел бы, пока нет жары, пройтись и выкупаться. — А если у вас появится желание побеседовать с кем-нибудь от скуки, милости просим, заходите. Будем очень рады, — провожал его хозяин дома, — я к вашим услугам, господин. Я и газеты воскресные получаю, а приемник у меня так даже заграничные станции ловит.

Старик проводил его до ступенек, и с тех пор всякий раз, проходя мимо его владений, он вынужден был останавливаться, а то и заходить, приветствуя хозяина и платя, таким образом, первую свою дань требованиям светской учтивости и правилам хорошего тона.

Но, едва сумев освободиться у границ его владений от самого досточтимого и выдающегося жителя поселка, как на необжитых просторах мелколесья, полян и горных склонов с порослью кустарника и редкой выгоревшей травы приезжий становился жертвой новой встречи, на этот раз с ничтожнейшим и беднейшим представителем местного населения — с блаженным Николой, тихим и смиренным меланхоликом, пасшим в одиночестве братнину скотину — нескольких непоседливых коз и пару худосочных, мелкорослых коров.

Пастух был тщедушен и хил, как собственная тень, и мог бесшумно проходить сквозь густые заросли кустарника. Вследствие этого своего свойства он появлялся всегда неожиданно и, врываясь в мысли или сон своего нового друга, заставлял его от внезапности вздрагивать. Они обменивались коротким «привет», приезжий протягивал Николе пачку с сигаретами и давал прикурить, после чего они усаживались на камни на некотором расстоянии друг от друга. Затягивались, наслаждаясь успокоительным вкусом табачного дыма, приобретавшего в их молчаливом ритуале почти обрядовое значение воскурения фимиама перед алтарем языческого божества. Тишина. Только из кустов, где козы щипали траву, доносились хруст и позвякивание колокольчика на шее их вожака, но эти звуки, как бы дополняя тишину, делали ее еще приятнее и глубже.

— Пасешь? — спрашивал приезжий.

— Пасу! — после некоторого раздумья соглашался блаженный.

И опять они молчали и курили. Приезжий давал ему несколько сигарет впрок, и блаженный аккуратно закладывал их за ухо, а спичку и кусок серной картонки прятал под шапку, и они расставались безмолвно, не прощаясь. Сходя к пляжу, приезжий раздвигал завесу зелени, еще влажной от утренней росы. Спускал с себя одежду на песок и, раскинув руки, полными легкими вдыхал покой и тишину. «Ах, — вырывалось из его груди, — как хорошо! Пусть это продлится дольше!» И он шел к морю, и вот оно уже ластилось и льнуло к его ногам.

XII

Поскольку он с хозяйкой Станой договорился о столе, у него не было особенной нужды заходить в гостиницу, и в первые дни, наслаждаясь одиночеством, увлеченный прогулками, исследованием окрестностей и наблюдениями за жизнью села и его обитателей, он наведывался туда редко, раз в день, чаще под вечер — выпить вина, которое было лучше того, что могла предложить ему Стана. Потом, не зная, чем заняться ранним утром или в послеполуденные часы, когда мутный день не манил купаться, повинуясь сельским привычкам и обычаям, стал туда заглядывать чаще и засиживаться дольше. Особенно по вечерам, выспавшись за время сиесты и не имея ни потребности, ни возможности читать при слабом, трепещущем свете керосиновой лампы.

Итак, он опускался за свободный стол в сводчатом зале гостиницы, на террасе или под маслинами через дорогу, в зависимости от времени суток и температуры, приветствовал мать Миле в окне, обменивался несколькими словами с услужливым и любезным хозяином, заказывал вино, устраивался удобнее на стуле и мелкими глотками, со смаком отхлебывал тягучую жидкость, не менее, чем вкусом ее, наслаждаясь игрой преломляющихся в темно-рубиновом стакане солнечных лучей. Поначалу он держался обособленно, но ввиду малочисленности посетителей, давно между собой знакомых и составлявших единое общество, вне зависимости от их размещения в заведении и он стал ощущать свою связь с присутствующими, как бы уже переселившимися непрошенно к нему за стол.

Первым подсаживался к приезжему обыкновенно Уча — со вздохом опускался он на стул напротив, требовал, чтобы Миле принес еще один стакан, после чего сам себе подливал из бутылки приезжего. И сразу принимался молоть языком, не ожидая при этом никакой реакции на свои речи и глядя куда-то в пустоту, по привычке учителя, вещающего перед классом.

— Митар Чумазый! — провозглашал он, примечая черную пиратскую ладью, крадучись скользившую к берегу, и ее таинственного темнолицего владельца на носу. — Браконьер. Глушит рыбу динамитом и перепродает ее новиградским морячкам. Таможенники, портовый надзор и милиция сколько раз уж ловили его, но ничего не могли доказать. С ним никто не хочет связываться, боятся его, такого черного да страшного. Говорят, одной нашей, которая прислуживала в Новиграде, оставил его в подарок, на память до первой войны некий проходимец и авантюрист, и этот его ублюдок вышел весь в отца, и мастью и повадками. И жену Чумазый черную, под стать себе, после армии откуда-то привел со стороны, а дети у него некрещеные, и в школу он их не пускает. Делопроизводитель писал на него жалобу, а Чумазый так ему пригрозил, что тот по сей день дрожит от страха.

— А что такое этот ваш делопроизводитель? Вчера он меня на дороге поймал и заманил к себе в дом.

— Дядька Филипп Водовар? Так об этом его имя говорит, воду варит, воду в ступе толчет — а все та же самая вода и остается. Здешний он, верхний, из нашего села. Вместе в школу ходили, только что он каждый класс по два-три раза повторял. Был писарем в общине, а после недолго делопроизводителем. Выбился в начальники и, как положено, зазнался и испортился. Жену и раньше у себя в служанках держал, а на пенсию вышел — и давай ею помыкать, так что от его издевательства баба на старости лет запила. Он ее поймал, как она масло и муку и прочее такое из дому тащит и на ракию меняет, и все припрятал под замок, а ее до того довел, что она побираться пошла с голодухи. Он себе при жизни памятник на кладбище поставил и вырезал свое имя, а про жену — ни слова, будто ей с ним не под одной плитой лежать. Детей у него нет, вот Водовар и задумал усадьбу завещать нашей общине в дар для увековечения своего имени, да жена ему мешает, не хочет отказаться от причитающейся доли имущества и палец к завещанию приложить. И потому Водовар решил бабу свою пережить, чтобы долю ее унаследовать, и, меж тем как ее он морит голодом, сам себе Водовар стал с некоторых пор специальную еду по рецептам долгожительства готовить и глотать витамины, приобретаемые в новиградской аптеке.

И все в таком духе — про хозяина Миле, которому отец из Америки посылает тяжким трудом добытые доллары, а тот собирается купить себе автомобиль, чтобы разбить его на первом же повороте. О дядюшке Американце, у которого недостающий палец на правой руке — основание для получения пенсии по инвалидности и единовременпой ссуды — оторвало динамитом, когда он, еще мальчонкой, рыбу глушил; о капитане Стеване, который долгое время служил на каботажных катерах, мотаясь из порта в порт, и до того привык скитаться, что и сейчас ему не сидится на месте и он со скуки не знает, чем заняться; о Симо Бутылке, пропивающем в первые дни месяца пенсию и вспомоществование от общины и за выпивку и закуску прислуживающем хозяину Миле в качестве судомойки и мальчика на побегушках; о матери Миле, которая в молодости ого-го какой была красоткой и вообще не промах; и так подряд обо всех присутствующих и отсутствующих, пока приезжий его не обрывал или капитан Стеван за соседним столом не затевал картежную игру.

Сегодня, раньше обычного вернувшись с пляжа, приезжий застал компанию собутыльников в необъяснимом расположении духа. Пекло, солнце еще высоко, а капитан Стеван, Уча и дядюшка Американец, вместо того чтобы, отдуваясь от жары и развалясь на стульях на террасе, перекатывать от стола к столу чугунные шары ленивых и тяжелых слов, сидят навытяжку, устремив взгляды к неизвестной особе женского пола, расположившейся у входа в заведение и предупредительно обслуживаемой хозяином Миле, угощавшим ее малиновой настойкой.

— Не стоит и садиться! — заметил Капитан. — Мы, например, битый час не можем кофе получить. Недосуг хозяину подать нам заказ.

— А тебе лучше и не ждать. Вон дед Тома вышел на промысел.

— Ну и пусть себе выходит. Напрасно только сети рвет, весь его улов не покроет убыток. Да и сколько еще ему осталось тешиться этими сетями, так что пусть себе ловит сколько влезет.

— Что до тебя, капитан Стево, ты свои сети работой не перегружаешь, так что можно подумать, решил сто лет прожить, — через три стола дерзнул съязвить дядюшка Американец.

— А я не рыбак, я мореход; я ловлю, когда настроение есть да рыбки отведать захочется! — поставил его на место Капитан и потребовал, чтобы ему принесли карты.

— Мадьярочка, — шепчет Уча приезжему на ухо, словно сообщая скабрезность, и кивает в сторону девушки; сжавшись, в ситцевом платье и с чемоданчиком возле ног, она сидит, стиснув плотно колени, как бы предупреждая даже мысленное желание их раздвинуть.

— Почтальонша, приехала подработать на сезон. Высадилась здесь по ошибке и теперь ждет попутной машины или чтобы Миле вечером ее отвез — он вроде бы ей обещал.

Молодой хозяин принес карты и положил перед Капитаном на стол.

— Вот вам. Пусть меня дядюшка Американец заменит. — И добавил, обращаясь к приезжему: — Капитану Стевану легко подшучивать над нами! Жалованье ему идет, половина земли здесь его да еще каждый год получает от какой-нибудь родни наследство. Будь я на его месте, ни одного бы дня тут не сидел. Распродал бы все и пошел колесить по белу свету на своей машине.

— Погубят тебя эти твои машины, Миле. Вашу стерегите, господин. Не подпускайте близко! — предостерегал Капитан, сплевывая на свои сухие пальцы и пересчитывая карты. — Этот меньше ста километров в час давать не будет.

— Больше, больше бери! Эх, Капитан, что такое сто километров для классной машины? Это тебе не твой буксир, на котором ты из Новиграда до Сплита неделю тащился.

И Миле торжествующе смеялся с видом собственника за рулем сверхскоростной автомашины, а Капитан, тасуя карты, снова посылал его за кофе.

— И господину! — кричал он вдогонку хозяину, тем самым привлекая и приезжего в компанию. — И еще одну малиновую для барышни!

Как всегда перед началом партии, Капитан бешено крутил картами над головами партнеров и со всей силой лупил ими по столу. А в это время сверху, от развилки, повторяя путь, приведший и его когда-то в эту глушь, в облаке пыли спускался длинный лимузин и, подъехав к ним, остановился. В окно высунулся водитель и помахал компании рукой.

— Так мы к Новиграду проедем?

Физиономия родителя показалась приезжему знакомой, равно как и женское лицо за запыленным задним стеклом. Он поспешно отвернулся. Миле подавал почтальонше новую порцию малиновой настойки и слышал, как Уча с Капитаном объясняли дорогу автомобилистам.

— Вообще-то проехать можно, но только тут дальше и дорога хуже. Возвращайтесь лучше к развилке и берите влево. Там до Новиграда асфальтированное шоссе. Не могли бы вы подкинуть вон ту девушку? Ей по пути, примерно полдороги.

Они извинились — к сожалению, в машине нет места. Хлопнули дверцы, машина сделала круг и пошла обратно, обдав всех облаком пыли и отработанных газов. Он посмотрел ей вслед, женщина прильнула к стеклу и, насколько он мог различить за серой пеленой, подала ему прощальный знак рукой.

— «Ягуар», — зачарованно протянул Миле. — Такая машина по хорошей дороге может дать и двести в час!

— Эй, неси нам наш несчастный кофе. И при этом со скоростью триста километров в час, — вывел его Капитан из оцепенения и победно припечатал к столу роковую карту. — Уча платит!

— И для меня одну! — напомнил Симо Бутылка, клонясь головой к столу.

XIII

Больше других занимали приезжего рыбаки. В первую очередь Тома, в меньшей степени и по-иному — Капитан и, наконец, темноликий загадочный Митар, проходивший мимо, глядя в землю, не ожидая, что кто-нибудь с ним заговорит или поздоровается.

Если приезжий и не всегда поспевал прийти на берег проводить старика, то по крайней мере старался не проспать, чтобы проводить его взглядом из окна.

Серое утро. Только что побледнело небо над цепью горных вершин, и от этого в бухте постепенно разливался блеклый свет. Старик выносил со двора весла, тяжелый мотор и бак с бензином, стараясь не задеть гулкой жестью об угол калитки, и складывал поклажу на берегу возле каменного кнехта. Потом, зайдя в воду, подтягивал к берегу баркас, устанавливал мотор и весла и отправлялся будить мальчика, своего помощника. Желтый куцый пес неотлучно вертелся и скакал у него под ногами, а из дома, сонно пошатываясь, выходил мальчик и тер руками слипшиеся глаза. Но вот они отвалили от берега, вышли в море, запустили мотор и скрылись за скалой. Старик в коротком синем морском бушлате — на корме, все еще клевавший носом мальчик в красной майке — на скамье посредине.

Вслед за ними выходил на берег Станин постоялец и с терпеливостью рыбацкой жены ждал их возвращения, примостившись на корточках у кнехта.

По одному виду деда Томы он научился заранее угадывать, каков улов. Крутой разворот баркаса из-за скалы и быстрое возвращение к берегу не предвещали ничего хорошего, значительное покашливание старика говорило о том, что дела идут неплохо, а его стремительный прыжок с носа врезавшегося в песок на всем ходу баркаса свидетельствовал об удачном улове.

— Ну, как улов сегодня, дед Тома? — поднимался приезжий навстречу старику, зная наперед, что ответ для предупреждения сглаза будет один и тот же:

— Никудышный, господин! Пропала рыба!

Или в лучшем случае:

— Так, одна жалость. Только что не зря сети в море купал.

Поймав конец, приезжий накидывал его на кнехт. Мальчик, едва дождавшись, когда его отпустят с миром, бежал домой, а он однообразным круговым движением свивал брошенный ему конец сети и укладывал ее конусообразной горкой. Тем временем старик в трех шагах от него вытаскивал, словно кишки, из утробы баркаса другой конец сети, выбирал из нее рыбу и раскладывал на носу.

Было ее тут множество, различных видов, каких он никогда прежде не видывал, — серебристой, синей со стальным отливом, зеленой, желтой и красной, тонкой и длинной, как игла, широкой и плоской, как лист. Ощерившейся и колючей, надутой, с выпученными, словно для устрашения, глазами, извивающейся, подобно змее, пятнистой, точно саламандра, и усатой, словно старый дед. Уснувшей, с остекленевшими глазами, и живой, бившейся на досках лодки, хватая ртом душивший ее и обжигавший жабры воздух. Дохлую рыбу облепляли осы, а на берегу, навострив сторожко уши, сидели две кошки, ожидая, когда старик бросит им подачку.

Потянул ветерок. Сняв шляпу, старик позволил ему играть своими легкими, разлетающимися волосами. Село просыпалось. Запели петухи, заквохтали, закудахтали куры; неумытые со сна ребятишки стремглав летели к морю. Под утренним ветром пробуждались деревья, потягивались ветками, отряхивали листья. Поденщики в составе пяти человек с мотыгами наизготове отправлялись на работу. Вытаскивая рыбу из сетей, старик говорил сам с собой:

— Ишь, ненасытная! В сеть попала, а все норовит других пожрать. А эта что наделала, не понимает, станет удирать да вырываться — еще больше запутается.

И только когда рыба была вся выбрана и переложена в сундучок деда Томы, на берегу показывался Капитан в рубахе с офицерскими погонами, в капитанской фуражке, низко надвинутой на лоб.

— Доброе утро! Как рыбка была? — кричал еще издали Капитан, помахав им рукой, не дожидаясь ответа, погружался в лодку и под тарахтенье мотора в клубах дыма отбывал за своими сетями. Возвращался он, когда сети деда Томы, растянутые на шестах, уже сохли на солнце, и, ворвавшись в залив, соскакивал с носа своего баркаса на берег, оглядывая его из-под козырька приставленной к фуражке ладони с победным видом завоевателя, принявшего новые земли под флаг своего корабля.

Выбрав из сетей отборных рыбин, он уносил их домой, держа за жабры и предоставив ребятишкам ставить лодку на прикол, вытряхивать рыбу из сетей и вытаскивать сети на песок. Мотор он с лодки не снимал и оставлял непокрытым, а нерастянутые сети мокрой грудой бросал на берегу.

— Не беспокойся, сойдет и так, — отклонял он предложение приезжего подсобить ему. — Ничего им не сделается. Все равно они дольше меня проживут. Я из мяса, и при этом нежного, а мотор из стали. Вон дед Тома как о своих сетях печется, чинит их, развешивает, а толк какой? Рыбы ловит не больше моего. Все это преходящее, господин. Пойдемте лучше выпьем.

И они поднимались к капитанскому дому. Здесь, в прохладе под балконом, они усаживались на шаткие скамейки, сбитые кое-как из ящиков с еще не стершимися надписями, припирая локтями каждый свой край стола, ибо только так хлипкое сооружение, державшееся на неодинаковых, разболтанных ножках, приобретало относительную устойчивость. Вокруг них, как на пристани, валялись ящики, ржавые детали изношенных моторов, непарные весла, огромный якорь и даже спасательный пояс, обнаживший сквозь прорехи истлевшего полотняного чехла свое пробковое нутро. Лишь нижний этаж был жилым в этом роскошном палаццо. Ржавые оконные петли едва удерживали ставни, обрывки старых сетей клочьями паутины трепетали под ветром на кольях. Служившая подносом тарелка, на которой женщина вынесла им ракию, пожелтевшая и растрескавшаяся, тоже была тронута порчей запустения и упадка. Разрозненные рюмки, разномастные блюдца и чашки говорили о том, что бесхозяйственность и беспорядок были главным законом, управляющим этим домом и создававшим ту необходимую атмосферу, в которой Капитан чувствовал себя уютно и непринужденно.

За несколько шагов, отделявших дом от пляжа, Капитан, увлеченный какими-то своими мыслями, совершенно забывал о приглашенном. И, погоняя криками жену, в бестолковой суетливости недорезанной курицы сновавшей вокруг них, казалось, начисто выкидывал из головы, что этот самый гость, приведенный им в дом, все еще сидит напротив него за столом.

— Эт-то! — наконец вспоминал о нем Капитан и, отворачиваясь, сплевывал на свои сухие пальцы.

— Простите? — отзывался гость, выведенный было из глубокой задумчивости, но теперь в задумчивость погружался в свою очередь Капитан.

— Вот так-то! — произносил Капитан, однако на этот раз приезжий ему не отвечал и, выпив кофе, начинал прощаться. Капитан его не удерживал и не провожал, с неприкрытым нетерпением ожидая, когда тот уйдет и он сможет без помех заняться одним дельцем, уже вырисовывавшимся в его сознании.

— Дом у вас великолепный, — в явном замешательстве произносил гость, считая невозможным уйти, не обменявшись с хозяином парой слов. — Надо только его подновить. И вам приятней будет жить, и для дела польза, потому что тогда его можно было бы сдавать иностранцам.

— Иностранцы! Здесь ими и не пахнет. И свои-то, кто только может, бегут из этой дыры. А для нас двоих и так сойдет. И вообще все это временное, вот решится мой вопрос — и я опять выйду в море.

Они прощались, и приезжий, обретя свободу, отправлялся к укромным бухтам, заливам и потаенным пляжам.

— Увидимся! Тогда и поговорим! — кричал ему вдогонку Капитан.

С противоположной стороны залива в черной лодке и, как обычно, в самый неурочный час отваливал на веслах третий рыбак, забирая вправо, к скалам, куда другие рыбаки никогда не ходили. Море у берега заволновалось и вспенилось под налетевшим бризом, и сверху, со склона, казалось, что скала, давшая имя заливу, сдвинулась с места и медленно поползла по волнам.

XIV

— Разные сети бывают, — рассуждал старый Тома, пока они растягивали сети для просушки на рогатках кольев. Сегодня ему более обычного повезло с уловом, и он был благодушен и разговорчив. — День на день, конечно, не приходится, но опять же если взять на круг, то за год получается прилично. И сами рыбой обеспечены, и для продажи всегда что-то выкроишь. А если еще, как сегодня, омар попадется, и совсем недурно. По мне, уж лучше так, чем просиживать все дни напролет за выпивкой.

Покончив с одной сетью, они принесли другую и принялись растягивать ее на жердях.

— Этот невод называется кошельковым. Он широкий и длинный, а грузил в нем меньше, чем пробки, и потому он плавает в воде у самой поверхности. Этим неводом ловят голубую сельдь — кочующую рыбу. Надо только знать, когда и где его закидывать. Сейчас сельди самое время, но сегодня она обошла нас.

До войны у нас была тут рыбацкая задруга. И лодки были для ловли сардин, и сетей вдосталь. Лодки наши пропали в войну, сети растащили, а людей поубивало или разбросало по белу свету. И осталось нас только трое: нижний Митар, промышляющий динамитом, капитан Стеван, временный в этом деле человек, как и во всем другом, и вот еще я с моими напрасными, как сами видите, стараниями.

А небольшая сеть, которую мы развесили с вами первую, называется становой, по-нашему. Или еще стояком и постовым. Ставится она на дно, ближе к берегу, и — дай, господи, удачи! — загребает все, что в ней запутается. С ней всего меньше хлопот, но, чтобы ее поставить, в лодке должно быть двое: пока один распутывает и выметывает, второй должен грести. Летом я с собой мальчонку беру, а зимой, когда школа начинается и погода плохая, кого удастся заманить.

Покончив с делом, они уселись под каменной оградой в тени громадного тута. Ряды темно-серых сетей, забором растянутых перед ними, загораживали от них вид на море. Колыхавшееся марево поднималось от прогретой земли, сорвавшись с ветки, время от времени на песок падала спелая тутовая ягода, а дерево, как улей, гудело от пчел и ос.

— Настоящий лов — это лов с тралами, которые траулер тянет за собой, — продолжал старик, нацепляя для починки сеть на крючья в ограде. — Для него нужно много рук, крепкие сети и настоящее судно. Чтобы тащить трал за собой, судно должно иметь сильный мотор. Для лова сардин требуется освещение и несколько лодок — окружить косяк. Чтобы промышлять тунца надо человек двадцать здоровых парней — выбирать становой невод из моря, а в нашем селе некому и от сирокко лодки спасать. Мои труды, господин, — корпение кустаря-одиночки в сравнении с фабричным производством. Сколько времени и сил только починка сетей отнимает! Куда выгоднее окапывать маслины. Да что поделаешь. Мне теперь податься некуда, а в этом деле с головой погряз и в сетях запутался.

Приступая к починке, старик вооружился очками в железной оправе. И, сгорбившись на табуретке с подостланной для мягкости овечьей шкурой, вдруг из морского волка, бороздящего просторы моря, или грузчика, играючи переносящего тяжелые вьюки сетей, превратился в древнего деда. В Хроноса, подобно минутам во времени, отсчитывающего в переплетении сетей ячейки и петли. С размеренной монотонностью двигались его руки и, казалось, плели пряжу вечности. В одной его руке — ножницы судьбы, перерезающие нити жизни, в другой — иголка с ниткой, соединяющая их, как и положено созидающему и разрушающему времени.

— Могли бы и вы при желании завести себе сети и лодку и с нами рыбачить, — говорил старик приезжему, устроившемуся на песке подле его ног. — В море всем места хватит. Только кто это раз попробует, тому потом трудно отстать. Затягивают они рыбацкие сети, все равно что игра в кости: все кажется, если и обмануло тебя счастье, так в другой раз повезет.

XV

Когда в тот день он вернулся с пляжа к полудню домой, хозяйка Стана сказала ему, что его разыскивали сверху, из гостиницы. Она сама теряется в догадках, что бы это такое могло быть. Сначала приходил почтальон, а когда она была в саду, капитан Стеван мимо шел и тоже спрашивал его. Она боится, как бы это не из-за прописки или из-за того, что она его держит на квартире. Просто житья не дают. Обязывают получать разрешение на сдачу комнат, а после облагают непомерными налогами. Два года назад она попалась, подавала бумагу, да обожглась на ней и больше не собирается ее возобновлять, потому-то ей и боязно. Зачем бы еще им искать и беспокоить людей, если не из-за какой-нибудь неприятности? Она его очень просит сказать, что он попал к ней на ночлег случайно и задержался совершенно непредвиденно из-за поломки машины или чего-то в этом роде. Она так волновалась, что хотела уж идти его искать.

Он успокоил хозяйку, обещав ей все исполнить в точности, как она скажет и как найдет удобным для себя. Беспокоиться не о чем, все будет в полном порядке, уверял он женщину, сам неприятно задетый этим вызовом, нарушавшим безмятежное равновесие последних дней и напомнившим ему о внешнем мире, от которого он сюда бежал.

Он не торопился узнать, что его там ожидало. Пообедав, поднялся в свою комнату и лег, но заснуть не мог. И после недолгой схватки с нетерпением и любопытством, как истый обыватель перед предстоящим посещением властей, облачился в новую рубашку и штаны. Выпил на дорогу поднесенный хозяйкой стаканчик разбавленного вина и наконец отправился.

— Идите прямо к Миле. Всю почту всегда оставляют у него, — проводила Стана своего постояльца до порога.

Он поднимался кратчайшим путем, часто оглядываясь на залив. До чего же хорош! Полдневный бриз накатывал волну, словно в лагуну коралловых островов. Жаль, если что-то нарушит покой и прервет его отдых. Хозяйка права — окружающий мир всегда напоминает о себе неприятностями и огорчениями. Все приходящее извне разрушает внутреннюю гармонию, цельность и покой.

Перед гостиницей он застал только смуглолицего молодого хозяина. Прислонившись к дверному косяку, в фартуке до колен, он отмахивался полотенцем от мух. После приветствия, осведомившись по своему обыкновению, как господин провел утро и не надо ли ему чего-нибудь подать, он вспомнил:

— Постойте, ведь для вас тут кое-что есть! — И, пройдя с ним в помещение, вытащил из-под стойки бумажный пакет, захватанный потными пальцами, вроде эстафетной палочки, передававшейся из рук в руки.

— Почтальон разыскивал вас: даже на пляж ходил, уж хотел везти обратно в Новиград, еле согласился оставить. Прошу вас! Должно быть, что-то важное.

Миле протянул пакет, ожидая, что приезжий тут же его вскроет, но тот, запихнув пакет в задний брючный карман, выпил стакан вина пополам с водой, оставил деньги и вышел.

В такую пору дня обычно ни души на многие мили вокруг. Но стоило бы ему расположиться за столом читать полученные письма, как его роем ос, слетевшихся на мед, облепят завсегдатаи питейного заведения. Да и тени здесь нет, а до дома слишком далеко. И он, как пес, спешащий утащить похищенный кусок, повернул в укромный уголок к беседке, словно решил проверить машину.

Она мирно почивала под виноградным навесом, испещренная узорной тенью листьев. Он удивился, найдя ее открытой, так как был совершенно уверен, что запер все дверцы, когда был здесь последний раз. Проверил, все ли в порядке: в ящике, где он держал водительские права, мелкий инструмент и кое-какие запасные детали, вроде бы все было на месте. Он уселся на переднем сиденье, открыл оба окна и полез было в задний карман. От дома, покачивая бедрами, шел Миле. Он нес два ведра грязной воды и выплеснул их тут же, на пыльную, алчущую землю.

— Вы здесь? — удивился он. — Что-нибудь не в порядке? Не может быть, чтобы ее трогали. Мы с матерью услышали бы.

И, согнувшись, он просунул голову в машину. Курчавая его голова раньше времени лысела, и на макушке просвечивали очертания будущей плеши.

— Это для чего? — указал он на включение «дворников». — А это?

В угоду его любопытству приезжий должен был объяснить хозяину систему управления автомобилем. О чтении писем не могло быть и речи.

— Кто у тебя там остался? Как бы твое добро не растащили.

— Не растащат. Нечего тащить. А если даже Симо Бутылка и опрокинет лишнюю стопку, от этого ни ему, ни мне вреда не будет. Я эту гостиницу только так, чтобы чем-нибудь себя занять, держу. Все это временное, как говорит Капитан. Если бы не мать, давно бы в Америку укатил. Отец у меня там; за год я себе обязательно машину куплю.

— Зачем тебе машина, Миле?

— Как зачем? Чтобы иметь ее. Чтобы ездить. Чтобы взять да и прокатиться в Новиград когда вздумается или еще куда подальше. Чтобы не прозябать здесь весь век, приросшему, как маслина, к земле. Да я бы таксистом мог в Новиграде работать. И то прибыльней, — добавил он на прощание.

В заведении все еще было пусто — только резкий запах виноградной ракии, пестрый рой красавиц на стене и выставка машин, вчера пополненная новым экспонатом, вырезанным Миле из журнала, позабытого на столе проезжим.

XVI

На пути к дому он не выдержал, перелез через ограду и, чуть отойдя от дороги, устроился под смоковницей, разогнав гусениц, пригревшихся на камне. Земля здесь была сухая и потрескавшаяся; муравьиная артель тащила соломинку.

Он вскрыл пакет. Свитые трубкой, там оказались два конверта: один — тонкий, с хорошо знакомым ему почерком, и второй — на ощупь содержащий несколько писем. Оба конверта заказные, срочные, облепленные марками и наклейками — на вид действительно устрашающе важные. На обоих значилось просто его имя, без добавления официального звания. И адрес: «Porto Pidocchio, под Новиградом, на море».

Он вскрыл письмо жены, предполагая из него узнать, каким образом его нашли в этом позабытом богом месте, где добрая половина жителей понятия не имела, кто он и откуда.

Опуская эпитет «дорогой», письмо начиналось с простого обращения по имени: «Саша!» — и дальше следовало строгим деловым порядком:

«Четыре дня назад, вернувшись от Качи, — ей наконец полегчало настолько, что я решилась на несколько дней ее покинуть, чтобы посмотреть, что там с домом и с тобой, — я застала квартиру пустой, но по некоторым признакам догадалась, что ты вернулся и какое-то время в ней был. Это подтвердила и жена управляющего домом, которая видела тебя и приносила тебе почту и последние неоплаченные счета. В институтской канцелярии между тем мне не могли сказать ничего вразумительного относительно твоего местопребывания. В гараже я узнала, что ты взял машину. Несколько раз звонил телефон, по, услышав мой голос, вешали трубку: вероятно, тот, кто хотел говорить с тобой, не знал, что тебя в Белграде нет, но имел основания избегать разговора со мной. Несмотря на то что я давно привыкла к твоим выходкам — явившимся, кстати сказать, одной из причин, заставивших меня на некоторое время удалиться к Каче, чтобы избежать возникновения новых конфликтов и дать тебе возможность спокойно, одному обдумать и осознать всю недопустимость подобного твоего отношения ко мне лично, поведения в семье, со знакомыми и приятелями, — я сильно беспокоилась, как бы с тобой чего не случилось.

Напрасно старалась я узнать о тебе что-либо у наших бывших знакомых, к великому своему стыду вынужденная открыто признаваться в том, о чем, возможно, они давно уже догадывались или даже знали. Предполагая самое худшее, я готова была заявить о твоем исчезновении в милицию, когда вчера случайно на Теразиях встретила у „Албании“ Булку Патрногич, жену д-ра Патрногича, бывшего профессора Качиного мужа. Она меня узнала, остановилась, загорелая и посвежевшая — только что вернулась с юга, — и стала хвастать, что объехала с мужем чуть ли не все побережье, а потом и говорит: „Кстати, в одном местечке неподалеку от Новиграда, где мы случайно оказались, — Porto Pidocchio, не правда ли, смешное название? — мы видели Сашу. Мы подъехали к сельской гостинице узнать дорогу, и я его увидела за столиком на улице. Мы торопились и не могли выходить из машины, а он нас то ли не узнал, то ли не хотел узнать. Судя по всему, он был там не проездом, во всяком случае, машины рядом не было, и мне показалось, лучше его не беспокоить“. И так далее. Думаю, нет надобности объяснять, на что она намекала. Для этого у тебя достанет проницательности. „Вы что, там где-то отдыхали? Местечко очень живописное, хотя, на мой вкус, слишком уж глухое и какое-то дикое“. Я смешалась, не знала, что ответить. Впрочем, ей и так все было ясно. „Но зато надежно спрятано, — прибавила она, — словно специально для того и создано, чтобы скрыться от людей и любопытствующих глаз. Неплохо выбрано. Но что поделаешь, мир так устроен, все тайное в конце концов становится явным. Вы уж, пожалуйста, не сердитесь на меня за то, что я невольно выдала его“.

Итак, я не вхожу в причины, которые побудили тебя принять решение скрываться от людей. Их природа, должно быть, морального свойства, хотя по крайней мере я всегда считала общество неизменным верховным судьей всех наших действий и поступков. Но прошло то время, когда твои эгоистические выпады ранили мои сокровеннейшие чувства — с годами человек привыкает ко всему и со многим примиряется. Однако совершенно по-другому дело обстоит с той стороной твоего поведения, которая касается меня, Качи, ее ребенка и ее мужа, то есть твоей настоящей или, если хочешь, бывшей семьи, и тех обязанностей, которые у тебя есть по отношению к нам как к частице общества. И людей, живущих в этом обществе. Не говоря уже о моральном аспекте твоей немотивированной и необъяснимой эскапады и подходя к ней с точки зрения чисто практической и объективно-правовой, следует признать, что она относится к категории таких поступков, которые выходят за рамки простого совершения некоего действия — в данном случае бегства — и не могут оставаться частным делом лица, по тем или иным причинам посчитавшего необходимым его произвести. При некоторых обстоятельствах такое действие получает название дезертирства, а в более тяжелых случаях его вполне оправданно квалифицируют и судят как измену. Так что можешь выбирать между первым и вторым. Насколько, впрочем, я могу судить, чтобы не затруднять самого тебя выбором, в твоем случае это и то и другое, вместе взятое.

Не знаю, как отзовутся о твоем поступке коллеги по институту и факультету и те немногочисленные, к сожалению, знакомые, от которых ты еще не окончательно отвернулся и мнение которых еще что-то да значит для тебя. Однако гарантирую, что твое упорное молчание, когда ты не находишь нужным бросить открытку или поднять телефонную трубку, видимо считая их недостойными самого элементарного проявления внимания с твоей стороны, никому из них не может особенно понравиться или польстить. Впрочем, это твое дело, которое после всего происшедшего меня почти не касается. И все же я должна тебя предупредить, что этот твой жест будет оценен обществом не как героический акт, а в лучшем случае как проявление невоспитанности, невыдержанности, маниакального малодушия, если не безумия. Я тебе все это сообщаю для того, чтобы ты не упивался своим геростратовым подвигом, а также еще и потому, что, хотя сентиментальные эмоции давно уже между нами не приняты, в отличие от тебя я не могу и не хочу действовать твоими методами и относиться к тебе как к лицу постороннему или невменяемому.

Что касается меня, я как-нибудь устроюсь. Поступай как знаешь. Если надумаешь вернуться — твоя комната и рабочее место будут ждать тебя в том виде, в каком ты их оставил. Но я считаю, что имею право потребовать от тебя немедленно сообщить о себе Каче и ее мужу; нельзя допустить, чтобы тень нашего разрыва омрачила их брак, особенно в этот момент, когда с рождением ребенка он приобрел принципиально новое значение. В твоих же интересах было бы оправдать любой причиной — болезнью, срочной работой, чем хочешь, и свое отсутствие в институте. Я также настоятельно требую от тебя безотлагательно поздравить Миму Протича, который, как ты мог узнать из газет, получил новое назначение в ведомстве нашего зятя. Что касается тебя — может, ты и предпочтешь заброшенное приморское село Белграду, но было бы несправедливым, чтобы из-за твоей халатности дети прозябали в провинциальном захолустье, где они вот уже второй год вынуждены жить. И наконец, прилагаю к письму два адреса: Ненада и Марианы — у них годовщина брака, а мы у них посаженые, если ты помнишь! И Распоповича — я прочла в газетах, что у него умерла мать.

Вторым заказным письмом, считая, что там может быть что-то важное, отправляю корреспонденцию, полученную за время твоего отсутствия. Я, разумеется, ею не интересовалась, тем более маленьким голубым конвертом, очевидно, личного свойства. Посылаю тебе также все, что касается наших совместных деловых обязательств, неисполнение которых чревато нежелательными осложнениями. Я бы тебя попросила по возможности скорее их уладить и найти возможность поставить меня об этом в известность».

Письмо заканчивалось лаконичной подписью: «Вера».

Из второго пакета он извлек с десяток писем, в основном на стандартных официальных бланках; одно из них, в маленьком пошлом светло-голубом конверте, чуть ли не надушенное, без адреса и марки, просто на его имя — в довершение ко всему уменьшительное, — скорее всего, было опущено прямо в домовый почтовый ящик. Он порвал его, не читая, на мелкие клочки и, не зная, куда девать этот прах банальной связи, то ли схоронить под камнем, на котором сидел, то ли кинуть под ноги, предоставив ветру разметать его по свету, сунул скомканные обрывки в карман, намереваясь выбросить в ближайшие кусты на обратном пути. В остальном тут были приглашения на деловые встречи, конференции, приемы, а также целый ряд счетов за квартиру, освещение, телефон, радио, телевизор. Жена не забыла ни про один.

Ворох извлеченных из пакета писем поднимался на глазах, как дрожжевое тесто. Укладывать их обратно в пакет он не стал — свернув трубкой, запихал в карман. И оглянулся. Из-за ограды, склонившись к нему с выражением нежной и участливой заботы, на него смотрела благородная физиономия коровы. Он протянул руку и потрепал ее по влажной, мягкой, бархатистой морде. Она была не против этой ласки и не отстранилась. Еще и облизала его руку и проводила его своим печальным коровьим взглядом.

Он торопился домой написать самые необходимые ответы и заполнить счета, чтобы поскорее с ними развязаться. Хотя и понимал, что теперь ему от них не избавиться. Его нащупали, и покоя ему уж не видать. Отныне на его имя будут приходить все новые и новые письма, напоминая ему о том, что он является составной частицей общества, как бы сказала его рассудительная жена, и потому должен считаться с ним.

XVII

— Сети, господин мой, — измышление дьявола. Выпутаться из них никому не удается, их придумал и соткал сам сатана — тысячелетиями, не копая и не сея, он только и размышлял, какое бы зло сотворить людям. Пряжа у сети тонкая, незаметная издалека, а петли прочные — не разорвешь. Когда рыба видит сети, бывает поздно: она уже попалась в них. Вот ей и чудится, что сети повсюду — и снизу, и сверху, и с той, и с другой стороны. Всполошится она, станет биться и запутывается вконец.

Старик сидел в лодке и, перебирая сети, высвобождал из них пойманную рыбу. Приезжий расположился на кнехте. В заливе удивительная тишина. Штиль. Не качнется лодка, не плеснет о берег волна. Отчетливо звучат слова тихой стариковской речи, лодка вытащена на песок до самого киля.

— Не напрасно повествует легенда о том, что, выйдя на поединок с ангелом, дьявол вместо меча и щита взял с собой вилы и сеть. Когда сошлись они, ангел взмахнул мечом и отсек дьяволу ногу, оставив его хромым на вечные времена, зато дьявол подскочил к нему на здоровой ноге и, быстро накинув на ангела сеть, всего его опутал и неминуемо задушил бы, не приди на выручку господь: он распорол сеть огненной стрелой и освободил слугу своего, а дьявола спровадил в преисподнюю.

Нет такой рыбы, которой бы не была страшна сеть, но страшнее всего она злым и непокорным. Есть рыбы-ежи, с колючей наружностью и колючей натурой: чуть тронь — и они, в точности как люди, ощетинятся и уколют, даже если их хотели приласкать, и те же самые колючки и шипы, которые служат им верной защитой от злейших врагов, приносят им гибель в сетях. Всякое благо, господин мой, имеет и свою оборотную сторону. Плавниковые и спинные колючки прежде всего цепляются за сеть; известно ведь, что бешеного быка легче схватить за рога. Видал вот эту? Страшно смотреть на этакую тварь, а уж колючек — не за что схватиться. И ядовитая к тому же, на нее даже мурена не нападает, а в сеть она вечно первой угодит. Еще живая! Подай-ка мне камень с носа.

Приезжий соскользнул со своего престола, и старик камнем, служащим грузилом, до тех пор молотил рыбу по голове, пока совсем ее не сплющил. Потом осторожно выпутал из сетей и бросил на нос к товаркам по несчастью, издыхавшим там под солнцем.

— И среди рыб есть неисправимые упрямцы, которые все норовят, как иные люди, прошибить стену лбом, прорвать сеть. Но сеть негоже натягивать туго, и потому при нажиме она отходит и взвивается легкой занавеской. Вот рыбе и кажется: преграда поддалась, и она бросается на нее с новой силой, а сеть тут и вытягивается и обволакивает жертву. Оказавшись к мешке, рыба гибнет, задушенная веревочными петлями, которые стягивают ее жабры.

Мелкая рыбешка надеется просочиться сквозь ячейки, по, зацепившись спинным оперением, так и остается в ловушке, и нет ей хода из нее ни назад, ни вперед. По примеру своих несчастливых собратьев стремится вырваться из сети и другая рыба, в надежде что ей больше повезет. Есть рыба еще и такая, которая спешит воспользоваться чужой бедой — так и норовит незваной гостьей на чужом пиру безнаказанно поживиться добычей, только и она, как вот эта колючка, сама же в сети и попадется. Та, что поумней, осмотрительно пытается отступить, повернуть назад, но в том-то и беда, что, когда рыба видит опасность, обычно бывает уже слишком поздно. Сеть устроена так дьявольски хитро, что стоит испуганной рыбе вильнуть неосторожно плавником или хвостом — глядишь, уже и зацепилась за петли, и тут ей спасения нет. Посмотри вот на эту. Что она сделала с сетью и с собой — едва не оторвала себе хвост. Подержи конец!

Когда они бывали вместе долго, дед Тома по праву старшего переходил с ним на «ты». Склонившись над снастями и почти касаясь друг друга головой, они старательно высвобождали рыбу и распутывали узлы, затянутые ее отчаянным сопротивлением.

Но вот работа кончена. Подхватив два плоских деревянных сундучка с уловом, старик размашистым шагом направлялся домой. За ним следовали его укороченная тень и две кошки, терпеливо просидевшие на берегу в ожидании подачки.

Часом позже старик сидел на своем обычном месте, под тутовым деревом, у каменной ограды.

— Дьявольская это штука — сети, господин. Говорю тебе, измышление сатаны. Смотри-ка, и меня опутали, не дают передохнуть, когда все другие давно уже спать завалились. Они и на берегу опасны; случается, курица запутается в них, а то вот сети кошку удавили.

Старик прихватил губами деревянную иглу: обе руки были у него заняты сетью. И продолжал:

— В конце войны новиградский рыболовецкий сейнер, идя с лова, взял кое-кого на борт, больше ребятишек, возвращавшихся из школы. Улов был хороший, сейнер перегружен, и надо же, чтобы как раз под Новиградом захватил их сильный норд. Частые сети, развешанные на мачтах, надулись над ним, как паруса. И то ли капитан слишком резко курс переложил, то ли пассажиры, готовясь к выходу, столпились на одном борту, то ли виноваты сети, вздувшиеся пузырями под ветром, только сейнер накренился и лег на корму. И прямо в виду гавани, в каких-нибудь пятидесяти метрах от берега, камнем пошел под воду. Сорвавшиеся с мачт сети смели с палубы все, что на ней было, и, накрыв пассажиров, в том числе и молодежь, поскакавшую в воду, увлекли их за собой на дно. Так их, запутавшихся в сетях, и нашли, святых страдальцев. Водолазы потом два дня баграми утопленников из моря вытаскивали. Только капитан спасся, но его в тот же день на молу в гавани расстреляли и сбросили в море. Вот и выходит, и он через сети погиб. Берегитесь сетей, господин.

— С чего это мне их беречься, дед Тома?

— Эх, кто что может знать, мой господин! Да ведь за них и среди бела дня можно ногой на песке зацепиться. Я вам точно говорю, мой господин, сети — это измышление дьявола.

XVIII

Что-то похожее услышал он в тот же вечер от своей хозяйки Станы. Он ужинал в кухне, ломтями отрезая черный хлеб и поглощая картошку, сыр и тушеные овощи, а она, по своему обыкновению прислонясь к широкому старинному буфету спиной, неподвижно стояла перед ним. Слова хозяйки так его удивили, что он ее не сразу понял, а она, испугавшись собственной дерзости, едва набралась храбрости повторить их в несколько смягченном виде.

— Поосторожней, господин. Слишком уж занимает вас дед Тома с его сетями. Как бы это вам не повредило.

Она это выговорила сквозь стиснутые зубы, пряча от света лицо, и ничего больше не хотела прибавить. Уклоняясь от его настойчивых расспросов, хозяйка вышла во двор и пробыла там, пока ее гость не кончил ужин.

— Ночью погода изменится, — заметила Стана возвращаясь. В открытую дверь кухни ворвалась волна какого-то непривычного воздуха, влажного и теплого, и закачала керосиновую лампу под потолком. Ложиться было рано. Он вышел из дому и сел на каменный порог.

Море почернело. От его гладкой поверхности отражались отблески электрических фонарей у гостиницы. Казалось, свет исходил снизу от моря, от его фосфоресцирующих водорослей. В окнах домов мигали и жмурились огоньки керосиновых ламп, а низко, над самой землей, кружили летучие мыши. Где-то далеко за горизонтом вспыхивали зарницы молний. Стана еще хлопотала на кухне, когда он поднялся в свою комнату.

Он лег, не зажигая света; мысли о письме, полученном два дня назад, не давали ему покоя; каким холодным здравомыслием веет от этого документа обывательского практицизма, с привкусом необъяснимой ненависти, той самой, которую он уловил и в словах хозяйки. Что в этой мирной глуши могло восстановить этих людей друг против друга?

Его разбудили грохот и звон. Ставни растворившегося настежь окна хлопали о стену, в комнате висела влажная мгла. В липкой темноте он кое-как добрался до окна и высунулся, пытаясь поймать ставни, но какая-то сила, словно залепив ему влажной ладонью лицо, втолкнула его обратно в комнату. За окнами густая темнота безлунной и беззвездной ночи. В грохоте обрушивавшихся на берег волн слышались удары и звон. Ни церкви, ни колокольни в селе не было, и монастырь отсюда был далеко. Может, где-то рядом терпит бедствие судно и просит о помощи?

Он наскоро оделся и вышел. С нижней лестничной площадки до него доходил свет. Стана тоже поднялась, слышно было, как она запирала в кухне окна. Полуодетая, босая, в нижней белой юбке, окутанная черным шерстяным платком, она столкнулась с ним у выхода из кухни.

— Что такое? Что случилось?

— Буря. Сирокко налетел.

— Тонет кто-то?

— Нет, это сзывают народ вытаскивать лодки.

— А кто в колокол бьет?

— Тома. В рельсу перед домом колотит.

Калитку заклинило: ее придавливал снаружи ветер, не давая им выйти. Еле справились; тяжелый и влажный, ветер с силой ударил им в грудь.

Сирокко! Ветер заполонил все вокруг. Ночью, неприметно подкравшись, сирокко накрыл окрестность своей влажной рукой. Срывая с моря пену, он разносил ее клоками намокшей бумаги. Они стояли в калитке, как потерпевшие кораблекрушение на капитанском мостике, снесенном с палубы в море. Пахло водорослями, во рту стоял горьковатый вкус морской воды. Море уже поглотило весь пляж и, вздувшееся и взбудораженное, придвинулось к берегу, захлестывая его и подбираясь к порогам домов в намерении и их унести за собой.

— Осторожнее, не промочите ноги! — Хозяйка схватила его за руку и, как ребенка, потащила за собой. Они ступали осторожно, шаг за шагом, держась домов и каменных оград и перескакивая с камня на камень. Он успел накинуть на себя штормовку и сейчас вдел ее в рукава и наглухо, до горла, застегнулся. Старик больше не бил в рельс, но звон еще стоял в воздухе.

— Нам к источнику надо. Здесь берег шире и от ветра горами заслонен.

Пригнувшись под плащами и шляпами, к ним присоединялись выходившие из своих калиток люди; молчаливая толпа теснилась на клочке еще не отвоеванного морем пляжа. Словно спасаясь от потопа, здесь собралось все, что было живого в домах; даже собаки и кошки то и дело попадались под ноги. В темноте вдруг совсем рядом мелькнет и скроется чье-то лицо.

— Ну как, готово? Затягивай крепче! — раздался голос деда Томы. На нем высокие резиновые сапоги, доходящие до пояса, кожаная кепка натянута низко на лоб. Двумя головами выше всех, он, стоя на кнехте или перевернутой лодке, старался перекричать ревущее, клокочущее море.

— Привязал? Не сорвется?

— Порядок! — отвечал ему чей-то голос из темноты. — Ее уже залило водой. Поберегись!

Постепенно глаза привыкли к мраку. Он различал белую пену на гребнях волн и посветлевшую полосу неба над бушующей бездной. Извиваясь в воздухе змеей, со свистом пролетел длинный корабельный канат. И, как собаки на добычу, все кинулись его терзать. Вцепились, кто где мог, и еще живой, мокрый, скользкий и липкий сдавили и стиснули, словно намеревались задушить. Отчаянно сопротивляясь, канат корчился в судорогах, разбрасывая от себя по сторонам своих мучителей. Приезжий чувствовал рядом тепло человеческих тел; горячее дыхание людей смешивалось с его собственным. Чья-то шершавая и твердая рука касалась его ладони.

— Хорош! — командовал старик. — Подкладывайте под него валёк и шесты. Готово. Теперь капитана Стевана черед.

Самого Капитана нигде не было видно. Однажды только приезжему показалось, будто мимо него растрепанной, обезумевшей курицей, размахивая руками, пронеслась его жена. Яростное гудение моря ворвалось в минутное затишье.

— Ишь наддает! — заметил кто-то.

— До рассвета еще наддаст.

Толпа двинулась, словно в ратный поход, с шестами, подпорками, вальками и веслами на плечах. Женщины и дети — нагруженные канатами и банками с маслом для смазывания вальков. Двое парней стащили с себя рубахи. В темноте белели их обнаженные спины.

— Куда теперь?

— К капитанскому баркасу. Снимать с якоря и вытаскивать.

Двое парней в белых подштанниках спускались к морю. Их загорелые лица и босые ступни растворились в темноте, и потому казалось, что они, подобно обезглавленным мученикам со старинных икон, реют в воздухе, не касаясь земли. Первый, словно Христос, вошел в воду и зашагал по вспененным валам. Но они накрыли его с головой, оторвали от каната, за который он держался, понесли к берегу и вышвырнули на песок под ноги людей. У второго расчет был точнее: зайдя в море под схлынувший вал, он успел уплыть от нового наката. Кто-то зажег лампочку от аккумулятора и пучком света выхватил из темноты баркас — парень был уже там, удерживая весла в застывшем взмахе тонких стрекозиных крыльев.

Вдоль белого корабельного каната вытянулись цепью люди, женщины и дети стояли наготове с вальками в руках.

— Давай! Отпускай якорь! — крикнул старик. — Греби! Тащи!

Пригнувшись к канату и упираясь ногами в зыбкий песок, люди дружно рванули, но сразу же откатились назад, едва не упустив конец. Баркас вознесся на гребне волны вставшим на дыбы скакуном.

— Пошла! — выдохнули люди, снова налегая на канат. Вдруг что-то отпустило натянутый конец, и все полетели вперед, едва не попадав на землю; послышался удар и треск, можно было подумать, что баркас разлетелся в куски.

— Валёк! — крикнул кто-то. — Скорее второй!

— Тащи, тащи! Давай, пока волна не догнала.

Старик тоже схватился за конец, случайно придавив и чуть не размозжив руку приезжего своей заскорузлой могучей ладонью.

Люди глубоко дышали, вбирая воздух полной грудью. Посветлело. На песчаном откосе недоступный волнам, перевернутой на бок гигантской рыбой, вынесенной на сушу, в чешуе прилипших водорослей лежал капитанский баркас. Ууу-уу! — гудели море и воздух ночи, как бы наполненный невидимыми огромными черными птицами, — взмывая тяжелыми крыльями, птицы носились кругами вдогонку друг за другом.

— Дальше пошли! — командовал старик.

На берег вытащили уже четыре или пять лодок. Одна сандалия у приезжего застряла где-то в песке. Он скинул и вторую, оставшись босым, как и все. Под ударами волн сотрясался и вздрагивал песчаный берег, и кровли домов, казалось, трепетали и ходили ходуном, будто древко паруса. В толпе смешались женщины, дети, мужчины, старики и старухи, тоже выползшие из домов, чтобы оказать при надобности помощь. Взвизгнет и заскулит подвернувшаяся под ноги собака, кто-то громко выругается в ответ.

— Вальки принесли? — спрашивал старик. — Давайте, женщины, смазывайте их маслом.

— Тащите канаты. Приступим.

— Очередь лодки деда Томы, — промолвил кто-то. — Последней.

— Посторонись! — прокричал старик столпившимся на берегу.

— Сейчас самое опасное будет, — проговорил кто-то приезжему в ухо. Судя по голосу, это был благоразумный бакалейщик. — У старика баркас тяжелый. Если вырвется валек и попадет в кого-нибудь, убьет на месте.

— А ну, тащи!

Снова взялись за канат. Обернувшись, он увидел белого, как ангел, человека, стремительно летевшего к берегу верхом на черной морде гигантского кита. Баркас с треском приземлился точно на подставленные жерди и вальки. Потащили. Новый накат волны, поддав в корму, вынес баркас еще дальше на песчаную отмель.

Все лодки вытащены на сушу и спасены. Можно сесть и отдохнуть.

Светало. Над западным краем морского простора очистилось небо; казалось, буря перемешала за ночь части света и теперь оттуда надо было ждать прихода нового дня. Бледное отражение зари разлилось по зазубренным вершинам горного хребта. Ночь отделялась от света. И, отступая перед нашествием утра, рассеивались сгустки тьмы, большими черными птицами уплывая за горизонт. В мерцании занимавшегося дня открылась песчаная отмель, на которой они собрались, и вскоре из мутного марева за их спинами, еще не сбросив сонную негу с опущенных век, проступили бледные лики домов с закрытыми ставнями. И наконец люди увидели и самих себя.

Они сидели полукругом, в чинном порядке, словно перед объективом фотоаппарата: в рубахах, бело-голубых полосатых майках, в синих холщовых рыбацких штанах, подперев головы руками или прислонясь к соседскому плечу. Покончив с делом, в темноте незаметно разошлись по домам женщины и старухи, боясь показаться людям на глаза в полуодетом виде. За ними разбрелись и сонные ребятишки; на полдороге к дому сон свалил собак. И только мальчики постарше, вступившие на путь немногословной и суровой школы мужественности, пристроились по краям полукруга, преданно глядя в лицо старика, чья высокая фигура выделялась в центре.

С десяток больших и маленьких лодок лежали бок о бок на песке, как выловленная сетями рыба. И точно двое утопающих, только что спасенных от погибели, еще две маленькие лодчонки покоились на отмели особняком.

Кто-то чиркнул спичкой, защищая пламя от ветра ладонью, и прикурил сигарету. Другой потянулся тоже к огоньку, и вокруг распространились успокоительный запах дешевого табака и тепло безыскусной человечности. Облака над ними расслоились, прорвались, и в образовавшийся зазор проглянуло солнце. Ярче заиграли краски: синие и желтые.

На припеке струйки пара стали подниматься от одежды сидящих полукругом людей, а потом от песка возле них. И сразу же легкой, невесомой дымкой заволокло все вокруг, как будто заклубилась, вскипев, прибрежная отмель под ногами. Старик опустил на колено приезжего свою могучую мозолистую руку и тут ее и оставил лежать. На его лохматых, взъерошенных бровях и седых обвисших усах блестели капли пота и морских брызг.

Какая-то женщина вынесла из дома поднос со стопками и бутылку ракии.

XIX

Но погода только подразнила кратким улучшением. Облака затянули просвет, образовавшийся было с восходом солнца, и сирокко, войдя окончательно в силу, разметал по берегу сор и скручивал, катая, обрывки старых разорванных сетей. Голодные и тощие, дворовые собаки слонялись, поджав хвосты, по пляжу. Все живое попряталось под крыши. Временами с неба падали тяжелые теплые дождевые капли, каменные лики домов, отсырев от морской пены, слезились запотевшими окнами.

Берег вокруг вытащенных лодок напоминал поле битвы. В беспорядке валялись катыши, вальки, весла, паруса, доски, черпаки для воды и всякая прочая лодочная справа. Старый Тома подвел под свой баркас подпорки, и тот напоминал теперь кузнечика, приготовившегося к прыжку. Капитан, решившийся высунуть нос из дому, заглянул на пляж мимоходом и, не обратив внимания на свой баркас, больше других пострадавший в ночной непогоде, направился куда-то вверх, вероятнее всего в заведение Миле.

Купанье в такую погоду не привлекало. После завтрака приезжий расположился в своей комнате за столиком заполнить бланки счетов, полученные от жены и ждущие отправления вот уже несколько дней. Отвечать ей самой он не собирался; промолчать, оставив без внимания ее наставления и упреки, казалось ему самым разумным.

История их отношений в действительности представляла собой историю непрерывной борьбы, порой открытой, но чаще затаенной и глухой, в которой в зависимости от обстоятельств то одна, то другая сторона получала временные преимущества. Так было с самого начала, когда, только познакомившись с ней, он вступил в единоборство, и вплоть до настоящего момента, когда он решительно взял инициативу в свои руки. В неостановимой карусели жизни они платили друг другу долги со страстью кровных врагов, хотя и сознавали, что в их тактической игре позиции и роли актеров независимо от собственной их воли заранее предопределены обстоятельствами и обществом, дирижирующим всем представлением в целом. Не раз менялись акценты и характер их интимных связей: страстное его стремление овладеть ее внутренним миром в растерянности отступало перед стеной загадочной холодности, отражавшей его попытки с бесстрастностью серебряной фольги. Напротив, ее потребность в его поддержке, опеке и покровительстве — в особенности перед другими и на людях — встречала с его стороны нервозную и грубую строптивость, продиктованную боязнью показаться сентиментальным и смешным. И так далее. Порой успехи на служебном поприще или в обществе внушали ему ощущение превосходства над ней. Зато ее беременность и роды грубо потеснили его в человеческих правах. Ему претила простонародная, плебейская гордость, с которой она носила ребенка, возводя свое состояние в некий исключительный, доселе невиданный и совершаемый одной ею подвиг, как и всецело поглотившая ее забота о младенце, словно бы подчеркивавшая, что с рождением ребенка он исполнил свою основную жизненную функцию. Потом с ревнивой страстью и коварством двух непримиримых, злейших соперников они боролись за любовь и привязанность ребенка до тех самых пор, пока девочка, обернувшаяся достаточно бесцветным и бесталанным существом, с внезапной жестокостью не покинула их обоих два года назад ради свершения главного ее, надо думать, жизненного назначения: а именно вступления в брак и произведения на свет собственного потомка ради биологического продления вида.

Между тем жена старела быстрее его и, понимая это, становилась раздражительной, нетерпимой и ревнивой ко всему, в том числе и к его внешности — предмету его забот и мстительного щегольства. Она платила ему беспощадной проницательностью, проникновением в потаенные глубины его существа, порой единым беглым взглядом выражая истинную оценку того, что он на самом деле стоил. С немецким неукоснительным педантизмом и аптекарской точностью, унаследованной ею от матери и развитой в ней юридическим образованием, последовательно развенчивала она его, лишая всяческих иллюзий относительно собственной значимости, которыми по праву наслаждается даже бухгалтер, придя к себе домой и садясь за семейный стол — неприкосновенный престол и освященный алтарь домашнего культа его личности. При этом она по большей части покорно исполняла предписываемую ей роль перед ним и перед обществом, время от времени давая лишь ему понять, что принимает участие в спектакле до тех пор, пока это отвечает ее интересам, готовая каждый момент, когда он примет мираж за реальность, спустить его с заоблачных высот на землю и напомнить ему, что все эти его поездки на конгрессы, вечера, приемы, звания и награды, выборы в советы и комиссии — всего только призрачное прикрытие действительной несостоятельности, совершенно очевидной, должно быть, и ему самому. А весь этот фальшивый блеск — не более как комедиантство маленького провинциального актера, который надувается жабой, тщась произвести впечатление на публику и скрыть свое ничтожество. Но если бы лопнул мыльный пузырь, растекшись лужей самым смешным и жалким образом, злорадство или равнодушие окружающих не так болезненно задело бы его, как ее проницательный взгляд, который невозможно обмануть, поскольку с течением времени он стал его собственным взглядом.

И все же он ее любил, если только это слово еще что-то для него обозначало. Хотя бы просто по-человечески, если уж никак иначе, как существо, с которым он прожил больше четверти века, лучшую половину своего сознательного существования; и главным образом жалел, в особенности когда она по вечерам усаживалась в его комнате читать и взгляд его невольно отмечал ее морщинистую шею и седые нити в волосах. Связывала их и дочь, во всяком случае до тех пор, пока она не покинула с вызовом их дом, чего он никогда не мог ожидать от столь безвольного на первый взгляд создания, каким она казалась. Также связывали их и общие интересы, с течением времени в их возрасте заменившие собственно жизнь: знакомые и друзья, трудно приобретаемые вновь, среда, не терпящая перемены, практическая невозможность поделить квартиру и имущество, и общие тайны, должные сохраниться в семье. Он не был ей верен в смысле моногамной исключительной преданности и сексуальной предпочтительности. Сам стиль и образ его жизни, общество, его окружавшее, частые поездки и весь внешний облик толкали его на мимолетные связи с другими женщинами, но на эти свои так называемые экскурсы во внешний мир он никогда не смотрел как на измену или обман — не только из чувства внутренней самозащиты, но прежде всего потому, что связи эти представляли для него величину переменную, тогда как брак — постоянную, что ограничивало сферу действия первых и возводило второй в разряд вневременных, абсолютных, непреходящих ценностей. Одно было делом личным и частным, как, например, привычка к курению, выпивке или еще какая-нибудь столь же индивидуальная черта, другое — явным, открытым, канонизированным и узаконенным. Разумеется, он таил от людей эти свои связи, как вообще скрывается людьми всякое проявление интимных особенностей и пристрастий, и относил их к сугубо личной области своей жизнедеятельности, отречься от которой не обязывали его ни условия брачного контракта, ни кодекс общественных норм и в которую никто не должен вмешиваться.

И все же при всех неурядицах и расхождениях и несмотря на постоянную подспудную или открытую борьбу, он не имел оснований рассматривать свою совместную жизнь с Верой ни менее счастливой, ни более несчастной, чем все другие браки, доступные его наблюдениям. Он не был склонен видеть в ней пример столь хорошо известного из литературы раздираемого кризисами, драматическими объяснениями, вспышками и примирениями брачного союза двух неврастеничных интеллектуалов, искусственно приводящих себя в состояние возбуждения и экзальтации, помогающее преодолеть несносную скуку пустого и бесцельного существования. Еще менее применимой к их браку считал он и навязшую в зубах, модную, и якобы научно обоснованную формулу о биологической вражде двух противоположных полов, пожирающих друг друга. Усредненная обыкновенность и совершенная естественность всех его основных проявлений, напротив того, не позволяла отнести их брак ни к случаю исключительному, ни тем более к несчастному.

Вера не была нескромной в своих желаниях и самоотверженно ухаживала за ним и за ребенком. При необходимости она до поздней ночи перепечатывала на машинке его статьи и речи и в качестве личной секретарши держала в памяти все обязательства, сроки, даты рождения, юбилеи, именины, венчания, поминки, приглашения друзей, родных, поздравления, подарки и неукоснительно следила за соблюдением всего необходимого и положенного. Находясь всегда в ладу с реальностью и сама — воплощение реальности, она была подлинным олицетворением богини супружества и семейного очага и, охраняя покой своего мужа, входила в его рабочий кабинет при крайней необходимости — позвать его к телефону, принести деловое письмо, напомнить, что пора отправляться на лекцию, или подать крахмальную рубашку для приема, на который он должен идти.

И все же совершенно очевидно, что-то в этом браке было неблагополучно. В нем крылся какой-то порок. Возможно, его противоборство с Верой было следствием того, что жена в его жизни представляла объективную реальность и воплощение того внешнего мира, который его опутывал, сдавливал, обволакивал и душил, как сети, не дающие выбраться из своих тенет. Или может быть, в современной перенаселенности земли межчеловеческие связи, разветвляясь, лишали себя жизненного пространства, задыхаясь в тесноте, как в набитой людьми душегубке, отравленной ядом отработанных легкими газов? Каждый человек создает вокруг себя область гравитационных сил, и в возрастающей перенасыщенности мира становится невозможным избежать взаимных соприкосновений и столкновений, а это приводит к тому, что при таких условиях наиблагожелательнейшие и наидружественнейщие межчеловеческие контакты оборачиваются не только чужеродным проникновением в суверенное гравитационное поле, но и нарушением независимости личности. А может быть, его повышенная нетерпимость и болезненное чувство тесноты на самом деле были проявлением внутреннего недовольства самим собой, результатом переутомления и нервного перенапряжения, а бегство в это уединение — не чем иным, как бегством от самого себя, взбалмошной и безрассудной выходкой обиженного, наказанного ребенка, жаждущего выплакаться в темном углу.

Он уже готов был передумать и написать ей покаянное письмо. «Следуйте велению первых импульсов. Как правило, они наиболее благородны!» — вспомнил он чьи-то слова, а раз так, значит, надо молчать. Может быть, она поймет, что его поступок направлен не против нее персонально. Что все это — отчаянный, хотя и своеобразный, вид протеста против тисков общественных отношений и связей, попытка вырваться из замкнутого круга или просто сделать перерыв, чтобы определиться во времени и пространстве и глотнуть целебного настоя свежего воздуха, столь необходимого для успокоения его смятенных противоречивых и встревоженных чувств.

Спасаясь от расслабляющей жалости к самому себе, он насильственно прервал волну этих размышлений. Механически заполнил несколько бланков, сунул деньги в карман и собрался к Миле.

— Решили выйти? — осведомилась Стана из кухни. — Промокните. Не время сейчас для прогулок.

Но дождь уже прошел. Солнце пробилось сквозь тучи и желтым светом заливало пляж. Лиловое море между тем угрожающе насупилось. На берегу под выглянувшим солнцем все сверкало, умытое дождем: капли на листьях, на камнях оград, на кольях для развешивания сетей.

Из песка сочились ручейки воды, стекающие к морю. Носком ботинка расшвыривая выброшенные ночью на берег водоросли, он находил то обломок крупной раковины, то студнеобразное тело уже расплывшейся медузы, то мелких рачков, удиравших в море со всех ног. Дед Тома был возле своего баркаса.

— Исправилась погода!

— Пока еще нет. Пообсушит вот паруса, а там опять нагонит тучи да дождь. Хороший шторм только и может усмирить все, что за ночь взбаламутило.

— Пиши пропало, значит, с ловом, дед?

— Эх, господин ты мой, быть мне моложе да подмогу иметь, сейчас бы самое время для лова. В мутной воде самая рыба. От этаких волн и ей несладко приходится. И ей хочется притулиться к чему-нибудь прочному, вот она и лезет в сети. Наверх направились?

— Куда же еще по такой погоде деться? Как все, так и я.

— Вот и прекрасно! Вижу я, скоро мы вас в свою общину запишем, в наше братство примем.

А может, это не так уж и плохо? Насколько все здесь проще и понятней. Ему казалось, что, выбравшись из четырех стен комнаты, он вырвался из замкнутого круга своих мыслей на вольный, свободный и широкий простор.

XX

Общество завсегдатаев находилось в самом мрачном расположении духа. За угловым столиком клевал носом Симо Бутылка, склоняясь головой к стоявшим по сторонам двумя свечками у изголовья усопшего бутылке и стакану. Капитан Стеван, Уча и сам хозяин играли в карты, но как-то вяло и без вдохновения. Играли они, по обыкновению, на выпивку, и каждый успел уже столько раз выиграть и проиграть, что всем, видимо, досталось поровну. Невыспавшиеся, позевывая, метали они на стол липкие, отсыревшие карты, лениво собирали их, тасовали. Воскресенье. Бакалейная лавка закрыта, и то и дело кто-нибудь из сельских заглядывал сюда за сигаретами или спичками, заставляя Миле отрываться от игры и брести к полкам. Сумрачно, хотя дверь открыта настежь, воздух тяжелый, как, впрочем, и на улице. Старик был прав: снова набежали тучи и напор сирокко сокрушил слабый всплеск сопротивления северных потоков воздуха. Южный ветер принес с собой тропическую влажность и дыхание застойных морей. Стены словно слезились, отсырев от дождя; разомлевшие, покрытые испариной картежники скидывали пальцем капли пота с век.

Приезжий заслонил собой освещенный квадрат дверного проема. Все головы повернулись к нему. Молодой хозяин, чья вьющаяся шевелюра редела с каждым днем, прервав игру, нехотя пошел к стойке и, зная вкус приезжего, приготовил ему стакан вина с водой. Из ящика вынул письма и пакет.

— Вчера для вас получено! — сказал он и вернулся на место.

Итак, пристанище беглеца открыто. Он не ошибся в своих предположениях: письмо жены было верным предвестником неминуемых последствий. И вот вместе с томительными южными ветрами, словно в доказательство того, что несчастье никогда не приходит одно, первая посылка, а через два-три дня непременные письма, телеграммы и телефонные вызовы начнут поступать систематически. Почтовому отделению из соседнего села придется, видимо, в помощь к подоспевшей ко времени мадьярочке спешно обзавестись еще работником, а ему — секретаршей для перепечатки писем на машинке.

Он начал с конверта из института. Извинившись за долгое молчание, секретарша сообщала ему, что неоднократно пыталась дозвониться ему домой, но никто не отвечал, пока ей не посчастливилось напасть на его жену («госпожу», по ее выражению) и получить от нее его адрес. В институте все расспрашивают про него и передают приветы, а она на вопросы и телефонные звонки отвечает, что он в отъезде. Его жена ей рассказала, что из последней поездки он вернулся сильно утомленным, и, правда обиняками, намекнула, что его поспешный отъезд продиктован также состоянием здоровья. Это ее очень встревожило, потому что ей показалось, что это связано с сердцем. В таком случае ему надо поберечься. Торопиться с возвращением причин особых нет: лето, мертвый сезон, а мелкие текущие дела сделаются как-нибудь и без него. «Кого нет, можно и без тех», — не улавливая неприятного подтекста, совершенно не к месту привела она известную цитату; она принадлежала к породе людей, которые неправильно понимают и еще более неправильно употребляют крылатые фразы и выражения. Теперь она ему будет регулярно писать и переправлять самую важную почту. Место, где он отдыхает, ей незнакомо, она едва отыскала ближайшее к нему почтовое отделение. Никто из институтских там никогда не бывал. Должно быть, это милый и уютный уголок, и, полагаясь на его вкус, кое-кто уже собирается присоединиться к нему и провести с ним часть отпуска. Его коллеги интересуются, можно ли достать номер в отеле? Если он надумает перебраться куда-нибудь еще, она его просит немедленно сообщить ей новый адрес, чтобы почта не плутала и не затерялась.

В другом конверте был счет за телефонный разговор, должно быть только что полученный или случайно не отправленный женой сразу. В третьем письме было обращение из редакции специального журнала по архитектуре с просьбой дать им материал для следующего номера, а также отчет о конференции, на которой он присутствовал. Это послание он разорвал на мелкие клочки. Картежники, в мрачном молчании шаркавшие картами по столу, повернулись к нему.

— Скверное известие, должно быть? — не без злорадства осведомился Уча.

— Если жена обозлилась, не переживай, это временное! — утешил его Капитан, собирая карты. — Пошли ей денег, она и подобреет. — И он сплюнул себе на пальцы, а потом и на пол под ноги.

— Э-э, мой Капитан, в Белграде жену деньгами ублажить не так-то просто, — заметил Уча. — Это тебе не наш Porto Pidocchio с его единственной бакалейной лавчонкой. Там нужна тугая мошна. За один вечер там можно просадить всю мою месячную учительскую пенсию.

— А если она упрется, так, чего доброго, потребует еще и машину! — вставил свое слово Миле.

— Тогда лучше и дешевле остаться с нами, — проговорил капитан Стеван, поднимаясь из-за стола и для верности придерживая штаны. Партия кончена, и он явно неудовлетворен. — Тут тебе мой дом вроде как бы приглянулся, могли бы и договориться — оставайся в нем. Обзаведешься лодкой, сетями и рыбачь себе с дедом Томой.

Пьяный Симо поднял голову, повернув к ним свое помятое лицо.

— На кой ему твои дом? Ему и у Станы неплохо. Глядишь, и приживется там. Днем накормят, а ночью обогреют.

— Верно, что неплохо. И дом не бедный, и баба крепкая. Только на кого ж пенять, что ты за пятнадцать лет устроиться не сумел? А теперь тебя залетный за пятнадцать дней обштопает.

Симо встал, пошатываясь и держась руками за стол. Набычился, глаза налились кровью, жилы напряглись на шее, того и гляди, опрокинет стол на Капитана и приезжего, а не то хватит бутылкой. Но нет, не посмеет он отважиться на это. Давно он свою гордость пропил и опустился до положения грошового прислужника; подавленный сознанием собственного своего ничтожества, Симо сник и, придерживаясь руками за стенки, побрел как был, с непокрытой головой, под дождь и ветер, может впервые не попросив приезжего заплатить за его выпивку.

Ворвался ветер, с улицы хлестнуло дождем, словно для того, чтобы смести и смыть следы Симо Бутылки.

Отвернувшись к полкам, Миле в смущении звякал бокалами, бесцельно переставляя их с места на место. Уча, часто моргая мышиными глазками из-за толстых стекол очков, пересел к приезжему за стол.

— Не обижайтесь на Симо! — заговорил он, почти касаясь губами его уха. — Ведь это он ради нее и осел здесь, в селе. Приехал на строительство верхней дороги с партией рабочих и тут-то и повстречался со Станой — она там кашеварила. Муж ее в то время уже в Америку укатил. А Симина жена вроде бы с другим сошлась, дети давно его забыли, да и он им писать перестал. Стана его и знать не хочет, а он все от нее никак не отлепится, да и деваться ему некуда. От тех отстал, а к этим не пристал. Спился, бездельничает — какой он работник теперь: пропивши пенсию, подсобит иной раз Миле, и то за выпивку. Если бы Стана и передумала сейчас, поздно. Ничто его теперь не спасет. И Симо сирокко на нервы подействовал. Погода поправится, и он остынет. Вы на него не сердитесь; народ здесь необразованный, грубый, — старался умилостивить Уча приезжего, дыша на него винным перегаром.

Он собирался уходить. Дождь перестал, по снизу, с моря, снова наползали дождевые тучи. Надо было поторопиться дойти до села, пока не начался дождь.

XXI

Сирокко свирепствовал всю вторую половину дня. Быстро стемнело. Из дому в такую погоду не выйдешь: все вокруг отсырело под потоками хлеставшего дождя. В комнате наверху делать нечего, укладываться спать слишком рано, и поэтому, поужинав, приезжий остался сидеть за кухонным столом, а напротив него, по своему обыкновению сложив на груди руки, стояла Стана. Ливень утихомирил море; в наступившей тишине слышны были даже невыговоренные слова и трепетание робкого пламени в керосиновой лампе под потолком.

— Он один во всем повинен! — в каком-то бессознательном порыве вырвалось у Станы. — Сгубил он мою жизнь.

— Кто сгубил? Это ты о ком?

— Дед Тома! Он и вас старается в свои сети завлечь.

— Старик? Что же он тебе такого сделал?

— Хуже не бывает, что сделал мне он… Я с его младшим сыном, с Божо, встречалась. Он нам пожениться не дал.

— Отчего же это он? В чем он мог тебя упрекнуть?

— Ни в чем, только в том, что я из Новиграда. Боялся, свезу в город последнего сына, а дом, баркас и сети должны были к Божо перейти.

— Вот оно что. И все-таки ты вышла в шторм ему помогать.

— Это совсем другое. Тут закон такой. Если бьют в набат, все, кто стоит на ногах, выходят на берег.

— А что с Божо?

— Ушел в армию, женился. И больше в селе не показывался.

— Ну а ты как, Стана?

— Я тоже вышла замуж. В соседний с Томой дом. Старому назло — чтобы вечно глаза ему колоть.

— А муж? Как это он от тебя в Америку уехал?

— Так и уехал — выправил паспорт, билет на пароход достал и уехал. На следующий день после свадьбы и собрался.

— Он тебе пишет? Вернуться не думает?

— Никогда не писал и возвращаться не думал. Другие надеялись, что он вернется, особенно отец его ждал, а я еще тогда знала, что никогда он не вернется.

— А за другого выйти не хотела?

— Не хотела, хотя возможности были. За ошибки надо платить. Это долг мой тому, кто уехал в Америку, и его бесприютной душе.

Поднялся ветер, и море снова разыгралось, волны подкатывали к порогам домов, грозя достать их длинными руками и утащить в пучину.

— Опять разбушевалось.

— Пусть отбушуется. Дышать станет легче. Из-за этого Томы и свекор мой поплатился головой.

— Как это, Стана? Когда?

Она села. Села с ним за стол, напротив него, впервые за все то время, что он был тут.

— В самом начале войны, когда итальянцы пришли, — начала она. — Наши забросили сети за островом, а когда вернулись, получили предупреждение, что ночью намечается нападение на итальянский караульный пост вверху над дорогой и что им надо где-то переждать, пока не уберутся каратели. Все согласились, кроме Томы. Рыбаку, мол, сети свои бросить все равно что солдату винтовку. Погода — хмурится, вот-вот налетит буря, сети спутаются, порвутся, а нигде такого не написано, что каратели отсюда быстро уберутся. Сети, мол, на этот раз даже поплавками не помечены, а по нынешним временам может случиться, что они и вовсе сюда не вернутся, как же тогда женщины и дети по всему морю будут сети искать? И останутся они без сетей именно тогда, когда они им больше всего требуются. А выйдут утром в море мужики — всякому понятно будет, что тот, кто о своих делах и заботах печется, не имеет касательства к тому, что творит сумасшедшая молодость. Если же они бросят сети на произвол судьбы, этим самым и покажут на себя, что знали о том, что готовится. Дома их спалят, детей и женщин в заложники возьмут, куда им тогда от позора деваться? Да и потом, пока итальянцы опомнятся, они успеют с уловом вернуться, а если, паче чаяния, за это время возникнет опасность, женщины выставят в окнах какой-нибудь знак, они высадятся где-нибудь в стороне и уйдут в горы.

Это всех сбило с толку. Разошлись по домам. Ночью у дороги началась перестрелка, над подожженной итальянской заставой взметнулось пламя. В потемках без побудки собрались рыбаки на берегу и вышли в море; на веслах, чтобы шум не поднимать. Приплыли к острову, начали сети вытаскивать, а тут с гор налетела гроза. Дожидаться, пока уляжется ветер, некогда было, сети зацепились за камни, рыбаки пожалели их бросить и слишком долго с ними провозились. Улов был, как никогда: рыбы в сетях — что виноградных гроздьев на лозе в урожайный год. Заторопились назад; в селе вроде бы все было тихо и спокойно.

Но только пристали к берегу и начали высаживаться, их окружили каратели. Затворили в еще не остывшей после пожара заставе, продержали весь день без еды и питья, а под вечер свели вниз, к дороге, как раз к тому месту, где теперь Милина гостиница, и поставили к стенке. Из каждого дома самое меньшее было тут по одному; вот потому-то почти все женщины в селе и носят траур. Один только старый Тома уцелел; когда карабинеры убрались и женщины пришли отыскать своих, они его нашли живым под грудой тел. Он был ранен, по сию нору закидывает правую ногу.

— Он мне об этом ни словом не обмолвился, — признался приезжий.

— И не обмолвится! Когда из-за него и его сетей столько народу погибло.

— Не только из-за него. Сети же общие были.

— Его вина самая большая: был бы он настоящий мужчина, не позволила бы ему совесть в живых остаться.

— Что же, самому подставиться под выстрел ни за что?

— Как это ни за что? Когда погибло столько родных, которые были моложе и нужнее его. И он должен был получить свою пулю. — Гримаса ненависти свела ее губы. Должно быть, что-то еще стояло между ними.

Стана поднялась. Прямая, холодная и желтая, как задутая восковая свеча.

— Не имеет он права жить, когда умирает столько молодых, — проговорила она. — Растянул свои сети, как паук, и сосет чужую кровь. Сгубил мою жизнь, и моих всех под корень извел. Он и за сына мой кровный должник. Это он приохотил мальчонку к сетям. Это на Томином дворе гранату он нашел.

XXII

Погода не менялась, утро занялось пасмурное и ветреное. Только люди словно бы изменились за ночь. И притом к худшему.

Высказав за вчерашний вечер все, что накопилось на душе, и израсходовав запас слов, отпущенных на целый год вперед, Стана еще плотнее стиснула губы, и вообще-то бесцветные и тонкие, они вытянулись и превратились в узкую, почти невидимую полоску.

Она избегала своего постояльца, да и он не находил себе места и метался из дома во двор, пока в конце концов не завернулся в плащ и не вышел на берег, подставив грудь под ленивые и редкие, но сильные, словно удары молота, порывы ветра.

Воздух был насыщен паром и мельчайшей водяной пылью, как будто море превратилось в гигантский чан, где кипятилось все грязное белье этого мира.

К берегу прибило желтую пену, на пляж намыло дегтя, исторгаемого судами из своей утробы, и клочья откуда-то принесенной соломы. Медузы, мелкие рачки и водоросли, выброшенные морем на песок, еще вчера начали гнить, слева в мутной воде защищенного от ветра затона болталась на волнах белым брюхом вверх большая дохлая рыба. Тучи то сгущались, то расходились, открывая темные бездны неба. И маслиновые листья, перевернувшись на своих тонких черенках, тоже обратились к миру темной стороной.

На море не видно судов, уже второй день они не заходили в Новиград. Сначала ему нравилось с высокого мыса, словно с корабля, рассекающего волны, наблюдать за клокочущим морем, но в какой-то момент скала под ним с тошнотворной ритмичностью закачалась. Он вынужден был отступить в устойчивую глубь материка. Вернулся была, не зная сам за чем, в село, потом заспешил наверх, к гостинице, надеясь там найти защиту от волн. Спастись от вездесущей качки и гудения.

Перед домом деда Томы порванным и вылинявшим знаменем полоскался обрывок сети. Вероятно, и дед спасался где-то наверху или занялся домашними делами. После рассказа Станы видеть его не хотелось. Очевидно, бесплотные слова обладают материальной силой и могут уничтожить и убить.

— У него ревматизм разыгрался! — сообщил приезжему капитан Стеван, беря его в тиски на узкой тропинке, где они встретились. — В раненой ноге. Теперь Тома носа на улицу не высунет, пока не отбушует непогода. Вчера лазил в море, а сегодня, должно быть, на весь дом от боли воет.

Еще более возбужденный, чем всегда, капитан Стеван, подобно каботажному судну, ни к одному берегу не мог пристать надолго. Южные ветры вселили в него беспокойство, и он метался, словно рыба в сети. Даже партию в карты не в состоянии был высидеть до конца. Ни Уча, ни Миле не занимали больше Капитана, и в поисках нового вида деятельности он с жадностью схватился за свежую жертву. Предлагал приезжему сдать в аренду свой дом, потащил к развалившейся мельнице, служившей обиталищем вдовы Росы, дальней его родственницы, и наконец задумал непременно показать ему клочок земли, где можно было бы соорудить жилище, и ни за что не хотел отпустить, невзирая на все уверения о том, что он тут собирается пробыть не больше недели-двух и не имеет намерений сооружать себе жилище ни здесь, ни где-нибудь еще.

— Да это совсем рядом, в двух шагах. Место прекрасное, и запрошу я немного. — Подхватив приезжего под руку, подталкивал его Капитан вверх по скользкой неверной тропе. И через колючий ежевичник, цеплявшийся за ноги, вывел на площадку, которую он прочил под строительство, на самом же деле представлявшую собой тесный и узкий уступ между двумя полуобвалившимися подпорными стенами, пригодный скорее под курятник и используемый соседними домами в качестве общественной помойки.

— Тут и дом встанет и для сада места хватит, — уверял Капитан, заставляя его чуть не силой, спотыкаясь о камни, старые обручи с бочек и помятые кастрюли, мерить шагами землю, которую он не собирался покупать. — В том году мне по наследству отошел. А вид отсюда — и село и залив как на ладони. — В предвкушении заключительного рукопожатия Капитан уже поплевывал на свои — сложенные щепотью пальцы, искоса оглядывая своего покупателя, словно он-то и был подлежащий оценке и продаже предмет, и в ответ на его упорный отказ вступить с ним в соглашение предлагал показать другой кусок земли, на противоположном краю села, который он готов был уступить по дешевке. Убедившись в полной бесперспективности задуманной торговой сделки и предоставив своей жертве самостоятельно выбираться из крапивника, Капитан как шальной кидался в ярости прочь, на своих длинных ходулях устремляясь прямиком через канавы и межи на поиски новых занятий и более удачных коммерческих дел.

В лавке, куда заглянул приезжий, он застал бакалейщика, поглощенного вывешиванием какого-то товара. В застойном воздухе тесного помещения смешались запахи отсыревшего мыла, селедки, трески, керосина и прогорклого масла, в мутном свете, сочившемся из подслеповатого, давно не мытого оконца, поблескивали выстроившиеся на полках бутылки и консервные банки.

— Простите, — заметил наконец его бакалейщик. — Не могли бы вы зайти попозже или в другой день, если вам не слишком срочно?

— Идет, Душан. Я у Миле возьму кусок свечки. А что это вы взвешивать взялись?

— Что? Все подряд! Мой помощник не вышел сегодня на работу, а из Новиграда всякую минуту может ревизия нагрянуть и обнаружить недостачу.

С лица бакалейщика стекал пот и капал на чашу весов, в куль с мукой, но у него не было времени ни стереть его, ни хотя бы взглядом проводить досужего клиента, с уходом которого он снова всецело отдался своему занятию, между тем как тот, задохнувшись в спертой атмосфере бакалейной лавки, спешил чем-нибудь освежиться в гостинице.

На скамье перед заведением лежал навзничь Симо Бутылка, в пьяном беспамятстве нечувствительный к дождевым каплям, метившим попасть в его открытый рот. Загородив проход ногами и выпятив живот, развалился на стуле Уча. Хозяин дремал за стойкой, откуда при каждом вздохе или всхрапе показывался его курчавый вихор. Кисло выглядела и красотка с туристической рекламы. Покоробившаяся от сырости бумага исказила ее улыбку, и постаревшая за ночь красотка, казалось, утомленно потягивалась и зевала.

— Где это вы запропастились? Вас со вчерашнего дня не видать, — проговорил учитель, едва ворочая губами, как бы выдыхая слова из живота. — Налейте себе сами. Миле тоже сморило.

Но стоило приезжему присесть за стол, как Уча, облокотившись на руки, пригнулся к нему и, словно отвернув кран переполненного бурдюка, дал выход безудержной своей словоохотливости, и по мере истечения из него потока речей, казалось, опадал его вздутый живот и брезгливая гримаса на лице постепенно сменялась выражением блаженного облегчения от тягостного бремени.

— Капитан Стеван? И продать он ничего не может, и не капитан он, и не знай его Уча столько лет, не поручился бы он, что его Стеваном зовут. Земля у него точно есть; наверное, он и сам не знает сколько, он ею совсем не дорожит, межи стерлись, и ограды у него обвалились, такое уж его счастье, что они ему не нужны, поскольку и так все здесь скоро будет его. В прошлом году он ухитрился обвести вокруг пальца одного заезжего и всучить ему клочок земли, а вот уж протягивает ноги его троюродная бабка и оставляет ему в три раза больше. И так без конца. Все как будто только для того и умирают, чтобы вспомнить Стевана перед кончиной и наградить по завещанию наделом. Но так как умирающим хорошо было известно, что капитан землю эту немедленно сбудет, а деньги промотает, то каждый участок отходящие в мир иной норовили поделить по крайней мере на пятерых. Таким образом, наследство получалось общим. Такой уж обычай у нас. Наследники никак не могут договориться о разделе и ценах на землю, и поэтому она только в бумагах переходит от одного к другому, на самом же деле всегда остается в той же семье. Все в этом селе переплелось между собой, как петли в сети — одно за другое цепляется, одно от другого зависит и, таким образом, составляет единое целое. Вот он каков, Капитан! Пятнадцать лет он, правда, плавал, пока не перебывал на всех судах, повсюду оставив память по себе. Дослужился до боцмана, но, едва добравшись до штурвала, врезался в волнорез, так что судно чуть не выскочило на песок. Его списали на берег, и вот уже десять с лишним лет он судится, требуя возмещения убытков, восстановления стажа и производства в высший чин. И подождите, он еще своего добьется и потопит корабль вместе с экипажем и пассажирами.

— И вам бы следовало его поостеречься. Еще втравит вас в какую-нибудь неприятность. Вон он Душана, нашего бакалейщика, который и так по два раза каждый пакет муки взвешивает, чтобы, не дай бог, не ошибиться, запугал ревизиями да контролерами. Все уши ему прожужжал про всякие там растраты и судебные процессы над директорами и завмагами, а вчера еще подбросил мыслишку, что, мол, неявка на работу его помощника кажется ему очень подозрительной, тем более что прошлой ночью он его засек в Новиграде в гостинице за карточной игрой, где тот просаживал бешеные деньги. А откуда они у него? Поэтому лично он советует бакалейщику произвести учет товаров, чтобы заблаговременно восполнить недостачу и тем самым предупредить неприятные открытия, вполне возможные в случае внезапной ревизии, а самому таким образом избежать каторги. И вот вам, полюбуйтесь — Душан пересчитывает и перевешивает всю свою наличность. Не ест, не спит, со вчерашнего дня инвентаризацией занят, не выкроил минутки домой забежать, взглянуть на жену и детей. Неизвестно еще, не впутал ли он и вас в какую-нибудь историю.

— А я-то при чем? С какой стати ему меня трогать?

— С какой стати? Да он и сам не знает, зачем ему все это нужно. Со скуки просто. И то, что Симо выкинул на днях, дело его рук. Это Капитан его завел. Один раз по его наущению Симо кидался с ножом на Гаю-почтальона — приревновал его к Стане, тот ей письма на дом носил. И Миле Капитан какую-то каверзу подстроил с той самой мадьярочкой, помните, почтальоншей, что прибыла на подмогу в соседнее село Соленое.

Злорадная и плутоватая ухмылка, скользнувшая по Учиной физиономии, склоненной к столу, навела приезжего на мысль, что и он не чист и приложил руку к капитанским проискам. И с Симо Бутылкой и с Душаном, а рассказ учителя является скорее всего способом насолить Капитану, постоянно обыгрывавшему его в карты, и входит в какие-то, пока еще скрытые, но далеко идущие и, несомненно, самым неприятным образом задевающие его собеседника планы, которые не замедлят обнаружиться в ближайшем будущем. Приезжий поднялся, положил деньги на стойку и, обессиленный влажной духотой, пошатываясь, побрел вниз, в село.

XXIII

Скособочившись и перегнувшись в сторону оттягивавшей руку тяжелой бадьи с пойлом, в черном платье, но с непокрытой косматой головой, дорогу ему пересекла вдова Роса, намеренно от него отворачиваясь и отводя в сторону глаза.

Старания Капитана даром не пропали — она приметила приезжего у мельницы и теперь убеждена, что он намерен купить эту старую рухлядь, а ее лишить последнего приюта.

Итак, наряду с Симо Бутылкой он приобрел еще одного врага, и встречи с ним столь же неприятны, сколь и неизбежны. Мухи и куры слетались к жирному следу пойла, оставленного вдовой. Он пожал плечами — видимо, придется с этим примириться.

В тот же вечер его остановил перед Станиным домом Митар Чумазый, хмурый и мрачный более обыкновенного. На плечо закинуты весла, в руке корзина, непогода ему не помеха для промысла.

— Мне бы вас на пару слов.

Митар спустил весла и уставился на него близко сведенными к переносице глазами.

— К твоим услугам! Хочешь, к Стане зайдем, ракии выпьем или кофе.

— Некогда. Я в море выходить собрался.

— Ну так хоть присядем давай. Вон на межу у источника.

— Можно и стоя. Говорят, вы на меня показать собираетесь.

— Я? Кому?

— Новиградскому рыбнадзору или милиции. Вам лучше знать. Что я рыбу динамитом глушу.

— Кто это тебе сказал?

— Не важно, ходит такой слух по селу. Вот я и решил остановить вас вовремя — мне-то ничего не будет, как бы только это вам не повредило. Занимались бы вы лучше своими делами. Вот вам пляж, купайтесь, отдыхайте себе на здоровье, а бедноту не задевайте. Хорошо деду Томе и Капитану рассуждать — у них сети есть, а детей нету. У меня наоборот, вот я и выкручиваюсь как умею. Мне никто не помогает, потому никто не имеет права и мешать.

Трясется весь, с трудом удерживая в себе клокочущую ненависть и злобу. И, закинув весла на плечо, в штормовке с поднятым воротником, сумрачный, короткий, как полуденная тень, Митар удаляется к своему черному челну. Быстро укрепляет весла в уключинах, сует под скамейку корзину со спрятанным, должно быть, в ней динамитом, отталкивает лодку и вскакивает в нее. Самый искушенный мореход не отважился бы пуститься в плавание в такое ненастье, но для Митара оно было сущей благодатью. Рыба держится у берегов, катера рыбнадзора стоят в укрытии за Новиградским молом, а взрывы не будут слышны за гулом волн. Сильно налегая на весла, Митар скрылся за мысом, ни разу на него не обернувшись.

И это не иначе козни и интриги Капитана!

Не находя применения своей нерастраченной энергии в глуши заброшенного местечка, слишком тесного для его широкой неистовый натуры, Капитан играл людьми, как картами, и вертел ими, словно безделушками, созданными для успокоения нервов. Молодого хозяина Миле он распалял рассказами о роскоши портовых городов, где ему довелось побывать, и о прелестях тамошних женщин, пока не вгонял парня в жар. Почтальона Гая изводил намеками, что он-де собственноручно пишет письма сельским вдовушкам, метит к ним в гости попасть. А дядюшку Американца держал под вечной угрозой лично поставить в известность главнокомандующего вооруженными силами о том, что рядовой Баро Плиска (в местной транскрипции — Лиска) палец правой руки потерял вовсе не в боях с японцами, как представил дело Баро, а пацаном, глуша рыбу взрывами динамита, вследствие чего пенсию и орден у дядюшки Американца отберут, а его вернут к земледелию. К нему, приезжему, вначале по примеру прочих сельских жителей капитан Стеван обращался почтительно: «мой господин», но постепенно, опуская первое слово и проглатывая второе, перешел к более фамильярной форме обращения, окликая его по имени, а то и просто свистом. Его нежелание перейти из сельской глуши в дорогие новиградские отели на первых порах представлялось Стевану позорной несостоятельностью, однако неизменная готовность приезжего платить за угощение и щедрой рукой вознаграждать любые услуги заставили Капитана прийти к убеждению, что приезжий малость чокнутый, с приветом, если не совсем поврежденный умом. Всерьез утвердившись в этом своем последнем предположении, Капитан и относиться стал к нему соответственно. «Здорово, залетный», — бросал ему при встречах Капитан с пренебрежительной иронией крестьян, обращенной к горожанину, прибывшему в село не на пикник и не на отдых, а по печальной необходимости. И при этом, что больше всего угнетало приезжего, покровительственно похлопывал своего нового приятеля по плечу своими вечно заплеванными руками.

Случилось так, что приезжий и сам стал свидетелем, если только не невольным участником, жестокой игры капитана Стевана с Филиппом Водоваром, бывшим общинным делопроизводителем.

С одной стороны, делопроизводитель, как сосед, побаивался и опасался неистового Капитана, с другой стороны, как бывший представитель властей, держался с ним на расстоянии и свысока, но Капитан нашел способ до него добраться, и не через кого иного, как через его же супругу, дальнюю родственницу Стевана. Используя последнюю бабкину страсть к спиртному, приводившую ее в дымину пьяной со всех сельских крестин, похорон и поминок, Капитан повадился зазывать ее к себе во двор, с радушным хлебосольством потчуя ракией и подливая ей до той поры, пока впавшая в детство придурковатая старуха не захмелеет основательно. Тогда он начинал ее изводить.

— Послушай-ка, баба Мара! Подозрительно мне что-то, что твой старик Филипп каждый день на почту таскается, аж в самое Соленое. Молодка там одна, мадьярочка завелась. Сдается мне, дело тут нечисто.

— Будет тебе чепуху-то молоть! — хихикая, шепелявила щербатая бабка. — Ему уж за восемьдесят перевалило. Отошло наше время.

— Ну не скажи! Посмотри, что вытворил Шпиро Марков из Верхнего Затона на восемьдесят пятом году. Мне Уча по секрету сообщил, что твой Филипп каждое воскресенье покупает в новиградской аптеке какие-то порошки и капли для укрепления сил, а я про него точно знаю, что с некоторых пор он потихоньку наведывается в общину уточнять что-то там в своем завещании. С этого твоего старика станет отписать мадьярочке дом и имущество, а тебя под старость лет без крыши оставить. Он уж и так отобрал у тебя ключи от подпола и кладовой. Так или нет?

И все в таком духе, пока не замутит бабке голову. А потом давай ей, пьяной, совать порошки и капли для добавления в пищу старику, чтобы, значит, охладить его пыл и отбить у него охоту к молодеческим замашкам да ухаживаниям.

Однажды, случайно заглянув к Капитану во двор, приезжий увидел, как бабка прятала в рукав полученную от Капитана коробочку пилюль.

— Ничего ему от этого не будет, залетный! Не волнуйся, это обычный аспирин с бикарбоном. Только на пользу пойдет его ревматизму и колиту. Осталось у меня от судовой аптечки, — успокоил его Капитан. — А ты как раз явился вовремя. Я для тебя кое-что подыскал. На дальнем пляже две стены здоровые из камня, чисто крепостные. Только кровлю от дождя навести. Что тебе еще надо, раз ты тут временно, на лето, можешь и налегке, вроде меня, прожить. Тебе хотелось где-нибудь подальше от людей — вот, пожалуйста, пошли посмотрим — и по рукам!

И в предвкушении договора, поплевав себе на пальцы, Капитан подхватил под руку приезжего и чуть не силой увлек за собой.

XXIV

Погода наконец исправилась. Отбушевавший ночью шторм успокоил море, и небо к рассвету очистилось.

И люди прояснились, подобрели. Всегдашняя смиренность вернулась к Стане, и теперь она могла без ненависти отзываться даже о своем соседе. Она разжала губы и, зная, что время отъезда постояльца приближается, старалась сделать его пребывание в селе возможно более приятным. Старый Тома не замедлил вынести под тутовое дерево свою скамейку и взялся за починку сетей. Обложенный ими, он и правда походил на паука, поджидающего, затаившись, пока какая-нибудь жертва по оплошности не угодит в его тенета.

Приезжему он разрешал приблизиться к себе, не шевелясь и неотрывно глядя на работу, и обращался к нему лишь тогда, когда тот опускался на песок у его ног.

— Латаю вот, готовлю сети к лову, господин. На ловца и зверь бежит! Ну как, купили землю? — обронил он, помолчав. — Я видел, вы обходили межи, обмеряли шагами участок.

— Нет, дед Тома, я здесь селиться не думаю, а пока мне и у Станы неплохо.

Пальцы старика неутомимо перебирали сеть. Он и бровью не повел при этом имени.

— Да и Капитан всерьез продавать не собирается.

— Почему? У него земли больше чем надо, а к тому же он тут, по его собственным словам, человек временный.

— Все мы тут временные, мой господин, а каждый все-таки занят своим. Уж больше пятнадцати лет прошло с тех пор, как Капитан в село вернулся. Здесь ли, в другом ли месте, а еще столько же вряд ли к тем приложатся. Ему уже тоже шестьдесят пять лет сравнялось. Сколько вы еще думаете пробыть у нас?

— Дней десять. Будет ровно две недели, как я тут.

— А возвращаться на чем?

— На машине, я и приехал на ней.

— А у вас машина где? В Новиграде?

— Наверху, за Милиным домом стоит. А почему вы спрашиваете?

— Просто так. Вижу, тут одна машина в Новиград все ходит, а я и не пойму, чья это она. Что, уходите уже?

Но, отпустив его на несколько шагов, старик окликнул снова своего знакомца.

— Сегодня вечером я буду близко сети ставить, у самого берега. Если желаете, можете со мной пойти.

— С удовольствием, дед Тома. Вы когда выходите?

— Известно когда, господин. Около шести, перед тем как солнцу в море сесть. Хватит вам времени, и накупаетесь досыта и вернетесь к сроку.

— А не боитесь вы, что я узнаю, где вы сети ставите? Говорят, рыбаки никому не выдают свои приметы.

— Кто же это говорит? — стремительным движением нападающего паука обернулся к нему дед. Пальцы его быстрее побежали пряжей сети.

— Ну, например, Стана и еще кое-кто другой. Что, если я тоже заведу себе лодку и сети и займу ваши места?

— Женщины всякого наплетут, да кто их слушать будет? А море общее. Так закон гласит. Всего вам доброго, господин.

С книгой и купальными трусами под мышкой, через холмы он зашагал к безлюдным далям неисследованных пляжей. Последнее задержавшееся облачко быстро растворилось в голубом просторе. Все было чистым, прозрачным и радостным. Вымытые дождем, снова засеребрились листья маслин. На поляне, у тропы, он набрел на слабоумного Николу, пригревшегося на утреннем солнце — оно ему было лучшей кормилицей, чем родные и худосочная скотина, где-то тут неподалеку щипавшая сухую траву.

Приезжий подошел к блаженному, протянул сигарету и сел рядом.

— Ну как, Никола?

— Я хорошо! — с непонятной восторженностью вдруг отозвался дурак, и по его обычно каменно-застывшему лицу скользнула тень просветленной улыбки.

— Дай мне спичку прикурить.

Они закурили. Никола зачарованно смотрел куда-то вдаль.

— Пасешь? — спросил приезжий просто для того, чтобы что-то сказать.

— Пасу! — ответил Никола.

— А чья это скотина?

— Братина.

— А сколько у тебя братьев?

— Один — Симо, хромой.

— Женат он?

— Женат, — кивнул головой Никола. — А хорошо тут сегодня после дождя.

Звякнул колокольчик козьего вожака, в кустах зажужжали проснувшиеся мухи.

— Я тоже думаю скоро жениться! — неожиданным заявлением остановил Никола приезжего, собравшегося уже уходить. — Этим летом.

— Конечно! — в замешательстве проговорил тот, топчась на месте. — Конечно, Никола, надо же, чтобы кто-то тебя кормил, обстирывал и обшивал.

И приезжий протянул Николе пачку с оставшимися сигаретами.

— Тоже надо и из-за любви, господин, — поправил его дурак, не замечая протянутых ему сигарет и мечтательно глядя куда-то в сторону, через поляну, оттуда из густого кустарника на них глядели горящие красным огнем глаза бородатого седого козла.

XXV

Он возвращался, разморенный солнцем. Как пьяница, сполна вознаградив себя за принудительное воздержание. Он бродил по пляжам и не ходил домой обедать, радуясь, что после трехдневного заточения в селе, в стенах гостиницы или дома, он снова может наслаждаться тишиной и безлюдьем вольных просторов.

Он умылся под источником, подставив голову и лицо под струю воды. Обтерся руками, а руки по-рыбацки вытер о штаны, давно не стиранные и заскорузлые. На песке уже лежали серые связки сетей. Он взвалил одну на плечи и понес к баркасу, стоявшему наготове у берега. За две недели приезжий заметно окреп, бугры набухших мышц расправили и натянули кожу. Вдвоем со стариком они погрузили сети в лодку. Он оттолкнул баркас от берега и впрыгнул в него не слишком ловко, коленом ударившись о борт.

Старик выгреб в море на веслах и завел мотор. Миновав скалу, давшую имя заливу, они взяли влево и пошли вдоль стены, отвесно обрывающейся в море и окрашенной умирающим днем в оранжево-желтые и ярко-красные цвета. Он осваивался в лодке, словно в незнакомой квартире. Пахло рыбой. До чего ни дотронься рукой, всюду соль и рыбья чешуя. Он сидел напротив старика, позади на носу были сложены сети. Старик держал руль. Края глубоководной борозды, по которой шел баркас, доходили почти до бортов.

Оба молчали, но за гулом мотора они бы и не расслышали слов. Под скамейками и под кормой валялись в беспорядке черпак, поплавки, веревки, заржавленный инструмент и другие предметы хозяйственного обзавода второго, а может быть, истинного и главного дома их владельца. Объяснялись они взглядами и знаками. Старик показывал направление рукой. Они удалились от берега, море здесь было неспокойно. Баркас содрогался, подскакивая на волнах, брызги и водяная пыль били в лицо. Позади остался дальний пляж, на котором он сегодня побывал, и за отвесной громадой скалы на мысу открылась новая, необследованная часть суши. Переменив курс, так что волны били в корму, они приближались к берегу, старик сбавил скорость и вскоре заглушил мотор совсем. Опустил в воду весла.

— Здесь закинем первую. Переходи на весла. А я на нос.

Разошлись, встретившись посреди лодки и поддерживая друг друга. Он старика за пояс, тот его за плечи. Лодка слегка закачалась.

— Повернись ко мне. Будешь грести от кормы.

Старик развязал мешок, вытащил край сети, к верхнему концу привязал веревку с поплавком, к нижнему — увесистый продолговатый камень, за которым сеть пойдет на дно. Работал он сосредоточенно, но с такой ловкостью и быстротой, что его помощник не успевал следить за движениями пальцев, завязывающих узлы.

— Пока я буду сеть закидывать, ты греби равномерно, без рывков. Если сеть запутается, я тебе скажу — назад грести или встать. Держи на острие мыса за спиной.

Скалистый мыс напоминал допотопное пресмыкающееся, сползавшее в море. Песчаная белая отмель узкой каймой обрамляла изрезанный скалистый обрыв. А дальше за мелким кустарником поднималась маслиновая роща.

— Чья это?

— Маслиновая роща? Филиппа Водовара, бывшего делопроизводителя. В урожайный год он по двести литров масла с нее получает. Роща тоже Капитану Стевану отойдет.

— Почему Капитану? Он что, с ним родня?

— Не прямая. Через бабку.

Конец ответа заглушил всплеск ушедшего под воду камня. За ним скользнула в море серая змея свитой кольцами сети. Старик провожал ее взглядом, дожидаясь, когда грузило достигнет дна.

— Давай!

Двинулись, плавно заскользили по волнам. Завихрения, оставленные веслами, долго еще крутились за лодкой на воде. Море потемнело, готовясь спрятать заходящее солнце.

Силуэт старика на носу фантастически вытянулся и доставал теперь до самого неба. Широким жестом расправляя сеть, он словно отмерял ее локтями. И, расцепляя пробку и свинец, встряхивал и опускал в воду. Они молчали, поглощенные работой. Только тихо шлепали весла, булькали, уходя на дно, грузила да звучали отрывистые слова команды: «Табань! Двигай! Поддай! Возьми сильнее правой!»

Видно, как сеть оседала на дно. Они пересекали морскую впадину, перегораживая ее высокой стеной сетей, доходящей до поверхности воды: все, что зайдет в нее из большого моря и окажется между ней и берегом, попадется в ловушку. На другом конце залива остановились. Старик привязал к сети еще один камень и поплавок, спустил их в море и оглядел проделанную работу.

— Поставили! Посмотрим, что-то вытащим утром!

На обратном пути подметными кукушкиными яйцами в чужих гнездах оставляли за собой сети в котловинах. Закинули последнюю и опустили руки с облегчением.

— Рыба на выпас больше всего любит в сумерки или на рассвете ходить. Самая пронырливая первой попадает в сеть, — проговорил старик. — Так же и с людьми. Суетливым хуже всего приходится. Им все кажется, что лучше всего там, где нас нет, и вот они давай с места на место метаться, а тут-то их на крючок и подцепят. Кинутся в Новиград, женятся там и так по гроб жизни застрянут отельными слугами или в Бачке погрязнут, зарывшись в земле… Двигаем. Возвращаться надо, утром чуть свет выходить.

Солнце уже село в море, когда они подошли к селу. В Новиграде один за другим вспыхивали огни на набережной и в окнах отеля. Старик закурил сигарету, красная точка ее отмечала его местонахождение в быстро сгущавшейся тьме. Рыболовный промысел оказался не таким уж сложным, а роль рыбака в нем куда скромнее, чем он думал, — расставил сеть и отдыхай себе, предоставив ей за ночь делать свое дело.

— Значит, завтра с утра пойдем собирать урожай со своего виноградника, — вырвалось у него.

— И с виноградом, господин мой, — вернулся к старой форме обращения дед Тома, сложив с себя по завершении дела командирскую роль, — много трудов и мучений, да и сбор не то что сплошной праздник. Надо знать, где сеть поставить, не дать ей запутаться в водорослях, чтобы за ночь мурены не изгрызли ее и не пожрали рыбу, не дать зацепиться намертво за скалы или подхватить течению. А сколько положишь трудов, пока ее вытащишь, очистишь, высушишь и зачинишь, да и море не всегда такое ласковое, как сегодня. Видал, что прошлой ночью оно натворило? Если бы все так гладко шло, и рыбаков было бы больше, чем ты видишь.

Они выгрузили мотор, весла, мешки из-под сетей и поставили баркас на якорь. Закатали штаны выше колен и пошли к берегу теплой податливой водой.

— Добрый вечер, рыбаки! — приветствовал их кто-то из мрака, ослепляя лучом карманного фонаря. — Больно долго что-то задержались. Я уже наверх иду.

Капитан Стеван! Он его узнал по голосу. И Капитан его тоже в свете фонаря:

— Ого, новый рыбак! Крупное подкрепление имеем! Посмотрим завтра, кто что вытащит.

Босой, с сандалиями в руках и мокрыми штанинами, основательно усталый после непривычных трудов, Побрел он песчаным берегом.

— Спокойной ночи, господин! До завтрашнего утра!

— Спокойной ночи, дед Тома!

В калитке приезжий обернулся. Тишина и покой. Старик от своего двора отбросил недокуренную сигарету. Красная искра падучей звездой описала дугу и погасла, ткнувшись в песок. Луч карманного фонаря призрачным духом еще плутал какое-то время над селом и, покрутившись у капитанского дома, повернул наверх, к гостинице. В кухне, где хлопотала с ужином Стана, трепыхалось пламя керосиновой лампы, теплым отсветом разливаясь по комнате и напоминая о домашнем очаге.

XXVI

Он все-таки поднялся к Миле, но задержался там недолго: утром надо было рано вставать.

Тепло. Мошкара вилась роями. Залезала под рубашку, липла к уличным фонарям перед гостиницей и обгоревшими крошками обсыпала гостей за столами. Ветра нет, полный штиль, ранний месяц оставил на море ровный, словно проведенный по линейке, след. С размеренной медлительностью часов, отсчитывающих минуты, подавали голос цикады.

Настроение сонное. Разговор не клеился. Перекинулись парой слов о последних сельских новостях: о вдовьей дочери, устроившейся судомойкой в Новиградском отеле, о слабоумном Николе Машове — незадача вышла у него: корова по недогляду свалилась в канаву и сломала ногу. Вот и пришлось Николиному брату заколоть корову и разносить по домам мясо, между тем как сам Никола из боязни быть сильно битым куда-то скрылся. Поговорили так и замолчали. Скучно протекала и карточная игра, и приезжий первый собрался домой.

Осторожно нащупывая тропу, спускался он в село, вдыхая благоухание лавра, розмарина и лаванды. Внизу журчал источник, набравший силы после прошедших дождей. В песке торчали рогатые колья, возле них валялись длинные жерди, на которых даем сушатся сети. Приблизился к воде — маленькими кошачьими язычками море лизало песчаную отмель. В доме у деда Томы горел тусклый свет. Он прошел к своей калитке пляжем.

Не зажигая лампы, разделся при луне — она заглядывала ему прямо в окно — и лег. Было не больше десяти часов. Отголоском недавнего шторма плеснула в скалы набежавшая откуда-то волна. Фосфоресцирующие водоросли отблесками далеких звезд мерцали в темноте, и, может быть, именно в этот момент какая-нибудь рыба, нечаянно задев плавниками за сеть, безвозвратно запутывалась в ней, как тот одинокий прохожий, что свалился на неосвещенной улице в зев незакрытого подвала и только глубже проваливался в него, тщетно пытаясь выбраться на волю. Несчастный звал, наверное, на помощь, но кто знает, не подает ли сигналы о бедствии и рыба, трепещущими жабрами и плавниками создавая волну, подобно звуковой. Услышав отчаянный призыв о помощи на ближайшем углу, может быть, в тот же подвал, словно морской хищник в расставленный невод, попадет подвыпивший гуляка, возвращающийся из корчмы, а может быть, надеясь поживиться на чужой беде, ночной грабитель, только что прикончив невинную жертву в темной подворотне, сам угодит в ловушку во мраке и задохнется в зыбучей массе угля, погибая по вине своей жестокости, как алчная щука, которая бросилась в сети, соблазненная маленькой рыбешкой.

Не будучи по натуре охотником, он не понимал людей, которые забавы ради убивали зверье, без содрогания наблюдая за его предсмертной агонией. Но поскольку рыба — существо безгласое, ее за живность можно не считать, И потому дед Тома, промышляющий в море, представлялся ему мирным пахарем — маленькой песчинкой, затерянной где-то в бескрайних равнинах Воеводины. С отчаянным усилием налегая на плуг, как бы грозится пахарь располосовать сам шар земной. Но есть свое величие и в том, как, добывая улов, бороздит рыбак морские просторы, и в памяти у него уже сквозь сон всплыло стихотворение из тех далеких времен, когда он еще читал поэзию.

Что такое море? — спрашивал поэт. И хотел понять, что такое истинное море, и какая сила долбит крутые утесы скалистых далматинских берегов. Шесть бесконечных, шесть долгих дней искал он море, но не мог его найти. Только видел он большую птицу — на волнах могучих крыльев долгий день летела птица к морю и, устав, под вечер на роге молодого месяца присела отдохнуть, а после с серебристой песней соскользнула на прибрежные камни. Не ее ли крылья голубые волны моря? Или море — очи белолицей, ночью снившейся ему девицы, или море — пена волн на утесах далматинских гор? Шесть дней, шесть бесконечных дней провел поэт, разыскивая море, но так его и не нашел. И только в день седьмой в корчме у мола за столом дубовым он увидел море, заплескалось море волнами вокруг. Заискрилось море в лицах грузчиков, рабочих, мореходов, рыбаков, заходило море волнами опаленных солнцем натруженных мышц, покоривших дали моря, вышедших из них, и узнал поэт в то лето море всех пяти стран света.

Давно минули те времена, когда и он думал, как этот поэт. Сегодня символом моря для него был старик, невозмутимо плетущий свои сети. Его не смущает, что какие-то из них порвутся и выпустят рыбу. В конце концов и те попадут в нее. Одним суждено быть пойманными, другим суждено быть ловцами, но ведь и ловец должен быть пойманным когда-то. Море — начало и завершение всего, по сути дела, все мы в одних сетях, и кто знает, вокруг чьей шеи затягивается сейчас петля.

Он заснул, и в это время как раз взялась за нить его судьбы богиня Парка.

Кошмарный сон, преследуя его всю ночь, разбудил его еще до рассвета. Он был то рыбой, бьющейся в сетях во мраке морских глубин, то снова самим собой, мучительно ищущим выхода из плена опутавших его сетей. И наконец то ли рыбой, то ли человеком оказался опутанным сетью, словно покойник саваном. Что-то его душило, ему не хватало воздуха, и последним усилием он сорвал с себя простыню, в которую весь замотался. Близился рассвет. Пора было вставать и отправляться.

XXVII

Старый Тома был у источника. Он сидел на краю выложенного камнем водоема и курил. Он был готов к выходу в море. В короткой морской штормовке и высоких резиновых сапогах, предохраняющих от сырости и ревматизма.

— Сядь! — встретил он приезжего. — Рано еще. А я спать не могу. Вышел вот, чтобы домашних не будить. Закуришь?

Приезжий согласился. Старик дал ему огня, и некоторое время они молча пускали дым. Молочное марево рассвета редело, становилось прозрачным. Сигарета догорала в пальцах. Постепенно угасая, огонек ее затягивался пепельно-серой пеленой.

— Пошли, — позвал старик, и они зашагали к баркасу. И баркас стоял наготове. Оставалось только скинуть с кнехта веревку и выбрать якорь. Уже зная свое дело, приезжий сел на весла и вывел баркас на скалу. Старик потянул шнур и запустил мотор.

Поднимался бриз. Дед Тома спрятал шляпу под корму, чтобы ее не унес ветер. Из соснового бора до них доходил запах хвои. Делать было нечего; и оба они отдались своим мыслям. Увлекаемый их своевольным полетом, приезжий высадился из лодки на берег, поднялся к гостинице и, таким образом, вспомнил о письме, переданном ему вчера молодым хозяином.

Измятый конверт был у него с собой, в нагрудном кармане рубашки. Напечатанный на машинке адрес не позволял догадаться, кто отправитель. Впрочем, какое это имеет значение? После первого письма жена послала ему еще два. Сухие и деловитые. Она отдавала ему приказания, рассчитывая на его скорое возвращение. Ни ей, ни кому другому из его корреспондентов даже не пришло в голову, что он мог бы распорядиться своей судьбой иначе и, быть может, остаться здесь навсегда.

И он впервые задумался об этом всерьез. А почему бы и нет? Почему бы ему и в самом деле не приобрести надел из тех, что ему предлагал Капитан, пусть с риском заразиться его беспокойством. Обзавестись сетями и лодкой, заняться рыбной ловлей, а по утрам и тихими летними ночами сидеть, покуривая, в обществе старика на пороге дома. Днем, пользуясь полной свободой, бродить по лесам и вдоль заливов, собирая яркие ракушки, выпивать стакан-другой тягучего темного вина и, садясь за немудреную карточную партию, по примеру Капитана сплевывать себе под ноги. Его сбережений хватит для осуществления этой мечты. Конечно, сравниться доходами с дядюшкой Американцем он бы не мог, но все же был бы одним из наиболее зажиточных жителей села и при здешнем непритязательном образе жизни вполне бы мог безбедно просуществовать даже в том случае, если бы пришлось отсылать часть пенсии жене.

Он вскрыл конверт. Пустое! Его извещали о каком-то предстоящем творческом совещании и убедительно просили присутствовать на нем. Старик подавал ему знаки: они приближались к первой отметке. Приезжий свернул из письма лодочку и пустил в море; и вот уже бумажное суденышко осталось где-то позади, покачиваясь на волнах. Прощай! Прощай!

Подошли к котловине. Пока старик, заглушив мотор, укреплял весла в уключинах, он разглядывал скалы, торчавшие из моря. Буря преобразила их. Конскими шеями, поросшими длинными гривами, бурыми косматыми медвежьими спинами, мордами тюленей, моржей, ленивых морских коров поднимались они из воды. Волны перекатывались через них, теребили мшистый покров. Булькая и журча, выливались ручейки воды из створок приоткрытых раковин. Они подгребли к поплавку, поймали, словно рыбину, и старик извлек его на нос. С веревки в лодку стекала вода. Неторопливо свивая веревку, дед Тома уперся изо всех сил и вытащил верхний конец сети, показавшийся из воды всклокоченной, потемневшей головой утопленника.

Наступил самый ответственный и волнующий момент. Старик перекрестился — ну, с богом! — и его напарник ощутил, как замирает у него тревожно сердце, словно у картежника, которому предстояло открыть последнюю фатальную карту. Что-то белело в воде, медленно поднимаясь к поверхности. Пристально вглядываясь, приезжий невольно подался ближе к борту.

— Идет что-то! — не выдержал он.

За ним и старик нагнулся посмотреть.

— Камень с нижнего конца сети! — наставительно заметил дед Тома.

Сеть вязко выходила из моря, словно из густого теста. Наконец над водой показались две скорпены, зацепившиеся плавниками за петли; гордые рыбы, исполненные сознания собственного достоинства, они умирали, краснея от стыда. Следом за ними целый выводок колючих бычков, репейником застрявших в ячейках, и напоследок еще две белобрюхие рыбины.

— Слабовато! Двух кило не будет.

— Может, в другой окажется больше.

— Это-то нас, сынок, всегда и утешает, жаль только, сбывается редко.

Между тем в следующей сети улов был еще меньше: несколько морских коньков, к тому же наполовину обглоданных. В третьей оказалась приличных размеров скорпена, надутая и ощетинившаяся от злости, две морские звезды и целое семейство рачков, которых старик выбросил обратно в море. Вот и все.

— Хочешь попробовать тащить? — предложил старик.

— Не спутать бы сеть да не порвать.

— Не порвешь — море спокойное и на дне песок. Знай себе тащи, а надоест, скажи, я тебя сменю.

Приезжий перешел на нос, принял сеть из рук старика и стал выбирать; это оказалось труднее, чем он думал; снова он попал впросак, недооценив силу деда Томы. Свинцовые грузила цеплялись за борт баркаса, если же он отводил сеть дальше от лодки, у него затекала согнутая спина и немели руки.

— Смотри, не возьмись рукой за скорпену. Я привычный, а тебе ее укол может повредить.

Но и скорпен тоже не было. Ничего, кроме пучков пожухшей морской травы, намытой течением на песчаное дно. И замыкающим был непременный белый камень. Стекая со снастей, вода мочила матерчатые сандалии приезжего.

Ему было неловко перед стариком за столь редкое невезение с уловом. Порожняя лодка болталась на волнах. Стараясь не запнуться за сети, он сошел с носа.

— Лучше бы вам не брать меня с собой.

— Дело не в том, кто в лодке сидит, а в том, что в море плавает. При такой луне, как нынче, да в тихую погоду рыба видит сеть и не подходит к ней.

Они возвращались вдоль берега. Под солнцем, светлея на глазах, быстро высыхали сети. Сидя к носу лицом, приезжий наблюдал, как билась, задыхаясь, выловленная рыба, постепенно затихала, угасая в стягивавших ее сетях и на иссушающем солнце.

Старик достал из-под кормы свою шляпу и пришлепнул к макушке. Лавируя среди скал, они пробирались к заливу. И так почти ежедневно, годами уходил и приходил он с регулярной закономерностью прилива и отлива, его дыхания и пульса. Его напарник между тем остро чувствовал горечь поражения и обманутых надежд.

Когда рыбу высвободили из сетей и сложили в сундучок, обнаружилось, что улов, в общем-то, не так уж и плох.

— Вот тебе и обед целой семье. Себе возьми сколько надо. Пусть тебе тоже поджарят.

Они успели раскинуть на шестах сети, когда на берегу показался капитан Стеван, решивший, что и ему настало время выйти за своим уловом. Он завел мотор, хлопая его, точно осла по ушам. Слетал куда-то тут неподалеку за сетями. Не успели они, управившись с делами, сесть передохнуть, как вот уже Стеван возвращался с уловом. Он стоял на носу и размахивал рукой, словно всадник перед финишем, который нахлестывает коня и оповещает зрителей, что он выиграл заезд.

Старик швырнул в песок недокуренную сигарету, поднялся и ушел.

XXVIII

В полдень, когда он лежал на песке возле самого дома, поленившись пройти до одной из открытых им укромных бухт, на пляже появилось новое, неизвестное ему лицо: женщина в легком сине-белом полосатом платье из двух частей, широкополой шляпе с красной ленточкой, вымпелом вьющейся на легком ветерке. Под мышкой у нее было ярко-красное полотенце, в руке — сумка из рогожи; нога за ногу, ступая на высоких каблуках, только что сошедших с городского асфальта, она спустилась к морю. Приезжий рассматривал ее снизу, с земли, словно пес, улавливая дразнящий, сильный распространяемый ею за пах, столь необычный в этом захолустье, где все отдавало рыбой и скотом.

Незнакомка оглядывалась, присматривая себе местечко поровнее и почище. Тщательно расстелила большое мохнатое полотенце и, отстегнув на поясе юбку, освободилась от нее, размотав, словно рулон полотна. Затем спустила с плеч верхнюю часть платья, и все это сложила рядом. И осталась в черно-белом полосатом, как зебра, купальном костюме.

Солнце прошло уже половину небосклона, но стояло еще высоко. Оно било ему прямо в лицо, и против света он видел лишь ее силуэт, словно бы вырезанный из черной бумаги. Женственным, мягким движением, завершая ритуал раздевания, она сняла с себя туфли и, будто перебегая к кровати, мелкими шажками прошла те несколько метров, которые ее отделяли от мори. Попробовала воду ногой, остановилась, вода не доходила еще ей и до колен, и принялась рассматривать изучающим взглядом пляж, лодки, сети и дома на берегу. Купаться она передумали; видимо, море пришлось ей не по вкусу, сильно загрязненное и этой части залива и пропахшее рыбой и прелыми водорослями. Женщина возвратилась к красной подстилке на песке, повернулась лицом к солнцу и застыла изваянием на постаменте, закинув руки за голову, грудью вперед, подобрав живот, упругая и крепкая, как юноша-спортсмен. Совершив это обрядное приветствие морю и солнцу, она преклонила колени к молитвенному коврику-полотенцу и вытянулась на нем, прикрыв глаза от солнца шляпой.

Пригревшись на песке, приезжий лежал в блаженном оцепенении, а в десяти шагах от него дворовый пес так же неподвижно распластался на припеке, повернув морду в сторону женщины. Они как бы составляли три фокуса в треугольнике разно сторонней заинтересованности: за ними, в домах и огородах, протекала будничная сельская жизнь, но для них она на время умерла, замолкла и исчезла, отодвинувшись за грань их восприятия.

Новое лицо, вторгшееся в этот сельский полдень, было частицей какого-то другого, внешнего мира, покинутого им, по его представлениям, не менее полувека назад. Своим раздражающим запахом, цветом и покроем одежды, резко отличавшейся от черных платьев и платков, походкой, столь непохожей на тяжелую поступь местных женщин, лениво волочащих ноги по песку, и чем-то еще, неопределенным и неуловимым, что она излучала, незнакомка производила впечатление фантастического, нереального существа, явившегося из другой галактики.

Вот она приподнялась на локтях, надвинула шляпу на глаза для создания нужной ей тени и вытащила из сумки книгу и темные очки. Попробовала читать. Но недолго. Чтение у нее тоже не пошло; полистав книгу, она решительно захлопнула ее. Собрала свои вещи, встала и, тонкая, с осиной талией, снова завернулась в юбку. Поправила волосы и двинулась по тропке вверх, потом исчезла; божественное видение, скрывшееся за театральным занавесом.

Приезжий тоже оторвался от песка и побрел домой. За ним, принюхиваясь к его следам, поплелся дворовый пес.

Никто о ней ему ни словом не обмолвился: ни встречные, ни Стана, словно ее тут и не было. Может, это была иностранка — спустилась в одиночестве на пляж, оставив компанию за столиками, или случайная проезжая из Новиграда. Впрочем, не все ли равно.

Тем не менее он с необычайной поспешностью собрался к Миле, вырядившись по этому поводу в чистые штаны и новую рубаху.

Над тропой между оградами, казалось, витали волнующие запахи; красная нитка, выдернутая из махрового полотенца, повисла на ежевичном кусте. Он отцепил ее и, растирая в пальцах, поднес к ноздрям, словно страстный курильщик волокно драгоценного табака. На дороге было пусто. Ни машин, ни иностранцев с висящими на шее фотоаппаратами. Но перед гостиницей толпились люди: значит, все-таки что-то стряслось, что оторвало их от сна и привело сюда в столь неурочное время.

Он заторопился к толпе. При его приближении люди загалдели еще громче, но из их бессвязных выкриков ничего нельзя было понять.

— Кто бы мог подумать? Вроде был вполне нормальный, когда я видел его в последний раз.

— Кто знает, может, так ему и лучше? — подал голос Миле, появляясь из внутренних помещений в своем неизменном фартуке.

— Ему, может, и лучше, да нам он работы задал, — возразил Капитан. — Будь это на корабле, его бы мигом под воду спустили. А тут что с ним делать?

Расступившись, они приняли приезжего в круг загадочных, отчужденных лиц. Они ждали вопросов. Но отвечали недомолвками и с околичностями, с неохотой скопидомов делясь своей собственностью.

После полудня, пока приезжий загорал на пляже, пастухи в капитанской маслиновой роще, что неподалеку от села, обнаружили блаженного Николу Машова висящим на дереве. Он удавился на привязи от той коровы, что сорвалась в канаву. Теперь вот дожидались милиции, которая должна произвести обследование; они еще час назад сообщили телефоном в Новиградское отделение, но пока никто не является. Без разрешения милиции мертвеца нельзя снять с дерева, а пора бы его передать родне, потому что на такой жаре от него уже дух нехорошей пошел.

— Когда нужны, их не дозовешься, зато, когда их меньше всего ждешь, они тебе так на голову и свалятся.

— Вон, кажется, едут! — возвестил кто-то. В облаке пыли, оповещая о своем приближении сиреной, от развилки спускалась милицейская машина. Не успел шофер притормозить, как из нее вылез дородный милиционер.

— Где он?

— Здесь, над дорогой. Вон в той маслиновой роще.

— А ну, веди нас туда! Доктор должен скорее возвращаться; его больные в поликлинике ждут.

Пошли. Впереди Уча и Капитан, следом двое милицейских, между ними, арестантом, шагал маленький кривоногий рыжий доктор с огромным саквояжем в руках. Остальные гурьбой повалили за ними. Внизу остались только Миле и приезжий, считавшие лишним мешаться не в свои дела. Испуганный и встревоженный, как все молодые, учуявшие в воздухе близкую смерть, Миле прошел за стойку и вынес ракию. Он ощущал потребность пить и говорить.

— Когда-то он у нас один из самых завидных парней был, — рассказывал Миле. — А свихнулся, как из армии пришел; задумался, притих, да так с тех пор и не разговорился. Капитан болтает, из-за того, мол, что брат с его невестой путался, пока Никола в армии служил. Знаете, такой хромоногий, кривой, проходит тут иной раз.

— Миле! Эй, Миле! — окликнул его кто-то со второго этажа.

— Э-гей! — отозвался он. — Нужно что-нибудь?

— Подай пива. Пить хочется до смерти.

Сверху на веревке спустилась плетеная корзинка и аэростатом закачалась в дверях. Миле вытащил из-под стойки две бутылки и поместил в корзинку, точно яйца в гнездо.

— Готово! Тащи!

Корзинка поплыла вверх. Миле с порога дирижировал подъемом.

— Родственница из Белграда приехала к нам; и, которую мы ждали, когда вы здесь появились. Задержалась в Новиграде. Погостит у нас тут с дочкой.

Смеркалось, когда возвратились милицейские с доктором в сопровождении Капитана и Учи. Развернувшись на узкой дороге, джип рванул, непрерывно гудя, как пожарная машина.

Капитан с Учей сели за стол и потребовали пива. Но оно не шло им в горло. Капитан отпил глоток и выплюнул на землю.

— Не годится! Выдохлось.

Уча его поддержал, и стаканы так и остались стоять на столе едва начатыми.

В это время из маслиновой рощи на дорогу вышла целая процессия. Впереди двое мужчин; позади, подвывая и всхлипывая, женщины. Сколотить гроб еще не успели, и покойника несли завернутым в одеяло, по четверо с каждой стороны. Несущие не могли пожаловаться на то, что им тяжело: Никола и при жизни был кости да кожа, а тут три дня провисел под иссушающим солнцем на суку. За несущими труп, припадая на правую, скрюченную ногу, ковылял невзрачный человек со злым лицом; это был брат покойника, приведенный соседями на похороны самоубийцы. За ним следовали женщины, шелестя юбками в быстро сгущавшихся сумерках.

Сидящие за столиками поднялись со своих мест, отдавая последнюю почесть уходящему на вечный покой, а Миле еще и перекрестился и поцеловал вытащенный из-за ворота рубашки нательный крест, после чего кинулся зажигать фонари перед входом.

— То-то мучение будет могилу копать, — заметил Уча. — Земля сухая, и в ограде его поп ни за что не даст похоронить.

XXIX

Похороны состоялись ранним утром следующего дня; всем не терпелось поскорее избавиться от несчастного Николы, даже и мертвого. Капитан и Уча в тот же вечер вступили в переговоры с попом и пришли к половинчатому примирительному соглашению. Поскольку Никола при жизни никогда ничем против церкви не погрешил и в отличие от прочих прихожан и в войну не возгордился, его отпоют во храме божьем, но, как самоубийцу, хоронить будут за оградой. На той неосвященной части кладбища, где погребены отвернувшиеся при жизни от церкви и избравшие своим святым знамением красную пятиконечную звезду вместо креста. От этого поп ни за что не хотел отступиться, отождествляя тем самым неверных отщепенцев с безумными и самоубийцами, что яснее ясного вытекало из его слов, хотя он и не осмеливался сказать об этом прямо.

Вместе со всеми приезжий, одевшись потемнее, спозаранку, пока не наступила жара, вышел на дорогу и сел в тени маслины на развилке, от которой тропа забирала вверх, к монастырю и кладбищу. Снизу и из окрестных сел сходились понемногу, собираясь в тени оград и деревьев, дальние родственники покойного, знакомые и приятели. Все больше пожилой народ, внушительно носатый и седовласый, сухой и пропеченный солнцем, как сама родившая их земля. Чуть в стороне группа женщин черными своими платьями покрывала белый камень. Говор женской и мужской половины толпы смешивался в равномерный шум, подобный гудению муравьиных полчищ, таскавших со стерни зерно и мякину в свой дом под каменной межой.

Наконец от домов отделилась процессия; извиваясь змеей, медленно поднималась она каменистым склоном. Раздутое утолщение ее головы составляла четверка мужчин, несших неструганый, наспех сбитый утром из магазинных ящиков некрашеный гроб, хранивший на себе названия товаров, ранее в них содержавшихся. Процедура затягивалась. Солнце стояло над головой. Жидкая тень от маслин и корявых смоковниц не спасала от зноя, и, празднуя наступление своей поры, звенела неумолчная песня цикад. Носильщики сменялись по двое, и всякий раз, выстроившись должным порядком, всей четверкой, вынув из карманов платки, утирали потные лица и шеи. За гробом первым шел кривой хромоногий Николин брат, плотно стиснув губы, с застывшей вздернутой бровью, за ним, в обнимку, три женщины. Потом все остальные, к которым присоединялись дожидавшиеся на развилке люди.

Тропа круто взбегала на взгорье, и вереница людей с трудом поспевала за ней. Худой и тщедушный Никола был нетяжел, зато тропа горбата и узка. Слышно было, как бился о доски, съезжая в своем ящике, труп, за гробом расплывшимся тестом то растягиваясь, то подбираясь, текла по жаре похоронная процессия. Внезапно потемневшее море и стая парусников, вышедших из Новиграда, говорили о том, что уже поднялся бриз, но в горы еще не доходило дуновение ветра, и кладбищенские кипарисы, казалось, намертво застыли, упираясь верхушками в небо.

Наконец добрались. Вознесенный выше голов, гроб поплыл над приступками входа, люди, отстав от него, рассыпались на открытой площадке перед церковью.

Из распахнутых церковных дверей слышался голос попа, подпевание его зобастого помощника и гомон собравшихся. Те, кто не хотел или не смел пройти в церковь, остались ждать в тени, устраиваясь на старых надгробных плитах и на выступе церковной ограды.

— Садись. Настоишься еще! — позвал Уча, усаживаясь подле приезжего. — Теперь надолго. Поп нарочно будет тянуть, пользоваться случаем. Ему хорошо, прохладно в церкви, а нас тут пусть солнце печет.

Разбредясь по монастырскому двору, люди располагались, как на отдых или на пикник. Кое-кто на разостланном носовом платке, а иные прямо на церковной паперти. Дожидаясь окончания таинства, совершавшегося в церкви, приятели, родные и знакомые спешили собраться в кружок, поболтать и обменяться сельскими новостями. Уча, наклонившись к самому уху приезжего, торопливо нашептывал:

— Все, они Пецирепы, уроды, особенно по мужской линии. Кроме этого, у них еще брат есть, в Бачке живет. Его даже не стали извещать, все равно ему на похороны не попасть. Он тоже хромой, только на другую ногу. И сестра одна у них с придурью; та, которую в обнимку вели. А вторая замуж выдана в семейство Кулевановичей из верхнего села — вон они в соломенных шляпах у ограды, — и этой тоже мужское потомство не задалось. Все косоглазые или сухоногие. Николин отец женился поздно, а десять детей сделал двум своим женам. Он служил на кораблях в Стамбуле и Венеции — ну и вывез оттуда срамную болезнь.

Но вот и поп наскучил сам себе своей службой и, возвещая окончание ее, возопил еще несколько раз и внезапно умолк. Родня покойного хлынула к гробу, прочие сопровождающие тоже выбирались из тени, и вереница людей снова поползла наверх, петляя среди могил и оград, покрытых мхом и лишайниками. Через сводчатые калитки, монастырским двором, вымощенным стертыми плитами, мимо источника, под который каждый походя подставлял руку и смачивал натруженную шею, траурный кортеж вышел наконец на освященный прикладбищенский пустырь с уже приготовленной в правой его стороне ямой для Николы. У края ямы, на груде выкопанной красной земли стоял гроб с его телом, последний раз жарясь на солнце, а рядом с лопатой в руках, подобно палачу с занесенным над жертвой топором, уже дожидался зобастый пономарь.

Гроб спустили в яму. Глухая тишина. Невесомый и полупустой ящик без стука лег на дно. Над открытой могилой не было ни поповского пения, ни надгробного слова, говорящего о том, что погребение завершено и яму можно засыпать землей. Все в замешательстве ждали первого кома, но никто не решался его бросить. Вперед протолкался кривой Николин брат, взобрался на холм выкопанной земли и вытянулся на здоровой ноге, став на целую голову выше теснившейся у могилы толпы. Казалось, он собрался говорить.

— Прощай, Никола, брат! — вздернув вверх бровь, всхлипнул кривой. Капитан из-за его спины столкнул ногой в могилу груду земли. Затараторили комья по крышке полупустого ящика. Лопатами, руками все навалились дружно засыпать могилу. Загрохотала земля, запричитали в голос женщины:

— О, наш Никола! Никола!

Все было кончено.

— Кто это там у калитки? В полосатом платье, — спросил приезжий Учу.

Прислонившись к каменному столбу кладбищенской калитки, стояла та самая женщина, которую он видел день назад на пляже. В другом платье, но в той же шляпе.

— Милина родня. Приехала с дочкой на днях. Тоже в Белграде живет. Вы ее там случайно не встречали?

К ним подошел Капитан. Едва покончив с одним делом, он уже подыскивал себе новое занятие. Схватив приезжего под руку, повлек его в глубь монастырского кладбища.

— Вот делопроизводителя могила. Он себе сам при жизни надгробный памятник воздвиг, раз другим невдомек побеспокоиться. А это Килибарды — предки деда Томы. Но тут коробочка доверху полна, и старик в ней не поместится.

Капитан потащил приезжего дальше между каменными плитами.

— А это мой участок до самой ограды тянется. Полкладбища унаследовал, и, чует мое сердце, скоро мне еще привалит. И зачем мне столько? Не хочешь место у меня откупить? К примеру, вот эта плита как раз бы по тебе была. А ну-ка, вытянись, примерься! Кто знает, может, она тебе и пригодится? — убеждал он смущенного приезжего, наотрез отказавшегося ложиться на плиту, и, бросив его сейчас же по выходе с кладбища, метнулся вниз по склону прямиком по целине. Шагая на своих длинных ходулях, он как шальной переносился через канавы и межи и быстро удалялся, то пропадая из виду, то возникая снова уже где-то далеко внизу.

Вокруг ни души. Все разошлись. Осталось только вездесущее солнце. Должно быть, наступил полдень.

XXX

Что же все-таки такое, — думал он, прохаживаясь берегом, — тот предмет, которому он отдавал столько времени и сил? Что такое искусство, чьи законы и связи он изучал, представляя его себе воплощением прекрасного, внутренней гармонии и совершенства, живым явлением абсолюта; что это — выражение радости бытия или критика окружающей действительности, perfectio phaenomenon или perfectione rei и так далее, если пользоваться традиционными определениями, принимая на веру их точность и не стараясь проникнуть в их смысл, в бессильном понимании невозможности изобрести что-то принципиально новое взамен различных комбинаций апробированных формулировок. И именно поэтому, принимая искусство, как таковое, как некую «данность», довольствоваться рассмотрением отдельных его явлений и видов, подобно тем ученым-биологам, которые, описывая конкретные живые организмы, не затрудняются объяснением общих основ и механизма самой жизни и живой клетки.

В прозрачно-чистом воздухе контуры предметов казались обведенными четкой чертой. Должно быть, выверенная и строгая мысль родилась именно здесь, под небосводом Средиземноморья, в один из таких вот солнечных, сверкающих дней, когда граница между светом и тенью грозит обрезать взгляд. Живость мысли вернулась и к нему на этих берегах, впервые за долгое время преодолев природную лень и тяготение к бездействию в прохладной тишине уединения, куда она стремится ускользнуть от света истины, едва сверкнувшего ей своим лучом.

Итак, если исходить из основной посылки, общепринятой и неоспоримой, он мог бы удовлетвориться утверждением, что искусство является определенной разновидностью и в то же время проявлением человеческой деятельности. Общественной, разумеется, или общественно-исторической деятельности, развивающейся в историческом плане. На самом деле, как почти всякая человеческая жизнедеятельность, искусство представляет собой продукт человеческого сознания и человеческого опыта, направленного на усовершенствование, улучшение и украшение человеческой жизни, облагороженной этой верностью цели и противопоставленной самой смерти стремлением создать неумирающие ценности. Таким образом, искусство есть также попытка исправления физических и общественных условий существования, критическая оценка человеческого бытия или человеческой жизни, как сказал бы один из дорогих ему авторов викторианской эпохи — при всем непревзойденном безобразии оставленных ей архитектурных образцов, — возводивший архитектуру, основную дисциплину, которую он изучал, на самые высшие ступени искусства.

В конце концов, и у науки те же цели. И наука тоже в своем стремлении объяснить, исправить и улучшить положение человека в мире, представляет собой критическую оценку жизни и человеческого бытия. Для того чтобы успешней справиться со своей задачей, наука исследует, познает и объясняет общественные, физические и биологические законы среды, в которой живет человек, но этим же занимаются каждое по-своему, разные виды искусства, исследуя и познавая условия человеческого бытия, особенно в сфере общественной, духовной и эмоциональной жизни. Избрав полем своей деятельности специфические области и пользуясь средствами, к которым по большей части неприменимы строго научные оценки, искусство обращается не только к сознанию и разуму, но также и к чувствам, ощущениям, подсознанию и интуиции, оперируя при этом не только доказательствами и экспериментом, но и не поддающимися измерению неуловимыми средствами внушения — намеком, звуком, ритмом, полутонами. В то время как и науке отнюдь не безразлично, в какой форме она изложит свои наблюдения и выводы, искусству, которое одновременно является и исследованием и созданием, анализом и синтезом, осмыслением и итогом, должно обращать особое внимание на соответствующую форму своего выражения, подчас сливающуюся с содержанием, как, например, в архитектуре, где форма приобретает первостепенное значение.

Так, живописную идею этого утра можно было бы передать изображением сверкающего, искрящегося воздуха, написанного мелким мазком и резкой разграниченностью света и тени, характерной для полотен некоторых кубистов. Создавая красками образ радостного дня, разграниченность света и тени должна была бы отражать строгое евклидово геометрическое соотношение между предметом и фактом в безжалостном освещении, где все поделено на черное и белое. Музыкальными средствами настроение сегодняшнего утра он выразил бы тихими щипками скрипки, не вагнеровскими — неотступными, предгрозовыми, стенающими, — а светлыми, ликующими, подобными бетховенскому гимну жизни или прокофьевскому пиццикато, простому и ясному, без отступлений и украшательства. В архитектуре это были бы высокие белые колонны, с победной триумфальностью вздымающие к небу белый архитрав, как женщину на руках. Прообразом его сегодняшнего настроения в литературном произведении могли бы стать то чувства, которые испытывает человек, выйдя из росистого, еще влажного леса на пустынный пляж и нетронутым податливым песком бредя к услужливо раскинутому перед ним морю. Оставленный им след на безлюдном берегу был бы выражением желанной вольности и одиночества; реющая над простором моря на неподвижных крыльях птица — символом его душевного покоя и приподнятого, возвышенного настроения.

Выйдя из кустарника, он остановился на границе, где начинался песок. От села, не видя его, берегом шла женщина, его вчерашняя знакомая, закинув голову, словно рассекая грудью воздух, все в той же юбке с разрезом, обнажавшим при ходьбе ногу до самого бедра. В одной руке у нее было красное полотенце, в другой — соломенная шляпа; за ней оставалась цепочка следов. Кто она? Цветовое пятно, внесшее разлад и оживление в пейзаж, сдерживаемая еще, но выразительная музыкальная тема, виноградная лоза, обвившаяся вокруг мраморной античной колонны, или едва намеченная нить возможной человеческой судьбы?

Ничем себя не выдавая, он ждал, пока она пройдет.

XXXI

Почти каждый день выходил он теперь в море со старым Томой. С тем же непреложным постоянством, с каким сменялись дни и ночи, приливы и отливы, затишье и возмущение волн. Являя собой живые образы смирения, с кропотливой неотступностью и упорством бороздят и пашут свои нивы рыбак и хлебопашец. Не случайно один из апостолов был рыбаком, и недаром изображение рыбы стало символом гонимых христиан.

Но столь же неизбежно, как выйти в море, должен был он и вернуться на берег и после вольности морских просторов подчиниться его законам, отличным от тех, от которых бежал в глушь этого рыбацкого села, но не менее, если только не более, крутым и жестоким. Вот когда окончательно убедился он в том, что всякая человеческая связь (только сейчас заметил он поразительную точность языка в своих определениях, давшего название «связей» взаимоотношениям людей) должна быть по меньшей мере двусторонней. Ваше сближение с кем-то есть также сближение с вами. Оказывая влияние на других, вы неизбежно испытываете на себе чужое влияние. Чем дольше находимся мы в одной среде, тем теснее переплетаются межчеловеческие взаимоотношения. Петля за петлю, узелок к узелку, ячея к ячее соединяются они в единой ткани общества. Порвав с одним кругом, мы попадем в другой, не достигнув этим существенных перемен. Бежав из одной среды, мы обретаем не свободу, но другую среду; из узкого круга общения попадая в более широкий, и наоборот, и если и освободимся от одной среды, это еще не значит, что освободимся от общества, так же как никто не может быть уверенным в том, что, вырываясь из одних цепей, не попадет та другие, быть может еще более стеснительные и прочные, наподобие рыбы, которая из крупных ячей устремляется в мелкие сети, где и находит свою гибель.

Симо Бутылка, после памятного столкновения некоторое время избегавший его, пропился в те дни до последней копейки. Стыд не позволял ему просить, но противиться своим страстям он был не в силах. И потому прибег к оскорбительной форме полуприказа:

— Эй, чего ты там жмешься! Развязывай мошну! Бери литровку. Другое ты и так все бесплатно у Станы получаешь! — не желая больше ждать, пока ему бросят кость, с бесцеремонностью взимателя законной пошлины требовал у приезжего выпивку Симо.

Хозяйка Стана, видимо смирившись, не укоряла приезжего вслух за его рыбацкие похождения с дедом Томой, но тем выразительней проявляла свое недовольство молчанием и поджатыми губами, говорящими больше всяких слов. От раза к разу все небрежней убирала она его комнату, в иные дни оставляя ее неприбранной до самого вечера, так что его не тянуло теперь возвращаться домой, и все более скудно кормила своего постояльца без малейшего желания ему угодить. Уверенный в том, что она откажется возиться с рыбой, которую он приносил, он вынужден был просить приготовлять ее Милину мать.

В ответ на это он всякий раз должен был, задрав голову вверх к ее окну, вести любезные и длинные беседы с ней, к тому же еще платясь затекшей шеей и трепеща от страха быть раздавленным в случае возможного падения одной из перезрелых тыкв ее огромных грудей. Безошибочный нюх неизменно приводил к намечавшейся трапезе Учу — он отдавал распоряжения относительно способа приготовления рыбы, разделывания на порции, заказывал соответствующую выпивку и приглашал к столу гостей. Пытаясь на днях подписать приезжего на серию книг издательства, чьим местным агентом он являлся, Уча сумел выманить у него денег взаймы. Просил устроить дочь на работу в Белграде, допытывался с пристрастием, не может ли он взять на квартиру его сына, а вчера вынудил его подписать и более крупный чек. Больше всего задевало приезжего, что своими успехами Уча откровенно хвастался в компании собутыльников и, ко всеобщему удовольствию, выставлял его на потеху гостиничной публике.

— А-а! Вот и наш рыболов идет! — кричал Уча, едва завидев приезжего на дороге. — А ну, давай скорее! Показывай улов! — командовал он, и тот послушно приближался, неся на веревке вместе с выделенной дедом Томой в счет его доли улова скромной рыбицей отборную ершистую скорпену, закупленную у него же из боязни показаться только со своим весьма скромным трофеем. Сначала Уча сам разглядывал рыбу, пока приезжий держал ее перед ним на веревке, потом посылал его к другим столам дать пощупать и оценить улов. — Под соусом! — наконец, решительно провозглашал Уча, после чего заказывал избранное блюдо Миле. — Скорпена лучше всего идет под соусом. Под белое вино, помидоры, с чесночком и подрумяненным луком. А пока зажарь-ка ты этого заморыша на закуску мне и господину. И всем по стакану вина для начала. Идет, господин?

Не хватало только того, чтобы Уча называл его «залетным» по примеру капитана Стевана, окончательно усвоившего в отношении к нему это обращение и предлагавшего продать ему свою обшарпанную лодку, драные сети и проржавевший, сработанный мотор. И даже старинный фонарь, висевший у него над входом.

— А почему бы и нет! И на такие вещи есть любители. Тут на днях один иностранец в село приезжал, хотел купить вьючное ослиное седло.

Дядюшка Американец одолевал приезжего неотступными просьбами переводить письма и заполнять анкеты, получаемые вместе с пенсией из Австралии, опасаясь подвоха со стороны капитана Стевана и прочих своих земляков, даже новиградских, которые могли бы сообщить властям свое мнение по поводу его ранений, а то и вовсе с благодарностью отказаться за него от пенсии. Миле последнее время весьма подозрительно увивался вокруг приезжего и, кивая на него шоферу грузовика — мол, это отдыхает тут один из Белграда, большой оригинал, — крутил для выразительности пальцем у лба, давая понять, что с ним не все в порядке. Вдова Роса взирала на него с мрачной враждебностью и, как бы боясь, что он наведет на них порчу, прятала от него детей и всякий раз при встрече с ним сплевывала на дорогу просто из потребности питать к кому-то безнаказанную ненависть. В довершение ко всему как-то к нему явился один из братьев-поденщиков — на этот раз вместо мотыги у него в руках была шапка — и просил посмотреть его ребенка, третий день горящего в жару. По штемпелю на конвертах в селе, должно быть, порешили, что он врач, и не было никакой возможности уговорить крестьянина, неотрывно смотревшего на носки своих башмаков и тискавшего шапку в руках, что он ничем помочь ему не может. Пришлось подниматься за аспирином, но крестьянин все равно ушел обиженный и недовольный, убежденный в том, что господин просто-напросто не пожелал затрудняться и снизойти по барскому высокомерию до их бедняцкого жилища.

Преследовал его своими приглашениями и дядька Филипп Водовар, считая себя единственным человеком на селе, достойным общества приезжего. Крутой деревянной лестницей затащив его к себе, он потчевал гостя передачами единственного на селе приемника, ловившего иностранные станции, и с гордостью показывал свою библиотеку — подшивки устарелых кодексов законов, пожелтевшие календари и сезонные расписания пароходного движения, хранящуюся в маленьком шкафчике, забранном частой сеткой от мух, в каких хозяйки обыкновенно держат сыр и другие продукты. В знак своего особого расположения и доверия он извлек из ящика стола старую ведомость с вылезающими из нее помятыми и пожухшими листками, на которых каллиграфическим писарским почерком излагалась история этого края с римских времен до наших дней, и передал приезжему для чтения с просьбой подготовить рукопись к печати и надеждой услышать встречное предложение опубликовать ее в академическом издании. Вслед за тем, также, видимо, прослышав о его звании и полагая, что всякий доктор обязательно и непременно должен быть юристом, он поверил ему тайну последнего варианта своего завещания.

Поскольку у него нет детей и близких родственников, говорил делопроизводитель, он намерен все свое имущество оставить новиградской общине для возведения школы с его именем на мраморной доске фронтона. Тем самым имя его было бы увековеченным, если бы он не боялся, что жена переживет его и на правах законной наследницы под влиянием своей родни не переменит последнюю волю супруга. Здоровьем он ее крепче, к тому же строго соблюдает рекомендации врачей, питается по научной системе, совершает ежедневно утренний и вечерний моцион по совету «Народной медицины», пьет настой шиповника и мяты и покупает витамины в новиградской аптеке, и все-таки он хотел бы оградить себя от всех случайностей и потому решил осведомиться у него, человека ученого и знающего, существует ли такое положение, которое позволило бы в законном порядке лишить его жену причитающейся ей доли наследства.

Историческую рукопись в общинной ведомости приезжий взял домой, намереваясь просмотреть на досуге, но делопроизводитель на следующий же день после Николиных похорон прислал к Стане мальчишку, срочно требуя его к себе для сообщения важной новости.

Облаченный в парадную темную пару, щелкая туго натянутыми подтяжками, он схватил приезжего под руку и без предисловия потащил в свою комнату. Запер дверь на ключ и на полную мощь запустил радио.

— Я не успел еще все прочитать, — пытался оправдаться тот, но делопроизводитель отмахнулся рукой, давая понять, что совсем не ради этого он сейчас его вызвал, и поволок в угол к беснующемуся приемнику.

— Все, я ее лишил наследства! — дыша приезжему в лицо, провозгласил делопроизводитель. — На полном законном основании. Параграф такой-то законного уложения о правах наследования и соответствующие дополнения к параграфу такому-то и такому-то закона о браке, правах и обязанностях супругов. — И, нагибаясь к его уху, прошептал: — Речь идет о моей жизни. Она на меня покушалась!

— Не может того быть, дядька Филипп! Что-то здесь не так!

— Так, именно так! Я ее поймал с поличным!

— Зачем ей это? Ведь она весь век свой бок о бок с вами прожила!

— Известно зачем. Чтобы завладеть наследством. По наущению родственников, моих кровных врагов.

— Когда же это было, дядька Филипп?

— Кто ее знает, с каких пор она против меня замышляла? Но я ее давно подозревал. Запрется в кухне и что-то прячет при моем появлении. Сначала думал, она потихоньку ракию пьет, ибо, как вам, вероятно, известно, на позор моих седин и своих преклонных лет, питает к спиртному губительную страсть. Но сегодня утром я подкрался и заглянул в окно. И совершенно явственно увидел, как она вытащила из рукава какой-то пузырек и стала из него по счету капать в суп. За обедом я сделал вид, будто бы меня мутит, и вообще от еды отказался, и бабка моя тоже ни к чему не прикоснулась. Говорит, пробовавши стряпню, наелась досыта, а у самой глаза так и бегают, от моего взгляда прячутся. Обед остался нетронутым, и она его целиком в море вывалила, чтобы курам было не достать. Придется теперь самому себе пищу готовить. Не желаете ли чего-нибудь выпить? Простите, я заговорился и не предложил сразу. — Мара! Эй, Мара! — принялся кричать в окно делопроизводитель, прежде чем приезжий успел его остановить. — Подай господину кофе и малиновую!

— Не беспокойтесь, дядька Филипп! Я только что дома пил, — нашелся он и поспешил распрощаться.

В кухне внизу сидела бабка Мара. С распущенными по обыкновению космами Горгоны и, вероятно, уже основательно подпоенная спозаранку усердным Капитаном, она взирала на них красными глазами пристально и подозрительно, похожая на старую большую кошку.

— Видали? — прошептал делопроизводитель, провожая его до дверей. — Никому ни слова. Сначала я сам должен во всем удостовериться.

XXXII

Положив рядом с собой на широком листе инжир, он сидел в тени на опушке леса, любуясь побережьем.

Красота природы во всем ее величии предстала перед ним, но что же такое эта красота? Гармоническое соотношение отдельных частей, отвечающее нашему внутреннему ощущению пропорции и меры, внушенному нашим психологическим и биологическим представлением о них. Красиво для нас только то, что кажется нам привлекательным и приятным! Что удовлетворяет вкусам той или иной эпохи, а точнее, вкусам определенных слоев общества этой эпохи, являющимся выразителем его эстетических представлений со всеми его неповторимыми оттенками и своеобразием. Таким образом, критерий прекрасного относится к понятиям, изменяющимся во времени. Под влиянием целого ряда исторических, социальных, биологических и прочих факторов были отвергнуты многие сложившиеся критерии идеалов прекрасного и приняты за эталон другие образцы, ранее считавшиеся неприемлемыми. Современные представления низвели понятие прекрасного с пьедестала эстетического императива и синонима искусства, в значительной степени демократизировав и опростив его. С тех пор как человеку удалось подчинить себе природу, по крайней мере осязаемую и непосредственно окружающую его, а человеческому разуму и опыту создать конструкции и формы, совершенством построения способные поспорить с творениями многоликой природы, человек перестал считать подражание природе единственной целью искусства, а саму природу — единственным кладезем и высшим законодателем прекрасного. Не стараясь больше соревноваться с ней в точности воспроизведения ее образов, но экспериментируя и изучая, человек возвел искусство на новую ступень, поставил перед ним более высокие задачи, чем просто отражение прекрасного, во всяком случае, визуально наблюдаемого, физически осязаемого, чтобы не сказать — вообще в природе существующего. Освободившись от власти природы, осваивая ее и подчиняя себе, человек оказался вынужденным отречься от прежних, в основе своей теологических теорий и пониманий, видевших в прекрасном абстрактный, недостижимый и раз и навсегда принятый идеал, к которому человек с большим или меньшим успехом пытается приблизиться, и создал новые представления о прекрасном, соответствующие не только прототипам и прообразам произведений искусства, но в первую очередь реальной современной жизни, выдвигающей новые взгляды и требования.

Но если подобное понимание прекрасного лишило его первоначального значения, чем же тогда объяснить удовольствие, чтобы не сказать наслаждение, доставляемое нам искусством? В области изобразительных искусств, в том числе и архитектуры, как ему казалось, этот эффект достигался благодаря гармоническому слиянию внутренних эстетических критериев человека и конкретного произведения искусства, точно так же, как физиологические и психологические факторы, помимо социальных, оказывают влияние на формирование вкусов в отношении одежды, гастрономии и женщин. С другой стороны, в литературе с ее ярко выявленной по отношению к другим видам искусства познавательной функцией чувство эстетического удовольствия обусловливается прежде всего ощущением выявленной, раскрытой и постигнутой истины и напоминает чувство удовлетворения при решении математической или шахматной задачи, находящей логический выход из сложнейшей и противоречивой ситуации. Обращаясь к читателям и зрителям, несравненно более искушенным, чем раньше, современное искусство зачастую довольствуется лишь постановкой вопроса и не дает окончательного решения; опуская или оставляя в тени детали и пренебрегая последовательным изложением и освещением подробностей, оно предоставляет публике возможность сотрудничать с художником самой, в зависимости от уровня своих познаний или силы воображения дополняя или развивая картину. Или, используя обратный прием, всю силу изобразительных средств сосредоточив на освещении деталей и сопутствующих обстоятельств, предлагает читателю и зрителю самому на их основе делать общие выводы, ибо современная аудитория не терпит поучений и без труда распознает неловкие попытки протащить под видом нового нечто тривиальное и общеизвестное.

Искусство — все равно что поток! Как нельзя войти два раза в одну и ту же воду бурного потока, так невозможно вновь открыть уже открытое однажды в искусстве. Устарев, открытие грозится стать избитой и скучной банальностью. Путь познания есть путь открытий и в искусстве; мелкая, плоская истина — мелкое, плоское искусство. И только те произведения искусства, которые вдохновлены большой, глубокой истиной, переживают время, заставляют нас вновь и вновь возвращаться к их неиссякаемому роднику, при каждой новой встрече дарят нам радость новых откровений и открытий, когда-то пропущенных или не осознанных нами. Однако декларирование так называемых вечных тем совсем не равнозначно великому искусству. Напротив, обращение к вечным темам часто оборачивается общими местами, тогда как разработка малых проблем дает иной раз бессмертные шедевры, столетиями поражающие эстетический вкус непревзойденным мастерством и свежестью неумирающего искусства.

Это, собственно, в дополнение к прежним соображениям могло бы заключить, связав в единое целое давно вынашиваемый им, но существующий пока что в бессистемных и разрозненных набросках его труд под общим названием «Назначение искусства» (может быть, следовало добавить «современного» и, вероятно, «изобразительного»). С этой мыслью он поднялся с земли. Удовлетворенный рассуждением, доведенным до конца, а значит, и собой, спустился на берег, не зная еще, какую из уединенных бухт изберет он сегодня для себя.

Никто из местных в море не купался — купались только дети, но и те у причалов, прямо напротив села. Иностранцы и туристы, если и бывали здесь проездом, никогда не сходили на берег, и потому, кроме него, единственно та женщина, которую он застал на днях у моря, пользовалась побережьем. В селе ей, видимо, купаться не понравилось; отбросы, которые выкидывали из домов на песок, засоряли пляж, да и море грязное. На поверхности плавало моторное масло, дно усеяно черепками и опорками. Он и сам спускался к причалам только под вечер, чувствуя себя не в состоянии после дневного сна добрести до дальнего пляжа. Несколько дней назад он застал ее в одной укромной бухте; женщина лежала на мохнатом красном полотенце и, опершись на локти, смотрела куда-то вдаль. При появлении приезжего из зарослей кустарника она поспешила натянуть купальный костюм до надлежащего уровня. Казалось, она была недовольна его внезапным вторжением в ее уединенный отдых.

Да и сам он находился в замешательстве. Менее всего хотелось бы ему выглядеть навязчивым или любопытным. Не склонный заводить знакомства, а тем более пускаться в авантюры, он и сам нуждался сейчас в покое и одиночестве. Что же делать? Вернуться назад в кустарник? Или проскочить мимо нее в другую бухту? И он выбрал самое худшее из всего возможного: глядя себе под ноги и словно бы ее не замечая, опустился на песок посреди пляжа.

Они оказались один на один на пятачке ракушечной прибрежной отмели, замкнутой с двух сторон скалами, кустарником сзади и морем спереди. И между ними независимо от них самих и совершенно неизбежно в этом огражденном от мира пространстве, где они очутились, возникли токи нерасторжимых и напряженных отношений. Что-то помимо их воли прочно связывало их невидимыми нитями, объединяло в стройную систему отталкивающих или притягательных сил взаимодействия. Итак, он рисковал показаться нескромным, если смотрел в ту сторону, где сидела она, или чересчур пугливым при упорном от нее отворачивании. Но стоило ему, повинуясь безотчетному импульсу, кинуть на нее хотя бы беглый взгляд, как он встречался с ее устремленным на него взглядом и в полной растерянности, поверженный и посрамленный, отводил глаза. В едином ритме качающегося рычага также поднимались они со своих мест. Шел купаться он — ложилась загорать она, возвращалась из моря она и вытягивалась на песке — поднимался он и направлялся в воду. И так попеременно.

Наблюдателю, который вздумал бы посмотреть на них откуда-нибудь сверху — с верхушки сосны на скале, — они бы представились связанными веревкой кукольными марионетками в театре или частями механизма, действующего в строго определенной последовательности: переворачивались ли они с боку на бок, ложились ли навзничь, закинув руки за голову, приподнимались ли, опираясь на локти, принимались ли швырять в воду камешки…

Наконец, не вынеся напряженности положения и не добыв положенного срока, он разорвал насильственно тягостную связь, поднялся с песка, собрал свои вещи и пошел домой. По дороге не выдержал. Кинул взгляд в ее сторону; она тоже смотрела на него, как ему показалось, усмехаясь едва ли не насмешливо. Промелькнуть мимо нее безучастной тенью было немыслимо. Он кивнул головой в знак приветствия, и она, к его удивлению, с готовностью ответила ему свободной и широкой улыбкой.

Вечером он снова ее встретил. Пропеченный жаром до самых внутренностей, он пришел к Миле утолить жажду. Женщина шла от бакалейной лавки с покупками в плетеной сумке и первая кивнула ему издали, дружески и свойски улыбнувшись, и он ее приветствовал тем же. Пока он соображал, надо ли с ней заговорить и что бы ей такое сказать, она взбежала по ступенькам на верхнюю террасу и скрылась, послав ему привет краем взметнувшейся юбки и показав стройные ноги.

На следующее утро, поднявшись к Миле после удачного лова, чтобы передать рыбу на обед, он столкнулся с ней на том самом месте, где расстался накануне, — она спускалась с лестницы с полотенцем и соломенной шляпой в руках.

На этот раз они поздоровались, уже как старые знакомые.

— Мы, кажется, мешаем друг другу, — заметила она на ходу, не останавливаясь, чтобы дождаться ответа. — Надеюсь, сегодня нас не занесет в одну и ту же бухту.

И она сбежала по ступенькам. Красная ленточка на соломенной шляпе вымпелом мелькала среди зелени. Непонятно, как надо было понимать ее слова — как приглашение или как упрек. А впрочем, ему это совершенно безразлично.

XXXIII

Он задержался в селе дольше, чем предполагал. Сначала у Миле, пока тот пререкался с тощим, иссушенным зноем крестьянином из дальнего горного села, покупая у него сыр и пршуту. Потом у причалов со старым рыбаком, распутывавшим сети. Когда он выбрался наконец из села, солнце было уже высоко; должно быть, его новая знакомая решила, что сегодня ей удастся побыть на пляже одной.

В лесу пахло сосновой смолой. Он шел голый по пояс, и пот стекал с него ручьями. Полотняные брюки он натянул на купальные трусы, и руки у него были свободны. Срывая мимоходом листья лавра и розмарина, он растирал их пальцами и нюхал. Узкая, устланная хвоей тропа вела его под сводом сосен по холмам к облюбованной им уединенной дальней бухте. Испещренный пятнами света и тени, он был неотличим от пестрого настила хвои на земле. Он представлялся себе полинезийским воином, островитянином, татуированным и изукрашенным боевыми узорами. Или судовладельцем из античной древности, который спешит через лес кипарисов и сосен к высокой скале на мысу посмотреть, не возвращаются ли из дальних стран его корабли, груженные маслом, зерном и пряностями, ожидавшиеся обратно к утру, если боги и ветры были к ним благосклонны.

Тонкая пестрая змея, вспугнутая его шагами, скользнула к старой ограде и, просунувшись в щель головой, вобрала в нее все свое длинное тело. Потянуло запахом моря. И тропа говорила о близости моря — знакомая тропа, не раз уже выводившая его на берег. Еще несколько метров, и, раздвинув, словно полы театрального занавеса, ветви лаврового куста, он ступит на песок бухты, раскинувшейся полукружием античного театра, одним взглядом охватив с возвышения амфитеатра всю ширь открывшегося моря с парусниками вдали, под порывами легкого бриза медленно приближающимися к родным берегам.

Ветка дикого граната до крови расцарапала его вспотевшее плечо. Еще два-три шага. Море открылось его глазам — пустынное, в гребешках разгулявшихся волн, теряясь границей в знойном, мглистом мареве. На побелевшем раскаленном песке виднелись следы ног. Справа, под скалами, лежало знакомое красное полотенце и возле него — скинутой змеиной кожей — горка одежды. Женщина входила в море. Обнаженная.

Она двигалась не торопясь, робея, но продлевая удовольствие. Сантиметр за сантиметром, словно утопая в песке морского дна, сокращалась восьмерка ее фигуры, узкая в талии, позолоченная ровным загаром, пока наконец вода не скрыла ее всю, оставив только голову. Выбрасывая руки далеко вперед уверенными взмахами хорошего пловца и поднимая ногами фонтаны брызг, она проплыла немного и, перевернувшись на спину, посмотрела на берег как раз в тот момент, когда он с той же замедленностью в движениях сходил песчаным откосом.

Она не удивилась и не испугалась. Спокойно наблюдала за его приближением, едва заметно подгребая, чтобы удержаться на месте. Море полоскало, перебирая, ее волосы.

Он сошел к красному полотенцу, глядя на нее безмолвно и неотрывно. Сбросил с ног сандалии. Расстегнув застежку на поясе, стащил брюки и, оставив их лежать на песке где-то между ее купальным костюмом и красным полотенцем, стал спускаться к морю, по-прежнему не сводя с нее глаз и почти не ощущая раскаленного песка у себя под подошвами.

Подошел к воде; она лизнула его ноги. Он вошел глубже. В спокойном ожидании давно назначенного свидания, не ободряя его ни улыбкой, ни взглядом, женщина покоилась на волнах, словно нежась в постели, закрытая до подбородка синим покрывалом моря, под которым угадывалось колебание ее большой нестянутой груди. Он заходил все дальше в воду и, погрузившись до пояса, под ее прикрытием снял с себя купальные трусы и вышвырнул на берег. И с чувством подлинного освобождения поплыл к ней, огромной распластавшейся медузой покачивавшейся на воде. Ему показалось, что она одобрительно кивнула ему.

Он не испытывал ни желания, ни стыда, взволнованный чистотой и естественностью того, что с ним происходило. Женщина, загадочная и молчаливая, была от него еще далеко, а он, словно впервые погрузившись в море, всем телом своим ощущал ласковое прикосновение и свежесть вновь познанного чуда — воды!

Он подплыл к ней.

— Что-то вы опаздываете сегодня! — проговорила она, стараясь казаться спокойной и сдержанной, но голос ее, как бы усиленный резонирующей глубью моря, предательски зазвенел над водой: — Где это вы задержались?

Они вернулись к берегу. Как дети, держась за руки, вышли из воды. Не глядя друг на друга. Он только видел краем глаза, как при ходьбе, переливаясь, словно на волнах, трепетала ее большая, напряженно поднятая грудь.

XXXIV

Возвращались они через лес, в этот давно переваливший за полдень час, принявший в свою тень все крылатое и жужжащее. Мухи неотступно осаждали свежую ссадину на его плече. Адский зной и гул дурманил голову.

Они шли молчаливые, усталые, задумчивые и расстались перед селом.

Дома он нашел на кухонном столе покрытый тарелками от мух уже остывший обед. Станы не было видно; должно быть, ушла или легла спать. Чего-то поев на ходу, он поднялся к себе в комнату, к счастью затемненную. Сполоснул руки под умывальником, стянул с себя одежду и лег навзничь, ничем не закрываясь, как только что лежал подле нее на песке.

Итак, все же это случилось. Вопреки его благим намерениям и планам. Но просто и естественно, с ни к чему необязывающей легкостью. Почти без слов и объяснений. И расстались они, не спросив имени друг друга, не назначив свидания.

Но заснуть он не мог. Поднялся и спустился на берег, когда солнце стояло еще высоко. Не захотел подойти и к старику, в тени латающему сети. Не глядя по сторонам, прошел через село, незамеченным миновал дом Филиппа Водовара и углубился в лес, к дальним бухтам, той самой тропой, которая сегодня привела его туда.

Духота и зной сгустились под сосновым шатром. С первых же шагов его атаковали тучи комаров и мошкары, возмущенных вторжением незваного пришельца на территорию их законной вотчины. Он отражал нападение, отбиваясь от них с помощью майки. В висках стучало, слабость накатывала на него волнами, он пожалел, что вышел из дому. Торопливо спустился к морю, подгоняемый к месту совершенного преступления безотчетным импульсом. Прошел, обжигаясь, по раскаленному песку. Его обдало знойным ветром, насыщенным подхваченным с пляжа песком.

На том месте, где они лежали днем, сохранились оттиски их тел. В грубых отпечатках, вдавившихся в песок, было что-то от помятой, истоптанной травы, оставленной туристами на зеленой поляне вместе с арбузными корками, консервными жестянками и бумажным сором. Было нелепо стоять здесь под солнцем над оскверненным, поруганным и униженным святилищем их мимолетной, но искренней любви, и он поспешил от него прочь. В бесцельном и выматывающем скитании по берегу убил он остаток дня и вернулся в село перед самым заходом солнца, чтобы хотя бы взглядом проводить уходивший в море баркас деда Томы с завербованным для подмоги мальчишкой. Издали послал он привет старому Харону, склонившемуся над веслами.

У села его встретили гомон и крики. Возбужденные женщины толпились на дороге.

— Залетный! — окликнул его Капитан, на своих длинных ходулях спеша к нему через ограды и межи. — Стой! Ты нам как раз и нужен.

— Что еще случилось? — отозвался он, пытаясь пробиться сквозь орущую толпу. Капитан уже преодолевал последнее препятствие.

— Пошли, пошли, я тебе покажу! — вцепился он в приезжего и, схватив под мышки, повлек за собой. — Филипп Водовар до полусмерти избил свою бабку палкой. Череп ей раскроил. Там она, в моем дворе.

— Что это он? За что?

— Почем мне знать? Это уж милиция установит. Надо вызвать милицию и составить протокол.

Словно огромный муравей, тащил Капитан свою жертву через канавы и межи, пока наконец не приволок в свой двор. Его загромождали разбитые бочки, заржавевшие якоря, старые кастрюли и осколки корабельных ламп. На двух соединенных досках, покрытых мешковиной, с рваной, засаленной подушкой под головой, словно на одре, лежала бабка Мара. По селу разносились женские вопли:

— Убил! Насмерть убил! Череп проломил несчастной!

От бабки несло ракией; она была мертвецки пьяна. Один чулок сполз, оголив колено в чешуйчатой корке грязи. Под правым глазом у бабки красовался запекшийся кровоподтек, из полуоткрытого слюнявого рта вырывались не то стенания, не то храп.

— Отходит! — произнес Капитан. — Хрипит уже!

Окна водоваровского дома закрыты от любопытных взглядов ставнями. Женщины с кудахтаньем и гвалтом придвинулись к владениям делопроизводителя, а бабка Мара, пожевав еще немного беззубым ртом, пробормотала что-то невнятное и успокоилась — по всей видимости, заснула.

— Ой, боже мой, умирает! — заквохтали женщины, как вдруг в соседнем доме отворились ставни одного из окон и в нем появился сам хозяин в шляпе, с палкой в руках и очками на носу.

— Попробуйте подойти, я вас ошпарю кипятком. Вон он у меня уже кипит в горшке, — провозгласил он и добавил: — В порядке предусмотренной законом самозащиты. Разойдитесь, именем закона! — пророкотал он и с треском захлопнул ставню, а женщины испуганными курицами бросились со всех ног врассыпную.

Капитан Стеван вытащил ручку и протянул приезжему на подпись заявление, заготовленное им для милиции.

XXXV

Проснулся он с тяжелой головой. Плечо болело. Царапина готова была нагноиться; кожа вокруг покраснела, припухла. Погода портилась. Из окна было видно, как над морем поднималась легкая дымка. От влажной духоты, преследовавшей его всю ночь, лоб покрывался испариной.

В предчувствии ненастья дед Тома забросил с вечера только две сети, остальные перегораживали пляж лабиринтами коридоров, не имеющих выхода. В кухне на столе приезжий нашел остывшую еду: Стана теперь с ним почти не встречалась. Он прихватил кусок хлеба и сыра и с книгой под мышкой, жуя на ходу, отправился в бухту.

Ветер и волны стерли вчерашние следы на песке, расписав его отметинами своих смелых набегов. Он расположился под дикой смоковницей, еще отбрасывавшей тень. Но ему не читалось. Не тянуло и в воду. Глядя на свинцовое море, отливавшее потускневшим зеркалом, он попытался собраться с мыслями.

Если художественное мышление есть вид познания действительности, если прекрасное, или, вернее, наслаждение, доставляемое тем или иным произведением искусства, есть наслаждение познанием мира, чем объясняется тогда неувядающая прелесть творений прошедших столетий, вдохновленных устаревшими воззрениями и вкусами, которые не содержат в себе никаких откровений?

Эстетические представления прошлого, должно быть, возвращаются так же, как мода на определенный стиль или интерес к давно забытой и, казалось бы, исчерпанной научной проблеме, иной раз по прошествии времени вновь приобретающей актуальность — в том случае, когда развитие научной и художественной мысли подтверждает и подкрепляет ценность того и другого. Или, может быть, возвращаясь к наследию прошлого, мы узнаем в нем неумирающие и непреходящие истины, которые составляют часть нас самих и нашей судьбы; то общечеловеческое, особенно ярко сохранившееся в архитектуре и изобразительном искусстве, что до сих пор, формируя наш вкус, удовлетворяет нашим духовным запросам и отвечает сокровенным внутренним потребностям, оставшимся неизменными, несмотря на все наносы и напластования веков. А может быть, нас изумляет в нем обращенный в прошлое взгляд, взгляд, помогающий историку в свете новых современных познаний оценить и понять значение событий, пережитых нашими предками много столетий назад. Ибо чем иначе обусловлено ретроспективное осознание ценности некоторых стилевых манер и художественных методов, непризнанных и отвергнутых своим и непосредственно следующим за ним временем и возведенных патиной лет до уровня выразителей духа прошедших эпох!

Послышались шаги. Она шла к нему. Без шляпы, густая грива волос откинута назад. Подошла и словно для молитвенного коленопреклонения тщательно расстелила красное полотенце у его ног.

— Здравствуй, — сказала просто. — Я сегодня поздно. Меня девочка задержала; она возбуждена, и ей нехорошо.

Она сняла с себя юбку и белую блузку из прозрачного батиста. Потом, отстегнув бретельки купального костюма, стащила и его и вытянулась рядом.

— Больно? — легко дотронулась она пальцем до поврежденного плеча. — Где это ты расцарапал?

— Вчера о куст, когда выходил на берег.

— Нарывает. Надо бы повязку наложить. Подожди! — Она поднялась и открыла сумку. — Дай я тебе смажу!

Она достала свернутый остаток тюбика с вазелином и, выпустив на палец немного желтой массы, нежными движениями стала смазывать воспаленное место, стоя перед ним на коленях и выписывая грудью круги на его спине.

— Я была в Новиграде. Меня Миле возил. Показывала малышку врачу. У нее врожденный порок сердца, поэтому ее нельзя на солнце выводить.

Она придвинулась к нему ближе. Обвила сзади руками и прильнула к нему на мгновение всем телом, но тут же вскочила и стояла перед ним свободно, не стесняясь своей наготы.

— Не хочешь искупаться? — позвала она его, уже входя в воду.

Он покачал головой. Нет, ему не хотелось купаться. При одном упоминании о воде по коже пробегали мурашки. Он зарылся поглубже в теплый песок и смотрел, как она входит в море, касаясь поверхности воды сосками набухшей груди, словно бы еще наполненной молоком. Она была красиво сложена, с тонкой талией и двумя ямками у крестца и на полных округлостях упругих бедер.

Античное, священное и целомудренно-возвышенное исчезло из ее облика. И, чувствуя в себе нараставший протест против этого крупного тела, он подгреб под себя еще песка и, закрыв глаза, замер.

Она вышла из моря. Сейчас, по-собачьи отряхиваясь, она непременно обрызгает его. Он заранее съежился, едва удерживаясь, чтобы не вскрикнуть. Теперь, холодная и мокрая, она, наверное, прижмется к нему, что она и попыталась исполнить, но, почувствовав его недовольство, быстро отстранилась и только подула на горевшее плечо. Это было приятно.

— Болит? — спросила она. — Ты горячий, не жар ли у тебя?

Она опять взяла сумку, вытащила из нее вату и флакон с одеколоном, промыла воспаленное место, снова смазала рану и залепила пластырем.

— Вот так! — От усердия она помогала себе языком. — Теперь должно пройти. Я всегда это ношу с собой на море.

Обращаясь с ним заботливо и по-матерински, она его не слишком донимала расспросами и разговорами.

— Тебе не скучно было здесь?

— Нет, — ответил он. — А почему мне должно было быть скучно?

— Просто без компании и без занятий. И развлечений тут нет.

— Тем лучше! Я беседовал с рыбаками, ходил с ними рыбачить, и этого с меня было довольно.

Словно зная, что может доставить ему удовольствие, она попросила его рассказать о рыбной ловле. Не открывая глаз и нежась на своем песчаном ложе, он пересказал ей все слышанное от рыбаков о сетях и переметах, неводах, бреднях и тралах, о том, как их забрасывают в море, какую рыбу ими ловят и какие ветры в море дуют. Это его успокаивало, отвлекало и вместе с внутренней тревогой изгоняло, казалось, нагноение из воспаленного плеча.

Постепенно стала проходить и головная боль. Над берегом рассеялся сгущавшийся было туман, давивший духотой. С моря потянул бриз. Посвежело, погода выровнялась, гроза прошла краем горизонта мимо них. Идя впереди нее кустарником, он оберегал ее, придерживая ветки, и помогал перелезать через ограды. Она старалась его развлечь и веселила рассказами о местных жителях, которых знала.

Капитан Стеван, главный местный волокита, уже и за ней успел приударить, хотя они некоторым образом родственники. Да и дядька Филипп, бывший делопроизводитель, тоже своего не упустит — до самых недавних пор он держал молоденьких служанок, якобы для отдельной стряпни — как бы, мол, бабка Мара его не отравила. От хозяина Миле надо беречь машину, от дядюшки Американца — время, от Учи — карман. И так далее.

Они расстались у села, не договариваясь, когда и где встретятся снова. «Отдохни и измерь температуру», — проводила она его материнским советом. Он снова был свободен. И это было самое приятное.

XXXVI

Между тем она знала его имя.

Не успел он появиться у гостиницы под вечер следующего дня, как она окликнула его из окна. Словно давно привыкла называть его домашним, уменьшительным именем.

— Саша! — И когда он, вздрогнув от неожиданности, поднял голову, сказала: — Подожди, я сейчас спущусь. Прогуляемся.

И прежде чем сидящие за столиками Капитан, Уча, Баро и Симо Бутылка успели что-нибудь сказать, спустилась к нему. Она была в нарядном синем платье и белых туфлях на высоких каблуках, делавших ее стройнее и выше, почти вровень с ним.

Он поднялся и пошел к ней навстречу, чтобы отойти подальше от столиков.

— Ничего, что я так? — вопросительно глянула она на него, вынуждая его с возмущением отвергнуть ее предположение. Взгляды всех сидящих за столиками были устремлены на них.

— Куда бы нам пойти?

— Не знаю. Ты куда думала?

— Может, съездим в Новиград? Посидим там где-нибудь.

Значит, она знала, что у него есть машина. Он колебался.

— Или тебе не хочется, чтобы тебя видели со мной?

Ему было неприятно объясняться с ней под любопытными взглядами сидящих за столами, но еще неприятней было бы на глазах у всех двинуться куда-то в темноту.

— Идет! — согласился он. — У меня тормоза не в порядке, но ничего. Поедем осторожно… Мы в Новиград, к врачу. Никому ничего там не нужно? — проговорил он оправдывающимся тоном, но никто не откликнулся на его предложение. — Надеюсь, сегодня Уче повезет больше, — добавил он, однако и это не помогло. Уставившись истуканами, все молча взирали на них. В тишине слышно было жужжание мошкары, слетавшейся к свету роями.

В машине он уловил какой-то незнакомый противный запах. Пота или, может быть, немытых ног. Спустил оба окна, чтобы сквозняк продул кабину. Затем и она села в машину и, шурша платьем, устроилась рядом.

— Ты ее не запираешь?

— А зачем?

— Не боишься, что кто-нибудь воспользуется ею?

— Из здешних? Кому такое может в голову прийти?

— Кто знает. А вдруг соблазнится кто-нибудь.

— Не думаю. Да никто из них и водить-то не умеет.

Он выезжал на главное шоссе. Его ослепил автобус, на полной скорости шедший из Новиграда, и разговор оборвался. Шоссе было необыкновенно оживленным для такого времени суток, а может, ему так казалось после двух недель, проведенных в сельской глуши. В обгон и навстречу проносились машины; обочиной шоссе под прикрытием мрака прогуливались парочки отдыхающих. Надо было быть все время начеку, чтобы не налететь на них. Она это поняла и сидела притихшая и безмолвная.

Курортный сезон был в разгаре, и он едва нашел место, чтобы поставить машину, с трудом пробившись сквозь толпы гуляющих, запрудившие узкие приморские улицы городка. За столиками, вынесенными на тротуары перед кафе и отелями, сидели отдыхающие. Духовые инструменты джазовых оркестров воинственно скрестили шпаги. Было шумно и светло, как днем.

Она пригладила прическу, провела помадой по губам и, заглянув в зеркало, поправила нитку бус. И выпорхнула из машины — всадница, соскользнувшая с седла в раскрытые ей навстречу объятия. Подхватила его под руку и больше не отпускала.

— Как хорошо, что мы сюда приехали! Признайся. У нас ведь можно взвыть от одиночества и тоски, — говорила она, на ходу приветствуя кого-то из знакомых. — А в этой толчее и давке забываешь свои горести.

И еще крепче прижала к себе его руку, как бы поверяя ему что-то сокровенное. Но вдруг остановилась, услышав свое имя. Отчаянно размахивая руками над толпой, к ним пробивался парень в канареечно-желтой майке.

— Джина! Какая неожиданность! Постой, подожди! Мы тут. Все наши и еще кой-какие девочки. Эй! — призывал он своих, затерявшихся в толпе. — Посмотрите, кого я встретил!

Он сгреб ее, держа за локти обеими руками, и закачал из стороны в сторону, так что нельзя было понять, собирается ли он ее подбросить или положить на лопатки.

— Слушай! Как здорово, что ты тут оказалась! Сегодня у нас по плану грандиозное веселье. Мы уже слегка под градусом.

— Это Саша! — спохватилась она представить его. — А это Дракче… и компания, — прибавила она, так как, скаля зубы в улыбках, к ним уже приближалось несколько человек. Мужчины были в экстравагантных цветастых майках, предоставлявших оголенным животам дышать и наслаждаться вечерней прохладой. За ними следовали девушки.

— Здорово, пижон! — приветствовал его один из молодых, с окладистой рыжей бородой. — Мы, помнится, старые знакомые. С солунского фронта, первый батальон третьего призыва противоавиационной конницы!

— Замолчи, балда! — отстранил его Дракче. Рыжебородый притворно закачался, грозя рухнуть на землю; компания подхватила его и понесла, словно больного на носилках. Девушки с распущенными волосами составляли свиту.

— Куда вы направляетесь? — спросил Дракче, самый трезвый из всех. — Пошли с нами. В «Полинезию»! За столиками перед отелями немыслимо цивилизованно и смертельно скучно.

— У нас машина, — колебалась она.

— Что у вас? «Рено», старая марка. Не бойтесь, никто ее не стащит.

И они поволокли его за собой извилистыми уличками. Они пересекли почти весь город и узким перешейком вышли к сосновой роще на мысу. В окружении спокойной глади воды мыс этот казался полинезийским атоллом, сосны — пальмами, висящие между ними красные и синие фонари — кокосовыми орехами. Дворик, подобно туземному селению, обнесен тростниковой оградой. Над входом, поддерживаемый двумя могучими резными, пестро разрисованными столбами, тотемами, — широкий соломенный навес; под ним — изукрашенный перьями и в маске племенного колдуна — страж со щитом и при копье. Столы расставлены по кругу под соснами и под веретенообразными кровлями хижин. Обнаженные по пояс кельнеры в коротких соломенных юбочках, как и оркестранты, отбивающие дробь на барабанах, покрыты коричневой краской и расписаны ало-белыми знаками.

Вновь пришедших здесь уже знали, и компании сразу отвели место ближе к приподнятому кругу в середине, где уже толпились танцующие.

Джина села рядом с ним и под столом нашла его руку. И стиснула из благодарности, что он согласился ее сюда привести. А может, в утешение, что по ее вине он оказался в этом обществе и сидел, настороженно сжавшись, перед двумя бутылками, по всей видимости извлеченными из карманов.

— Ну-с! — воскликнул Дракче. — Пока не принесли, начнем, пожалуй, с этого. Ты как здесь очутилась, Джина? — спросил он, глядя на него. — Будет о чем порассказать братишке.

— Миче? Зачем, ты разве не знаешь, что все кончено? Мы расстаемся.

— Брось. Я не знал. Он мне ничего не говорил. Послушайте, ребята, Джина разводится!

— Правда? — поразилась одна из девиц, серой мышью выглядывая из жита своих волос. — Из-за чего? По чьей вине?

— По взаимному согласию. И хватит об этом! А сейчас давайте веселиться! — Она подняла бокал и потянулась к нему чокаться.

Поневоле пришлось выпить. И танцевать. Не только с Джиной, но и с другими девицами. Главным образом с худой напудренной блондинкой, уже заметно захмелевшей, которая особенно льнула к нему, многозначительно заглядывая в глаза и лепеча что-то невнятное. Танцуя, она прижималась к нему всем своим остовом и так крутила хрупкими суставами, что не было никакой уверенности, что они снова попадут на свои места и ее не придется собирать по частям и свинчивать.

После полуночи, когда уже у него от выпитого порядком кружилась голова, на танцевальную площадку, словно поделив между собой арестантское рубище или одежду сумасшедших, вышли парень в бело-синей майке и девушка в таких же полосатых панталонах и показали пародию на танец индейских апачей и старинное аргентинское танго. Их наградили аплодисментами и поднесли по бокалу вина. Осушив до дна бокалы, они хватили ими об пол, а музыка — как будто только и ждала этого знака — грянула туш, стремительно наращивая темп. Оставшись бисировать, танцоры отчаянно запрыгали на месте, будто под ногами у них было битое стекло или раскаленная жаровня. Стекаясь из-за столов, публика пустилась вокруг них хороводом людоедского племени, окружившего котел с кипящей в нем человечиной. Танцевальная пара в центре круга, изображая некое подобие негритянского ритуального танца, в страстном призыве к сближению подаваясь назад и вперед, дергалась и вскидывала нижней частью туловища. Под выкрики сорвавшихся со своих мест улюлюкающих оркестрантов он тоже в каком-то наваждении вслед за другими по-медвежьи неуклюже и неловко кланялся и откидывался назад, едва не опрокидываясь навзничь.

— Джина! — крикнул Дракче. — А ну, Джина, давай!

Танцоры в середине круга отступили друг от друга и, трепеща в экстазе с ног до головы, продолжали бешеную пляску тел, меж тем как Джина, заняв освободившееся место, рывком спустила к бедрам платье вместе с лифчиком и обнажила свое загорелое тело мулатки.

Барабан отбивал тревожный ритм. Музыканты пронзительно улюлюкнули. Видимо, это был отработанный номер.

— Поддай! — визгливо выкрикнул доброволец из публики. — Поддай!

Но Джину не надо было подхлестывать — крутя бедрами и грудью, она ускользала от настигавшего ее своими поцелуями танцора, который ходил вокруг нее на коленях. Музыки не было. Слышался только барабан, выколачивавший неистовую дробь, как перед казнью или смертельным трюком на цирковой трапеции, в то время как она, прикрыв глаза и расставив колени, бешено вращала животом и грудью в исступлении танца. Вдруг она остановилась, огляделась, словно очнувшись от сна, и одним движением подняла на место платье.

— Пошли! Довольно! — схватила его за руку и потащила к столу. — Кончено!

К ним подскочила истерическая блондинка и повисла на нем, обхватив за шею руками и пытаясь найти его губы.

— У-у-у-у! — бормотала она, запуская пальцы в его волосы. — Обожаю седину-у-у.

Ему с трудом удалось от нее освободиться. Тогда она принялась раздеваться, но ее вовремя остановили, словно на распорки пугала, водворив платье на худые ключицы. Блондинка всхлипывала, клонясь в пьяной икоте к столу.

Они выехали из Новиграда одними из последних, рестораны и улицы были уже пусты, и, по его расчету, близился рассвет.

— Золото мое! — сказала она, когда они подъехали к дому, полными и влажными губами закрывая его рот поцелуем. Борясь за воздух, он еще уловил что-то похожее на ее приглушенный стон.

Нетвердым шагом, натыкаясь на ограду, спускался он крутой тропой и, не удержавшись, съехал с трех последних ступенек, выводивших на пляж; по счастью, он не очень ободрался. У источника подставил голову под холодную струю и так, с ручейками воды, стекавшей с волос по лицу, доплелся до дому и поднялся к себе.

XXXVII

Его разбудила Стана — ему надлежало немедленно явиться к Капитану. Его разыскивает милиция.

— Вчера вы вернулись поздно, — укоризненно заметила она. — И я побоялась вас рано будить.

Из всех окон, провожая его взглядами, высовывались любопытные. На берегу не было ни души. Только дети выскользнули из домов, но и они держались калиток.

Милиция ждала его у Капитана во дворе. Было их двое. Представительные, полнотелые, в расстегнутых воротничках — жара успела овладеть уже и тенью. Они сидели за столом, и, судя по стопкам и тарелкам, не теряли времени даром, сейчас они собирались пить кофе. Его встретили хмуро, как незваного гостя.

— Значит, вы и есть тот самый?

— Что значит тот самый?

— Приезжий!

— Да, я действительно приехал из Белграда.

— Ваше имя?

Он назвался.

— Удостоверение личности!

Оба долго и внимательно изучали его документы, положив перед собой на стол.

— С какой целью находитесь здесь? Имеется ли у вас прописка?

Это был настоящий допрос. Допрос преступника, которому не предлагали занять место за тем столом, за которым сидели они. Не сделал этого и Капитан, расположившийся рядом с ними на правах третьего члена следственной комиссии.

— Почему сразу не явились на вызов? Знаете ли вы, что неявка по вызову властей карается со всей строгостью закона?

Старший по чину стукал стопкой по столу, сам себе отбивая такт. Второй записывал ответы, неуверенно водя по бумаге явно малограмотной рукой. Выпив кофе, они закурили.

— Что вам известно о телесных повреждениях, нанесенных здешним жителем Филиппом Марковым Водоваром тупым предметом своей венчанной жене Маре Водовар, урожденной Ивович, и обнаруженных на виске и на теле пострадавшей в виде кровоподтеков и синяков, каковые с учетом возраста вышеназванной гражданки представляют собой серьезную угрозу для ее здоровья и караются по параграфу такому-то и такому-то уголовного кодекса?

Они решили, черт возьми, впутать его в местные дрязги. Ни за что ни про что поссорить с одними, противопоставить другим, лишить покоя и окончательно погубить его отдых.

Все попытки отделаться от свидетельства ни к чему не привели. Милицию не убедили ни его ссылки на то, что, как человека приезжего, его не касаются местные междоусобицы и распри и вообще он мало кого знает на селе, а законный отдых не имеет права нарушать даже милиция. Однако они остались непреклонными, более того, указали ему на статьи, обязывающие граждан давать по требованию властей свидетельские показания, и он вынужден был признаться, что видел бабку Мару лежащей на капитанском дворе с телесным повреждением на виске, происхождение коего он утверждать не берется, ибо оно могло быть равно как следствием удара, так и падения. Не может он также ничего сказать и о синяках на теле пострадавшей, так как он бабку Мару обследованию не подвергал; еще меньше может он сказать о взаимоотношениях данной супружеской четы, про которые ему ровно ничего не известно. Это, собственно, все, что он имеет сообщить.

— Вот видите, что-то вы знаете! — заметил старший по чину. — Могли бы и сами рассказать. Без нашего нажима.

— Это ему не с руки: он с обвиняемым приятель. Он к нему часто заглядывает, пьет у него кофе, слушает заграничные станции, — не сморгнув, подсыпал соли Капитан, глядя приезжему прямо в глаза.

Его отпустили, но через полчаса вызвали снова. Теперь милиция переместилась в соседний двор и сидела за круглым каменным столом дядьки Филиппа. Вместо Капитана на этот раз с ними был бывший делопроизводитель — в черной паре, в белой рубашке при галстуке и с соломенной шляпой на коленях, он примостился сбоку. Кофе, ракия и холодная вода выстроились и здесь перед милицией, но к ним, похоже, никто не притронулся.

— Призываем вас в качестве свидетеля по делу, возбуждаемому Марой Водовар, урожденной Ивович, против Филиппа Водовара, бывшего общинного делопроизводителя, в соответствии с положением закона и учитывая ответственность, налагаемую за дачу неправильных показаний, чистосердечно рассказать все известное вам относительно того, как вышеупомянутая Мара Водовар в указанный день пила ракию и в пьяном виде оскорбляла своего мужа Филиппа Водовара, сына Маркова, подстрекаемая к этому соседом, Стеваном Ивовичем, по прозванию Капитан, так же как и прочими деревенскими женщинами.

Размягченные жарой, милиционеры были менее официальны и непреклонны. Они окончательно запутались в клубке взаимных обвинений и разноречивых показаний, и теперь им хотелось поскорее попасть обратно и Новиград и вздремнуть в прохладе своих канцелярий.

А тут еще и он, исполняя возложенную на него роль, принялся объясняться в том смысле, что, кроме сообщенного ранее, ничего-де другого не видел и не слышал, что могло бы быть приведено в качестве денных и полезных свидетельских показании, могущих пролить какой-то свет на дело. Вообще-то говоря, насколько ему известно, старуха не без предрасположенности выпить при случае. Однако из личных наблюдений он не берется утверждать, пила ли она на соседнем дворе в тот критический день и тем более наносила ли оскорбления своему мужу Филиппу Водовару, сыну Маркову, бывшему общинному делопроизводителю, в настоящее время находящемуся на пенсии.

— Известно ли вам то обстоятельство, что вышеуказанная старуха, поскользнувшись в пьяном виде, ударилась головой о каменные плиты двора, разбив себе при этом голову и получив телесные повреждения, констатированные письменной справкой, выданной истице новиградским врачом на следующий день после вышеозначенного происшествия?

Об этом ему ничего не было известно. Ни о том, что обвиняемый избил свою жену палкой, по утверждению истицы, ни о том, что вышеупомянутая старуха упала в пьяном виде и получила ушибы, по утверждению обвиняемого. Он только слышал крики женщин, а старуху видел на соседнем дворе лежащей на скамейке. Она лежала навзничь, и на виске у нее была запекшаяся кровь.

Он остановился на мгновение, кинув взгляд на соседний двор и прикидывая, может ли его услышать Капитан, а затем перевел взгляд на делопроизводителя, с мольбой подмигивавшего ему.

— От нее пахло ракией! — добавил приезжий, увязая коготком в расставленной сети. — Это чувствовалось на расстоянии.

— Вот, что я вам говорил! — осмелился вставить делопроизводитель.

— Действительно ли сельские женщины, предводительствуемые Стеваном Ивовичем, прозванным Капитаном, окружили дом обвиняемого, грозя ворваться в него силой, искромсать обвиняемого в куски и здесь же, на террасе, поджарить на медленном огне?

— Крики были! — признался приезжий. — Но что кричали, я не слышал. Был слишком далеко, чтобы разобрать.

— Что-то вы темните! — подозрительно заметил старший по чину милиционер.

— Войдите в его положение. Его тоже страх берет. И это не удивительно, если против меня ополчилось все село, — поспешил ему на выручку делопроизводитель.

— Не мешайте следствию! — осадил его милиционер. — А теперь, свидетель, скажите нам, что вам известно о том, что пострадавшая Мара Водовар, урожденная Ивович, добавляла обвиняемому в еду капли с целью его отравить?

Он замолчал, застигнутый врасплох, соображая, что ответить. Дело принимало серьезный оборот.

— Итак! — торопил его милиционер.

— Ничего, — наконец проговорил он. — Кроме того разве, что сам делопроизводитель жаловался мне на это несколько дней назад. Могу я идти?

— Можете!

Теперь он чувствовал себя виноватым и перед делопроизводителем, которого, может, и на самом деле хотели отравить; он спустился на берег, и стоило ему поднять глаза, как в окнах мелькали головы, провожавшие его любопытными взглядами.

XXXVIII

После полудня снова подняли шум. На этот раз крики неслись откуда-то сверху, от дороги, еще более возбужденные и громкие, чем несколько дней назад. В тишине своей комнаты он различал топот множества ног; подобно потокам воды, устремившейся в открытый сток, люди покидали село, словно спасаясь от гигантской волны, грозившей затопить берег.

Из боязни снова оказаться втянутым в какую-нибудь сложную историю междоусобных счетов, он не хотел узнавать причину их поспешного бегства. Но голос звавшей его Станы вывел его из дремоты.

— Опять там что-то стряслось. Вас требуют. Просят подняться к гостинице.

Повязывая платок, она уже стояла в калитке, готовая к выходу; песок на берегу был испещрен следами. Все живое, что было в селе, высыпало на верхнюю дорогу. Возвышаясь над толпой, Капитан стоял на крыльце и ораторствовал, как на митинге, отчаянно жестикулируя.

— Сюда, залетный! — издали приметил он его. — Живей! Поторапливайся на своих двоих! Эх, что с парнем сделал! Погубил ни за грош, будь ты неладен!

— Ой, горе мне! Ой, я несчастная… — заголосила Милина мать в окне — своими телесами она заполняла его целиком. — Куда теперь я, бедная, голову преклоню?

— Что такое? Что случилось? — недоумевал приезжий, подходя и проталкиваясь сквозь толпу собравшихся. Никто не отозвался. Только Уча ткнул его локтем в бок, подавая знак молчать.

— Подожди! Сейчас увидишь!

— Четверо вперед. Сменить несущих! — чувствуя себя настоящим капитаном на командирском мостике, отдавал приказания Стеван. И четверо крестьян, только что оставивших свои мотыги, не стряхнув еще землю с рук, беспрекословно отделились от толпы и двинулись навстречу процессии, спускавшейся от развилки. При виде их Милина мать, угрожая выпасть из окна и удерживаясь в нем только благодаря необъятным бокам, заклинившимся в оконной раме, принялась заламывать руки и причитать еще громче.

— Где твоя машина, залетный? — вопил Капитан. — Где твоя машина, будь ты неладен?

— Тут, за домом. А что? Надо кого-нибудь везти?

— Черта лысого теперь ты на ней повезешь. Смотрел бы за ней лучше.

Приближавшиеся люди все больше напоминали процессию, провожавшую недавно на кладбище блаженного Николу Машова. Шествие открывал Симо Бутылка, поводивший налитыми кровью глазами, без шапки, с клоком волос, сползавшим на лоб. Ноша, что плыла на руках четверых людей, покачиваясь в стеснившейся толпе, представляла собой носилки, наспех составленные из срубленных веток и двух пальто, в рукава которых были продеты жерди.

— Давай сюда, к дверям! — командовал Капитан. Крестьяне вытягивали шеи, любопытствуя получше рассмотреть, что там такое; женщины завыли, руками прикрывая рот.

— Ой, умираю, горемычная! — взвизгнула женщина в окне, и люди стали стаскивать шапки. Некоторые крестились.

На носилках лежал Миле. Лицо залито кровью, так что узнать его можно было только по курчавой голове. Клетчатый коврик, в точности такой, как в машине приезжего, был наброшен ему на ноги. Миле лежал недвижимо, лишь покачиваясь вместе с носилками, в такт шагов несущих его попеременно сменявшихся людей. Но у самого дома он чуть заметно шевельнул головой — словно послал последнее «прости» матери и дому. И даже слабым стоном что-то хотел сказать. Видимо, жизнь еще теплилась в нем. Толпа расступилась. Носилки внесли в дом, поставили на четырех стульях.

Загородив собой дверь, Капитан никого не пускал в помещение и выгнал на улицу тех, кто проник в него раньше. Сверху, из комнат, с ушатом воды и простыней для перевязки спешила Джина.

— Матери его дайте! Дайте мне на него взглянуть еще разок! — верещала женщина в окне. — Горе мне! Выпустите меня отсюда последний раз его поцеловать.

— Вот как его отделало. Успеет еще нацеловаться. Сейчас его «скорая помощь» в Новиград отвезет. Да вот и она пылит.

Действительно, машина «скорой помощи» с воем неслась по дороге, на полном ходу проскочила дом и вынуждена была подать назад. Двое санитаров внесли в помещение больничные носилки. Недолго задержавшись с ним в доме, они вынесли Миле во двор — простыня покрывала его с головой, как покойника. Женщины взвыли в голос, дверцы машины с треском захлопнулись, развернувшись и чуть не задавив кое-кого из зазевавшихся крестьян, «скорая помощь» исчезла в клубах пыли. Люди топтались в растерянности у крыльца, как у закрытой могилы, все еще не решаясь разойтись по домам. Но вот толпа стала редеть, люди, занятые разговорами, разбредались кучками, не обращая внимания на приезжего, оставшегося в одиночестве стоять под маслиной. В окне все еще голосила Милина мать, но вот кто-то втащил ее в комнату, и теперь оттуда долетал ее утробный бас и приглушенные вопли.

Из дома вышла Джина с ушатом окрашенной кровью воды и выплеснула ее прямо на дорогу.

— Ничего с ним не будет, — шепнула она ему на ходу. — Порезал лицо осколками ветрового стекла — вот и все. А еще испугался, — продолжала она, идя обратно. — Чувствует свою вину, так что ему в самый раз сейчас отсидеться где-нибудь. Не волнуйся, подлечится и вернется как ни в чем не бывало.

Между тем от Новиграда шла еще какая-то машина. Маленький джип с теми самыми милиционерами, что были тут на днях. Они прошли прямо в дом, где заседал Капитан со своим штабом. Вскоре пригласили туда и приезжего.

Уча, Симо и Баро, стоя в дверях, загораживали свет. Капитан привычно занял место за столом, где уже дожидалась чернильница и бумага. Не хватало только плаката на стене, чтобы питейное заведение превратилось в канцелярию.

— Вот он! — указал на него Капитан, выполняя функцию судейского.

— Имя и фамилия? — без предисловий приступили к делу милиционеры, как будто впервые видели его. Отец, мать, точный адрес, постоянное место жительства, удостоверение личности. И прочее.

— Являетесь ли вы владельцем автомашины номер 85–40?

— Да!

— Где ваши водительские права?

— В машине.

— Ключ от машины?

— При мне.

— Вы уверены?

— Уверен. Вот он!

— Вы кому-нибудь его давали?

— Насколько мне помнится, нет.

— А машину?

— Совершенно точно — нет.

— Тогда пройдемте!

Окружив приезжего, как арестанта, милиция вывела его во двор. Симо и Уча метнулись в стороны, пропуская их; Джина, издали наблюдавшая за ними, испуганно всплеснула руками. Тем же порядком — он между двумя милицейскими — погрузились в джип, машина рванулась с места и резко затормозила на развилке.

Справа, припечатанная к скале, стояла его машина, настолько обезображенная, что он никогда бы ее не узнал, не будь на ней номера. Осколки стекол рассыпаны по асфальту, правая фара вырвана, корпус исковеркан и помят. Должно быть, машина несколько раз перевернулась.

— Попробуйте ее завести и сдвинуть с места. Она мешает проезду.

Прежде всего пришлось освободить от осколков сиденье и ножные педали. С первого же поворота ключа мотор, как ни странно, заработал. Милиционеры помогли ему выправить бампер, прижавший правое колесо.

— Советуем впредь не оставлять машину без присмотра! — С этим наказом они захлопнули дверцы джипа. — Через день-два явитесь в Новиград подписать акт.

С боязливостью хромого довел он машину до места и снова поставил ее в тень винограда за домом. Дверь была заложена на засов. В комнатах наверху окна закрыты ставнями. Тишина, все разошлись. Только на дороге, не успев впитаться в землю, еще виднелось красное кровавое пятно.

XXXIX

— Здравствуй! — сказала она, встретив его на дороге. В темноте он ее едва разглядел. Одной рукой она придерживала что-то впереди себя. И голос у нее не такой, как обычно: тише и мягче.

— Спит? — спросил он, разглядев коляску.

— Спит. Вывезла воздухом подышать. День был душный, и она все время беспокоилась. Давай пройдемся немного. На улице так приятно. — И, заметив его нерешительность, прибавила: — Тебя ребенок смущает?

— Нет, что ты! С чего ты взяла?

Она толкнула коляску. Они ушли из круга света, который отбрасывал фонарь. Было необыкновенно тихо: перед закрытой дверью ни одного человека. Даже цикады почему-то, прервав свою песню, замолкли.

— Тебе жаль машину? — спросила она. В темноте лица ее не было видно. Иногда они прикасались друг к другу локтями.

— Машина застрахована. Самое неприятное, что я же во всем оказался и виноват. Слышала, как кляла меня его мать?

— Не обращай внимания. Она знала, что Миле твою машину берет. И я ей говорила, да она и сама это видела из заднего окошка. И потом это с ним не в первый раз. В прошлом году он разбил мотоцикл у почтальона.

— Что же ты меня не предупредила?

— Я тебя предупреждала намеками. Не помнишь? Но тогда мы с тобой еще плохо были знакомы, а потом я тебе несколько дней назад об этом говорила. Ты мне ничего не ответил. Я была уверена, что тебе это известно и ты не возражаешь, и Миле говорил мне, что у него твой ключ и разрешение брать машину. Он в Соленое ездил на свидания к почтальонше.

— Не представляю, как мне ее теперь чинить. И на чем обратно ехать.

— Собираешься уезжать?

— Я уже здесь три недели, отпуск кончается.

Она взялась за коляску другой рукой, в темноте нашла его ладонь. Он не противился, но и не ответил на пожатие. Кругом непроглядная тьма; фонарь у входа сиял далекой красной звездой. Сейчас никто не мог их видеть; только ему мешало это их сходство с супружеской четой, вышедшей с ребенком на вечернюю воскресную прогулку.

— Ты на меня сердишься за тот вечер?

— Нет. Что мне сердиться?

— Причины для этого есть. Наверное, тебе не слишком приятно было в обществе этих юнцов.

— Чепуха! В конце концов, виноват мой возраст, а не их, и если тут и надо кого-то винить, то, скорее всего, меня, а не их или тебя.

— Нет, я себя ужасно ругаю. Не надо было тебя с ними знакомить и тащить развлекаться. Но самое ужасное то, что я вытворяла потом. Я боялась, ты вообще после этого не захочешь меня видеть. Вчера целый день не смела тебе на глаза показаться, а ты не приходил. Не хотел со мной встречаться?

— Да нет. Меня милиция задержала. И даже заставила выступать свидетелем в тяжбе между Капитаном и дядькой Филиппом. Я теперь совершенно не уверен в том, не травит ли и в самом деле Капитан своего соседа.

Она его не слышала, занятая своими мыслями. Они повернули назад. Теперь она толкала коляску левой рукой, правую положила ему на плечо.

— Я хочу, чтобы ты меня понял. Я должна была как-нибудь разрядиться, чтобы не взвыть в голос. Ты слышал, что я развожусь? Только с этим уже все кончено. В тот самый день, когда мы вернулись с пляжа, я нашла судебное извещение о состоявшемся разводе. А молодые люди из той компании — его друзья, с которыми мы чуть не ежедневно проводили время. Мой муж несколько лет был шефом джаза, и в нем играли Дракче, тот рыжебородый, Столе и другие; ты их, наверное, и не запомнил. Понимаешь?

— Понимаю.

— Нет, это еще не все! Бракоразводный процесс длится уже давно. Я не могла больше оставаться с ним под одной крышей, а деться было некуда, разве что уехать сюда, к родным. Помимо всего прочего, здесь, в Новиграде, есть детский санаторий. В Белграде врачи советовали мне обратиться сюда, хотя и не верили в успех. Но я все-таки надеялась. Я думала, что, если устрою ее в санаторий, это будет хотя бы временное решение проблемы, пока я что-нибудь соображу. Я была с ней в Новиграде до приезда сюда и потом еще возила ее, последний раз, когда на пляж опоздала. Ее снова обследовали и окончательно отказались принять, заявив мне без обиняков, что никакой надежды на улучшение нет — это должно было быть ясно и белградским врачам — и что везти ее к ним не имело никакого смысла.

Они подошли к гостинице и снова оказались в свете фонаря. Стол и стулья, покинутые посетителями, были отданы в аренду оседавшей на них на ночь росе.

— Мы думали, она перенесла детский паралич, и надеялись на улучшение. Все оказалось гораздо хуже и безнадежней самых страшных предположений, которые мы долго гнали от себя и в которые долго не хотели поверить!

Она нагнулась к коляске и откинула занавеску. У ребенка была ненормально большая срезанная голова идиота и темная, синюшная кожа.

Джина опустила занавеску и уткнулась головой в его плечо.

— Днем я с ней стыжусь показываться. Ни на море, ни на солнце ее не вывожу. Только ночью вот так, когда не видно, и занавеской еще от любопытных закрываю.

XL

Утром, встав с постели и выглянув в окно, он увидел ее на берегу. Волосы ее трепал ветер, юбка обвивала стройные ноги.

Старый Тома уже вышел в море за своими сетями — лодки его не было на причале. Капитанский баркас рассыхался, оставленный хозяином после прошедшей бури под солнцем. Даже собаки еще не выходили со дворов. Только вода в источнике мерно журчала, лепеча своей струей.

Они отправились к самому дальнему заливу. Она несла виноград, персики, еду и питье на целый день. Они то пускались наперегонки, то плелись по песку ленивым шагом, то заходили в море, барахтались и брызгали друг в друга водой.

А потом, неподвижные, лежали на солнце. Он был готов отдаться ей во власть и все забыть.

— Я счастлива! — проговорила она, склонив голову к его плечу. Он лежал с закрытыми глазами в сонном забытьи. — Мне давно не было так хорошо. Лежи, лежи спокойно; не надо мне отвечать. Просто у меня потребность высказаться. Знаешь, — сказала она, — когда ты будешь уезжать, я поеду с тобой. Я так ночью решила… Малышку оставлю здесь на бабку и Миле. Говорят, завтра он выходит из больницы. Ничего ему не сделалось, только нос перебил да ухо порвал. Бабка все равно с места не может тронуться, а теперь и Миле, такого изукрашенного, меньше будет на сторону тянуть… Мы с тобой переберемся в Новиград. Поживем там дня два, пока машину починят, а потом можно кругом через горы. Я той дорогой ездила когда-то. Там в стороне есть старый заброшенный монастырь. Мы обязательно остановимся в этом монастыре и переночуем по отдельности в старой монастырской гостинице. И может быть, ночью, когда все утихнет, я неслышно приду в твою келью… В Белграде поедем прямо ко мне. Муж написал, что пока уступает мне квартиру; он получил ангажемент и надолго уехал за границу, да и тебе, насколько я знаю, некуда деться.

— С чего ты взяла?

— Мне кажется, ты в ссоре с женой.

— Почему ты так думаешь?

— Мне Миле сказал.

— Миле? А ему откуда это известно?

— Не знаю. Может, он читал твои письма. Они приходили и уходили через его руки.

— Что он еще тебе сказал?

— Ничего особенного. Что ты накануне развода, что у тебя взрослая дочь, уже замужем, что ты недавно вернулся из-за границы, что, судя по всему, ты профессор университета или что-то в этом роде и вполне состоятельный человек. Вот примерно и все, что сам он понял и что мог мне пересказать.

— Когда же он это тебе рассказывал?

— Ах, давно. Кое-что сразу, как я приехала, кое-что потом, когда я спрашивала. А что, разве пора идти? Который теперь час? — забеспокоилась она, увидев, что он полез за часами, спрятанными в сандалии. — Мне кажется, мы только что пришли.

— Не надо было так задерживаться по дороге. Сейчас уже больше двенадцати, а обратно идти целый час.

Поднялись. Она застегивала босоножку, опираясь на его плечо.

— Я что-нибудь не так сказала? — спросила она.

— Нет, почему!

— У меня такое впечатление, что ты как-то сразу сник.

— Бывает. Придет что-нибудь на ум и не отпускает.

Узкой тропой пробирались они один за другим через лес; он шел впереди, придерживая ветки. Разговаривать они не могли. Итак, ей известно было его имя, звание и, вероятно, еще многое другое уже в тот день, когда он впервые увидел ее на пляже у села и считал, что они незнакомы. Выходит, и здесь, в то время, как он чувствовал себя свободным и раскованным, вдали от любопытных глаз, он находился под неусыпным контролем, наблюдением и надзором. Он сам себе напоминал подпольщика, что, пробираясь неузнаваемо переодетым к месту тайной явки закоулками маленького городка, мнит себя надежно законспирированным, в наивном заблуждении не ведая того, что о прибытии его в городке знает любой ребенок, а горожане из-за занавесок пристально следят за каждым его шагом.

Они дошли до места, где обыкновенно расставались: он спускался вниз, в село, она поднималась к дороге.

— Что ты будешь делать днем?

— Не знаю. Посплю, потом почитаю. Что-нибудь в этом роде.

— А вечером? Не хочешь зайти за мной, пройтись, как тогда?

— Не думаю, не уверен. Если покончу с деловыми письмами, которые я все откладываю.

Она не сдавалась. Прощаясь, притянула к себе, обвила его шею руками и, показавшись вдруг ему слишком тяжелой и полной, словно кляпом, залепила ему рот влажным, удушающим поцелуем. У него перехватило дыхание, и, едва высвободившись из ее объятий, он жадно глотнул воздуха.

— Милый! — сказала она. — Нам будет так хорошо вместе. Из нас выйдет чудесная, чудесная пара.

XLI

В комнате на столике его дожидалось заказное письмо. Сельская гостиница была все еще закрыта, и почтальон Гайо принес письмо Стане, пока он был на море. Прежде всего он вытащил чемодан из-под кровати и сложил в него большую часть вещей. Кое-что из оставшейся одежды, бритвенный прибор, пижаму и другие необходимые мелочи он упакует в последний момент, перед самым отъездом. Потом, одетый, вытянулся на кровати и только тогда взялся за письмо. На нем был хороню знакомый ему штемпель института. Он закурил сигарету, вскрыл конверт и принялся читать. Письмо было кратким. Ему сообщали, что, принимая во внимание их многолетнее сотрудничество и ввиду неожиданно открывшихся перспектив, институт может предложить ему заключение договора об обеспечении его двухлетней стипендией в стране и за границей и дополнительными средствами на дорожные издержки, обязуя в свою очередь его не позднее года по истечении настоящего договора представить статью для готовящегося академическим изданием труда по эстетике и истории искусства под названием «Общее введение в искусство» произвольного объема (но не менее, однако, трехсот страниц, не считая иллюстраций).

Его просят безотлагательно ответить на их запрос и по возвращении в Белград явиться лично для более конкретных переговоров, а также для того, чтобы институт мог принять надлежащие меры в связи с предстоящей поездкой.

Он положил письмо на стул рядом с собой. Неплохо! И главное, так своевременно! Чемодан и сумка у него наполовину собраны, и вот теперь счастливый случай дает ему возможность поднять паруса и, покинув здешние воды, выйти на широкий простор открытых морей. Это был прекрасный повод как-то упорядочить отношения с женой, избежать напрасных объяснений и скандалов и предоставить всемогущему времени наряду с другими более значительными проблемами глобального масштаба окончательное решение и их семейного вопроса. Это был предлог освободиться, хотя бы на два года, от всех и всяческих обязательств, от которых он напрасно бежал в эту глушь, чтобы и здесь запутаться в них, как рыба в сетях дяди Томы. За два года его успеют позабыть все, кто в самом деле был к нему привязан, а также и те, кто держался за него по привычке, а он, впервые в жизни сам себе хозяин, станет вольным скитальцем, свободный и ничем не связанный, кроме своего собственного «я», от которого нет нигде спасения.

Спал он глубоко и спокойно и проснулся поздно. Кто-то его спрашивал, снизу доносились голоса. Он выглянул в окно и увидел Джинино плечо и подол платья, вздувшийся флагом на ветру. Обрывок услышанного им разговора заставил его заторопиться вниз.

Джины уже не было; исчезла за калиткой. В коридоре ему встретилась Стана — лица ее он не видел, но мог догадаться, что оно выражало. Он прошмыгнул мимо нее, словно напроказивший мальчишка мимо сердитой матери, опасаясь, как бы она не наградила его оплеухой на ходу. И она не замедлила послать ему вдогонку:

— Послушай! Не смей больше приводить ко мне в дом эту Томину кобылицу! Если хочешь под моей крышей оставаться! — прибавила она и с треском захлопнула кухонную дверь.

Когда он выскочил из калитки на берег, в ушах еще гудело от этого удара. Джину он нашел возле источника; подперев голову руками, она сидела, задумчивая и грустная.

— Прости ее! — просил он прощения за Стану. — Несчастье сделало ее такой резкой и грубой.

Она отмахнулась.

— Не стоит говорить об этом. Это не важно. Не надо было мне приходить, но я должна была тебя увидеть. Я тебя с пляжа звала, но ты не отзывался. Пошли?

— Куда?

— Хочешь, в море пойдем? Я выпросила у деда Томы лодку и сети. Мы тут, неподалеку. Завтра шторм будет.

Она сняла босоножки и шла босая, держа их в руке. И, волоча ноги, совсем как ходят местные, с веслами на плече, повязанная платком, напоминала рыбацкую жену.

— Ты умеешь грести?

— Не волнуйся. Я деду Томе помогала, когда была вон как тот мальчуган.

Он тоже разулся и подвернул штаны. Взвалил на спину сети, перетащил их в лодку, отвязал ее от причала и вывел на веслах в залив. Потом остановился и завел мотор. Женщины во дворах занимались будничными хозяйственными делами. Дети и собаки, утомившись, сидели на порогах домов. Куры собирались отправляться на насест. Тени длинными дорожками стелились ближе к жилью. Море было тихое, теплое под рукой. Лодка слегка покачивалась на волне, шлепавшей ее по бокам.

Мотор послушно заработал, и лодка пошла к устью залива.

— Поверни налево, к нашим пляжам.

Он не сразу послушался ее. Ему хотелось еще раз увидеть залив, село, пляж; охватить взглядом все побережье целиком, в душе уже прощаясь с ним. В конце концов, если отбросить мелкие неприятности и подвести итоги, ему было здесь не так уж плохо. Он отдохнул, окреп, набрался сил и сейчас был совсем не тем, каким сюда приехал. Лучшей подготовки для предстоящей работы и поездки невозможно было бы и придумать.

Она сидела перед ним, закрытая своей тенью, не снимая платка, чтобы ветер не трепал волосы. За ее спиной возвышались две груды сетей, нос баркаса поднимался к солнцу, медленно клонившемуся в море. Он закурил сигарету, предложил ей. Покачав головой, она отказалась. Он сунул пачку обратно в карман. Описав полукруг, повернул лодку влево к берегу. Тремя рядами вставали перед ними зазубренные горы; ближние — темные, дальние — светлые, призрачно-туманные. На первом плане — церквушка с колокольней, нанизанный ряд белых каменных домов, маслиновые рощи, серебристыми волнами переливающиеся под ласковым ветром, выступающие в море утесы и между ними песчаные бухты.

Заглушили мотор. Она перешла на середину лодки и взялась за весла; перелезая через ее скамью с кормы на нос, он почувствовал к ней острую жалость. Завтра или послезавтра он уедет и оставит ее одну — выбираться отсюда и выпутываться из всех своих неурядиц и невзгод. Он нагнулся, поднял ее голову и поцеловал в лоб. Она не двинулась и не проронила ни звука; только закачалась лодка и волна плеснула в борт. Может быть, она догадывается о том, что предстояло? Или… или, может, и она уже прочла письмо, полученное им сегодня?

Солнце быстро уходило в море. Он спустил сеть в потемневшую воду, словно якорь корабля, встающего в заливе на ночь. Она ритмично и тихо гребла, чуть касаясь веслами поверхности воды; он, возвышаясь над ней, стоял на носу. Они запаздывали; день был на исходе. Солнце совсем уже скрылось, когда он привязал грузило к концу сети, которое должно было увлечь ее на дно. Камень белой рыбой исчез в глубине. Он подождал, пока разойдутся и улягутся круги. С делом было покончено: можно было возвращаться.

Он снова перелез через ее скамейку, и снова закачалась лодка, но целовать ее на этот раз он не стал. Прошел мимо нее и не притронулся. Завел мотор и повернул баркас обратно, к заливу, вдоль берега, мимо бухт, под стенами отвесных скал. Быстро смеркалось; сам баркас, казалось, спешил дойти до причала. Освобожденный от тяжести сетей, нос еще сильнее задрался к небу. Луна не вышла; только огонек его сигареты мерцал в темноте. Была уже черная ночь, когда они подошли к берегу и высадились.

Привязали лодку к причалу; весла и мотор отнесли на двор к старому Томе и оставили там среди груд сетей, поплавков и канатов. На втором этаже горел свет, но никто не подал им голоса. Не подали голоса и они. Он проводил ее до дому, она поднялась по лестнице, и он услышал, как она заперла за собой дверь. Он зашел за угол и, нащупав в темноте дверцу машины, открыл ее и включил фары. Осмотрел все, что можно было увидеть в свете фар и карманного фонаря, включил мотор, проехал несколько метров и поставил машину на место. Колеса не заедало, мотор работал без перебоев. Он мог рассчитывать на то, что ему удастся без особых осложнений доехать до ближайшего города.

XLII

Хозяйку он застал на кухне. К его удивлению, она приветливо поздоровалась с ним и была предупредительней, чем все эти последние дни. В глиняных закопченных плошках, только что снятых с огня, на столе дожидался его ужин. Стана, заняв свое привычное место, стояла напротив него, прислонившись к темному приземистому буфету. Пламя керосиновой лампы трепетало под налетающим из окна ветерком и играло прядью паутины, висящей между почерневшими толстыми балками.

Кухня вымыта и прибрана. Стол застелен свежей скатертью. И сама хозяйка в чистой, только что надетой кофте, повязанная новым, непривычно светлым платком. Она была настроена общительно и задавала вопросы, когда гость умолкал. Видимо, приметила, что он собрал чемодан, а может, и читала письма, которые он в нем держал.

Все было снова мирно и тихо в тот вечер. И снова умиротворением и покоем старых голландских полотен повеяло на него, как в те первые дни, от бесхитростной простоты этого сельского дома.

Стана подала ему миску простокваши и тарелку с домашним серым хлебом.

— Это Божина дочка, — выдохнула она наконец из себя.

Он не сразу понял, кого она имеет в виду.

— Дочка Божи, Томина сына, который переселился в Воеводину, — пояснила Стана.

— Красивая! — сказал он, не зная, что ответить.

— Красивая! — согласилась с ним Стана. — В деда и в отца пошла, — прибавила она на этот раз без ненависти. — Да не в одной красоте счастье. Говорят, это у нее второй муж, с которым она расстается, да и какого она ребенка родила, ты, наверное, видел.

— Видел!

— Так им на роду написано несчастье приносить. И Миле недаром тебе машину разбил, он тоже из их породы.

Она убирала посуду со стола. Он поднялся, направляясь к дверям.

— В гостиницу собрался?

— Нет. Там закрыто. Хочу проверить, надежно ли мы лодку привязали. Как бы ночью бури не было.

— Не будет. Небо чистое. Завтра заштормит.

Луна все еще не вышла, и песок освещали полосы света из окон. В открытые двери бывшей мельницы, не имеющей окон, летели крики вдовы, распекающей своих непослушных детей. Но обычная ее дневная озлобленность сейчас сменилась доброй шаловливостью — это вдова окатывала своих отпрысков водой, купая их в чане. Свет горел и в доме Давида, поденщика, ежедневно уходившего на рассвете со своими четырьмя сыновьями на нелегкий заработок и возвращавшегося только к ночи. Из соображений экономии и ради продления отдыха эти два окна наверняка потухнут первыми в селе. Последним погаснет и первым загорится светильник у старого Томы — мучаясь ревматизмом с вечера и пробуждаясь от бессонницы до света, он, не дав остыть своей коптилке, уже снова тянулся зажечь ее, чтобы, вырвавшись из тенет черных мыслей, вернуться к реальности рыбацких сетей.

Капитан Стеван, закончив ужин на террасе и томясь бездействием по причине закрытия питейного заведения и за отсутствием привычного общества, размахивая руками, словно сыч крыльями, под покровом темноты устремился куда-то в ночь. В доме делопроизводителя косоглазо глядели в темноту неодинаковыми огнями два крайних окна, и из более светлого, принадлежащего дядьке Филиппу, рвалась наружу громкая иностранная речь, которую делопроизводитель не понимал и не слушал, но из желания придать себе ученую важность в глазах своих и окружающих пускал на полную мощь. Выше, в разбросанных над дорогой сельских домах, тусклыми звездами мерцали огоньки, и у Миле светилось окно в одной из комнат, где Джина, раздеваясь ко сну, может быть, склонялась сейчас над колыбелью своего несчастного ребенка.

Он вернулся, старательно обходя растянутые сети. Калитка по обыкновению не была заперта, но свет в доме погашен. Он чиркнул спичкой и стал подниматься. Под дверью Станиной комнаты виднелась полоска света, указывая ему путь.

— Кто там? — подала она голос на скрип его шагов.

— Это я, Саша!

Дверь открылась, и его ослепило светом.

— Ты? Что-то ты сегодня рано!

— Сложиться хочу. Утром мне еще придется с сетями стариковскими возиться.

— Уезжаешь, значит? Прямо завтра?

— Пора. Мой отпуск кончился.

— Недоволен отдыхом?

Никогда прежде не открывала она дверь этой комнаты. Белая разобранная постель, простой деревенский комод и зеркало над ним, перед которым она только что расчесывала волосы. Она стояла в нерешительности с керосиновой лампой в руке.

— Видно тебе или посветить? — спросила Стана и поставила керосиновую лампу, дрожавшую в ее руке, на край комода посредине между ними. Она трепетала, как пламя керосиновой лампы за стеклом.

Никогда раньше не приходилось ему видеть ее волосы — черные, но уже тронутые на висках сединой, зачесанные за уши и стянутые на затылке узлом. Она уже сняла с себя кофту и в свете лампы, ярко высветлявшей белизну простынь за ее спиной и ее оголенные плечи, тряслась, словно от холода, в своем фланелевом, грубом, как арестантская роба, в черно-белую полосу, черным кантом подрубленном исподнем. Худая жилистая шея, по-мужски мускулистые руки, и под белой кожей разветвления синих вен. Только кисти рук загорели под солнцем и казались одетыми в перчатки.

— Я тут причесывалась как раз, — проговорила она, нерешительно поднимая руки к голове и поневоле открывая темные подмышки.

— Спасибо, Стана! — ответил он мягко, отступая назад. Она стояла перед ним, вписанная в раму дверей. — Я и так могу. Привык в темноте.

Он отступил еще на шаг и, словно уходя со сцены, начал подниматься вверх по лестнице.

Он открыл и закрыл свою дверь и, усмиряя свое взволнованное дыхание, прислушивался к тому, как внизу, боясь скрипнуть, тихо-тихо, как вздох, осторожно затворилась дверь.

Было грустно. Не зажигая огня, он подошел в темноте к окну и некоторое время стоял так, глядя в ночь. Потом, одной рукой, откинув крышку чемодана, выгреб второй из шкафа все, что ему попалось, и, свалив в кучу, закрыл чемодан. Лег, вытянувшись, и засмотрелся в потолок, на котором играли легкие отсветы вышедшей наконец луны.

Он поднялся до восхода. Подернутое сизой дымкой, село еще не просыпалось.

А тот, кто уже бодрствовал, обходился без огня в ожидании того большого света, который вскоре должен был пролиться с небосвода. Песок сырой, словно с него только что схлынуло море, и плотный, словно укатанный катком. Он сел ждать у источника; всходило солнце.

Она появилась с той стороны, откуда он меньше всего ее ждал, от дома деда Томы, в брюках и дедовской штормовке, доходящей ей до самых колен. На плечах весла.

— Может шторм разыграться. Вот, тебе дед Тома послал.

Скинув весла, она сняла с плеча брезентовую накидку и протянула ему.

— Спасибо, не надо. Я с собой взял пуловер.

— Возьми на всякий случай. А то еще промокнем.

Они вынесли со двора мотор, канистру с бензином, мешки для сетей и все это перетащили к морю, неслышно затаившемуся в сонной неге. Она сняла канатную петлю с кнехта и вскочила на нос лодки. Устанавливая мотор, он прищемил себе палец, потом долго мучился с веревкой, которую вчера неловко привязал к причалу. Наконец они были свободны. Она потихоньку гребла. Они отходили от берега. Только тогда искоса, сбоку их осветил первый луч солнца.

Мотор ни за что не хотел заводиться. После неоднократных попыток он слишком сильно дернул за шнурок: шнурок оборвался, а он об корму рассадил в кровь прищемленный палец. Стал отсасывать кровь.

— Не торопись! — успокаивала она его. — Время еще есть, успеем… Вчера ты заводил мотор в машине.

Он не отвечал, продолжая отсасывать кровь из поврежденного пальца. Левой рукой проверял пуск мотора.

— Я боялась, что ты уедешь, не попрощавшись. Не знала, застану тебя здесь утром или нет. Оттого и поднялась так рано.

Он открыл кран, намотал на руку шнурок, дернул, и мотор заработал. Дал газу — и с разговором было покончено: за шумом мотора нельзя было услышать самого себя. Баркас подскакивал на волнах, их окатывало солеными брызгами. Каравай солнца выкатился из-за гор, прокладывая путь потокам холодного воздуха, устремившимся вслед за ним. Море подернулось зыбкой рябью и на глазах посерело.

— Шквал!

Джина его не расслышала. Она сидела на носу, чтобы лодка не так выскакивала из воды, и, подперев голову руками, задумчиво смотрела вдаль.

Между тем крепчавший ветер порывами налетал на море и, нагоняя мелкую волну, срывал с нее пенные барашки и разносил водяную пыль. В бухте, мимо которой они проходили, море клокотало, словно кипящая вода в котле.

Надо было вернуться и переждать, пока солнце нагреет воздух над морем и, остановив коловерть воздушных потоков, усмирит разыгравшийся шквал. Но его подгоняло нетерпение. Ему хотелось скорее вытащить сети, отдать их старику, распрощаться со всеми и уехать. Из Новиграда он пошлет телеграмму в институт, принимая их предложение и сообщая о своем приезде, и постарается там же или в каком-нибудь ближайшем городке починить машину настолько, чтобы на ней можно было добраться до Белграда.

По ее лицу, словно крупные слезы, сползали водяные капли. И он, сидя на корме, промок насквозь. Дав ей знак спуститься, он сел на дно лодки и, вытащив из-под скамьи брезент, укрыл им ее и себя. Освобожденный от тяжести нос теперь еще выше выскакивал из воды, и баркас с размаху грузно оседал на волны. Брызги застилали глаза, и он управлял им вслепую. Вздымаясь над ними, волны перехлестывали через борт, так и норовя остаться в лодке, а водяная пыль грозила закупорить подсос и заглушить мотор.

Она переползла к его ногам и примостилась между ними.

— Сейчас пойдем к берегу под укрытие. Там будет легче! — прокричал он ей на ухо, ощущая совсем близко теплоту ее лица.

Они шли под самыми утесами, защищавшими эту часть моря от северного ветра. Он сбавил скорость, не давая баркасу прыгать по волнам, и теперь он словно брел на ощупь. Вошли в маленькую бухту, и, опасаясь бокового ветра, который снова мог настичь их на открытом месте, он заглушил мотор и направил лодку в глубь затона, под своды нависающих скал, образовавших некое подобие пещеры, где днем, он видел, вились стаями птицы. Сейчас здесь только тихо шлепала в скалы вода, полоща бурый мох, принесенный приливом. Надежно спрятанные в укрытии, они смотрели из-под навеса скал, как снаружи, собирая море складками, свирепствует и мечется ветер. Лодка мерно покачивалась на месте. Сквозь прозрачную воду видно было дно с колыхавшимися в ритме волн длинными травами.

— Мы сильно задерживаемся! — пожаловался он. — Пока вытащим сети и вернемся, будет десять.

— Какая разница? Куда нам торопиться? Все равно мы до полудня провалялись бы на пляже.

— Дед Тома будет волноваться, что нас долго нет.

— Не будет. Он поймет, что мы пережидаем ветер.

Ее бил озноб. Из-под кормы он достал мешок и дал ей закрыть ноги. Вид у нее был страдальческий.

— Давай все-таки выйдем! — сказал он. — Вроде бы чуть отпустило. Да и сколько вообще можно ждать? Хоть отогреемся на солнце.

— Как хочешь, но при таком ветре трудно будет вытаскивать сети.

Он потянул за шнурок и запустил мотор. Сколько мог, держался под защитой скал, но стоило лодке уйти из-под укрытия, как в наказание за излишнюю поспешность на них в свирепой ярости обрушились волны и ветер. Он сбавил ход и, подставляя баркас кормой к порывам шквала, наискось, избегая встречи о валами, пересекал заливы. Так их меньше окатывало водой, и только ветер с налету окроплял их лица солеными каплями, словно дождинками, падавшими с чистого неба. Лодка под ними мелко подрагивала от напряжения.

Они одолели, пересилили бурю! И эта покорность мотора и лодки, послушно его воле рассекавшей море, которое смирялось, подобно норовистому коню под сильным и опытным наездником, наполняла его, хотя и занятого мыслями о предстоящем отъезде, ощущением собственного превосходства и льстило его мужскому тщеславию. Выстоять наперекор штормам, бурям, волнам и течениям. Сознавать, что и эти стихийные беды составляют часть нашей жизни и поэтому невозможно себе ее представить неизменным движением по прямой. Порой приходится лавировать под воздействием противоположно направленных сил; важно не терять из виду цель — белую отметину поплавка, что маячила сейчас вдали, указывая ему то место, где вчера он забросил сети. Идти к ней напролом значило подставить лодку под лобовые удары ветра и волн, замучить мотор и снова промочить насквозь и ее и себя. Искусно избегая столкновения с порывами ветра и волн, поворачивая к ним лодку кормой, он скорее достигнет цели. В его годы было бы смешно надеяться на то, что он начнет какую-то другую, отличную от прежней жизнь. Итак, опять борьба и утешительное и примиряющее сознание познанной необходимости.

Поэтому следует винить не столько окружающую действительность и общество, сколько самого себя в том, что, оказавшись недальновидным кормчим, он поддался соблазну несбыточных иллюзий и убаюкивающего самообмана и забыл, что бури и невзгоды составляют непременную часть жизни, как облака — часть неба. Освобождение обретается только в отпоре и в борьбе, а победа — в труде и осуществлении замыслов. Мудрость — это вершина наук: свободу и жизнь получает лишь тот, кто каждый день идет за них на бой — вспомнил он Гёте. И присмотрись он внимательнее и беспристрастнее к своему недавнему состоянию, может быть, он нашел бы несравненно больше оснований для недовольства самим собой, чем другими, и утвердился в сознании того, что шипы и тернии на нашем пути создают не столько встречные течения и расставленные силки, сколько потеря ориентира и цели, что сам он в своих плутаниях попался в сети, которые сам себе расставил. И стоило ему преодолеть душевную леность и мертвенность духа и начать распутывать клубок сбивчивых мыслей, как он снова увидел перед собой цель и, более того, пути для ее достижения.

Нас всюду окружают люди, и законы жизни везде одинаковы. Препятствия и соблазны поджидают его и в путешествиях, которые ему предстоят. И только от его настойчивости, воли, упорства и веры зависит, сумеет ли он достичь цели.

Джина подавала ему знаки рукой; они приближались к поплавку, белеющему на поверхности моря. Он сбросил газ и направил лодку к нему. Она перебралась на нос, легла и, свесившись за корму, пыталась поймать поплавок. Но не смогла: ветер отнес их в последний момент. Попробовал и он дотянуться до него с кормы; поплавок выскользнул, словно рыба, у него из рук и вот уже запрыгал на пенном следе лодки, радуясь своей изворотливости.

Он резко развернулся и, подставляя лодку носом под волну, принял в лицо заряд ветра. Ослепленный, закрыл глаза; поплавок снова был далеко. Он сделал круг в обход белеющей отметки и укротил мотор, чтобы успеть ее схватить. На этот раз он слишком рано сбавил скорость; течение и ветер пронесли баркас мимо, оставив поплавок далеко в стороне. Он вставил весла в уключины; Джина молча наблюдала за ним.

Изо всей силы налегал он на весла; но лодка не сдвинулась ни на пядь. Упираясь в них, словно в парус, ветер уносил баркас в открытое море. Взмах весел перед новым рывком — и их отбрасывало назад на несколько метров, сводя на нет его усилия. Он нагнулся и достал со дна лодки сачок, похожий на тот, каким дети ловят бабочек. Передал его Джине, а сам стал заводить мотор. Но мотор, слабо кашлянув, замолк.

— Ты подвод бензина открыл?

— Да!

— А подсос?

— Тоже!

— Горючее у нас не кончилось?

— Только этого недоставало! Нас бы отнесло тогда в Италию.

— Вот и прекрасно! По крайней мере вместе бы там побывали.

Что, она читала последнее письмо, которое ему пришло, или угадывала его мысли и планы? Но на выяснения у него не было времени. Положение становилось критическим. Бензина, к счастью, оказалось достаточно и в моторе и в канистре. Вероятно, замаслилась свеча и не давала искры, но голыми руками вывернуть он ее не мог, а ключ нашарить в ящике с инструментами ему никак не удавалось. Поплавок уже чуть виднелся вдали. Джина сидела задумчивая и безучастная. Он попробовал было ей улыбнуться, но получилась натянутая и кислая гримаса. Он дернул еще раз пусковой шнур, прибавил газу и открыл подсос. Мотор рыкнул и заработал со всей силой, так что лодка взвилась на дыбы, словно пришпоренный конь. Он одобрительно, как живого, похлопал мотор ладонью и направил лодку к берегу.

Теперь Джине удалось с первого раза поймать поплавок; он бился рыбой в сетке сачка. Боясь упустить его снова, он на него навалился всем телом и быстро заглушил мотор.

— Ух! — отдувался он. — Попался наконец!

Крепко, словно якорную цепь, держал он в руке веревку с поплавком — это было начало сети. Привязал ее к кольцу на корме и сбросил с себя брезентовую накидку. Ветер слабел, и им становилось теплее. Затем снял с себя пуловер, чтобы легче было тащить сеть. Перебрался на нос; Джина перешла на корму. Мимоходом дал ей шлепка. Но она не проявляла желания к шуткам, оставалась такой же серьезной.

Сказать ей сейчас, что не позднее чем через два часа он собирается уехать отсюда? Или сообщить ей это у причала, непосредственно перед отъездом? Или вообще исчезнуть, не прощаясь, по курортному обыкновению, не считая себя обязанным оповещать о своих планах случайных и мимолетных знакомых. И у него перед ней не было никаких обязательств, но было бы все же нелепо и жестоко просто исчезнуть; это напоминало бы бегство и изобличало бы его в том, что все же он чувствует какой-то долг по отношению к этой столь неожиданно возникшей связи, наполнившей теплом отшельническое уединение, на которое он себя добровольно обрек.

— В Италию мы уже не попадем, как видишь! — сказал он, но, заметив, что она чуть не плачет, добавил: — Во всяком случае, на этот раз. — И снова у него недостало смелости договорить до конца.

Он тащил веревку с носа, и ветер трепал его волосы и полотняные брюки. Подтянул лодку к сети; поднятая со дна, она теперь повисла у него на руках всей своей тридцатиметровой длиной, унизанная мелкими свинцовыми грузилами и большими камнями по краям. Он с силой упирался, словно вытаскивал из глубокого колодца тяжелую бадью с водой. На поверхности, подобно руке утопающего, схватившейся за кинутую ему веревку, показалось начало сети. Он вытянул камень, и сразу вслед за ним из воды показалась первая рыба — скорпена надутая и красная от злости, что угодила в ловушку. Весила она не меньше трех килограммов — лучший экземпляр из всех, какие он видел за время своего пребывания здесь, — и билась и дергалась на дне лодки, разевая огромную пасть.

— Ого! — невольно вскрикнул он. — Посмотри, какая рыбина!

Она не ответила и не шевельнулась.

— Перейди на середину и возьми весла! — сказал он. — Только смотри не уколись! Она ядовитая!

Джина послушно перешла на весла.

— Правым! Правым сильнее!

Ветер сносил лодку на сеть. Он перетаскивал ее через борт, скребя по нему свинцовыми грузилами, что придавало лишнюю тяжесть снастям и не позволяло ему рассмотреть как следует улов. За первой крупной пошла все больше мелкая рыбешка, которую, однако, знатоки и рыболовы причисляют к самой ценной. С десяток красных усатых барабулек, фиолетово-серебристый морской петух, уже окоченевший, и две красивые золотистые солнечные макрели.

Стало совсем тепло. Перехватив на мгновение сеть в одну руку, он быстро стащил с себя майку и остался голым до пояса. Сверкающий и неподвижный летний день установился. Ярче заиграли краски, усиленные ослепительным светом солнца; темно-синее море, оранжево-красные стены утесов, ядовитая зелень растительности и серебристый блеск рыбы в сети. И Джина сняла с себя штормовку и отбросила ее на корму.

Снизу, из глубины, неясным мерцанием под голубой кисеей воды к поверхности поднималось нечто невиданных им до сих пор размеров и очертаний. С веерообразной головой, сужающееся к хвосту, похожее больше всего на гигантскую бабочку. От напряжения у него ломило спину. Упираясь ногами в борт и обдирая ее деревянный край, он втаскивал снасти в лодку. Не глядя на мелких рыбешек, вытрясенных из сетей, он неотрывно смотрел на белеющее в воде чудо. Теперь и Джина смотрела в воду.

— Дай мне сачок. Кажется, попался здоровенный скат.

Добыча была уже близко к поверхности. Он придавил сеть ногой, чтобы освободить одну руку. Вместе с Джиной они подвели обод сачка под ската и рывком перевалили его в лодку. Где-то близко был уже и край снастей.

Скат был так огромен, что перегородил лодку крыльями, отделив их друг от друга. Снизу у него было совсем человеческое лицо — розово-белое, поварское; намалеванная клоунская физиономия, одновременно и комичная и жалкая.

— Чем он там держится?

— Хвостом. Самым кончиком!

Он поднял сеть и показал ей несколько роговых шипов, зацепившихся за ячейки снастей.

— Смотри. Стоило ему прикоснуться к сетям, и все кончено.

Море успокоилось и, очищенное бурей, снесшей с его поверхности слой застойной и мутной воды, отливало сверкающим зеркалом. Только течение медленно относило лодку от берега. Скат бился крыльями, пыхтел и стонал. Он прикрыл его мешком, чтобы не видеть этой совершенно человеческой смерти. Последняя рыбная ловля оказалась самой удачной, а день самым волнующим. Трудности придают событиям особую прелесть, и, таким образом, если взять все в совокупности, он прекрасно отдохнул, и у него нет оснований жалеть, что приехал сюда. Он загорел, окреп, поздоровел. Под натянувшейся кожей обозначились мускулы, и он снова полюбил свое тело, которое начинал было уже презирать. У него накопилось достаточно сил для предстоявшей ему большой работы, и — тут взгляд его упал на Джину, снявшую с себя брюки и блузку и оставшуюся в купальном костюме, — это тоже следует отнести к благим приобретениям. В этом было тоже что-то прекрасное, может быть, потому, что все произошло так неожиданно, когда он меньше всего мог рассчитывать на что-нибудь подобное, с естественной непосредственностью, очищенное от шелухи обычных условностей. Не потому ли здесь, на природе, она становится ему ближе и милей? Непонятно, почему он должен так спешить? Он мог бы отложить отъезд и выехать после обеда. Все равно на своей покалеченной машине он никуда не успеет добраться за сегодняшний день, кроме как до Новиграда.

— Давай выкупаемся! — предложил он.

— Здесь? В открытом море? Я боюсь, слишком далеко от берега.

— Можно подойти ближе.

— Нет, мне холодно. Я еще не согрелась.

— Ладно! Тогда сначала вытащим сети, а потом, когда прогреет, искупаемся.

Он перебирался через ее скамью. Поднял ее лицо за подбородок и поцеловал в волосы. И, зацепившись пальцем за петлю сетей, больно ударился лодыжкой об край скамьи.

— Ух! — вскрикнул он. — Убери весла в лодку. Я мотор заведу.

Они плавно скользили по безмятежной глади спокойного моря. Вторую сеть они забросили вчера в соседнем заливе, где-то под стенами скалистого обрыва. Белый поплавок, словно чайка, мерно покачивался на воде.

XLIII

Залив этот назывался Маслиновым из-за окружавшей его маслиновой рощи. Посреди пляжа там стоял какой-то таинственный дом без кровли и без окон, с узкими глазницами проемов, напоминающими бойницы. Дверями дом был обращен к открытому морю, и стены у него были метровой толщины. Это обиталище змей под бурьяном и дикими широколистными смоковницами, угнездившимися корневищами между каменными стенами, наверняка кишит клубками желто-коричневых гадюк.

Сеть закинута близко от берега. В безветрии под ярким солнцем сквозь прозрачную воду с лодки прекрасно видно, как, доставая до дна, завеса перемета от середины залива тянется к его правому берегу. Дно в этом месте песчаное, частично каменистое и поросшее морскими травами, среди которых резвятся стайки синих рыбок.

Вытянувшись на корме, Джина загорала, разнеженно лениво и сонно потягиваясь, словно большая тропическая кошка. Стекая с сетей, вода оставляла мокрые следы на досках носа и сейчас же испарялась. Свинцовые грузила позвякивали тонко, стукаясь об дно. В этой сети улов был небогатый. Сначала показалось несколько барабулек и тюлька вроде тех, что шныряли в водорослях на дне, потом два или три бычка, обглоданные муренами, которые порезали зубами сеть, прорываясь к попавшейся рыбе, а потом еще каракатица — выпутавшись из сетей, она бросилась наутек и забилась под доски на дне баркаса. Но вот в сети забарахталась рыба побольше, в фиолетовой чешуе.

— Скумбрия! — проговорила Джина и снова разнеженно и сонно потянулась.

И тут пошло. Еще одна скумбрия, большой солнечник, за ними следом зелено-желтый наездник и несколько крупных камбал, пока вдруг что-то заклинило и сеть встала намертво. Он тянул, упирался со всех сил — напрасно.

— Сядь на весла! Зацепилось за что-то.

— Спать хочется, — зевнула она. — Я сегодня рано проснулась. Что там зацепилось?

— Сеть. Никак не идет.

Она лениво, с неохотой поднималась, зевая.

— За что?

— Не знаю. Не могу разглядеть. Может, крупная рыба попалась в перемет и затащила его под камень.

— Так что же теперь делать?

— Попробуй погреби. Может, отцепимся.

Она через силу гребла, едва ворочая веслами. Он отпустил сеть, выбросив обратно в воду несколько витков, и попытался обойти подводную скалу, видневшуюся в глубине. Потом потянул, но и тогда не пошло. Лодка вернулась на прежнее место.

— Не можешь сильнее налечь? Опять нас отнесло.

— Не могу. А ты? Что ты не потянешь сильнее?

— Сеть порву. Она и так трещит в руках.

Все же он попробовал потащить сильнее. Уперся обеими ногами в борт лодки. И с носа слышно было, как рвутся петли.

— Не идет?

— Видимо, нижнюю веревку под скалу затащило.

— Спусти ее всю в воду и пошлем деда Тому вытаскивать.

— Только этого недоставало! Осрамиться совсем. И кроме того, если ее так свалить, она окончательно запутается.

— Тогда перережь и брось ту часть, которая зацепилась!

— И что тебе все в голову приходит? Как я после этого посмею показаться старику на глаза?

— Что же тогда делать? Сидеть здесь до вечера и ждать, когда нас хватятся и придут за нами?

Он озирался. В лодке не было ничего, что бы могло ему пригодиться.

— Что ты ищешь? — спрашивала она нетерпеливо.

— Багор. Или что-нибудь в этом роде, чем бы я мог достать до дна. Здесь мелко.

— Но его нет. Ты же видишь, нет багра.

Он привязал сеть к уключине, чтобы она не соскользнула обратно в воду. Снял с себя брюки и остался в трусах. Он был совсем мокрый от пота, как будто только что вышел из воды.

— Ты что? Решил купаться?

Щеки ее вспыхнули румянцем. Через каких-нибудь несколько лет они опадут, пушок над губой почернеет. Лучше всего было бы ей остаться здесь, в селе, и, приняв от Миле его заведение, хозяйничать, пока ожирение не прикует ее к месту.

— Может, удастся ее отцепить. Попробую нырнуть. Здесь не так глубоко.

— А увидишь ты там что-нибудь?

— Надеюсь. Вода прозрачная. И сверху видно.

Он осторожно спустился с борта. Вода холодная, как всегда после шквала. На секунду у него перехватило дыхание.

— Бр-ррр! — поежился он. — Поддай левым веслом. Лодку относит течением.

Он кружил на месте, стараясь не замутить руками воду, и всматривался в дно под собой. Вобрал воздух в легкие и ушел в воду, перекувырнувшись, как на турнике. Пробыл там недолго и сразу вынырнул обратно, отряхивая воду с волос.

— Видно! — проговорил он, отдуваясь. — Нижняя веревка, как я и предполагал. Зацепилась за скалу. А сейчас смотри внимательно! Берись за сеть и тащи, когда я тебе подам знак.

Он снова покружил на месте, наполняя легкие кислородом, как это делали, он видел, ныряльщики, а потом, мгновенно перегнувшись и выбросив ноги вверх, вклинился в воду, с силой отгребая руками. Мелькнули и скрылись его соединившиеся вместе ступни. Он задержался под водой дольше, чем в первый раз. Она видела сверху, как, отталкиваясь по-лягушачьи ногами и руками, он уходил в глубину, а потом выплывал, приближаясь к поверхности и глядя на нее. Вот он махнул рукой. Она потащила сеть. Закинула в лодку несколько витков, и снова заклинило.

— Один край отцепил. Еще в одном месте держит. Подожди, я отдышусь.

— Влезь в лодку! Согрейся и отдохни.

Он не послушался.

— Я сейчас. Еще немного! — сказал он и нырнул.

Ей хорошо было видно, как он, отталкиваясь ногами, быстро спустился к самому дну и кружил у скалы, белевшей внизу. Потом, глядя на нее, пошел наверх. Но до поверхности не дошел. На полпути, словно вспомнив что-то, что не успел доделать, он согнулся и повернул назад. И махнул рукой из-под воды, посылая какой-то знак, понятый ею, как призыв тащить сеть. И она потащила, закинув в лодку несколько витков, но потом опять заело. Между тем он всплывал к поверхности. Стремительно, словно выброшенный из пушки. Всплыл. Но из воды высунул только руки, судорожными движениями скрюченных пальцев подавая ей какие-то непонятные знаки. Она догадалась, что с ним что-то неладно, раз он так долго не выныривает, а смотрит на нее из-под воды, открывая словно бы беззвучно кричащий рот. Течение относило лодку в сторону. Она схватилась за весла, чтобы подогнать к нему лодку, а когда подняла глаза, он уже опустил руки и она потеряла его из виду. Она испугалась, что накрыла его лодкой, преградив ему путь к поверхности. Сдала назад, и он действительно появился на мгновение ближе к поверхности, или, может быть, ей только показалось, что он мелькнул неясной белой тенью. У нее запуталось весло. В снастях, привязанных к правой уключине. Пытаясь распутать неподдающийся узел, она сорвала себе ноготь. И, чувствуя, что потеряла непоправимо много времени, в растерянности сдернула снасть с крюка, скинув в воду несколько витков, вслед за которыми под тяжестью свинцовых грузил вся сеть из лодки выскользнула в море. Заколотился поплавок на дне, а потом, словно рыба, выскочил за борт и поплыл по воде. Его она больше не видела, не видела даже тени.

Море было спокойное, поднимавшийся бриз чуть морщил рябью голубую его гладь. На ней чьей-то сорванной шапкой, подпрыгивая на мелкой волне, уплывал поплавок.

— Саша! — крикнула она. — Где ты, Саша! Вылези ты, ради бога, вылези же наконец!

Он не мог ее слышать. И тем более ответить ей снизу, из воды. Только отзвук ее крика вернулся к ней, отраженный скалами. Она ринулась к мотору, по какому-то наитию дернула наугад за шнурок и, подгоняемая страхом, полетела к родным берегам. Одна, с сетью на носу, в которой еще трепыхался, умирая, большой скат. Забытая каракатица, выглянув одним глазом из-под дощатого настила на дне лодки, попыталась достать ее ногу щупальцем и снова забилась в темноту своего влажного убежища.

XLIV

Да будет так со всякою блохой!

Гёте. Фауст[24].

Когда примерно час спустя напуганные жители маленького рыбацкого селения, вооруженные крюками и баграми, двумя лодками двинулись на поиски сетей и приезжего, они еще издали заметили белый поплавок, который мотался под бризом по Маслиновой бухте.

Приезжего «оригинала» они увидели, когда поймали поплавок и вытащили начало сети. С неторопливой медлительностью выходил он из моря. Он стоял в воде, опустив руки по швам, точно воин, застыв по стойке «смирно». Обращенный лицом кверху, открытыми глазами он укоризненно смотрел на своих спасителей, так непростительно поздно пришедших ему на выручку. Мелкая волна, подгоняемая ветром, плескалась, перекатываясь через него и перебирая его волосы, как траву на прибрежных камнях.

Длинными крюками рыбаки отцепили от скалы нижнюю веревку снастей и потащили их в лодку. Вместе с сетью всплыл на поверхность и он и, перегнувшись, упал лицом в воду. Его подхватили под мышки и втащили в лодку. Правая нога у него запуталась в сети: нейлоновая веревка, прорезав кожу, вонзилась в тело до костей, затянутая вокруг щиколотки петлей его отчаянными попытками вырваться из нее и дотянуться головой до поверхности.

До расследования отвязывать его не стали. Положили на снасти на носу, рядом со скатом и прочей еще не выбранной рыбой и, не имея ничего другого под руками, накрыли той же сетью. Он смутно различался под ней, уже покрытый мертвенной желтизной.

МРЕЖЕ. Перевод Т. Вирты.

Примечания

1

Все произведения, включенные в настоящий сборник, опубликованы на языке оригинала до 27 мая 1973 г.

Произведения, отмеченные знаком *, были опубликованы в переводе на русский язык до 1 июня 1973 года.

2

Стадион и парк в одном из центральных районов Белграда.

3

Ерих Кош, Taj проклети занат списателски, Нови Сад, «Матица Српска», 1965, с. 48.

4

Ерих Кош. Taj проклети занат списателски, Нови Сад, «Матица Српска», 1965, с. 65.

5

Подробнее о сатирических романах Э. Коша см. статью И. Радволиной «Большая забота „маленького“ человека», журнал «Иностранная литература» № 6, 1972 г.

6

Члены антифашистской молодежной организации. — Здесь и далее примечания переводчиков.

7

Сельскохозяйственные кооперативы.

8

«Пополо д’Италиа» есть? (итал.).

9

Газетами не торгуем (итал.).

10

Источник, родник (турецк.).

11

Здравствуйте!.. Доброе утро (турецк.).

12

Добрый вечер! (турецк.).

13

Житель приморского города Боки Которской.

14

— Когда должен родиться ребенок?

— Родился ребенок? (итал.).

15

«Моя жена, мои дети» (итал.).

16

Змай Йованович, Йован (1833–1898) — видный сербский поэт XIX века.

17

Абрашевич, Коста (1879–1904) — сербский пролетарский поэт.

18

Одна из центральных площадей Белграда.

19

Имеется в виду Вук Караджич — великий сербский просветитель, составитель азбуки и лексикографического словаря.

20

Перевод Н. Холодковского.

21

Омерзение (франц.).

22

Я больше не могу! Я больше не могу! Смилуйтесь, ради бога. Разве вы не видите, что я умираю! (итал.).

23

Окорок особого копчения.

24

Перевод Н. Холодковского.

Content

Эрих Кош. Избранное

Предисловие

Рассказы

Из сборника «В огне» (1947)

Из сборника «Записки о молодых людях» (1950)

Из сборника «Время: военное» (1952)

Из сборника «Лучшие годы» (1955)

Из сборника «Как волки» (1958)

Из сборника «Первое лицо единственного числа» (1963)

Из сборника «Пестрая компания» (1969)

Из журнала «Летопись Матицы Сербской» (1972)

Большой Мак (Повесть)

Удивительная история о ките огромном, называемом также Большой Мак

Сети (Роман)

Примечания