Елена Арсеньевна Арсеньева

Ключ к сердцу императрицы

(Артефакт-детектив)

В былые времена она меня любила…

Денис Давыдов

Глава 1. Клиент с ключом

— Ну вообще-то, я думал, вы авантюристка какая-нибудь, — высокомерно улыбаясь, проговорил клиент.

Лидия вскинула брови:

— Отчего же вы так думали?

Она не сомневалась, что голос ее звучит не менее высокомерно, чем голос клиента. А то и более. Во всяком случае, она старалась, как могла.

— Ну, понимаете… — Клиент смерил ее взглядом и замялся, словно многоточие поставил. — Реклама ваша… Как-то это, знаете ли… — Он пожал плечами раз, а потом и другой.

Лидия тоже пожала плечами и тоже дважды. Ей как-то приходилось слышать о нейролингвистическом программировании, и она запомнила, что среди его видов существует так называемое кинематическое. А может быть, кинетическое. А может быть, как-то иначе оно называлось, но точно на букву «К». Да не в букве дело, а в том, чтобы, в точности повторяя жесты и телодвижения собеседника, таким нехитрым кинетическим (или все же кинематическим?!) способом его к себе расположить, внушить ему полное доверие и глубокую симпатию к своей персоне. Это для Лидии было очень, очень важно, ведь сей господин — по фамилии Рощин, по имени Алексей, по отчеству Васильевич — был ее первым клиентом. И Лидия загадала: если она с г-ном Рощиным А.В. отработает как надо, стало быть, и замысел ее удастся, и дело пойдет. По принципу «хорошее начало полдела откачало»!

Но, строго говоря, Лидия очень хорошо понимала смысл клиентских нерешительных многоточий и пожатий его плеч. Сдержанная, неброская реклама, которую наша героиня разместила везде, где только позволяли ее более чем скромные средства, была лаконична: «КЛЮЧ К ТАЙНЕ». Составляю родословные, рисую генеалогическое древо семьи. Исследую историю вашего рода, семейные секреты ваших предков». Однако, на взгляд человека понимающего, за этим немногословием скрывалась масса самой завлекательной информации.

В наше время, когда множество народу вдруг дуром разбогатело и сочло, что рабоче-крестьянское происхождение для них уже неактуально и даже, воля ваша, где-то не комильфо, спрос на внушительные родословные очень резко повысился.

Генеалогический бизнес уже давно цвел просто-таки махровым цветом, в разнообразных оранжереях по выращиванию генеалогических древ трудились, аки пчелки, архивариусы всех мастей, порою не только с кандидатскими, но даже и профессорскими званиями. Однако в городе, где обитала Лидия, ниша сия еще не была заполнена.

И вот однажды, затосковав от корректорской поденщины в модном журнале «Я выбираю красивых людей!» (от их красоты уже челюсти сводило, будто от килограмма подпорченных лимонов, съеденных без сахара), за которую платили удручающе мало, да еще и уверенности в завтрашнем дне не было никакой (многолюдный штат редакции был укомплектован исключительно «своими», за которыми стояли держатели акций и спонсоры, а Лидия была «чужая», за ней никто не стоял, да и не было у нее ничего, кроме репутации блистательного стилиста — это плюс — и занудной пуристки русского языка — это минус, — но кому в наше время, когда полным-полно всяких редакторских и корректорских программ, эта репутация вообще сдалась?!), она и придумала себе маленький побочный бизнес.

Строго говоря, клиент (г-н Рощин) был совершенно прав, назвав эту затею авантюрой. У нее не было никакого доступа в архивы, не говоря уже о спецхране. Она не имела ни малейшей возможности для проникновения в те самые чужие семейные тайны, исследование которых столь залихватски пообещала своим гипотетическим клиентам.

Однако Лидия не только любила историю — она к тому же родилась на свет ужасной фантазеркой. Наверное, ей следовало бы сделаться писательницей, но вот беда: способности к сюжетосложению у нее были, мягко говоря, весьма средненькими. Она могла напридумывать массу захватывающих подробностей о жизни, манерах, страстях, поведении, одежде и быте людей, однако связать все это единым сюжетом, нанизать эти затейливо приготовленные кусочки на шампур, не побоимся этого слова, фабулы ей никак не удавалось. Познакомившись с ее попытками словотворчества и отметив восхитительную детализацию, издатели очень скоро начинали от переизбытка этих самых деталей зевать и, мысленно назвав автора занудой, писали ей «ответ с отказом» — когда любезным, когда не совсем. И в конце концов Лидия оставила мечты о том, чтобы сделаться русским вариантом Дафны Дюморье и Мэри Стюарт (это были ее любимые писательницы).

Однако, самонадеянно рассуждала наша героиня, когда обдумывала свой, выражаясь фигурально, новый бизнес, всякая родословная — это не что иное, как множество разрозненных сюжетных линий, слитых воедино мощным талантом самого гениального на свете автора — Судьбы. Лидия знала, что ей порою (а может быть, и частенько) придется напрягать фантазию, а проще говоря, привирать, однако никаких моральных препон выставлять себе не собиралась.

Она сделает все, что сможет, опираясь на максимум реальных, доступных сведений, которые предоставит клиент или которые ей удастся раздобыть. Но если дело дойдет до недоступных, придется-таки напрячь эту самую фантазию. Главное ведь, чтобы клиент получил удовольствие, читая историю своего рода. Главное, чтобы ему стало интересно. Чтобы ему было чем гордиться! И Лидия не сомневалась, что скелеты, которые воленс-ноленс прячутся в каждом шкафу, будут ее стараниями принаряжены в самые пышные одеяния!

А ее творческая, вернее сказать, генетическая лаборатория… Вход в нее будет закрыт для непосвященных. Всякое, в конце концов, ремесло имеет свои тайны, порою даже не слишком приглядные. Например, производство душистого мыла… На самом деле это ужас что такое! Менее благоуханное занятие просто трудно себе представить! И вообще «когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда»…

Если уж стихи растут из сора и не ведают в том стыда, то родословным сам бог велел, считала Лидия.

— Кстати, ваша фамилия… — внезапно раздался рядом мужской голос, и Лидия рассеянно воззрилась на его обладателя.

Где же она его видела?..

Ох ты, господи, да это же ее клиент, ее первый клиент, явившийся в ее крохотный офис, который она контрабандно оборудовала в собственной корректорской, благо была ее единственной обитательницей, а в это крыло здания, которое снимала редакция «Я выбираю красивых людей!», практически никто не заглядывал (господа редакторы предпочитали вызывать скромную корректоршу в свои кабинеты). Лидия, задумавшись об истоках своего дела, начисто о г-не Рощине забыла, а он взял да и напомнил о себе. И правильно сделал!

— Моя фамилия? — осторожно переспросила Лидия. — А что с ней такое?

На самом деле она лукавила. Она отлично знала, «что такое» с ее фамилией…

— Да ничего особенного, — сдержанно усмехнулся г-н Рощин. — Но, честное слово, не каждый день встретишь человека с фамилией Дуглас. Ваши предки были иностранцы?

Лидия Дуглас вспомнила о нейролингвистическом программировании и тоже улыбнулась, и тоже сдержанно:

— Да.

И умолкла, несмотря на то что г-н Рощин явно ждал продолжения. Но штука в том, что Лидии просто нечего было ему сказать. Поговорка о сапожнике без сапог в данном случае была весьма уместна! Об истории своей фамилии она ровным счетом ничего не знала, кроме того, что эта фамилия в свое время помешала ее деду поступить в университет, а ее прадеду она вообще стоила жизни. Собственно, это была фамилия ее отчима, Лидию удочерившего.

— Да, фамилия этакая… странноватая, — неодобрительно покачал головой г-н Рощин, так и не дождавшись рассказа о фамилии Дуглас, однако тут же расщедрился на снисходительную улыбку: — К счастью, ваша внешность внушает доверие.

Лидия в ответ тоже улыбнулась — довольно кисло, между нами говоря.

Нет, ну в самом деле, она совершенно не знала, как эти слова воспринимать. Наверное, как комплимент? В том смысле, что гладенько причесанная голова, закрученные в скромненький узелок русые волосы, круглые очки и демонстративное неприятие косметики, серая водолазка, серая же фланелевая юбка-макси и бареточки без каблуков, да еще со шнуровочкой, могли рекомендовать Лидию Дуглас с самой лучшей стороны? Г-н Рощин не мог знать, что подобный прикид (будем называть вещи своими именами!) являлся своеобразным протестом Лидии против упомянутой гламурности ее места работы. На эту самую гламурность у Лидии уже идиосинкразия выработалась; порой при виде глянцевых страниц с лупоглазыми «красивыми людьми», на которых пиджачки от разных там армани и прочих хьюго боссов сидели в точности как жокейские седла на буренках, у нее натуральные судороги начинались, — вот она и спасалась таким нехитрым образом. И была просто счастлива, что этот ее унылый вид внушил г-ну Рощину необходимое доверие для того, чтобы наконец-то перейти к делу.

— Понимаете, Лидия Александровна, я тут кое-какие справки наводил и знаю, что бизнес этот, ну, составление родословных, — штука дорогая для заказчика, а для исполнителя — хорошо оплачиваемая. А я в настоящий момент, сказать по правде… — Г-н Рощин выразительно щелкнул пальцами, и Лидия словно расслышала в этом щелканье сакраментальные фразы: «Стеснен в средствах», «Поиздержался в дороге», et cetera, et cetera… — Понимаете, вот-вот в фирме ремонт закончили, да это бы еще ничего, но у жены (у второй жены, зачем-то уточнил он с затаенной улыбочкой) был день рождения, я ей «Мазду» купил, ну а первая жена, — теперь Лидия поняла, зачем потребовалось уточнение! — узнала, разобиделась, начала сына против меня настраивать… Пришлось ей тоже срочно машину взять, «Фольксваген», а сына отправить на каникулы в Альпы, на горных лыжах покататься. Сами понимаете, расходы понес немалые. Конечно, поступления на счет идут, но у нас как раз сейчас налоговые отчисления, то да се… Ну, сами понимаете. Кроме того, я ваших способностей, качества вашей работы еще не знаю. Поэтому вот какое предложение: мы пока не станем говорить обо всей родословной, а побеседуем только об отдельном ее фрагменте. Очень небольшом фрагменте. Как вы на это смотрите?

Лидия смотрела на него во все свои серые и довольно большие глаза. Она на него, можно сказать, пялилась!

Рискуя несколько отклониться от хода нашего повествования, скажем, что г-н Рощин этого вполне заслуживал. На вид ему было лет тридцать пять, то есть немногим больше, чем самой Лидии, однако во всей его внешности была видна повадка много испытавшего и очень уверенного в себе человека. Он был не то чтобы красив — он был весьма мужествен. Имел приятные, хоть и неправильные черты, и если лицо его и приобрело несколько ожесточенное, даже агрессивное выражение, то что же делать, господа, если жизнь, как говорится, такой?! Зато г-н Рощин не разъелся, не обрюзг, не обзавелся вторым или даже третьим подбородком, не отрастил себе омерзительное пивное брюшко, у него не заплыли глаза и не пробилась плешь. Он был неброско, дорого одет, он был богат и добросердечен (купить первой жене баснословную машину только ради того, чтобы не завидовала своей преемнице, — это вам не кот начихал!), словом, он был мужчина хоть куда, и Лидия, честно говоря, сожалела о том, что предстала перед ним в виде столь унылого синего (серого, если быть точным!) чулка.

А впрочем, предстань она перед ним в образе самой очаровательной из всех очаровашек, словно бы только что сошедших со страниц глянцевого журнала «Я выбираю красивых людей!», это вряд ли побудило бы г-на Рощина взглянуть на нее благосклонно: этаких-то он небось видел-перевидел, они небось так и спархивают к нему со всех сторон, словно птицы — к святому Франциску Ассизскому… Нет, Лидия, наоборот, должна изо всех сил похвалить себя за то, что оделась со всей мыслимой и немыслимой невзрачностью, а потому голубые глаза г-на Рощина, густо опушенные очень длинными и черными ресницами (ирландские этакие глаза, очень опасные, надо заметить, для всякого женского сердца!), глядят на нее с доверием и уважением, а вовсе не с каким-то там малопристойным намеком.

Лидия с тяжким вздохом похвалила себя, отвела взор от глаз г-на Рощина и спросила:

— О каком фрагменте идет речь? Вы что-то конкретное имеете в виду?

— Видите ли… — Г-н Рощин поерзал на стуле, устраиваясь поудобнее, однако это было невозможно, потому что это было невозможно в принципе, и он смирился. — Видите ли, Лидия Александровна, я хочу вам рассказать, с чего все началось. Я хоть и развелся с первой женой, но сына очень люблю. Мы с ним друзья. Я для него на все готов! Летом брал его с собой в Бургундию, это во Франции, — счел нужным пояснить он, и Лидия призадумалась было, обидеться на него за эту «сноску» или нет, но, поразмыслив, все же не стала мелочиться. — Мы гостили у моего бизнес-партнера, Виктора Марше, у которого я закупаю бургундские вина для своей сети магазинов, а у него дом неподалеку от Дижона, шато, можно сказать, весь увешанный портретами предков. Дочку его зовут Жюли, с ней мой сын очень подружился, и она ему о своих пращурах рассказывала. Соображучая такая девка, четырнадцать лет, всего на два года моего Лехи старше, а шпарит как по писаному: этот был прево[1] Дижона в тысяча пятьсот каком-то году, этого в конце XVIII века гильотинировали в Париже, этот побывал в России вместе с наполеоновскими войсками, чуть не сгинул в наших снегах, этот погиб при Марне, этот был в Сопротивлении, а этот и вовсе в Святую землю с крестоносцами ходил… Всех и не упомнишь, у них там портретов дам и кавалеров — ну что тебе в Третьяковке! И Леха говорит мне как-то раз: «Пап, Жюли рассказывала, что Марше этим именем всех старших дочерей называют в честь русской гадалки, которая спасла того лейтенанта наполеоновского, предсказав ему, что мост через Березину будет разрушен, и он ей сначала не верил, а потом в последний момент на лодке переправился, в стороне от моста, так и остался жив, и вот теперь весь их род ее как бы благодарит».

— Русская гадалка по имени Жюли? — скептически пробормотала Лидия. — Во времена наполеоновского нашествия? То есть ее звали или Юлия или, всего вернее, Ульяна?.. Французский офицер и русская гадалка… Боже мой, какой сюжет для дамского романа! Однако, извините, я вас перебила, — спохватилась она.

— Ну, значит, мой сын мне заявляет, — продолжил Рощин: — «Пап, ты говорил, что у нас в семье старших сыновей всегда Алексеями называют, а мы не знаем, почему и в честь кого. Почему мы вообще только про дедушку твоего знаем, который автозавод строил? А до него разве никого не было? Я хочу про всех своих предков знать, хочу, чтобы у меня тоже их портреты были!» Я как это услышал, у меня прямо сердце кровью облилось. Мне тоже всегда хотелось знать побольше о своих дедах и прадедах! Но теперь все концы оборваны. Дедов ни у меня, ни у бывшей жены не осталось, и если ее родители хоть что-то смутно знают о своих предках, то у нас — почти полная тьма.

— Почти? — быстро глянула на него Лидия. — Значит, кое-что все же известно?

— Кое-что. Практически ничего. Помню, что в пору моего детства хранилась в книжном шкафу небольшая карманная Библия, на которой почти выцветшими чернилами было написано: «Ирины Михайловны Рощиной собственность. Тысяча восемьсот четырнадцатый год. Господи, утоли моя печали!» Очевидно, это была моя пра-пра… — Он махнул рукой. — Уж и не сочту, сколько этих «пра-пра» нужно поставить. Тысяча восемьсот четырнадцатый год, шутка ли, почти двести лет прошло! Еще в Библии лежал обрывок листка бумаги — желтого, такого истончившегося, похожего на засушенный лепесток какого-то цветка. Наверное, это было письмо, но чернила где расплылись, где выцвели, я помню, там можно было только несколько слов разобрать: «…в честь моего обожаемого покойного супруга… Сегодня два года, день в день, как свершилось самое страшное, самое печальное событие в моей жизни… могу назвать именно ее коварной убийцей Алексея…»

Честно признаться, больше я ничего уже не помню. В то время меня это совершенно не интересовало! Потом квартиру нашу обворовали, я тогда еще маленький был, пропала и Библия, и этот обрывок. Может, выбросили книжку воры, может, букинистам продали — теперь концов не найдешь. Но имя это и дату я очень хорошо помню, и вот почему припомнить пришлось. В нашем художественном музее выставка сейчас идет — «Картины из частных собраний меценатов и дарителей». Честно вам признаюсь, — Рощин ухмыльнулся, — я в музеи редко хожу, работа, все такое, не до искусства. Меня на эту выставку вытащил все тот же мой французский приятель, Виктор Марше. Он на несколько дней приезжал в гости посмотреть, как наш с ним совместный бизнес развивается… Может, слышали, сеть магазинов «Марше дю вэн», «Винный базар»? Тут игра слов — его фамилия тоже Марше, он, по-русски говоря, Базаров…

Лидия, которая некогда окончила школу с углубленным изучением французского, а потом и соответствующий факультет лингвистического университета, неплохо знала французский, все же не стала уточнять, что в переводе не нуждается. Наша героиня была не только хорошо образованна, но и тактична.

А Рощин продолжал хвастаться:

— Прямые поставки из Бургундии, отличное вино, есть ординарное, но есть и двадцатилетней выдержки, настоящие коллекционные образцы!

— Знаете, — сконфуженно призналась Лидия, — вы только не обижайтесь, Алексей Васильевич, но я в винах вообще ничего не понимаю и практически их не пью.

— И правильно, и правильно, — хмыкнул Рощин весьма иронически. — Кто не курит и не пьет… Не зря БэГэ еще в прошлом веке говорил, не пей, мол, вина, Гертруда!

Лидия хотела было уточнить, что слова эти принадлежат не столько БэГэ, в смысле Борису Гребенщикову, сколько некоему ВэШа, в смысле Вильяму Шекспиру, и сказаны о-очень задолго до прошлого, в смысле ХХ, века, но снова вспомнила о тактичности и сдержанно вернулась к утерянной нити беседы:

— Так что там произошло, на той выставке?

— Там был один пейзаж, — сказал Рощин. — Пейзаж да и пейзаж, ничего особенного, ну, природа, ну, погода… Но под ним висела табличка — вот я ее в точности списал.

И, достав из солидного кожаного портфеля (на благородно тусклом, словно бы состаренном временем замочке было написано: «Dr.Koffer») блокнот в столь же кожаной и столь же солидной обложке, раскрыл его и прочел:

— «Эта картина некогда была подарена музею автором, сведения о котором затерялись, поэтому она называется теперь — работа неизвестного художника. Однако, если судить по манере письма, она вполне может принадлежать кисти малоизвестного живописца Ильи Фоминичнина, примыкавшего к кружку передвижников и бывшего в юности крепостным человеком московской помещицы, вдовы известного доктора Сташевского, Ирины Михайловны Рощиной-Сташевской».

Рощин азартно взглянул на Лидию:

— А? Понимаете? Я как увидел эту подпись, сразу встрепенулся. Это же надо, какое совпадение!

— Ну да, — осторожно согласилась Лидия. — В самом деле, на книге подпись Ирины Михайловны Рощины — и тут Ирина Михайловна Рощина… Но на книге стоит тысяча восемьсот четырнадцатый год. А передвижники — это когда? Кажется, тысяча восемьсот семидесятые — восьмидесятые годы. Долго же она прожила! Почти весь девятнадцатый век на ее глазах прошел, какие мемуары можно было бы написать, просто чудо! Но откуда же взялся этот Сташевский?

— Я думаю, — решительно сказал Рощин, — это ее второй муж. Дети у нее — мои предки — были от Рощина, может быть, от того самого, в честь которого у нас всех старших сыновей называют Алексеями, а потом он был убит какой-то коварной особой — и она вышла за Сташевского.

— С таким же успехом коварно убитый Алексей Рощин мог быть братом этой Ирины Михайловны, — возразила Лидия. — Она просто-напросто не поменяла фамилию после замужества, а присоединила ее к своей девичьей.

— Да ну, вряд ли… — покачал головой Рощин. — Это уж такая редкость была, чтобы сохранить девичью фамилию.

— И все же сохраняли, если она была чем-то особенно знаменита.

— Ну вы слышали о какой-то знаменитости по фамилии Рощин?

Лидия подумала и честно призналась:

— Нет. Только в «Хождении по мукам» был такой персонаж — Вадим Рощин.

Взор клиента остался чист и незамутнен, и Лидия решила не углубляться в интеллектуально-непролазные дебри и с очередным приливом тактичности пробормотала:

— Но мы очень мало знаем даже об истории страны, что уж говорить о так называемой частной истории? Можно только гадать о том, почему этой Ирине Михайловне была так дорога эта фамилия.

— Например, — упрямо сказал Рощин, — это была фамилия ее первого мужа, человека, которого она очень любила, детей которого растила, а за Сташевского вышла… ну, мало ли, просто чтобы жить легче было.

Лидия посмотрела на своего первого клиента с интересом. Да он сам задает ей сюжет! Миф первый: «Алексей и Ирина»… Ну что ж, тем легче будет Лидии сочинить эту историю. Наверное, узнай она каким-то невероятным образом истинную подоплеку отношений первого Алексея Рощина и этой Ирины Михайловны и окажись это не любовные отношения, совладелец сети магазинов «Марше дю вэн» будет страшно разочарован!

— А почему, если старшие сыновья в вашей семье всегда Алексеи, ваше отчество — Васильевич?

— Потому что мой отец был младшим сыном, — усмехнулся Рощин. — Но его брату Алексею не везло — у него одни девчонки рождались. И я получился старшим сыном в семье. И ношу это имя. А потом так своего сына назвал. И он своего назовет. Вот если бы еще узнать, кем он был, этот Алексей Рощин…

— Если принять вашу версию любви и брака, в тысяча восемьсот четырнадцатом году Ирина Михайловна уже была за ним замужем, — задумчиво сказала Лидия. — Только что окончилась Отечественная война, то есть в России она окончилась, но еще шла во Франции. Очень может быть, что он воевал или даже погиб на этой войне.

— Не забывайте о коварной убийце! — напомнил Рощин. — Алексей не погиб на войне! Возможно, о его убийстве было известно в полиции? Или какие тогда были карательные органы, черт их знает?.. Вам надо, короче говоря, подобраться к архивным документам, которые касаются начала тысяча восьмисотых годов. У вас есть доступы в архивы?

Лидия многозначительно повела бровью.

А что ей оставалось делать? Только и поводить бровью! Не признаваться же, что никакого доступа нет и в помине!

— Да я все понимаю, — кивнул Рощин. — Туда так просто не подберешься. Я что хочу сказать? Я все эти разговоры о своих тратах зачем заводил? Затем, чтобы подойти к теме о гонораре. За информацию об Алексее и Ирине Рощиных я заплачу тысячу долларов аванса. Вы сможете расходовать эти деньги на, как бы это выразиться, смазывание дверей, через которые должны пройти в архив. Потом представите мне отчетец, сколько на эту смазку израсходовано. Это у нас пройдет по графе представительских расходов. А ваш собственно гонорар… Две тысячи долларов вас устроят? Или лучше в евро?

— Лучше в евро, — эхом отозвалась Лидия.

— В смысле, я хочу сказать, в рублях по курсу евро, — уточнил Рощин, и на эти его слова тоже откликнулось эхо:

— …по курсу евро…

— Вы предпочитаете на счет или наличными?

— … или наличными…

Рощин подозрительно посмотрел по сторонам, словно дивясь, что у такого тесненького помещения такая мощная акустика, и это дало Лидии возможность взять себя в руки.

Нет, ну в самом деле, придержи свой восторг! Неприлично, честное слово, так радоваться презренному металлу, вернее, презренной бумаге! Неприлично показывать, насколько тебе осточертело безденежье, насколько ты устала от него. Насколько хочется позволить себе какую-то неожиданную радость — вроде поездки в Турцию или, к примеру, в Египет… ни там, ни там ты никогда не была… кажется, сейчас уже нет на свете человека, который не съездил бы в Турцию и к пирамидам, ты — последняя могиканка. Но эти деньги, которые для г-на Рощина с его привычкой утешать жен автомобилями сущие гроши, для Лидии — почти сокровища инков и майя, вместе взятые!

Стоп. Их еще нужно заработать. Конечно, ты можешь прямо нынче же ночью взять и сочинить историю любви Алексея Рощина, бравого гусара, и прекрасной барышни Ирочки — как может быть ее девичья фамилия?.. да не суть важно, любую можно придумать, хоть бы Симонова, — Ирочки, значит, Симоновой, которая обвенчалась с Алексеем Рощиным в разгар войны, накануне битвы при Бородине, и он в этой битве погиб, а у нее остался сын, и в честь своего покойного мужа…

Стоп. Еще была коварная убийца…

Может, соперница? Запросто! Кто ж еще?! Взяла и отравила, заколола кинжалом, застрелила из лепажа стволов роковых (нужное подчеркнуть) Алексея Рощина… Даже Лесков выражался в том смысле, что в деревенских избах могут кипеть воистину шекспировские страсти. А в помещичьих домах им кипеть сам бог велел!

Сюжет незамысловатый, но вполне достоверный. Замысловатость тут и не нужна. Если Лидия нагромоздит слишком много подробностей, Рощин заподозрит выдумку. Только факты нужны, только скупые факты. Нет, капелька романтического флера не повредит. Можно будет «найти» в архиве какое-нибудь письмо — без адреса, конечно, но написанное в духе сожалений о судьбе бедняжки Ирины, которую обездолила ее… ну, скажем, кузина, отравив солеными грибками (а чем еще, не ядом же кураре!) ее младого супруга… Рощин охотно поверит, что это письмо писала Ирина Михайловна. Конечно, он потребует доказательств, однако не слишком-то сложно для Лидии с ее даром стилизации изготовить что-то подобное на потертом бумажном листке, написать текст чернилами и перьевой ручкой (можно даже разыскать настоящее гусиное перо для такого дела!), а потом снять с него копию и предоставить этот ксерокс Рощину. Надо только не забыть, что на архивных документах стоят какие-то штампы, печати — единица хранения номер такой-то… и что-то еще в этом же роде.

«О господи, да ты, подруга, кажется, готова не только фальсифицировать исторические документы, но и печати государственных образцов подделывать?» — словно бы ахнул кто-то рядом с Лидией, но она даже не стала оглядываться в поисках этого нервного человека, она и так знала, что это совесть пробудилась… поздно, голубушка, поздно! Дело сделано, прелестная пачечка голубеньких тысячных купюр и нескольких желтеньких сотенных уже приятно шелестит в ее неловко вытянутой руке. Надо их поскорей спрятать, пока Рощин не передумал.

Да, в самом деле! Лидия вдруг обнаружила, что клиент смотрит на нее как-то очень странно. Как бы размышляет, что делать дальше: вырвать у нее из руки желто-голубую пачку денег или все же не мелочиться?

Лидия торопливо сунула аванс в карман юбки:

— Вы, наверное, хотите, чтобы я вам расписку дала?

— Да бросьте, — пожал плечами Рощин. — Что я, не вижу, с кем имею дело? Вы не из тех, кто немедленно бросится с этими деньгами в ближайшее турагентство и купит путевку в какой-нибудь там турецкий или египетский рай. Вы будете теперь в архиве с утра до ночи сидеть, а сначала, готов спорить, в художественный музей сбегаете, чтобы своими глазами увидать картину этого бывшего крепостного Ирины Михайловны Рощиной.

— Рощиной-Сташевской, — уточнила Лидия, и Рощин досадливо поморщился:

— Конечно, конечно. Но понимаете, Лидия Александровна…

«Сейчас все же попросит расписку», — решила было Лидия, однако на уме у Рощина было что-то другое. Он откровенно мерил свою собеседницу взглядом, словно хотел отыскать, где именно находятся застежки на ее юбке и пуговицы на свитерке. Но если обнаружить пуговицы было невозможно просто потому, что их не существовало как таковых, то застежки на юбке имелись, и Лидия вдруг ощутила предательское желание показать Рощину, где именно они находятся.

«Почему он так смотрит? — подумала она, ощущая, что щеки загорелись. — А что, если он мной заинтересовался? Что, если решил… мы тут одни в кабинете, да и в здании, кажется, уже никого не осталось… а если он захочет…»

Мысли бестолково заметались, не в силах охватить все возможные и невозможные желания и намерения Рощина, и тут он вдруг сделал решительный шаг к Лидии:

— Была не была! Я должен вам кое-что сказать!

Лидия медленно потащила с носа очки. Сказать по правде, надобности в них никакой не имелось: зрение у нее было превосходное, без очков она гораздо лучше видела, и они, конечно, только помешали бы ей, если бы Рощин вдруг… если бы он…

Как-то странно на нее этот человек действовал, честное слово!

— Послушайте, — сказал Рощин, — послушайте, Лидия Александровна. Я вам сейчас кое-что передам. Вот смотрите.

И он протянул к Лидии ладонь, на которой лежало что-то темное, как бы заржавелое.

Это был ключ.

Лидия снова надела очки. Нет, не для того, чтобы разглядеть ключ — как уже было сказано, она и без очков прекрасно видела, что он небольшой, затейливой формы, позеленевший от времени, — но чтобы скрыть свое жуткое замешательство.

Да что это на нее нашло? Что это вдруг помутило ей разум? Как она могла вообразить, что Рощин, богатый, успешный, обремененный деньгами, как иной — долгами, может посмотреть на нее, архивную, так сказать, крысу, серую, признаемся честно, мышку, с вожделением?! Все-таки одиночество порой сводит женщин с ума, именно что сводит с ума!

Надо надеяться, Рощин не заметил, что в какой-то миг она была просто-напросто готова кинуться в его объятия — даже не кинуться, а натурально броситься! А объятия-то даже и не собирались раскрываться…

Нет, она спятила. Человек, который владеет семью магазинов, который утирает слезы женам автомобилями, а сыну — поездкой в Альпы… и Лидия Дуглас?! Да он видит в ней не женщину, а… а какое-нибудь зачуханное, перемазанное чернилами пресс-папье!

Ну и ладно. Ну и пожалуйста. Не очень-то и хотелось. Подумаешь, какой-то пошлый виноторговец. Оказался хотя бы удалым спецназовцем, в этом хоть какая-то романтика была бы!

— Ключ? — спросила Лидия хрипло и откашлялась. — Что это за ключ?

— Представления не имею, — смущенно признался Рощин. — Ситуация, короче говоря, такая. Библия, о которой я вам говорил, и этот ключ — единственные вещи, которые сохранились в моей семье из прошлого. Они, так сказать, дореволюционные. Меня еще в детстве это слово — дореволюционные — с ума сводило. Невероятно волновало! В нем такая тайна была!.. У нас в семье твердо держалось убеждение, что его какой-то мастер изготовил аж для Екатерины Великой. Я нарочно искал в Интернете — в самом деле, был какой-то безымянный кузнец из павловских крепостных графа Петра Борисовича Шереметева, которого Екатерина от ссылки на каторгу избавила, а он ей в подарок сделал цепочку из крошечных замочков и ключиков.

— Тяжеловатая была небось цепочка! — посочувствовала Лидия, а Рощин снисходительно ухмыльнулся:

— Я смотрел в Интернете: оказывается, в мастерских Шереметева делали замочки накладные, золотые, тоненькие, как листья березовые! В екатерининские времена была большая мода украшать себя этими замочками. Может, это тоже изделие того самого мастера? — Рощин подбросил на ладони заржавевший ключ. — Никто не знает, откуда он, от какой двери. Но меня почему-то гораздо больше волнует не то, что он какой-то там шкафчик Екатерины Великой отмыкал, а то, что он тоже имеет отношение к Рощину, к Алексею Рощину и к Ирине Михайловне.

— Да почему?! — изумленно уставилась на него Лидия. — С чего вы взяли?!

— А вот с чего. Вот здесь, на головке ключа, — он ткнул ухоженным ногтем в потемневший от времени металл, — в лупу можно отчетливо разглядеть цифры — тысяча семьсот восемьдесят семь. Буквы там какие-то есть, инициалы мастера, наверное, но их не разберешь, а цифры видны вполне ясно. Это екатерининские времена, а Отечественная война от них не столь далеко! То есть ключ вполне мог принадлежать Ирине Михайловне!

— Мог принадлежать, — кивнула Лидия. — Но мог и не принадлежать…

И она прикусила язык.

Конечно, конечно, это может ровно ничего не значить. Вполне вероятно, что ни Ирина Михайловна Рощина, ни тот, первый Алексей Рощин в жизни не держали в руках этого ключа. То есть в этом можно быть уверенной на 99 целых 99 сотых и 999 тысячных процента. Но нынешний Рощин, Рощин номер два, очень хочет, чтобы ключ, Библия и картина в художественном музее были звеньями одной цепи. Так в чем же дело? Кто платит деньги, тот и заказывает музыку, подумала Лидия, которой не была иногда чужда доля здорового цинизма. Ну да, Лидия вовсе не была столь уж белой (точнее, серой, учитывая цвет ее одежды) и пушистой, как могло показаться на первый взгляд. Впрочем, о ее циничности говорила, даже просто-таки криком кричала сама идея создания этой конторы с символическим названием «Ключ к тайне».

Да и ладно, не в монастырь же она намерена поступить, чтобы строить из себя воплощение чистоты и невинности! Главное, у нее теперь есть ключ, у нее есть тайна — и за разгадку этой самой тайны ей заплатят очень немалые деньги. Так что вперед, Лидия Дуглас! Только вперед!

В смысле в художественный музей.

Глава 2. Ключ от двери

Картина была как картина, правильно Рощин сказал: примерно сорок сантиметров на пятьдесят, в тяжеловатой для таких скромных размеров багетовой рамке. Весьма тщательно и, как принято говорить, с душой был изображен речной берег с закраиной леса. Ничего особенного, русский пейзаж, столь же прелестный, сколь и типичный: березки в первом осеннем злате, сизая рябь волн, зрелые камыши. Но это только на первый взгляд все в ней было так просто! До тех пор, пока зритель не обращал внимание на песок с отчетливо видными отпечатками следов — мужских сапог и женских туфель.

Лидия, увидев эти следы, даже вздрогнула. Кому пришло в голову назвать это просто пейзажем? Самая настоящая жанровая картина, даром что ни одного человека не изображено. Но эти следы, которые сходятся с разных сторон берега, какое-то время тянутся вместе, сплетаясь, а потом расходятся снова — это же отражение человеческих отношений, отражение их развития! Ай да художник Илья Фоминичнин, бывший крепостной докторской вдовицы Ирины Михайловны Рощиной-Сташевской! Ай да молодец! Многое понимал в жизни!

К сожалению, более ни одного произведения, принадлежащего кисти Ильи Фоминичнина, ни в выставочном зале, ни в каком-то другом Лидия не обнаружила. Ну да, Рощин так и говорил. Но на всякий случай Лидия все же подошла к дежурной и спросила о его картинах.

Немолодая дама исключительно интеллигентного вида (здесь работали только такие дамы, в кругленьких очочках, блузочках с кружевными воротничками и в седеньком перманенте, словно выглянувшие из каких-нибудь 50-х годов минувшего века пережитки старого советского мира) посоветовала обратиться к хранителям.

Лидия поглядела на нее с трепетом. Слово это воскрешало в памяти страницы какого-то фантастического романа (в юные года Лидия обожала фантастику, читала ее тонно-километрами, потом все это как-то сошло на нет) или фильма. Что-то вековечное, невероятно значительное, что-то высшее крылось в этих словах: «Обратитесь к хранителям!» Чудилось, если она обратится к этим самым хранителям, они не просто ответят на вопрос, есть ли в музее другие картины Фоминичнина, но и помогут заглянуть в некие глубины…

Чего? Да времени, наверное.

«На самом деле хранители ведают музейными архивами, — тотчас отрезвила себя Лидия. — Никакой мистики!»

Дежурная сказала, что кабинеты хранителей расположены на третьем этаже. Лидия, благоговея, поднялась туда по боковой, очень крутой и очень неудобной лестнице, благоговея, прошла по скрипучему паркету коридора, оказалась у двери с соответствующей табличкой, благоговея, заглянула, никого не обнаружила и остановилась в благоговейной нерешительности.

Раздались шаги, и Лидия увидела человека в зеленом комбинезоне, тащившего стремянку. На плече у него висел моток провода, из чего наша героиня заключила, что это был весьма прозаический монтер.

— Хранителей ищете? — Он произнес это слово без всякого благоговения. — Да они все в подвал ушли — в картотеку. Это из холла вниз по лестнице, мимо гардеробной пройдете, потом налево и опять налево, в третью дверь.

Лидия поблагодарила.

— Вы туда прямо сейчас пойдете? — спросил монтер. — Скажите им, что свет ненадолго вырублю. Минут на пять, не больше, так что пускай не паникуют, а то поднимут визг, вот не люблю!

Лидия пообещала сказать и спустилась в холл, а потом в гардеробную. Ей казалось немножко странным, что каждый-всякий может вот так, запросто, ходить по такой сокровищнице, какой был в ее глазах областной художественный музей.

Лидия свернула налево и пошла по длинному, плохо освещенному коридору. Лампочки в настенных бра горели почему-то через одну. Тяжелые, окрашенные масляной краской двери терялись в полумраке. С правой стороны их было много, все они имели вполне бытовой вид, были снабжены табличками с номерами, а с левой стороны дверей оказалось раза в два меньше, и они были, во-первых, не белые, а темно-коричневые, а во-вторых, закрыты тяжелыми засовами. Ага, значит, всякому-каждому сюда все же нет доступа!

Это несколько успокоило Лидию. Она шла себе и шла, как вдруг что-то щелкнуло довольно громко — и свет погас.

Вот те на! Монтер выполнил свое обещание, а Лидия еще не успела дойти до хранителей и предупредить их. Сейчас распахнутся двери, из них начнут выглядывать испуганные люди, поднимется тот самый визг, которого так не любил монтер.

Однако прошла минута и другая, а визг не поднимался, и ни одна дверь не распахнулась. И ни звука Лидия не слышала. Вокруг стояла тишина, от которой звенело в ушах.

Она быстро оглянулась, хотя вряд ли что-то могла увидеть в этой кромешной тьме. От этого слишком резкого движения мгновенно закружилась голова, и она совсем перестала соображать, куда шла и откуда явилась. Лидию даже шатнуло! Она протянула руку в сторону, пытаясь ухватиться за стену, однако рука ушла в пустоту.

Да что за чертовщина?!

— Эй… — негромко сказала Лидия, но голос в этой кромешной тьме прозвучал так странно и даже дико, что она сочла за благо замолчать. Глупо надеяться, что сейчас откроется какая-то дверь и станет светлей. Монтер обещал вырубить свет во всем музее, значит, и в кабинетах темно. Хранители — а по большей части это, конечно, хранительницы, особы женского пола, — небось ужасно перепугались да и сидят теперь в темноте, даже визг поднять не в силах от страха, не то что двери открывать. Придется рассчитывать только на себя, как, впрочем, и всегда. Достать мобильный и включить в нем фонарик — вот что надо сделать!

И тут Лидия вспомнила, что совершила страшную глупость. Она сдала в раздевалку свою довольно большую сумку — так потребовала гардеробщица, — не вытащив оттуда мобильный… А может, руки, как это часто бывало, все же оказались умнее головы? Может, сунули телефончик в карман юбки?

Проверила карман. Увы, руки нынче сплоховали, так же как и голова. Никакого телефона там не было. Зато обнаружился какой-то небольшой плоский предмет причудливой формы. Лидия зачем-то потащила его из кармана, хотя понятно же было, что в этой тьме египетской ничего не разглядишь.

Однако она ясно увидела, что на ладони лежит ключ.

Ну конечно! Ключ, тот самый, дореволюционный, который дал ей Рощин! Лидия прихватила его с собой в самый последний момент, решив показать кому-нибудь в музее. Вдруг подскажут, от чего он мог быть: от дверных замков или от мебельных, да мало ли какую информацию могут дать люди сведущие. А в карман положила, чтобы раритет не затерялся в необъятной сумке.

Нет, полно, да тот ли этот самый ключ?.. Лидия отлично помнила, какой он был темный, как бы заржавелый, потемневший от времени. Она даже почистить его чем-нибудь хотела, да потом решила, что не стоит: в таком виде ключ смотрелся внушительно и романтично, а отчисти его — и окажется какая-нибудь пошлая медяшка. Однако тот ключ, который лежит сейчас на ладони у Лидии, блестит, словно червонное золото. Не мог же он сам отчиститься в ее кармане, верно? Или это какой-то другой ключ? Но как он тогда попал в карман?

Да нет, ключ вроде тот же самый. Вот острый выступ на конце, вот завитки на основании, вот и отчетливо различимая надпись на головке: 1787 … И теперь видны буквы: ВО. Загадочное словечко. Что оно значит? ВО какой классный ключ? ВО что его надо вставить, в какую дверь? А может быть, это инициалы мастера? Какой-нибудь Венсан Ориоле? Вольфганг Ольдемайер? Виктор Ольтропп?!

Да какие угодно можно сочинять имена и фамилии, все равно в жизни не угадать. Да это сейчас и неважно. Важно другое: почему ключ начал так блестеть?!

Лидия растерянно отвела глаза от ключа. Но, видимо, этот блеск что-то сделал с ее зрением, потому что ей показалось, будто впереди блестит еще что-то. Как будто часть темноты обведена светящейся линией…

Ага, решила Лидия, все очень просто. За одной из дверей включилось аварийное освещение. Наверняка такая штука в музее предусмотрена, не может быть не предусмотрена, здесь же все на охранной сигнализации.

Она машинально сунула ключ в карман и быстро пошла к двери. Пошарила по ней, пытаясь найти ручку, но не смогла. Нет там никого, что ли, в этом кабинете? Но откуда тогда слышны голоса?

Лидия приложила ухо к двери — и голоса стали отчетливей:

— Да что ж, теперь все это обратно вынать, што ль, чего туда наклали? Эва! Трудились, трудились, а теперича вынать?

— И вынешь, Проша, невелика забота. То есть она велика, конечно, да в лихую годину надобно не токмо о себе заботиться, чтобы вовсе не обратиться из человеков в зверей, как уже обратились наши погубители.

— Да что вам, батюшка Петр Никитич, до соседского добра? Главное дело, свое припрятали, а там хоть трава не расти. Господин-то Шалабанов, думаете, стал бы ради вас стараться-мучиться? Мы эвон сколь кирпича натаскали, да раствор месили, да стенку клали, чтоб, значит, покрепче да понадежней, а тут он откуда ни взялся со своим сундучищем — припрячьте, значит, и мое барахлишко! А ведь тут и вашему добру, барин, тесно! Его сундучище сверху взгромозди на ящики наши — он небось подавит все, помнет. Да и не проходит сундук евонный в эту щель!

— Значит, Проша, надобно щель расширить, только и всего. Ужли непонятно? Разберешь кладку сверху, пока раствор не схватился, да и поставишь сундук господина Шалабанова прямо на наши перины да подушки. Ничего он не подавит, примнет перины, невелика беда. И довольно спорить, Проша, не теряй времени! Слух прошел, неприятель уж в Москве: покуда будем тут лясы точить, так нас и возьмут за зебры около этой схоронки, да и разворуют все. Давай-ка покличь Семку, чтобы помог тебе с разбором кладки. А я пойду погляжу, запрягли лошадей или еще валандаются.

— А потом, барин, что делать, когда сызнова все заложим? Надобно кладку забелить будет, я так думаю.

— Забелить-то забелить, только не слишком усердствуйте, а то каждый дурак поймет, что здесь кладка свежая. Поверх побелки замажьте грязью, чтобы со стеной слилось. Ну и доски прислоните тут, чтобы прикрыть свежее. А потом сразу уходите в нашу подмосковную, не сидите в городе, а то достанетесь на поживу душегубу иноземному.

— Поезжайте, барин, все как надо устроим, а с дверью подвальной что сделать, запереть да замок навесить или как?

— Не надо никаких замков, Проша, притворите дверь, да и ладно, лучше сверху мусору навалить, а то ясно же: коли замок, значит, за ним что-то скрывается, а коли скрывается, надо найти. На мусор же, может, и не глянут. Понял?

— Как не понять, барин, все сделаю, что велено. И немедля за вами вслед в подмосковную.

— Ну, счастливо оставаться, Проша, берегись злого француза. Храни тебя Бог!

— И вас Бог храни, батюшка Петр Никитич! Доброй вам дороги, авось скоро свидимся.

— Дал бы Господь…

Послышался звук удаляющихся шагов, и снова наступила тишина.

Лидия тупо смотрела на обрисованный светом прямоугольник.

Что за разговор такой странный?.. А впрочем, все, конечно, объясняется очень просто. За дверью включен телевизор, и кто-то, какой-нибудь музейный работник, втихаря, между делом, смотрит его. Повезло — поскольку в этой комнате есть аварийное освещение, телевизор включился. Идет, наверное, какой-то исторический сериал. Судя по долетевшим до Лидии словам, дело происходит в Москве в 1812 году. Отсюда и упоминание о злом французе. Надо же, какое совпадение… Учитывая, что она непрестанно думает об этом времени, совпадение просто изумительное!

Лидия ощутила неодолимое желание посмотреть, что же это за сериал такой. Она нашарила ручку и повернула ее.

И тут случилось нечто странное. Дверь не приоткрылась чуть-чуть, а сразу распахнулась во всю ширину. Лидии ударил по глазам яркий свет, она зажмурилась, а потом ощутила, что ее словно бы тянет вперед. Инстинктивно она попыталась попятиться, но не тут-то было — мигом потеряла равновесие, нелепо замахала руками — да и вбежала в этот слепящий свет.

И тут же глаза перестало жечь. Некоторое время Лидия еще стояла зажмурясь, а потом разомкнула веки.

Новые новости! Никакого слепящего света больше нет. Да и телевизора, между прочим, тоже. Вообще, это не комната, а какой-то полуподвал. Полумрак, но в нем вполне различимо окружающее. Деревянная лестница приставлена к какой-то кособокой дверце, расположенной повыше пола. Оттуда и проникает неверный сумеречный свет. Вокруг корзины какие-то стоят, в них вещи, обернутые в тряпки. Вот еще осадистый сундук, окованный железом, мечта антиквара, а не сундук! Наверное, тот самый, который принес сосед… как его фамилия-то? Шалабанов, вот как. Принес и просил поставить поверх барского добра… Куда поставить? А вот в эту щель в стене. Видна свежая кирпичная кладка. Наверное, за этой кладкой то самое барское добро, о сохранности которого так пекся некий Проша. Ну да, Лидия читала в каких-то мемуарах, что перед тем, как покинуть Москву, жители прятали, как могли, свое имущество, чтобы французам не досталось. Ну вот и этот барин — Петр Никитич, как называл его Проша, — тоже велел своим людям понадежней замуровать его добро и пожитки, а тут откуда ни возьмись этот Шалабанов со своим несусветным сундуком. Он, конечно, все помнет и подавит, что под ним окажется, не зря Проша не хотел с ним возиться!

Стоп, стоп… Лидия что-то совсем запуталась. Ведь все, что она слышала, происходило в сериале? Почему же она стоит в окружении всего этого, грубо говоря, реквизита, словно из музейного коридора попала непосредственно «в телевизор»? Ну, это бред. Она просто оказалась в одной из кладовых музея. Вернее, в каком-то подсобном помещении. А где телевизор? Что за дурацкие странности? Почему тут перины навалены? Здесь что, отдыхают после трудового дня хранители?

Чушь какая.

А, надо поступить проще. Надо вернуться в коридор музея, и…

Лидия оглянулась в поисках двери, через которую вошла, но оказалась перед глухой стеной.

«Секундочку! А как же я сюда попала?»

Ну, видимо, через стены прошла.

И опять бред и чушь!

Лидия была так изумлена и растеряна, что даже страха не ощущала. Все происходило словно бы в нереальности какой-то. Полусонное, дремотное оцепенение, овладевшее ею, делало каждое движение медлительным, а мысли — вялыми.

«Я просто что-то перепутала, — внушала она себе, — я, наверное, вон в ту дверь вошла, перед которой лестница стоит. А мне показалось…»

Только в этом заторможенном состоянии, в котором Лидия находилась, можно было всерьез подумать такое. И тем не менее она не только подумала, но и шагнула к деревянной лестнице и взобралась на нее, вспомнив, что подобное она уже видела когда-то у бабушки в деревне: такая же лестница вела из погреба на поверхность.

Взобравшись по семи-восьми деревянным перекладинам, осторожно перехватываясь руками и стараясь не наступить на подол своей чрезмерно длинной юбки, который назойливо лез под ноги, Лидия с усилием сдвинула неплотно прикрытую дверь, а вернее, крышку, и высунула наружу голову.

И замерла.

Глава 3. Прогулка

Никакого музейного коридора. Кругом тусклый осенний день. Солнцу не проглянуть сквозь дымную пелену, которая затянула и небо, и землю. Где-то что-то горит, да еще как! Трещит и пышет жаром… почему-то сверху особенно сильно тянет этим жаром.

Лидия подняла голову — да так и ахнула. Прямо над ней горело что-то — сначала показалось, облако. Через мгновение она поняла, что горит узел с тряпьем, выброшенный, очевидно, вон с той резной — какое ретро! — галерейки, окружающей симпатичный деревянный особнячок.

«Где же у нас в городе такие особнячки остались? — призадумалась Лидия, которая все архитектурные достопримечательности своего города чуть ли не наизусть знала, потому что очень любила их. — Надо будет сюда как-нибудь прийти с фотоаппаратом».

Внезапно она осознала, что пылающий узел вот-вот свалится с обгорелых веток и угодит прямо на нее! Рванулась вперед, упала, стремительно отползла от подвала — и правда, раскаленное облако сорвалось с дерева и рухнуло точнехонько на крышку подвала.

Лидия вскочила и бросилась дальше, чихая и отряхиваясь: казалось, будто искры, словно разъяренные осы, так и несутся вслед за ней, так и впиваются в одежду и тело, путаются в растрепавшихся волосах!

Наконец она растерянно оглянулась и обнаружила, что стоит на длинной и просторной улице, по обеим стороны которой тянутся точно такие же затейливые особнячки, как тот, которым она только что любовалась. Только они находятся на значительном расстоянии друг от друга и окружены который — высокими заборами, который — низенькими палисадничками. Вокруг царило безлюдье, но вот до Лидии донесся какой-то странный звук, словно бы щелкало что-то. Подумав, она сообразила, что больше всего этот звук напоминает цоканье копыт по булыжной мостовой, причем множества копыт.

«Откуда здесь столько лошадей?» — изумилась было Лидия, но в следующее мгновение впала в натуральный ступор при виде всадников, восседающих на этих лошадях.

Всадниками оказались гусары — да-да, гусары в невероятно яркой, почти попугайно-яркой форме, в которой преобладали синие и алые цвета. Ментики были шиты золотом и украшены черным мехом. Кони все гнедые, как на подбор. Черные кивера лихо заломлены, султаны на них белые.

Лидия смотрела во все глаза, слушала во все уши. Что-то невероятное происходило вокруг. Это собрались статисты для какого-то исторического фильма? Она попала на съемочную площадку? Но, честно говоря, она не могла представить себе несколько десятков статистов, которые так бойко и лихо переговаривались бы на безупречном французском языке. А эти именно что переговаривались, болтали, как могут болтать только люди, совершенно свободно владеющие этим языком. Лидия считала, что у нее хороший французский, но до всадников ей было далеко.

Нет, это не съемочная площадка. Но куда, куда, куда, во имя всего святого, она умудрилась попасть, открыв какую-то дверь в подвале музея?! Честное слово, полное впечатление, что угодила именно в ту самую Москву 12-го года, о которой Проша болтал со своим барином. И вот уже даже французы появились! В самом деле, говорят по-французски!

— Мой лейтенант, впереди какие-то всадники! — долетел до Лидии голос.

— Ничего не вижу в этом дыму. Это наши или русские? — ответил другой голос, явно командирский.

— Да что там думать? Стрелять надо, пока они первые не начали, — проворчал кто-то.

— Надо осторожно сблизиться. Если русские, успеем открыть пальбу, — возразил командир.

Снова зацокали копыта, но через две минуты раздался радостный крик:

— Это наши! Французы! Да здравствует император!

И с другого конца длинной улицы донеслось, словно эхо:

— Vivat l’empereur! Виват императору!

Отряд гусар, за которыми наблюдала Лидия, поскакал вперед и словно растаял в дымной завесе.

Подогнулись ноги — Лидия так и села, где стояла. Острый камушек впился в бедро, и эта боль словно бы рассеяла последний флер мечтаний о том, что все происходящее всего лишь снится ей и мерещится.

Это реальность! Она и в самом деле находится в Москве, захваченной французами!

Немыслимо… вместо теперешнего Нижнего Новгорода, где она жила, вдруг очутиться в Москве сентября 1812-го… Боже мой! Да ведь горящий на дереве узел и этот дым, заволокший все вокруг, — проявления знаменитого московского пожара, от которого сгорела чуть не вся столица и погибло множество народу! Надо бежать отсюда, бежать опять в свое время!

Но как бежать?!

Да тем же путем, каким сюда попала. Через дверь в подвале. Нужно спуститься туда и повнимательней оглядеть все стены. Дверь никуда не делась, она должна быть там, в подвале! Лидия ее просто не заметила в том потрясенном состоянии, в котором находилась!

Но в подвал сейчас не попасть. Лаз завален горящими тряпками. Что же делать?..

— Чего стала, дура-девка! — внезапно раздался крик за спиной Лидии. — Побежали!

И вслед за этим кто-то с силой схватил ее за руку и потащил за собой.

Лидия сделала несколько шагов вслед за этим неизвестным, потом начала упираться, пытаясь понять, что с ней пытаются сделать и куда влекут.

— Балда, бежим, а то ничего не останется, все растащат, чего в зиму есть станешь? Или запаслись в обители, успели? Ничего, запас карман не тянет! Невесть сколько под неприятелем жить!

Лидия повернула голову и увидела рядом румяную деваху с толстенной соломенной косищей, со съехавшим на плечи кумачовым платком. На девахе была какая-то несусветная кацавейка из ткани, очень напоминающей мешковину, а из-под нее виднелся сарафан из невзрачной тускло-синей материи.

«Китайка», — услужливо подсказала память. Где-то Лидия про эту китайку читала… Да хотя бы у Пушкина, в «Барышне-крестьянке»! Лиза, желая переодеться Акулиной, «послала купить на базаре толстого полотна, синей китайки и медных пуговок, с помощью Насти скроила себе рубашку и сарафан, засадила за шитье всю девичью, и к вечеру все было готово».

Наверное, эта китайка сильно линяет при стирке, поэтому девахин сарафан приобрел такой неприглядный вид. Да, непросто им тут приходилось, в пору отсутствия приличных моющих средств!

Лидия с отстраненным изумлением обнаружила, что не ощущает особого шока от того, что переместилась во времени невесть куда, — уже как бы смирилась с фактом. С другой стороны, ну не могло же не оказать на нее никакого действия то огромное количество фантастики, которое она в своей жизни прочла. Готовность к чуду, к невероятному событию была сформирована годами, поэтому теперь Лидии куда легче воспринимать свершившееся, чем сугубому реалисту.

А впрочем… кто-то умный сказал, что во всяком человеке всегда жива готовность к чуду. Мы ведь все ужасно суеверны, и если не слишком-то удивимся полтергейсту, то почему должны удивляться собственному перемещению во времени?

Вообще, сейчас Лидии было не до перемещений во времени, потому что ее перемещение в пространстве осуществлялось как-то чрезмерно быстро. Она не поспевала за девахой в «китайке», путалась в своей длинной юбке, чуть не потеряла туфлю и наконец попыталась прекратить это мучение: уперлась ногами в землю изо всех сил, тормозя, и воскликнула возмущенно:

— Да куда вы меня тащите?!

Деваха стала как вкопанная и повернула голову к Лидии. На ее простеньком курносом лице отобразилось невероятное изумление: белесые бровки изогнулись двумя смешными дужками, розовый свежий рот приоткрылся, даже яркий румянец с налитых щек слинял:

— Матушка Пресвятая Богородица! А это еще кто?!

Лидия пожала плечами. В самом деле, как ответить? Признаться, что ты корректор глянцевого журнала «Я выбираю красивых людей!»? Или вот так прямо, весомо, грубо, зримо ляпнуть: «Я из агентства «Ключ к тайне», невзначай свалилась в 1812 год из двадцать первого века. Здрасьте, как поживаете?»

Между тем деваха отпустила ее и поклонилась в пояс, причем косища ее свесилась до земли и даже слегка подмела пыль распустившимся кончиком.

Лидия с живейшим интересом таращилась на деваху: все же впервые в жизни наблюдала поясной поклон не в кино или театре! И, если честно, впервые этот поклон отвешивали ей!

— Простите великодушно, барыня, — плаксивым голосом проговорила деваха, выпрямившись. — Не иначе бес попутал. Сдуру помстилось, что вы — Феклуша из обители Всех святых. Одежка ваша сильно с монашьей схожа, ну, я по дурости нашей великой и приняла вас за Феклушу. Не гневайтесь, бога ради.

— Ничего страшного, — пробормотала Лидия, немало ошарашенная тем, что ее, оказалось, можно принять за монахиню. Неужели внутренняя зажатость, привычка к одинокой жизни, некоторая душевная, не побоимся этого слова, угрюмость до такой степени себя выдают?! Или в самом деле виноваты только длинная юбка да бесформенный свитерок? — Не беда, я ничуть не сержусь. А куда вы так спешили? Меня куда тащили?

Деваха хихикнула:

— Ой, барыня, да вы, видать, не в себе с перепугу-то! С чего это мне выкать затеяли? Хорошо, не слышит никто, а то подняли бы на смех: Танька-то наша боярышней заделалась, глядишь, еще и по отчеству величаться станет! Не срамите меня, барыня, Христа ради, говорите по-людски, тыкайте, как в миру и положено, а то я со стыда сгорю!

И она, словно и впрямь от смущения непомерного, прикрылась довольно чумазой ладошкой.

Ну да, сама себе кивнула Лидия, это девушка, как выразился бы г-н Рощин, дореволюционная, вот и психология у нее соответствующая. Октябрь 17-го еще даже и не маячит в невообразимых далях грядущего, а идеи французской революции — кой черт назвал ее Великой, ну что там великого-то, горе одно?! — с их liberté, égalité, la fraternité[2] практически неведомы в России. Зарубежные походы русской армии впереди, и проникновение иноземной вольнодумной заразы в умы передовых офицеров, а с их помощью и в дворянские круги — тоже. Простонародье же о равноправии и слыхом не слыхивало!

Повезло ему, однако…

Тем временем Танька уже справилась со своим смущением и была явно не расположена просто так стоять посреди улицы и, выражаясь языком ее времени, лясы точить.

— Ну, вы как хотите, барыня, а я побегу, — сказала она, аж притопывая от нетерпения босой пыльной ногой. — Делу время, потехе час. Ряды торговые на Красной площади горят. Наши сами подожгли, отступая. А в них товару, добра всякого — видимо-невидимо! Там французы грабят, глядишь, и нам чего достанется!

— А ты не боишься? — спросила Лидия изумленно. — Не боишься французов?

— И-и, мамыньки мои! — как-то очень уж по-старинному и залихватски отозвалась Танька. — Чего их бояться? Те же люди небось, что и мы. Они едут — веселые такие, мамзелями нас кличут. Раньше только барышни мамзелями звались, ну а теперь, вишь ты, и нам, девкам, перепало. Прощевайте, барыня! — крикнула Танька, уже срываясь с места. — Не поминайте лихом!

И она со всех ног помчалась куда-то за угол, в дым и пыль.

А Лидии вдруг так страшно сделалось стоять одной на этой пустынной улице, вдыхая запах разгорающегося пожара, что она невольно кинулась следом. Повернула за угол — да так и замерла, изумленная.

Перед ней оказалась церковь с распахнутыми настежь дверьми, и Лидии был виден большой, красиво украшенный, словно по большому празднику, алтарь. У престола горело несчетное множество свечей, виднелись коленопреклоненные фигуры молящихся. Москвичи искали спасения и утешения в молитвах, а между тем на улице вокруг этой тихой обители творилось невесть что.

Мимо Лидии то и дело бежали французские солдаты, обремененные тяжелой ношей. Они тащили огромные штуки материи и целые сахарные головы — их Лидия видела впервые в жизни, это оказались такие комковатые глыбищи, весьма неприглядные, надо сказать, даже трудно было представить, что это тот самый сахар, который кладут в чай или кофе. Да и еще ведь в былые времена предпочитали пить вприкуску, а не внакладку, но Лидия вряд ли рискнула бы взять в рот хоть кусочек этого неприглядного лакомства!

Делая для себя такие маленькие этнографические открытия, она осторожно двинулась вперед, чувствуя себя все так же странно и нереально, как прежде. Не то смотрит какой-то сериал, не то находится в самой гуще реальных событий.

Чем дальше шла Лидия, тем больше видела солдат, тащивших мешки и узлы. Многие вещи бросали на землю, потому что слишком тяжело было нести, так что тут и там валялись ткани — бумажные, бархат, кисея, парча, дымка — многим Лидия названия не знала! — а также хлебы, окорока, сырные головы, мешки с крупой и мукой, жбаны с маслом, на которые то и дело налетали, опасливо оглядываясь, лихие девки, вроде Таньки, и не менее лихие парни. Французы никого не трогали, лишь изредка норовили схватить какую-нибудь девку за юбку, но поскольку руки были заняты добром, все ограничивалось зубоскальством и галантными восклицаниями вроде:

— Ваши глазки, русская красавица, пронзили мое сердце, словно испанский кинжал! Остановитесь, я хочу получше разглядеть ваши ножки!

Чем дальше шла Лидия, тем сильнее валил дым. И вот она увидела огромный, невероятный костер, в котором почти невозможно было разглядеть очертаний здания. Внутрь обрушивались горящие балки. Впрочем, огонь еще не тронул галереи, которые шли вдоль основного здания; в этих галереях и хозяйничали солдаты. Они взламывали крышки сундуков, разбивали кассы и делили между собой добычу.

Французы грабили очень деловито и, можно сказать, мирно, никто не дрался — наверное, потому, что всего оказалось так много, что можно было насытить самый алчный аппетит. Слышался только треск пламени, грохот выламываемых дверей да страшный гул, когда обваливался кусок прогоревшего свода. Снизу, сквозь железные настилы пола, столбами вырывалось пламя, и Лидия поняла, что это горит добро, спрятанное в подвалах торговых рядов.

«Французы вошли в Москву второго сентября, — припоминала Лидия то, что знает из истории каждый. — Значит, сегодня второе или третье. Уйдут они только седьмого октября… все еще впереди: разруха, грабежи, страх, голод, мучения оставшихся жителей и самих солдат, да и сам пожар московский еще, можно сказать, даже не начинался. Что же может сейчас гореть на Красной площади? — Она не слишком хорошо знала и современную-то ей Москву, поскольку недолюбливала, что же говорить об исторической топографии, тем паче столь далекой? — Может, здание Биржи? Вроде бы вокруг нее располагались торговые ряды…»

Дальше идти было нельзя — стало слишком дымно, — да и незачем. Чуть поодаль, с наветренной стороны, где воздух был почище, оказалось куда интересней! Здесь французы торговали друг с другом награбленными товарами.

Между солдатами сновала высокая худая женщина с растрепанными полуседыми волосами. У нее был какой-то особенно воинственный и свирепый вид, даже по сравнению с мужчинами: наверное, благодаря горбоносому профилю, смуглому лицу и необыкновенно ярким черным глазам. Несмотря на тяжелые морщины, избороздившие ее лицо, видно было, что она некогда славилась красотой, хотя и грубой, даже жестокой. Теперь же ее заплывшие глаза выражали только необычайную алчность. Она хватала из рук солдат то одну тряпку, то другую, женские платья или куски ткани прикладывала к себе, мужскую одежду не глядя заталкивала в огромный бесформенный узел, который уже еле могла поднять: так он был набит разным барахлом. И никто не осмеливался с ней спорить. Попытался было какой-то молоденький улан, да женщина так его облаяла, что он даже руки смущенно воздел, а сотоварищи его же на смех подняли, крича:

— Все, к чему протянет руки красотка Флоранс, свято и неприкосновенно! Иначе мы с голоду пропадем! Иссохнем от жажды!

«Это маркитантка, — догадалась Лидия. — Ничего себе — Флоранс! Ничего себе — цветущая! Это же репейник, а не женщина!»

Однако, судя по всему, Флоранс весьма нравилась солдатам, потому что то один, то другой приносили ей какие-то вещи, за что был награжден звучным поцелуем и самыми грубыми, вызывающими ласками.

На этот содом с тоской и слезами смотрели немногочисленные москвичи, толпившиеся около стен Кремля, словно пытаясь найти там защиту. Ну что ж, наверное, и в самом деле так оно и было, ведь Кремль — святыня для русского народа, удивительно ли, что люди собрались здесь…

Лидия чувствовала себя, словно на некоей виртуальной экскурсии, и пыталась соотнести свои знания по истории войны 12-го года с реальностью. Что-то совпадало, что-то нет — в любом случае это было невероятно интересно!

— Русская монахиня! — раздался крик рядом, и Лидия ощутила, как кто-то схватил ее за руку.

Солдат огроменного роста в сбитой набок треуголке смотрел на нее пьяными шальными глазами и орал на чистом французском языке:

— Русская монахиня! Хочу русскую монахиню!

Опять двадцать пять! Лидия оскорбленно поджала губы: да что вы, монахинь не видели, что ли? Они должны все ходить в черном, прятать волосы под клобуками, перебирать четки и иметь на груди распятие. Хотя существовали ведь еще какие-то послушницы, а также и мирские послушницы… в монастырской истории Лидия не была сильна.

Впрочем, у нее не было времени высказать французу свои возражения: тот уже подтаскивал ее к себе одной рукой, а другой задирал юбку. В полном ужасе Лидия отталкивала его, суматошно озираясь, не бросится ли кто-нибудь на помощь к ней. Но от русских она была далеко, французов же эта сцена ничуть не волновала: они были заняты своими делами. Только Флоранс одобрительно крикнула:

— Смелей, мой малыш Пьеро!

Малыша Пьеро не требовалось подбадривать. Его глаза были совершенно безумны. Он пыхтел, как астматик, и если Лидии в былые времена (или правильнее сказать — во времена будущие, ведь XXI век находится как-никак в будущем?!) не приходилось сталкиваться с проявлениями неистовой мужской страсти, то сейчас она подумала, что вполне могла бы без этих проявлений обойтись.

— Я тебе помогу, Пьеро! — окликнул второй солдат.

Пьеро издал яростное рычание, погрозил кулаком и потащил Лидию в какой-то проулок.

И тут наша героиня поняла, что ей сейчас предстоит воистину фантастическое удовольствие: быть изнасилованной человеком, умершим приблизительно двести лет тому назад. К некрофилии она и прежде-то склонна не была — не собиралась и начинать.

— Помогите! Спасите! На помощь, господа! — заорала Лидия что было сил и мимоходом удивилась тому, что явилось откуда ни возьмись слово «господа». Скажем, дома, на какой-нибудь Нижегородской улице, ей и в голову не взбрело бы так крикнуть, а тут… быстро же она в роль вошла, однако! Применилась, выражаясь по-военному, к обстоятельствам!

Правда, никакие «господа» на помощь к ней не бросились. Проулок словно вымер. Очень может статься, что все окрестные дома были покинуты своими хозяевами, спасавшимися от неприятеля, ну а может быть, люди сидели, затаясь, и не имели ни малейшего намерения ввязываться в неприятности. Тем паче что вид у Пьеро был самый лютый, и точно, что он застрелил бы каждого и всякого, кто осмелился бы ему помешать.

Он притиснул Лидию к стене и вжался бедрами в ее бедра — ей показалось, что между ног воткнулся кукурузный початок, — и, как говорится, ни в тех, ни в сех, вспомнилось название одного дивного танго — El Choclo, что означает именно Кукурузный початок. В тексте танго нет ни единого упоминания про какой-то там початок, но сейчас Лидия, кажется, поняла, что имеется в виду.

Солдат схватился за ворот ее свитера. На мгновение на искаженном похотью лице выразилось что-то вроде несказанного изумления — он явно не мог понять, что надето на «монахине» и как это с нее содрать. Потом, видимо, солдат решил, что так оно и должно быть у русских монахинь, и, оставив бесплодные попытки раздеть ее сверху, принялся осуществлять свою мечту на нижнем этаже. Юбка на Лидии была моментально задрана — и опять насильник впал в откровенный ступор при виде ее ног, обтянутых черными колготками, из-под которых слабо просвечивали розовые трусики в цветочек.

— Отпусти меня, дурак! — завизжала Лидия, но потом вспомнила, с кем имеет дело, и завизжала еще громче: — Lâche-moi, idiot!

«Идиот» как-то странно хрюкнул, деловито констатировал:

— Она говорит по-французски! — и принялся стаскивать с Лидии колготки.

— Помогите! Господи боже мой! Спасите меня! — завизжала она на пределе голосовых связок, и, кажется, Бог услышал этот почти ультразвуковой призыв, потому что раздался топот копыт и громовой голос:

— А ну отпусти ее, негодяй! Ты позоришь честь французских рыцарей, которые лучше дадут себе руку отрубить, чем замарают ее грабежом и насилием!

Насчет рыцарей — это было хорошо сказано, особенно на фоне вторжения в Россию, кошмарной битвы при Бородине, окончившейся всего-то неделю назад (плюс еще двести лет, но это так, пустяки, не стоит заострять на этом внимание!), разграбляемой Москвы и того непотребства, которое творилось на Красной площади. Однако Лидия не стала вдаваться в подробности этого словоблудия. Ей было довольно того, что солдат выпустил ее и вытянулся во фрунт перед гусарским офицером, который наезжал на него длинноногим вороным конем, словно норовя стоптать.

Конь воротил морду и фыркал, закатывая глаза, как будто ему и дотронуться было противно до того, кто позорит… и все такое.

— Как вы себя чувствуете, мадемуазель? — поинтересовался офицер, поворачиваясь к Лидии, и она увидела загорелое зеленоглазое лицо с каштановыми усиками, каштановыми же бакенбардами и вздернутым веселым носом. Лоб был низко закрыт кивером. Опять сочетание алого, желтого, темно-красного и золотого ослепило Лидию.

Симпатичное лицо у ее спасителя! И какое веселое! Права была Танька, сказав: «Они едут — веселые такие, мамзелями нас кличут, как будто мы барышни!»

Но Лидия не собиралась задерживаться ради того, чтобы разглядеть офицера получше. Повернулась и кинулась наутек, не заботясь о том, что это может быть расценено как черная неблагодарность.

Ей достало ума не бежать по улице, а свернуть за какой-то забор и сразу метнуться в огород, обнесенный плетнем. Она не помнила, как перевалилась через этот плетень и пустилась прочь по мягкой, взрытой земле, кое-где усеянной сухими картофельными будыльями. Наверное, хозяева выкопали картошку перед наступлением неприятеля на Москву. Припрятали, конечно, подальше, дай бог, не найдут.

— Погодите, мадемуазель, куда же вы, я не сделаю вам ничего дурного! — кричал вслед француз чрезвычайно обиженным голосом, но Лидия сейчас могла радоваться только одному: чтобы не сломать ноги коню, офицер не пошлет его через плетень, а значит, она в безопасности.

Впрочем, Лидия понимала, что безопасность эта длится лишь до поры до времени. Солдаты, конечно, оголодали без женщин, повальное насилие — самая обыкновенная вещь в захваченных городах. Vae, так сказать, victris, горе побежденным… Ей нужно спасаться, и как можно скорей. Нужно вернуться в тот двор, где находится подвал, в глубине которого кроется дверь, ведущая назад, домой, в свое время. Но сначала — переодеться.

Какое-то чудовищное вожделение вызывал ее нарочито скромный наряд у французов! Может, потому, что очень отличался от тех, в которых в основном ходили другие женщины? И французы, кои во все времена были падки до женских платьев, усмотрели в нем особую элегантность будущего?

Да нет, вряд ли стоит обольщаться: все дело в том, что одежда Лидии напомнила солдату монашескую одежду. Так сказать, оговорка по Фрейду: видимо, он всю жизнь мечтал обладать монахиней, вот Лидия и попалась под горячую руку.

Нет, надо переодеться во что бы то ни стало. Но где бы взять новое платье? Да ладно, пусть оно будет даже и не новое, Лидии главное выбраться сейчас из этих картофельных будыльев, миновать проулок и выйти на улицу, которая идет от Красной площади. Какая это улица? Вроде бы в наше время ее уже нет… Но это не суть важно, о том, что есть и чего нет в нашем времени, Лидия подумает потом, когда туда вернется, в это самое свое время.

Так, переодеться, переодеться… Ну, среди изрытых грядок одежды не найдешь, нужно выбраться тайком на улицу, там валялись кучи разбросанного барахла, вряд ли его уже все подобрали. Хорошо бы найти что-то вроде такого широкого женского плаща, который называли епанчой. Тогда можно будет не переодеваться вовсе.

Глава 4. Новые наряды

Лидия снова перевалилась через плетень и осторожно двинулась вперед, в проулок. Смеркалось, и дымная завеса постепенно принимала тускло-синий оттенок.

Ого, надо поторопиться. В темноте не так-то просто будет найти нужный подвал, а в подвале без света вообще не разберешься. Задерживаться же в этом невероятном приключении до утра Лидия никак не собиралась. На улице ночевать, что ли? В сентябре ночи холодны, даже если дни теплы. К тому же, насколько она помнила из фантастических книжек, соотношение времени в мире прошлого и будущего совсем не всегда совпадает. Вот смех-то будет, если за тот час-другой, что Лидия шляется по Москве 12-го года, дома пройдет, к примеру, два года, и она заявится — куда? Ни квартиры, ни работы, числится в пропавших без вести, родители все глаза выплакали, немногочисленные подруги периодически собираются, чтобы помянуть ее незлым, тихим словом (еще не факт, между прочим, что незлым!), а первый клиент «Ключа от тайны» господин Рощин давно списал на форс-мажорные обстоятельства потерю тысячи евро в рублевом эквиваленте…

Паника охватила Лидию, как пожар — сухую березку. Она кинулась со всех ног, решив положиться на судьбу и не тратить времени на поиски подходящего костюма, однако через несколько шагов чуть не упала, налетев на какой-то пухлый узел. Наверное, его кто-то обронил, в панике покидая Москву. Или с воза он свалился.

Лидия увидела торчащий из узла краешек чего-то синего, бархатного и не смогла совладать с любопытством, развязала узел.

Вот те на… Да ведь это женская одежда! Платье синего бархата с длинными рукавами, стиль… как же это называлось, тюник, что ли, под грудью перехвачено, вниз мягко расширяется. Еще платье такого же фасона — бледно-голубое, легкое, чуть ли не газовое, на зеленом плотном шелковом чехле. Удивительный цвет получается от сочетания голубого и зеленого… Рукавчики сверху буф, ниже, к кисти, мягко сужаются. Это платье очень нарядное, может быть, даже бальное. Шелковые и бархатные туфельки с лентами, очень напоминающие балетные, только без пуантов, под цвет платьям. Сорочки — две. Панталоны, чулки… с ума сойти!

На мгновение забыв обо всех опасностях, Лидия разглядывала одежду и белье с острым любопытством. Отчего-то раньше она думала, что панталоны должны быть очень громоздки и нелепы, чулки — грубы, а из всех швов платьев непременно торчат булавки, которые там оставляют нерадивые портнихи, чтобы мгновенно подколоть платье прямо по фигуре дамы, ежели дурно сидит.

Насчет грубости шитья — это, конечно, отголосок былых времен, когда в магазинах продавался несусветный «Мосшвейпром» и столь же несусветный «Скороход». Однако все, что держала сейчас в руках Лидия, отличалось превосходным качеством и сшито было с превеликим тщанием. Ну как тут не скажешь — ручная работа! Дореволюционная!

Столь же очаровательна оказалась черная суконная епанча — во всяком случае, Лидия решила, что плащ, в который завернуты вещи, должен называться именно так.

Лидия понюхала одежду и белье. Все было безукоризненно чистым, чужим телом не пахло, только едва заметно — цветущей липой. Очень может быть, что саше, которыми были переложены эти вещи, наполнили не лавандой, как это часто водилось в старину (запах лаванды Лидия недолюбливала), а сухими цветками липы. Почему-то принято считать, что их только при простуде заваривать надо, а между тем саше с ними получаются удивительно благоуханные!

Лидия стояла в сгущающихся сумерках, перебирая вещи и вдыхая тонкий аромат, и не могла сдвинуться с места, не могла одолеть искушения померить новые наряды. Конечно, надо спешить… Но эти вещи не просто так оказались валяющимися на дороге именно тогда, когда Лидия хотела во что-то переодеться. Их словно бы подкинула сама Судьба, которая все-таки заботилась о Лидии, хотя забросила ее невесть куда одну-одинешеньку, без копейки денег, даже без мобильного телефона!

С другой стороны, куда бы Лидия по этому мобильному звонила? Вот уж чего точно не было в Москве 1812 года, так это сотовой связи. А вдруг да и сработал бы телефончик для соединения с годом, из коего явилась?! И г-н Рощин получил бы эсэмэску от Лидии Александровны Дуглас: «Привет из плюсквамперфекта образца 1812 года! Иду по следу вашего предка!»

Ну и что? Пожал бы плечами, счел, что она спятила или шутит так глупо, вот и все…

Тем паче что ни по какому следу Лидия не идет. И не до следов ей, если честно. Не до расследований! Нет, конечно, если бы она точно знала, что вот в таком-то доме найдет Алексея Рощина или Ирину Михайловну, она бы туда, очень может быть, и сходила. Только глупости это. Алексей, конечно, сейчас в действующей армии, Ирина отсиживается в каком-нибудь тульском или владимирском имении… Нет, никакой сыскной азарт Лидией совершенно не владеет. Не такая уж она авантюристка, оказывается. Она обыкновенная трусиха. А любой другой человек на ее месте был бы просто счастлив выпавшей удачей и как следует обшарил бы окрестности времени, в которое ненароком попал. Еще и сувенирчик бы привез — на память о невероятном путешествии.

Нет, с сувенирчиками надо быть поосторожней. Есть очень страшный рассказ Брэдбери и еще более страшный фильм по этому рассказу — «И грянул гром». Там всего лишь бабочку какой-то хронотурист раздавил в юрском периоде — и все, мир накрылся! А возьмешь в качестве сувенира, скажем, акварельный портрет Алексея Рощина — и…

Глупости, лучше не думать об этой ерунде, тем паче что до самого Алексея Рощина, а также до его акварельного портрета Лидии вовеки не добраться. И еще неизвестно, существует ли вообще его акварельный портрет. Сам-то Алексей Рощин где-то живет, конечно, а может, и не живет, может, уже нашел свою Судьбу на поле Бородинском, вернее, Судьба его нашла…

Размышляя таким образом, Лидия как-то отвлеклась от окружающей реальности. С женщинами это частенько случается, когда в руки им попадается интересненькая тряпочка. Вот и Лидия даже не заметила, как и когда успела совлечь с себя собственную одежду и бельишко и надеть батистовые панталоны, такую же сорочку, сверху платье, подвязать ленты под грудью (бюстгальтеров в ту пору не носили, свой она почему-то тоже сняла, какого-нибудь завалящего корсета в узле не обнаружилось, а впрочем, с грудью у нее все было в порядке, еще не имелось оснований на сей счет беспокоиться, и бюстгальтер исполнял при ней роль скорее декоративную, нежели сколько-нибудь функциональную) и натянуть чулки с подвязками — ужасно неудобная штука, точно сваливаться будут… судя по дореволюционным романам, особенно французским, дамы сплошь и рядом останавливались, чтобы приподнять юбку и поправить подвязку, причем это не считалось чем-то неприличным, хотя и весьма восторгало окружающих мужчин.

Одежда, насколько Лидия могла судить, сидела на ней превосходно — оставалось только остро жалеть, что нет зеркала, в котором можно увидеть себя à la 1812 год.

С обувью оказалось сложнее. Бархатные черные и шелковые голубые башмачки непременно должны были порваться через десять шагов по той пересеченной местности, которую представлял собой незамощенный проулок. Поэтому Лидия натянула на тонкие, сплетенные из невесомого шелка чулки свои туфли, благо они были из тонкой кожи, без каблука (типичные «балетки») и не слишком-то выбивались из общего стиля. А все остальное аккуратно связала в епанчу (на улице было еще тепло, несмотря на то что вечер наступал семимильными шагами) и прижала узелок к боку. Показалось, что-то звякнуло о камень, когда она складывала свою одежду. Может быть, выпало что-то из кармана юбки? Да ничего там не было, она вообще в карманах ничего никогда не носила, так что, наверное, и впрямь показалось, решила Лидия — и пошла по улице, чувствуя себя в этой диковинной одежде невыносимо странно… а впрочем, нынче все состояло из странностей, пора уже было привыкнуть.

Вот она дошла до угла и, прижимаясь к забору, выглянула на улицу. Но тут же отпрянула: мимо неспешным шагом двигалось какое-то огромное количество всадников, не меньше полка, наверное! А может быть, это была даже дивизия, а то и целая армия — множество, словом, кавалеристов!

Конечно, сейчас на улицу не стоит соваться. Лучше переждать. Кто их знает, может, у них, у этих гусаров или уланов, заведено хватать первую попавшуюся женщину (даже если это не русская монахиня) в свое седло и увозить невесть куда — на поруганье. À la guerre comme à la guerre, на войне как на войне!

Быть поруганной Лидии не хотелось, поэтому она смирнехонько стояла, прильнув к забору, выжидая, и зевала. Нет, честное слово, спать хотелось просто ужасно! Она устала, да еще и обессилела совершенно. Получается, за весь день у нее и маковой росинки во рту не было. Убежала в музей, забыв позавтракать, а потом начались эти хронопертурбации. И неизвестно, когда поест, неизвестно, что и где… Темнота сгущается, сколько сейчас может быть времени? Да не меньше девяти, половины десятого как пить дать. А кстати, пить-то как хочется, боже мой…

Когда же они пройдут, эти французы? У них что, смотр войск? Колонны всадников перемежаются фурами, которые тянут упряжки лошадей. Возы с сеном, с мешками… Неужели Лидии повезло наблюдать, как наполеоновская армия входит в Москву вслед за передовыми отрядами?! Да уж, повезло… Только уже почти не видно ничего. Некоторые всадники, правда, едут с факелами, но толку с них — чуть.

А если это еще на час или два? Нет, она столько не выдержит… Может, прикорнуть где-нибудь, а потом, когда дорога станет свободной, пойти искать тот двор и тот подвал?

Лидия гнала от себя мысль, что ей вряд ли удастся найти обратный путь в кромешной тьме, которая медленно, но верно опускалась на Москву. Да и страшно будет идти, наверное. И мало ли какие тати нощные будут шляться… Надо найти такое место, чтобы можно было прикорнуть до утра.

Не постучать ли в какой-нибудь дом? Пустите, дескать, переночевать, люди добрые? А ну как попросят заплатить за постой? У нее в кармане ни гроша, ни медной полушки. Кстати, что такое полушка? Чего она — полушка? Копейки, что ли? Нет, нет, кажется, была полушка медной деньги́, равная именно копейке, существовала также полушка серебряная, а еще имелась в конце XIX века полушка ценностью в четверть копейки. Мама дорогая, что ж на нее можно купить?!

А зачем отягощаться этим вопросом, если все равно в кармане — ни полушки? Да и карманов-то в этом бархатном платьице, так ловко сидящем и таком приятном на ощупь, вовсе нет.

Лидия осторожно двигалась вдоль заборов. Дома стояли темные — нигде ни огонька. То ли от страха хозяева даже лучинки не зажгут, не то что свечечки, то ли ушли все из Москвы. Да, вполне может быть, что дома эти покинуты, пусты, а значит, туда можно зайти и переночевать бесплатно.

Может, в самом деле попытаться? Только как войти, дома-то за заборами, а калиток в этой тьмище не найдешь… Луна бы вышла, что ли. Или еще рано для нее? Или дымом затянуто небо, поэтому ни зги не видно?

Лидия некоторое время шла, ведя рукой по заборам, рискуя занозить руку, но вот заскользили под ладонью не просто гладко оструганные, но как бы отполированные временем плашки, а потом тихо звякнула щеколда.

Калитка! Повезло… Хотя еще не факт. Если щеколда заложена изнутри, значит, не откроешь.

Щеколда и в самом деле оказалась заложена изнутри. Лидия попыталась просунуть в щель между калиткой и воротиной палец, но его длины явно не хватало. Щепочку бы или веточку какую-нибудь найти…

Присев на корточки, она похлопала ладонью по пыли вокруг себя. Ага, на московских улицах того времени все, что угодно, можно найти, оказывается. Хочешь — узел с симпатичненькими тряпочками, хочешь — веточку, которая как раз сгодится для того, чтобы просунуть ее в щель и приподнять щеколду.

Отлично! Дело сделано! Теперь можно войти во двор.

Она так и сделала, но через несколько шагов остановилась, ощущая под ногами плотно утоптанную землю. Впереди угадывались очертания довольно большого дома. Ну что, рискнуть подойти к нему? А вдруг…

Вдруг — что? Французов тут точно нет, а со своими всегда можно договориться. Кроме того, почти наверняка в доме никого не окажется, иначе хоть один огонечек да проблеснул бы в окошке.

Лидия сделала еще несколько шагов, и в это мгновение из-за дымно-облачной пелены вдруг выглянула луна. Светила она тоже какое-то мгновение, но Лидия успела разглядеть очень красивый двухэтажный дом с двускатной крышей, украшенный балкончиками и галереями. Луна отразилась в стеклах, и Лидии показалось, что дом разглядывает ее десятком белых глаз. Это было жутко, но еще более жуткой показалась внезапная догадка: да ведь если калитка закрыта была изнутри, значит, здесь кто-то есть! Кто-то же закрыл ее, а теперь прячется в доме, очень может быть, наблюдая за Лидией через одно из этих окон…

Она в ужасе рванулась куда-то в сторону, чувствуя себя как под прицелом. Надо бежать! Вернуться к калитке, и… В это мгновение луна снова скрылась, и Лидии стало чуть легче, однако в кромешной тьме, вновь воцарившейся вокруг, она вдруг обнаружила, что потеряла ориентировку. Вроде бы дом вон там? Или вон там? А калитка, кажется, в той стороне?

Она пошла направо, потом налево, но один раз чуть не упала, наткнувшись на высокую деревянную бочку, стоявшую около какого-то длинного здания, то ли амбара, то ли сарая (бочка была наполнена доверху, и Лидия напилась с невиданным, неслыханным, первобытным каким-то наслаждением, поразившись вкусу воды), а потом ударилась грудью о поленницу и только каким-то чудом не обрушила на себя кучу дров. Боже ты мой, вот это и называется — заблудиться в трех соснах! И куда теперь идти прикажете?

Лидия вытянула вперед одну руку (второй она прижимала к боку свое имущество) и пошла сама не зная куда. Снова на что-то наткнулась. Вроде бы огромное корыто какое-то, край которого приходился вровень с ее грудью. Пахнет сеном… Как приятно пахнет!

Лидия пошла вдоль «корыта», перехватываясь рукой, и вскоре обнаружила, что это — никакое не корыто, а большая телега, в которой снизу лежит сено, а сверху набросаны пуховики, перины, подушки, причем все это прикрыто толстой попоной. Лежали также какие-то узлы. Очевидно, люди собрались в отъезд, но что-то помешало. То ли не решились двигаться в путь ночью, то ли, вернее всего, лошадей отняли французы (телега стояла незапряженная).

Ну что ж, отличное место для ночевки! Лидия, встав на колесо, не слишком проворно взобралась в телегу, но дальше дело пошло легче. Она зарывалась все глубже и глубже, словно опускалась на дно какого-то водоема. Тепло, уютное, душистое тепло окутало ее со всех сторон, голова сладко кружилась от аромата сена. Наконец Лидия устроилась чуть ли не на дне телеги, подоткнула под себя со всех сторон подушки, пуховики, чтобы не дуло, но позаботилась подсунуть нос к щелястому бортику (она не выносила духоты).

«Надо пораньше проснуться, — строго сказала она себе. — Чуть только рассветет — и в путь, пока хозяева, если они все же в доме, не пробудились».

Закрыла глаза, и мир, реальный, нереальный, прошлого, будущего — без разницы, какой именно, весь мир, словом, — перестал существовать для нее.

Глава 5. Поцелуй с незнакомцем

Лидия проснулась от странного ощущения. Как будто кто-то раскачивал кровать, в которой она спала. Нашей героине, конечно, приходилось иногда проводить ночи не одной ну и… принимать, так сказать, живейшее участие в раскачивании кровати. Но сейчас ощущения сильно отличались от прежних. Во-первых, она была не в кровати, а в телеге, во-вторых, одета, в-третьих, одна. Как ни странно, Лидия моментально вспомнила, почему находится в телеге, вспомнила все, что произошло вчера, но не ощутила по этому поводу особой паники. Как бы смирилась с неизбежным и больше на эту тему не переживала. Гораздо больших переживаний с ее точки зрения заслуживало то, что телега двигалась!

Вот те на… Значит, пока она спала как убитая, никак не воспринимая окружающий мир, появились хозяева перин, подушек и узлов, запрягли лошадей в телегу, не замечая, что там спряталась непрошеная гостья, и отправились в путь. Куда? Ну, понятно, что подальше от Москвы. Правильно Лидия вчера почувствовала, что в доме кто-то был. Хозяева там были. Может быть, они, конечно, не наблюдали за ней, как ей чудилось, но они имелись и готовились пуститься в путь с утра пораньше. Что и произошло…

Кстати, нет ничего удивительного, что Лидию не заметили: она так глубоко зарылась в перины и пуховики, что затемно — рассвет едва брезжил, значит, было часиков шесть, — никто просто не разглядел, что среди всякого барахла завалялась, скажем прямо, случайная пассажирка. Она до сих пор накрыта с головой попоною. О ее присутствии никто и знать не знает!

Надо, наверное, заявить об этом самом присутствии, причем чем скорей, тем лучше. В планы Лидии совершенно не входит путешествие в какую-нибудь богом забытую глухомань, откуда выбраться в Москву будет совершенно невозможно. С одной стороны, было бы ужасно интересно хоть одним глазком взглянуть, как жили в этих самых глухих деревнях. С другой — Лидия очень сомневалась, что жили там комфортабельно. Вряд ли ей понравится деревенская ретрожизнь, она типичная горожанка, причем довольно избалованная городскими удобствами XXI, заметьте себе, XXI, а не XIX века. Анаграмма, так сказать, римских цифр, но разница между результатами перестановки — невероятная! Вот и надо вернуться поскорей к своей привычной жизни, в свой город и в свое время. Вернуться и…

Лидия замерла. Рядом послышался стон.

Стон?!

Она что, не одна в этой телеге? А может, это скрип колесный? Да нет, явно стонет кто-то…

Лидия осторожно повернулась на другой бок и протянула руку, не видя куда, — в ту сторону, откуда раздавался стон. Сначала под руку попадались только клочья сена и мягкие округлости подушек и перин, но вот она нащупала что-то не столь мягкое и очень горячее, ну просто раскаленное.

Да ведь это плечо! Мужское плечо!

Рядом с ней лежит какой-то мужчина. И не просто лежит, а дрожит крупной дрожью. И тихо стонет…

От изумления Лидия не разжала руку и продолжала держаться за его плечо. Постепенно до нее доходило, что плечо горяченное потому, что у человека сильный жар, а дрожит потому, что его бьет озноб. Ему холодно, вот что!

Ничего себе, как может быть холодно под такой грудой пуховиков, которая на них навалена? Видно, этот человек тяжело болен. А может быть, ранен?..

Вполне вероятно. Вот объяснение тому, что он стонет от боли, что его везут спрятанным среди подушек, перин и узлов, что он с головой, как и Лидия, накрыт попоной, что в путь из Москвы тронулись еще затемно. Телега идет весьма ходко: тот, кто погоняет, очень торопится, знай на лошадей покрикивает скрипучим стариковским голосом:

— Пошли, родимые! Шевелите ногами, голубушки!

Раненый, конечно, офицер, продолжала размышлять Лидия. Его тайно вывозят из Москвы родственники. Можно только гадать, почему не успели до прихода французов. А может, он только вчера был ранен, к примеру. Ох, бедняга, как ему плохо… чувствуется, еле сдерживает стоны, они прорываются сквозь стиснутые зубы. Наверное, рана воспалена, поэтому такой озноб. Лидия сочувственно погладила дрожащее плечо — больше ничем помочь она не могла. Что-то зашуршало, и ее пальцы накрыла мужская ладонь, такая же раскаленная, как и плечо. Лидия ощутила ответное пожатие, а потом пальцы мужчины перебрались к ее запястью, сомкнулись вокруг него и принялись подтягивать Лидию к себе — медленно, но настойчиво.

«Он обнаружил чужого, — поняла Лидия. — Он хочет мне что-то сказать, но боится, что не услышат снаружи».

Она послушно переместилась, вернее, перекатилась по перине ближе к незнакомцу, и в ту же минуту он повернулся к ней и обнял, прижал к себе.

Дрожь его тела передалась Лидии, и ее тоже заколотило, да так, что зуб на зуб не попадал. А может, это от волнения?..

Заволнуешься тут, наверное! Спросонья, едва глаза продрав, очутилась в объятиях незнакомого мужчины. Может, он, конечно, и ранен, может, у него жар, озноб и все такое, может, ему и больно, однако это ничуть не повлияло на определенные мужские инстинкты. Тема el choclo, начатая еще вчера, продолжала стоять на повестке дня.

Вот именно — стоять во всей своей красе и силе!

Лидия в панике дернулась, однако мужчина не отстранился, притиснул ее к себе еще крепче и прошептал, задыхаясь и прижимаясь губами к ее шее:

— Милая, душенька, Иринушка, вовеки не забуду, что ты для меня сделала. Жизнь моя отныне тебе принадлежит и навеки с тобой связана. Горько каюсь, что не тотчас оценил, какого ангела мне судьба послала! Клянусь тебе отныне в вечной верности!

Вслед за тем Лидия ощутила, что на палец ее правой руки что-то надевают… да ведь это кольцо! Горячее-горячее, совсем как та рука, с которой оно было снято.

Мужчина отдал ей свое кольцо. Зачем? Почему?

Лидия машинально ощупала его. Это перстенек с пятью ставешками — вставными камушками. Она потащила было кольцо с пальца — вернуть мужчине, — однако не успела: он подтянул ее руку к своему лицу, коснулся пальцев горячими губами, а потом прижал Лидию к себе еще крепче и поцеловал в губы.

Она чуть приоткрыла рот, чтобы возмущенно прошипеть что-то, но вместо этого отдалась во власть его губ. Она напрягла руки, чтобы оттолкнуть его, но вместо этого прижала к себе. И словно бы в забытье впала, живя этим поцелуем, этим объятием, сгорая в жару его тела. Он мял ей спину, ломал плечи, задыхался, изредка отстраняясь только для того, чтобы шепнуть:

— Я не знал, не знал, какая ты! — и снова наброситься на нее с этими самозабвенными поцелуями.

Лидия все прекрасно понимала… понимала, что незнакомец во власти бреда и ошибки, что он принимает ее за другую, что эти поцелуи принадлежат какой-то Иринушке, что, очнувшись и поняв, с кем лобызался и жарко обнимался, он посмотрит на Лидию с презрением… Она все это понимала! Но совершенно ничего не могла с собой поделать.

Да и не хотела…

Пусть ошибка, но эта ошибка заставляла ее трепетать от счастья и блаженства. Честное слово, если бы он от поцелуев и объятий, пусть жарких, но еще вполне благопристойных, перешел к откровенным непристойностям, Лидия позволила бы ему все на свете! Она довольно ясно давала это понять, так и вдавливаясь бедрами в его бедра, так и поигрывая ими, так и прижимаясь к его напряженной плоти. Но его руки не тянулись к ее юбке, чтобы поднять ее, и какая-то сила все же удерживала Лидию на последнем рубеже стыдливости — удерживала от того, чтобы нашарить ширинку на его брюках.

Тем паче что никакой ширинки там не было и быть не могло… ах да, эти штуки, которые носили в те времена русские (а также и французские, и всякие прочие) офицеры, штаны, сшитые из тугой, тесной лосиной кожи и оттого называемые лосины, застегивались сбоку… как раз на том боку, на котором лежал незнакомец. К застежке, значит, не подберешься, лосины не расстегнешь, не выпустишь на волю то, что так безудержно рвалось оттуда…

Жаль, но что поделаешь… уж придется раскованной женщине из века XXI пощадить стыдливость русского мужчины образца XIX столетия!

Лидия разочарованно вздохнула, продолжая безумно целоваться с незнакомцем, как вдруг ощутимый толчок заставил их оторваться друг от друга.

«Телега остановилась», — остатками разума сообразила Лидия, но какая телега и какое это имеет к ней отношение, она не знала и знать не хотела. Горячие руки незнакомца снова тянули ее в его объятия, и она радостно рванулась к нему вновь, как вдруг над их головами воистину «грянул гром» — раздался громкий окрик:

— Qui êtes-vous? Où allez-vous? — И тот же голос повторил на ломаном русском языке: — Кто вы? Куда ехать?

Боже мой! Французы! Их остановил патруль!

Лидия вздрогнула, и незнакомец прижал ее к себе, но уже не страстно, а защищая, и нежно прошелестел в ухо:

— Не бойся, милая! Я никому не дам тебя обидеть.

Лидия чуть не всхлипнула: так ее растрогали эти слова. Никогда ни один мужчина не говорил ей ничего подобного. Никогда! Какое счастье — слышать такое! Какое счастье — ощущать эти объятия, в которых она может укрыться от всех на свете бурь и невзгод!

— Чего это, барин? — раздался надтреснутый, суетливый голос возницы. — Мы кто? Да разве сам не видишь? Люди мы, добрые люди! Едем себе да едем! Алле, стало быть, да алле!

— Куда ехать? Что возить? — уже с ноткой раздражения выкрикнул голос.

— Ась? — чрезвычайно удивился вопросу старик. — Куды? На кудыкину гору, куды ж еще?

— Хватит! Не надо ломать ду-ра-ка! — совсем уже сердито воскликнул француз на вполне приличном русском языке. — Поднимать попона! Слышать меня, старый пес?

— Пес, да не твой! — огрызнулся старик. — Понял? Не твой! Не буду я ничего поднимать! Нашел прислугу!

— Тише, Степаныч. Тише! — окоротил возницу женский голос, тотчас перешедший на французский: — Извините его, господин лейтенант. Он очень стар…

И тут случилось нечто очень странное. При звуке этого негромкого, робкого и даже испуганного голоса незнакомец, только что крепко обнимавший Лидию, вдруг вздрогнул и резко разжал руки. И даже слегка отпрянул от нее…

— Стар, но очень злобен! — добавил француз уже значительно мягче. — Впрочем, ради вас, мадемуазель, я готов его простить. Тогда прошу вас объяснить мне, кто вы такие и куда направляетесь? Вы везете продукты? Если да, то прошу меня извинить, но я вынужден реквизировать их в пользу императорской армии.

— Ах нет, нет! — на очень быстром и правильном французском языке возразила женщина. — Никаких продуктов там нет, мсье лейтенант, уверяю вас. Это просто вещи — некоторые вещи. Перины, подушки, одеяла, кое-что из моих платьев. Мой слуга везет меня в наше загородное имение, в деревню. А там нет почти никакого имущества. Ну вот мы и везем его…

— Видимо, сена в вашей деревне тоже нет? — откровенно ухмыльнулся офицер. — У вас воз до половины сеном набит! Таких возов я уже нагляделся. И не раз убеждался в том, что все русские прячут в сене продукты. Уверен, что, если вы поднимете попону, я найду и бочонки с медом, и окорока, и сыры, и мешки с мукой.

— Нет, нет, ничего такого у нас нет! — задыхаясь от волнения, твердила женщина. — Клянусь, тут только вещи, самые обыкновенные вещи! Прошу вас верить мне!

— Не будем спорить, belle demoiselle[3]? — неожиданно покладисто произнес офицер. — Вы просто поднимете попону и покажете, что там лежит. Я не буду копаться в ваших платьях, клянусь. Но если мне что-то покажется подозрительным, я просто ткну тут и там своей саблей. Хорошо? Договорились?

Девушка, чудилось, обмерла от ужаса, потому что у нее вдруг вырвался даже не крик, а какой-то заячий писк:

— Нет, не надо, умоляю вас!

— Ого… — протянул офицер. — Кажется, дела еще хуже, чем я предполагал. Неужели вы так испугались, что я проткну саблей ваше любимое платье? А может быть, я могу проткнуть не только платье, не только перину и подушку, но и еще кое-что? Вернее, кое-кого? Что и говорить, многие раненые русские офицеры, чтобы не быть схваченными нашими войсками, пробираются из Москвы, выискивая для этого самые что ни на есть неожиданные пути и способы. Судя по ужасу, который выразился на вашем прехорошеньком личике, я недалек от истины! Поднимите попону! Быстро! Не то…

И раздался резкий металлический звук, весьма недвусмысленно свидетельствующий о том, что француз перешел от слов к делу и выхватил-таки саблю из ножен.

— Нет-нет, мсье! — вскричала девушка. — Умоляю вас… не надо. Должна признаться, я вам солгала. Простите, простите меня! Да, да, в самом деле, там, в телеге, есть… кое-кто есть, один человек.

Лидия почувствовала, как вздрогнул незнакомец, и порывисто обняла его. «Я никому не дам тебя обидеть!» — чуть не шепнула она, однако он снова отпрянул от нее.

Лидия не успела обидеться — француз заговорил, и она снова вся обратилась в слух.

— Кто-то есть? — хмыкнул лейтенант. — Я ничуть не удивлен. Сожалею, но, по закону военного времени, я должен буду арестовать этого человека.

— Нет-нет, она ничего дурного не сделала, клянусь! — пылко произнесла девушка.

— Она?! — оторопело повторил француз.

— Ну да! Там лежит моя сестра! — старательно засмеялась девушка. — Моя старшая сестра Жюли.

Жюли, изумилась Лидия?! Неужели тут же, в этом же сене, в этих же пуховиках, скрывается еще какая-то Жюли?!

Да нет, третьему тут не поместиться. Нет в телеге никого, кроме Лидии и человека, с которым она только что так самозабвенно целовалась. Девушка отчаянно, безумно врет, пытаясь отвести офицеру глаза. Но это же бессмысленно, он не поверит, он непременно сунется в сено, и тогда… по законам военного времени…

— Ваша сестра? — изумился офицер. — Что, в самом деле? Ну тогда попросите ее выбраться, чтобы мне не пришлось срывать с нее, так сказать, покровы. Мадемуазель Жюли! Появитесь! Мы ждем вас с нетерпением!

— Нет, нет, тише! — зашептала девушка. — Она спит, она тяжело больна, у нее… у нее…

Боже мой, эта бедняжка пыталась бороться до конца, спасая того человека, который лежал под горой пуховиков и которого она собиралась тайно вывезти из Москвы, чтобы избавить от опасности, но вместо этого угодила вместе с ним в самые лапы этой опасности.

— Что у нее? — вновь раздражаясь, спросил офицер. — Что вы еще придумаете, мадемуазель? Оспа у нее? Или чума? Отчего мне нельзя увидеть вашу сестру? Или она приняла мусульманство и отныне ни один неверный не должен зреть ее лица?.. Хватит! — выкрикнул он так громко, что Лидия вздрогнула. — Хватит врать! Мне это осточертело, должен признаться! Я изо всех сил пытался быть любезным с вами, но вы сами вынуждаете меня к крайним мерам. Или ваша сестрица немедленно покажется нам, или, клянусь, моя сабля…

Он не договорил, потому что Лидия перекатилась к краю телеги, подальше от лежащего незнакомца, и высунулась из-под попоны.

Глава 6. Попутчики

— Ну, господа? — спросила она по-французски самым хриплым и самым сонным голосом, который ей только удалось изобразить. — Что за крик вы тут подняли?!

Ответом ей было изумленное молчание.

Лидия вертела головой, старательно протирая глаза (какое счастье, что, отправляясь в музей и желая произвести самое серьезное впечатление на его сотрудников, она не накрасилась!) и озираясь.

Она увидела, впрочем, именно то, что ожидала увидеть: французского офицера в яркой форме, сидевшего верхом на гнедом коне, а на облучке телеги — бледную девушку лет восемнадцати, нервно стиснувшую у горла края черной епанчи, точно такой, в какую были увязаны вещи Лидии. На голове у девушки была помятая и ужасно неуместная здесь, на этой проселочной осенней дороге, флорентийская шляпка с цветочной гирляндою. Рядом с девушкой сидел старик-возница, сжимавший в руках вожжи. Все трое смотрели на Лидию одинаково вытаращенными глазами.

Точно такое же выражение сделалось у собравшихся вокруг кавалеристов, загородивших им дорогу и оттеснивших телегу на обочину.

Между тем по дороге двигались другие беженцы, не успевшие покинуть Москву вовремя, но не желавшие оставаться «под французом» ни одного дня. Им то и дело преграждали путь солдаты патруля и принимались обыскивать как пеших, так и тех, кто ехал на возах. Среди солдат Лидия разглядела ту самую свирепую маркитантку, которую уже видела вчера на Красной площади. Воистину мир был тесен, или эта жуткая особа оказалась поистине вездесуща. Так же, как вчера, Флоранс первая бросалась на добычу, отнимала все, что ей нравилось, и никто не смел с ней спорить.

— Mon Dieu… — пробормотал француз. — Боже мой…

— Вы хотели меня видеть? — с вызовом спросила Лидия, вытаскивая из растрепанных волос сено и обирая его со своего синего бархатного платья. — Вы хотели видеть Жюли? Вот она я! — Тут же она вспомнила, что девушка аттестовала ее как больную, и поспешно схватилась за виски: — Ах, если бы вы только знали, как у меня болит голова!

— Что-то непохожи вы на больную, — игриво пробормотал офицер, так и пожирая Лидию оживленными зелеными глазами, которые почему-то показались ей знакомыми. — По вашему платью можно решить, что вы направляетесь на бал, а не в деревню! И щечки ваши, и губки так горят, как будто там, под сеном, вы пылко с кем-то обнимались и целовались! Вы в самом деле там были одна или мне все же проверить?

Лидия увидела мгновенную судорогу, прошедшую по лицу девушки, и ощутила укол в самое сердце. Так вот оно что…

Впрочем, додумывать было некогда.

— Как пошло вы шутите, сударь! — воскликнула она, испепеляя офицера взглядом и по-прежнему недоумевая, почему его лицо кажется таким знакомым. — Какую чушь несете! Неужели не совестно?! Впрочем, у меня в последнее время сложилось самое дурное мнение о ваших соотечественниках. Стыд и совесть вам поистине неведомы! Вчера я вышла прогуляться и посмотреть на въезд ваших доблестных гусар в Москву. Я была одета в самое скромное свое платье, однако на меня набросился какой-то мужлан в военной форме, порвал на мне одежду… спасаясь от него, я пряталась в каком-то огороде, лежала на сырой земле — ну и простудилась, конечно. Теперь у меня жар, оттого и горит лицо, а это платье — все, что у меня осталось после того, как наш дом разграбили ваши солдаты!

Глаза офицера яростно вспыхнули, и Лидия прикусила язычок. Черт… она взяла неверный тон. Она же не роман читает, где в любое мгновение можно перевернуть страницу, на которой описывается что-то страшное или неприятное, — она находится в самой что ни на есть реальной реальности! И если этот француз разозлится, то не поздоровится не только ей. Прежде всего плохо придется человеку, который прячется в телеге. Тому, кто ее так невероятно, волшебно целовал…

Нет, он не должен пострадать!

Надо что-то сделать, как-то исправить положение… И вдруг Лидию осенило! Она вспомнила, где видела этого яркого гусара! Да ведь именно он избавил ее вчера от солдата-насильника, от «мужлана в военной форме»! Но, кажется, лейтенант не узнал «русскую монахиню».

— Вчера я спаслась только чудом, — доверчиво улыбнулась она лейтенанту, словно и не замечая, как он разозлен. — Только благодаря одному благородному офицеру, который прогнал этого негодяя и своим поступком вернул мне веру во французов как представителей самой благородной и галантной нации в мире. И я ни за что не хотела бы сейчас вновь утратить эту веру…

Она в упор посмотрела на офицера, и тот покраснел. Намек был слишком откровенен, чтобы его не понять!

— Неужели это вас я видел вчера в монашеском платье? — проворчал он, пряча в усах улыбку. — Разительные превращения с вами происходят, мадемуазель! Вы что, решили сбежать из монастыря?

— Там слишком опасно оставаться, — снова улыбнулась и Лидия. — Поэтому я вместе с сестрой уезжаю из Москвы.

— А куда именно вы направляетесь? — играя глазами, спросил лейтенант. — Может быть, я выбрал бы время навестить вас и порасспросить о правилах жизни в русских монастырях? Как называется ваше имение и где оно расположено?

— Оно называется Ясная Поляна, — не моргнув глазом, ляпнула Лидия. — И находится очень далеко отсюда, под Тулой. Туда ваша армия еще не дошла! И не дойдет, насколько мне известно.

— Это каким же образом сие может быть вам известно? — вытаращил глаза лейтенант. — Вы что, осведомлены о будущем? Может быть, вы — гадалка? Пророчица?

Лидия прикусила язык. Вот это и называется — забыться…

Надо его срочно отвлечь! Она растерянно огляделась и увидела, что в эту минуту маркитантка властным взмахом руки, обтянутой рваными митенками, остановила какую-то убогую телегу. На облучке сидели трое детей, согбенный мужчина, бывший за возницу, а поверх узлов лежала женщина, смертельная бледность и болезненный вид которой бросались в глаза даже на расстоянии. Именно их избрала своей добычей Флоранс. Она скинула с телеги детей, сильным ударом сбросила с облучка мужчину, а когда он попытался кинуться на нее, выхватила из-за пояса пистолет и наставила на него.

Держа его на прицеле, она другой рукой сорвала с шеи неподвижной женщины крест и уже потянулась было к серьгам. Дети подняли крик, мужчина громко призывал Господа на помощь, но маркитантку было не унять.

— Взгляните, лейтенант! — крикнула Лидия. — Ваша армия сейчас утратит право зваться армией рыцарей, потому что в ее ряды затесалась эта… эта tricoteuse, вязальщица![4]

Веселое лицо лейтенанта омрачилось, и Лидия поняла, что невольно попала в «яблочко», нашла самое верное слово. Не все, ох, далеко не все солдаты Наполеона радовались ниспровержению вековых устоев! У многих остались очень серьезные счета, которые они до сих пор не смогли предъявить так называемым друзьям народа. Очень может быть, что кто-то из семьи лейтенанта сложил голову на эшафоте под восторженный рев вязальщиц, именно поэтому он и вспыхнул, как порох.

— Diablerie! Дьявольщина! — воскликнул француз.

С силой поворотив коня, он в одно мгновение очутился около Флоранс и, схватив ее за волосы, буквально вышвырнул из телеги.

— Да простит меня Бог за то, что я ударил женщину! — крикнул он яростно. — Но ты не женщина, а злобная фурия! Пошла вон отсюда, tricoteuse!

Флоранс беспомощно возилась в пыли, и почему-то никто из «галантных» французских солдат не помог ей подняться, а когда она наконец встала на четвереньки и принялась поливать лейтенанта отборной бранью, солдаты стащили ее с дороги и прикладами прогнали в кусты. Похоже, она крепко осточертела им своей алчностью и отнюдь не женской жестокостью!

Впрочем, Лидия могла наблюдать развитие этой ситуации лишь краем глаза. Как только лейтенант обратил свою ярость на маркитантку, она так и пихнула в бок возницу:

— Вперед, Степаныч! Скорей!

Тот взмахнул кнутом, и две лошадки, запряженные в телегу, взяли с места так резво, что бледная девушка чуть не свалилась с облучка. Лидия еле успела схватить ее за руку и помогла удержаться.

— Спасибо! — пробормотала девушка, стискивая ее пальцы своими тоненькими, ледяными от волнения пальчиками. — Вы спасли нас всех! Как вы там оказались?

— Вчера забрела на ваш двор совершенно без сил, наткнулась на эту телегу и залезла туда, чтобы ночь скоротать, — честно призналась Лидия. — Неужели вы не заметили меня, когда отправлялись в путь?

— Мне и в голову не пришло, что там, под этими пуховиками, кто-то может прятаться, — улыбнулась девушка. — Было еще темно. Мы ведь собирались выехать с вечера, но тут случилось нечто… нам понадобилось срочно вызывать врача… — И она осеклась, уставившись на руку Лидии, которую все еще сжимала своей рукой: — Это кольцо… Откуда у вас это кольцо?!

А, diablerie, дьявольщина, как, несомненно, выразился бы французский офицер с зелеными глазами! Она совершенно забыла…

Взгляд девушки был устремлен на кольцо, и Лидия тоже внимательней посмотрела на свой палец. Простенький перстенек, серебряный, о пяти ставешках, отнюдь не драгоценных брильянтах-изумрудах, а попроще, хотя и очень красивых: какой-то синий камень с причудливым зеленоватым отливом, напоминающим о павлиньем пере, его названия Лидия не знала, рядом вроде авантюрин с его характерным красновато-бурым цветом и золотистыми искорками, красный коралл, потом камень дымчато-розовый, тоже неведомый, и, наконец, янтарь — лимонно-желтый, с глубоко запрятанной черной точечкой-пылинкой.

— Это кольцо Алексея! — прошептала девушка.

«Алексей… — словно эхом отозвалось в самом сердце Лидии. — Значит, его зовут Алексей!»

Дрожь пробрала при воспоминании о том, как она только что целовалась с этим самым Алексеем… однако Лидия в своей уединенной, замкнутой жизни привыкла обуздывать свои сердечные порывы, и эта привычка пришла ей на помощь сейчас.

— Я нашла его… в телеге, — брякнула она первое, что пришло на ум. И тут же чуть ли не зубами скрипнула от глупости этих слов: да ведь это то же самое, что найти иголку в стоге сена! — И надела, чтобы не потерялось.

Девушка, кажется, поверила:

— Наверное, колечко с его пальца соскользнуло. Он будет горевать, если оно потеряется!

Надевая перстенек на палец Лидии, Алексей шептал что-то о вечной верности. Ох, кажется, он сам не понимал, что делает, всеми его поступками горячечный бред руководил. Нельзя это всерьез принимать. Нельзя! Даже если очень хочется…

Лидия поспешно сняла кольцо:

— Возьмите его. Я не знала, чье оно. Надела, чтобы не затерялось. Возьмите и верните Алексею.

Девушка схватила кольцо, на мгновение прижала к губам и принялась стягивать с телеги попону.

— Вы с ума сошли! — остановила ее Лидия. — Надо отъехать подальше. А вдруг этот лейтенант решит вернуться?!

— И то, барышня! — поддержал возница. — Видать, мамзель-то Жюли ему сильно по нраву пришлась. — Он лукаво посмотрел на Лидию. — Очень даже просто может захотеть воротиться. Давайте-ка лучше погонять, а Алексея Васильевича досмотрим после.

Девушка зажмурилась, с трудом сдерживая страх и слезы, прижала руки к груди. У нее было бледное, усталое лицо с неправильными, но милыми чертами. Однако вовсе не лицо привлекало в ней, а невероятная доброта, которая так и сквозила в каждом ее взгляде, в выражении лица, в каждом движении. Может быть, личико ее не блистало красотой, и не было в ней той изюминки, которая, по мнению бабушки Лидии, истинно делает женщину женщиной, однако рядом с ней невольно охватывало чувство покоя и надежности.

— Успокойтесь, — ласково сказала ей Лидия. — По-моему, Алексей Васильевич неплохо себя чувствует.

Двусмысленность этой простой фразы заставила ее даже зубами скрипнуть, однако девушка настороженно поглядела на нее своими большими светло-карими глазами:

— Откуда вы знаете?

Она чувствовала что-то неладное, конечно, однако ей и в голову не могло прийти, что происходило на самом деле…

Вот и слава богу!

— Я слышала его спокойное дыхание, — соврала Лидия. — Он крепко спит, по-моему. Даже если он и болен…

— Он не болен, а ранен, — перебила девушка. — Нынче ночью ему сделали операцию — извлекли пулю из простреленного плеча, потому что уже начиналось воспаление. Ему нужен полный покой, но мы должны были уехать… я так боялась, что наш дом привлечет внимание неприятеля, который грабит всюду и везде… И теперь я даже посмотреть на Алексея не могу!

Она разрыдалась, и Лидия поняла, что это не слабость истеричной барышни, а просто всякая сила имеет свой предел. Можно представить, как настрадалась эта бедняжка, сколько волнений перенесла! Нельзя ее больше мучить. Если ей так уж необходимо посмотреть на этого Алексея, пусть посмотрит. Заодно и Лидия сможет убедиться, что у него и в самом деле перевязано плечо. Сказать по правде, во время их объятий об этом было очень сложно догадаться. Или Алексей и впрямь находился в полубреду и ничего не осознавал, что делает? Вот забавно, если он не вспомнит, как целовался с Лидией!

— Ну хорошо, — сказала Лидия решительно. — Давайте чуть-чуть приподнимем попону и взглянем, как он там. А вы, Степаныч, пожалуйста, следите за дорогой. Если хоть кто-то из французов погонится за нами, немедленно крикните, пожалуйста.

Возница таращился на нее дикими глазами:

— Вы это, матушка… мамзель Жюли… не величайте меня как барина, я к такому непривычен! Мне выканье от господ — великое огорченье!

Лидия досадливо сморщилась. Ну как она могла забыть, что здесь еще дореволюционная Россия?!

— Ты меня прости, Степаныч, — начала было она, однако глаза старика наполнились слезами:

— Прощенья просите?! Обидеть норовите?! Ну что ж, на то ваша барская доля, вы в наших животах и смертях властны, а наша рабская доля — знай терпи всякую издевку!

Лидия только и могла, что покачала головой.

— Ладно болтать ерунду, Степаныч, — сердито сказала девушка. — Что тебе было велено? На дорогу идти, за французами следить. А ты что делаешь? Тары-бары растабарываешь?!

— Все сделаю, как велите, барышня! — истово проговорил Степаныч, и кислое выражение на его лице разгладилось. Он живенько соскочил с телеги и бросился на дорогу с юной ретивостью.

— Совершенно вывернутая какая-то психика, — проворчала Лидия.

Девушка похлопала глазами, явно недоумевая, что ж она такое сказала, но общий смысл до нее все же дошел.

— Степаныч всю жизнь служил моему дядюшке, Гавриле Ивановичу, — пояснила она, словно извиняясь. — Тот был очень крутенек характером. Вот Степаныч и привык. Когда с ним по-человечески говоришь — обижается до слез. Стоит прикрикнуть — совершенно счастлив.

— Маразм крепчал, — проворчала Лидия.

Девушка взглянула на нее испуганно, но ничего не сказала.

Тем временем Лидия сдвинула попону с того края телеги, где, как она помнила, находилась голова Алексея, раскидала подушки — и наконец увидела его.

Алексею на вид было лет 25–27. Бледное лицо с четкими, правильными чертами. Красивое лицо, несмотря на то что измученное. На скулах пятна нездорового румянца. Очень темные, влажные от болезненного пота волосы. Закрытые глаза обведены синеватыми полукружьями. Страдальчески искривились крепко стиснутые губы. На этом бледном лице они казались странно яркими.

Лидия вздрогнула, почувствовала, как кровь прилила к лицу. На губах этого человека горели ее поцелуи!

Да, правое плечо перебинтовано, однако кровавых пятен не видно. Непохоже, чтобы жаркие объятия с Лидией ему повредили. Слава богу, если так!

— А-лек-сей… — проговорила девушка как-то очень сдавленно.

Лидия покосилась на нее. Вид был такой, словно барышня собралась в обморок упасть. Слезы одна за другой так и катились по щекам, вдобавок она ломала руки — Лидия впервые увидела, как это делается… впечатляющая, надо сказать, картина! — словно они ей совершенно не были нужны.

— Успокойтесь! — схватила она девушку за плечо и так тряхнула, что у той клацнули зубы и голова безвольно мотнулась, словно у куклы. — Совершенно не о чем реветь. Этот господин просто-напросто спит. А сон — признак выздоровления.

В голосе ее звучала уверенность, которой она не чувствовала. Но девушке так хотелось надеяться на лучшее! И она доверчиво улыбнулась Лидии:

— Кажется, он и правда спит…

— Ну да, я же говорила, — пробормотала Лидия, с любопытством разглядывая спутницу, которая, откровенно трепеща, надевала кольцо на безымянный палец левой руки Алексея.

Девушка эта явно влюблена в него и при этом совершенно игнорирует тот факт, что он лежал в телеге рядом с чужой, абсолютно посторонней женщиной, которая взялась там невесть откуда. Конечно, у Лидии были для того самые убедительные объяснения, а все же среди ее приятельниц и подруг — оттуда, из минувшего будущего — не нашлось бы ни одной женщины, которая не устроила бы своему мужу или парню жуткую сцену ревности, если бы узнала, что рядом с ним — под сеном, в пуховиках! — некоторое время лежала какая-то женщина или девушка. А эта — не устроила. Хотя, честно говоря, основания для жуткой сцены в данном случае были, были…

Почему-то стоило Лидии взглянуть на Алексея, у нее так и загоралось сердце, так и холодило спину ознобом восторга, испытанного чуть ли не впервые в жизни — восторга желания мужчины, пусть незнакомого, пусть почти нереального — и все-таки желанного до полного изнеможения. Если она о чем-то жалела, то лишь о том, что телега остановилась слишком рано. Ей казалось, что еще несколько минут — и Алексей не устоял бы перед ее ласками. В смысле не улежал бы. Ну, в общем, понятно. И она точно знала, что впала бы с ним во грех в любой момент. Стоило ему только слово сказать! Или даже глазом моргнуть!

И при всем при этом… Стоило Лидии посмотреть на эту измученную девушку, как ей становилось ужасно стыдно. И она готова была на все, чтобы ее утешить.

Одно другое исключает? Ну и пусть исключает. Она так чувствует — вот и все.

А впрочем, может быть, Лидия зря за свою спутницу переживает? Может, она вовсе не влюблена? Может быть, Алексей ей всего лишь брат или кузен и это — родственные чувства? Как бы это выяснить? Как бы половчее спросить, кто они вообще такие, эта девушка и этот Алексей?

Лидия начала подбирать слова, чтобы поудобнее подобраться к такому простому и такому сложному вопросу, но ее опередили.

— Вас на самом деле зовут Жюли? — спросила девушка.

— Нет, меня зовут Лидия, — усмехнулась та. — Жюли — это вы меня так назвали, вот мне и пришлось соответствовать. А у вас в самом деле есть сестра по имени Жюли?

— Есть, но не сестра, а кузина. Она живет в Санкт-Петербурге, на Английской набережной.

Лидия мигом вспомнила ветер над Невой, кипенье белых облаков в синем небе, сизую волну, ряд прекрасных, величавых зданий… Интересно, как сейчас в Питере? Какая жалость, что именно в нелюбимую Москву, а не в любимый Питер попала она… Если уж надо было шарахнуться во времени невесть куда, почему ее не занесло в Санкт-Петербург Серебряного века?!

Но в Санкт-Петербурге Серебряного века не было бы этой телеги и человека, который в ней лежит…

— Вы тоже из Москвы? — прервала ее мысли девушка.

— Из Нижнего Новгорода, — призналась Лидия, ничуть не покривив душой. Но дальше пришлось приврать, конечно: — Я приехала к родственникам еще в июле, но заболела… Родственники уехали в… Ясную Поляну.

Что-то ее заклинило на этой Ясной Поляне! Толстой небось в гробу переворачивается. С другой стороны, все понятно: названий никаких имений она просто не знает, кроме пристанищ классиков, вот и поминает Ясную Поляну всуе. Еще Спасское-Лутовиново тургеневское маячит на обочине памяти, но что-то Лидия не может вспомнить, в Курской ли оно или в Орловской губернии. А может, тоже в Тульской. Как бы не оплошать! Пусть уж лучше будет Ясная Поляна. Обвинений в том, что Лидия слишком уж по-свойски обращается с классиками, можно не опасаться: Лев Николаевич Толстой еще даже не родился!

— Уехали? — ахнула девушка. — А вас бросили?

— Нет, они меня не бросили, они меня отдали на попечение монахиням, — продолжала врать Лидия, на которую вдруг нашло вдохновение. С другой стороны, надо же как-то связывать концы с концами! — Но наша обитель загорелась, все разбежались куда глаза глядят. Я переоделась в это платье, которое осталось от моих прежних вещей, потому что мою одежду разорвал французский солдат, который хотел меня изнасиловать.

Девушка ахнула и зажала рот ладошкой. Поверх этой ладошки на Лидию смотрели несчастные-пренесчастные глаза.

Да… лингвистическая раскованность XXI века, кажется, сыграла с Лидией дурную шутку… Светские люди в те времена изъяснялись исключительно эвфемизмами! Надо было сказать — чуть не обесчестил. А так Лидия оскорбила тонкие, тоньше не бывает, чувствия романтической барышни… Интересно, что было бы со спутницей Лидии, если бы та выразилась еще определенней: чуть не трахнул? Барышня, конечно, померла бы на месте. Да как ее зовут-то? Хватит про себя врать, а то она спросит, где именно жила Лидия в Москве, а у нее, кроме метро «Войковская», почему-то ничего в голове нет. Какое же там метро «Войковская» в 1812 году?! На этом месте небось глушь лесная стояла! Волки бегали и эти, как их, рыси! Ну и медведи шлялись, как же без медведей-то?

— Ох, я не хочу это вспоминать! — отмахнулась Лидия. — Противно и страшно. Вы лучше о себе расскажите. Вас как зовут?

— Я Ирина Симеонова, дочь генерала графа Михайлы Ивановича Симеонова, — назвалась девушка, и Лидия уставилась на нее в самом настоящем ступоре.

Ирина? Ее зовут Ириной? Значит, это за нее принял Лидию Алексей? Значит, вот эту Иринушку целовал он на самом деле, а вовсе не Лидию?!

Да… все же они не брат и сестра. Братскими эти поцелуи назвать довольно сложно. То есть вообще невозможно их так назвать!

— Отец мой был в войске, — грустно продолжала Ирина. — Последняя весточка пришла накануне Бородина, писал, что, возможно, Москву придется сдать. Советовал приготовиться к отъезду в наше подмосковное имение. Больше от отца ничего не было, не знаю, жив ли он. Среди тех раненых, которых в Москву после Бородина привезли, его, слава Создателю, не было.

— Почему же вы его не послушались и не уехали вовремя?

Ирина покраснела:

— Да мы уж всю челядь отправили с возами в нашу подмосковную… А я задержалась потому только, что слух прошел, будто некоторых раненых из-под Бородина в Москву отправляют. Я искала отца, но не нашла. Зато нашла… зато нашла Алексея Васильевича.

И она поглядела на раненого с такой нежностью, с такой тоской, что у Лидии просто сердце стиснулось и от жалости к ней, и от ревности.

Опять противоречия… Да, опять.

— А этот Алексей Васильевич, — сдавленно проговорила Лидия, — наверное, ваш жених?

Ирина закрыла лицо руками. Проявления ее чувств были так непосредственны, что могли показаться смешными тридцатичетырехлетней женщине, бывшей младше Ирины на двести с лишком лет и в то же время гораздо старше, грубее, циничнее, однако Лидии не было смешно. Тоска ее брала дичайшая, это да, это было, что скрывать…

— Нет, — глухо, из-под рук выговорила Ирина. — Алексей Васильевич мне не жених. Это наш добрый знакомый, сосед уличный, мы с ним на балах раза два танцевали, да и все… Я просто не могла его бросить, вдобавок у него рана нагнаивалась, опасались заражения крови, надо было срочно оперировать, а в лазарете хирурга убили при обстреле… Ну вот я и… и забрала его с собой…

Голос ее зазвучал совсем уж жалобно и вовсе замер.

Лидия вздохнула. Выслушав эту историю и помня то, о чем шептал в своем бреду Алексей, нетрудно было угадать, как развивались прежде и как будут развиваться впредь отношения этих молодых людей. Понятно, что Ирина вздыхала по Алексею уже давно — еще, наверное, с тех самых пор, как они с ним «на балах раза два танцевали». Он, скорее всего, знал или догадывался о ее любви, однако был равнодушен к не слишком-то хорошенькой соседке, предпочитая записных красоток. Теперь, сознавая, что обязан Ирине жизнью, он ей, конечно, безумно благодарен и все такое. Небось, едва окрепнув, поведет ее под венец и…

Лидия мрачно покачала головой. В ее жизни уже случилась одна похожая история. Тогда ей едва исполнилось двадцать, она была страшно влюблена, но предмет ее мечтаний ухаживал за другой — на другой и женился. Лидия ужасно рыдала, конечно, а потом слезы как-то вдруг все выплакались, и печаль иссякла, и она почему-то пришла к выводу, что все, что ни делается, делается к лучшему. Так оно, строго говоря, и оказалось… Однако ни к какому лучшему не мог оказаться тот факт, что Ирина выйдет замуж за Алексея, Ирина Михайловна Симеонова сменит фамилию на…

— А как фамилия этого господина? — спросила Лидия несколько невпопад. Ирина глянула удивленно, однако все же ответила:

— Рощин.

— Ка-ак?! — невольно вскрикнула изумленная до крайности Лидия, и Степаныч, нетерпеливо переминавшийся поодаль, наблюдая за французами, принял это за призыв и бегом ринулся к телеге. Вскочил на свое место, проворно подобрал вожжи:

— Ну что, трогать, Ирина Михайловна? Ах ты батюшки, барин-то молодой… Без памяти аль спит? Надо быть спит, а сон — лучшее лекарство.

Ирине было приятно это слышать. Это ее успокаивало, а ей так хотелось успокоиться. Она приобняла Степаныча и ласково чмокнула его в морщинистую щеку. Против ожидания он не стал жаловаться на горькую обиду, а расплылся в улыбке и радостно заорал на лошадей:

— Н-но, мертвыя!.. Пошли, родимыя! Ходко пошли!

Лидия сидела, словно окаменев. У нее не укладывалось в голове, ну просто не укладывалось, что все так сошлось!

Раненый — Алексей Васильевич Рощин. Девушка — Ирина Михайловна Симеонова. Все совпадает по именам! И по времени совпадает! Это те самые люди, о которых Лидия говорила со своим первым клиентом как о неких невероятных, непредставимых, нереальных персонажах. Но вот они — вполне реальные. Вполне конкретные. Со своей незамысловатой, но очень трогательной love story, вернее, l’histoire d’amour, в которую, словно с неба упав, ввязалась Лидия.

Ввязалась для чего? Чтобы провести расследование обстоятельств жизни господина Рощина-первого, так интересующих господина Рощина-второго?!

Хронокомандировка, если можно так выразиться?..

Но если Лидия выяснила, что да, Ирина Симеонова очень скоро станет Рощиной (не позднее чем через два года, ведь запись в дореволюционной Библии, о которой говорил Рощин-второй, относится именно к 1814 году), что эти два имени — Алексей и Ирина — и впрямь связаны между собой, что ее клиент был прав, предполагая тут любовную историю, значит, ее дело сделано, командировочное, так сказать, задание выполнено, значит, пора возвращаться в свое время?

Давно пора. Лидия еще вчера собиралась сделать это! И сейчас надо выполнить то, что собиралась. Нужно попросить Степаныча остановиться — как можно грубее попросить, чтобы не оскорбить его напоследок! — соскочить с телеги, проститься с Ириной, последний раз взглянуть на Алексея — и топать обратно, в Москву, отыскивать ту улицу, тот двор, тот подвал и ту дверь, через которую Лидия воротится к Рощину-второму, чтобы поведать ему интереснейший факт из биографии его предка, который ей удалось расследовать, и, глядя на него, с мучительной тоской отыскивать в его лице сходство с тем, другим… черты похожи, и волосы, и очерк губ, а глаза? Какого цвета глаза у настоящего Алексея Рощина? Неужели Лидии не суждено это узнать?

Стоп. При чем тут его глаза?! Эти глаза скоро закроются, потому что Алексею суждено быть убитому какой-то коварной особой…

Лидия зажмурилась, чтобы скрыть слезы, которые вдруг оказались как-то очень близко.

Конечно, теоретически и Алексей, и Ирина, и лихой француз уже давно мертвы. Но практически они живы! И Алексей… его губы, его объятия…

Эх, ну хотя бы какой-то был намек на имя или положение этой убийцы, Лидия непременно предупредила бы Ирину о том, какая опасность грозит ее возлюбленному!

— Лидия, простите великодушно… — послышался робкий голос Ирины. — Вы теперь куда решили направляться? В Ясную Поляну или в сам Нижний Новгород?

Понятно. Тонкий намек на то, что Лидии пора убраться восвояси. Наверное, в Ирине все же взыграла ревность. А может быть, телега следует в совершенно противоположном и от Нижнего, и от Ясной направлении, Ирина просто хочет подсказать это Лидии…

— Да-да, — проговорила наша героиня как могла оживленней. — Вы совершенно правы. Я у вас тут загостилась, мне пора… ну, прощайте, Ирина, желаю вам счастья!

Брякнуть о возможной коварной кузине или кто она там? Или промолчать?

— Ах, нет-нет! — испуганно воскликнула Ирина с таким пылом, словно счастье ей было противопоказано и вообще даром не нужно. — Ах нет, не покидайте меня!

Вот так номер…

— Не уходите, — жалобно просила Ирина. — Ну куда вы пойдете? Обратно в Москву? Или пешком дальше по этой дороге? Мы-то уже вот-вот свернем в наше Затеряево… Умоляю вас: поедемте с нами! Как вы пойдете — без припасов, пешком? А у нас в Затеряеве тихо. Французов там нет. Не зря же оно так зовется, оно в самом деле в лесах затерялось, нужно дороги знать, чтобы до него добраться. Мы там можем переждать грозу, нависшую над Отечеством, над всеми нами. Недалек час, я верю, когда французу конец придет! Ну, месяц, ну, другой, ну даже полгода!

— Через месяц они бегом из Москвы убегут, — мрачно посулила Лидия. — А к концу ноября ни одного француза в России не останется! Кто ползком уползет, кто в наших лесах замерзнет!

— Я тоже в это верю, — пылко поддержала ее Ирина, не увидав в ее словах никакого вещего пророчества, а всего лишь желание скорейшего избавления от неприятеля. — То есть вам не придется так уж надолго у нас задерживаться. Нет, конечно, вы можете уехать в любую минуту… Но вам понравится в Затеряеве. Там такая красота! Дом велик и просторен, вам никто не будет докучать. У меня богатый гардероб, и я почту за счастье ссудить вам все, что ни пожелаете. Запас продуктов у нас огромен, можно хоть два года продержаться без подвозов, а ведь из наших деревень мужики постоянно доставляют что-то свежее… Я сочту за честь дать вам кров. Я вам обязана, ведь вы всем нам жизнь спасли! Пожалуйста, ну я вас умоляю, Лидия, не покидайте меня! Мне так страшно одной, а с вами словно и впрямь со старшей сестрой! Вы меня умеете ободрить, умеете внушить уверенность в том, что и Алексей поправится, и…

«И в то, что все у вас с ним будет хорошо», — хотела сказать Лидия, но не смогла.

Что делать? Уехать? Остаться? Попытаться спасти Алексея? Предоставить времени и коварной гипотетической кузине сделать свое дело?

Что делать?!

Вдруг за спиной раздались выстрелы.

Девушки разом обернулись.

Степаныч тоже оглянулся, натянул вожжи — да так и замер.

— И-и, мамыньки мои! — воскликнул он испуганно. — Вы только поглядите, барышни, что деется!

Там, на дороге, творилось что-то непонятное. Пыль клубилась, звенели сабли, снова и снова стреляли. Слышались яростные крики.

— Никак между собой французы схватились? — рассуждал сам с собой Степаныч. — Чего не поделили? А может, с нашими? Ой, пальба идет! Как бы до нас не докатилась!

Он снова понукнул лошадей.

— Ништо, барышни! — повернулся он к испуганным девушкам. — Глазом моргнуть не успеете, как наш свороток в лес покажется. А там, в чащобе-матушке, уже не тронет нас ни пуля-дура, ни француз ошалелый не нагонит. И-эх! — лихо взвил он кнут, лошади рванули пуще прежнего, Лидия схватилась за край телеги, чтобы не свалиться наземь.

Несколько минут это занятие — удерживаться — полностью поглощало ее внимание, а тем временем Степаныч повернул лошадей на какую-то просеку. Земля была расчищена, телега шла мягко, но деревья вокруг близко подступали к дороге, нависали низко, принуждая согнуться крючком. Какая-то ветка сорвала с Ирины ее нелепую флорентийскую шляпку.

— Давайте ляжем в телегу, а то все волосы повыдергает, — предложила Ирина, приглаживая и без того гладенькую русую свою головку. Голос у нее стал не в пример прежнему веселей, румянец вернулся в лицо, она сделалась почти хорошенькой, и Лидия вдруг поняла, что Ирина в самом деле рада, что Лидия по-прежнему с ней.

Значит, Лидия решила остаться?

Да нет, она ничего не решила, просто Судьба опять распорядилась за нее. Ну в самом деле, не соваться же в гущу непонятной заварушки, которая там завязалась, при дороге! Еще подстрелят в этом 1812 году! Вот пуля прилетела — и ага…

Не хотелось бы.

«Ладно, — сказала себе Лидия, — делать нечего. Поеду с ними. Подчиняясь, так сказать, форс-мажорным обстоятельствам. В Москву я как-нибудь доберусь, когда понадобится. Надо же все выяснить до конца…»

Ну да, надо же узнать, кто его собрался убить!

«Что ты делаешь, безумная?! — спросила она сама у себя в последнем приступе благоразумия. — Что ты творишь, чокнутая мисс Марпл?!»

Ответа не последовало. Лидия просто замкнула слух для веских доводов рассудка.

Молча, покорно она заползла вслед за Ириной в телегу. Алексей лежал посередине. Девушки устроились по обеим сторонам от него, Лидия слева, Ирина — справа, натянули сверху попону.

Теперь никому не было видно, что Лидия украдкой нашла руку Алексея — с перстнем! — и сжала ее. Причем она ничуть не сомневалась, что Ирина, которая легла с другой стороны, точно так же, украдкой, нашарила другую его руку и точно с такой же нежностью сжимает ее. И точно так же, как Лидия, мечтает о том, чтобы поцеловать его — хотя бы в щеку, если нельзя добраться до его губ…

А впрочем, кто ее знает, Ирину, может быть, такие греховные помыслы ей и в голову взбрести не способны!

А вот Лидии взбрели-таки они, взбрели в голову, и тело ее переполнилось греховными желаниями…

Она так старательно боролась с этими помыслами и этими желаниями, что и не заметила, как пригрелась и крепко уснула, укачиваемая мерными движениями телеги.

Глава 7. Старый дом

Лидия проснулась за мгновение до того, как часы начали бить полночь. Она зажала уши да еще сунула голову под подушку, поэтому гулкие удары донеслись словно бы издалека. Эти старые-престарые часы, помнившие еще прадеда Ирины, шли и время показывали отменно, главное, не забывать подтягивать пружину, однако били только дважды в сутки — в полдень и в полночь, но уж били так, что слышно было в каждом уголке старого дома и, по пословице, они даже мертвого способны были поднять. И пословица вполне каждую ночь сбывалась, потому что вскоре после последнего удара часов Лидия слышала, как сверху раздавались тяжелые шаги. Кто-то бродил туда-сюда по чердаку — бродил, шатался, шаркал ногами…

Это было фамильное привидение. Слуги не сомневались, что призрак Гаврилы Ивановича Симеонова просто не может покинуть столь любимое им Затеряево, где он провел всю жизнь практически безвыездно. А Лидия только диву давалась, что и в русской усадьбе, словно в каком-нибудь английском кастле, или французском шато, или в немецком шлоссе, имеется свое привидение. Правда, не столь романтическое, как белая дама, или несчастный влюбленный, или предательски зарезанный барон, но все же — привидение! В первую ночь, проведенную в Затеряеве, когда она услышала эти шаги, жути натерпелась, конечно, до судорог. Точно так же страшно было Ирине, она даже прибежала к Лидии в ее светелку под крышей, и они вместе ежились под большим лоскутным одеялом, поджимая к подбородку заледенелые от страха ноги. Со страху они даже на «ты» перешли и больше из этого обращения не выходили. Ночь они провели в одной кровати, с нетерпением ожидая крика третьих петухов, после чего всякое уважающее себя привидение должно было непременно удалиться.

Так оно и произошло, шаги стихли, и Ирина ушла к себе. На другую ночь все прошло легче, и за неделю Лидия научилась почти не бояться. Но все равно — шаги мешали спать.

Она сунула голову под невероятно мягкую подушку (вся постель была набита пухом, кроме одеяла, конечно) и принялась вычислять, сколько времени могло пройти с полуночи. Первые петухи пели около половины первого, вторые — ближе к двум часам ночи, третьи — в четыре утра. Бывало, призрак раньше угоманивался, сразу после первых петухов. Но старики капризны: вдруг Гаврила Иваныч нынче станет бродить аж до третьих? Этак ведь рехнуться можно! Хоть бы Ирина прибежала, поболтали бы о чем-нибудь! А может, она спит, ничего не слыша? Что-то без удержу зевала за ужином, еле досидела до девяти вечера, когда, по обыкновению, все расходились по своим комнатам, чтобы проснуться чуть засветло. Деревенская, глухоманная жизнь диктовала свои законы, что поделаешь! Впрочем, молодым господам, то есть Лидии, Ирине и Алексею разрешалось поваляться в постели хоть бы и до девяти утра, до самого завтрака, ну а дворню чем свет подымала Фоминична.

Фоминичной звалась Иринина нянька, сменившая в свое время кормилицу и с тех пор не расстававшаяся с молодой барышней Симеоновой почти ни на день. Неведомо, конечно, как при генерале, но в его отсутствие истинной хозяйкой дома была именно Фоминична. И теперь Лидия начала понимать, откуда у Ирины Михайловны Рощиной-Сташевской взялся крепостной художник со странной фамилией Фоминичнин.

Эта женщина вполне заслуживала такой чести — быть основательницей рода. В деревне Затеряевке, носившей почти такое же название, как усадьба, и находившейся в двух верстах, у нее была семья: вдова ее старшего сына, а также младший сын, его жена и дети, Фоминичнины внуки (очень может статься, среди них уже сейчас народился и тот самый Илья, которому предстоит прославить себя в живописи), — однако Фоминична свое семейство как бы отделила от себя: она вся всецело принадлежала Ирине, которую любила истовой, почти тиранической любовью, словно бы ограду непролазную вокруг нее городила, и из этой любви-ограды Ирина выйти не смела. Да и не хотела.

Оставалось только диву даваться, как это Фоминична уехала в Затеряево, оставив Ирину одну в Москве в столь опасный час. Лидию этот вопрос очень интересовал. Не вдруг удалось выпытать у Ирины, что, когда она узнала о пребывании Алексея в госпитале и вознамерилась его оттуда забрать, чтобы увезти с собой, а потому отказалась ехать с обозом, между служанкой и барышней разыгралась страшная ссора. Фоминична во что бы то ни стало хотела остаться в Москве с Ириной, Ирина же велела ей отправляться в подмосковную усадьбу и приготовить дом, чтобы туда не зазорно было привезти раненого. Фоминична была настолько потрясена категоричным неповиновением всегда робкой и покорной барышни, что с нею сделался обморок. Ирина, обливаясь слезами, проявила все же невиданную твердость натуры и велела грузить Фоминичну в повозку как есть — беспамятную.

Впрочем, силы и чувства очень скоро воротились к Фоминичне вполне, и хоть она, по слухам, рыдала, не осушая глаз, слезы ее мгновенно высохли, как только телега с Ириной, Алексеем и Лидией показалась за три версты от Затеряева. Фоминична заранее позаботилась о том, чтобы выставить дозоры из дворовых мальчишек, которые и предупредили ее о приезде молодых господ, и их встретила на крыльце не рыдающая старуха, а дородная женщина лет пятидесяти — гладкая, высокая, сильная, с полуседыми волосами, тщательно упрятанными под повойник, одетая в черное, но в красном, ярком, праздничном полушалке на плечах, с безукоризненными чертами лица, полными губами, соболиными бровями и огромными карими глазами — ну просто натурщица для Кустодиева!

При виде ее у возницы Степаныча сделалось тоскливое выражение, и он проворчал — вроде бы про себя, однако достаточно громко, чтобы быть услышанным:

— Очухалась, анаральша! Никой черт ее не возьмет!

Ирина одернула его, но не сердито. Было видно, что ей и смешно, и боязно. Чувствуя за собой вину, она ластилась к Фоминичне, словно дитятко малое, и мигом подпала под ее влияние.

Впрочем, Лидия уже успела понять, что Ирина была из тех натур, которые предпочитают подчиняться, а не властвовать, и если все же выходят из воли своих повелителей, то ненадолго и лишь в том случае, когда дело касается вопроса, имеющего для них значение жизни и смерти, например, участи любимого человека.

«Любимый человек» Ирины был руками лакеев вынесен из повозки и водворен в лучшие покои в доме. Фоминична немедля приставила к Алексею для врачевания, ухода и служения мужика по имени Иннокентий, которого все звали просто Кешей, даром что имел он возрасту около сорока лет.

Нравом Кеша был тих и смирен, на слова скуп и вид имел несколько испуганный. Впрочем, это было совсем даже не удивительно, если учесть, какие испытания выпали ему на долю. Фоминична рассказывала, что Кеша однажды, лет десять назад, пошел охотиться, да и пропал. Искали, искали, все дворовые разбрелись по лесу, еще и деревенских на помощь покликали. Нет как нет мужика, и след простыл. Наконец на третий день нашли его в лесу за версту от Затеряева. Причем нашли совершенно диковинным образом!

В лесу стояла сосна, высокая-превысокая. Верхушка ее была расщеплена молнией — туда и умудрился леший (так уверяла Фоминична) втиснуть несчастного Кешу, бывшего без памяти. Вынули его оттуда с превеликим трудом, едва живого. С тех пор он и сделался тих и странен.

Лидия, конечно, как дитя своего века и женщина здравомыслящая, иной раз даже переизбыточно циничная, не должна была в эту невнятицу старушечью верить… однако же верила, потому что с ней ведь и самой случилась подобная же невнятица, еще похлеще Кешиной. Оттого она выслушала Фоминичнин рассказ со всей серьезностью и с Кешей обращалась сочувственно.

При старом барине, покойном Гавриле Иваныче, был Кеша цирюльником, иногда исполнял обязанности коновала, умел поставить банки и кровь отворить, и это, видимо, делало его в глазах Фоминичны причастным медицине. Впрочем, другого доктора все равно было взять неоткуда, а под Кешиным присмотром дела Алексея пошли неплохо. Он все меньше времени проводил в постели, столовался с барышнями, принимал участие в их разговорах и вообще выказывал несомненные признаки выздоровления. Например, он уже начал поговаривать об отъезде в действующую армию, однако где она сейчас, никто не знал (то есть Лидия-то знала — стоит под Москвой, около Филей, — но благоразумно помалкивала), это первое, а во-вторых, уехать Алексею было просто не на чем: всех лошадей, а также всю скотину и птицу, бывших ранее при господской усадьбе, благоразумная Фоминична велела отогнать на лесную заимку (кроме одной коровы, одной самой неказистой лошаденки и десятка кур) — из страха перед возможным появлением французских мародерских отрядов[5] — и под страхом смерти поклялась, что не даст коня молодому барину.

— Рано еще рану бередить! — объявила Фоминична, и тон ее был так суров, что никто даже не обратил внимания на каламбур.

Рано или нет, но что творилось с Ириной, когда Алексей заводил речи о своем воинском долге, который понуждает его к отъезду… У нее делалось совершенно несчастное лицо, слезы наворачивались на глаза, и понятно, что Фоминична, которая ловила каждое движение своей «девоньки», прилагала все силы, лишь бы ее ничто не огорчило. Лидия была уверена, что, подвергни кто-нибудь Фоминичну самым жестоким пыткам, она все равно не выдаст, где кони.

Сама же Лидия могла лишь надеяться, что на ее лице не отражается никаких чувств, когда Алексей заводит эти разговоры. Но что творилось в это время с ее сердцем! Она чувствовала себя еще несчастней Ирины, гораздо несчастней! Ей хотелось превратиться в повилику, обвиться вокруг этого красивого и стройного молодого дерева — Алексея Рощина… Безнадежность этой внезапной, непрошеной любви убивала ее совершенно. Приходилось прилагать массу усилий, чтобы скрывать свои чувства от посторонних глаз, и Лидия могла лишь надеяться, что это ей удается.

При этом она внимательнейшим образом присматривалась ко всем особам женского пола, наличествовавшим в доме. Больше всего на роль убийцы подходила Фоминична, однако она же на эту роль годилась меньше всего — просто потому, что не могла бы нанести такую ужасную рану любимой своей Иринушке.

Кто тогда? Кузина, именем которой назвали было Лидию, отпадала, так сказать, еще в одной восьмой финала, ибо практически не было никаких шансов на то, что она вдруг нагрянет из Санкт-Петербурга.

Кто еще? Ни одной соседки-соперницы в поле зрения не появлялось.

Может, роковую роль сыграет какая-нибудь горничная или сенная девка? Скажем, барин будет на нее поглядывать, а то и не только поглядывать… нравы крепостников известны из того же Лескова… а потом она возьмет да и отмстит коварному соблазнителю, ведь прикрыть грех, выражаясь словами сего времени, Алексей не пожелает, женится себе на Ирине, вот и останется несчастная крепостная брошенкой, вот и захочет отомстить за то, что барин молодой поманил мгновениями счастья, да и отвернулся…

На месте крепостной брошенки Лидия поступила бы точно так же, ибо и ее тоже поманил молодой барин, да и отвернулся…

Она вела себя с Алексеем замкнуто, отчужденно, а порой и неприветливо, что очень огорчало Ирину, убежденную, что Лидия с Алексеем невзлюбили друг друга. Ну да, он тоже держался по отношению к невесть откуда взявшейся гостье не слишком-то приветливо, был с нею молчалив, в то время как с Ириной болтал о чем ни попадя вполне непринужденно. И Лидия в таких случаях поражалась, насколько схожи эти двое в своих взглядах и насколько хорошо они образованны — свободно рассуждали о том, о чем Лидия, конечно, слышала, но имела самое приблизительное представление.

Скажем, дня два назад случился казус: Лидия поставила на стол две свечи, но ей показалось темновато, она и зажгла третью. Немедленно налетела, словно коршун, Фоминична, плюнула на пальцы, сжала их щепотью и свечу погасила, проворчав:

— Да вы что, барышня Лидия Александровна, беду накликать желаете?! Хуже того, чтоб три свечи на стол поставить, может быть только ну… ну… соль за столом просыпать да солонку после этого не бросить через плечо!

— Да что ж дурного в трех свечах? — изумилась Лидия.

— А то, что три свечи рядом с покойником ставят! — сурово ответствовала Фоминична. — Две в головах, а одна — у него между перстами, на груди недвижимой!

Немедленно завелся разговор о том, отчего такой обычай и примета такая взялись. Лидия что-то бормотала про магическое число три, известное всем народам мира, но Алексей возразил:

— Тогда получается, что три свечи должны иметь значение охранительное, а у нашего простонародья напротив получается.

— А вспомните, — сказала тут Ирина, — что многие верованья пришли к нам вместе с христианством из Византии, а Византия — прямая наследница Эллады. У эллинов же в мифах — в Тартаре три парки, трое судей, три фурии…

— Да и Цербер тоже трехглав, — подхватил Алексей. — Очевидно, что три свечи — символ этой роковой тройственности.

Лидия только вздохнула: ну конечно, она знала и о трех парках, и обо всем прочем, однако ей и в голову не приходило так быстро увязать одно с другим!

Итак, если Алексей с Ириною понимали друг друга с полуслова и полувзгляда, на Лидию молодой красавец поглядывал настороженно. Особенно когда перехватывал ее взгляд, устремленный на его кольцо… Помнил ли он то, что происходило между ними там, под попоною? Помнил ли, как надел ей на руку кольцо? Если да, то, конечно, он терялся в догадках, каким образом это кольцо на его палец вернулось.

Честно говоря, Лидия отчаянно жалела, что оказалась такой раззявою и позволила Ирине увидеть Алексеев перстенек. Как бы хотелось, чтобы он оставался при ней! Конечно, носить его было нельзя, это совершенно ясно, да и великоват он был, не хотелось бы потерять, но Лидия припрятала бы его получше, понадежней, в тот же замечательный тайничок, куда она умудрилась затолкать свою реальную одежду.

Тайничок обнаружился случайно: в комнате Лидии стоял сундук, окованный железом, которому она обрадовалась, словно доброму знакомому. Совершенно такой же сундук когда-то стоял в деревенском доме ее бабушки, и Лидия отлично знала, что если сильно нажать на один из металлических гвоздиков, украшающих крышку, гвоздик чуть приподнимется и его можно будет вытащить. Это был даже не гвоздик, а как бы костылик, фиксирующий сдвижную крышку. Если ее вытащить, открывалось очень немалое пространство. Все эти операции Лидия проделала совершенно машинально, просто потому, что вспомнила детство, проведенное около этого сундука, и была немало изумлена, когда второе дно крышки открылось. Внутри оказалось пусто, похоже, никто в доме не знал о секрете, и Лидия была теперь вполне спокойна за судьбу своих вещей, которые, очень может статься, ей еще придется на себя надеть. Кстати, пряча юбку, она обнаружила, что в кармане нет ключа — того самого ключа, который был ей дан когда-то (или все же еще когда-нибудь будет дан?!) А.В. Рощиным-вторым. Значит, там, в московском проулке, ей не померещилось, как что-то ударилось о землю, когда она переодевалась…

Странным образом эта потеря нимало не заботила Лидию. Она вообще не думала о будущем — жила только настоящим, только той любовью, которая и мучила ее, и делала счастливой. Никогда с ней не случалось такой внезапной, такой всепоглощающей вспышки страсти. И то влечение, которое она некогда ощутила (или еще ощутит?!) к своему клиенту г-ну Рощину, было (будет?!), конечно, как бы увертюрой к этой любви. Оба эти Рощины, к слову сказать, оказались очень похожи: черноволосые, с точеными чертами, с синими глазами, но если потомок вызывал лишь незначительное волнение, то предок… о, господи! — он совершенно свел Лидию с ума.

Это была воистину любовь с первого взгляда, с первого прикосновения, она чувствовала себя юной девушкой, впервые отдавшей свое сердце мужчине, и была счастлива и несчастлива одновременно… Собственно говоря, живя в этом доме, можно было влюбиться только так!

Это был очень странный дом, совершенно не похожий на те классически-романтические «дворянские гнезда» с непременными колоннами, которые Лидия видела в кино и образ которых сделался стереотипным. Помещичий дом представлял собой длинное двухэтажное здание с двускатной крышей, высоким резным крыльцом, да вдобавок опоясанное затейливой галерейкою по второму этажу. Стены его были увиты хмелем, который еще не высох и вызывающе зеленел на фоне потемневших от времени бревен, из которых был сложен дом. Окна с резными наличниками и ставнями смотрели с одной стороны на сизую от осенней прохлады речку с песчаным берегом под высоким травянистым обрывом, а с другой — на запущенный сад.

Почти от самого заднего крыльца начинались беспорядочные заросли смородины, крыжовника, малины (причем на малиновых кустах вдруг ни с того ни с сего возникали по несколько запоздалых, невероятно сладких ягод), а за ними шли такие же беспорядочные посадки груш и яблонь, за которыми не ухаживали столь давно, что они уже начали дичать. И все же сад был так огромен, что среди дичков осталось множество прекрасных деревьев, которые плодоносили столь щедро, словно обладали некоей волшебной силою, которую им просто некуда было девать. На поварне под присмотром Фоминичны знай варили китайку в меду, закатывая ее в маленькие липовые бочонки и заливая медом — готовили на зиму. Некоторые, самые крепкие, бледно-розовые яблоки неведомого Лидии сорта оборачивали каждое в папиросную бумагу и укладывали в особо отведенной для них комнате, откуда начал просачиваться сводящий с ума, утонченно-сладковатый, чуточку медовый аромат, который вызывал в памяти Лидии «Антоновские яблоки» Бунина. Ужасно захотелось этот рассказ перечитать, но это было совершенно невозможно, потому что до рождения Ивана Алексеевича оставалось около шестидесяти лет…

Лидию, закоренелую горожанку, почти ничто не шокировало в этой старой и не слишком-то уютной усадьбе, никакие мелочи быта и неудобства не раздражали. Может быть, именно потому, что слишком живы были в памяти те дивные сказания русской литературы, которые повествовали о мелкопоместном быте, — рассказы того же Бунина, к примеру. А может быть, какая-то собственная родовая память оживала — пусть и не знала Лидия ровно ничего о своих предках, но ведь кто-то из них жил, очень может быть, вот в такой же усадьбе: не слишком богато и разнообразно обставленной, но уютной даже и в самой неуютности своей и невероятно чистой, прибранной. Что и говорить, Фоминична, которая была не только Ирининой нянькою, но и домоправительницей, умела держать немногочисленную прислугу в ежовых рукавицах! При этой ее воинствующей чистоплотности невероятно удивительно и противно было встретить иной раз в доме черных тараканов.

Что характерно, появление этой пакости изумляло даже прислугу. Все диву давались, думали, из городского дома с господскими вещами привезли. Однако Ирина клялась и божилась, что в Москве у них никаких тараканов не было. Фоминична подтверждала. Однако она очень обрадовалась их появлению в доме и громогласно объявила, что черные тараканы приходят к свадьбе.

Ирина покраснела, Алексей сделал отсутствующее лицо, Лидия почувствовала себя несчастной, но промолчала. А что ей оставалось делать? Что она могла сделать?!

Вообще, тема свадьбы иной раз зависала слишком назойливо. Понятно было желание Фоминичны непременно выдать воспитанницу за того, кого та безумно любит, но деликатности у няньки было даже меньше, чем у слона.

Она непрестанно устраивала гадания — вечерами и в дурную погоду все начинали отчаянно скучать и рады были любому развлечению. То и дело топили олово, изводя для этого одну за другой чайные ложки, выливали расплавленный металл в холодную воду и разглядывали, что получалось. Из кабинета покойного хозяина Гаврилы Иваныча таскали листы тонкой бумаги, складывали их гармошкой и поджигали над подносом, на котором обычно пекли в поварне пироги. Бумага чернела, корчилась, словно ее мучили, принимая невероятные очертания. Ни в оловянных кукишах, ни в истончившейся черной бумаге Лидия ровно никаких символов не находила, однако Фоминична упорно видела то кивер, то церковь, что, по ее толкованию, означало непременную свадьбу с военным. Она так упорствовала, что однажды Лидия подумала: она не удивилась бы, если бы малое количество тараканов Фоминична нарочно, украдкой привезла из города, дабы насекомые напророчили свадьбу Ирины с Алексеем.

Ирина делала вид, что Фоминичнины предсказания ее смешат, но Лидия замечала, что ей неловко. Как-то раз она чуть ли не со слезами призналась Лидии, что старания нянькины ее ужасно тяготят и смущают:

— На балах, бывало, тетушки и маменьки беззастенчиво подходили к кавалерам, особенно к заезжим военным, улыбались и просили: «Батюшка, ты уж с моей-то потанцуй!» А потом бежали к дочкам или племянницам и в их карточки записывали имя господина, которого уговорили. А теперь Фоминична себя так же ведет, как они. Моя матушка умерла, когда я была еще во младенчестве, моя тетушка, которая меня в свет вывозила, прежде всего о своих двух дочках, моих кузинах заботилась, я на балах все больше стеночки подпирала, меня приглашали только тогда, когда совсем уж не с кем было танцевать, и лишь Алексей… его не надо было уговаривать… я тогда думала, что он… а теперь он стал такой… по-моему, он равнодушен ко мне… и я не знаю, как оно все будет…

Ирина путалась в недомолвках и жалобно умолкала. Она искательно взглядывала на Лидию, явно желая, чтобы подруга с жаром начала доказывать: Алексей-де к ней вовсе не равнодушен, — однако Лидия помалкивала. А между тем кто-кто, а она-то наверняка могла сказать, что гадания Фоминичны вполне правдивы, что рано или поздно, а вернее, в 1814 году они непременно сбудутся, и Ирина сменит фамилию Симеонова на Рощина. А потом Алексей будет убит… Тоска при этой мысли брала такая, что о своем собственном будущем Лидия задумывалась мало.

Да в самом деле, ну какая разница, что с ней станется? Может быть, воротится обратно, в свое время, причем так же внезапно, как появилась здесь. Может быть, назад не вернется и уйдет в монастырь в тот же день, как исполнится предначертанье времен и Алексей поведет Ирину под венец. Может быть, умрет — ведь в эти странные времена медицина была на уровне чуть выше пещерного, люди умирали от самых безобидных причин, возможно, и ее час скоро пробьет.

Лидия не заботилась о будущем. Она все чаще думала о прошлом и ругательски ругала себя за то, что поддалась на уговоры Ирины. Не нужно было ехать сюда, в Затеряево! Не нужно было устраивать для себя такую пытку!

Ирина хоть и некрасива, но такая милая! Она станет очень хорошей и верной женой Алексею. Она будет закрывать глаза на все его проказы. А проказы будут… Или он просто не успеет напроказить? А что, если он уже проказит с кем-нибудь из хорошеньких крепостных? Ирина, конечно, воспринимает это спокойно. Для сего времени такие дела в порядке вещей! Но даже если бы, скажем, вдруг да и сбылись тайные и грешные мечты Лидии, если бы Алексей внезапно взял да и пришел к ней, и это стало бы известно Ирине, она, наверное, сделала бы вид, что ничего не происходит…

Лидия вздрогнула — заорали петухи. Птичник стоял рядом с тем крылом дома, где была ее светелка. Крик доносился громко и отчетливо.

Она высунула голову из-под подушки и прислушалась.

Очень странно… Пора бы призраку Гаврилы Ивановича угомониться! А он ходит и ходит. Только теперь не по чердаку шляется, а спустился оттуда и скрипит половицами в коридоре… около самой двери Лидии!

Она села в постели, прижав руки к груди и чувствуя, как колотится сердце, словно держала его в ладонях. Несмотря на то что она была женщиной XXI века, в душе ее всегда жил страх перед неведомым, который еще и укрепился в этом странном мире, где знай плевали через левое плечо да еще и оглядывались опасливо, не стоит ли там бес, где не садились за стол, не перекрестясь, где в каждом, самом незначительном и неприметном явлении видели вещий знак Судьбы и самонадеянно не сомневались в том, что и Богу, и его вечному противнику до каждого человека есть дело.

Говоря попросту, ей было сейчас ужасно страшно. А услышав, что кто-то потряхивает дверь, словно проверяя, закрыта ли она на крючок, Лидия и вовсе в оторопь впала.

Этот дурацкий крючок! Она все время забывала его накидывать! В самом деле, зачем? В доме только свои, да и Ирина порой забегала поболтать, входила тогда без стука. Может быть, и сейчас она пришла?

Нет, Ирина прибегала легкой, но уверенной поступью. Этот же человек — или призрак?! — крался осторожно, замирая при каждом скрипе половицы.

И вот дверь начала приотворяться. Лидия неслышно метнулась с кровати, едва успев взбить одеяло в некий ком, напоминающий очертания ее тела. Замерла за комодом.

В комнате было темно — осенние ночи стояли мрачные, туманные — видно было только, как что-то смутно белеет в темноте. Господи, матушка Пресвятая Богородица… да ведь это саван!

Лидию затрясло так, что показалось, будто комод, к которому она прижалась — тяжелый, дубовый комод, — заходил ходуном. Она отодвинулась, пытаясь унять дрожь, стараясь не дышать, хотя умом понимала, что, если в комнате призрак, для него все ее попытки укрыться смешны и нелепы. Он должен проницать тьму своим горящим мертвенным взором, он все видит насквозь! Вот сейчас он поведет головой, и на Лидию упадет взор его мертвых глаз!

Ее собственные глаза хоть и не были всевидящими, но все же успели привыкнуть к темноте, а потому она смогла различить, как призрак ведет головой из стороны в сторону. Однако создавалось впечатление, что он по-прежнему не видит Лидию! Во всяком случае, он недовольно фыркнул и пошел не к комоду, около которого она скорчилась в три погибели, а к кровати. Наклонился, ощупал скомканное одеяло. Отпрянул, расправил его, потряс, словно надеялся, что оттуда выпадет хозяйка постели. И приглушенным шепотом воскликнул:

— Лидия! Где вы?!

Глава 8. Первая ссора

Голос Алексея!

Он здесь? Зачем? Что-то случилось в доме?

Лидия выскочила из-за комода:

— Господи, Алексей? Вы?

— Ну да, — отозвался он странным голосом. — А вы что, кого-нибудь другого ждали?

— Глупости какие, — мигом ощетинилась Лидия, едва удерживая на кончике языка наиглупейшее в мире признание, что ждала она именно его, то есть не то чтобы ждала, но от души надеялась, что он вдруг возьмет да появится. — Просто по чердаку, как обычно, бродил призрак дядюшки Гаврилы Иваныча, а потом даром что петухи пропели, шаги к моей двери переместились, ну я и перепугалась до смертушки…

Алексей чуть слышно хихикнул:

— Вы меня за призрака, что ли, приняли?

Лидия пожала плечами, как-то очень остро осознавая, что стоит перед ним в одной льняной рубашке. Рубашка, конечно, была вполне благопристойна, на груди присобрана, на завязочку завязана, с длинными рукавчиками и вообще почти до пят, но все же под ней-то ничего!

— Во всяком случае я очень рада, что это вы, а не призрак, — сказала она со всей мыслимой холодностью и обхватила себя руками, как бы озябнув, а на самом деле только для того, чтобы скрыть, как соски напряглись.

О господи, стыдобушка…

Зачем он пришел? Зачем он пришел к ней среди ночи?!

Да нет, не может быть, чтобы…

— А вам что же не спится? — спросила Лидия самым дружеским на свете и самым равнодушным голосом. — А то, не дай бог, что-то случилось?

— Случилось, — не вполне внятно проговорил Алексей. — Дурно мне сделалось. Так дурно, что едва мог терпеть.

— А Кеша где же? — испуганно уставилась на него Лидия.

— Не знаю, — досадливо дернул плечом Алексей. — Пошел куда-то. Ну вот я тоже пошел… помощи искать…

Голос у него был странный, дрожал, словно вибрировал. Похоже было, что дрожит туго-туго натянутая струна.

— Но комната Ирины ближе к вам, чем моя, — пробормотала Лидия, чувствуя, что озноб ее отпустил и тело начинается наливаться жаром. — Отчего же вы к ней не пришли?

— Да как же я мог к ней прийти? — чуть ли не испугался Алексей. — Я ж ее скомпрометирую навеки!

— Ну и что? — фыркнула Лидия. — Скомпрометируете да и женитесь.

— Но я же не хо!.. — Алексей осекся.

Лидия смотрела на него сквозь разделявшую их тьму так пристально, что начало резать глаза.

— А меня, значит, скомпрометировать не страшно? — прошептала она, почти не понимая, что шепчет.

— Нет, — выдохнул в ответ Алексей, делая шаг ближе. Его руки коснулись ее плеч и медленно повлекли к себе, ближе и ближе, пока тела их не сомкнулись и она не почувствовала его напряженную, изнемогающую плоть.

— Ты видишь теперь, что ни Кеша и ни Ирина в боли моей помочь не могут, — бормотал он ей в ухо, и руки его блуждали по ее телу — бессмысленно, торопливо, словно Алексей искал дорогу, да только сам не знал, куда собирался идти. — Ты меня с ума свела своими поцелуями, ты меня разума лишила, ты мою душу отняла. Невесть откуда взялась, невесть куда кануть можешь, ну так я не хочу, чтоб ты исчезла, хочу, чтоб ты со мной была — не на жизнь, так на час, не на век, так на мгновенье!

Едва ли он сознавал, что говорит, а Лидия едва ли осмысливала его слова. Красноречивей всех слов на свете были его руки, и жгли они жарче огня. Он развязал тесемки, стягивавшие ворот ее рубахи, — прохладный, льняной, целомудренный кокон, в который Лидия была заключена, упал к ее ногам, и она ощутила, что ничто на свете уже не разделяет их тел, которые так и рвались друг к другу, друг в друга.

— …Да ты мечта моя вековечная, — тихо бормотал Алексей некоторое время спустя, а Лидия чуть слышно смеялась и поеживалась, потому что его теплые губы щекотали ее шею. Вообще, после этой безумной любви у нее было такое ощущение, что кожа обрела необычайную чувствительность. И каждое прикосновение причиняло не то боль и муку, не то восторг и наслаждение, она никак не могла понять, что именно. Вроде бы смешки с губ слетали, а на глаза слезы наворачивались.

— Мечта моя вековечная, мечта сбывшаяся! Каждый мужчина мечтает о нежной подруге, вот и я мечтал, что такую женщину, как ты, рано или поздно встречу. Чтоб и красавица, и умна, как бесовка, и тайна бы в ней была… не так, что — капор ей распахнул и вот она вся, словно каша, упревшая в горшке, бери ложку да лопай, — а тайна в каждом слове, в каждом движении, чтобы на нее средь бела дня глядеть — и при этом о ночи мечтать неотступно… Я уж думал, не сыщу такой среди наших барынь да барышень русских. Скучна и уныла наша супружеская добродетель, направленная лишь на воспроизведение себе подобных! Помню, в Петербурге водили меня дружки-приятели к одной такой женщине… стоило прикоснуться к ней, и ты мечтал вернуться вновь и вновь, словно отравой опоенный, словно завороженный. Она говорила мне, что сила женщины, тайна ее власти над мужчиной не в скромности, а в смелости и откровенности, с какими она себя ему отдает. Но даже и с ней я не испытал того, что испытал сейчас с тобой.

Лидия вздохнула, не зная, то ли обижаться на это сравнение с какой-то шлюхой, то ли воспринять это как комплимент. Облизнула губы, еще хранившие аромат и вкус того, что было самой тайной, самой глубинной сутью Алексеева естества… Она диву давалась невинности и неиспорченности этого вполне взрослого и немало испытавшего мужчины. Он даже целоваться не умел так, как целовалась Лидия. В его поцелуе участвовали только губы, поэтому от движений языка Лидии он мгновенно сходил с ума. Да разве только эти тайны соития были ему неведомы?! Чудилось, в ее объятия попал мальчик неразумный… количественно постельный опыт Алексея был наверняка побольше и пообширней, чем опыт Лидии, но она умела куда больше, чем он, хотя тех мужчин, которых она успела в жизни узнать, легко можно было перечесть по пальцам одной руки… еще и остались бы свободные пальцы. Алексей, само собой, и слыхом не слыхал о чудачествах «Камасутры», да и не в теоретических изысканиях дело — он понятия не имел о том, как можно отпустить на волю плоть и душу, он просто и не подозревал, что плоть и душу свои, когда двое сжимают друг друга в объятиях, нужно отпустить и отдать другому… другой…

— Любишь ли ты меня? — приподнявшись на локте, спросил Алексей с требовательными нотками в голосе.

— Неужто ты сам не видел этого, неужто сам не чувствовал? — проговорила Лидия с легким недоумением. — Да разве может женщина так искренне подарить себя нелюбимому?

— Однако же та фривольная особа из Санкт-Петербурга, о коей я упоминал, с равным же пылом отдавалась всякому, кто ей платил, — пробормотал Алексей, и ревность исказила его голос. — Пыл ее не ведал угомону, даже если мужчина был ей безразличен, а то и противен. Что, если и твой пыл…

— Да ты с ума сошел?! — Лидия резко села, вырвавшись из кольца его рук. — Ты за кого меня принимаешь? За шлюху? Но разве ты заплатил за мои ласки? Я отдавала тебе все, что у меня есть, потому что горела в твоих руках и мечтала раствориться в тебе! Ну не смешно ли, что тем, чем я тебя прельстила — своей смелостью и изощренностью, — я тебя и отталкиваю! Ты стыдишься того, чем восхищаешься? Когда ты был голоден, тебе нужна была острая еда с пряностями, а теперь ты ждешь от меня той же пресной пищи, которую мог получить в обыденности?

— Но ведь не ты сама знала это от рождения, — так же резко проговорил Алексей. — Кто-то научил тебя! Кто? Мужчина… мужчины! Ты не невинная девица. Сколько любовников у тебя было? Я готов убить каждого, кто прикасался к тебе!

Лидия не была избалована мужской ревностью. Прямо скажем, она ее почти не знала. И странная вещь произошла с ней сейчас: вместо того, чтобы оскорбиться, она почувствовала себя… польщенной. Ну да, Алексей молол обидную чушь, но из-за того, что не мог делить Лидию с кем бы то ни было, даже в прошлом! Конечно, конечно, нет ничего более разрушительного и даже глупого, чем ревность к прошлому, однако же… это оказалось так приятно! Честное слово, Алексей и впрямь был бы готов убить всякого, кто оказался бы сейчас между ними, кто решился бы им помешать!

Она снова прилегла рядом с ним и прошептала тихо, ласково, словно говорила с ребенком:

— Ведь я не знала, что когда-нибудь встречу тебя. Только случайность помогла мне обрести это счастье. Поверь, что, если бы я могла предвидеть нашу встречу, я никому и никогда не позволила бы прикоснуться к себе!

«И выступила бы сейчас в роли перепуганной дебютантки, какой я была, когда отважилась на первый в жизни секс с тем мальчишкой с нашего курса… как же его звали… да уж и не припомнить теперь!» — подумала Лидия, однако немедленно прогнала эту ненужную, принадлежавшую прошлому… или все же будущему… мысль. Да какая разница, в прошлом она или в будущем, какая разница, что было, что будет, чем дело кончится и чем сердце успокоится, если Алексей снова тянется к ней руками, губами и плотью, если она опять мечтает лишь об одном — принадлежать ему и владеть им!

Они вновь слились в объятиях, задыхаясь в унисон, как вдруг… как вдруг Лидия отчетливо услышала громкий скрип. Но это не был скрип ее деревянной кровати. Звук исходил от двери.

Кто-то стоял под дверью. Кто-то следил за ними…

Алексей тоже услышал это и замер. Отпрянул от Лидии…

— Что за чертовщина! — прошелестели его губы. — Что это значит?!

Да нет, чертовщиной тут, пожалуй, не пахло. Вряд ли призрак Гаврилы Ивановича оказался столь патологически любопытен… Это не бес, не привидение, это человек! Постоял, прислушиваясь, — и осторожно двинулся дальше по коридору.

— Нас кто-то слышал! — с ужасом шепнул Алексей. — Кто-то следил за мной… видел, как я вошел к тебе, и слышал каждое наше слово, каждый вздох! А что, если это была Ирина?!

Это имя ударило Лидию в самое сердце.

— Ирина? Так, значит, ты вовсе не так уж и равнодушен к ней? — Она вскочила с кровати и торопливо надела рубаху. Затянула завязки так, словно петлю на шее затягивала. — Ты не должен был приходить сюда, если так уж заботишься о мнении Ирины!

— Она спасла мне жизнь, — насупившись, пробормотал Алексей. — Она влюблена в меня. Я всегда знал, что она влюблена в меня, оттого и спасала, хотя рисковала собой. Она любит меня всем сердцем. А я… я отплатил ей черной неблагодарностью, потому что не совладал с зовом плоти. Если она узнает об этом, никогда не простит.

Лидия с трудом перевела дух. Ревность пронзила ее так остро, так больно, что имелось лишь одно средство справиться с ней — причинить ответную боль Алексею.

— Ни-че-го, — даже не произнесла, а проскрипела она, сама поразившись тому ехидству, которое прозвучало в ее голосе. — Простит. Простит, и ты поведешь ее под венец не позднее чем через два года. А может быть, и раньше. Надеюсь, ты поторопишься. Все-таки Ирина — дочь графа, генерала, отнюдь не бесприданница… Очень выгодный брак. Такой шанс нельзя упустить. Поспеши, а то вдруг кто-то перейдет дорогу!

И тут же Лидия прикусила язык, вспомнив про убийство.

Сказать ему? Предупредить?

Не поверит, даже слушать не станет…

Алексея словно ветром сдуло с постели!

— Никто и никогда, — прошипел в ответ, — никто и никогда не оскорблял меня сильнее! Будь ты мужчиной, я вызвал бы тебя к барьеру! Но ты женщина, поэтому я должен молча проглотить это оскорбление и уйти, проклиная тебя!

Он ринулся к двери, но, уже взявшись за ручку, вспомнил, что на нем и нитки нет, кроме повязки на плече. Вернулся, сгреб в охапку свои брюки и рубашку, раскиданные по полу, и исчез.

Только сейчас Лидия почувствовала, какие ледяные у нее ноги. Забралась в постель, прильнула лицом к прохладной льняной простыне, еще помнившей запах Алексея, и закрыла глаза.

«Мне надо уходить, уходить отсюда! Вернуться в Москву, искать обратную дорогу домой!» — твердила она как заклинание, но это не помогло. Идти ей было некуда, да и сил не осталось. Все, что она могла сейчас сделать, это плакать. Ну вот она и точила слезы в подушку, пока не уснула, и даже жизнерадостный крик третьих петухов не смог ее разбудить.

Глава 9. Крест на тарелке

— Да что это с вами нынче, барышня Лидия Александровна?! — в ужасе возопила Фоминична. — Вы никак с левой ноги встали?!

Лидия только зубами скрипнула, в очередной раз швыряя за спину деревянную солонку. На сей раз — деревянную. Наверное, Фоминичне стало жаль той, фарфоровой, разбитой за завтраком, вот она и позаботилась о барском добре, уверенная, что Лидия все равно рассыплет соль опять. Так оно и вышло.

Ирина, сочувственно глядя на нее, рассмеялась ненастоящим, искусственным смехом. Но ей, сразу видно, совсем не было смешно — она смеялась ради отвращения приметы, которая пророчила ссору.

Лидия подумала: ей еще повезло, что Фоминична не щелкнула ее по лбу в целях предохранения от сбычи недоброй приметы… После утреннего щелчка — с той же целью отмеренного — наверняка остался синяк. И за дело, такое впечатление. Чего Лидия сегодня только не натворила… чудилось, мирозданье ополчилось на нее и, словно нарочно, заставляло снова и снова рассыпать соль, а также разбить крохотное затейливое зеркальце, чесать левый глаз, здороваться через порог, садиться за стол не благословясь… и Лидия не сомневалась, что, если она вечером задумает пойти прогуляться, месяц, куда бы она ни пошла, будет уныло светить ей с левой стороны, что тоже предвещало неприятности.

Да уж, денек выдался — надо бы хуже, да некуда! Фоминична ходила надутая, у Ирины глаза были на мокром месте, Алексей же вовсе не показывался нынче из своей комнаты. Кеша пришел и пробормотал, что молодой барин дурно себя чувствует, а потому не явится к столу и к разговору. Спать станет, потому что сон — лучшее лекарство.

Ирина, еле удерживая дрожь губ, отвернулась и украдкой смахнула слезинку. Фоминична разворчалась: Кеша-де приглядывает за Алексеем Васильевичем дурно, оттого молодому барину и неможется. Кеша пожимал плечами беспомощно, что-то пытался бормотать в свое оправдание, но только одна Лидия смотрела на него сочувственно.

Фоминична перехватила ее взгляд и еще пуще насупилась, но уж кто-то, а Лидия прекрасно понимала, что Кеша тут совершенно ни при чем, даже если рана у Алексея снова разбередилась. Переусердствовал барин молодой, предаваясь любовным шалостям, вот и неможется ему. О ране его ночью-то они меньше всего думали…

А может быть, и не в ней дело. Скорее всего, от непосильного стыда впал Алексей в спячку. Лидию и саму била дрожь при мысли, что кто-то подглядывал вчера за их бурными ласками и подслушивал неистовые признания, но она успокаивала себя тем, что скрип половиц за дверью ей все-таки почудился… что и говорить, в иной своей жизни она очень даже виртуозно научилась жить иллюзиями… а как иначе было выживать в беспощадном, насквозь реальном мире?! А мужчины по части иллюзий — слабаки. Не умеют скрываться в их коконе, оттого и ломаются очень быстро. Вот и Алексей сломался. Может быть, на поле брани он и был храбрец-удалец, но в мирной жизни, особенно в быту, сплоховал. «Трусоват был Ваня бедный», — вспомнила Лидия из Пушкина, из Алексан Сергеича…

Алексей просто не решается выйти, опасаясь скандала. Да неужели он так плохо знает Ирину?! Ясно же, что она никогда и никакого скандала не устроит, даже если столкнется с изменой возлюбленного лицом к лицу. Фоминична, как бы ни храбрилась, тоже пикнуть не посмеет, опасаясь испортить отношения барышни с тем, кого так старательно пророчила ей в мужья. Так что бояться Алексею, по сути, нечего, надо только наглости набраться и делать вид, будто ничего не случилось. Однако с наглостью у него явная напряженка, от этого он и не решается небось и перед Лидией предстать… и после того, что она вытворяла ночью, и после того, что он ей наговорил, — так сказать, в благодарность…

Лидия мучилась от раздирающих душу, совершенно противоположных чувств.

С одной стороны, ее злила мужская трусость, поскольку она не может не злить женщину, а с другой — это, может, не трусость никакая, а деликатность? Нет, ну в самом деле, как бы она должна была вести себя, если бы Алексей вздумал выставлять напоказ их отношения? Это жестоко оскорбило бы Ирину… получается, Алексей прав, что ушел в подполье?

Она думала себе и думала все об одном и том же, Ирина по-прежнему украдкой смахивала слезинки, а между тем день нужно было как-то избыть, и Фоминична нашла барышням заделье: подбирать лоскутки для новых одеял. Набить одеяла ватой и простегать должны были девки в людской, ну а красивенькие лоскуточки подыскать и в узор сложить — это доверялось барышням. И вот из каких-то кладовых были принесены вороха лоскутков — самых невообразимых: шелковых, бархатных, бумажных, батистовых, даже парчовых и кисейных.

Лидия диву далась: откуда такое богатство в доме старого холостяка, каким был Гаврила Иванович Симеонов? Фоминична неприветливо объяснила: кое-что осталось от его матушки и бабушки, а больше всего лоскутков привезли из Москвы со всеми вещами.

Возня с лоскутками так увлекла девушек, что они даже не заметили, как подошло время ужинать. Но тут уж сделалось не до тряпочек, потому что появился Алексей.

Вид у него был томный и в то же время нагловатый — ну прямо байронический герой, Евгений Онегин во плоти! Ирина несказанно оживилась, Лидия и взглянуть на любовника не решалась — боялась, что внезапно выдаст себя. Ужасно хотелось его поцеловать, ну просто нестерпимо. Сейчас вся злость и обида растаяли, будто преждевременно выпавший снежок под полуденным солнышком…

Алексей на нее тоже не глядел. Без нужды трогал черную перевязь, на которой держалась нынче его рука (раньше такие штуки Лидия только в кино видела, ну а теперь вот сподобилась зреть въяве, и смотрелось это, надобно сказать, весьма впечатляюще!), налегал на соленые грузди. Ирина тоже деликатно ковыряла вилочкой груздь, но в рот ни кусочка не доносила — пялилась на Алексея. Лидия закусок более не хотела, но горячее нынче задерживалось. Она с досадой отложила вилку и нож, встала, отошла к окну.

Внизу, на дворе, в последних лучах уходящего дня, резвились кутята дворовой собаки Лисички. Она и в самом деле была рыжая, совершенно как лиса, ну а детвору народила с причудливыми черными пятнами.

— Я полагаю, что счастливый папаша сих деточек — Полкан, — послышался сзади голос Алексея, и Лидию дрожь пробрала, так близко он оказался. — Ибо он черный, как нечистый из преисподней.

— Да перед кем Лисичка только хвост не задирала! — раздалось ворчанье Фоминичны. — Извините великодушно, господа, а только против правды не попрешь: сучка она гулявая — сучка и есть!

Голос ее как-то странно зазвенел, Лидия даже оглянулась — на воре шапка горит, однако! — но Фоминична сурово смотрела вовсе не на нее, а на горничную Настеху, которая несла блюдо с горячим: мясо с неизбежными грибами, на сей раз не солеными, а тушеными. Ирина ничего не замечала и даже, кажется, не слышала: поливала влюбленными взглядами стройную фигуру Алексея, вид имела самый мечтательный и, что скрывать, глуповатый. Притом что она взора от Алексея не отводила, она, конечно, не замечала, что он украдкой оглаживает бок Лидии.

Ну, это… Это… это уже… совсем…

К сожалению, только вот такие обрывки мыслей и метались в голове Лидии. Ощутив руку Алексея, она готова была замурлыкать, словно кошка, которую приласкал хозяин.

Ой, нет. Это опасно. Если Фоминична заметит…

А если заметит Ирина? Что, если она вовсе не так уж незлобива и безобидна, как думалось Лидии? Что, если ревность способна даже крольчиху превратить в тигрицу? Что, если Ирина и убила муженька в припадке ревности?..

Хотя нет, Ирина ведь сама написала о какой-то коварной особе в том письме…

И что же, что написала? Может, хотела от себя подозрения отвести?

Ох, нет, Лидия скорей поверит, что она, она сама Алексея прикончит, чем в то, что это сможет сделать Ирина! Тогда уж вообще разувериться в людях придется.

Сама прикончила…

Интересная мысль! Неужели Лидия застряла в этом времени так прочно, что дождется свадьбы Алексея и Ирины, не снесет ревности и зарежет счастливого новобрачного?! А потом, еще сжимая в руке «кинжал окровавленный», исчезнет, чтобы перенестись в XXI век, и вечно будет, как леди Макбет, пытаться отмыть руки от крови…

Бред, полный бред!

Лидия торопливо отпрянула от Алексея, отошла от окна и села за стол. Рассеянно взялась за нож и вилку, освобождая тарелку для мяса, которое готова была ей положить Настеха, как вдруг девушка испуганно вскрикнула:

— Что это у вас, барышня?!

Руки Лидии так и повисли в воздухе:

— А что случилось?!

Настеха, красивая, гладкая девка, всегда выглядела так, словно она вот только что, вот прямо сейчас сошла с картины Венецианова. И если бы Алексею взбрело одарить своими милостями какую-нибудь крепостную красотку, Настеха с ее прелестным личиком была бы вне конкуренции!

Но сейчас прелестное личико имело самый дурацкий вид: разинув рот, вытаращив глаза и вытягивая шею, Настеха устремила обалделый взор на тарелку Лидии, где крест-накрест лежали нож и вилка.

— Господи! — вскрикнула и Ирина. — Да как же ты так! Какой ужас!

— Настеха! — рявкнула Фоминична. — Чего глаза вылупила? Замени тарелку барышне да прибор другой подай!

— Да с моей-то тарелкой что? — не могла взять в толк Лидия. — Таракан пробежал, что ли?

— Таракан — это ерунда, — отмахнулась Ирина.

— Ничего себе — ерунда… — Лидию так и передернуло.

— Ерунда, ерунда, — энергично кивала Ирина. — А вот если вилку с ножом либо ложкою крест-накрест положить, блюдо, которое потом с этой тарелки есть станешь, приобретет вкус смертельного яда. Хорошо, что вовремя заметили. Если бы с тобой что-то случилось… — Голос Ирины задрожал, а глаза снова увлажнились слезой, — если бы с тобой что-то случилось, для меня это было бы истинным горем. Даже не знаю, как бы я это пережила. — Она потянулась к Лидии и схватила ее за руку. — И если бы я узнала, что против тебя кто-то злоумышляет, я бы возненавидела этого человека. Ты же мне как сестра!

Лидия невольно покосилась на Алексея. Он тоже смотрел на нее, но в глазах его было выражение вовсе даже не братское…

— Мясца, господа, отведайте, — раздался прозаически-заботливый голос Фоминичны, и она, отстранив все еще дрожащую Настеху, сама принялась накладывать горячее на тарелки.

Хоть прибор и был заменен, кусок Лидии в рот все же не лез, по большей части, впрочем, не из страха, а из недоумения. Она отлично помнила, что положила вилку с ножом по обе стороны тарелки на салфетку! То есть их кто-то нарочно пристроил накрест, чтобы… ну, выходило, учитывая подверженность местного общества предрассудкам, чтобы Лидию отравить прямым, непосредственным и весьма доступным образом, даже безо всякого яда. Легко и просто!

Глупости все это, конечно, и предрассудки… но глупости и предрассудки лишь для Лидии. А для того, кто это задумал, все вполне всерьез…

Но кто задумал-то?! И кто осуществил?!

Когда Лидия и Алексей отошли к окну, у стола оставались Ирина и Фоминична. Ну, еще Настеха мелькала, сметая крошки со скатерти. Нет, Настехе незачем травить Лидию, вдобавок она сама заметила прибор, положенный опасным образом.

Незачем?.. А что, если это Настеха вчера шастала по коридору в то время, как Алексей и Лидия…

Тогда зачем обратила внимание на прибор?

Совесть заела?

А может, прибор переложила Фоминична? Она ведь тоже могла оказаться ночью в коридоре!

Или Ирина?..

Глупости!

Глупости ли?..

Лидия так и не притронулась к еде. Никого это, впрочем, не удивило. Ирина тоже мясо лишь слегка ковырнула. Зато девушки с удовольствием выпили горячего яблочного компоту с медом, который в Затеряеве называли по-старинному «взвар» и готовили непревзойденно. Лидия уже не раз думала, что хорошо было бы запастись рецептиком, чтобы варить такой же взвар, если Бог все же приведет вернуться в реальную жизнь. Но каждый вечер забывала о своих намерениях. Забыла и нынче — прежде всего потому, что ее внезапно потянуло в сон. Наверное, история с ножом и вилкой все же произвела на нее впечатление. А может быть, бессонная ночь начала, наконец, сказываться…

Лидия не стала ожидать конца ужина и поспешила уйти к себе. Взгляды Алексея сулили повторенье уже испытанных восторгов, и Лидия не стала запирать дверь своей светелки: даже если она уснет, Алексей войдет беспрепятственно и разбудит ее глубокой ночью своими поцелуями, и плевать на ревнивую Настеху!

Глава 10. Лошадка для домового

Однако разбудили ее отнюдь не поцелуи Алексея. Да и утро было уже в полном разгаре.

Лидия проснулась от истошного девичьего вопля, раздавшегося над самым ухом. С усилием открыла глаза.

Горничная девка Нюшка, низенькая толстушка с веснушчатым круглым личиком, стояла рядом и орала, широко разевая розовый рот с набором превосходных, поистине жемчужных зубов.

— Тише ты! — хриплым со сна голосом прикрикнула Лидия (прежние деликатные манеры слетали с нее, как осенний лист, одна за другой, ибо бытие определяет сознание). — Чего орешь, как будто тебя черти щекочут?!

— Ой нет, барышня, — отозвалась Нюшка с прежним очумелым выражением, правда, тонов на пять потише. — Это не меня черти щекочут. Это вас они, с позволения сказать, заездили!

— Да ты в уме?! — возмущенно подскочила Лидия и тут же снова ткнулась в подушку, так закружилась голова. — Да что чушь-то несешь? — пробормотала она чуть слышно, ощутив невероятную слабость во всем теле.

— Ах, не чушь, барышня, — жарко возразила Нюшка. — Вы на рубаху свою поглядите! Она ж у вас вся мокрым-мокрехонька!

Лидия бестолкова ощупала себя руками.

И в самом деле! Рубашка на ней мокрая! Мелькнувшее было унизительное предположение мигом исчезло, потому что не только подол, но и верх рубахи, и даже рукава промокли.

Да что рукава! Волосы у Лидии тоже влажные!

Что за нелепость? Что приключилось?!

Видимо, она невольно задала вопрос вслух, потому что Нюшка с авторитетным видом промолвила:

— А вот и никакая не нелепость, барышня Лидия Александровна. Просто-напросто домовой вас к себе в лошадки взял и всю ночь на вас ездил.

— Как ездил? — в ужасе выкрикнула Лидия. — Куда?!

— Ну, сие неведомо никому, — пожала плечами Нюшка. — Даже и вы сего знать не можете, потому что сила нечистая обыкновенно отнимает память у тех, кого своими лошадками избирает. Покажите-ка пятки ваши.

С этими словами она сдернула с Лидии одеяло и внимательно уставилась на ее ноги.

— Ага, пятки у вас чистые, знать, нынче вы по воздуху летали на какой-нибудь бесовский шабаш.

— Нюшка, — с досадой бросила Лидия, снова забираясь под одеяло, потому что в комнате было по-утреннему зябко, — ну что ты несешь, скажи на милость?! Стыдно в такую чепуху верить, да еще и трепаться об этом.

— Чего ж тут стыдного? — обиделась Нюшка. — У нас все знают, что коли в поту просыпаешься поутру, значит, всю ночь на себе домового по сборищам нечистым возил.

— Никого и никуда я не возила! — окончательно рассердилась Лидия. — Подай мне умыться, да смотри — станешь в людской языком чесать о том, что видела, я тебе… я тебя…

Она забекала и замекала, потому что совершенно не знала, чем припугнуть Нюшку. Нет, ну в самом деле, как Лидия могла ее наказать? Ни в смерти девкиной, ни, по-здешнему выражаясь, в животе она не была властна. Оставалось надеяться только на гипотетический страх, который все господа внушали слугам.

И ударило мыслью: а почему она все же мокрая? Неужто пропотела до такой степени после медового взвару?

Это было хоть слабое, хоть шаткое, но все же объяснение, и Лидия ухватилась за него, как утопающий за соломинку.

Нюшка, разумеется, побожилась, что никому и полусловом не обмолвится о случившемся, однако слухи в этом доме, видимо, просачивались сквозь стены, потому что, когда Лидия спустилась в столовую, уже всем было известно о ее ужасных ночных приключениях. Горничные девки жались в дверях, не решаясь к ней подступиться. Фоминичне пришлось самой подавать ей кашу, чтобы Настена, у которой руки от страха тряслись, не уронила тарелку на пол.

Впрочем, и Фоминична старалась держаться от Лидии подальше — сунула тарелку на самый край стола, да и отошла как можно скорей.

У Ирины было испуганное лицо, а Алексей имел откровенно надутый вид.

«Может быть, он ко мне ночью приходил? — подумала Лидия. — Приходил, а я спала как убитая… Ну что ж, надо было будить получше, только и всего».

Ей стало смешно.

«Финист Ясный Сокол — только наоборот! Ну неужели Алексей не мог воспользоваться моей девичьей слабостью и беспомощностью и получить-таки свое? А вдруг… — Тут в голову пришла такая дурацкая мысль, что Лидия даже растерялась: — А вдруг он приходил, а меня в постели не было? Вдруг я и в самом деле куда-то там домового возила?!»

Нет, это уже ни в какие ворота не лезло! Здешнее бытие определяло ее сознание не лучшим, далеко не лучшим образом, и Лидия принялась повторять себе, словно чудодейную мантру, что домовые, лешие, водяные et cetera, et cetera суть порождения суеверного, одурманенного предрассудками сознания, а ей, представительнице XXI века, должно быть стыдно… и все такое.

Мантра на некоторое время помогла.

День нынче выдался необычайно солнечный, и вскоре после завтрака Фоминична изрекла, что в такую благодать грех дома сидеть, надобно ловить последние теплые денечки, пока погода не пришла.

Лидия уже привыкла к тому, что в крестьянском словаре «погода» значило то же, что и «непогода». Словосочетания «хорошая погода» они просто не понимали, это было все равно что «хорошая метель» или «хорошая буря».

На дворе и впрямь было градусов двадцать, не меньше. Солнце припекало, легкие паутинки реяли меж деревьев. Настала чудная пора бабьего лета. В саду свежо запахло увядающей листвой, особенно остро — смородиновым листом, а когда, вяло побродив по саду и пощипав последней малины, пошли на берег, головы всем закружил легкий ветерок.

И все-таки здесь, у кромки сизой воды, было куда прохладней, здесь так и веяло осенью, и Лидию озноб брал, когда она поглядывала на дворовых мальчишек, стоявших в воде по колена, закинув чуть ли не на середину речки ивовые удочки. Около каждого на песке приплясывали пескарики и плотвишка, а в плетенках, выложенных сырой травой, сонно шевелили хвостами большие сазаны — куда более серьезная добыча.

Ирина немедленно оживилась. Оказывается, она и сама до страсти любила рыбную ловлю, да только занятие сие для барышни, тем паче — генеральской дочки считалось вовсе уж зазорным. Однако тут она выпросила у мальчишек удочку и встала к воде, забавно изогнувшись, чтобы и ног не замочить, и удочку подальше забросить.

Лидия, которая испытывала к рыбной ловле нормальное женское отвращение, посмотрела на Ирину, посмотрела — да и пошла по берегу, смирившись с тем, что гулять ей придется одной: ведь Алексею, как всякому уважающему себя мужчине, тоже немедленно следовало схватиться за удочку.

Однако вскоре за спиной заскрипел песок под чьими-то быстрыми шагами, и послышался голос Алексея:

— Погоди. Что случилось?

— А что? — обернулась Лидия.

У него было растерянное лицо:

— Зачем ты это сделала?

— Да ты о чем?

— Пойдем, пойдем, сделаем вид, как будто мы просто гуляем, — чуть подтолкнул ее вперед Алексей, и Лидия мгновенно обиделась: да неужели им даже здесь, на этом вольном берегу, где за ними никто не следит, нужно делать какой-то вид?! Неужели он так боится, что Ирина оглянется и заметит, что они разговаривают?

Ну, во-первых, она страшно увлечена рыбалкой, а во-вторых, да что ж такого в этом разговоре?! Они ведь не кинулись друг другу в объятия и не принялись безумно целоваться!

Хотя очень хочется, конечно… Но, может, это только ей хочется, а ему — вовсе нет?

— Да мы и так просто гуляем, — проговорила она отчужденно и отодвинулась от Алексея.

Но он немедленно заглянул ей в лицо:

— Зачем ты заперлась ночью?

— Что? — изумилась Лидия.

— Я приходил. Дергал, дергал дверь — было закрыто. Я думал, ты поняла вечером: я приду. Зачем закрылась? Не хочешь меня больше видеть? А я жить без тебя не могу… Знала бы ты, каково мне было ткнуться в эту дверь закрытую, биться в нее… Зачем ты мне голову морочишь? Зачем эти глупости с домовым придумала и слухи распустила? Издеваешься надо мной?!

Лидия запнулась. Она уже давно нашла объяснение своей не слишком-то удачной личной жизни: она просто не способна проникнуть в глубины вывернутой мужской психологии. Это для нее слишком сложно. Инопланетяне (мужчины) непостижимы.

Сейчас, стоя рядом с Алексеем, она лишний раз убедилась в правильности этого вывода.

Да разве нормальная женщина станет распускать о себе слухи, будто ночью служила лошадью для домового?! Это кем только надо быть, чтобы сказать о себе такое?! Да никогда в жизни! Уж лучше признаться, что тебя похитил экипаж летающей тарелки, чтобы поведать о том, как классно жить на планете Альфа-бета-гамма-ипсилон-омега 123897 дробь 15!

Впрочем, насчет летающей тарелки — это для XXI века нормально. А для XIX — вряд ли… тут более актуален именно домовой.

— Неужели я тебе настолько противен? — обиженным мальчишеским голосом пробубнил Алексей. — Да, я заметил, что ты вчера вечером очень старательно изображала сонливость.

— Ничего я не изображала! — взорвалась Лидия. — И я отлично помню, что оставила дверь незапертой. Лучшее доказательство этому — что Нюшка нынче утром ко мне зашла и разбудила своим криком. Можешь ее спросить, если мне не веришь.

— Вот еще не хватало, девок допрашивать! — мигом оскорбился Алексей. — Ты можешь сочинять что угодно, но я-то знаю: у тебя было заперто! Заперто! Ты не могла не слышать, как я ломился! Ты нарочно затворилась, ты лежала и насмехалась надо мной, а потом, когда я ушел, встала и открыла дверь, чтобы девка поутру могла спокойно войти.

От неслыханной глупости этих обвинений Лидия совсем расстроилась. Довольно было бы и того, что она по какой-то несчастной случайности лишилась нынче ночью этого счастья — побыть в его объятиях, — довольно было тех нелепых слухов, которые уже, конечно, повторяет о ней все Затеряево — даже мальчишки-рыбаки косились странно и, думая, что она не замечает, украдкой плевали через левое плечо! — так еще и эти инвективы дурацкие, оскорбительные, несправедливые!

— Я думаю, кто-то из нас врет, — сказала Лидия с горечью. — Или ты, или я.

— Но я-то знаю кто! Точно знаю! — взорвался Алексей. — Господи, как мне все это надоело! Зачем я с тобой связался? Зачем позволил, чтоб ты мне душу отравила?! Как бы я хотел оказаться сейчас в действующей армии! Но где взять коня?! Чертова Фоминична — кремень!.. Уйду я отсюда! Пешком уйду!

И бросился в сторону, к закраине желто-зеленого леска, как будто именно там находилась действующая армия, куда Алексей намеревался отправиться ну прямо сей же миг, без промедления.

Лидия повернула к воде. Встала у самой кромки, даже не заботясь о том, чтобы ног не замочить. Все было неважно, неважно… Солнечная, блескучая рябь вышибала слезы. Или рябь была здесь ни при чем?

Чей-то голос, зовущий ее по имени, долетел вместе с порывом ветра. Почудилось, что ли?

Она отерла глаза и оглянулась. Да нет, не почудилось. Вон стоит на взгорке Ирина, машет рукой.

Лидия неохотно пошла от воды. Она нарочно медлила, надеясь, что ветер и солнце высушат слезы. Ну, может быть, глаза и высохли, но прогнать печаль с лица не в силах были ни ветер, ни солнце.

— Что случилось? — спросила Ирина, указав на берег, через который протянулась цепочка следов — мужских и женских. Однако посредине следы вдруг резко разошлись: мужчина свернул к лесу, а женщина пошла к воде. — Вы поссорились с Алексеем?

— Ничего мы не ссорились, — буркнула Лидия. — Ему нужно было в одну сторону, мне в другую, только и всего.

— Горько мне, — шепнула Ирина упавшим голосом, — что два самых близких, самых дорогих, самых милых мне человека так не любят друг друга! Будь я художником, написала бы картину об этих следах, об этом дне…

Лидия только глазами на нее блеснула, а сказать ничего не смогла: горло перехватило. Да и что тут вообще можно было сказать?!

Зато теперь она понимала, почему Илья Фоминичнин написал картину, которая потом попала в художественный музей.

По просьбе своей барыни, вот почему!

Глава 11. Все открою

Иногда после обеда расходились по спальням, чтобы подремать, однако сегодня Алексей с мстительным выражением лица проворчал, что укладываться не желает.

Лидия, которая, правду сказать, лелеяла некоторые мечты: вдруг сменит гнев на милость, вдруг рискнет прибежать к ней среди дня, пусть на минуточку, пусть ради одного поцелуя?! — сдержала досадливую дрожь губ. Но поскольку ей тоже не хотелось спать (ночью выспалась, даром что домовушка гонял ее по заоблачным высям от заката до рассвета!), она сказала, что лучше начнет сшивать лоскутки, приготовленные для одеяла и со вчерашнего дня так и лежавшие на большом столе в гостиной.

Ирина, скрывая зевоту и сонно хлопая глазами, согласилась. Лидия не сомневалась, что удерживает ее в гостиной вовсе не желание работать иглой, а синие глаза некоего раненого гусара. Тем паче что оный гусар притащил из кабинета Гаврилы Иваныча гитару с пышным полосатым бантом (совершенно такой бант на совершенно такой же гитаре Лидия видела на какой-то картине Брюллова, только, вот беда, не могла вспомнить, как полотно называлось, а может, и не Брюллову оно принадлежало, а, к примеру, Перову!) и, умело ее настроив, принялся пощипывать струны.

— Алексей Васильевич, спойте! — мигом оживилась Ирина. — Тот романс на стихи господина Карамзина, который он сам певал, бывало, у Загрядневых. «Прости» называется, если память мне не изменяет. Чудный, чудный романс! Ах, где теперь-то обожаемый наш Николай Михайлович?!

— Карамзин-то? — рассеянно подала голос Лидия, скрепляя «на живульку» первый ряд лоскутков. — В Нижнем Новгороде.

И тут же прикусила язычок, исподтишка огляделась. Как раз накануне рокового похода в художественный музей она читала какую-то статью, где рассказывалось, что в 1812 году великий русский историк жил в Нижнем.

Впрочем, похоже, ее реплика никого не удивила. Ирина даже поддакнула:

— Я тоже слышала, будто Карамзины в Нижний собирались.

А Алексей пробормотал:

— Ну, Карамзина так Карамзина, извольте, Ирина Михайловна, — и запел приятным, хоть и довольно слабеньким баритончиком, весьма ловко себе аккомпанируя:

Кто мог любить так страстно,

Как я любил тебя?

Но я вздыхал напрасно,

Томил, крушил себя!

Мучительно плениться,

Быть страстным одному!

Насильно полюбиться

Не можно никому.

Я плакал, ты смеялась,

Шутила надо мной, —

Моею забавлялась

Сердечною тоской!

Надежды луч бледнеет

Теперь в душе моей…

Уже другой владеет

Навек рукой твоей!..

Во тьме лесов дремучих

Я буду жизнь вести,

Лить токи слез горючих,

Желать конца — прости!

Алексей закончил мелодию громким аккордом.

Лидия решилась поднять глаза. Певец скромно не отрывал взгляда от струн, а Ирина, восторженно хлопая в ладоши, так и поливала его нежными взорами.

Ч-черт! Ирина решила, что это двусмысленное признание предназначено ей, а между тем Лидия могла бы поручиться, что Алексей намекал именно ей на свои чувства!

Надо было срочно все расставить по местам. Гитарой Лидия не владела, вот чему не научилась, тому не научилась! Однако голос у нее был приятный и слух отменный, поэтому она вспомнила один недурной фильм — «Эскадрон гусар летучих» — и запела, делая вид, что совершенно поглощена шитьем:

Не пробуждай, не пробуждай

Моих безумств и исступлений,

И мимолетных сновидений

Не возвращай, не возвращай!

Не повторяй мне имя той,

Которой память — мука жизни,

Как на чужбине песнь отчизны

Изгнаннику земли родной.

Не воскрешай, не воскрешай

Меня забывшие напасти,

Дай отдохнуть тревогам страсти

И ран живых не раздражай.

Иль нет! Сорви покров долой!..

Мне легче горя своеволье,

Чем ложное холоднокровье,

Чем мой обманчивый покой.

На второй же строфе Алексей поймал мелодию, и Лидия закончила романс в полном согласии с гитарою.

— Ах, какое чудо! — вскричала Ирина. — Прелесть что за стихи! Чьи они?

— Дениса Давыдова, поэта-партизана, — произнесла Лидия и снова, второй раз за этот вечер, прикусила язычок — на сей раз куда чувствительней прежнего.

— Дениса Васильевича, адъютанта Багратиона? — оживился Алексей. — Как же, наслышан о нем: и рубака удалой, и поэт славный. Правда, не ведал я, что он романические поэзы писал: думал, все больше сатирами политическими пробавлялся или баснями, вроде господина Крылова, или лихими гусарскими стишками, кои не всегда в дамском кругу прочесть прилично. А оно вон как задушевно сложено… Да точно ли это стих Давыдова?

— Можете не сомневаться, — кивнула Лидия, безуспешно пытаясь вспомнить, в каком году сие стихотворение было написано. Да разве мыслимо вспомнить то, чего не знаешь?! — Вы его просто еще не читали, вот и все.

— А музыка чья? Небось тоже Дениса Васильевича?

— Нет, Александра Журбина, — сорвалось у Лидии. Ну, язык она сегодня себе откусит, это точно!

— Слыхом не слыхала, — покачала головой Ирина.

— Да и ладно, нельзя же все знать! — подала голос Фоминична, сидевшая тут же, в углу, над ворохом лоскутков.

Тон у нее был досадливый: видимо, огорчилась, что барышня оплошала.

— Слушайте-ка, слушайте-ка, Лидия Александровна, — встрепенулся вдруг Алексей. — А как вы Дениса Васильевича аттестовали? Поэт-партизан? Откуда сие известно? Неужто рискованное предприятие его не только получило высочайшее одобрение, но и знаменовалось успехом и известностью?

Лидия пожала плечами. Ответить было нечего. О Давыдове она имела только самое общее представление: поэт-партизан, да и все тут.

— О чем это вы, Алексей Васильевич? — заинтересовалась Ирина.

— Ну как же, как же! — воскликнул Алексей. — У нас в войсках ходили слухи, будто незадолго до Бородинского сражения господин Давыдов обратился к Багратиону с просьбой разрешить ему организацию партизанских набегов на тыл противника. Он просил дать тысячу кавалеристов, но pour expérience[6] ему дали лишь пятьдесят гусар и восемьдесят казаков. Результатов сей эскапады я не ведаю. Однако думал, впрочем, что сие — военная тайна. Каким же образом стало известно средь статских?..

Он умолк и поглядел на Лидию с явным подозрением.

«Ага, ага! — подумала она угрюмо. — Еще не хватало, чтобы меня начали допрашивать как l’espionne[7] французских империалистов!»

Насколько Лидия помнила из истории Отечественной войны, первая партизанская операция состоялась 1 сентября. Французы готовились вступать в Москву, однако Давыдов со своим отрядом разгромил на Смоленской дороге, у Царева Займища, одну из тыловых групп противника, отбив обоз с награбленным добром и транспорт с военным снаряжением. Так же взял в плен более двухсот человек. Оружие здесь же роздали крестьянам, из них был сформирован первый партизанский отряд.

Но это — исторический факт, осмысленный позже. Каким образом он мог стать известен Лидии в первых числах сентября 1812 года?

Ага, придумала!

— Слышала, как французы на чем свет стоит проклинали каких-то партизан, какого-то гусара Давыдова, — небрежно бросила она. — Так и подумала, что это наш знаменитый поэт. Недаром еще Суворов сулил ему блистательную военную карьеру.

Так, все сошло нормально, очевидно, сей факт общеизвестен. Однако у Алексея был такой вид, словно он намеревался углубиться в разговор, который не сулил Лидии ничего, кроме неприятностей.

Как бы избежать его? Она растерянно повела глазами по столу — да так и вздрогнула от радости!

— Что такое? — пробормотала, изображая досаду. — Отлично помню, что вчера я здесь выложила ряд белых холстинковых лоскутков для узора. А сегодня они куда-то делись! Не видал ли кто?

Фоминична подошла и посмотрела. В самом деле, тщательно подобранных лоскутков и в помине не было.

— Должно, девки растащили, — проворчала Фоминична. — Ужо я им, сорокам! Не пойму, на что им те лоскутья сдались? Были бы хоть цветные, а то белые. Но вы не горюйте, барышня Лидия Александровна. Вы подите в кладовую, что за кабинетом покойного Гаврилы Иваныча, да поглядите там в сундуках. Сколь помню, оставались там лоскутки белые. Какие надо, такие и подберете себе.

Лидия рада была сбежать, а потому выскочила из гостиной просто-таки опрометью. Вслед ей неслась прелестная мелодия композитора Александра Журбина (XX век), с которой весьма успешно освоился гусар Алексей Рощин (век XIX), напевавший:

Не пробуждай, не пробуждай

Моих безумств и исступлений,

И мимолетных сновидений

Не возвращай, не возвращай!

У Лидии от его голоса мурашки по коже пошли. «Придет он ко мне нынче ночью или нет? Придет или нет?» — вот все, о чем она только могла думать.

Она поднялась во второй этаж и вскоре очутилась рядом с кабинетом старого хозяина. И остановилась, не зная, куда дальше идти, где, собственного говоря, находится упомянутая кладовка.

В эту минуту дверь кабинета распахнулась. На пороге показался Кеша. В руках он держал совок и веник, и Лидия поняла, что Кеша прибирался в кабинете.

— Кладовка? — переспросил он, услышав ее вопрос. — Да она за кабинетом. Вон там, около дивана, дверка. Вы пройдите, барышня, пройдите!

Лидия вошла в кабинет и с любопытством огляделась. Здесь, по слухам, все оставалось в точности как при Гавриле Иваныче. Она уже была в кабинете однажды, но лишь мимоходом. Очень хотелось получше рассмотреть дубовые панели, штофные обои, литографии с библейскими сюжетами по стенам, книжные шкафы, бюро, вольтеровские кресла, кожаный диван, темный дубовый паркет, темные, мрачные портьеры…

Одна вещь выбивалась из общего стиля — она-то и привлекла особое внимание Лидии. Это был изящный, на тонких высоких ножках, полированный и украшенный перламутровой инкрустацией комодик несколько необычной конструкции — как бы чуточку изогнутый. Вещица совершенно дамская, неожиданная среди этой суровой, аскетичной и довольно унылой обстановки…

— Это называется fêve, — пояснил Кеша, заметив, куда она смотрит.

— Fêve? — удивилась Лидия. — По-французски — боб? Кеша, да ты никак французский знаешь?!

— Да кое-что кумекаю, — скромно признался Кеша. — Гаврила Иваныч учили по доброте своей, ну, я и запомнил. Именно боб. Видите, по форме на бобовое зернышко похож? Предназначен для всяческих дамских безделушек и рукоделия.

— Но каким же образом он мог оказаться у твоего хозяина, закоренелого холостяка? — удивилась Лидия. — Только не говори, будто Гаврила Иваныч увлекался шитьем, вязанием и плетением кружев!

Кеша сдавленно кхекнул. Это, поняла Лидия, означало, что ее юмор был оценен.

— Гаврила-то Иваныч в молодые года был красавец собой, в гвардии служил, — начал верный камердинер с гордостью в голосе. — Гвардия особым расположением государыни пользовалась. Гаврила Иваныч тоже. — Кеша снова кхекнул, на сей раз смущенно. — Вроде даже в случае[8] мимолетном побывал, о чем всю жизнь свято помнил, отчего весь век бобылем прожил. И вот уже в зрелые, даже весьма зрелые года задумал он жениться на одной молодой красавице хорошего рода. Как водится, испросил дозволения государыниного. Та благословила и накануне венчания прислала ему сей fêve для будущей супруги. Комодик этот по просьбе императрицы шереметевские мастера делали, а они были громадные искусники. Государыня любила говорить, мол, наш русский мастер любого иноземца перемастачит! А делали они комодик в ту самую пору, когда Гаврила Иваныч в случае был… Якобы в память о прошлом императрица и послала сей подарок. Вот только невеста возьми да помри в одночасье перед самым венчанием… Так Гаврила Иваныч один и остался. Однако fêve ему очень дорог был. Еще бы — подарок государыни! Гаврила Иваныч в нем, конечно, не иголки и булавки держал, а печати и сургуч — письма печатать. Я помню, как хозяин сию безделку любил, и держу его в чистоте безукоризненной. Пылинки сдуваю, полирую, скважины прочищаю. Да что проку? Открыть нечем!

— Что, ключи потерялись? — удивилась Лидия.

— Не ключи, а ключ, — пояснил Кеша. — Он для всех ящичков один был. Затейливый такой… на нем даже буковки стояли — ВО.

— ВО?! — так и ахнула Лидия. — И что же это значит?!

— Гаврила Иваныч, покойник, сказывали, дескать, это рукомесло какого-то шереметевского мастера, — пояснил Кеша. — Вроде бы Василий Октябрев его звали. Имя среди кузнецов известное было. Но Гаврила Иваныч как-то обмолвился, что это не столько знак мастера, сколько знак самого ключа. ВО — значит, все открою.

— Неужто все? — с замиранием сердца спросила Лидия, вспоминая, как один ключ открыл одну дверь, после чего начались ее приключения.

Он тоже был затейливый. И буквы на нем значились — ВО. И он имел отношение к семье Рощиных!

Неужто тот самый ключ?!

— За все не поручусь, — ответствовал Кеша, — но им одним все ящички сего стола можно было открыть и закрыть. К шкафам книжным он также подходил, и к бюро, хотя там замки куда больше по размеру и скважины шире. Раз я попробовал дверь кабинета им закрыть — и что ж вы думаете? Удалось! Надо быть, и к другим дверям тоже ключик пришелся бы, да беда — запропал куда-то после смерти Гаврилы Иваныча. Может, отыщется когда-нибудь…

Лидия покачала головой. Она совершенно точно знала, что нет, не сыщется ключ от затейливого французского комодика со смешным названием fêve, то есть боб. Не сыщется, потому что валяется где-то в московском проулке, засыпанный пылью и пеплом… и не найти ни его, ни проулка того, ни дороги домой…

Навернулись слезы мгновенной тоски о прошлом, такой тоски, что Лидия едва не разрыдалась. Скрывая слезы, проговорила дрогнувшим голосом:

— Что же императрица такой ценный ключ Гавриле Иванычу отдала? Небось он бы ей и самой пригодиться мог, если и в самом деле все открывал?

— В том-то и беда, — заговорщически шепнул Кеша. — Якобы государыня этим ключом невзначай открыла одну дверь, накрепко запертую с другой стороны — а там оказался один из… ну, из тех, кто у нее тогда в случае был, да в приятной дамской компании…

И Кеша испуганно прикрыл ладонью рот, пробурчав почти невнятно:

— Ох, разболтался я! Вы уж, барышня, никому не сказывайте…

— Понятное дело, — рассеянно пробормотала Лидия, ибо и в самом деле все было совершенно понятно.

Екатерине Алексеевне, открывшей то, что лучше было бы не открывать, теперь и дотронуться до этого ключа было противно! Вот она и сбагрила его бывшему мимолетному любовнику, который как раз собрался жениться. С намеком — отнюдь не все двери следует открывать!

— Императрица была права, — усмехнулась она. — Наш мастер Василий Октябрев всех перемастачил. Это же надо — ключ, открывающий ВСЕ, сделать! Уму непостижимо, как это возможно!

— Да говорят, тот мастер врагу рода человеческого душу продал, вот и вся хитрость, — как-то буднично брякнул Кеша. — Ну, нечистый ему и подсобил.

— Душу продал?! — так и ахнула Лидия. — Да ну, разве такое бывает?

— А почему ж? — пожал плечами Кеша. — Исстари пословица жива: кузнец-де с чертом водится. В кузне своей он воистину адский пламень раздувает! Об том Василии Октябреве знаете что рассказывали? Он-де убил одного немецкого мастера, который тайно выведывал его секреты. Ну и приговорили его к смерти. Граф Петр Борисович Шереметев стал просить помилования у императрицы для сего великого мастера. А она говорит: вот коли он в самом деле так велик, как ты сказываешь, пускай сделает мне ключик, который открывает любую дверь. Тогда, мол, я его помилую. Стал Василий Октябрев ключик такой придумывать, а никак не получается. И тогда посулил он ворогу нашему, диаволу, что душу отдаст в вечное пользование, коли тот ему поможет сделать ключ, коего императрица желает. Ну, бесу-то никакое дело не в дело, махнул он хвостом — и готово. Освободили Василия Октябрева — он еще потом ее величеству цепочку сделал из замочков для ключиков, которые якобы запирали сердца всех тех, кого она любила, от соблазнов.

Лидию озноб пробрал. Да ведь про эту самую цепочку ей рассказывал Алексей Рощин в крошечном корректорском кабинете, иначе говоря, в штаб-квартире фирмы «Ключ к тайне»…

— И что, явился потом черт за его душой? — спросила она, не слыша своего голоса.

— Знать, явился, он же, ворог наш, не упустит своего, — пожал плечами Кеша. И тут же испуганно вздрогнул… ибо упомяни о черте, а он уж тут!

Издалека донесся зычный зов Фоминичны:

— Кешка! Поди сюда!

— Ох ты, господи! — простонал Кеша. — Начисто позабыл, что меня на птичьем дворе ждут… гусиное перо драть на подушки да перины.

— Что за ерунда? — удивилась Лидия. — Там же девок полно для такой работы.

— У девок у наших пальцы толстые да неуклюжие, — со знанием дела пояснил Кеша. — А у меня, наоборот, длинные да ухватистые. Я как начну, как начну… они по одному гусю едва ощиплют, а я уж тройку оголил!

— Ладно, — хихикнула Лидия, — беги, оголяй очередную тройку. Спасибо тебе, что все рассказал. А я в кладовку пойду.

Кеша с поклоном открыл ей дверь, и Лидия почувствовала, что ему приятна была ее благодарность. Наверное, ему никто никогда не говорил спасибо. Черт, ну и время, вот угораздило же Лидию угодить именно сюда…

Она вошла в прохладную боковушку, исполнявшую роль кладовки, и сразу увидела несколько сундуков, больших и маленьких. На всех висели замки, отперт был только один, и на дне его Лидия без труда обнаружила смотанные в рулончик лоскутки. Правда, они были не слишком-то белые, а скорее серые, вернее, того смурого цвета, каким бывает только что сотканное и еще не отбеленное полотно, однако к желтым и синим, в окружении которых должны были лежать согласно узору, вполне подходили. Лидия вынула из сундука все до одного, опустила крышку и, улыбнувшись Кеше на прощанье, пошла в гостиную.

Глава 12. Говорящий перстень и белые лоскутки

Оттуда доносилось вялое треньканье гитарных струн, однако Алексей не пел, а с надеждой посматривал на дверь. При виде Лидии он обрадовался так явно, что ей стало неловко, и она бросила на него сердитый взгляд. Алексей в ответ подмигнул, за что был удостоен еще одного сердитого взора.

Впрочем, этих переглядок никто не заметил: Ирина отложила шитье и, подпершись кулачками, смотрела в карты, которые, по своему обыкновению, разложила Фоминична, решившая, видимо, отдохнуть от шитья.

И снова донеслось до Лидии уже порядком осточертевшее:

— Супруг военный, любовь к нему до гроба…

— У нее будут два мужа, — сердито бросила Лидия. — Один военный, другой… другой врач! Причем Ирина их обоих переживет.

Шок, в который впали окружающие, не подлежал описанию. Ирина и Алексей онемели, и даже Фоминична не нашла что сказать. Потом, правда, она пролепетала что-то вроде: «Не всяк, кто пророчит, пророк!» — но как-то не слишком уверенно. Лидия подумала, что, если карты Фоминичны говорят правду, они не могли обойти вниманием этого второго мужа Ирины и непременно выказывали его в виде какого-нибудь далекого короля. Фоминична, конечно, о нем помалкивала, чтобы не сбивать барышню свою и Алексея с толку, но знать-то знала. Ох и дивится теперь, откуда Лидия могла о нем проведать! Небось решила, что у гостьи где-нибудь колода картишек припрятана, что она втихомолку мечет их на судьбу подруги…

Молчание затягивалось. Лидия с независимым видом раскладывала принесенные лоскутки, прилаживала их, выискивая, где эффектней будет смотреться белое вкрапление, а сама ругательски ругала себя за несдержанность.

Нет, ну потянул же черт за язык… Зачем смутила душевный покой такого невинного создания, как Ирина? Зачем намекнула Алексею, что он умрет достаточно молодым, если его жена сможет вступить во второй брак? А главное, кому приятно слышать, что девушка, тебя любящая, очень скоро утешится с другим? Пусть Алексей и уверяет, что равнодушен к Ирине, а все же приятно сознавать себя чьим-то кумиром. И вот теперь выясняется, что кумир этот рано или поздно рухнет…

И тут Лидии пришло в голову, что зря она так переживает. Ее слова могут быть вполне расценены как неудачная шутка. То есть надо их так представить — и хватит зависать!

— Ну ладно, забудем об этом, — сказала она самым легкомысленным тоном, каким только могла. — Глупости это. Я пошутила, да и все. Прошу прощения. Алексей, может, вы нам лучше сыграете или споете?

— Охотно сыграю! — радостно отозвался Алексей, которому, конечно, тоже хотелось забыть об этом дурацком пророчестве. — Только петь не стану, у вас куда лучше получается.

— В самом деле! — подхватила и Ирина, готовая на все, только бы не нарушать хрупкого мира, который вдруг воцарился между Лидией и Алексеем. — Спой, милая. У тебя такой чудный голос! Может быть, ты знаешь еще какой-нибудь романс господина Журбина? На стихи Дениса Васильевича Давыдова?

— Нет, таких романсов я больше не знаю, — огорчилась Лидия. — Петь мне нечего… — Нет, ну в самом деле, ничего из такого, благопристойного, светского репертуара не шло в голову. Вертелись там почему-то одни только «Все перекаты да перекаты» Градского. Откуда, из каких бездн памяти выглянули?! Вроде бы никогда не увлекалась Лидия туристской романтикой, а поди ж ты — перекаты, понимаешь! Надо было срочно вышибить их оттуда. — А может, просто стихи почитаем?

— Тогда ты и начинай, — кивнула Ирина, и Лидия в очередной раз мысленно назвала себя круглой дурой. Что в эту пору читали, чьи стихи? Жуковского? Карамзина? Державина? «Фелицу», что ли, прочесть? «Оду на день восшествия императрицы Екатерины»?.. Актуальненько, учитывая разговор о ключе, но не для здесь, так сказать. Надо что-нибудь задушевное, желательно про любовь. А она не помнит ни одного стихотворения, написанного до Пушкина! Ладно, придется читать Пушкина. Будем надеяться, вот это, ее любимое, проскочит…

Там, где море вечно плещет

На пустынные скалы,

Где луна теплее блещет

В сладкий час вечерней мглы,

Где, в гаремах наслаждаясь,

Дни проводит мусульман,

Там волшебница, ласкаясь,

Мне вручила талисман.

И, ласкаясь, говорила:

«Сохрани мой талисман:

В нем таинственная сила!

Он тебе любовью дан.

От недуга, от могилы,

В бурю, в грозный ураган,

Головы твоей, мой милый,

Не спасет мой талисман.

И богатствами Востока

Он тебя не одарит,

И поклонников пророка

Он тебе не покорит;

И тебя на лоно друга,

От печальных чуждых стран,

В край родной на север с юга

Не умчит мой талисман…

Но когда коварны очи

Очаруют вдруг тебя,

Иль уста во мраке ночи

Поцалуют не любя —

Милый друг! от преступленья,

От сердечных новых ран,

От измены, от забвенья

Сохранит мой талисман!»

— Дивные, дивные стихи! — восторженно воскликнула Ирина. У нее даже слезы показались на глазах. — Кто же автор их?

— Это Александр Сергеевич Пушкин, — пояснила Лидия.

— Знаю одного Александра Сергеевича Пушкина, — засмеялась Ирина. — Сын Сергея Львовича и Ольги Сергеевны Пушкиных. Это дальние родственники маменьки моей, царствие ей небесное. Только ведь Саша мальчик еще, в лицее в Царском Селе сейчас. Впрочем, говорят, он рифмоплет изрядный. Но это не рифмоплетство, это истинная, великая поэзия!

— Поэзия поэзией, конечно, однако талисман какой-то никудышный эта волшебница своему другу подарила, — вмешался Алексей.

— Как так — никудышный? — хором возмутились девушки.

— Да так. Он же ни от чего не способен защитить! Ни от болезни, ни от могилы, ни от колдовства. У меня тоже есть талисман, так я точно знаю, что именно он отвел пулю, которая мне в сердце метила.

И Алексей вытянул левую руку, на которой мягко мерцало уже знакомое Лидии кольцо. Воспоминания… ах, какие воспоминания были с ним связаны!

Их первый поцелуй, первое объятие, первая вспышка почти неодолимого желания… если бы тогда телегу не остановили французы, неведомо, до чего они довели бы друг друга там, среди перин, под попоною!

Но Алексей тогда думал, что… что это Ирина рядом с ним. Он надел Лидии перстень на безымянный палец, словно обручался с ней, уверенный, что это — Ирина.

Тоска ударила в сердце. Ведь придет-таки день, когда он и в самом деле наденет Ирине обручальное кольцо!

Нет уж, лучше об этом не думать, не то с ума сойдешь от ревности.

И от тоски при мысли, что вскоре после этого Алексей будет коварно убит.

Кем?!

— Вот, — сказал Алексей, на мгновение словно бы погружаясь в глаза Лидии, и она поняла, что он тоже вспоминает сейчас их поцелуи под попоною и то, как надевал ей перстень. — Этот перстень потому талисман, что его мне матушка подарила. Он не простой, а говорящий. Видите, в нем пять камней? И первая буква названия каждого камня означает первую букву пяти слов девиза, который свято хранила моя матушка.

— И какой же это был девиз? — с интересом спросила Лидия.

— «Любовь и долг исповедую я», — веско проговорил Алексей.

— Как красиво! — завороженно вздохнула Ирина. — Как благородно это звучит! «Любовь и долг исповедую я!» Как же называются камни в вашем перстне?

— Да неужели ни вы, ни Лидия Александровна названий самых обыденных камней не знаете?

Ирина покачала головой, а Лидия взяла перстенек и поднесла к глазам, стараясь не ошибиться.

— Я тоже не все камни могу распознать, — пробормотала она смущенно. — Вот этот первый — синий, с отливом в павлинье перо… Не лабрадор ли это? — предположила она, и Алексей кивнул. — Рядом с ним камень с искорками — это, конечно, авантюрин. Он очень необычный, его легко узнать. Третий камень — коралл, у меня когда-то были коралловые бусы, так что коралл я сразу узнаю. А этот розовый… не турмалин ли? Неужели и впрямь турмалин? — Она даже головой покачала, удивляясь своей догадливости. — Ну и, наконец, янтарь.

Ирина схватила перо, придвинула чернильницу, обмакнула туда перо и записала на четвертушке бумаги:

— Лабрадор, авантюрин, коралл, турмалин, янтарь. Л,А,К,Т,Я. А девиз — «Любовь и долг исповедую я». Не совпадают первые буквы. Только Л и Я. А вместо И, Д и второго И получились А, К и Т.

— Все совпадает! — усмехнулся Алексей. — Просто-напросто у каждого камня бывает несколько названий. Например, авантюрин чаще называют искряк. Он же в самом деле искрится! Вот вам первая И. Коралл в старину называли драконитом, драконьим камнем. Вот вам Д. Ну а розовый турмалин зовется ирисом. Так что все буквы девиза на месте.

Лидия вдруг заметила, что Фоминична бросила на Алексея острый неприязненный взгляд, но ничего не сказала, а только встала и принялась без надобности перекладывать лоскутки на столе, то и дело поглядывая на бумажку, лежащую перед Ириной.

Фоминична знала грамоту, умела читать и писать. Что же она такого прочла, из-за чего с трудом сдерживает недовольство и волнение. Но что?

И вдруг Лидия поняла, что … Боже ты мой, вот так штука! У нее перехватило дыхание. Неужели Ирина не замечает?! Или притворяется так хорошо?

А Алексей? Тоже не замечает? Или нарочно эту игру затеял?

У Лидии даже мурашки по спине побежали от волнения. В жизни, кажется, она так не волновалась, как сейчас, во время этого разговора, вроде бы такого пустяшного!

— Моя матушка очень любила каменья, — рассказывал Алексей. — Она их много собрала, самых разных, не только драгоценных, но и тех, что на Урале добывают, поделочных. Мы с ней, бывало, играли, когда я грамоте обучался, — составляли слова из первых букв названий каменьев. Большая была коллекция, потом уже, когда я в полк отъехал, ее всю растеряли мои кузены младшие. — Он с грустью вздохнул. — Матушка говорила, что в старину частенько носили перстни, в которых было зашифровано имя возлюбленной или возлюбленного.

— Это как же так? — удивилась Ирина.

— Да так. Например, если бы кто-то захотел составить из названия камней ваше имя, он должен был взять, например, изумруд, рубин, еще один изумруд, нефрит и агат или аметист. Получилось бы — И,Р,И,Н,А, Ирина.

— А если бы ваше захотел составить? — оживилась Ирина. — А — это, например, агат, Л — ну, скажем, лабрадор, Е… — Она запнулась. — Не знаю камня на Е… А ты знаешь, Лидия?

Та пожала плечами, остро желая, чтобы этот разговор закончился. Ей было вполне довольно того, что она увидела на бумаге и чего с поразительной слепотой не хотела замечать Ирина. Изо всех сил работая иглой, Лидия наблюдала, как все недовольней супилась Фоминична. Но разыгравшуюся Ирину, которую очень воодушевило то, что Алексей способен перечислить камни, составлявшие ее имя, невозможно было унять.

— Алексей, — приставала она, — ну какой камень может быть на Е?

— Например, електрон, — сказал тот. — Старинное название янтаря — электрон, но пишется он по-латыни, начиная с буквы е. Некоторые до сих пор его так и называют — електрон. Вот вам буква Е.

— Ага. — Ирина снова схватилась за перо. — А — агат, Л — лабрадор, Е — електрон, К — это коралл, С — сапфир, например, или сердолик какой-нибудь, опять Е — опять електрон, а на Й? Название какого камня может начинаться на Й?

— Нет такого камня, — развел руками Алексей. — Да и имя мое для перстня слишком длинное. Семь камушков — это для очень толстого пальца получится перстень! — засмеялся он. — Поэтому матушка говорила, что довольно было бы составить из пяти, чтобы было зашифровано имя Алеша: Агат, Лабрадор, Електрон, Шпинель, Аметист.

— Ну что ж, Алеша — тоже очень красиво, — нежно сказала Ирина. — Наверное, даже красивей, чем Алексей! — Она метнула на него пылкий взор и, словно испугавшись такой откровенности, повернулась к Лидии: — А твои камни были бы каковы?

И не успела Лидия, которой очень хотелось перевести разговор на другое, и слово молвить, как Ирина снова застрочила пером по бумаге:

— Л… ну, пусть тоже лабрадор, все равно я не знаю другого названия, И — изумруд или искряк, очень мне это название понравилось, Д — драконит, И…

Она сказала — И, но почему-то написала на листке английскую букву i. Однако этому никто не удивился, кроме Лидии. Впрочем, она почти тотчас вспомнила, что в старинном русском алфавите было две И — иже, выглядевшая и читавшаяся в словах как наша современная И, а еще вот такая палка с точкой, называвшаяся тоже И. Слов с нее начиналось совсем мало, внутри согласных писалась она очень редко, вот разве что слово мiръ могла вспомнить Лидия, однако в окончаниях слов i писалась также в тех случаях, если дальше следовала гласная. И имя ее в старину выглядело бы не Лидия, а вот так — Лидiя.

Может быть, никто ничего не заметит, с надеждой подумала она, но взглянула на хмурую Фоминичну и поняла, что буква i — слишком ненадежное прикрытие, чтобы за ним можно было спрятаться. Заметят! Уже заметили!

— Что начинается с i, какой камень? — допытывалась между тем Ирина.

— Ну, например, iакинф, иначе говоря, гиацинт, камень оранжевого цвета, — проговорил Алексей, и голос его взволнованно звенел.

Он тоже не отрывал глаз от бумаги. Неужели наконец-то уразумел то, что Лидия с Фоминичной заметили уже давно? Пора и ему спохватиться! Может быть, возьмется теперь за гитару и прекратит этот опасный разговор?!

Но поздно… поздно! Ирина скользнула глазами по листку бумаги — и пальцы ее, по-девчоночьи перемазанные чернилами, выронили перо.

— Но погодите, — сказала она растерянно, — да ведь если вместо i написать иже, И, то получится, что в вашем перстне, Алексей Васильевич, уже было зашифровано имя Лидия!

— Ерунда какая, — фальшивым голосом сказала Лидия. — С чего ты это взяла? И вообще, мне надоела эта игра!

— В самом деле, — усмехнулся Алексей. — Так оно и есть. Лабрадор, Искряк, Драконит, Ирис, Янтарь. Лидия … Получается, что этот перстень вам судьбой предназначен, Лидия Александровна. А потому позвольте мне его вам подарить как спасительнице нашей. Ирина Васильевна рассказала мне, как ловко вы француза от нас отвадили, — так примите же в знак моей вечной признательности!

Он схватил руку Лидии и — она и ахнуть не успела! — надвинул ей на безымянный палец кольцо.

Ох, каким взглядом это сопровождалось, бог ты мой! Сказать, что у Лидии от этого взгляда ноги подкосились, значит просто ничего не сказать. Она еле удержалась, чтобы не броситься к Алексею и не начать его целовать самым пылким и непристойным образом.

Вот это был поступок! Алексей как бы давал ей понять, что отрешился от прежней трусости, что всему свету готов заявить о своей любви к ней, к Лидии!

Подарить ей материнское кольцо… такие кольца дарили только невестам!

Она знала, что это не может сбыться и никогда не сбудется. Она знала, что Алексей женится на Ирине. Она знала, что этот его поступок жесток по отношению к последней…

Лидия все знала и все понимала. Однако же не могла с собой справиться. Она была счастлива, счастлива, безумно, нерассуждающе, ошалело счастлива!

В жизни ее не было мгновения блаженней, чем сейчас, когда взгляды их слились, как сливались губы, как тела уже сливались… и нынче ночью сольются вновь, возмечтала Лидия… Однако словно бы из рая изгнанной ощутила она себя, когда вдруг раздался голос Фоминичны — воистину грянул гром!

— Да ведь это лоскутья от савана! Господи Боже, спаси нас и охрани! Вы, барышня, принесли лоскутья от савана!

Ирина вскрикнула и перекрестилась. Лидия растерянно оглянулась на стол, где лежали ее лоскутки.

— От савана? — непонимающе повторила она. — От какого еще савана?!

— Да от савана старого барина небось! — прорыдала Фоминична. — Где вы их взяли, скажите на милость?!

— Да в том сундуке, в кладовке. Вы же сами, Фоминична, меня в кладовку за белыми лоскутками послали.

— Ах, да неужто других не нашлось, что вы именно эти взяли?!

— Не было там других, — чуть не выкрикнула Лидия. — Не было! Одни эти и лежали в сундуке. И откуда мне было знать, что они от савана?

— Как откуда? — изумленно поглядела Фоминична. — Разве никогда савана не видели? Не знали, в чем покойников в гроб кладут? Не знали, что из такого сурового полотна саваны шьют?

«Не знала, не видела!» — чуть не брякнула Лидия, да вовремя удержалась.

Подозрительное признание! Не отсюда! Не из этого времени!

— Да что же это? — причитала Фоминична. — Да как же это? Да как же они в сундук-то попали? Ведь когда покойнику саван шьют или платье покойнице, мало того что надо на живую нитку шить и держать иглу от себя, а не к себе, как обыкновенно делается. Самое главное — это все обрезочки да кусочки собрать и непременно положить в гроб, чтобы ни единой ниточки после него не осталось. А тут… оставили в сундуке… страшное дело!

— Немудрено, что барин старый по дому ночами шляется, хочет все лоскутки от своего савана забрать, — хохотнул Алексей, и Лидия поняла, что он пытается разрядить атмосферу.

Однако вышло еще хуже: Ирина закрыла лицо руками, а Фоминична сурово покачала головой:

— Стыдитесь, ваше благородие, этак-то вольнодумствовать! Не сыскать приметы страшней, чем лоскутья от савана в одежду либо одеяло вшить. Верная смерть тому, кто этим одеялом укрываться будет или платье сие на себя наденет!

— Но ведь никто никуда ничего не вшил! Ничего страшного не произошло? — передернул плечами Алексей, и Лидия поняла, что ему до смерти надоели все эти бабьи причитания. — Благодаря тебе, Фоминична, благодаря неусыпной охранительнице нашего благополучия, происки темных, злобных сил приостановлены, примета злая повержена. Сунь эти лоскутки в печку — да и дело с концом. А кстати, про печку… Не пора ль ужинать, господа?

— Побойтесь Бога, Алексей Васильевич! — возопила Фоминична. — Да разве мыслимо сие — лоскутья от савана в печку совать?! Да ведь перемрут как мухи все, кто только ядовитого дымка нюхнет.

— Ну, не суй в печку, — покладисто кивнул Алексей. — На помойку выкинь, в землю зарой — да что хочешь сделай, только отстань от нас с этими своими страшными сказками. Довольно уже. Назабавились.

— Единственное средство от злой силы избавиться — это лоскутья на кладбище зарыть, — словно не слыша, пробормотала Фоминична. — Сейчас Кешу пошлю.

— Кешу? — ахнула Лидия. — На кладбище? Да за что ему такое наказание? Он-то здесь при чем?!

— Тогда, воля ваша, барышня, вам идти придется, — резко повернулась к ней Фоминична, и Лидии показалось, что в глубине ее темных глаз сверкнуло мрачное торжество. — Вы лоскутки нашли, вам их и хоронить!

Ирина в ужасе пискнула:

— Сейчас?! На кладбище?! Ночью?! Господи помилуй!

У Лидии же от ужаса воистину дыханье пресеклось: ни вздохнуть, ни охнуть, ни слова сказать. Воистину — Господи помилуй!

— Сейчас. На кладбище. Ночью! — веско повторила Фоминична, словно гвозди в крышку гроба вколачивала.

— Ты, нянька, больно много воли взяла, — раздался ледяной голос Алексея. — И место свое забыла. А ну, угомонись! Коли сама в прошлом веке живешь с глупостями своими деревенскими в ладу, то мы — люди нового времени, девятнадцатого века, мы городские, образованные, нас так просто не запугать. Вели эти лоскутья за оградой пока землицей присыпать, а утром Кешу на кладбище и впрямь пошлем, коли тебе от них неможется. Но — только утром. А сейчас нечего в ночи шататься. Ладно на призраков, а то и на волка наскочить недолго! Или даже на француза!

— И-и, батюшка Алексей Васильевич, не накличь беды, — совсем другим тоном, робким и покорным, даже льстивым, проговорила Фоминична, и Лидия наконец-то перевела дух, с восхищением посмотрела на Алексея.

Ловко он укротил строптивую бабу! Вот она, властная хватка барина-крепостника! Ну как тут не прославить крепостное право, которое помогало ставить зарвавшихся холопов на место?! Конечно, какие-нибудь декабристы, разночинцы, революционеры-демократы, большевики, а также правозащитники новейших времен за такие крамольные мысли предали бы Лидию анафеме, да где они все, декабристы-большевики-правозащитники? О них еще и помыслов ни у кого нет! Они еще и в проект не заложены!

— Ну какие в наших местах волки? — все так же смиренно пела Фоминична. — А уж француз-то… откель бы ему тут взяться? Вовек не отыскать ему пути в Затеряево!

— Твоими бы устами да мед пить, — пробормотал Алексей, впрочем, уже вполне миролюбиво. — А не пора ли нам в конце концов поужинать, господа хорошие? Нынче у нас сладкое что будет, опять взвар медовый?

— Неужто надоел? — обеспокоилась Фоминична. — А Ирина-то Михайловна, Иринушка моя, его очень даже жалует…

— Да не волнуйся, не надоел, подавай свой взвар, — усмехнулся Алексей. — Да поскорей, а то спать хочется!

Взгляд, который он при этих словах бросил на Лидию, был красноречивей громкого крика. Не спать ему хочется, а…

Дверь сегодня нельзя закрывать…

И она ее не закроет. Ни за что! Ни в коем случае!

Глава 13. И опять домовой…

Лидии снилось, что она лежит в каком-то длинном, темном ящике, а Фоминична накрывает его и говорит: «Не пугайтесь, барышня, я только посмотрю, годится ли сюда крышка или маловата будет!» Но тотчас начинает забивать в крышку гвозди! Гулко отдавались удары, и Лидия с ужасом поняла, что лежит она не просто в ящике, а в гробу. И Фоминична заколачивает его! Удар молотком… еще удар… вот-вот крышка будет прибита, и тогда ее уже ни за что не поднимешь! А Лидии холодно, невыносимо холодно и чудится, что все тело ее уже сковал могильный хлад, тлен и неподвижность.

Она рванулась, отшвырнула крышку, села в гробу… и обнаружила себя сидящей на постели в своей светелке в Затеряеве. Солнце стояло прямо напротив окна, каждая пылинка играла и сияла, день снова выдастся чудесный!

Да ведь почти полдень на дворе! А ночь? Ночь, значит, уже прошла? Но почему не появился Алексей?!

— Барышня, да отоприте же, ради Христа, ради Боженьки! — донесся крик, сопровождаемый громким стуком, и Лидия с ужасом поняла, что стучат в дверь. Крючок так и плясал, еще минута — он бы вылетел из петли.

Крючок накинут? Дверь заперта? Этого не может быть!

— Барышня, отворите, это я, Нюшка!

Лидия вскочила, ринулась к двери, поскользнулась у самого порожка и чуть не упала. Но каким-то чудом удержалась на ногах и отворила.

— Ну, барышня, доброго вам, конечно, утречка. А только я все кулаки сбила, покуда до вас достуча… — протараторила было Нюшка, врываясь, да и осеклась, поглядев на Лидию. — Барышня… — протянула с ужасом. — Да вы-то, видать, сызнова ночью с домовым якшались… Вы только поглядите на себя!

Но Лидия и без нее уже все поняла. Вот почему она так замерзла! Вся рубаха у нее опять мокрая. И волосы мокрые. И постель сырая.

— Ага, — пробормотала Нюшка, нагибаясь и разглядывая пол. — Нынче он вас, значит, не по воздусям, а прямо по лесам да полям гонял без жалости. Вы только поглядите!

На полу там и сям набросан палый лист. А ноги… Лидия посмотрела на свои подошвы. Грязью измазаны!

— Крепко же он взялся за вас, — пробормотала Нюшка не то с жалостью, не то со страхом. — Теперь, видать, не отвяжется. Понятно, почему Ирина Михайловна заболела!

— Ирина заболела?!

— Ну да, — уныло кивнула Нюшка. — Неужто не знаете, барышня? Коли домовой кого в лошади себе заверстает, непременно в доме другой человек заболеет. Что значит, грехи его искупить.

— Нелепость какая, — пробормотала Лидия, кутаясь в одеяло и садясь на край постели, где было посуше. — Это как-то нечестно выходит. На мне домовой ездит, но я здорова, а Ирина болеет…

— Вот так уж, видно, Господь судил, — развела руками Нюшка. — Вы обедать станете? Завтрак-то проспали, изголодались небось? А то, может, домовой вас своими пряниками кормил, вы и голода не чувствуете?

— Никто меня ничем не кормил, — буркнула Лидия. — Чем языком молоть, пойди мне лучше бадейку принеси, в которой помыться, да ведро воды горячей. Только ты вот что… Все это там, за дверью поставь, в комнату не неси. Я сама потом возьму, поняла?

Нюшка поглядела на нее, хлопнула глазами, но спорить не стала, хотя, конечно, сочла, что во время ночных полетов барышня повредилась умом.

Когда за ней закрылась дверь, Лидия достала из сундука полотенце, сняла с себя мокрую сорочку и вытерлась. Потом переоделась в сухое белье и снова села на край кровати, задумчиво разглядывая свои ноги.

Где-то она читала, а может быть, и сама до этого додумалась — не велика премудрость, на самом-то деле! — что для человека вполне реально лишь то, во что он верит. Бог и его чудеса реальны для религиозно настроенных людей. Воинствующие атеисты даже в хождении по водам, которые сами будут зреть, станут искать только ловкий фокус опытного иллюзиониста. Лидия верит в призрак Гаврилы Иваныча… невесть почему, но верит, может, атмосфера этого дома на нее так действует! — и потому слышит его шаги. Но в домового она НЕ ВЕРИТ. Вот такая градация восприятия нереального. Нюшка верит, поэтому для нее бесспорны все признаки ночных приключений Лидии: грязные ноги, листва на полу, мокрые следы. Но для Лидии с ее неверием это все не слишком-то убедительные доказательства.

Ну вот, к примеру, листва. По-хорошему, эту листву она нанесла на ногах. Прилипнуть к ногам могут только мокрые листья. Эти же — совершенно сухие. Успели высохнуть с тех пор, как лошадка вернулась в стойло, в смысле в кровать? Но почему не успели хотя бы чуточку подсохнуть мокрые следы на полу?

Ну ладно, листья. Если Лидия бегала с домовым по полям, по лесам, она явно не выбирала дорогу посуше да поудобней, мчалась небось по буреломам да буеракам. На босых же ногах — ни царапины. Грязь — да, грязь есть, но грязные только подошвы, а между пальцами — чисто. Неужели туда ни пылинки, ни грязинки не попало бы? Да и подошвы испачканы как-то странно, такое впечатление, будто кто-то взял да и мазнул нарочно грязной землей по ногам Лидии, причем по правой подошве мазнул изрядно, а по левой размазал что осталось…

И эти мокрые следы на полу. Они совсем свежие! И если приглядеться, увидишь, что они идут не от двери, а от небольшой лужицы посреди комнаты.

Откуда взялась эта лужица? Да все оттуда же, все из того же ведра, из которого облили спящую Лидию. Никаких сомнений в этом нет. Кто-то очень старается выставить ее в глупом и опасном виде. Она-то совершенно точно знает, что никуда и ни с каким домовым ночью не бегала. Она спала так крепко, что ничего не слышала. Дверь была отворена. Вошел какой-то человек с ведром воды и облил Лидию. Вода, конечно, была теплая, не то она проснулась бы, но она спала как убитая.

А почему, кстати, она так крепко спала? На дворе полдень! Не в ее обычаях в постели залеживаться. И прошлую ночь спала беспробудным сном. Может быть… Может быть, ее второй раз подряд опоили сонным зельем?

Это нетрудно проделать. Нужно лишь влить его в медовый взвар. Взвар подается не в общей миске, чтобы каждый мог сам себе налить, его приносят из кухни в глубоких глиняных чашках, каждому отдельно. Проще простого подлить что-то Лидии, а то, что пьют остальные, останется чистым, неотравленным.

Кому это нужно? Зачем?

На ум сразу приходит ответ — нужно Фоминичне. Все это проделки няньки! Она Лидию терпеть не может, потому что подозревает об их с Алексеем романе. А может быть, и знает наверняка. Запросто могла подсматривать тогда за ними в ту первую и единственную их ночь… Фоминична понимает, что Алексей может вернуться, вот и запирает дверь крепко спящей Лидии, чтобы он не мог войти. А все эти дешевые инсценировки с домовым устраиваются лишь для того, чтобы возбудить отвращение к Лидии и у Ирины, и у Алексея. Мол, из-за этой ужасной особы Иринушка свет-Михайловна даже захворала! Да гнать приблудную надо из дому, гнать поганой метлой!

Стоп, стоп… Конечно, Фоминична Лидию терпеть не может, это ясно. Но даже Фоминична при всей своей неприязни не могла бы запереть ее дверь изнутри!

Как же Лидии не пришло это в голову сразу? Ведь в двери нет замочной скважины. Снаружи, со стороны сеней, она вообще не может быть закрыта, разве что подпереть ее чем-то. А изнутри ее можно только на крючок закрыть.

Ладно, закрыть, а выйти потом как?!

Через окно? Окно большое, может быть, даже дородная Фоминична могла бы в него просунуться, однако и ей ни за что и никогда не удалось бы спуститься вниз по стене. Сразу сорвалась бы, шлепнулась и переломала бы все кости.

Лидия на всякий случай высунулась и проверила — нет, Фоминична с переломанными костями под окном не валялась.

Остается предположить самое простое: Лидия уже была одурманена снотворным, когда вошла вечером в свою комнату, поэтому машинально накинула крючок.

Нет. Если она накинула крючок, как мог войти в дверь тот, кто устроил всю эту дурацкую инсценировку с «полетами во сне и наяву»?

Напрашивается такой ход событий: этот человек — Лидия решила называть его условно «враг», потому что идиоту понятно, что он разыгрывал эти спектакли отнюдь не из лучших побуждений и не из самых теплых и дружеских чувств! — враг, стало быть, дожидается, пока она уснет (долго ждать ему не пришлось!), входит в комнату, довольно неаккуратно обливает ее водой, расплескав часть на пол, накидывает крючок — и исчезает непонятным образом. Просачивается, к примеру, через стену. Или уходит через некий тайный ход.

В поисках этого хода Лидия довольно долго простукивала стены, сдвигала мебель и пыталась поднять доски. Или ничего не было, или она просто плохо искала.

В сенях загрохотало — Нюшка наконец-то удосужилась принести воду. Лидия пошла забрать ведро и вдруг заметила на двери некую царапину. В другое время она не обратила бы на нее внимания, однако сейчас все ее чувства были обострены, злость придала глазам зоркость, да и яркий солнечный луч падал как раз на дверь.

Лидия задумчиво разглядывала царапину. Около нее находилась как бы некая впадинка. Если приподнять крючок, он на этой впадинке задержится. А если дверь посильней тряхнуть, упадет…

Лидия притворила дверь и проделала манипуляции с крючком. Все вышло так, как она и думала: если дверь прижать сильней и резче, крючок срывался с выбоинки и падал прямиком в дужку, прибитую к косяку.

Да боже ж ты мой, как все просто, оказывается!

Даже примитивно.

Итак, с дверью разобрались.

Секундочку… Вчера Алексей надулся из-за того, что дверь Лидии ночью была заперта. Однако утром Нюшка входила беспрепятственно. Значит, даже закрытую на крючок дверь Лидии можно как-то открыть?

Ну, это просто. В кино бандиты такие штуки сто раз проделывали. Нужно просунуть что-то вроде лезвия ножа — и крючок можно приподнять.

Лидия присмотрелась — и даже руки потерла от возбуждения. При этом что-то мелькнуло, какая-то мысль, какая-то неясная тревога, но сейчас было не до мелочей. Она увидела на двери царапины! На крючке — тоже! Эту дверь открывали тайно, и не один раз!

Открывали лезвием длинного и, конечно, очень острого ножа…

Лидию пробрал озноб.

Ну что ж, кажется, надо сказать спасибо тому, кто этим ножом только дверь поцарапал, а не надумал ткнуть им Лидию. А ведь это было так легко сделать…

Значит, в задачи врага не входит ее убить. Только насмеяться над ней. Опозорить. Унизить.

Но зачем?!

Чувство юмора свое замшелое потешить? Выставить Лидию полным чудищем перед Алексеем и возбудить в нем отвращение к ней?

Вполне возможно. С нечистой силой знается, это раз, а главное, из-за нее разболелась Ирина…

Надо скорей одеться, умыться и пойти посмотреть, как там Ирина. Конечно, Лидию к ней могут не пустить, но уж тут придется исхитриться любым способом. Потому что от этого очень многое зависит. Если Ирина и правда больна, это одно. Если притворяется…

Наверное, подло так думать об этом добрейшем и невиннейшем существе, однако Лидия думала и ничего не могла с собой поделать.

Болезнь Ирины — для всей дворни и для Алексея еще одно доказательство того, что этот ангел искупает забавы Лидии, пока та бесов тешит. Лидия точно знает, что ее ночные игры с дьявольщиной — вранье и не самая удачная инсценировка. Но тут есть одно «но». Даже если Фоминична строит козни Лидии, она никогда и ничего не подсыплет и не подольет Ирине, никакого яду. Скорей руку себе отрубит. Получается, Ирина должна быть и в самом деле больна.

Если же она только притворяется…

Если же она только притворяется, значит, и она замешана во всем этом. Значит, Фоминична действует с ее ведома, а может быть, Ирина делает все одна. Значит, она ревнует Алексея к Лидии, ревнует так сильно, что прежнее нежное, дружеское, можно сказать, сестринское отношение перешло в откровенную вражду.

Ну что ж, это тоже по-человечески понятно. Алексею не следовало вчера так публично и демонстративно, при всех дарить Лидии это кольцо!

Кольцо?!

Лидия похолодела и уставилась на свои руки.

Так вот что ее смутно беспокоило, вот что тревожило все это время!

Кольца Алексея, кольца-талисмана с пятью говорящими камнями на ее пальце не было.

Глава 14. И опять не повезло…

Лидия лежала, повернувшись к окну, и смотрела, как в небесах медленно загорается одна звезда за другой. Ночи сентября были чисты и ясны необыкновенно, чудилось, ничего подобного этому хороводу созвездий она никогда не видела, настолько был он прекрасен. Впрочем, да, не видела, в самом деле не видела, атмосфера здесь все же не задымлена, не затуманена всякими там выбросами вредных веществ, не вспорота трассами самолетов и ракет, до парникового эффекта еще жить да жить, вообще на Земле-матушке и над ней еще тишь, да гладь, да Божья благодать.

Лидия вдруг обнаружила, что о времени своем вспоминает все реже: оно существовало теперь как бы вне ее, будто некий странный, неразгаданный и уже не слишком-то волнующий сон. Всеми помыслами и чувствами жила она в настоящем, и сейчас куда важней вопроса, воротится ли она когда-нибудь домой, в прежний мир, быт, время, был вопрос: придет ли к ней нынче Алексей?

Вчера за ужином она отказалась от медового взвара, вызвав недовольный взгляд Фоминичны. Алексей и Ирина пили его, как всегда, но за них можно было не тревожиться: им-то Фоминична, если она в самом деле что-то подсыпала или подливала Лидии, ничего подсыпать и подливать не станет.

Ирина только к вечеру показалась из своей спальни, сказав, что чувствует себя куда лучше. Однако вид у нее был весьма бледный, и Лидии немедленно стало стыдно за свои подозрения. Похоже, Ирина и в самом деле нездорова…

— Что у тебя болит? — спросила Лидия сочувственно, но в ответ получила лишь пожатие плеч — весьма неопределенное и столь же неопределенный жест, обозначающий — что-то в животе. При этом Ирина покраснела, у нее сделались несчастные глаза.

А, ну да… для романтических барышень XIX столетия упоминание о животе было чем-то невероятно низменным и неприличным. Живот… кошмар, конечно, как такое слово выговорить-то можно?! Еще «желудок» худо-бедно можно позволить сказать, но лучше выразиться по-французски — l’estomac, в крайнем случае по-гречески — стомах.

Понятное дело, что бессмысленно спрашивать, тошнит, к примеру, Ирину или нет: это лишь увеличит ее моральные страдания. Хотя по отекшим глазам и красным точечкам капилляров, проступившим на нежной коже бледного лица, видно, что не только тошнило, но и рвало.

Ч-черт… что же с ней такое? Одно понятно — притворством тут и не пахнет. Как принято выражаться, что-то съела. Ирина обожает грибы, готова есть их и на завтрак, и на обед, и на ужин, а может быть, у нее печень не в порядке? И вообще, грибы тяжелы для желудка. А если среди всех этих маслят, подберезовиков и подосиновиков, которые в таком изобилии подаются на стол в Затеряеве, затешется невзначай поганка или мухомор?! Тогда всем придет конец. Лидия вспомнила, что когда-то читала: токсины самых опасных, смертельно ядовитых грибов — бледной поганки, мухомора, паутинника и некоторых других, попав в желудок, сначала никак не проявляются. Признаки отравления можно заметить лишь спустя некоторое время — от восьми часов до четырнадцати суток! Ядовитые вещества достигают головного мозга, и начинаются рвота, понос, судороги, синеют губы, холодеют руки и ноги…

Она присмотрелась… нет, вроде губы у Ирины не синие. Просто бледные, бескровные.

Лучше не думать ни о чем таком, лучше не думать! Потому что, если дело в грибах, рано или поздно заболеют все, кто их ел. Сама Лидия не слишком-то их жалует (она только шампиньоны любит — желательно сырыми, с майонезом и зелеными оливками, так ведь где тут возьмешь шампиньоны, да еще сырые, да еще с майонезом и оливками?!), но Алексей тоже любит грибы.

Господи Боже! А что, если он тоже отравился грибами, которые готовит Фоминична? И умрет? Вот вам и коварная особа, которая его убила!

Нет, стоп. Сначала Алексей должен жениться на Ирине. Так что пока он еще поживет, надо надеяться.

Лидия покосилась в его сторону. Нет, у него-то вид совсем не мертвый и даже не больной, только очень уж угрюмый. Можно не сомневаться, что он приходил ночью, а дверь… ну, с дверью Лидия почти разобралась, не разобралась только, кто ей такую пакость подстроил.

А какие взгляды Алексей то и дело мечет на ее руку! Ну да, кольца-то подаренного нет. И как объяснить почему? Исчезло ночью? Ну да, во время скачек с домовым! Ужас, конечно…

Мелькала мысль — впрямую высказать, что она обо всем этом думает: все эти обвинения в «дружбе» с домовым — вранье, доказательства подтасованы, ее просто кто-то хочет оклеветать. Но кто? Вот в чем вопрос! Лидия не готова прямо так, очертя голову, бросить обвинение в лицо людям, которые ей дороги. И даже если тут каким-то образом замешана Ирина, Лидия не желает об этом знать! Честно говоря, она даже не хотела бы, чтобы это все оказалось делом рук Фоминичны. Тетка-то очень славная, по большому счету Ирину любит как родную дочь, весь дом на ней стоит, только она и держит в беспрекословном повиновении безалаберных дворовых девок, которые непроходимо ленивы и медлительны от безнаказанности: никто и никогда их даже пальцем не трогал, плетьми, многажды обруганными в произведениях русской классики, не стегал, с торгов не продавал… насколько Лидии известно, покойный барин Гаврила Иваныч покричать любил, что да, то да, но рук не распускал.

А может быть, против Лидии «работает», выражаясь языком позднейших времен, тихий, незаметный Кеша? Да нет, с чего бы ему ее так-то невзлюбить? Хотя и любить особо не за что, особенно после того, как его отправили на деревенское кладбище — хоронить лоскутки от савана, которые притащила в гостиную Лидия. А впрочем, если разобраться, виновата вовсе не Лидия, а тот, кто эти лоскутки в гроб барина не положил. Ну да ничего, нет худа без добра, глядишь, с нынешней ночи привидение Гаврилы Иваныча перестанет шляться по дому.

Ну что же, время покажет. Вот пробьет полночь, и посмотрим, раздадутся ли знакомые шаркающие шаги.

Хотя Лидия ждет, всем существом своим ждет совсем других шагов… Но пока в доме царит полная тишина.

Какая это странная, ну очень странная штука — женское сердце! Подобных банальных восклицаний Лидия слышала и читала в жизни немало, однако только сейчас, в этой тихой тьме, глядя на медленное течение звезд по небу, она постигала и точность этого застарелого трюизма, и бесспорность его относительно ее собственного сердца.

Она вся сосредоточена сейчас на мысли, придет Алексей или нет. Ей совершенно не важно ничто иное в мире. А ведь она заброшена черт знает куда, в чужое время. Здесь, в этом времени, идет война. Причем война эта подступает все ближе к Затеряеву. Кеша, вернувшись, рассказал, что в окрестных деревнях уже появлялись французские мародерские отряды. Как правило, метут все подчистую, однако самой Затеряевке повезло. Туда прибыл отряд под командованием какого-то доктора, который крестьянских запасов трогать не стал, забрал только все новое полотно из всех сундуков и скрынь (девки выли по своему приданому на разные голоса!) и посулил, что грабить эту деревню никто не станет, если бабы за два дня (через два дня он обещал воротиться) нащиплют довольное количество корпии. Во французских лазаретах была в корпии такая нехватка, что даже мох приходилось для перевязок использовать. И хоть бабы корпию щипать были не приучены, они все ж засели за работу…

Небось у Кеши дела хорошо пошли бы, подумала Лидия, услышав это.

А Ирина тут же начала причитать: корпия-де нужна и в русских лазаретах, они тут какие-то дурацкие одеяла из лоскутков шьют вместо того, чтобы помощь оказывать посильную раненым защитникам Отечества! Однако Лидия охладила ее порыв прозаическим напоминанием о том, что нащипать корпии они могут сколько угодно, да как ее этим самым раненым защитникам Отечества доставить? Где находятся русские лазареты, неведомо. А щипать для того, чтобы она стала добычей французов, — ну какой смысл?!

— Да что вы, барышня, к нам в усадьбу ни один француз не доберется! — ухмыльнулась Фоминична. — Затеряево, одно слово!

— Ну, до деревни ведь они добрались, — сухо возразила Лидия, однако Ирина с жаром поддержала Фоминичну и принялась рассказывать про непрохожие тропы, заколоделые дороги и всякие прочие препятствия, которые не под силу будет одолеть врагу, и он, конечно, никогда, никогда не придет в усадьбу!

Голос ее при этом дрожал, в глазах копились слезы, и Лидия с жалостью поняла: Ирина прежде всего себя убеждает в том, что им всем, а прежде всего — Алексею ничего в Затеряеве не грозит. Сует, словом, голову под крыло, как страус… Хотя нет, страус прячет голову в песок, а под крыло ее сует глупенькая курица.

Лидия вздохнула и не стала спорить, вполне уподобившись Ирине. Ведь если признать, что Затеряево может оказаться в опасности, стало быть, им всем, а Алексею первому надо куда-то уезжать, искать новое укрытие. А куда уезжать, где его искать? Да негде, вот в чем дело! Странствие по лесным дорогам в поисках русских регулярных войск может для Алексея закончиться случайной встречей с французским отрядом. И тогда его точно не помилуют!

Нет, Ирина, пожалуй, права. Лучше ничего не знать, не видеть, не слышать, лучше не думать о будущем, жить одним днем, вернее, одной ночью, вот этим ознобным ожиданием шагов любимого, желанного…

Ночь шла, шла. А Алексея — нет.

Пробило полночь. Полная тишина в доме! Ничьих шагов не слыхать. Ни Гаврилы Иваныча, ни Алексея.

А может быть, Алексей ждет крика первых петухов, чтобы не столкнуться с призраком? Тогда, в ту их незабываемую ночь, он пришел тотчас после того, как они отголосили.

Ну вот, наконец-то началась петушья перекличка! Теперь уже, конечно, скоро…

Лидия считала минуты.

Тишина, тишина. Звезды текут, текут, небо кажется огромной черной рекой, по которой плывут бледные самосветные искры…

Начали слипаться глаза, но она встряхнулась. Нет! Она до утра спать не станет, но Алексея дождется!

А если… а если он решил больше не приходить?!

Лидия резко села, прижимая руки к больно, мучительно забившемуся сердцу.

Да, похоже на то! Ведь когда она уходила вчера из столовой, Алексей даже не взглянул в ее сторону. Осторожно пил горячий медовый взвар, угрюмо косился на Фоминичну, которая тасовала свою, уже всем порядком осточертевшую старую карточную колоду, невпопад отвечал Ирине, а Лидии — а Лидии он пожелал спокойной ночи!

Фоминична скрытно ухмыльнулась. Ирина тоже спрятала улыбку, а Лидия обиделась, решив, что Алексей намекает на ее ночные скачки в обществе домового. Конечно, вроде бы молодые господа гордились тем, что не верят в болтовню дворни, что они выше предрассудков, однако же все они — дети своего времени, и нельзя вот так, запросто отрешиться от того, что сознание впитывало с младенчества.

Так решила Лидия вечером. И только сейчас поняла, что ошиблась. Как же она сразу не догадалась, что в словах Алексея скрывался намек: не жди, мол, меня больше, спи спокойно, я тебя отныне тревожить не намерен!

Не намерен? Ну, тогда она его потревожит! Нужно разрешить это недоразумение. Нужно оказаться в его объятиях — и как можно скорей!

Лидия спустила ноги на пол и вздрогнула — так он показался холоден. Накинула на плечи епанчу — ту самую, московскую, про себя Лидия ее называла «трофейной». Обуться, может быть? Свои туфли надевать нельзя, нужно идти тихо-тихонечко, легко-легонечко! Вот и пришла пора обновить бархатные туфельки, тоже «трофейные». В них все равно что босиком, а ноги не мерзнут.

Она убрала под епанчу растрепавшуюся косу, которую всегда заплетала на ночь, подражая Ирине, хотя косы-то там было — одни слова, стиснула у горла ворот епанчи и шагнула за порог.

Показалось, весь дом отозвался скрипом на ее первый же шаг, хотя на самом деле звук был еле слышен. Лидия пошла под самой стеночкой и правильно сделала: здесь пол почти вообще не скрипел.

Она шла по длинному коридору, чувствуя, как влажнеют от страха и смущения виски. Если вдруг сейчас откуда ни возьмись появится Фоминична… Или Ирина выглянет из своей спальни…

Ну и что? Они, конечно, решат, что Лидия отправилась на свиданье с домовым!

Слава богу, чувство юмора взяло верх. Да пусть думают что хотят, каждый понимает вещи согласно своей испорченности!

А вот и дверь Алексея. Что, если она заперта?..

Нет, открылась… Лидия ступила на порог, перебежала маленькую переднюю, в которой играли по стенам отсветы огня, разожженного в небольшой голландке, и оказалась в спальне Алексея.

Ноздри ее задрожали — оказывается, запах тела этого мужчины уже сделался для нее родным и невероятно волновал ее. Еще в комнате пахло трубочным табаком, хотя Лидия никогда не видела, чтобы Алексей курил. Но, наверное, гусар без табачного духа вообще немыслим! Чуть слышно потрескивало масло в горящей лампадке, и Лидия вспомнила, что в ее-то светелке нет лампадки, потому что нет ни одной иконы.

Забавно… Конечно, ее это мало волнует, но для человека набожного да суеверного, каковы все обитатели дома, значит многое. Ее не охраняют святые небесные силы, она — легкая пожива для нечисти. Интересно знать, упущение это случайное или опять-таки преднамеренная диверсия? Всем в доме заправляет Фоминична, неужели и это — ее рук дело?

Впрочем, эта мысль скользнула лишь по краю сознания — она была совершенно неважной здесь, в этой комнате, где на широкой кровати лежал, разбросав простыни, человек, к которому рвалось и сердце, и тело Лидии. Алексей спал, спал так крепко, что не услышал, как Лидия прокралась к кровати, сняла туфельки, сбросила епанчу и прилегла с ним рядом.

Она лежала, затаив дыхание, осторожно гладя его руку. Потом провела по волосам, осмелилась прильнуть ближе и коснуться губ.

Что ж ему такое интересное снится, если он не хочет оторваться от созерцания этого сна и отозваться на ласки Лидии, которые становились все более смелыми? Пытаясь возбудить его, она возбуждалась сама, ее поцелуи были все крепче, все продолжительней, ее руки и губы совершенно утратили стыд… но Алексей оставался неподвижен, а дыхание его — по-прежнему ровным.

Наконец, потеряв терпение, Лидия схватила его за плечи и встряхнула изо всех сил. Он чуть застонал — наверное, она потревожила раненую руку, — но веки остались по-прежнему сомкнутыми.

Вот вам и Финист Ясный Сокол! В самом деле! В сказке возлюбленная пробудила его, когда заплакала, и ее слезинка капнула ему на руку. Лидия тоже готова была зарыдать от бессилия и безнадежности.

Он спит. Она ему настолько безразлична, что… что…

Что ничто не помогало, вообще ничто, даже самые изощренные штучки были как мертвому припарка для его сонной плоти.

Но это неестественно! Это ненормально! Спящий уже должен был проснуться, если только…

Она всмотрелась в лицо Алексея.

Если только его не опоили чем-то перед сном!

Так-так, занятно… Лидия за ужином не пила взвар. И Фоминична (или Кеша, или Ирина — тот или та, словом, кто заставлял ее спать беспробудным сном две минувшие ночи) могла предположить, что нынче преступные любовники попытаются встретиться вновь — и им это удастся. Ну и были приняты немедленные меры, чтобы обезвредить на сей раз Алексея…

Удалась задумка! Вполне удалась! Ну что за свинство, а?!

Лидия оставила свои сексуальные провокации и теперь просто тихонько лежала, прижавшись к Алексею, иногда смахивая слезы, которые против воли нет-нет да и начинали литься. Но злость ее на Фоминичну или других гипотетических недругов потихоньку проходила. Счастьем было даже просто лежать рядом с ним.

Какая невероятная сила влечет мужчину к женщине, а женщину к мужчине? Страсть? Любовь? Желание? Есть нечто большее, чему не дано имени, но бессмысленно бороться с этой силой. Встречала Лидия мужчин красивее, ярче, даже сексуальней, чем Алексей, но как-то так вышло, что нужен ей только он, он один, только он приводит ее и в исступленный восторг, и в это состояние тихой нежности, в это блаженное оцепенение близости, в которое она постепенно погружается, которое уносит ее, ласково покачивая, в некий чудесный мир… там они вместе, там их ничто не разделяет, это как волшебный сон…

Сон?! Лидия резко села, помотала головой, стряхивая дурман. Ужасно было прослыть лошадкой для домового, но еще ужасней будет, если ее застанут утром в постели Алексея! Ирина этого точно не переживет. И еще вопрос, понравится ли это Алексею…

Нет, надо уходить. И поскорей, пока не пробудилась какая-нибудь ранняя пташка вроде Фоминичны, которая отправится проверить, подействовало ли ее зелье, на месте ли шалунишка Алексей Васильевич.

Лидия с тяжким вздохом поцеловала Алексея в последний раз, надела бархатные туфельки, набросила епанечку и, точно унылый призрак, побрела из комнаты…

И замерла на пороге.

Господи Боже! А это еще что такое?!

Да нет, не что, а кто! Кто это сидит на корточках, поправляя дрова в печи?

Да ведь это Кеша!

Как же Лидия могла забыть, что он ночует в передней комнате перед Алексеевой спальней… Вон там, на лежанке.

Был ли кто-то на лежанке, когда Лидия пришла? Или Кеша куда-то отлучался и появился только что? И вот сейчас он оглянется и увидит ее.

А может быть, уже увидел?!

Она накинула на голову капюшон епанчи, чтобы слиться с темнотой, и бесшумно выскользнула вон из комнаты… пролетела по коридорам и рухнула в свою постель, гадая: видел Кеша? Не видел? А если видел, кому он об этом разболтает?!

Может быть, конечно, никому. А может быть, и всем…

Глава 15. Мнимоумершие

— А давайте сны рассказывать… — проговорила вдруг Ирина, задумчиво глядя в окно.

— Сны? Ну давайте! — оживилась Лидия, поднимая голову от шитья.

Она рада была любому поводу, чтобы нарушить молчание, которое как воцарилось с самого утра, так и угнетало собравшихся, властно и мучительно, словно некий ужасный тиран. За окном висели низкие серые тучи, проливавшиеся дождем, в комнате висело молчание, которое ничем не проливалось…

Алексей на нее не смотрел. Он читал какую-то книгу в сафьяновом переплете с оторванным корешком (видимо, она пользовалась особым спросом у Гаврилы Иваныча!), изредка улыбаясь, изредка хмурясь, изредка отчеркивая что-то в книге ногтем.

«Здесь прошелся загадки таинственный ноготь», — вспомнила Лидия свое любимое из Пастернака. Вот разве что прочесть это стихотворение?.. Нет. Не пришло еще время для такой поэзии!

Фоминична поглядывала на Алексея неодобрительно и морщилась всякий раз, когда раздавался скрип ногтя о плотную бумагу. Иногда губы ее шевелились, видно, она еле удерживалась, чтобы не сделать Алексею выговор, хотела, да не решалась.

— Расскажи, Лидия, что тебе снилось, — попросила Ирина, и Лидии показалось, что голос ее звучит как-то странно.

Ну опять на том самом воре горит та же самая шапка!

— Мне ничего не снилось. Мне просто не спалось, — ответила она, с трудом удерживаясь, чтобы не пропеть эту фразу: ведь это была строка из песни, из песни… а что это была за песня и кто ее пел, Лидия вспомнить не могла.

«Я забываю свое время!» — подумала она, но эта поистине пугающая мысль оставила ее совершенно равнодушной. Другое томило ее и мучило, совсем другое…

— А вы, Алексей Васильевич, видели ли нынче что-нибудь во сне? — проговорила Ирина.

Он насупился и проворчал, не отрываясь от книжки:

— Ничего не видел. Спал как убитый.

И не выдержал-таки, вильнул взглядом к Лидии и тотчас же отвел глаза.

У нее скакнуло сердце.

Что значил этот взгляд? Алексей что-то помнил? Он чувствовал ночью ее поцелуи, а теперь не знает, было ли это на самом деле или всего лишь приснилось ему?

Вошел Кеша и принялся, по обыкновению, шуровать кочергой в печи. Лидии бросилась кровь в лицо. Чудилось или впрямь Кеша посматривает на нее как-то странно? Видел он ее вчера или нет?

Ах, боже мой, сплошные вопросы без ответов. Догадки, недомолвки! Какая нервотрепка!

Вроде бы и не происходит ничего особенного день за днем, а такое впечатление, что каждый день вполне идет за год. Нервы обнажены, чувства обострены до предела. Улавливаешь то, чего раньше просто не заметила бы. Вот и сейчас — что-то явно дрожит в голосе Ирины. Мука, боль…

Она очень бледная сегодня. Вчерашнее улучшение было мнимым. Видно, что она очень нездорова. Пожелтела кожа, пожелтели белки глаз… Точно, у нее нелады с печенью. Грибы ей нельзя есть, определенно!

Хотя сегодня она их и не ела. Потягивает этот неизменный медовый взвар, смотрит упорно в сторону…

— Что вы читаете, Алексей Васильевич?

Голос у Ирины равнодушный. Ей совсем не интересно, что он читает. Она хочет говорить о другом.

О чем? О любви?

Нет… Что-то витает сегодня в воздухе, какая-то опасность, особенная настороженность…

«Видел кто-то, что я ходила к Алексею?» — снова завела было Лидия привычную шарманку и снова отмахнулась от нее.

— Что читаю? «Опыты» Монтеня. Преинтереснейшие афоризмусы, знаете ли, встречаются! — рассеянно отозвался Алексей.

— Прочтите и нам что-нибудь.

— Прочесть? Да извольте, прочту. Вот хотя бы это: «Человек — изумительно суетное, поистине непонятное и вечно колеблющееся существо». Ну разве это не так? Или вот это поразительно верное замечание: «Желание того, чего у нас нет, разрушает пользование тем, что у нас есть». А?! Каково сказано?

И он наконец-то поднял глаза. Посмотрел сначала на Ирину, потом на Лидию… и так ясно, словно он произнес это вслух, она прочла в его глазах: «Ты мешаешь мне наслаждаться тем, чем я наслаждался бы, чему радовался бы, если бы не узнал тебя!»

Лидия торопливо опустила взор, успев, однако, понять, что Ирина заметила их переглядку и уголки ее губ чуть дрогнули.

Улыбнулась? С трудом сдержала болезненную гримасу?

— Ну, а еще?

Алексей перелистнул одну-две страницы.

— Извольте. Ах нет, сие не для девиц… А, вот, более пристойно: «Любовь — неистовое влечение к тому, что убегает от нас».

— Убегает? — упавшим голосом переспросила Ирина. — Значит, искренняя нежность цены уже не имеет? Нужно непременно дразниться, притворяться, заманивать? Сколь суровы правила света! Соблюдать их даже и не хочется!

«Да что ж она такая наивная, — с досадой подумала Лидия. — Неужто не учат этих романтических барышень маменьки, что всякий мужчина — прежде всего охотник? Это ж прописная истина!»

Алексей пожал плечами.

— Не знаю, что и сказать, — ответил он весьма дипломатично. — Но вот что говорит на сей счет Монтень: «Женщины нисколько не виноваты в том, что порою отказываются подчиняться правилам поведения, установленным для них обществом, — ведь эти правила сочинили мужчины, и притом безо всякого участия женщин».

— «Мы берем на хранение чужие мысли и знания, только и всего. Нужно, однако, сделать их собственными», — задумчиво проговорила Ирина. — Как видите, я тоже читала Монтеня. Когда мой батюшка и покойный брат его Гаврила Иваныч были еще отроками, у них был учитель словесности, который очень любил Монтеня. Он и подарил своим воспитанникам по книжке «Опытов». У нас дома точно такой же том стоял. И корешок точно так же оторван… оттого что книжные шкапы набиты были плотным-плотно, с трудом можно книжку из ряда вынуть. Так странно… хоть вся моя жизнь при Монтене прошла, я его не слишком-то часто вспоминала. А сейчас один афоризмус за другим на ум идут да идут!

— Что же идет вам на ум, Ирина Михайловна? — вежливо поинтересовался Алексей.

— Да вот хотя бы это… «Подобно тому, как наше рождение принесло для нас рождение всего окружающего, так и смерть наша будет смертью всего окружающего».

— Батюшки, что ж так мрачно-то! — усмехнулся Алексей.

«Это типичный субъективный идеализм!» — чуть не ляпнула Лидия, но вовремя остановилась.

Главное — не умничать.

— Да, вы правы, но отчего-то именно мрачные, но мудрые выражения Монтеня и приходят мне нынче на память, — кивнула Ирина. — Вот еще одно, ежели угодно: «Смерть одного есть начало жизни другого».

Фоминична оторвалась наконец от шитья, пристально поглядела на Ирину, покачала головой, вынула палец из медного наперстка и перекрестилась.

— Да, — кивнула Ирина. — И это — истина. А вот еще, извольте послушать: «Деревья — и те как будто издают стоны, когда им наносят увечья».

У Лидии вдруг сделалось холодно в груди.

«Ирина знает, — подумала она. — Знает о нас с Алексеем. И намекает, что смерть ее с ним отношений дает начало рождению наших. И про деревья, которым больно, — ведь она про свою боль говорит! Но откуда ей знать?! Наверное, все же Кеша проболтался. Ну а почему он должен был молчать? Эх… ну да. Люди холопского звания… и так далее, читайте великого русского поэта Некрасова! Кеша предан своей госпоже, а я ему кто? С другой стороны, он ведь и Алексея выдал… Нет, не должен был бы Кеша это сделать! Он так заботится об Алексее, не надышится на него. И мы с ним так хорошо про ключ императрицы говорили… Ну, может быть, он тут и ни при чем. Может быть, ночью меня просто-напросто выследила Фоминична!»

Алексей захлопнул книжку, небрежно швырнул ее на стол, встал, подошел к окну.

— Что за погода мерзопакостная! — сказал с тоской. — До чего мне это деревенское сиденье надоело, кто бы только знал! Чего бы я не дал, лишь бы оказаться сейчас на поле брани! Оказаться вместе с боевыми товарищами, которые сейчас славу воинскую себе добывают!

— «Столько имен, столько побед и завоеваний, погребенных в пыли забвения, делают смешною нашу надежду увековечить в истории свое имя захватом какого-нибудь курятника, ставшего сколько-нибудь известным только после своего падения», — вдруг произнесла Ирина, и, как ни была взволнована Лидия, она все же едва подавила смешок: а ведь эта девочка не столь уж бесхарактерна, как может показаться! Пожалуй, Алексею не так уж легко будет вить из нее веревки!

— Ну, не скажите, Ирина Михайловна! — обидчиво проговорил Алексей. — Как это можно… Все Отечество сражается, а вы…

— Да я, собственно, про Буонапарте говорю, — пояснила Ирина. — Кто знает, может статься, грядущие поколения о разрушительных деяниях его и не вспомнят: может статься, сыщутся вандалы и варвары, которые затмят его силою своих злодейств, хоть это и кажется нам сейчас непредставимым!

— И варвары с вандалами появятся, и силою злодейств Наполеона затмят, а все ж Отечественная война двенадцатого-четырнадцатого годов навсегда в российской истории пребудет, — задумчиво сказала Лидия и, конечно, мигом спохватилась, но, против ожидания, никакого болезненного изумления ее слова не вызвали.

— Да, я тоже думаю, что военные действия еще долго продлятся, — проговорил Алексей. — Надо же не только из России Буонапарте изгнать, но и Европу от него освободить. А сие в одночасье не сделать. Большая кровь льется… А я тут сижу как в западне! — Голос у него стал тонким, мальчишеским, злым. — Нет, надобно уезжать. Дай мне коня, Фоминишна! Слышишь ли? Пусть рана моя еще не вполне зажила, но ведь правая рука здорова, я знаю, что мог бы держать саблю.

— А с поводьями бы вы как левой пораненной рукой управились бы? — рассудительно проворчала Фоминична. — Сидите уж, сидите, не томите ни себя, ни вон барышню мою. А вы, Ирина Михайловна, лучше оставьте эти ваши премудрствования. Девушке мыслями головку трудить — на личике морщины копить, а сие кому надобно? Да никому! Про что поговорить-то вы хотели? Про сны? Вам что снилось, барышня? Может быть, веселое что-то?

Ирина снова понурилась.

— Да нет, не больно-то веселое, — сказала печально. — Скорее страшное!

— Ну, если сон страшный был, надо его непременно рассказать, — заявила Лидия, которой надоело подавленное молчание, в котором она пребывала. — Тогда точно не сбудется!

— Расскажу, — кивнула Ирина. — Да, я расскажу… — Она еще помолчала, словно собираясь с духом, а потом начала: — Надобно заметить, нынче мне не спалось. Дурно мне было… порой так боли донимали, что думала, вот-вот Богу душу отдам.

— Что? И ни словом мне не обмолвилась?! — вскрикнула возмущенно Фоминична. — И не жаловалась?!

Алексей и Лидия молчали, но и они смотрели на Ирину с негодующим выражением.

— А что толку жаловаться? — передернула та плечами. — Помочь все равно никто не в силах. Докторов здесь нет, а домашние средства… что в них проку? Ну да ладно. Лежала я, значит, лежала, терпела эту боль, а потом усталость взяла свое, я и начала засыпать. И снится мне, будто по коридору мимо моей двери кто-то быстро-быстро идет — легкими такими шажочками, словно бы чуть пола касается.

«Это она меня слышала, — подумала Лидия, и ее аж испариной пробило от стыда. — Как ни тихо я кралась, она все же услыхала!»

— Кто же это такой, думаю, — продолжала Ирина. — Вроде бы дядюшке покойному, Гавриле Иванычу, уже нечего бродить по дому, лоскутки-то его савана вернули ему. — В ее голосе прозвенел было легкий, словно дуновение теплого ветерка, смешок, да и смолк. — Но шаги были отнюдь не дядюшкины! Шаги были женские!

Кеша, все еще сидевший на корточках перед печкой, вдруг громко звякнул чугунной дверкой, испугался своей оплошности и пробормотал:

— Простите великодушно, барышни, и вы, барин!

Алексей дернулся было, но остался недвижим. Лидия поняла, что он хотел взглянуть на нее, но не решился. Итак, Алексей подозревает, что она была у него ночью… Или Кеша сказал-таки?!

— Потише грохочи, безрукий, — проворчала Фоминична, покосившись на Кешу.

— Да, шаги были женские, — повторила Ирина. — Я очень этому удивилась, а потом подумала, что нет ничего странного: вдруг кто-то из девок идет за нужным делом? Но шаги замедлились около моей двери…

Ирина замолкла. И Лидия ощутила, что по спине словно бы ледяными пальцами провел кто-то неведомый…

— Шаги замедлились, а потом дверь начала тихо, беззвучно приотворяться. Петли на ней хорошо смазаны, оттого я ни звука не слышала, но вдруг понесло сквозняком, поэтому я и догадалась, что дверь открывается. Я открыла глаза, но сначала ничего не увидела. Потом почудилось мне некое движение. Как будто некий сгусток тьмы ко мне придвигался. Я подумала, что, если это привидение, оно должно быть белым. Я же видела, вернее, ощущала в комнате некую черную фигуру, которая подходила ко мне ближе и ближе. Она очутилась около самой моей постели. А потом лица моего коснулись ледяные, мертвенно-ледяные пальцы. Я схватилась за них, пытаясь отбросить от себя, и…

Ирина на миг замолкла, словно не решаясь выговорить того, что хотела, и закончила упавшим голосом:

— И все исчезло.

— Господи… — выдохнула Лидия и ощутила, как рука ее тянется осенить себя крестным знамением. Все время жизни в Затеряеве ей приходилось очень следить за собой, чтобы не забывать креститься, когда это делали другие, но сейчас это было потребностью смертельно испуганного человека. Инстинктивной потребностью!

— Ой, Господи, Матушка Пресвятая Богородица! — взвизгнула Фоминична. — Страсти какие да ужасти! Она коснулась тебя?! Да ведь это смерть тебя коснулась, дитятко мое ненаглядное!

Кеша, все еще сидевший на корточках у плиты, плюхнулся на пол и принялся быстро-быстро обмахиваться крестами.

— Замолчи, старая дура! — заорал Алексей, и у него стали совершенно бешеные глаза. — Накличешь!

Фоминична уткнулась лицом в колени. Плечи ее тряслись.

Ирина с виноватой улыбкой смотрела на эту суматоху. Поймав взгляд Лидии, она слабо пожала плечами.

— Я сначала тоже решила, что это смерть, — сказала она тихо. — Ведь у нее были такие ледяные руки… А когда ощутила, что уже одна в комнате, то, наверное, от страха потеряла сознание.

Лидия прижала ладонью бешено заколотившееся сердце. Да, жуть… уж на что она знает, точно знает, что Ирине суждена очень долгая жизнь, а все равно дрожь бьет, да еще какая! Что же говорить об остальных? Что же говорить о самой Ирине?!

— Потом, под утро, я очнулась, — продолжала та, — и поняла, что это была не смерть: ведь я еще жива! Но у меня было такое ощущение, что мой обморок длился не несколько часов, а несколько суток. Я так обрадовалась, что жива… И в то же время мне стало невероятно страшно. Ведь я могла и в самом деле пребывать в таком обморочном состоянии долго-долго, а в это время вы сочли бы меня умершей, и положили бы в гроб, и привезли попа, и отпели бы меня, и свезли на кладбище, и похоронили… И я очнулась бы в гробу.

— Ради бога, Ирина! — умоляюще воскликнула Лидия. — Ну что ты такое несешь, скажи! Ну как это можно — похоронить живого человека?! Существуют же способы определить, в самом деле мертв человек или нет! Я понимаю, Николай Васильевич Гоголь…

Она только хотела сказать, что Гоголь страшно боялся впасть в летаргус и быть похороненным заживо, однако, судя по некоторым исследованиям его биографии, именно эта участь его и подстерегла, да ведь это когда было, в какие времена! — но тотчас вспомнила, что в 1812 году Николаю Гоголю едва исполнилось три года. А до его смерти в 1852 году — еще сорок лет. И если даже в 1852 году были возможны такие ошибки, то, наверное, в 1812-м — еще более возможны!

Однако Ирине совершенно не о чем волноваться. Она и Гоголя переживет, и отмену крепостного права увидит, и… и…

Но как убедить в этом Ирину?

— Да, жуткая участь, — пробормотал между тем Алексей. — А помните аббата Антуана Франсуа Прево, автора романа о приключениях распутницы Манон Леско и кавалера де Грие, коим вот уже лет двадцать как зачитываются все русские барыни? Он, по слухам, был сражен апоплексическим ударом, однако приятели его, свободомыслящие врачи, решили исследовать его труп на благо науки. Они начали вскрывать его грудину, но тут Прево открыл глаза, полные муки, и испустил дух на глазах у своих невольных убийц. Оказывается, он не умер, он просто впал в летаргус, который был прерван таким жестокосердным и зверским способом!

— Господи Иисусе, — быстро перекрестилась Ирина. — Спаси и сохрани!

— Да уж, барышни и вы, барин, зачем далеко ходить, — подал голос Кеша. — В наших краях вот что случилось однажды… Померла у одного мужика жена — а была она, по-нашему, по-простому говоря, брюхатая.

Произнеся это совершенно непристойное слово, он спохватился, аж рот ладошкой прикрыл и виновато посмотрел на Ирину. Бледные щеки той чуть порозовели, и можно было предположить, что, находись она в добром здравии, сейчас залилась бы краской до ушей. Ну как же, такое оскорбление ее невинности… Впрочем, Ирина скрепилась и снисходительно махнула Кеше: продолжай, мол!

— Ну, отпели ее и нерожденного ребеночка во чреве, — воодушевленно заговорил Кеша, — положили в гроб да и снесли на кладбище. Там все честь по чести — опустили в могилу да и засыпали землей. Только ночью вышел кладбищенский страж за нужным делом из своей избушки, слышит — вроде бы младенец где-то плачет. Небось попритчилось, думает. Нет, плачет и плачет! Пошел на крик — а крик-то из-под земли, из свежей могилы доносится! И вспомнил он, что в этой могиле чреватую бабу схоронили. Сторож был не робкого десятка: костер разжег, чтобы светло было, кругом себя черту очертил, оградившись от нечистого, заслонился святым крестом, схватил заступ — и ну землю в сторону швырять! Чем глубже копает, тем громче крик. Дорылся сторож до гроба и понял: именно там, внутри, младенчик плачет. Взломал он крышку, поднес ближе горящую головешку — да и видит: лежит женщина… а в ногах ее младенчик копошится. Он живой, а она уже померла, страдалица. Родила его — да и померла навовсе…

Кеша обвел глазами примолкших, накрепко ужаснувшихся слушателей:

— Вот провалиться мне на этом месте, если я вру! Говорят, что в имении графа Москвина живет этот мальчонка. То есть теперь он уже парень, парнище, можно сказать, но вот выпала ему такая судьба — родиться в могиле!

— Жуть какая, — пробормотала Лидия. — Жуть!

И вдруг раздался какой-то странный звук… не тотчас Лидия поняла, что это сдавленное рыдание. Рыдала Фоминична.

— Что ты, нянюшка? О чем ты? — встревожилась Ирина.

— О тебе, милушка, — захлебываясь слезами, выговорила Фоминична. — О тебе, моя красавица. Слушай, что скажу тебе… и вы, господа хорошие, слушайте! Помните, говорили мы о призраке Гаврилы Иваныча?

— Как не помнить! — хмыкнул Алексей. — На счастье, Гаврила Иваныч нынче ублаготворен и покоя нашего нарушать более не должен.

— Так вот… Грех на мне! — Фоминична, только что сидевшая на стуле, вдруг повалилась на колени и принялась покаянно биться лбом об пол: — Солгала я вам! Солгала!

— Ты, Фоминична, гляди голову не разбей, — усмехнулся Алексей, поднимая ее и снова усаживая. — Слышь? Расколотишь, говорю, голову. Угомонись да скажи толком, в чем дело-то!

— Призрак Гаврилы Иваныча отродясь по этому дому не хаживал, — заговорила, всхлипывая, Фоминична. — Не его это был призрак, а молодой графини Марьи Петровны Симеоновой, первой жены его деда и твоего, Иринушка, прадеда!

Кеша осенил себя крестным знамением и уставился на Фоминичну с ужасом.

— Знаю, Кеша, что говорить ты об сем не хотел, — скорбно кивнула она, — однако же, коли пошли такие страшные дела, коли сам Бог подвел к этому беседу, то надобно тайну открыть. И не спорь со мной, даже не пытайся меня отговорить!

Кеша, который явно хотел что-то сказать, смешался, промолчал, неуклюже поклонился и вышел.

— Призрак дамы? — повторил Алексей. — Молодой графини? Странно… у меня отчего-то было мнение, что молодые дамы, тем паче их призраки, ходят легкой, почти невесомой поступью. Мы же все могли слышать шаги тяжелые, утомленные… ты, Фоминична, конечно, можешь сказать, что сюда с кладбища путь не ближний, по полпуда грязи на ноги нацепляешь, оттого и шаркала Марья Петровна ногами, как старушка… — Он хохотнул. — Умоляю, оставьте все эти бабьи сказки!

— Ай, прикусите язык, Алексей Васильевич! — панически взвизгнула Фоминична. — Прикусите сей же миг! Не гневите душу безвинную, злодейски загубленную коварством и лукавством! Вы меня только выслушайте — да и поймете, что сказка — ложь, да в ней намек!

«Добрым молодцам урок!» — едва не добавила Лидия, но она уже привыкла подхватывать неосторожные словечки на кончике языка. Саша Пушкин еще в лицее, в Царском Селе. Тс-с!

— Стало быть, некогда, еще при царице-матушке Анне Иоанновне, граф Григорий Симеонов женился на девице Марье Петровне Кувшинниковой, — начала рассказывать Фоминична. — Она была хорошего рода и богата, а пуще всего славилась добрым сердцем. И ее родители были столь же добросердечны, а потому однажды приютили в своем доме какую-то побродяжку, подобрав ее на улице, словно бездомную собачонку. Невдомек им было, что дьявол, истинный дьявол вкрался в их дом в облике этой девочки…

Однако сначала она дьявольской природы своей никак не показывала: росла да росла вместе с Машенькой Кувшинниковой, всеми ласкаемая и пригретая, словно в доме родительском. Вместе с Машенькой грамоте училась, играла, обучалась иноземным языкам и танцеванию, а также всему тому, что надобно знать барышне из хорошего дома. И хоть вроде бы никто между двумя барышнями границы не проводил, никто разницы между ними не подчеркивал, та-то, другая, воспитанница… имени ее даже называть не хочу, чтобы не скверниться… — Фоминична быстро перекрестила рот, — она-то всегда знала, что — бесприданница безродная, и партии ей блестящей никогда не сделать, в лучшем случае по доброте своей неизмеримой пристроят ее опекуны за какого-нибудь небогатого вдовца с детьми или бобыля-деревенщину. А ей хотелось большего! Она ощущала себя во всем равной Марье Петровне, даже лучше ее, красивей, умней! И мечтала когда-нибудь занять ее место… Однако она была хитра, а потому помыслы свои держала при себе.

И вот однажды, на каком-то балу, встретилась Марья Петровна с Григорием Андреевичем Симеоновым. Они приглянулись друг другу, Григорий Андреевич заслал сватов, ну а там, как говорится, честным пирком да за свадебку. И переехала Марья Петровна из дома родительского в дом мужнин, и все было бы хорошо, когда б не взяла она с собой ту, которую называла своей сестрой и к которой искренне, всей душой была расположена и привязана. Приблудную побродяжку, на большой дороге подобранную из милости…

Голос Фоминичны исполнился истовой ненависти и на миг прервался, но тотчас она совладала с собой и продолжила рассказ:

— Шло время. Молодые жили душа в душу, да и побродяжка сия поначалу вела себя тише воды и ниже травы. Но вот случилось, что Господь благословил сей брак: Марья Петровна ощутила себя чреватою. Однако здоровья она была некрепкого, могла ребенка лишиться, а потому и бабки, и доктора настрого запретили ее супругу к ней приближаться и предписали им даже спать в разных комнатах, дабы греха меж ними не случилось даже невзначай.

Однако Григорий Андреич был ко греху вельми склонен, и вот однажды обратил он внимание на прелести побродяжки, тем паче что она их не стеснялась выставлять напоказ и не скрываясь намекала на то, что готова утешить молодого хозяина в его нежданно наступившем посте. Слаб человек плотью, а против диальвольских искушений слабже того! И начали Григорий Андреич с побродяжкою хаживать друг к дружке ночами. Днем они таили свои пакостные проделки, Марья Петровна в невинности своей ни о чем даже не догадывалась…

Шло время, вскорости Марья Петровна должна была разрешиться от бремени. И побродяжка призадумалась: ведь, родив ребеночка, Марья Петровна от запретов врачей освободится и вернет себе супруга! А ей не хотелось с Григорием Андреичем расставаться, она мечтала его на себе женить…

Побродяжка сия была сведуща во всяких злых зельях, зналась с деревенскими знахарками и начала она украдкой молодую госпожу опаивать ядовитыми травами. Опаивала день, другой, месяц и добилась-таки своего: Марья Петровна занемогла. Приезжие из Москвы доктора не могли ничего у нее сыскать, никакой явной болезни, все сваливали на тяжелое течение ее положения. Родит-де — и здоровье наладится. Однако как оно могло наладиться, если каждый день в пищу и питье Марьи Петровны подливали или подсыпали отраву?!

И случилось то, что должно было случиться: Марья Петровна умерла. То есть была такая видимость: она похолодела, помертвела, лежала недвижимая день и другой… все сочли ее мертвою, и супруг, и родители, и слуги. И пуще всех настаивала на том побродяжка, хотя она-то знала доподлинно: Марья Петровна жива, она всего лишь погружена в тяжкий сон, который наведен на нее злыми зельями!

Но все поверили в смерть молодой госпожи, оплакали ее — кто от души, а кто лицемерно — и отнесли на кладбище. Зарыли в могилу… а ночью она от сна смертного очнулась.

На ту пору явились на кладбище нехристи — грабители могил, которые прослушали, что похоронена богатая госпожа, на которой остались драгоценности. Они вскрыли могилу и гроб, надеясь поживиться. И надо же такому сбыться, что именно в это мгновение Марья Петровна открыла глаза! Один грабитель тут же, на месте, и помер со страху, другой бросился бежать куда глаза глядят, ну а бедная Марья Петровна, кое-как собравшись с силами, выбралась из могилы и побрела к дому своего супруга.

Долго шла она, иногда падая, но снова поднимаясь, шла да шла… и вот наконец показалась перед ней барская усадьба. Стояла глухая ночь, все окна были темны, и только в одном горел огонечек. Марья Петровна подступила к тому окошку, намереваясь постучаться, да и обмерла. Увидела она супруга своего, который оплакивал усопшую… в объятиях ее подруги! Немедленно Марья Петровна прозрела всю глубину их коварства, поняла, что стала она безвинной жертвою злобных происков!

Она хотела войти в дом и настоять на своих правах, но… но силы ее иссякли, и она упала где стояла. Начались тут у нее преждевременные роды. В страшных мучениях, без всякой помощи, исторгла она из себя мертвого младенца и скончалась сама — на сей раз уж безвозвратно! Наутро бедняжку нашли и вновь похоронили.

Ужас, обуявший людей, знавших об этой страшной истории, был таков, что все единодушно порешили о ней молчать. Григорий Андреич был так потрясен, что уехал жить в московский дом. Замыслы злобной отравительницы рухнули: Григорий Андреич прозрел ее страшную натуру и изгнал прочь из дома. Судьба ее неведома. Сам же он спустя немалое время женился на девушке из доброй московской семьи, Катерине Львовне Машковой, которая и сделалась родительницей Ивана Григорьевича Симеонова, а он стал отцом Гаврилы Иваныча и Михайлы Иваныча. Затеряево некоторое время стояло заброшенным, потом туда перебрался Иван Григорьевич, а за ним и Гаврила Иваныч. Дом ожил. Но страшная история, которая была с ним связана, так и хранилась в тайне, многие о ней даже и слыхом не слыхивали. Однако говорят, что иногда призрак Марьи Петровны все же объявляется в Затеряеве и бродит по комнатам. Поступь ее столь тяжела потому, что она является сюда чреватою, со бременем своего нерожденного младенца. А приходит она тогда, когда чувствует, что в доме готовится какое-то злодейство…

Может статься, это несчастная Марья Петровна приходила к тебе, — обернулась Фоминична к Ирине. — И хотела тебе что-то сказать… предупредить тебя хотела…

— Вы хотите сказать, в доме готовится злодейство? — недоверчиво проговорил Алексей. — Ну а кто, по-вашему, злодей, скажите на милость?

«Злодейство готовится! — чуть не вскричала Лидия. — Но только не против Ирины! Против тебя! И готовит его какая-то женщина! Но это не призрак бедной Марьи Петровны! Это вполне реальная женщина!»

Конечно, она промолчала.

Фоминична тоже молчала, не поднимая глаз, только глубоко, скорбно вздохнула.

— Нет, — покачала головой Ирина, которая во время этого страшного рассказа сделалась уж вовсе белее мела… да и Алексей, честно говоря, несмотря на свой скептицизм, выглядел не лучше, и Лидия имела все основания думать, что и она столь же бледна. — Нет, ко мне приходила не Марья Петровна. Это был не призрак, а… живой человек.

— Почему же ты так думаешь? — удивилась Фоминична.

Ирина молчала, словно не решалась заговорить. Потом наконец молвила чуть слышно:

— Да потому что… потому что, когда я провела по ледяным рукам, ко мне прикоснувшимся, что-то словно бы сползло с пальца этого неведомого, страшного существа. Я сначала не вполне поняла, что случилось, однако, когда открыла утром глаза, увидела около своей подушки… увидела я вот это!

Она протянула раскрытую ладонь, и все поняли, что на ней лежит перстенек с пятью камушками. Перстень Алексея! Тот самый перстенек, который умел говорить и сейчас говорил: Лидия.

Глава 16. Похищение

— Все, барышня. Теперь уже скоро, — послышался голос Кеши, и Лидия встряхнулась.

Мягкая трусца нагоняла сон. Садясь верхом — впервые в жизни! — она думала, что будет всю дорогу падать с лошади, но приспособилась к седлу довольно быстро. Правда, ехать почти все время приходилось согнувшись в три погибели, чтобы ветками не сорвало платок, которым Лидия обмотала голову как можно плотнее, оберегая волосы.

Кеша направлял лошадей совсем уж какими-то заповедными тропами, где и пеший-то не всякий пройдет, не зная пути. Однако он предупредил, что с телегой на этих тропах делать нечего — застрянет сразу, ну а если по проселочным дорогам объезжать, им за ночь нипочем не обернуться. Обернуться же за ночь было совершенно необходимо, вернее, до полуночи оказаться в Затеряевке и желательно скрыться оттуда. Следовало закончить все прежде, чем французы выставят ночные караулы и начнут палить по всякому подозрительному шороху. На шальную пулю нарываться не хотелось…

Прежде всего потому, что для Лидии эта поездка и ее благополучное завершение были единственным способом обелить себя, доказать всем, что обвинена она ложно, что к болезни Ирины не имеет отношения, что готова на все, лишь бы ее исцелить… если Ирина и впрямь больна, конечно!

Да, Лидия не верила теперь ни во что и никому. С другой стороны, ведь и ей никто не верил! В первую очередь Фоминична, которая смотрела волком и слушать не хотела оправданий: кольцо-де у Лидии пропало, пропало, она сама не знает куда! Не верила, кажется, и Ирина, которая вроде бы и оправдать ее хотела, сказав:

— Ну кто знает, может быть, Лидия мирячит, снобродит по ночам, сама этого не зная. Не зря же говорят про нее, что на ней ночами домовой ездит! Вот так и ко мне забрела, не ведая, что творит! — а на самом деле выставила какой-то психопаткой.

Ну и Алексей не верил, понятное дело. В свирепости взоров, бросаемых на Лидию, он мог бы посостязаться с Фоминичной!

Словом, оправданий ее никто не слушал, и в конце концов она сбежала в свою светелку и села там, поджав под себя ноги и трясясь не то от внутреннего озноба, не то от злости, не то от холода, не то от голода.

Ну что было делать?! Лидия-то совершенно точно знала, что не носилась с домовым по лесам-облакам, что не заходила ночью в спальню Ирины, а кольцо у нее было украдено.

Кем, кем же?… Фоминичной? Ириной? Ими обеими вместе?

Отравлена ли Ирина? Или ее болезнь — притворство?

Ну, допустим, она обнаружила, что опорочить Лидию перед Алексеем, выставив ее в роли лошадки для домового, не удалось, и правильно рассчитала, что путь к сердцу этого благородного, доброго человека лежит именно через его доброту. Через жалостливость! Сейчас он страшно жалеет Ирину, которая чахнет на глазах. Но ведь он не знает того, что знает Лидия: что Ирина проживет еще много, много лет! Ее слова он мимо ушей пропустил, не поверил им…

Как это доказать? Как убедить в этом Алексея? Как наверняка узнать, больна Ирина или это притворство? Притворство это или злонамеренное отравление? На этот вопрос мог бы ответить только доктор, знаток желудочных болезней, но где же его взять? Не в Москву же за ним ехать?!

В то время, как Лидия почти в истерике от злости ломала себе голову, в дверь постучали. Стук был какой-то странный — глухой, как бы исподтишка.

Лидия соскочила с кровати и ринулась к двери, почти уверенная, что это Алексей явился к ней тайно, однако на пороге стоял Кеша. Он застенчиво, чуточку испуганно улыбался и держал в руках миску. Выяснилось, что колотил он в дверь ногой, да старался не шуметь, оттого и вышел такой стук.

— Что это? — удивилась Лидия.

— Так ведь вы к столу не вышли, барышня, — пояснил Кеша. — Ну я и принес… негоже так-то… голодом себя морить…

Лидия посмотрела на тарелку. Там была пшенная каша — какая-то очень непрезентабельная на вид. Наверное, Фоминична послала ей что похуже.

С одной стороны, есть хотелось. С другой… кто его знает, этого Кешу, какие у него замыслы. И кто ее знает, эту кашу, что в ней там может быть подсыпано и подмешано!

— Не извольте беспокоиться, — вдруг сказал Кеша. — Это не с господского стола. Это я сам из нашего котла в людской зачерпнул.

Лидия внимательно посмотрела ему в глаза. Глаза у Кеши были маленькие, глубоко посаженные, голубые, очень добрые и понимающие.

Эге, да ведь и правда понимает многое, больше, чем казалось Лидии…

— Вот как? — проговорила она задумчиво. — И почему ты… почему ты…

«Почему ты мне помогаешь?» — хотела она спросить, но вместо этого выпалила неожиданно для себя самой:

— Почему ты никому не сказал, что я приходила ночью к Алексею?

— Да ведь это ваше дело с молодым барином, а я тут при чем? — пожал плечами Кеша. — Вы мне никогда не делали зла, я вам тоже плохого не сделаю.

Ну что ж, самая простая и самая разумная логика…

— А еще скажу, что я знаю доподлинно: вы в спальню к Ирине Михайловне не хаживали, — опять ошеломил ее Кеша.

— Откуда ты это можешь знать?! Следил за мной, что ли?

Кеша конфузливо пожал плечами, но так ухмыльнулся, что Лидия сразу поняла: конечно, следил.

— Почему?

— Да просто любопытно было, — доверчиво признался Кеша. — Про вас байки вон какие ходят, мол, с домовыми якшаетесь, а я вот сколько живу тут, в этом доме, в жизни никаких домовых, ни других чудес не видал. Ну, думаю, послежу за барышней, авось увижу… Нет, не привелось: вы к себе в комнату направились да и не выходили оттуда до самого утра. И никаких домовых так и не появилось!

— Чудес не видал? А призраков? — быстро спросила Лидия. — Призраки появлялись? Привидение несчастной Марьи Петровны?

— Ну вы сами посудите, барышня, — степенно сказал Кеша и сделал такое движение, как будто хотел развести руками, однако руки у него были заняты миской и развести ими не удалось. Тогда он водрузил миску на сундук, стоящий близко к порогу, и наконец-то довершил начатое движение. — Вы сами посудите, барышня, как же можно увидеть то, чего нет?!

— В том смысле, что призраки незримы? — уточнила Лидия, но Кеша покачал головой:

— В том смысле, что никакого призрака Марьи Петровны нет и никогда не было!

Вот это да…

Лидия даже покачнулась и решила поскорей сесть снова: что-то ноги не держали.

— Да вы покушайте, барышня, силы-то без еды взять неоткуда, — сочувственно сказал Кеша. — Это, чай, призракам они без особенной надобности, а нам-то, людям живым, очень даже нужны!

Лидия машинально зачерпнула кашу ложкой, машинально начала жевать, не чувствуя вкуса.

— Ну, рассказывай! — проговорила с набитым ртом. — Как не было призрака?!

— Да так, — опять развел руками Кеша. — Не было! С чего бы это Марье Петровне, покойнице, из могилы выходить, когда она туда чин чином благополучно отправилась, ни на кого обиды не тая, только на волю Господа, который определил ей столь малый срок жизни? Но ведь с Господом не поспоришь!

— Да ты толком скажи, хоронили Марью Петровну заживо с младенцем?!

— Не было такого, — твердо сказал Кеша. — Крест кладу в клятву, что не было! Григорий Андреич и впрямь был первым браком женат на девице Кувшинниковой, однако после венчания отправились молодые в свадебное путешествие в Москву, а там возьми да и приключись холера! Марья Петровна померла, а Григорий Андреич хоть и болел, но все же выкарабкался. Привез он покойницу в Затеряевку, схоронил на кладбище, но она там лежит — по всем канонам отпетая, чин чином оплаканная, нет у нее никакой причины ночами шляться!

— А младенец? — тупо спросила Лидия.

— Не было никакого младенца! — заверил Кеша. — Вот крест святой!

И быстро перекрестился.

— А подруга-злодейка?

— Не было никакой подруги!

— А отравление?!

— И отравления не было.

Вот те на… Если Кеша правду говорит — а какой резон ему врать?! — стало быть, вся эта жуткая история была нарочно придумана Фоминичной только в устрашение Ирины и Алексея.

Или одного только Алексея…

— Только вы это, барышня, — пробормотал вдруг Кеша, — никому про сие не сказывайте. Я только вам… А коли Фоминична на меня насядет, я и слова не осмелюсь сказать против нее!

— Почему? Ты ее что, боишься?!

— Да как же мне ее не бояться? — печально вздохнул Кеша. — Забоишься небось! Она как скажет что-нибудь про человека — и все, и словно прилипло! Сами знаете: теперь только глухой не слыхал, что вы у домового за лошадку служили. А про то, что меня леший в дерево, молнией разбитое, засунул, небось и глухие знают!

— А что, он тебя туда не засовывал? — недоверчиво проговорила Лидия.

— Никто меня никуда не засовывал! — проворчал Кеша. — Что, не верите? Вот видите, какая она! Что-то скажет — и все, будто печать поставила! Так, глядишь, скоро девки начнут болтать, будто сами призрак Марьи Петровны видели! А его нет и не было!

— А Гаврилы Иваныча? — осторожно спросила Лидия. — Призрак Гаврилы Иваныча — был?

— И Гаврилы Иваныча не было! — запальчиво выкрикнул Кеша.

— Батюшки! — Лидия даже руками всплеснула от изумления. — А кто ж по дому от полуночи до первых петухов бродит?!

— Я, — вздохнул Кеша.

— Ты?! Зачем, скажи, Христа ради?!

— Затем, что Фоминична так велела. Шляйся, говорит, по ночам тут и там, скрипи половицами, особенно громко на чердаке над комнатой барышни Лидии Александровны скрипи.

— Это почему над моей комнатой надо скрипеть особенно громко? — обиделась Лидия.

— Да потому, что она вас, уж простите, на дух не переносит!

— Из-за чего?

Это был глупый вопрос, конечно… Но Лидии хотелось удостовериться, что она поняла правильно.

— Дак сами понимать должны, — конфузливо хохотнул он. — Из-за барина молодого — раз, ну и из-за Ирины Михайловны, коя к вам душевно расположена. Это для Фоминичны — просто смерть. Так всегда было: с кем барышня дружбу сведет, Фоминична ее тотчас с теми рассорит да растравит. Вы уж мне поверьте: кабы вас не было, она бы Ирину Михайловну с Алексеем Васильичем в два счета развела!

— Что ты говоришь?!

— Истинная правда! — Кеша перекрестился. — Вот лопни мои глаза, ежели вру. Фоминична — она баба зловредная, невыносимая, она и семью свою поедом ест, и каждого-всякого, кто поперек ее пути встанет. Небось и ножиком бы чиркнула, кабы словесно отвадить не удалось! По ее, Алексей Васильевич беднота и голь перекатная, не тот он жених, который Ирине Михайловне, богатой невесте и дочке генеральской, нужен. Вот кабы объявился человек в чинах, с состоянием, она бы, конечно, с ним милостива была. А тут… тут она чудесит, лишь бы он вам не достался, а как вас с глаз спровадит, за него возьмется.

— Ну и пакость! — от души воскликнула Лидия, не оставив, конечно же, без внимания слова про ножик, которым Фоминична готова чиркнуть всякого неугодного ей жениха. — Как же ты, Кеша, можешь ей потакать, под ее дудку плясать?!

— А что мне делать остается? — протяжно вздохнул Кеша. — Стану ей перечить — не отдаст она за меня Антониду!

— Какую Антониду?!

— Антониду — вдову сына своего старшего. Константин помер два года назад, а Тоня у Фоминичны живет. И теперь она над Тонею власть имеет. Я б на ней хоть сейчас, вот прямо сейчас женился. Люблю сильно… Фоминична обещала, что отдаст ее за меня, коли я ее заслужу. Ну, вот я и…

— Вот ты и заслуживаешь, — кивнула Лидия. — Ну что ж, я тебя понимаю!

— Не гневаетесь на меня? — робко спросил Кеша.

— Да нет, что ж гневаться? Ты человек подневольный…

Кеша понурился, а потом сказал горестно:

— Эх, мы вот тут друг другу козни строим, ссоримся да сваримся, а француз придет — он нас живо помирит! Небо с овчинку покажется, небось пожалеем тогда, что немирно жили, счастья своего не знали.

Что и говорить, умный мужик этот Кеша… Вернее, мудрый!

— Думаешь, придет сюда француз? — печально спросила Лидия. — Все говорят, что в Затеряево пути не сыскать…

— В Затеряевку сыскал, значит, и сюда сыщет. Придет — натерпимся беды… Кабы все такие были, как тот доктор, про коего я сказывал, а то ведь сущие, говорят, звери есть, которые и над старым, и над малым лютуют…

— Доктор! — так и вскрикнула Лидия. Когда она услышала это слово, ее будто бы молнией пронзило. — Доктор, боже мой!

— Что с вами, барышня? — испуганно попятился к двери Кеша. — Нешто нехорошо и вам тоже сделалось, как Ирине Михайловне?

— Да нет, мне хорошо! — отмахнулась Лидия. — Слушай… твоя помощь нужна!

И она обрисовала ему тот план, который в одно мгновение ока так и высветился в ее измученной, взбудораженной, воспаленной голове. Наверное, был этот план бредов, определенно, был он опасен, и Кеша вполне мог замахать руками и отбрыкаться от него, однако он не поперечил ни словом, а поразмыслил и просто кивнул.

— Что, поможешь?! — недоверчиво спросила Лидия.

Кеша снова кивнул и сказал:

— Я пошел за лошадьми. А вы оденьтесь потеплей и голову замотайте платочком, чтоб волосы не порвать ветками. По таким тропам поедем, где и Макар телят не гонял. Ждите меня. Вернусь с лошадьми — под окошком совой проухаю. — Скупо ухмыльнулся: — Фоминична опять скажет: дурная примета! Да уж ладно, придется ей это стерпеть! Не усните, барышня: как услышите крик совы, сразу к черному ходу бегите на цыпочках, да стерегитесь, не попадитесь кому по дороге, а то шуму не оберешься. Как выйдете, сразу в путь.

И вот они в пути. Что будет? Получится ли то, что задумала Лидия? Или не суждено? А суждено ли вернуться живыми?..

— Вон она, Затеряевка, — донесся из темноты голос Кеши, и Лидия встрепенулась.

Только что впереди расстилалась однообразная тьма, и вдруг она запестрела искрами. Это из-за края леса показались освещенные окна изб и костры, разложенные прямо на деревенских улочках. Похоже было, что в Затеряевке стоял большой воинский отряд, и у Лидии дрогнуло сердце.

— Ну, теперь ждите меня здесь, да смотрите, никуда не отходите, не то я вас не сыщу в темнотище-то, — сказал Кеша, и Лидия кивнула в ответ. Но тотчас спохватилась, что ему не видно, и добавила:

— Да, но ты уж поскорей возвращайся.

— Скоро буду, — пообещал Кеша и канул во тьму.

И снова ждать…

Между ними все уже было обговорено и условлено, никаких обсуждений не нужно было. Лидия знала, что от нее требуется сейчас только терпение, но оно-то как раз и не было никогда сильным свойством ее натуры.

А все равно придется скрепиться и ждать! И ни о чем не думать, потому что от беспокойных, смятенных мыслей только хуже становится!

Или пан, или пропал. Или удача, или…

Не должно быть никакого или! Слишком многое зависит от удачи!

В самом деле?

«А если бы мне сейчас предложили вернуться? — вдруг подумала Лидия. — Кто предложил? Ну, не знаю… ну, если бы я поняла, что у меня есть возможность все бросить и вернуться? Как бы я поступила?»

Она задумалась.

Нет. Кеша один не справится. Ирина может погибнуть.

Стоп. Но она же не погибла в том, другом прошлом, которое так благополучно протекало без вмешательства в него Лидии Дуглас! Ирина выжила и прожила много лет, и от нее остались Библия с печальной надписью и обрывок письма с намеком на убийство Алексея, и картина ее крепостного художника Ильи Фоминичнина, и ключ от комодика fêve…

«А кто знает, может, она потому и выжила, что я ей на помощь пришла!» — запальчиво, словно спорила с кем-то, подумала Лидия.

Ой, не надо, не надо углубляться в такие невероятные глубины временных петель, не надо этой фантастики! Было, есть, будет, могло быть, не могло быть… Какое это имеет значение? Никакого. Существует ситуация под названием «сейчас»: лес, темнота, тревога, страх, ожидание… И только это имеет значение!

На самом деле ожидание длилось не столь уж долго, но Лидии казалось, будто миновало несколько часов, пока не послышался тележный скрип, а потом снова — уханье совы.

— Эх, да и темнота, хоть глаз выколи! — прозвучал голос Кеши. — Где вы, барышня?

— Здесь, здесь!

Кеша помог ей слезть с коня и привязал его к дереву. Рядом поставил своего. Глаза Лидии за это время немного привыкли к темноте, и она различила очертания телеги, на которой была навалена гора сена. На этой телеге приехал Кеша.

«Кажется, я начинаю привыкать путешествовать в телегах с сеном!» — подумала Лидия, пытаясь себя хоть чуточку развеселить, но получилось и в самом деле чуточку.

— Готовы? — спросил Кеша.

— Поехали! — отозвалась Лидия, поглубже зарываясь в сено.

Чуть только телега тронулась, ею немедленно овладела сладкая дремота. Казалось, поплыла по ночной реке огромная ладья, плавно унося Лидию туда, где нет никаких тревог, где сбываются мечты и сны, даже самые смелые, где не властно время, и даже две сотни лет, которые разделяют ее и человека, которого она любит, — самое ничтожное препятствие! Однако это блаженное оцепенение мигом исчезло, лишь только она услышала окрик на ломаном русском языке:

— Стоять! Кто идти?

— Не идти, а ехать, — отозвался голос Кеши. — Это я, господин француз, сено везу. Я тут уже проезжал давеча.

— А-а, c’est toi, le paysan, — проворчал часовой. — Это ты, мужик… Стой! Я должен смотреть твой сено.

Лидия сжалась в комок. А что, если солдат будет «смотреть сено» так, как его собирался смотреть тот офицер на выезде из Москвы? Ткнет порядку ради пару раз саблей… ладно, если промахнется, а если угодит в цель?

— Чего там смотреть? — проворчал Кеша. — Только дурью маяться. Пропускай давай!

— Кто такой «дурь маять»? — не понял француз.

Ну да, только лингвистических дискуссий тут не хватало! Лидии было отчетливо слышно, как Кеша досадливо скрипнул зубами… Когда они только собирались в свою опасную экспедицию и обсуждали детали, решено было обойтись без насилия, разве что в самых крайних случаях к нему прибегнуть. Но сейчас, кажется, настанет именно такой случай!

— Франсуа! — послышался оклик. — Мы зажарили хорошую пулярку! Иди сюда, не то Жорж сожрет все вместе с костями!

— Подождите меня! — всполошенно закричал часовой, и Лидия услышала быстрый топот: он мчался к пулярке, то есть курице, забыв обо всем на свете. Истинный галльский петух[9]!

Итак, повезло.

Судя по тому, что телега безостановочно двигалась дальше, Кеша знал, куда ехал. Но вот он остановил коня, и Лидия услышала тихий голос:

— Эта самая изба, барышня. Ждать будем?

— Придется…

План их, конечно, нельзя назвать самым надежным, но другого просто не было. Правда, неведомо, сколько придется ждать. И главное — не заснуть! Теперь вся надежда на Кешу. Он знает, кто им нужен, а Лидия — нет.

Может быть, вылезти из-под сена? Попытаться заглянуть в окно? Вдруг да увидишь что-нибудь при свете лучин, во множестве зажженных в тех избах, где расположились на постой французы?

Но вдруг совсем рядом затопали чьи-то шаги по деревянному крылечку, раздался оклик:

— Где господин лейтенант? Я ищу господина лейтенанта!

— Кто тут? — отозвались с крыльца. — Что случилось? Чего тебе, солдат?

— Господин лейтенант! — запыхавшись, выговорил голос. — Мы схватили крестьянина, который хотел зарыть в землю несколько мешков муки! Нам он поклялся, что отдал все свои запасы, а сам ночью хотел зарыть их в своем амбаре!

— Каналья! — сердито проговорил лейтенант. — Все русские — обманщики! От них жди или вилы в бок, или кражи да обмана!

— А вы ждали полных самоваров водки, мой лейтенант? — насмешливо произнес третий голос. — И прекрасных русских дам, которые будут бросаться вам на шею и радостно тащить в свои будуары?

— Неужели русские пьют водку из самоваров?! — с ужасом спросил лейтенант. — Дикари… истинные дикари! Что касается русских дам, то слухи об их прелестях изрядно преувеличены. Ты не поверишь, но за все время пребывания в России я видел только одну, с которой хотел бы удалиться в ее будуар. К сожалению, встреча произошла на большой дороге… Правда, с такой женщиной я не отказался бы встретиться не только на дороге, но даже под кустом или в канаве, но она умудрилась сбежать от меня. И у меня нет никакой надежды снова увидать владычицу моих грез.

— Да вы поэт, сударь! — отозвался его собеседник с наигранным, насмешливым почтением.

— Поэт не поэт, но красивую женщину от некрасивой отличу даже в кромешной темноте! — похвастался лейтенант и немедленно сделался озабочен. — Однако нам нужно идти. Следует примерно наказать русского вора! Чтобы другим было неповадно. Идем со мной, доктор. Мне может потребоваться переводчик.

Доктор, встрепенулась Лидия! Неужели тот, кто им нужен, так близко?!

— Ну, извольте, — без особой охоты согласился человек, которого назвали доктором, и Лидия услышала шепот Кеши:

— Барышня! Готовьтесь!

По улице зазвучали удаляющиеся шаги, сопровождаемые звоном сабель, и Лидия поняла, что французы пошли разбираться с тем несчастным мужиком. И почти тотчас вслед за ними тронулась Кешина телега.

Ехали недолго, и вот телега снова остановилась.

Лидия чуть разгребла сено и увидела лучи света, пробивающиеся из распахнутых ворот большого амбара. Там, внутри, два испуганных мужика стояли на коленях перед пятью французскими солдатами. Когда подошли офицеры, солдаты вытянулись во фрунт и наперебой принялись докладывать, что застигли этого русского преступника в самый разгар его работ, вон он уже и яму вырыл, чтобы спрятать муку!

— Его надо расстрелять и похоронить в этой яме! — пуще других буйствовал обладатель густого баса.

— Помолчи, сержант, — неприязненно прервал его доктор. — Неужели ты добровольно отдал бы все, что у тебя есть, если бы в твой дом пришли русские солдаты? Неужели не попытался бы припрятать что-то, лишь бы спасти от голодной смерти детей?!

— Русские во Франции! — так и закатился смехом сержант. — Ну вы и скажете, господин доктор!

Лидии очень хотелось высказаться на эту тему… у нее было что сообщить насчет «русских во Франции», однако, само собой разумеется, не только любое высказывание, но и самое ее появление были бы сейчас, мягко говоря, неуместны.

— Как вам удалось его выследить? — спросил лейтенант.

— На него донес его сосед, — доложил сержант. — Донес из ненависти, ведь у него мы отобрали все до зернышка, а у этого, как видите, осталось еще немало муки.

— Какой добрый сосед… — пробормотал лейтенант, и все захохотали.

— На вашем месте, мсье лейтенант, я расстрелял бы этого соседа, — вдруг раздался голос доктора.

Смех стих.

— Это почему?! — изумился лейтенант.

— После нашего ухода в деревне настанет голод, ведь мы забрали все подчистую. У этого человека оставалась мука, как видишь, довольно много. Он поделился бы со своими соседями. А теперь, по милости предателя, голодать будут все! И его собственная семья! По-моему, будет справедливо поставить к стенке именно соседа!

— Ты спятил, доктор, — проворчал лейтенант. — Честное слово, ты спятил! Для меня куда важней, что не будет голодать французская армия, чем то, пустые или полные желудки будут у русских мужиков. А ты несешь ужасную чушь, Сташевский.

«Доктор?! Сташевский?!» — чуть не вскрикнула Лидия и на всякий случай даже рот себе ладонью зажала.

Ничего себе… вот это называется — совпадение!

— Ну, впрочем, ты поляк, славянин, а значит, мыслишь так же, как и русские, — пренебрежительным тоном продолжал лейтенант. — Ведь вы, поляки, только корчите из себя европейцев, а на самом деле такие же дикари, как обитатели этой страны.

— У меня есть сильное желание вызвать вас на дуэль, мсье лейтенант, — ровным голосом проговорил доктор.

— Изволь! — усмехнулся лейтенант, и у Лидии замерло сердце. Вот только дуэли им сейчас не хватало! — Изволь, но только когда вернемся в Москву. Найдем какой-нибудь уединенный пустырь (благо скоро, стараниями московитов-поджигателей, весь этот огромный город превратится в один большой выжженный пустырь!) — и я буду к твоим услугам. Но не здесь! Не сейчас! Мы не имеем права показать этим дикарям, а также нашим солдатам, что между французскими офицерами может возникнуть ссора. Это ослабит боевой дух нашего отряда и придаст силы нашим врагам. Так что дуэль придется отложить! Ну а что касается твоего совета — расстрелять соседа этого мужика, — то я, пожалуй, так и поступлю. Но, конечно, того, кто хотел ограбить армию нашего великого императора, тоже нельзя оставить в живых. Поэтому я приказываю расстрелять обоих. Уведите их и поставьте к какой-нибудь удобной стенке! Слышали, сержант?

— Так точно!

Лидия увидела, как из амбара вышли пятеро солдат во главе с сержантом. Они тащили несчастных крестьян, которые даже не вырывались — видимо, не соображали, куда их ведут.

— Слушай, Сташевский, — раздался голос лейтенанта, — я тебя не пойму. Ведь все поляки ненавидят русских! Я отлично знаю, что вы примкнули к нашему императору только потому, что он пообещал вам свободу от тех кабальных условий, которые навязала Польше императрица Екатерина. Вы хотите взять реванш! И поляки берут его! Я слышал, что московиты ненавидят ваших даже сильнее, чем нас, французов, что ваши уланы необыкновенно жестокосердны с русскими: говорят, они, встретив женщину на улице, не стесняются сорвать с нее всю одежду, пустив нагой, и даже если не изнасилуют, то вырвут серьги из ушей. Так почему же ты…

— Да потому, что мне противно вырывать серьги из женских ушей, — перебил Сташевский. — И безоружных мужиков убивать — противно. Я прежде всего человек, а уж потом поляк.

— Ты не просто человек или поляк. Ты служишь в армии великого Бонапарта! — запальчиво вскричал лейтенант.

— Я служу по медицинской части, — спокойно сказал Сташевский, но по голосу было ясно, что это спокойствие дается ему с трудом. — Я врач! Я давал клятву Гиппократа. Вы понимаете, что это такое, лейтенант? Я пытаюсь спасти тех, кого погубила или норовит погубить война, и мне все равно, французский солдат это или деревенский мужик.

— Ты просто тряпка, а не военный врач, — сказал лейтенант и вышел из амбара. Видно было, как блеснули его эполеты в свете факела, который нес сопровождающий его солдат, и две фигуры, позванивая шпорами, скрылись в глубине улицы.

Кеша так и дернулся вслед, но Лидия успела поймать его за рукав и погрозить кулаком. Кеша покорно кивнул — только вздохнул сожалеючи.

Лидии тоже очень хотелось бы настигнуть этого лейтенанта и… может быть, у нее даже не дрогнула бы рука навести на него пистолет и спустить курок, да только пистолета не было, это раз, а может статься, и рука все же дрогнула бы. Кеша, конечно, мог бы пристукнуть его ударом по затылку — запросто! Но рядом с лейтенантом шел солдат, и рисковать сейчас было никак нельзя. Минута выдалась — удобней трудно представить: доктор остался в амбаре один, сейчас он появится — и…

И не успела Лидия подумать, как заскрипела амбарная воротина и высокая фигура в длинном плаще показалась на пороге. Шаги доктора не сопровождались характерным звоном шпор — понятно, он носил другую форму, чем кавалеристы.

Лидия снова дернула Кешу за рукав — теперь уже требовательно, — но его не нужно было понукать. Он метнулся вперед, занося сцепленные в замок ладони… доктор получил мощный удар по голове и упал.

В одну секунду Кеша с нежданной силой подхватил его и швырнул в сено. Лидия проворно забросала сухой, душистой травой неподвижное тело. Зарылась рядом сама. Пронзило воспоминание, как она лежала в такой же телеге рядом с Алексеем, так же пахло сено…

Она прогнала это ненужное и мучительное воспоминание.

— Ну, помогай нам Бог, барышня, — прошептал Кеша, вскакивая на облучок. — Как бы стрелять вслед не начали!

Они еще не достигли околицы, когда поодаль ударил стройный залп. Итак, приказ лейтенанта все же был исполнен!

Лидия медленно перекрестилась. Царство небесное убитым. А им с Кешей… Да, помоги им Бог!

Глава 17. «Умерла… умерла!»

И он им помог-таки! До опушки леса, где ожидали кони, добрались беспрепятственно. Здесь оставили телегу — ее поутру должен был отогнать в деревню сын Фоминичны, у которого Кеша ее и брал.

Спутав руки все еще бесчувственному доктору, с усилием водрузили его верхом на запасного коня, привязали к седлу, а поводья Кеша взял в руку. Лидия на своей лошадке ехала последней, замыкая цепочку всадников и прижимая к себе ножны и кобуру, снятые со Сташевского. В ножнах была сабля, в кобуре — пистолет.

Когда Лидия взяла его в руки, откуда ни возьмись прилетела строфа:

Вот пистолеты уж блеснули,

Гремит о шомпол молоток.

В граненый ствол уходят пули,

И щелкнул в первый раз курок.

Вот порох струйкой сероватой

На полку сыплется. Зубчатый,

Надежно ввинченный кремень

Взведен еще…

Ну откуда это могло быть, как не из Пушкина?! Наверное, будь сейчас посветлей, она могла бы различить на рукояти пистолета надпись: «Jean Le Page». Ну как же, как же: «Лепажа ство́лы роковые…»

Сташевский сначала качался в седле мешок мешком, поникнув на шею коня, потом начал поднимать голову и стонать. Наконец он смог выпрямиться в седле и слабо пробормотать:

— Où je me trouve? Qu’est-se que fait? Где я нахожусь? Что случилось?

— Vous comprenez en Russe? — вместо ответа спросила Лидия. — Вы понимаете по-русски?

— En Russe? Certainement, — растерянно ответил доктор. — По-русски? Разумеется.

— Очень хорошо, — хладнокровно проговорила Лидия, переходя на родной язык. — Тогда прошу вас не беспокоиться.

— Не беспокоиться? — с ужасом повторил доктор. — Но кто вы? Партизаны гусара Давыдова?!

— О, вы слышали о Давыдове? — усмехнулась Лидия. — Это хорошо. Значит, дает он вам дрозда, верно? Я так и думала!

Можно было ожидать, что Сташевский переспросит, «цо тако ест «давать дрозда» и як то будэ по-польску», однако он только вздохнул:

— Трудно подобрать более точное выражение!

Говорил он по-русски так же хорошо, как и по-французски, разве что шепелявил слегка, так ведь польский язык вообще полон шипящих звуков.

— Вы из его отряда? Я слышал, там есть какая-то женщина… Василиса Кожина… Это вы?

В голове его прозвучал откровенный страх, какого не было даже, когда он говорил о самом Давыдове. Лидии стало смешно:

— Нет, успокойтесь, я никакая не Василиса Кожина. И к партизанам не имею отношения. Мы везем вас, чтобы вы оказали помощь одной больной женщине.

— Женщине? — изумился Сташевский. — Наверное, принять роды? Но я ничего не понимаю в женских болезнях. Я бы вам посоветовал найти повивальную бабку в какой-нибудь деревне.

— А я бы посоветовала вам не давать дурацких советов, — сухо проговорила Лидия. — А также посоветовала бы вспомнить все, что знаете о болезнях желудка, печени и кишечника. Роды вам принимать не придется. Я подозреваю, что эта молодая дама отравлена.

— Матка Боска… — пробормотал Сташевский. — Езус Христус! Отравлена?! Чем же я могу ей помочь? Вряд ли вы догадались, похитив меня, прихватить также мой медицинский чемоданчик?

Лидия различила в темноте, что Кеша сокрушенно покачал головой.

Да… это никому из них и в голову не взбрело. Ну, хороши оба…

— Значит, у меня даже клистирной трубки не будет, — сокрушенно констатировал Сташевский. — Кошмар!

— Клистирную трубку найдем! — оживился Кеша. — От старого барина осталась. Он это дело шибко уважал.

— А может быть, от него еще что-нибудь осталось? — с надеждой спросил Сташевский. — Слуховая трубка, древесный уголь…

— Да вы сами посмо́трите, господин доктор, — пообещал Кеша. — Ничего от вас не утаю, только помогите голубушке нашей, Ирине Михайловне!

— Значит, эту даму зовут Ирина Михайловна? — полюбопытствовал Сташевский. — Красивое имя.

— Она и сама хороша собой, — проговорила Лидия, решив, что малая толика вранья в таком деле очень даже на пользу пойдет. — Вообще, вы должны постараться изо всех сил, доктор. Вообразите, что вы… — Она не смогла удержаться от толики цинизма… скажем так: хроноцинизма! — Вообразите, что вы будете врачевать свою будущую супругу!

— Ну, для этого понадобится неизмеримо более богатое воображение, нежели мое, — недовольно сказал Сташевский. — Я, видите ли, жениться пока не собираюсь, а если соберусь, то очень не скоро. Я ведь беден как церковная мышь. Кто за такого пойдет? К тому же война… На войне убивают как пехотинцев и кавалеристов, так и врачей.

— Я вас не тороплю, — утешила его Лидия. — В самом деле, всему свое время!

— Вы думаете, оно у меня будет? — мрачно спросил Сташевский. — Что произойдет со мной после того, как я сделаю то, для чего меня сюда везут? Меня убьют?

— Вот еще, — рассердилась Лидия. — Вас отпустят, но вы должны будете дать слово, что забудете дорогу сюда. Вообще забудете о том, что были здесь!

— Я готов поклясться… — начал было доктор, но Лидия перебила его:

— А впрочем, можно ли верить вашим клятвам? Вы обещали крестьянам, что приедете только за корпией, а вместо этого привели туда не только мародеров, но и убийц.

— Вы зря вините меня, — с горечью сказал Сташевский. — Меня выследили, отряд увязался за мной. Этот лейтенант… Он очень упорный, умный, жестокий, хитрый человек, его невозможно остановить. Но скажу честно: сейчас в окрестностях Москвы все меньше остается уголков, куда не пробрались бы мародерские отряды. Армия голодает, Москва вся подчистую разграблена, надо быть готовым ко всему! Но я клянусь именем моей покойной матери, что ничего не выдам! И если французы придут к вам, можете не сомневаться: это произойдет без моего участия.

— Ну, мне придется поверить вам, — вздохнула Лидия.

Кеша проворчал что-то неразборчивое, но сразу умолк.

От мерной рыси Лидию начало клонить в сон. Вот еще не хватало!

— Слушайте, Сташевский, — сказала она, подавляя зевок. — Меня всегда интересовала работа врачей во время войны тысяча восемьсот двенадцатого года. Об этом очень мало литературы, а про французских врачей я вообще ничего не читала. Может быть, расскажете, пока мы едем?

В темноте Лидия не увидела, а ощутила, как доктор повернул голову и пристально всматривается в нее.

— Вы очень странно говорите, — сказал он наконец. — Очень странно… Помнится, когда я начинал изучать медицину, у меня была мечта: обмануть время и оказаться в той эпохе, когда жил Гиппократ. Мне очень хотелось задать ему несколько вопросов. И вы…

Лидия даже зубами скрипнула с досады. Что-то забылась она, да уж! А Сташевский очень внимателен, с ним надо поосторожней.

— Ладно, ладно, — перебила она нарочито грубо. — Вы не болтайте, вы рассказывайте!

Сташевский помолчал, потом неохотно проговорил:

— Ну что я могу вам сказать? В этой кампании все встало с ног на голову, в том числе и военная медицина. Еще недавно ни один разумный полководец не вступал в сражение, не имея при себе лазаретных фур, а мы то и дело отставали от регулярных частей, верст порой на двести… Армия шла вперед ускоренным маршем, русские не предупреждали о нападении, самые кровопролитные сражения начинались когда угодно, и горе тем раненым, которые не дали себя убить…

— И это говорите вы, доктор?! — изумленно воскликнула Лидия.

— Вас поражает мой цинизм? Да ведь он вызван жизнью. Уже в Смоленске мы стали ощущать страшный недостаток в перевязочных материалах. В госпиталь было обращено здание архива, и вместо белья[10] мы пользовались бумагою. Да это еще что! Сколько раз мы принимали раненых со страшными огнестрельными ранениями, которые требовали немедленной ампутации одного, а то и двух членов! Сколько раз мне приходилось оперировать сутками, не прерываясь даже на ночь. Передо мной держали зажженную свечу, а впрочем, я нуждался в ней лишь при наложении на кровеносные сосуды лигатуры. Как-то в течение суток я сделал до двухсот ампутаций. Причем самое ужасное, что почти все труды мои были заранее обречены, я знал, что раненые умрут. После таких операций необходимо тепло, уход, обильная еда, а что мы могли предложить этим людям? Санитары выносили их из операционной палатки, складывали вповалку, а потом из этой горы укороченных на руку или ногу, залитых кровью тел разбирали живых от мертвых… И те, кто оставался жив, все равно должны были умереть! Ведь у нас не было еды, чтобы кормить их, не было фуражу для лошадей, чтобы вывезти их в безопасное место. Русские тоже понесли много потерь, им было так же тяжело, как нам, и тоже приходилось делать тяжелейшие ампутации, в лучшем случае лишь одурманив страдальца спиртом, безо всякой анестезии, но вашим раненым был дом в любой избе, куда их принесли и где оставили, а мы не могли доверить своих никому, мы знали, что крестьяне ваши не станут за ними ходить…

— Больно много захотел, — проворчал Кеша, который, оказывается, внимательно прислушивался к словам доктора. — Сами виноваты. Какого беса к нам полезли?

— Да, вы правы, à la guerre comme à la guerre, — тяжело вздохнул Сташевский. — И мы, даже заняв вашу столицу, не чувствуем себя победителями, потому что покорить Россию невозможно, даже если займешь Москву.

— Как заняли, так и оставите, — сказала Лидия. — Вы уйдете оттуда через полмесяца, не больше.

— Это звучит как очень недоброе пророчество, но, сказать по правде, я бы очень хотел, чтобы оно сбылось, — печально произнес Сташевский. — Мы проиграли, и осталось думать теперь не о воинской славе, а о том, чтобы выпутаться из этой безумной авантюры живым.

— Вот именно, — поддакнул Кеша, и все замолчали.

Между тем они выбрались наконец из леса и теперь подъезжали к дому со стороны сада.

— Посмотрите, барышня! — сказал вдруг Кеша тревожно. — А ведь что-то неладное творится!

Лидия пригляделась: в окнах мелькали огни. Чудилось, по комнатам бестолково носилось множество народу с зажженными свечами или масляными лампами.

«Может, заметили, что меня нет? И что Кеша пропал? — подумала Лидия. — И Фоминична шум подняла? Или не Фоминична? Или Алексей приходил ко мне, не нашел, встревожился, начал искать…»

— Где же это свет так ярко горит? — пробормотал задумчиво Кеша, и Лидия тоже обратила внимание, что одно окно второго этажа освещено сильнее прочих. Но оно не было окном ее комнаты. — Никак барышни Ирины Михайловны светелка? Точно, она!

— Что-то случилось! — вскрикнула Лидия. — Поскачем скорей! Наверное, Ирине стало хуже!

Через несколько минут, пролетев через сад, они остановились у заднего крыльца. Кеша соскочил с седла, помог слезть Лидии и принялся осторожно развязывать доктора.

— Послушайте, господин Сташевский, — быстро сказала она. — Я слышала ваш разговор с этим французским лейтенантом в амбаре. Мне кажется, вы благородный человек. Дайте слово, что вы не попытаетесь бежать. Вспомните вашу клятву Гиппократа. Вы должны помочь Ирине!

— Я постараюсь, — ответил Сташевский, разминая руки. — Но я тоже не Господь Бог. Сделаю все, что могу, но не более того.

— Хорошо! — разозлилась Лидия. — Тогда я ставлю вопрос иначе: если вы не поможете Ирине, я не гарантирую вам жизнь!

Сташевский вздрогнул и лаконично бросил:

— Понятно.

Они вошли в темные сени и тотчас же едва не были сбиты с ног какой-то фигурой, которая с ревом неслась очертя голову.

— Нюшка! — сердито крикнул Кеша. — Разуй глаза!

Нюшка — это и впрямь была она — замерла, едва не выронив плошку. Мгновение она тупо вглядывалась в вошедших, потом громко сказала:

— Ай! — да так и села, словно ее не держали ноги. — Кеша! — пробормотала она. — Барышня! Вы! Да разве ж вы не сбежали?!

«Точно, заметили-таки!» — подумала Лидия.

Кеша покачал головой:

— Ах ты, Нюшка, куриные твои мозги, с чего бы это мы должны были сбежать и кто тебе такую глупость сказал?

Насчет «кто сказал» вопрос, по мнению Лидии, был совершенно риторический. Фоминична, конечно! А вот насчет «почему»…

— Фоминична кричала, вы-де, барышня, отравили Ирину Михайловну да и сбежали, а Кешу вам в пособники домовой да леший поверстали, с которыми вы якшаетесь.

— Опять двадцать пять?! — обиженно воскликнул Кеша. — Опять Фоминична старые байки разносит?! Ну, более я этого слушать не стану!

— Я отравила Ирину Михайловну? — перебила Лидия. — Что с ней?!

— Умерла она! — пуще прежнего заревела Нюшка. — Умерла, а если еще нет, значит, вот-вот умрет!

— Скорей! — крикнула Лидия, хватая за руку Сташевского.

Они по черной лестнице взбежали на второй этаж и первым увидели Алексея, который рванулся было к Лидии, но тотчас отпрянул и замер. Рука его бестолково зашарила у пояса, отыскивая несуществующий эфес несуществующей сабли — это он увидел Сташевского в его форме.

— Ты привела в дом врагов! — сказал он тихо, и в его глазах, устремленных в глаза Лидии, отразилась боль.

— Только одного, — быстро сказала Лидия. — Но он сейчас куда полезней, чем десяток бестолковых и глупых друзей. Это врач.

И, не глядя более на изумленное лицо Алексея, она распахнула дверь в комнату Ирины.

Фоминична темной массой двинулась им навстречу:

— Не пущу… раньше меня убьете, чем барышню мою… раньше мне горло режьте, кровь по капле выпущайте, а Иринушку мою!..

— Никому не нужна твоя кровь, старая дура, — с наслаждением выпалила Лидия, давая наконец волю давно сдерживаемой ненависти. — Пошла вон, а то…

Она положила руку на кобуру. Краем сознания прошло воспоминание, что пистолет не заряжен и, прежде чем выстрелить, нужно проделать целый обряд, но Фоминична уже шарахнулась в сторону, едва не упала, была подхвачена Кешею и вытащена вон из Ирининой спальни.

Ирина лежала вниз лицом, свешиваясь с кровати. На полу стояло ведро, куда ее жестоко рвало. Мгновение Сташевский смотрел на ее худенькое тельце, еле прикрытое сбившейся рубахой, на мучительно напрягшиеся голые ноги, и Лидия увидела, как по его растерянному лицу вдруг словно судорога прошла. Но это была судорога не отвращения, а острой жалости.

— Велите подать много кипятку, холодной воды, полотенец, а также пусть принесут тот медицинский инструментарий, о котором мы говорили в дороге.

— Кеша! — закричала Лидия и, когда тот сунулся в дверь, наскоро передала ему приказ доктора.

Кеша кивнул и молча исчез.

За дверью снова раздался было истошный вопль Фоминичны, однако она тут же умолкла, словно Кеша, убегая, заткнул ей рот.

«Хорошо бы!» — мрачно подумала Лидия.

В это время Ирина сделала попытку повернуться на спину, однако она была слишком слаба. Сташевский осторожно помог ей… Лидия ахнула, увидев ее помертвелое, опухшее лицо с отекшими глазами. Все лицо было сплошь покрыто пятнышками порванных кровеносных сосудиков, и Лидия поняла, что рвота давно мучила ее подругу.

Да уж… о притворстве тут и речи быть не может! Ну и слава богу!

Отлегло от сердца, но тут же вернулся страх — страх за Ирину.

— Лидия… — простонала та. — Зачем ты это сделала со мной?.. Алексей, он…

— Не мели ерунды, — рявкнула Лидия. — Я ни в чем не виновата. Я привезла тебе врача!

Налитые кровью, измученные глаза Ирины медленно, словно она не сразу поняла смысл слов Лидии, обратились от нее к Сташевскому. Тот в это время внимательно рассматривал содержимое ведра, поднеся к нему свечу. Лицо его было мрачно.

Сташевский почувствовал взгляд Ирины и повернулся к ней. Мгновение эти двое людей, предназначенных друг другу, смотрели глаза в глаза, потом Ирина слабо прошелестела:

— Какое доброе у вас лицо…

«Венчается раба Божия Ирина рабу Божию…» — словно отдалось где-то вдали — не слышное ни для кого, кроме Лидии. «А как его зовут, интересно знать? Какой-нибудь Казимир? Ян? Станислав? Какие еще польские имена бывают?» — но вспомнить не удавалось.

Сташевский при словах Ирины откровенно смутился и тотчас нахмурился, словно желая скрыть слабость:

— Лучше расскажите, что вы ели — и нынче, и в последнее время. Мне также желательно знать, как выглядел ваш стул.

Звуки ангельских песнопений растаяли вдали, а Ирина с паническим выражением зажмурилась.

Ну да, еще бы! Как выглядел ее стул!..

Ворвался Кеша с небольшим сундучком под мышкой. Брякнул его на пол, распахнул.

Доктор покопался в нем, вынул длинную резиновую трубку с костяным наконечником, а также стеклянную воронку.

— Ага! — промолвил удовлетворенно. — Это уже кое-что. Вели подать мне также щелоку. Ну да, того, что бабы из золы варят! А коли нет, то древесного угля неси. И воды, много воды поскорей!

Кеша вновь исчез из комнаты.

— Так кто-нибудь ответит на мой вопрос? — сердито проговорил Сташевский. — Что ела эта пани в последнее время?

Польский акцент в его голосе стал вдруг резок.

— Ела она мало, — торопливо сказала Лидия. — Грибы в основном и мед.

— Грибы?! Мед?! — вскинул голову Сташевский. — Много? Часто?

— Да каждый день, — испуганно шепнула Лидия.

— Преступники! Злодеи! Невежи!.. — простонал Сташевский. — Ладно, кто мне расскажет относительно стула?

— Фоминична! — скомандовала Лидия, доставая «лепаж» из кобуры. — А ну иди сюда!

Доктор покосился на нее и сделал какое-то странное движение губами. Лидии показалось, что он с трудом подавляет смех… хотя чему тут было смеяться, на самом-то деле?!

Глава 18. Мечты и их крушение

Уже рассвело, когда вконец измученная Лидия притащилась, чуть ли не держась за стены, в свою комнату и вяло принялась раздеваться. Рядом бестолково суетилась Нюшка.

Лидия шевелилась, как сонная муха. Нюшка и еще одна горничная девка, кажется, звали ее Агаша, Лидия сейчас точно не могла вспомнить, принесли горячей воды, поставили на пол корыто и искупали Лидию, словно малое дитя.

Наконец она забралась под одеяло, мечтая только об одном: уснуть, немедленно уснуть. Эта ночь, безумная эскапада с похищением доктора Сташевского, а потом то, что он устроил ради спасения Ирины — промывание желудка и прочие мучительные, малоэстетичные процедуры, в которых ему, как оказалось, помочь не в силах был никто, кроме Лидии (Фоминична брякнулась в самый что ни на есть дамский обморок, когда увидела направленный на нее пистолет, да так и пребывала в бесчувствии по сю пору), — все это не просто изнурило ее, но словно бы вытянуло из нее остатки жизненных сил. Хотелось не просто лечь и уснуть — хотелось погрузиться в некое подобие летаргуса, да не на одни сутки… пусть даже сочтут потом мнимоумершей! Лидия готова была на все, только бы вытянуться на постели и изгнать из памяти мельтешение безумных картин этой ночи.

— Подите, подите… — пробормотала она, еле ворочая губами, с неудовольствием слыша, как Нюшка елозит по полу тряпкой, вытирая лужи. — Не мешайте, я сплю, сплю…

Девки вышли, осторожно прикрыв за собой дверь. И сон тотчас поплыл, поплыл и зацепился за ресницы Лидии, словно облачко — за ветви высокого леса, и начал заволакивать сознание блаженной серой, плюшевой, уютной, непроницаемой мглой, как вдруг раздался резкий звук — снова открылась дверь, и Лидия проворчала, почти не владея онемевшими губами:

— Кто-о та-ам?..

Ей самой показалось, что голос ее прозвучал жалобно-жалобно, и еще хотелось добавить: «Оставьте меня в покое, Христа ради!» — но тут слуха ее коснулся голос:

— Это я, — и почудилось, будто сон с нее содрали одним рывком, как одеяло.

Села, ознобно трясясь. Нет, одеяло было на месте, и все равно дрожь пронизала, когда поняла: это не только голос Алексея, это он сам!

Отвела с лица спутанные волосы, спросила отчужденно:

— Что-то опять с Ириной?

— Нет, она спит, — пробормотал Алексей.

В полусвете сумеречного утра он был бледен и казался печальным — таким печальным, что у Лидии сердце сжалось:

— Ничего не случилось? Правда?

— Ничего, — пожал он плечами. — Кроме того, что этот француз измучил ее до полусмерти. Сейчас он сидит у ее постели. Караулит! И никого к ней не подпускает, ни меня, ни даже Фоминичну.

Показалось или в голосе его прозвучала ревность? Неужто правда говорят, что любящее сердце — вещун и он догадывается, что будет значить для Ирины Сташевский?.. Но сейчас говорить об этом, конечно, нельзя.

— Он не француз, а поляк, — сухо уточнила Лидия. — И он спас ей жизнь. Разве ты забыл? Ирину чуть не заморила своей любовью и заботой Фоминична.

— Я думал, что… — начал было Алексей, но осекся.

— Да, честно говоря, я тоже думала, что Ирину отравили, — мрачно усмехнулась Лидия. — Вы все так думали. Но вы подозревали меня, а я-то точно знала, что не травила ее! И мне ничего не оставалось делать, как найти человека, который разрешил бы все сомнения. Он это сделал, доказал, что Ирина больна, и та еда, которой ее пичкала Фоминична, для нее смертельно опасна. Судя по всему, ей теперь придется всю жизнь соблюдать суровую диету. Мне кажется, у нее панкреатит. Сташевский, конечно, этого слова и слыхом не слыхал, но я знала одного человека, который с панкреатитом прожил до глубокой старости, вот только диету…

Лидия осеклась почти в панике. Все-таки усталость ослабила те путы, в которых она привыкла держать сознание и язык!

Надо надеяться, что Алексей ничего не понял. Конечно, не понял! Вон у него какие изумленные глаза, у бедняжки!

— А, ерунда все это, — отмахнулась она. — Главное, что Сташевский спас жизнь твоей невесте.

И во рту стало горько, нестерпимо горько, словно у Лидии разлилась желчь…

Алексей так и дернулся!

— Не называй ее моей невестой, — угрюмо сказал он. — Я никогда не женюсь на Ирине. Это кольцо, — он протянул руку, и Лидия опять увидела знаменитый говорящий перстень: лабрадор, искряк, драконит, ирис, янтарь… ЛИДИЯ, — я снова хотел бы надеть тебе! Но надеть, когда мы будем стоять перед алтарем! Я люблю тебя! Люблю! Я хочу, чтобы моей женой стала ты!

От неожиданности Лидия разжала руки, которыми придерживала у горла одеяло, и только сейчас заметила, что легла в постель, даже сорочки не надев. Девки, такие-сякие, нерадивые, видать, забыли сорочку подать, а у нее вообще ничего не было в голове, кроме безумной усталости.

Усталость? Кто говорил об усталости?..

Они кинулась к Алексею, а он к ней, и вот уже тела их сшиблись в неистовой любовной схватке. Лидии не было дела до того, запер ли он за собой дверь или она осталась распахнута настежь. Она не задавалась также мыслью, как и когда с его тела слетела одежда. Старая кровать ходила ходуном под ними, и скрип ее, чудилось, оглашал все окрестности от Затеряева до Затеряевки, а уж в самом-то доме этот скрип и их неистовые стоны мог, наверное, слышать каждый-всякий.

А может быть, это только чудилось. Может быть, все меж ними свершилось в одно мгновение тишины — растворились друг в друге и замерли, точно обмерли или даже умерли во взаимной ласке, в безумном счастье…

Век, день, мгновение миновали, рассудок начал постепенно возвращаться к Лидии. Она лежала, не в силах пошевелиться, раздавленная сонным телом Алексея, ловя губами дыхание, срывающееся с его пересохших губ.

И мысли, одурманенные любовью, словно бы тоже начали переводить дыхание и обретать связность. Судьба — не судьба, возможно-невозможно, реально-нереально…

А если Лидии уже не суждено вернуться в свое время? Если она попала сюда, чтобы найти того человека, с которым — единственным во всех мирах и временах! — для нее возможно счастье? И мыслимо ли расстаться с ним? Быть с ним всегда, выйти за него замуж… Отдать Ирину Сташевскому…

— Когда мы повенчаемся? — шевельнулись около ее губ его губы, и Лидия чуть не всхлипнула от счастья: они думают об одном и том же!

— Послушай, — пробормотала она, перебирая влажные кольца волос на его высоком лбу, — ты должен знать: я… — Нет, она никогда не сможет открыть всей правды о себе! — Понимаешь… у меня бывают некие пророческие видения. Однажды мне привиделась Библия с надписью: «Ирины Михайловны Рощиной собственность. Тысяча восемьсот четырнадцатый год. Господи, утоли моя печали!» Понимаешь, почему я так уверенно называю Ирину твоей невестой?

— Ну, я не слишком-то верю во всякие видения, — зевнул Алексей. — И правильно делаю, кажется. Это все? Ирина Михайловна Рощина — это все?

— Разве мало? — пожала плечами Лидия, решив пока промолчать о Сташевском.

— Конечно, мало. В твоем сне было сказано, что она вышла именно за человека по имени Алексей Рощин? Нет! А вдруг она стала женой моего брата?

— Как так? — растерялась Лидия.

— Да так. У меня есть младший брат — Василий Васильевич Рощин. Он сейчас тоже в регулярной армии. Надеюсь, что он жив, здоров и не ранен. Он совсем даже не такой легкомысленный лоботряс, как я, он серьезный, добрый человек, и такой ангел, как Ирина, очень подойдет ему. А я… а мне необходима только ты. Я не обрету счастья в объятьях святой! Я грешник, и мне нужна грешница. Мы с тобой чудесно подходим друг другу! А Ирина подойдет Василию. Он гораздо лучше меня…

— Не могу поверить! Для меня нет никого лучше тебя! — перебила Лидия.

— А для меня нет никого лучше тебя!

— Ты меня совсем не знаешь. Я бесприданница. Я одинока, у меня нет никаких родственников…

— Это неважно. Это даже очень хорошо! У меня прекрасная семья: отец, мать, брат. И хоть сейчас я довольно беден, но все же буду богат: нам с Василием останется немалое наследство после деда. Мы построим дом в Москве, или в столице, или в Нижнем Новгороде, или где ты захочешь и будем жить долго и счастливо…

Он протяжно зевнул. Лидия вторила ему: усталость, бессонная ночь опять начали брать свое.

— Тебе нужно уйти сейчас, — с трудом выговорила она. — Белый день на дворе. Дом пробудился. Что будет, если кто-то войдет и застанет тебя здесь? Никто ведь еще не знает, что Ирине предстоит выйти за твоего брата! Она сейчас больна, мы не можем так ударить ее, так оскорбить.

— Ты права, — вздохнул Алексей. — Ты права! Но если бы ты только знала, как мне не хочется уходить… Почему-то кажется, что, лишь только я разожму объятия, что-то случится — и мы расстанемся навеки, словно бы ледяной ветер оторвет нас друг от друга!

У Лидии озноб по спине пробежал, но она смогла улыбнуться, отгоняя страх:

— Нас ничто не разлучит. Мы расстаемся на несколько часов. Только до ночи! Ночью ты придешь снова, да?

— Конечно, — усмехнулся Алексей. — Приду и останусь до самого утра.

Он вышел, и Лидия уснула прежде, чем ощутила подушку под головой. Улыбка не таяла на ее губах…

И она еще улыбалась, когда чей-то голос испуганно позвал:

— Барышня! Лидия Александровна! Проснитесь, ради Христа, ради Боженьки!

— Господи… — пробормотала она, отмахиваясь от голоса, словно от назойливой мухи. — За что наказуешь?! Дайте поспать, умоляю!

— Простите великодушно, — продолжал жужжать голос. — Пробудитесь, сделайте милость! До вас тот поляк, то есть француз, бьется.

Лидия уткнулась в подушку, выдохнула тоскливо, понимая, что придется просыпаться-таки, и подняла тяжелую голову.

Поляк, то есть француз? Сташевский? Чего ему неймется? Или опять с Ириной плохо?

Она привскочила, увидела рядом Кешу и вспомнила, что раздета.

— Выйди на минутку. Я сейчас.

Бархатное платье, так полюбившееся, что Лидия носила его, почти не снимая, приобрело после вчерашнего путешествия в сене самый непрезентабельный вид. Его надо было вычистить и отпарить, однако приказа такого горничным отдано не было, и ленивые девки сделали вид, что не заметили его. Платье так и валялось в углу около сундука. Пришлось надеть другое — тоже московское, «трофейное», голубовато-зеленое, и туфельки шелковые в цвет. Лидия кое-как причесалась, распустила недлинные свои волосы по плечам…

— Ну, заходи. Что там случилось?

Кеша вошел — явственно вылупил глаза:

— Во как! Ох, какая ж вы, барышня, с позволения сказать, красавица писаная! Нарядились ну прямо как на свадьбу, нет краше вас никого ни на этом свете, ни на том!

Лидия даже руками всплеснула:

— Да ты поэт, Кеша!

Он растерянно хлопнул глазами:

— Чего изволите?

— Ничего, ничего, — отмахнулась Лидия. — Это шутка. Что там со Сташевским-то?

— Под дверью топчется, говорить с вами желает незамедлительно, — вмиг переходя на обычный деловитый тон, доложил Кеша. — Соблаговолите принять?

— А куда деваться? — пожала плечами Лидия. — Соблаговолю, конечно.

Вошел бледный, с черными кругами под глазами Сташевский. Видимо, эта ночка ему тоже дорого далась. Однако взгляд его серых глаз зажегся мгновенным интересом при виде Лидии.

— О, яка урода… — пробормотал он мечтательно, и Лидия не выдержала — расхохоталась:

— Нет, умоляю, не говорите по-польски!

— Вы красавица… — послушался Сташевский. — Конечно, совершенно иная, чем Ирина Михайловна, но тоже очень красивая.

Лидия поглядела на него широко открытыми глазами.

Поразительный человек! Да у него совершенно безошибочное внутреннее зрение! В той измученной, изуродованной болезнью полуживой девушке увидеть красавицу… душой Ирина и впрямь была прекрасна, и только это, только это имело значение для Сташевского. В этом они очень похожи с Ириной.

Да… Ну что тут скажешь, кроме: совет да любовь?..

— Значит, вам понравилась Ирина?

— Конечно, — серьезно кивнул Сташевский. — Скажу вам правду, сударыня, я… я был бы счастлив остаться подле нее навсегда. Но я должен просить вас отпустить меня.

Вот те на!

— Как отпустить? Куда?! Почему?!

— Потому, что я хирург. Я военный лекарь. Я сделал все, что мог, Ирине Михайловне теперь нужна строжайшая диета, а первые два дня ей вообще ничего есть нельзя, только воду пить. Но затем, при первой возможности, ее надо показать специалисту по желудочным болезням, на воды свозить… ах, пшеклентная, проклятая война! — простонал он. — Какие сейчас воды?! С другой стороны, если бы не война, я бы никогда не увидел Ирину и не узнал, что такое любовь.

— Ну так оставайтесь здесь! — пылко воскликнула Лидия.

Нет, нельзя подвергать его такой пытке. Ирине ведь еще предстоит выйти за Василия Рощина и овдоветь, прежде чем она сможет выйти за Сташевского. Невесть сколько лет пройдет, ну что ему мучиться рядом с ней?

— Я должен уйти, — покачал головой Сташевский. — Ради вашего же блага.

— Это почему?

— Потому что Марше будет искать меня.

Лидия нахмурилась. Марше… фамилия показалась знакомой, но никак не удавалось вспомнить, где она ее слышала.

— Кто такой Марше?

— Лейтенант того отряда, с которым я пришел в Затеряевку.

— А, с которым вы хотели драться на дуэли! — усмехнулась Лидия.

— Подслушивали? — покачал головой Сташевский. — Тем лучше. Теперь вы имеете представление о том, что это за человек, Жозеф Марше.

— Жозеф? — пробормотала Лидия. — А разве его зовут не Виктор?

— С чего вы взяли? — удивился Сташевский.

Лидия пожала плечами. В самом деле, почему она так решила?

— Жозеф Марше — очень странный человек, — продолжал Сташевский. — Он жесток к врагам, он презирает славян, в том числе и поляков, однако у него есть некая святыня. Это — братство по оружию. Он застрелит меня на дуэли, но отдаст за меня жизнь в бою, потому что я принадлежу к его отряду. Он отвечает за меня. И он придет за мной.

— Куда, барин? — послышался голос Кеши, который, оказывается, так и стоял скромненько в уголке все это время. — Сюда, что ли? В Затеряево? По тайным тропам? Да там небось и леший заплутает!

— Именно так, — кивнул Сташевский. — В это имение. У Марше бешеный нюх, это раз, а во-вторых, он превосходно умеет вышибать из людей те сведения, которые ему необходимы. Помяните мое слово: он найдет в деревне предателя, он отыщет ваши тайные тропы и не заблудится на них. Марше придет сюда.

Марше!

Лидию вдруг словно ударило воспоминанием… воспоминанием о будущем, можно так сказать, и пусть кто-то назовет это плагиатом… если найдется, кому назвать!

Марше, Виктор Марше, французский партнер Алексея Рощина из XXI века… один из предков этого Марше был наполеоновским офицером и с трудом спасся из России — только благодаря какой-то гадалке Жюли, которая предсказала ему Березину.

Жюли…

Помнится, Лидия, услышав это, посмеялась: мол, та Жюли была, конечно, какая-нибудь деревенская Ульяна, а ведь очень может быть, что не такая уж она была деревенская!

Голос лейтенанта там, в деревне, показался ей знакомым… Нет, конечно, это будет самым потрясающим совпадением на свете, но все же, все же надо спросить!

— Каков он из себя, этот ваш Марше? — быстро проговорила она и почти с отчаянием кивнула, услышав ответ:

— Каштановые волосы, зеленые глаза, вздернутый нос, очень лихой вид. Удалой кавалер, отчаянный храбрец, бретер, рубака, ничего святого у него нет. На вид ему около двадцати восьми или тридцати лет.

Да… совершенный портрет московского знакомца, который спас «русскую монахиню» от насильника, а потом приставал к взъерошенной «Жюли» у заставы и пытался искать продукты в возе с сеном с помощью своей сабли.

Неужели он?!

Лидия почти не сомневалась в этом. И совпадение уже не казалось ей чрезмерным. Просто-напросто ее угораздило оказаться в 1812 году именно в те дни, когда все персонажи, имеющие отношение к предмету ее исследования — Алексею Васильевичу Рощину, — сошлись вместе на узкой дорожке. Словно карты рядом легли! Дама бубновая — Ирина, и червонный король — Алексей, и благородный трефовый — Сташевский, а вот на подходе и военный человек, король пиковый, — Жозеф Марше, ну а из дальнего угла расклада наблюдает за всем этим, иронически поджимая губы, дама пик — она, Лидия…

Ох, что-то не получается иронической ухмылки, слезы на глаза наворачиваются…

— А ведь и верно, — вдруг донесся до нее задумчивый голос Кеши. — Коли француз до Затеряевки добрался, он и до Затеряева дойдет. Непременно какая-нибудь сволочь болтливая сыщется, наведет на тропы к усадьбе господской.

— Вот-вот, — пробормотал Сташевский. — Вспомните, что было не столь давно во Франции, вспомните и пугачевский бунт… Холопам нельзя верить… покорнейше прошу прощения, Иннокентий, до вас сие не относится.

— Небось не относится, — обиженно проворчал Кеша. — Мы за-ради наших господ любому псу французскому глотку перервем!

Лидия почти не вслушивалась в их разговор.

Если Марше придет сюда… Нет, этого нужно любой ценой избежать. В самом деле, стоит отпустить Сташевского. Вдруг…

— Послушайте, доктор! Если я дам вам возможность уйти отсюда, дадите ли вы клятву, что не приведете в Затеряево врагов?

— Я готов поклясться чем угодно, — горячо сказал Сташевский. — Но это… это очень ненадежная преграда, поймите. Вы прячете голову под крыло… дай Бог, чтобы я ошибался!

— Когда стемнеет, — пообещала Лидия, — Кеша выведет вас отсюда.

Кеша кивнул:

— Даром, что пан да мусью, а спасу его, коли он голубушку нашу Ирину Михайловну от смерти избавил!

— Дзенькуе бардзо, — шутливо кивнул Сташевский. — А вам, сударыня, вот что скажу: молодого человека этого, Алексея Васильевича, надо из Затеряева убрать как можно скорей. Поймите, даже если мне удастся остановить Марше, французы рано или поздно сюда все равно придут. Вы просто не можете представить, какой голод в Москве. Регулярные мародерские отряды и толпы оголодалой шатии-братии, в которую постепенно превратилась некогда великая армия, рыщут по окрестностям, готовые сожрать все, что ни попадется, и убить всякого, кто посмеет им помешать. Тем паче русских офицеров. А у Алексея вашего на лбу аршинными буквами написано, что он офицер и, конечно, гусар.

— Правда, правда, — проворчал Кеша. — Алексею Васильевичу на заимку бы уйти, где кони наши припрятаны… туда путь через болотину, туда француз небось поостережется сунуться.

— Да не станет Алексей в болоте сидеть, вот в чем беда! — покачала головой Лидия. — Рука у него почти зажила…

Да уж, Лидия вполне могла засвидетельствовать, что своей раненой рукой Алексей владел теперь очень ловко. Куда ловчее и проворнее, чем тогда, в телеге!

— Ладно, — вздохнула она с тоской. — Я с ним поговорю. Прямо сейчас.

— А я пойду еще раз взгляну на Ирину Михайловну, — пробормотал Сташевский, покраснел и немедленно уточнил: — Я хочу сказать, проверю, как ее самочувствие.

— Как ваше имя, пан Сташевский? — вдруг спросила Лидия.

— Адам-Людвиг. А что?

— Да нет, ничего.

«Венчается раба Божия Ирина рабу Божьему Адаму-Людвигу…»

Дичь какая! Наверное, он католик. Им придется венчаться в двух церквах поочередно, а то и вовсе религию менять — либо Сташевскому, либо Ирине…

Ладно, не о том сейчас забота! Сейчас главное — уговорить Алексея уйти из Затеряева. Где угодно скрыться! Беда приближалась, Лидия чувствовала это всем существом своим!

«Дай Бог, чтобы предчувствия меня обманули, — суеверно подумала она. — Дай Бог!»

Однако Лидия не успела сделать и нескольких шагов по коридору, как вдруг со двора донесся топот множества копыт, выстрел, а потом истошный вопль:

— Французы! Французы пришли!

Итак, предчувствия все же не обманули ее. Беда не приближалась — она уже нагрянула!

Глава 19. Жозеф Марше

Лидия сбежала по лестнице в нижнюю залу. Девки с визгом метались по дому, забивались по углам, как вспугнутые куры.

— Сначала обыщите дом! — доносился со двора властный голос. — Если есть мужчины, арестовать! Женщин не трогать! Пока не трогать, господа… Ищите доктора! Всех гоните сюда, в зал!

Уже с хохотом и руганью носились по дому французы. Мимо Лидии пробежал, громко топоча, какой-то субтильный солдатик, восторженно взвизгнул при виде ее, чмокнув кончики пальцев:

— Красотка! Будешь моей! Где тут кухня?

Лидия пожала плечами. Француз решил, что она его не поняла, и обиделся:

— Варвары!

Побежал дальше.

Лидия озиралась по сторонам.

Фоминична! Где она? Ох, да, наверное, у Ирины в комнате. Надо снова подняться наверх!

И тут же она увидела громадную фигуру няньки.

— Фоминична! Нужно увести Алексея! Спрятать его! Скорей!

Фоминична словно не слышала — надвигалась, подобно тяжелой темной туче, исторгая громы и молнии:

— Ты, проклятая приблуда! Ты привела в наш дом врага! По его следу и они пришли!

Лидия даже онемела. Итак, ненависть к ней пересилила впитанное с молоком матери, веками вбитое плетьми почтение к господам — ко всяким господам, даже немилым… вот так и происходило пробуждение народного сознания!

— Он спас Ирину! — завела было Лидия знакомые оправдания, но Фоминична словно не слышала: кинулась к ней, придавила всей тушей к стене, схватила за горло.

Силища у нее была немереная, невозможно не то что сопротивляться, но даже вздохнуть… уже через мгновение у Лидии красные круги поплыли перед глазами… как вдруг тяжесть отлетела от нее, воздух хлынул в освобожденное горло.

— Какие страсти! — сквозь шум в ушах расслышала Лидия. — Кажется, эти две дамы уже начали драться из-за моих солдат?

С трудом повернула голову. Красное, золотое, черное… Усы, бакенбарды, зеленые глаза… И недоверчивое, изумленное восклицание:

— Жюли?! Это вы?! Наконец-то я вас нашел!

Лидия только слабо кивнула, потирая горло.

— Что хотела от вас эта толстая дура? — небрежно спросил француз. — Или в России уже началась своя революция? Смею заверить: всякий бунт надо пресекать в зародыше! — Махнул рукой солдатам: — Выволоките бабу вон и расстреляйте.

— Нет, не надо, — прохрипела Лидия. — Умоляю, не троньте. Она ни в чем не виновата. Она просто испугалась…

Фоминична неуклюже поднималась с пола, да никак не могла.

— Как вам будет угодно, Жюли, — ухмыльнулся зеленоглазый офицер. — Кстати, я вам так и не успел представиться: лейтенант Жозеф Марше. Ради вас я оставлю в покое эту отвратительную особу. Отныне целью моей жизни будет повиноваться вам, причем с удовольствием! Но об этом мы поговорим попозже. А пока… Ага, вот и он.

В нижнюю залу вошел Сташевский:

— Рад тебя видеть, Марше.

— В самом деле? Я вижу! — пробормотал тот, внимательно изучая лицо Сташевского.

Лицо было ледяным.

— Будь любезен, вели своим удальцам умерить свой пыл, — не то попросил, не то приказал доктор. — В доме тяжелобольная женщина, а они… Да что вы делаете?! Как смеете?!

Он кинулся к двум солдатам, которые тащили Ирину. В рубашке, небрежно завернутая в большое одеяло, босая, простоволосая, она была едва жива от страха.

Лидия проворно подвинула большое кресло, куда солдаты посадили, вернее, свалили Ирину. Фоминична взвыла было, однако Лидия только глянула на нее — и та затихла, на коленях подползла к своей барышне, принялась укутывать ее застывшие ноги, приглаживать растрепанную косу. Рядом с несчастным выражением лица топтался Сташевский.

Раздался топот… в дверь втолкнули Кешу, а за ним — Алексея.

Лидия вонзила ногти в ладони, но умудрилась не тронуться с места, только с ненавистью покосилась на Фоминичну. Хотя… сама виновата. Зачем медлила? Почему не сразу поверила Сташевскому? А ведь он знал, что говорил!

В это время солдаты начали пригонять дворню. Девок беззастенчиво пощипывали и пощупывали, но особо рук не распускали, да и мужчин не били. Слышались крики, плач, мужчины негромко бранились, но, видя, что господа относительно спокойны, старались тоже сдерживаться.

Марше наметанным взглядом окинул собравшихся.

— Вот этих, — он указал на Лидию, Ирину, Алексея, Фоминичну и Кешу, — оставьте здесь. Прислугу заставьте готовить еду для меня и солдат. И пока не трогайте в доме ничего, грабеж отставить!

Физиономии у солдат явно вытянулись, но слушались они беспрекословно. Беготня и хлопанье дверей в доме поутихли.

— Выйти всем, — приказал Марше, — двое останутся со мной.

Двое гусар встали у дверей залы.

Марше сделал приглашающий жест и сел первым. Лидия немедленно плюхнулась в кресло и тут же обругала себя за то, что как бы ждала позволения этого противного лейтенанта. Хотя, если честно, ничего противного в Марше не было. Его можно было ненавидеть и при этом не испытывать к нему отвращения. Скорее наоборот!

Кроме нее, никто больше не сел. Ирина и так полулежала в кресле, Фоминична стояла около нее на коленях. Алексей прислонился к стене в небрежной позе (понятно, держать выправку перед врагом не позволяла гордыня, а может, рана вдруг разболелась), Сташевский топтался на месте, словно разрывался между желанием подойти к Марше и не покидать Ирину.

— Господа, кто из вас похитил французского офицера? — спросил лейтенант вполне дружелюбно. — И для каких целей? Вы должны понимать, что, подчиняясь законам военного времени, я имею право отдать приказ расстрелять похитителя как пособника партизан.

— Меня никто не похищал, — резко шагнул вперед Сташевский. — Я сам прибыл сюда. По своей доброй воле.

— Хорошо, — усмехнулся Марше. — Ты покинул воинское подразделение в разгар военных действий по своей доброй воле. Ты покинул своих боевых товарищей на вражеской территории. Ты пренебрег долгом военного — и долгом врача. Ну и как это называется, по-твоему? По-моему — дезертирство. И ты должен понимать, что, подчиняясь законам военного времени, я имею право отдать приказ расстрелять доктора Сташевского как дезертира и предателя.

Ирина издала слабый стон…

— Ну что ж, — тихо сказал Сташевский, — я… готов. Я… да… но ты должен оставить в покое этих людей. Они ни в чем не виноваты.

— Оставьте ваше глупое, неуместное, славянское слюнтяйство! — отмахнулся Марше, поигрывая хлыстом. — Я прекрасно знаю, что ты был похищен. Если бы ты отправился сюда сам, зная, что тебе предстоит оказывать кому-то помощь, то как минимум приехал бы на своем коне, не бросил бы свой медицинский саквояж. Ты же исчез из того амбара, будто сквозь землю провалился, причем кто-то заметил телегу с сеном… сначала не усмотрели в этом никакой связи, но потом, когда мы уже начали искать тебя, часовые вспомнили, что какая-то телега моталась туда-сюда не раз… ну а когда утром задержали очередную телегу на въезде в деревню… причем возница ее незадолго до этого ушел из деревни пешком, а теперь возвращался в телеге… ну, тут только совершенный идиот не заметил бы странности! Мы задержали мужика, пригрозили поставить к стенке и его, и его чумазое семейство — и он сообщил, что вообще тут ни при чем, телегу у него брал слуга из барской усадьбы, а зачем, сие ему неизвестно. Слова о барской усадьбе показались мне очень интересными. Пара плетей — и мы узнали, где она находится, а также самую короткую и безопасную дорогу.

«Телегу должен был привезти обратно в Затеряевку сын Фоминичны, — вспомнила Лидия. — Значит, это он нас выдал… Сын Фоминичны!!!»

— Ах да, — спохватился Марше, — этот мужик говорил, что у него мать в усадьбе нянькою служит, умолял не рассказывать, что он проболтался, не то, мол, нежная маменька его пришибет и не помилует… Ах, какой же я болтун! — насмешливо сокрушался он.

Фоминична издала короткое рычание:

— Тряпка! Не в меня, в отца своего пошел! Простокваша, а не мужик был! И сын такой же!

— Да ведь рядом с тобой кто угодно прокиснет, — зло буркнул Кеша. — Поменьше бы по башке ему стучала, небось покрепче был бы!

— Та-ак, — задумчиво протянул Марше. — А это, похоже, тот самый мужик, который и приезжал из усадьбы… Кещщщя? — Он смешно прошипел на этом имени, однако ни у кого и тени веселья на лице не выразилось, потому что Марше, несмотря на фривольность позы и легкость речи, внушал страх. — Итак, одного соучастника похищения мы нашли. Но я по опыту знаю, что русские мужики чрезвычайно глупы, у них неподвижный ум, а тут поработал человек хитрый… Кто это сделал, господа? Избавьте меня от необходимости делать то, чего мне не хочется, — бить женщин, например!

При этих словах зеленый глаз скосился на Лидию и весело ей подмигнул, как бы говоря: ну уж тебя-то это точно не коснется! Но в следующее мгновение насмешливый зеленый глаз изумленно расширился, потом что Лидия поднялась с кресла и шагнула вперед. В то же мгновение рядом оказался Алексей.

— Это сделал я, — хрипло проговорил Алексей. — Моя невеста, — он кивнул на Ирину, — тяжелобольна, ее жизнь под угрозой, ей был нужен доктор.

— Он оставался дома! — выкрикнула Лидия, безотчетно прижав ладонь к сердцу — так больно отдалось в нем слово «невеста». — Это я ездила в деревню.

Марше забавно выгнул бровь. В его лице отчетливо видно было недоверие:

— Вы? Хотя от вас всего можно ожидать, но…

— Мое платье до сих пор валяется в моей спальне, — сказала Лидия. — Можете посмотреть — оно все грязное и в сене. Такова же моя черная… — Она запнулась, потому что не знала, как будет слово «епанча» по-французски. — Таково же мое черное manteau.

Манто, о господи! Лидия с трудом сдержала судорогу нервического смеха.

— Ваше платье валяется в вашей спальне? — мечтательно повторил Марше. — Насколько я помню, вы вечно перемазаны сеном, дорогая Жюли. То же было и при нашей прошлой встрече, когда вы так коварно от меня улизнули. Но сейчас я вас не упущу, нет! Вы предлагаете мне пройти в вашу спальню, чтобы посмотреть ваши туалеты… неглиже… а там, возможно, дойдет и до дезабилье, дорогая Жюли? О, вы сулите мне соблазнительные сны! Ловлю вас на слове.

Алексей дернулся было, однако Лидия ногтями впилась в его руку, удерживая.

Марше, еще выше подняв свою рыжеватую бровь, с любопытством созерцал эту мизансцену.

— Сташевский, кто вас увез? — спросил он с усмешкой. — Эта дама или этот бравый гусар?

Лидия чуть не ахнула. Как это говорил доктор? «А у Алексея вашего на лбу аршинными буквами написано, что он офицер и, конечно, гусар…»

Чертов Марше! Из тех, кто иглу в яйце увидит!

— Ну, Сташевский! — уже резче окликнул лейтенант.

— Я не разглядел, — дипломатично ушел от ответа доктор.

— Ага, значит, вас все же похитили… — захохотал Марше. — Вот и попался!

Сташевский даже оскалился от злости.

— Мсье лейтенант, это сделала я, я… — твердила Лидия, подходя ближе к нему и чуть склоняясь в поклоне. Взгляд Марше с удовольствием уперся в ее довольно глубокое декольте.

— Вы?.. — пробормотал он, и глаза его затуманились. — Вы сделали что?.. О чем мы говорили?..

— Не верьте ей! — яростно закричал Алексей. — Зачем ей похищать доктора? Наоборот, она ненавидела мою невесту. Даже пыталась ее отравить!

Марше резко выпрямился.

— Отравить?.. Это еще почему? Любопытные сведения… Отравить! Может быть, из ревности? Ах, прямо как в романе, которыми так и зачитывалась моя младшая сестра! — Голос его был чуть ли не испуган, но зеленые глаза горели довольно издевательски. — Ужасно, ужасно… Но кто же был яблоком раздора между этими двумя дамами? Кого они не поделили? Неужели вас, мсье? Из-за вас поссорились две сестры! Какой ужас… Тогда, во имя благополучия этой семьи, я устраню причину разлада. Я сейчас же отправлю людей в ближнее село, где есть церковь, чтобы привезли священника. Я велю обвенчать вас с девушкой, ради которой вы отважились на похищение французского военного врача. Таким образом, я вознагражу вас за вашу нежную и преданную любовь к невесте.

Марше усмехнулся.

Алексей покачнулся.

В испуганных, померкших глазах Ирины забрезжила жизнь.

Сташевский громко выдохнул сквозь стиснутые зубы:

— А-а… пся крев!

Лидия стояла ни жива ни мертва. Но не от того, что услышала, нет — от того, что, она чувствовала! — сейчас еще прибавит Марше, который весь словно бы затаился, словно хищный зверь перед прыжком.

И вот зверь прыгнул!

— Но затем, сударь… Затем вы будете расстреляны за то, что нанесли ущерб французской армии, похитив одного из ее воинов, тем паче врача. Арестуйте его! — прищелкнул он пальцами. — И заприте где-нибудь, да чтобы часовые были. И под окном поставьте караул!

Двое солдат вывели Алексея. Тихий стон Ирины сопровождал их, а потом она поникла в кресле, лишившись чувств.

Фоминична закрыла лицо руками.

Марше подошел к двери и отдал приказ отправить верховых за священником.

Повернулся к Кеше:

— Тебя тоже следовало бы взять под стражу, да ладно. Жюли, переведите этому мужику, что он будет помогать вон той толстухе готовить свадебный пир. Мне очень любопытно посмотреть свадебный славянский обряд. Кроме того, моих людей нужно устроить на ночлег, накормить. Понятно?

Лидия, сбиваясь, перевела. У нее тряслись губы. Кеша смотрел на нее с такой жалостью и кивал, кивал, как будто его послушание могло ее утешить!

Потом Кеша подошел к Ирине и поднял ее на руки. Вынес из комнаты. За ними, тяжело всхлипывая, потянулась Фоминична.

— Можете позаботиться о вашей пациентке, — сказал Марше Сташевскому. — А вы, Жюли… Вы будете сегодня моей дамой за столом, понятно? И не вздумайте снова улизнуть от меня! Не то… — Он шутливо погрозил ей саблей. — Ваше послушание послужит залогом безопасности всего вашего бестолкового семейства.

— Разрешите войти, мой лейтенант? — заглянул в дверь сержант. — Я нашел для вас прекрасную комнату. Кажется, раньше это был кабинет. Там есть письменный стол, много шкафов с книгами — все, как вы любите!

— А кровать? — живо заинтересовался Марше. — Там есть большая, удобная кровать? Если нет — принесите из какой-нибудь другой комнаты.

— Будет исполнено! — ухмыляясь во весь рот, ответил сержант и исчез.

— Пойду посмотрю, что там для меня нашли, — с преувеличенной озабоченностью сказал Марше. — Люблю спать в роскошной постели, особенно если знаю, что буду спать не один!

Он вышел, не взглянув на Лидию.

Интересная фраза прозвучала последней, подумала она… Что, лейтенант кого-то из девок к себе потребует, как султан — наложницу? Или…

Ладно, сейчас не до постельных намерений Жозефа Марше! Есть заботы поважней!

Она резко повернулась к Сташевскому:

— Вы должны сказать ему… Вы должны сказать, что в вашем похищении участвовала я!

— Он вас убьет! — ужаснулся Сташевский.

— Да гораздо страшней, если он обвенчает Ирину с Алексеем, а потом расстреляет его! — уже не в силах сдерживаться, вскричала Лидия.

Сташевский остро взглянул на нее:

— Что именно из этих двух событий кажется вам наиболее ужасным?

Лидия только вскинула на него глаза, и он с болью покачал головой:

— Понимаю… Но Марше мне все равно не поверит.

— Вы просто не хотите помочь, — с трудом произнесла Лидия. Губы и гортань словно бы судорогой свело. — Вы влюблены в Ирину, вы знаете, что Алексей стоит поперек вашей дороги… Вы только рады возможности избавиться от него — чужими руками.

— Да вы с ума сошли! — прошипел Сташевский. — Где вы жили, среди какого отребья росли, что способны возвести такое на человека, мужчину, шляхтича?! Да я лучше застрелюсь, чем… чем позволю себе даже помыслить о чем-то подобном! Даже ради Ирины Михайловны!

И он принялся лапать пояс, разыскивая кобуру, которая вместе с пистолетом валялась сейчас где-то в доме. Лицо у него, впрочем, было не злое, а несчастное… такое несчастное, что Лидия опустила голову, вдруг отчаянно себя устыдившись.

— Извините, Адам… — пробормотала она, с трудом удерживая слезы. — Я этого не думаю, честное слово. Я говорила нарочно, потому что… я хотела, чтобы вы разозлились и выдали меня Марше. Но и в это я тоже не верила, не верила, что вы способны на подлость. Но если бы вы знали, до чего я сейчас несчастна! Если бы вы только знали!

— Матка Боска, — пробормотал Сташевский, — да неужели вы его так любите, этого храброго и такого безрассудного мальчика? Ох, поверьте, я кое-что понимаю в людях… Марше подошел бы вам куда больше! Простите меня, простите! Я понимаю, над сердцем мы не властны. И даже вы, с вашей внутренней силой, даже вы, с вашей поразительной страстью к l’aventures, с вашей способностью управлять событиями, — даже вы не способны властвовать своим сердцем и своими страстями. Как зла, как безрассудна наша любовь. Она убивает нас иногда…

— О, как убийственно мы любим… — с болью выдохнула Лидия.

— Да. Удивительные слова. Кому они принадлежат?

— Это неважно.

— В самом деле, неважно.

Сташевский взял ее руку и поднес к губам.

«Никогда у меня не было такого друга, — подумала Лидия, смаргивая слезы. — Может быть, и не будет никогда!»

— Послушайте, Адам, — молвила она неожиданно для самой себя. — Вы просто должны знать… Что бы ни случилось сегодня, Ирина все равно станет вашей женой. Но не раньше, чем через два года. Не могу сказать точнее… однако в тысяча восемьсот четырнадцатом году она еще будет носить фамилию Рощина. Потом у нее будет двойная фамилия. Рощина-Сташевская.

— Значит, он всегда будет стоять между нами, — тихо сказал доктор.

— Я не знаю, станет ее мужем Алексей или его брат Василий, — покачала головой Лидия, цепляясь за последнюю надежду. — Может быть, нам удастся убедить Марше…

Дверь распахнулась.

— Интересно в чем? — спросил с улыбкой Марше. — Хотя вы очень хорошо умеете убеждать, Жюли. Я слышал каждое слово и теперь вижу, что бедный, легковерный доктор почти поверил вашим пророчествам. А ведь вы играете им! Вы готовы на все, чтобы он так или иначе помог вам спасти своего соперника. Но я не столь легковерен…

— Отпустите Алексея! — вскричала Лидия, теряя голову от страха. — Не убивайте его, умоляю! Я сделаю все, что вы захотите!

— Неужели все? — Марше смотрел с забавным, почти детским выражением. Чего больше на его лице: насмешки или надежды? — Ну что ж, попробуем поверить… и проверить. Скажем, для начала… предскажите-ка мне будущее!

Глава 20. Выбор

— Ваше будущее?..

— Да, мое, — кивнул Марше. — Могу, впрочем, и сам предречь, что сейчас вы воспользуетесь случаем напророчить мне геенну огненную!

Лидия посмотрела в его зеленые, беспутные, шальные глаза.

«Ну, погоди, галльский петух! Ты у меня сейчас получишь — и мне наплевать, что со мной потом будет!»

— Да уж скорее вас ждет ледяная купель, — медленно проговорила она.

— Это в каком же смысле?

— В самом буквальном. В Белоруссии есть такая река — Березина… И вот двадцать шестого или двадцать седьмого ноября сего года… А впрочем нет, я начну издалека. Седьмого октября ваша великая армия выкатится из сожженной, обезлюдевшей Москвы, проклиная тот день и час, когда она туда вошла. Вы побредете по Смоленской дороге, голодные и оборванные. Рано ляжет снег, рано ударят морозы. Трупами будут устланы обочины дорог, окоченелые руки и ноги французских солдат будут торчать из сугробов. Вас будут убивать партизаны, крестьяне, ополченцы, регулярная армия. Но генерал Мороз и маршал Голод будут действовать куда решительней. Благодаря вам русский язык обогатится новой поговоркой: «Голодный француз и вороне рад!» Кроме того, в русском языке появится слово «шаромыжник» — бродяга, проходимец, потому что оголодавшие французы будут клянчить что ни попадя, приговаривая: «cher ami», дорогой друг. Словом «шваль» станут обозначать все самое непотребное, отбросы всякие, но оно появится после того, как русские достаточно наслушаются слова «chevalier» — всадник, рыцарь… Ваше войско будет на последнем издыхании, когда подойдет к Березине. Вас останется уже не слишком много… примерно восемьдесят тысяч. А к границам России в начале войны подступило сколько? Четыреста пятьдесят тысяч, верно?

Марше хлопнул глазами и пожал плечами.

— Итак, Березина, — продолжала Лидия. — Около деревни Студенки будет выстроен мост, через который успеет переправиться сам Бонапарт, маршал Удино и около девятнадцати тысяч ваших солдат. Потом Наполеон отдаст приказ сжечь мост, чтобы по нему не прошла русская армия, которая будет наступать вам на пятки. Сорок тысяч ваших солдат попадут в плен. Остальные погибнут при попытках переправиться через Березину. Спасутся только те, кто сможет найти лодки или сделать плоты. Но и среди них многие потонут, ведь русская артиллерия будет непрерывно вас обстреливать! Поэтому самое разумное — подняться выше по течению. Там Березина поуже, а лед покрепче. По нему можно перейти, но лучше все же запастись лодкой… заранее. И драться за нее с другими удальцами, потому что в тот день вопрос будет стоять так: у кого есть лодка, тот спасется и вернется домой.

Марше смотрел со странным выражением…

«Вот сейчас он отведет глаза, вздохнет, а потом ка-ак выхватит пистолет да ка-ак выстрелит мне в лоб за такое жуткое пророчество о страшном конце великой армии!»

Марше отвел глаза и вздохнул.

— Не думайте, что вы мне открыли какие-то безумные тайны, — устало сказал он. — Я знаю, что наш император совершил целое море ошибок. Он вступил с войском в страну, не имея ни малейшего понятия ни о нравах, ни о характере русских. Неслыханно еще, чтобы какой-нибудь полководец — если, конечно, боги не помутили ему разум, дабы погубить! — в один день уложил почти полторы сотни тысяч своих солдат, чтобы только иметь пустую славу — взять Москву! Бонапарт, наш кумир, идол Европы, сделал это при Бородине.

Седьмого октября, вы сказали, мы покинем Москву? Боже мой, да я бы на его месте уже ушел оттуда! Бегом убежал! Или на нашего императора напал какой-то столбняк? Он ждет Кутузова на поклон… он ждет на поклон народ, который оказался достаточно силен, чтобы самому начать жечь свою священную столицу! Так волк отгрызает себе лапу, чтобы выбраться из капкана!

Я много видел на русской земле… И дома, и усадьбы были разрушены — разрушены своими же хозяевами! Я понял, на какие крайности способен народ, достаточно великий, чтобы предпочесть полное разорение чужеземному владычеству. А мы?.. Мы неспособны были оценить это. Мы восстановили против себя русских тем, что разрушали их церкви и ругались над их истовой верою. В Египте, например, наш император оказывал столько почтения магометанству, что можно было ожидать его перехода в эту веру. В Италии, Австрии, Испании — везде он казнил святотатцев. Но в России… он словно не знал, как русские привязаны к своей вере, как почитают своих святых, как важна для них церковь и почитаем сан священника. Едва ли он признавал русских за христиан! Да и мы все заражены этим его духом! Мы уже не можем изгнать его из себя! Теперь в глазах русских мы хуже мусульман, мы нечестивцы и ведем себя в полном соответствии с этим наименованием.

Перед этим ничтожны все попытки Бонапарта перетянуть русских на свою сторону. Да, мы надеялись, что ваши крестьяне-рабы потянутся за волей, которую сулил им наш император. Но им милее рабство при своих господах, чем воля — при чужих! Да, это нация рабов и варваров… но рабов и варваров великих и непобедимых! Ничуть не сомневаюсь, что с нами случится по словам пророка: «От лица гнева твоего мы растаяли, как воск, вспяты были и пали».

Лидия и Сташевский смотрели на Марше и не верили своим ушам.

Услышать это от французского офицера?! Да что с ним такое? Или он впрямь настолько умен? Или все, о чем он говорит, совершенно очевидно для всякого здравомыслящего человека?

Молчание затягивалось… и вдруг Марше встряхнулся.

— Что уставились? — спросил он вдруг грубо. — Наслаждаетесь минутой моей слабости, да, Жюли? Признаю, ваши слова произвели на меня впечатление, не скрою! А приятно, должно быть, сознавать свою силу над смятенным рассудком человека, которому вы так ловко заморочили голову! Приятно это сознание власти над ним, над его будущим? Ах, вы моя прелестная вещая сивилла… Ну так я тоже хочу насладиться этим ни с чем не сравнимым чувством власти над будущим! Предрекаю вам, дорогая Жюли, что этот молодой человек, которого я велел обвенчать с вашей сестрой, вполне может остаться жив. Я отменю приказ о его расстреле, если в ту ночь, когда он со своей новобрачной женой будет предаваться первым плотским восторгам, вы разделите со мной постель. Проще говоря, если нынешнюю ночь вы проведете со мной. Ну а если же вы откажетесь, ваш синеглазый красавчик погибнет. И вы вместе с ним… Вас расстреляют одновременно. У одной стены. И, очень может быть, ваши бездыханные тела упадут рядом, и кровь ваша смешается, как в дурацких стишках и сказках о любви!

Голос его прервался отчаянным хрипом, и он стремительно вышел.

— Бог мой, — тихо промолвил Сташевский. — А ведь вы причинили ему страшную боль. Нет ничего трагичнее и мучительней для солдата, чем услышать вот такое жуткое пророчество о бесславном конце его армии, какое произнесли вы, Лидия. Кстати, не пойму, почему он зовет вас Жюли? Как вас зовут на самом-то деле?

— Да какая разница, — отмахнулась она. — Нравится ему имя Жюли — ну, пусть зовет так. Это самая малая жертва, которая от меня требуется.

— О, будь он проклят! — сокрушенно воскликнул Сташевский. — Я не знал такого Марше! Он всегда был опасен, но теперь он просто страшен. Что делать… как его утихомирить?! Знаю! Я знаю! Я потребую, чтобы Марше стрелялся со мной! Еще там, в деревне, когда мы поссорились в амбаре, мы договорились о дуэли. Я напомню о ней. Если он опять попытается ее отсрочить, я оскорблю его публично. Он не сможет отказать, не прослыв бесчестным трусом. Дуэль — это единственный способ его остановить.

Лидия не успела ничего ответить — мимо окон проскакали всадники, во дворе зашумели, захохотали, и крики:

— Лейтенант, мы привезли святого отца! — возвестили о том, что вернулся отряд, посланный в село.

Лидия прижала руки ко рту, глуша отчаянный стон.

Священник… свадьба! А потом…

Потом — выбор.

Ну что лукавить перед собой? Какой может быть выбор? Ночь с этим мужчиной — или смерть, причем и своя, и Алексея? Кто колебался бы? Только не она. Она уже все решила для себя, окончательно и бесповоротно. Но — понимая, что после этой ночи Алексей будет потерян для нее навсегда. Тоже окончательно и бесповоротно…

Лидия верила искреннему негодованию Сташевского, который готов был подставить грудь под пулю на дуэли, только бы избавить ее от Марше. Но вряд ли это возможно. Лейтенант не из тех, кто рискует по пустякам. Ничего не выйдет у Сташевского. Марше найдет предлог отказать ему, не уронив своего реноме перед солдатами.

Нет, придется отдать за спасение слишком дорогую цену: расплачиваться вечной разлукой с Алексеем!

Но как жить здесь после этого? После венчания его и Ирины? Чем жить в этом чужом времени, в чужой семье? Кому она будет тут нужна?!

Детей их нянчить, что ли?! И ждать, когда погибнет Алексей? Тайно от себя мечтать о его смерти, потому что это дарует избавление от мук ее истерзанному ревностью сердцу?

Но она превратится в чудовище! И, может быть, именно тогда она его убьет — от ревности, от страшной ревности?

Стоп… Да вот в чем все дело! Если Лидия откажет Марше, она так и так станет убийцей Алексея. Если не откажет, спасет его!

Но если Алексей останется жив, каким образом Ирина станет женой Сташевского?

Значит, Алексей все равно погибнет. Возможно, все-таки проберется в действующую армию. И тогда Ирина выйдет за Сташевского.

Так? Или не так?!

Господи, до чего же она устала от всего этого…

«Я хочу домой! — жалобно подумала Лидия. — Я больше не могу здесь оставаться! Домой! У меня все болит! У меня от этого времени сердце скоро разорвется! Никаких ведь сил уже нет — так страдать!»

— Вы слышали? — Это вошел Марше. Лицо веселое, пугающе-веселое, ни следа от маски страдания, которую он уже сдернул и спрятал от чужих глаз. — Привезли святого отца. Вы можете пойти приготовить невесту. Фата… флердоранж…. — Он ехидно хохотнул. — Или что там надевают на невесту? Померанцевые цветы?

Лидия молча кивнула. У нее ни на что не было больше сил, даже сказать Марше, что флердоранж и померанцевые цветы — это одно и то же[11].

— Мой лейтенант! — ворвался сержант. — Там привезли не только священника, но и двух наших дезертиров. Поставить их к стенке сразу или желаете взглянуть на них?

— Тащите их сюда, — кивнул лейтенант. — Негодяи! Я хочу сказать все, что думаю о них!

— А я хочу сказать все, что думаю о тебе, Марше! — шагнул вперед Сташевский. — Оставь в покое людей, в дом которых ты пришел. У меня нет к ним никаких упреков. Я никого не обвиняю. Почему же обвиняешь ты? Почему готов убить невинного человека? Хватит убивать! Ты сам считаешь эту кампанию проигранной. Одумайся! Твой воинский долг велит тебе стрелять во врага на поле боя, но в мирных людей… Кто дал тебе право вмешиваться в их судьбы, ломать их? Это подло, Марше! Подло и страшно! Ты, потомок крестоносцев, поступаешь как жалкий и бессовестный рабовладелец! Повенчать рабыню с рабом, а другую рабыню под страхом смерти принудить прийти на свое ложе!

— Ну, довольно! — небрежно и как бы даже незло перебил Марше. — Мне надоело слушать этот бред. Чего ты хочешь, Сташевский? Для чего ты затеял свою болтовню? Чтобы разозлить меня? Вызвать на дуэль? Отлично, я помню наш разговор. Мы будем стреляться, но… Не раньше, чем я исполню то, что собирался. А собирался я обвенчать сестру этой красавицы с ее офицером. Потом я хочу переспать с Жюли — или поставить ее к стенке рядом с тем красавчиком. Только после этого я готов стреляться с тобой, Сташевский. Но не раньше! Да что я, дурак, чтобы лишать себя такого удовольствия? Ты можешь меня убить, и тогда…

— Вас никто не убьет, — с тоской пробормотала Лидия, понимая, что рушится ее последняя надежда. — Вы не погибнете на дуэли, вы и через Березину благополучно переправитесь. Мои слова останутся у вас в памяти, и вы переберетесь через реку в стороне от моста, на лодке. Вы спасетесь, Марше! Вы вернетесь домой с остатками бывшей великой армии, вы увидите восстановление монархии во Франции, возвращение короля Людовика Восемнадцатого, вы женитесь, у вас родятся дети, и ваши потомки будут свято хранить память о лейтенанте Марше… и о той, которая предсказала ему спасение.

— Это значит, о вас? — недоверчиво посмотрел на нее Марше.

Лидия горько усмехнулась.

«Пап, Жюли рассказывала, что Марше этим именем всех старших дочерей называют в честь русской гадалки, которая спасла того лейтенанта наполеновского, предсказав ему, что мост через Березину будет разрушен, и он ей сначала не верил, а потом в последний момент на лодке переправился, в стороне от моста, так и остался жив, и вот теперь весь их род ее как бы благодарит…»

— Ну, похоже, что да. Обо мне!

— Значит, и к концу войны меня не повысят в чине, я останусь только лейтенантом? — досадливо вздохнул Марше. — Печально, черт меня дери! Ладно, но это все — события далекого будущего. А на ближайшую ночь — что вы предскажете мне, Жюли? Что вы предскажете нам обоим? Страстные объятия или потоки крови?

Лидия ничего не успела ответить — в залу с криком: «Дезертиры! Дезертиры!» — ворвались солдаты. Они тащили с собой двух каких-то странных типов, при виде которых Лидия на несколько мгновений забыла о том, где находится и что вообще с ней происходит.

Вообще-то это были солдаты… фузилеры — пехотинцы. Однако лохмотья их формы оказалось почти невозможно разглядеть под множеством разноцветного тряпья, которое они на себя напялили. На одном — малорослом, тощеньком — были надеты бархатные и суконные женские юбки: одна на другую, как носят цыганки. Причем юбки были надеты не на талию, а на плечи и стянуты вокруг шеи. В них небрежно прорезаны дырки для рук. На ноги солдат намотал какие-то тряпки, ведь его сапоги почти развалились.

Второй дезертир выглядел еще более экзотично. Он кутался в роскошный бархатный плащ, напоминающий мантию, вполне достойную короля, однако отороченную не горностаем, а черно-бурой лисой. Мех свалялся, намок, заскоруз от грязи и потерял всякий вид; кроме того, мантия была изуродована множеством нашитых на нее самых разнообразных и разноцветных заплаток.

«Моль ее побила, эту мантию? Или шрапнелью порвало?» — недоумевающе подумала Лидия.

— Да это бродячие актеры какие-то, а не солдаты великой армии! — не то с ужасом, не то насмешливо воскликнул Марше. — Бродячие актеры, которые хотят разыграть пьесу времен короля Дагобера! Какая у вас роскошная мантия, ваше величество! — хохотнул он и дернул дезертира за плащ.

В ту же минуту одна из заплаток оторвалась — и что-то звякнуло об пол.

Дезертир отчаянно вскрикнул, рванул мантию из цепких рук лейтенанта, и отвалилась еще одна заплатка. Снова упало что-то на пол… это была золотая монета.

— Вот те на! — закричал Марше. — Да этот плащ с начинкой, словно праздничный пирог!

В одну минуту мантию совлекли с дезертира и отодрали заплатки. Монеты, кольца, серьги, драгоценные камни, броши так и посыпались на пол!

Солдаты подобрали их и передали лейтенанту.

— Да ты недурно поживился в какой-то шкатулке, — усмехнулся он. — Вернее, это был немалый сундук! Чего тут только нет! Целое состояние! Держите, ребята, вы это заслужили! — Он небрежно сунул золото и камни сержанту. — Подели между всеми в отряде. Да смотри, не вздумай ополовинить в свой карман! Все дели по-честному. Мне не нужно ничего! — отмахнулся он королевским жестом, не забыв покоситься на Лидию: видит ли она его щедрость. — А теперь пойдемте, я хочу как следует допросить этих двух пташек, которые пытались улететь в далекие страны, набив полные клювики блестящих зернышек. К какому полку были приписаны? Говорите, ну?

Марше вышел. Солдаты выволокли дезертиров за ним. «Король Дагобер» горько рыдал; тот, другой, в женский юбках, тащился покорно, повесив голову.

Сташевский виновато смотрел на Лидию:

— Ничего не получилось…

Она кивнула.

— Я пойду посмотрю, как там Ирина, — нерешительно, словно прося позволения, проговорил Сташевский.

Лидия снова кивнула. Она хотела, чтобы доктор поскорей ушел. Ей нужно было остаться одной… нет, не только для того, чтобы поразмыслить о своей печальной участи.

Лишь только за Сташевским закрылась дверь, она упала на колени и сунула руку под диван. Сначала пальцы ее ничего не встречали, кроме пыли, но вот они нашарили что-то холодное, металлическое, продолговатое.

Лидия схватила это, вытащила.

На ладони лежал ключ.

Значит, ей не померещилось!

Этот ключ выпал из лохмотьев дезертира. Нетрудно было угадать, почему француз его подобрал. Ведь ключ сверкал, словно был сделан из чистого золота, ну, дезертир и накинулся на него, как сорока… А между тем это был самый обычный ключ от шкафа, письменного стола, бюро или комода. Тоненький, витиеватый, изящный. На головке отчетливо различимая надпись: 1787 и буквы ВО.

Да ведь это тот самый ключ, который Лидия выронила в глухом московском закоулке. Ключ Алексея Рощина!

У Лидии закружилась голова. Показалось, ее резко оторвали от земли и снова швырнули вниз. Даже ноги загудели, словно и впрямь от удара. А еще возникло странное ощущение: будто она смотрит в перевернутый бинокль. И эта комната, и окна, за которыми на разные голоса перекликались французские солдаты, и солнечный день 20 сентября 1812 года, и весь этот мир с его заботами и страстями, с его жизнью и болью, — все показалось маленьким-маленьким и совершенно не имеющим значения — для нее, Лидии Дуглас, живущей в двадцать первом веке.

И тотчас это головокружительное, пугающее ощущение исчезло.

ВО! Все Открою! Все открою…

Ключ, ключ, ключ!

Лидия выскочила из залы и опрометью кинулась в кабинет Гаврилы Иваныча. Уже вбегая, она вспомнила, что здесь расположился на жительство Марше, и вот будет смех, если он уже возлег на ту огромную кровать, которую велел отыскать и переставить сюда.

А ведь, пожалуй, он неправильно истолкует ее визит!

Лидия была так взвинчена, что нервически захихикала. Собственный смех показался нелепым и глупым. Она кое-как заставила себя уняться.

На счастье, ни Марше, ни кровати в кабинете еще не было. Все казалось прежним: и дубовые панели, и штофные обои, и литографии с библейскими сюжетами по стенам, и книжные шкафы, и бюро, и вольтеровские кресла, и кожаный диван — и изящный, на тонких высоких ножках, полированный и украшенный перламутровой инкрустацией комодик, формой напоминающий боб. Fêve. Ни в одном из его ящичков не было ключей.

Лидия кинулась к нему и вставила ключ в первую попавшуюся скважину. Руки у нее тряслись, и в ушах звенело. Она зажмурилась…

А когда открыла глаза, все вокруг было по-прежнему: кабинет, мрачноватые обои, темные шторы, комодик-fêve… Ничего не произошло!

«А что должно было произойти? — с горькой насмешкой спросила она себя. — Ты думала, что, вставив ключ в замок, немедленно окажешься там, откуда пришла? В коридоре художественного музея?.. Нет, не получилось. И все же…»

И все же Лидия знала так же точно, как если бы кто-то шепнул ей об этом на ухо, что появление ключа было сигналом. Стоило ей по-настоящему захотеть покинуть этот мир, стоило страстно пожелать вернуться — и появился ключ.

Она потеряла его, чтобы остаться здесь. Она нашла его, чтобы уйти отсюда.

Но как уйти? Вернее, где найти дверь?

Да все там же, откуда путь начался! В подвале того московского дома.

Какого?!

Лидия не знала. Ну, как-нибудь найдет, она в этом не сомневалась.

Найдет. Потому что время ее истекло. Прозвучал сигнал, прозвенел будильник, пробуждая от волшебного, зачарованного, любовного, мучительного и счастливого сна…

Пора! Пора возвращаться.

Как? Когда?

Она и этого не знала, но не сомневалась, что и это ей откроется.

Все открою!

А ключ? Надо его вытащить из замка и взять с собой?

Лидия попыталась сделать это, но не смогла. Ключ держался так прочно, словно прирос к скважине.

Все правильно. Он должен остаться здесь. Если его забрать, каким же путем он попадет когда-нибудь к Алексею Рощину? Значит, чтобы вернуться, ей не понадобится этот ключ.

Вот и хорошо!

Теперь главное — уйти отсюда. Уйти — и поскорей!

Лидия выскочила в коридор и принялась торопливо спускаться по лестнице. Нет, никуда не заходить, никого не видеть, ни с кем не прощаться! Иначе… иначе…

Лидия вбежала в залу и замерла при виде сборища людей. Священник в облачении, с испуганным лицом. Свечи на столике. Ирина в чем-то белом, накинутом на голову… Рядом Алексей. За его спиной стоит мрачный — мрачнее тучи! — Сташевский. И поодаль — Марше, словно дирижер некоего странного оркестра.

— Мы только вас и ждем, Жюли, — сказал он приветливо. — Вы будете подружкой невесты. Прошу вас занять свое место при ней! Венчание начинается, господа!

Она слышала и видела все происходящее словно сквозь сон.

— Гряди, голубица!..

Алексей стоял бледный, с трудом удерживаясь на ногах. Сташевский незаметно поддерживал его.

Ирина рыдала, словно ее не под венец вели, а тащили на плаху. Правда, она не упиралась, а цеплялась за руку Алексея, и воск капал с его и ее дрожащих свечей, словно горючие слезы лились.

— Ну-ну, — недовольно сказал Марше. — Зачем столько слез при таком счастливом событии?! Понимаю, понимаю… предстоящий расстрел жениха омрачает счастье невесты…

— Ради бога! — простонала Ирина. — Зачем вы издеваетесь над нами, над нашим горем?! Вообразите себя на месте моего жениха, а на моем месте — вашу невесту. Неужели она не обливалась бы слезами, предвидя завтрашний день?

— От души надеюсь, что с моей невестой ничего подобного не произойдет, — приветливо сказал Марше. — Да впрочем, и у вас есть возможность сохранить жизнь этому герою.

— У меня? — растерялась Ирина. Она явно не верила своим ушам. — Что я должна сделать? Вы скажите. Вы только скажите, я… я на все…

От волнения у нее прервался голос.

— Вы, — Марше голосом подчеркнул это слово, — вы, мадемуазель, сделать ничего не можете. От вас ничего не зависит. Точно так же, как от вашего жениха. Но здесь есть человек, который в силах заставить меня переменить мой приказ.

Он умолк. Он не смотрел на Лидию. Он вообще смотрел в другую сторону, однако поблекшие от слез глаза Ирины медленно обратились к ней.

— Да-да, — кивнул Марше. — Я готов отменить приказ о расстреле, если ваша сестра согласится этой ночью разделить со мной постель. Ну а если нет, я велю расстрелять их обоих: и Жюли, и вашего жениха. Так что, господа, в ваших прямых интересах уговорить эту даму быть со мной поласковей!

— Подлец… — с тихим бешенством протянул Алексей. — Отъявленный негодяй! Ты не имеешь понятия о чести и благородстве! С каким удовольствием я всадил бы тебе пулю в лоб! Но ты ведь трус, жалкий трус. Ты ведь побоишься принять мой вызов!

— Вы говорите о дуэли? — пренебрежительно ухмыльнулся Марше. — Ну, вы ничем не рискуете. Как офицер французской армии, я не могу драться с каким-то жалким пленным. Это запрещено уставом, раз. А во-вторых, это ниже моего достоинства.

— В самом деле? — с ненавистью усмехнулся Алексей. — Но ведь ты обещал мне эту дуэль!

— Вы бредите, мсье? — осведомился Марше. — Вы принимаете желаемое за действительное?

— Нет, я ничуть не брежу! — запальчиво воскликнул Алексей. — Я узнал тебя! Я долго думал, отчего мне кажется такой знакомой твоя красноносая рожа бургундского пьяницы, но теперь я тебя узнал. Помнишь ли ты начало августа, помнишь ли деревню Подмятьево?

— Под-мя-тье… — задумчиво попытался повторить Марше. — Да разве европеец способен на трезвую голову выговорить хоть одно из этих варварских названий? Тем более мы прошли столько ваших деревень, что я и со счета сбился.

— Вспоминай, лейтенант! — настойчиво воскликнул Алексей. — Вспоминай! Около этого местечка ваша часть отклонилась влево от большой дороги. Тем же направлением двигался и наш полк. Мы держались близко друг к другу, а иногда подходили чуть ли не вплотную. Но приказа ввязываться в бой не было ни от вашего, ни от нашего начальства… Мы шли, иногда косясь друг на друга и отпуская реплики, которые были обидны и в то же время недостаточны для того, чтобы нарушить приказ и наброситься друг на друга, схватившись в рукопашной. Ты ехал на рыжем коне с красным отливом, который все время норовил сбросить тебя. Помнишь?

Насмешливое выражение слиняло с лица Марше. Он ничего не ответил, только настороженно прищурился.

— И наконец ему это удалось! — засмеялся Алексей. — Ты плюхнулся наземь и какое-то мгновение от неожиданности даже шевельнуться не мог. Надо отдать тебе должное — ты мигом вскочил с земли и вновь оказался в седле. Твои люди молчали, ну а наши дали волю долго сдерживаемой ненависти. На тебя обрушились насмешливые выкрики наших офицеров и солдат. Русских слов ты, конечно, не мог понять, но такие словечки, как un sac de merde, мешок с дерьмом, не мог не понять!

— Молчи! — взревел Марше. — Я узнал тебя! Ты тот самый гусар, который ржал даже громче, чем его вороной конь. Я подъехал к тебе, мы выхватили сабли. Все взоры были обращены на нас! Мы оба ревностно рубились, но ни один не мог даже задеть другого, потому что каждый из нас ловко парировал удары. Наконец мы утомились от бесполезного и бескровного боя, да и полки наши потянулись в разные направления. «Adieu!» — крикнул ты, прощаясь. Но надо было кричать: «Au revoir!» — до встречи! Вот мы и встретились…

— Встретились, чтобы продолжить начатое, — кивнул Алексей, не обращая внимания на Ирину, которая простирала к нему руки и умоляла остановиться, замолчать. — Теперь ты принимаешь мой вызов?

— Разумеется, нет, — пожал плечами Марше. — Я не могу драться с мертвецом. Ты приговорен к расстрелу. И получить помилование можешь только при одном условии: если Жюли проведет со мной ночь.

— Нет!.. — начал было Алексей, но Лидия шагнула вперед:

— Я согласна.

Она говорила по-русски, но Марше усмехнулся:

— Я все понял! Достаточно взглянуть на лицо нашего юного героя! Ему более не грозит расстрел! Да ведь он вне себя от счастья!

Лидия посмотрела на Алексея.

Более несчастного лица она в жизни не видела…

— Не печалься, мой юный друг, — весело сказал Марше. — Я ведь обещал дуэль вот этому господину. — Он кивнул на Сташевского. — А он стреляет отменно, даром что по медицинской части! Так что у тебя есть шанс увидеть меня если не мертвым — наша прелестная гадалка предсказала мне возвращение домой! — то хотя бы раненым и на носилках. Но я даю тебе слово, что, даже если я буду без памяти, тебя оставят в живых. То счастье, которое мне суждено вскоре испытать, делает меня мягкосердечным.

Лидия взглянула на Алексея.

Он не отрывал от нее глаз.

Чего он ждал?! Что она пошлет Марше к черту и встанет к стенке рядом с ним?

Нет… Это невозможно! Тогда исчезнет не только он — исчезнут все Рощины. И тот голубоглазый клиент из XXI века, который однажды пришел… нет, еще придет! — к Лидии Дуглас и попросит ее исследовать историю его семьи.

Нет. Если Алексею суждено погибнуть из-за какой-то коварной особы, Лидия не будет ею.

Это все, что она может сделать для него.

И Лидия покачала головой.

— Ну а теперь молодых пора отвести на брачное ложе, — возвестил Марше, который окончательно вошел в роль дирижера этого измученного оркестра.

Двое солдат, доселе стоявших у дверей, подступили к новобрачным.

— Погодите-ка, — удивленно сказал Марше. — А как же насчет обручальных колец?! Отчего вы не наденете своей юной жене кольцо?

Он указывал на руку Алексея, на говорящий перстень!

— Это кольцо… — пробормотал Алексей. — Это кольцо!..

Ирина всхлипнула.

— Так что там с кольцом? — нетерпеливо сказал Марше. — Вы обещали его другой?

Алексей с силой сдернул перстень с именем Лидии и надел его на руку Ирине. В самом деле, какая другая женщина больше, чем она, достойна старинного девиза: «Любовь и долг исповедую я!»?

Да… даже кольца его не смогла Лидия сохранить! Как говорится, не судьба…

— Прощай, — тихо сказала она и вышла из комнаты.

Марше следовал за ней неотступно, словно конвоир или нетерпеливый любовник. Вернее, он был и тем, и другим.

Глава 21. «Не возвращайся!»

— …Ты и сейчас думала о нем? — спросил Марше, отводя спутанные волосы со лба Лидии.

Она открыла глаза и прижмурилась от золотого сияния свечи, отразившегося в его зеленых глазах, сейчас нестерпимо блестящих и от яркого света, и от нежности. Она так отчетливо ощущала в его взгляде, в его прикосновениях, в его смягченном голосе эту нежность, что ей казалось, будто к ее телу прикасается какой-то теплый бархат. Но это был его взгляд, его голос.

— Ты и сейчас думала о нем? — повторил Марше.

Лидия покачала головой:

— Нет, нет…

Но это была неправда, и она знала, что Марше это понимает. Да, она думала об Алексее непрестанно — о том, что сейчас происходит между ним и Ириной. Ну, наверное, то же, что происходило между нею и Марше… Она не сомневалась, что Алексей достойно выполнил свой супружеский долг и зачал сына, которого тоже назовут Алексеем, а потом и его сына, и снова, и снова… и имя Алексея Рощина останется жить в веках.

Эта мысль причинила такую боль, что по телу прошла мучительная судорога.

— Тебе холодно? — спросил лежащий рядом мужчина, почувствовав, что она вздрогнула, и Лидия рванулась к нему, как замерзший рвется к огню, у которого можно отогреться. Но сейчас она искала в объятиях Марше не наслаждения — это она уже получила от него, получила даже против своей воли, почти с ненавистью к себе и к нему, — сейчас она искала своего унижения.

Она толкнула его на спину и склонилась к нему. Приникла к его бедрам, играя грудью и губами с его плотью. Марше застонал.

Стоны Алексея, с которым она играла так же! Они звучали в ее ушах, и Лидия, как ни старалась, не могла изгнать их из памяти.

А с Ириной? Каков он с Ириной? Наверняка учит ее тому, чему научила его Лидия! И всматривается в ее искаженное страстью лицо так же, как Лидия всматривалась в его лицо… как сейчас она всматривается в лицо Марше… как смотрит в ее лицо он…

Не выдержав бесстыдных, изощренных ласк, Марше опрокинул Лидию на спину и слился с ней с какой-то особой, исступленной, почти яростной страстью. Все смешалось в ее сознании. Лицо Алексея то и дело всплывало перед глазами, и тогда она нарочно поднимала сомкнутые истомой ресницы, чтобы снова и снова смотреть на Марше. Она и смущала, и сводила его с ума этим неотступным взглядом. Он смотрел на нее, и вновь словно бы раскаленное золото лилось на Лидию из его глаз.

Алексей и Ирина, она и Марше… Иногда ей чудилось, будто эти четыре нагих тела сплетаются на широкой кровати, которую приволокли из спальни покойного Гаврилы Иваныча и водрузили посреди кабинета. Играли всполохи огня в печи, играли золотые блестки на ключе… на том самом ключе! Лидия знала, что она как бы закрыла для себя на этот ключ очень многое, что она прощается сейчас со всем, что было для нее — любовь. Он не только все открывал — он и все закрывал! Лидия и проклинала эту любовь, и унижала ее… чтобы легче отторгнуть. Сейчас она уже не уворачивалась от наслаждения, которое щедро и умело расточал для нее Марше — она жадно ловила каждую каплю телесного восторга, растягивала его вкус, смаковала, как драгоценное вино, и не сдерживала стонов блаженства, когда они оба захлебнулись наконец своим извержением.

— Если бы я мог, я никогда не расставался бы с тобой, — долетел через какое-то — казалось, бесконечно долгое время его голос. — Я взял бы тебя с собой в Москву, потом во Францию. Но ты не выдержишь тягот пути. Я не хочу подвергать тебя таким мукам, как те, которые нам предстоят. Кроме того… кроме того, у меня есть во Франции невеста. Мы связаны словом, а я человек слова.

— И ничто не заставит тебя изменить слову? — спросила Лидия.

— Ты ведь не о том слове, которое я дал невесте, говоришь? — тихо спросил Марше.

— Конечно.

— Ничто и никогда.

Лидия хотела приподняться на локте, чтобы заглянуть в глаза Марше, но он сам наклонился над ней:

— Мои солдаты получат приказ отпустить его восвояси при любом исходе нашего поединка со Сташевским. Да ты, я вижу, не веришь мне? — насторожился ее молчанием Марше. — Ну так я поклянусь. Я клянусь тебе Марией. Это имя моей матери, моей невесты и Пресвятой Девы. Этих трех женщин я уважал и ценил больше всех живых существ на свете. Это было святое для меня имя, но теперь к нему присоединится имя любимой женщины. Твое имя, Жюли.

И он снова приник к губам Лидии — так стремительно и пылко, что она даже не успела сказать, как ее зовут на самом деле. А потом подумала, что и не нужно ему знать этого. Зачем?..

Наконец Марше уснул. Он уснул, крепко обнимая Лидию, и она долго лежала в кольце его рук, бездумно улыбаясь и хмурясь бездумно, слишком измученная духовно и физически для того, чтобы злиться, или проклинать, или тосковать. Все, на что были направлены силы ее ума и души, было — не уснуть. Спать ей было нельзя, никак нельзя.

Наконец руки Марше ослабели, и Лидия поняла, что он забылся накрепко. Теперь можно было вставать.

Она сползла с постели и накинула на себя одну только сорочку. Ее чудное голубое платье на зеленом чехле валялось на полу, и чулки, и панталоны, но Лидии и в голову не пришло их поднять. Зачем? Ничто из этого ей больше не пригодится!

Никогда.

Она оглянулась на спящего Марше и удивилась тому, что не чувствует ни злости, ни ненависти к этому человеку, который разрушил все ее мечты.

Он не виноват. Он просто орудие судьбы! Если бы они встретились в другое время, в другом месте…

Да! И еще с Алексеем встретиться бы в другое время и в другом месте!

— Adieu! — прошептала Лидия и вышла.

Прощай… Прощайте все!

У двери стоял часовой. Он схватился было за ружье, но при виде полуобнаженной женской фигуры только тихо хмыкнул и вытянулся во фрунт, не решившись задержать любовницу своего лейтенанта.

Лидия дошла до своей комнаты, минуя дремлющих часовых, стоявших у лестницы (по большей части солдаты спали в зале первого этажа вповалку, охраняли здесь только главную лестницу), но они после сытного ужина осоловели и почти не обращали внимания на ее невесомые шаги. К тому же они тоже знали, кто такая Лидия, то есть Жюли…

Итак, она вошла в свою спальню и приблизилась к сундуку. Нажала на потускневший гвоздик, украшающий крышку. Гвоздик чуть приподнялся, она вытащила его, и крышка легко сдвинулась. Сбросив рубашку и дрожа от холода, Лидия торопливо переодевалась. Ее лифчик, ее трусики и колготки, ее свитерок и юбка.

Заплела волосы в косу. Наклонилась и пошарила под своей кроватью. Туда она закинула утром туфли — свои туфли! — потому что они совершенно не шли к бледно-голубовато-зеленому великолепию ее платья. Но теперь снова пришло время их надеть. И епанча… ага, вот она валяется, по-прежнему вся в сене, как и любимое бархатное платье.

Лидия завернулась в плащ и снова вышла в коридор. Дверь на черную лестницу была рядом, и она неслышно спустилась по ступеням. Шагнула к двери, ведущей во двор, и запнулась на пороге, потому что рядом выросла высокая фигура.

Это была Фоминична.

Лидия испуганно отпрянула, однако нянька не шелохнулась, не подняла крик.

Мгновение они молча стояли рядом, потом нянька медленно, тяжело опустилась на колени, склонила голову. И замерла, не проронив ни звука.

То ли боялась нарушить ночную тишину, то ли была не в силах сказать то, что хотела.

Да и неважно все это было — слова, слова…

— Ничего, — чуть слышно проговорила Лидия. — Ничего. Я ухожу. Помоги мне выбраться со двора, чтобы не заметили часовые. И еще… мне нужна лошадь.

Фоминична так же медленно и тяжело поднялась. Потом поманила Лидию за собой. Они шли к черной кухне — здесь готовили еду для прислуги, а вчера тут же варили для солдат. Но сейчас здесь царила тишина. Объевшиеся французы крепко спали.

У самой двери Фоминична нагнулась и подняла большой разноцветный половик. Под ним темно блеснуло металлическое кольцо — крышка подпола!

Фоминична бесшумно сдвинула ее, села на пол и опустила ноги в темноту. Спрыгнула; снизу показалась ее рука, махнула.

Лидия не колеблясь спрыгнула следом. Фоминична поймала ее внизу и помогла удержаться на ногах.

Повлекла за собой. Лидия ничего не видела, но нянька двигалась уверенно и быстро.

— Ишь спят, — пробормотала она вдруг. — Объелись да спят. Хотели было мы с Кешей… да и другие с нами бы пошли… с ножичками-то, да Алексей Васильевич сказал, чтоб его не бесчестили ночным душегубством.

Лидия зябко вздрогнула и плотнее укуталась в епанчу.

Прошли еще несколько шагов.

— Ты знала, что я Ирину травила, аль нет? — вдруг просто, буднично проговорила нянька.

Лидия споткнулась.

— Я, да… — со вздохом повторила Фоминична. — Сначала тебя извести хотела. Я ж чуяла, что чрез тебя беда для моей барышни будет. Ну и так тебя, и этак… И водой обливала — ты-де по ночам с домовым носишься, — и лоскутки савана тебе подсунула… А Иринушка моя как прилипла к тебе, так и отлипнуть не может. Да еще и сказала: ежели, мол, тебя кто-то со свету низведет, я того человека возненавижу! Меня, значит, возненавидит? А ведь я ее вырастила. На руках носила, ночей рядом с ней не спала, сиротинкою… А тут еще Алексей Васильевич разума от тебя лишился. Ну, думаю, надо что-то делать. Знала я, что Иринушке от грибков да медку неможется, что доктора ей не велели это есть, но я давай ее потчевать. А сама слух распускала, будто ты ее травишь… Разве знала я, что она этак-то расхворается? Разве знала я, что ты этого доктора добывать кинешься? Разве знала я, что все этак-то…

Голос ее оборвался. Лидия молчала. Все это не имело уже никакого значения. Прошлое — прошло.

— Простишь меня аль нет? — снова заговорила Фоминична.

— Лошадь мне достань, — сказала Лидия. — Мне в Москву нужно. Побыстрей.

Фоминична вздохнула. Кажется, это был вздох облегчения… Ну что ж, Лидия понимала ее!

В сырой, спертый дух подвала внезапно ворвалось дуновение свежего ветра, и вдруг прямо перед Лидией забрезжили звезды.

Фоминична подтолкнула ее вперед:

— Вылезай и жди. Да не ходи никуда, а то заблудишься — не отыщемся потом. Жди, приду скоро!

Лидия выползла из подземелья наружу, присела на траву. Холод мигом начал пробирать до костей, но куда сильнее донимал сон, и она с наслаждением покорилась ему. Неведомо ведь, сколько придется ждать Фоминичну, а она не спала аж две ночи!

Сон был как такое же подземелье, из которого она только что вылезла. Только ни единой звезды в него не заглянуло, ни единого проблеска света не блеснуло. И сначала Лидия думала, ей снится, что ее кто-то тихонько подтолкнул в бок:

— Проснитесь, барышня!

Она так и вскинулась от звука знакомого голоса:

— Кеша?!

— Он самый. — Его тощая, высокая фигура виднелась на фоне неба. — Давайте-ка я вас в седло подсажу.

— Я подушку принесла, — раздался голос Фоминичны. — Помягче чтоб…

— Да какая подушка, ты что, — усмехнулась Лидия, кое-как устраиваясь в седле. — С подушки я точно свалюсь!

Лошадь нервно перебирала копытами.

— Ишь игривая какая! — погладила ее Лидия да так и ахнула: — Откуда она? Наши же лошади… — Она сразу заметила обмолвку и немедленно ее исправила: — Ваши же лошади в болоте спрятаны, далеко. Неужели успели привести?!

— У француза взяли, — ухмыльнулся Кеша, который тоже сидел верхом на тонконогом мерине. — Ничего, нам главное до утра обернуться. Поскачем лесными тропами, ими до Москвы всего десять верст. Верхом это — пустяк!

Лидия прикинула. Человек в час проходит около пяти километров. То есть это пешком два часа туда — и два обратно. А на лошади-то — несравнимо быстрей!

— А лошади потные будут, — сокрушенно сказала она. — Французы могут догадаться, что их кто-то ночью брал.

— Это уж ты Фоминичне поручи, — хмыкнул Кеша. — Она им про домового расскажет. Мол, он на их лошадях ночью путешествовал. А может, и леший…

Нянька только зубами скрипнула, но ни слова не вымолвила.

— Ну ладно, Фоминична, — сказала Лидия. — Прощай. Не держи на меня зла, и я на тебя держать не стану. Ирине скажи… Скажи, век ее помнить буду. А…

Она осеклась.

— А Алексею Васильевичу велишь что-нибудь передать? — спросила Фоминична.

— Да что ему передавать, — тихо проговорила Лидия. — Ничего не передавай. Только побереги его.

Может быть, сказать про коварную особу?..

Но Лидия только попросила:

— Не мешай им с Ириной. Не мешай!

— Не стану, Богом клянусь! — глухо сказала Фоминична. — Ты это… — Она запнулась. — Ты навсегда уходишь? Или еще воротиться намерена?

Хороший вопрос… Еще кабы ответ знать, совсем хорошо было бы!

— Думаю, что не вернусь, — ответила Лидия.

— Вот и слава богу, — облегченно вздохнула Фоминишна. — Не возвращайся!

Глава 22. Пистолет Флоранс

Прежде чем выйти на большую дорогу около заставы, Лидия долго сидела в кустах, наблюдая. Рассвет уже занимался, и она потихоньку молилась, чтобы Кеша успел добраться до Затеряева затемно. Вообще-то должен был успеть. Они ведь расстались не меньше часа назад (расстались как брат с сестрой — обменявшись прощальным, безысходным поцелуем и сдавленным: «Храни вас Бог, барышня!» — «И тебя храни Бог всегда!»).

Кеша, наверное, думает, что Лидия уже в Москве, а она все еще сидит в этих кустах, продрогшая, замлевшая от неподвижности, и никак не может решиться выйти на дорогу. С каждым мгновением становилось все светлей и решимости оставалось все меньше.

Не исключено, где-то и можно было найти тропу в обход застав, но, сколько хватало глаз, везде стояли, ограждая путь в город, то телеги со спящими на них солдатами, то громоздились, в беспорядке нагороженные, какие-то заборы не заборы, баррикады не баррикады, то завалы из бревен, то некие подобия противотанковых ежей, какими их видела Лидия в фильмах о другой Отечественной войне — Великой Отечественной 41—45-го годов! Сама же дорога была плотно перекрыта пешими и конными французами, которые ко всякому штатскому человеку, будь то мужчина или женщина, бросались целой толпой, не оставляя тому ни малейшего шанса через эту толпу прорваться.

Мужик ли появился с возом капусты, женщина ли с котомкой за спиной — обоих ободрали начисто, пустив возчика пешим, а женщину еще и раздев донага. Ладно хоть никто не принялся насиловать ее прямо тут же, при дороге: может быть, оттого, что она была совсем стара, худа, измождена да еще и кривобока, а может, оттого, что на возах к услугам солдат были какие-то девки попривлекательней, помоложе: во всяком случае, до слуха Лидии оттуда доносились развеселые пьяные крики и визгливый хохот.

В общем, соваться наудачу не было никакого желания: уйдешь, может, и непоруганная, но голая, радости маловато в сентябрьскую стынь!

Нужно было что-то придумать, но что?!

Минуты уходили, а вот в голову не приходило ровным счетом ничего. Лидию снова начало клонить в сон. Вот еще не хватало…

Внезапно она увидела фигуру, которая выбралась из возка, стоявшего неподалеку от заставы, и, погромыхивая котелком, побрела к ручейку, бежавшему на обочине. В ручейке поили коней, умывались, брали воду для того, чтобы тут же, на костре, сварить какой-то немудреный и не слишком-то аппетитно пахнущий завтрак.

Фигура была женская и вид имела очень причудливый из-за надетых на нее меховых вещей, от безрукавки до лисьей шкуры, обмотанной вокруг шеи наподобие шарфа. На женщине было также несколько навздеванных одна на другую юбок, что живо напомнило Лидии недавние события в Затеряеве, а именно, явление дезертиров. На ногах дама волокла валенки. При этом она была простоволоса, и прическа ее представляла собой сущее воронье гнездо: полуседые, давно не чесанные патлы торчали в стороны.

Если судить по одежке, ее очень даже просто можно было принять за сбежавшую из «желтого дома», как назывались в ту пору психиатрические лечебницы, когда бы не вполне разумное, острое, внимательное выражение опухших от перепою, но все еще ярких черных глаз.

Батюшки! Лидия даже головой от удивления покачала. Да ведь это Флоранс! Маркитантка Флоранс! Что с ней сталось за какие-то три недели в Москве! Совсем одичала, и вид теперь не столько устрашающий, сколько отчаявшийся.

Ну что ж, хоть она и страшна, и отвратительна, а ума ей не занимать. Отсюда и отчаяние, что понимает: армия накрепко завязла в России, и пора уносить ноги! Но ведь маркитантка одна, сама по себе, без армии, не выживет, вот и сидит Флоранс в Москве, пробавляясь, конечно, грабежами всего, что плохо лежит, приторговывая водкой, которую удается раздобыть, а если не удается, то и бизнес летит псу под хвост.

Лидия как в воду смотрела: какой-то пьяный до синевы, закутанный в плащ, дрожащий то ли с перепою, то ли от утреннего холодка солдатик подбежал к ней и заорал:

— Флоранс! Вина! Водки! У меня в горле пересохло!

— Выпей воды, — огрызнулась маркитантка. — Вы вчера прикончили все мои запасы.

— Ну так сделай новые! — вполне резонно заявил солдат. — Не то мы вышвырнем тебя вон. Зачем нам нужна маркитантка, у которой нет водки? Думаешь, за тебя кто-нибудь заступится? Ты уже стара и никому не нужна! Да еще и водки у тебя нет!

Флоранс резко повернулась, отшвырнула котелок, выхватила из-за цветастой шали, заменявшей ей пояс, заряженный пистолет и выпалила прямо в лицо обидчику.

Он рухнул, где стоял, а она подобрала свой котелок и спокойно продолжила путь к ручью.

На выстрел никто не бросился, никого жуткая сцена не взволновала, однако Лидии было отлично видно, какое мрачное лицо у Флоранс. Зачерпывая воду и умываясь (вернее, осторожно размазывая две-три капли воды по носу), она ворчала, обращаясь сама к себе:

— Ишь ты, водки им! А где я им возьму водку?! Во всей Москве не осталось ни одного неразграбленного погреба, ни одной лавки. А вино… Да разве в этой стране можно найти порядочное вино?! Конечно, и непорядочное сошло бы, так ведь и его нет!

В голосе ее звучало истинное отчаяние. И тут Лидию осенило!

— Я знаю, где найти погреб с вином, — довольно громко, чтобы расслышала Флоранс, сказала она и тут же плашмя рухнула наземь на случай, если маркитантка чересчур перепугается и выпалит на голос из второго пистолета, все еще торчащего у нее за поясом.

Однако выстрела не последовало. То ли пистолет был не заряжен, то ли Флоранс заинтересовалась больше, чем перепугалась.

— Кто тут? А ну, выходи! — приказала она. — Выходи, а не то я кликну солдат, и тебя выволокут на свет божий силой!

Впрочем, она не повышала голос, и Лидия поняла, что особого шума можно не бояться.

Поднялась, натянула поглубже капюшон епанчи, а потом выбралась из кустов.

Черные глаза изучали ее с холодным любопытством:

— Ты кто ж такая?

— Я монахиня, — не моргнув глазом, заявила Лидия, вспомнив недавнее прошлое. — Наш монастырь сгорел, я бы хотела вернуться в Москву.

— Монахиня, которая говорит по-французски? — недоверчиво пробормотала Флоранс. — И знает, где можно найти вино? Знает само это греховное слово?!

— Я не родилась в клобуке, — ответила Лидия со всем возможным спокойствием. — Поэтому о многом знаю! Мой брат был виноторговец, он бежал из Москвы еще второго сентября, в перед отъездом зарыл несколько бочек лучшего своего вина в подвале своего дома, неподалеку от Красной площади. Если хочешь, я покажу тебе, где этот дом.

— Какая неслыханная щедрость… — пробормотала Флоранс недоверчиво. — С чего бы это?

— Неужели непонятно? — пожала плечами Лидия. — Я хочу вернуться в Москву, к родственникам. А как мне пройти через заставу? Разденут, оберут до нитки, да еще и изнасилуют!

— Тебя-то? — окинула ее наметанным взглядом Флоранс. — Непременно. Можешь даже не сомневаться. Говорят, ваши женщины спасаются от насильников на кладбищах, между трупами. А две дочери какого-то священника кинулись с обрыва в реку, лишь бы уберечь свою невинность. Ну и очень глупо, по-моему! Хотя что возьмешь от вас, русских, нации варваров?! Вы глупы и фанатичны…

Лидия слушала молча, только ноздри чуть раздувались.

Что ждет Флоранс? Замерзнет она в каком-нибудь лесу или погибнет при переправе через Березину?

Уголок рта Лидии чуть дрогнул в злорадной усмешке…

— Ну, предположим, я отвезу тебя в Москву, — вдруг сказала Флоранс. — Но кто может поручиться, что ты не обманешь меня и вино действительно окажется там, где ты говоришь?

— Никто, — честно призналась Лидия. — Совершенно никто. Может быть, его уже выпили солдаты вашей великой армии. Хотя я уверена, что нет. Брат спрятал его очень хитро. И разве у тебя есть предложение получше?

— Наглая девка, — проворчала Флоранс. — Ты очень наглая девка! А может быть, ты — поджигательница, которая хочет обманом пробраться в Москву, чтобы…

Она вдруг умолкла и покачала головой:

— Хотя нет. Там уже больше нечего поджигать. Вы и так сожгли все, что можно и что нельзя.

Лидия опустила голову. Она могла бы сказать, что знаменитый приказ губернатора Москвы Ростопчина, о котором она читала в исторических романах: сжигать все, чтобы не досталось врагу! — всегда приводил ее в ужас. Он и сам сжег свое имение… Вот уж прав был Марше: волк отгрызает попавшую в капкан лапу…

Однако то, что Лидии пришлось увидеть в Москве, оказалось куда кошмарнее самых изощренных ее кошмаров.

Там и сям слышны были выстрелы. Да неужели в городе еще осталось какое-то сопротивление?!

Флоранс, словно почувствовав удивление Лидии, невесело ухмыльнулась:

— Это ничего. Это не боевая перестрелка. Наши солдаты не дадут появиться ни голубю, ни галке — сейчас подстрелят.

«Голодный француз и вороне рад», — вспомнила Лидия и снова усмехнулась про себя.

Вдруг неподалеку ударил колокольный звон. Она встрепенулась было… но нет, это не службу служили: в церкви стояли лошади, а на колокольне развлекались перезвоном два пьяных солдата.

Везде было все голо, все черно, только торчали трубы да печи обгорелые, да виднелись закопченные своды, подпертые столбами, да подвалы, а жилая часть домов вся выгорела.

Тут и там лежали прямо на улицах мертвые тела, уже почернелые, но их никто не хоронил. Валялись и мертвые лошади, и улицы были словно бы затянуты смрадом разложения.

Лидия не сразу заметила, что беспрестанно крестится, — так страшно было. Флоранс, которая, конечно, нагляделась ужасов в этой жизни куда больше, чем Лидия, Флоранс, которая была homo belly, femina belly[12], тоже сидела молча, с поджатыми губами, и щеки ее словно бы сразу ввалились.

По улицам проходили маршем отряды, и выглядели они вполне браво, но то и дело попадались отдельные личности, при виде которых Лидия даже о страхе своем забывала. Это была просто фантастика какая-то! В первые минуты показалось, будто она видит нелепейший из снов или очутилась на нелепейшем из маскарадов. Перед ней мелькали люди в шлемах, украшенных чрезмерно высокими плюмажами; кто-то был в бухарском халате, кто-то наряжен татарином или турком; кто-то напялил на себя латы времен Крестовых походов… Лидия где-то читала, что среди прочего французами разграблены были театральные костюмерные — не результат ли этого грабежа она видит перед собой? А впрочем, действуя по принципу: что на мне, то мое, — французы напяливали на себя все, что попадалось под руку, оттого и можно было увидеть усатого гренадера в священных ризах и треугольной шляпе, или другого — в женском салопе и с епитрахилью на шее, или третьего — в мантилье, шароварах и в каске, четвертого — в дьяконской рясе и огромной бобровой шубе…

Вдруг масса народу вся куда-то повалила с радостными криками.

— Что случилось? — взволновалась и Флоранс. — Куда это они ринулись? Уж не Кутузов ли пришел сдаваться?!

Лидия, которая отлично знала, что не может быть того, чего не может быть никогда, посмотрела на нее с насмешливой жалостью.

Впрочем, причина такого ажиотажа мигом разъяснилась: оказывается, французская труппа, еще остававшаяся в Москве, давала новую комедию, и все валили туда. Кричали также, что в каком-то доме на Арбате будет нынче бал, для иллюминации раздобыли целый сундук церковных свечей, так что можно хорошенько повеселиться.

— Пошли танцевать! — заорал какой-то гренадер, помахав Лидии. — Где ваши барыни? Где ваши девицы! Нам не с кем танцевать!

Она сердито отвернулась. Но губы у нее против воли разъехались в усмешке.

Ну в самом деле, это было смешно!

Неказистая лошадка, впряженная в повозку Флоранс, бодро топала дальше и дальше.

— Как ты думаешь, подвал разграблен или нет? — волновалась маркитантка. — Честное слово, если там ничего нет, я тебя пристрелю! — Она похлопала по своему пистолету, все еще торчащему за поясом. И тотчас захохотала: — Да ты не бойся! Он не заряжен. Я верю, что мне повезет! Мне уже случалось находить самые настоящие клады! Многие из русских, уходя из Москвы, зарыли свое добро на огородах. Но среди наших солдат есть крестьяне, они хорошо знают землю, а потому внимательно приглядывались по утрам: не виден ли где легкий пар? Там и копали, потому что земля взрыта была, но еще с другой землей не смешалась, и вот по утрам, после холодной ночи, как будто легонький пар от нее идет, а днем ничего не разглядишь. Но ты не поверишь, на какие хитрости идут иной раз люди, какие бывают выдумщики! Один англичанин, который жил здесь, в Москве, не знал, как спасти свое имущество. Уже мы вошли в город, а он еще не успел его припрятать. И тогда он вырыл глубокую яму, опустил на дно свои сундуки на два аршина, а сверху на них положил убитого французского солдата. Сам ли он убил его, нашел ли труп, сие неведомо. Ну, наши приметили, что в этом месте вскопано, начали рыть, надеясь поживиться, да увидали мертвеца в форме и оставили работу, думая, что это просто могила, больше ничего. И кабы не было у того англичанина подручного немца, который нам клад и выдал, так бы никто ничего и не нашел. — Флоранс захохотала и нетерпеливо спросила: — Ну, долго еще?

— Уже приехали, — медленно ответила Лидия.

Собственный голос доносился до нее как бы издалека. Странное, неведомое прежде ощущение овладело ею! Она не узнавала мест, да и невозможно было узнать эти обгорелые остовы домов и деревьев в бледном свете сумеречного дня, а между тем совершенно точно знала, что уже бывала здесь, что шла этими улицами, когда выбралась из подвала. Словно бы кто-то вел ее, совершенно безошибочно указывая дорогу.

И самое, самое странное было в том, что она этому совершенно не удивлялась!

— Теперь сюда.

— Куда? — удивилась Флоранс. — Тут же сгорело все!

— Поворачивай коня! — велела Лидия. — Вот… здесь, да, здесь!

Это дерево — черное, закопченное — она узнала его, хотя узнать его было невозможно. С него упал обгорелый узел, чуть не задев Лидию. Вот сюда упал! Вот она — дверь в подвал!

— Гляди-ка, и впрямь нашла! — удивилась Флоранс, спрыгивая с козел. — А ну-ка…

Она с силой рванула дверь — силища в этих руках была не женская! — да так и ахнула, вглядываясь вниз:

— Diablerie! Дьявольщина! Что там такое?

Лидия посмотрела… Словно бы какое-то белое облако вздымалось снизу… Да ведь это пух и перья!

Она вспомнила, что, попав в подвал впервые, увидела наваленные кругом подушки и перины. Да ведь это их вспороли и выпотрошили. Зачем?

Опершись на руки, Лидия спрыгнула и тут же погрузилась в пух и перо, словно в воду, по пояс. Сделала несколько шагов и разглядела глубокий пролом в стене.

То самое место, куда добросердечный барин Петр Иваныч прятал и свои, и соседа Шалабанова сундуки, несмотря на то что слуга его Проша немало ему на это пенял. Лидия помнила, что стена почти вся была заложена, а теперь — этот пролом. Да ведь оттуда все добро вытащили, а матрасовки и наперники выпотрошили, чтобы в них уложить награбленное. Вот почему подвал полон пухом и пером.

Да, смело можно сказать, что от вещей Петра Иваныча пух и перья полетели…

— Ну что там? — раздался голос, и Лидия обернулась к Флоранс, свесившейся сверху, со двора:

— Ничего. Все разграбили!

— Quoi? — вопросила Флоранс с изумлением. — Что?

И Лидию вдруг как ударило: да ведь Флоранс говорила по-французски, а тот, первый голос звучал по-русски!

Кто-то еще есть в подвале, кроме них!

Но где, где говорят?

Да вот здесь. За стеной!

— Ну что там?

— Да сам не пойму. Я свет хотел только в коридоре вырубить. А он взял да и выключился в кабинетах тоже. Ну и сигнализацию обесточило, конечно. И даже аварийная система вылетела. Сейчас уже пультовая охрана едет… А я что, виноват? Наверное, где-то на подстанции авария, а все шишки на меня! Погоди, тут ступеньки, будь осторожней.

До Лидии долетел звук шагов. А затем она увидела, как на темной стене наливается светом вертикальная линия. Потом горизонтальная. И еще одна вертикальная. И опять горизонтальная…

Да что такое?

Ничего особенного. Очертилась дверь.

Лидия рванулась вперед, и тут случилось нечто странное. Дверь не приоткрылась чуть-чуть, а сразу распахнулась во всю ширину.

Лидию ударил по глазам яркий свет, она зажмурилась, а потом ощутила, что ее словно бы тянет вперед, в этот чрезмерно яркий, жгучий свет.

— Стой! — раздался голос Флоранс.

Лидия оглянулась.

Флоранс уже спустилась в подвал и стояла теперь совсем близко:

— Ты мне голову морочила, а теперь удирать?! Ну нет!

И она навела на Лидию пистолет.

— Ты же сказала, что он не заряжен… — пробормотала Лидия.

— А вот сейчас ты узнаешь, заряжен он или нет! — выкрикнула Флоранс и нажала на курок.

Огонь ударил в лицо Лидия, и она упала прямо в слепящий свет.

Глава 23. Авантюристка

— Так что там с вами случилось-то, в музее, я так и не понял? — спросил Алексей Рощин.

— Да я и сама не поняла, — пожала плечами Лидия. — Я спустилась в подвал, разыскивая хранителей. Монтер предупредил меня, что будет выключен свет. Но я думала, это еще не скоро произойдет. А он раз — и погас. И я, видимо, оступилась на ступеньках. Ну и… скатилась с лестницы. Ударилась головой, потеряла сознание. Очнулась…

— Гипс, — мрачно пошутил Рощин.

— Да нет, без гипса обошлось, — так же мрачно улыбнулась Лидия. — Очнулась — рядом стоят монтер, какие-то женщины… Они меня нашли. Наверное, минут пятнадцать я без памяти провалялась, но ничего, обошлось, даже шишку не набила.

— Соболезную, — проворчал Рощин.

— Да что вы! — усмехнулась Лидия. — Наоборот, радоваться надо.

— А что вы на меня так смотрите? — вдруг резко взглянул на нее Рощин.

— Как — так?

Лидия приняла самый независимый вид. На самом деле Рощин был прав, конечно. Она на него смотрела… смотрела, да еще как!..

И неудивительно, если учесть… если вспомнить, что с ней было!

Что было у нее с…

Да было ли?! Или все происшедшее не более чем бред, дьявольский коктейль, который намешало ее чрезмерно буйное воображение?

Прошло пятнадцать минут… прошло три недели?!

Страшно даже подумать. И невозможно не думать.

— Теперь о вашем отчете, Лидия Александровна, — решительно кашлянув, проговорил Рощин.

— Вы его уже прочли?

— Ну а что такого? Там особо читать нечего.

— Так-таки нечего?! — обиделась Лидия.

— Так-таки нечего, — отрубил Рощин. — Вы все-таки авантюристка, первое мое о вас впечатление было правильным. Вам бы романчики дамские писать! Нет, правда. Захватывающий сюжет сложили. Но ведь… это плагиат.

— Что-о?! — Лидия даже привскочила на стуле.

— Ну конечно! — снисходительно ухмыльнулся Рощин. — Основную канву я за вас придумал, а вы только расцветили ее деталями. Ведь это я вам сказал, что некая Ирина Михайловна (вы придумали ей фамилию — Симеонова) была влюблена в моего предка, Алексея Васильевича Рощина и вышла за него замуж. А потом, после его смерти или гибели, стала женой этого Сташевского. Вот канва. Что и говорить, вы очень красивых узоров понавышивали. Но такого в жизни не бывает, понимаете? Таких совпадений не может быть. Это роман — он и есть роман. Нет, главное, даже предок моего французского компаньона Виктора Марше оказался в той же самой усадьбе, где жили Алексей и Ирина! Смех! И его вы туда приляпали! И он принудил Алексея жениться на Ирине, чтобы он сам, Марше, мог овладеть сестрой Ирины, Жюли… Ой, ну просто плохой сериал какой-то.

— Плохой?! — не веря своим ушам, повторила Лидия.

— Да прямо караул, — с отвращением сказал Рощин. — Алексей провел с Ириной ночь. Они зачали сына, потом Алексей каким-то образом погиб… кстати, вы забыли придумать неведомую коварную особу, которая его погубила! А Сташевский, за кого потом (ну какая глупость вся эта история с его похищением! Как все это надуманно!) выйдет Ирина, был на дуэли с Марше только ранен… А Жюли исчезла неведомо куда… Ну «Санта-Барбара», ей-богу!

— Вы что, смотрели «Санта-Барбару»? — удивилась Лидия.

— А что, кто-то ее не смотрел? — угрюмо буркнул Рощин. — Моя мать ни одной серии не пропускала, ну и я иногда… поглядывал на экран. Ее изругали все, кто мог, за нелепости, но это, на мой взгляд, просто шедевр по сравнению с вашим отчетом. Я ни одному слову поверить не могу, понимаете? Как это говорил Люк Бессон: «Не верю!»

— По-моему, это Станиславский говорил, — пробормотала Лидия, которая тоже не верила — своим ушам.

— Да какая разница?! — раздраженно передернул плечами Рощин.

— Нет, ну в самом деле, никакой, — покорно согласилась Лидия.

— Ну признайтесь, Лидия Александровна, вы просто все это сочинили. Ведь ничего документально не подтверждено, вы не приложили ни одной архивной копии, вообще ничего. Авантюризм чистой воды! Честно говоря, я вообще не знаю, за что тут должен платить. — Рощин раздраженно пожал плечами. — Если бы я хотел не родословную, а дамский роман, я бы заказал его этой, как ее… ну, у нас в Нижнем писательница живет… Алена Дмитриева, вспомнил. У нее и то более достоверно получилось бы, чем у вас! Но там бы я хоть знал, что это — художественный свист, а вы… вы мне сознательно морочили голову! Короче, Лидия Александровна, давайте поступим так: я не стану требовать от вас возврата аванса, черт с ним, но основной гонорар платить не буду. Вы можете на меня обижаться, если вам угодно…

— Да не собираюсь я на вас обижаться, — пожала плечами Лидия. — За что?!

— Ч-ч-черт… — с досадой проворчал Рощин. — Как это все по-дурацки вышло… Я еще в прошлый раз, когда от вас уходил, думал: надо это прекратить. Надо забрать у вас этот заказ, нельзя путать деловые отношения и…

— И? — очень удивилась Лидия.

— И…

Рощин с силой стукнул кулаком в стенку.

— И то, что вы мне понравились. Понятно? Я хотел вас пригласить в ресторан, что ли… познакомиться как-то поближе, узнать вас получше… Ну и вообще… а получилось, что я для вас просто работодатель, который…

Он вдруг напрягся, глядя в глаза Лидии:

— Или… Или не только?..

Как они похожи. Как они похожи! Эти синие глаза, темные волосы, эти черты…

Так близко. И так недостижимо!

— Да нет, Алексей Васильевич, я к вам прекрасно отношусь, — сказала Лидия фальшивым голосом. — Но я предпочитаю устанавливать с клиентами сугубо деловые, официальные отношения.

Рощин даже покачнулся.

Ничего подобного он, конечно, не ждал!

— Отлично. Как пожелаете. Так и договоримся. Всего доброго.

Он вышел. Дверь хлопнула. Через мгновение внизу раздраженно взревел мотор.

Рощин уехал.

— Вышиб дно и вышел вон… — пробормотала Лидия.

Да… интересный поворот событий, конечно. А может, зря она сказала нет?

Нет, не зря. Все-таки она была любовницей прапрапрадеда Рощина, а потому в его объятиях испытывала бы к нему слишком уж родственные чувства. А это, пожалуй, не способствует любовной пылкости.

Так что — однозначно нет!

Как говорится, не судьба…

Тем паче что Рощин прав. Отчет вышел какой-то… чрезмерно пылкий и очень напоминающий дамский роман. И коварную убийцу Лидия так и не нашла…

Ох, надо поскорей забыть, забыть все это… как страшный и прекрасный сон!

Забыть!

Эпилог

Москва, 20 сентября 1814 года

Моя дорогая, моя ненаглядная кузина!

Спешу поздравить тебя с рождением сына, этого милого ангела. Какое счастливое событие! Благодарение Богу, что здоровье твое и маленького Алексея хорошо, что ты благополучна после столь тяжелых родов. Не могу передать, что я ощутила, когда узнала, что ты назвала ребенка этим святым, священным для меня именем! Впрочем, это имя священно и для вас. Я помню, на вашей свадьбе Василий сказал, что отныне все старшие сыновья в его роду будут непременно зваться только так — в честь моего обожаемого покойного супруга и его старшего брата, — но все же могла родиться девочка… К счастью, сын, сын у вас, и на свете появился новый Алексей Васильевич Рощин. Я желаю ему сделаться таким же красавцем и молодцом, каким был его покойный дядюшка. Хочется только верить и надеяться, что век его окажется длиннее, что он и сам станет отцом многих сыновей и дочерей и продолжит ту традицию, которая основалась с его рождением.

Ты просила меня написать, как я живу? Что тебе сказать… Сегодня два года, день в день, как свершилось самое страшное, самое печальное событие в моей жизни: я лишилась своего обожаемого супруга.

Называть Алексея супругом мне привелось только в ночь, которую мы провели… мы провели как брат и сестра. Он не прикасался ко мне. Он всю ночь стоял у двери и вслушивался в звуки, которые приносила к нам ночь.

Никогда этого не забуду, воспоминания о той ночи приходят ко мне вновь и вновь.

Я понимала, что происходит в его душе. Алексей не мог ни о чем думать, кроме как о том, что в одной из комнат нашего старого дома его жизнь выкупала у врага женщина, которую он любил.

А утром мы узнали, что она исчезла. Неожиданно появилась она в нашем доме, в нашей судьбе — и так же неожиданно исчезла. Где она, куда ушла, этого не знает никто. Думаю, мы никогда этого и не узнаем, да и не попытаемся узнать.

Марше был в ярости, но оказался человеком чести. Он стрелялся со Сташевским, оба были ранены: доктор — в живот, Марше — в левую руку. Он собирался исполнить свое слово и уехать из нашего дома, однако Алексей не дал ему этого сделать. Ударил француза по лицу…

И тут Марше словно обезумел! Он схватил второй пистолет, который еще оставался заряженным… и одного выстрела ему хватило, чтобы сделать меня вдовой. Он попал Алексею прямо в сердце.

И разбил мое, как я думала, навеки…

Моя дорогая Жюли, какое счастье, что Бог не привел тебе пережить этих страшных потрясений, которые выпали на долю Москве и москвичам! Право, не найти среди жителей нашей древней столицы ни одного человека, чья судьба не была бы разрушена! Люди с превеликим трудом возвращаются к жизни, многим негде жить… На счастье, наш дом цел, мне было где поселиться с Фоминичной. Я бы не смогла больше оставаться в Затеряеве. Два года я туда не езживала, не знаю, когда наберусь душевных сил заглянуть туда вновь, однако часто вижу во сне этот прекрасный, просторный дом и сад с одичавшими яблонями и смородиной, заплетенной крапивою. Мы там гуляли втроем: я, Алексей и она…

Она!

Вчера я видела сон. Снилось, будто прохожу я через сад и оказываюсь на высоком берегу нашей реки. Ветер гонит сизую волну, солнце сияет, а вдоль воды тянутся следы — мужские и женские. Они сходятся с разных сторон берега, потом некоторое время тянутся вместе, словно сплелись в объятии, а затем снова расходятся в разные стороны, чтобы не встретиться никогда. Это словно бы история любви, которая протекала на моих глазах.

Я проснулась оттого, что глаза мои были влажны. И не скоро смогла уснуть вновь…

Жизнь порою так жестока к любящим сердцам! Ах, моя дорогая Жюли, какое счастье, что ты не знала и не узнаешь этого!

Храни тебя Бог от печалей и болезней — тебя, твоего мужа и вашего сына, увидеть которого я так жажду. Мне кажется, его глазами взглянет на меня человек, которого я так любила — и который любил не меня. Он любил ту, которую ты, впервые услышав эту историю, с возмущением именовала авантюристкой и сказала, что я могу назвать именно ее коварной убийцей Алексея, ведь он ударил Марше по лицу из-за нее, а значит, погиб из-за нее… из-за нее искал он смерти!

Цена, которую эта женщина заплатила за жизнь Алексея, оказалась для него чрезмерно высока.

Он не пожелал оставаться у нее в долгу…

Любила ли она его? Об этом известно только ей…

Моя дорогая кузина, непременно скажи привет Василию — от меня и от доктора Сташевского. Да, он снова в Москве!

Кстати, должна тебе сообщить, что, если бы не рождение маленького ангела, из-за коего ты долго не сможешь теперь отправиться в какое-нибудь путешествие, не миновать бы вам с Василием приехать в Москву в самом скором времени. Я решила все же принять приглашение господина Сташевского и сделаться его женой. Он прав — нельзя бесконечно жить прошлым. Я все это понимаю. Мне тоже хочется жить, жить, любя и принимая любовь, которая обращена лишь ко мне одной! Адам-Людвиг — замечательный, редкий человек! Милосердный Господь послал мне его в утешение. Я буду ему хорошей женой, я знаю… Он тоже это знает и никогда не упрекнет меня в том, что я приму двойную фамилию, что рядом с венчальным кольцом, которое он наденет мне на палец, я буду носить другое… Я никогда не сниму кольцо Алексея с зашифрованным девизом: «Любовь и долг исповедую я». Много печали связано для меня с этим странным кольцом, но я свято храню эту печаль.

Прощай, моя дорогая. Храни тебя Бог.

Твоя кузина Ирина Рощина.

Примечания

1

Прево (prevot) — во Франции XI–XVIII веков королевский чиновник, обладавший в подведомственном ему административно-судебном округе (превотаже) судебной, фискальной и военной властью.

2

Свобода, равенство, братство (франц.) — лозунги Великой французской революции.

3

Прекрасная барышня (франц.).

4

Так в эпоху террора во Франции назывались фанатичные сторонницы массовых казней, которые являлись к подножию гильотины и старались не упустить ни мгновения происходящего. При этом они беспрестанно вязали чулки на продажу (в описываемое время их носили и мужчины, и женщины), отчего и приобрели свое наименование. Часто они покупали у палача волосы с отрубленной головы жертвы и вплетали их в свое вязанье. Такие чулки считались лечебными, поэтому пользовались огромным спросом. Вязальщицы — одно из самых страшных и уродливых явлений Французской революции конца XVIII века.

5

Так в годы Отечественной войны 1812 года назывались отряды, отправлявшиеся по окрестным деревням за продовольствием.

6

Для опыта (франц.).

7

Шпионка (франц.).

8

Быть в случае означало стать любовником императрицы.

9

Некогда на месте территории Франции располагалась Древняя Галлия. По-латыни галл и петух — галлус. Изображение галльского петуха можно было увидеть уже на античных монетах. Он стал символом Галлии, галлов, а затем словосочетанием «галльский петух» начали называть задиристых, неравнодушных к женщинам французов.

10

В описываемое время этим словом называлось отнюдь не только нижнее или постельное белье, а все, что было белого цвета и использовалось в гигиенических целях, в том числе и перевязочный материал.

11

В описываемое время цветами апельсинного дерева fleur d’orange украшали венок невесты. Поскольку в Россию эти цветы попали из Померании (область в Германии), их часто называли померанцевыми цветами, а апельсины и лимоны — померанцевыми деревьями. Бытовало это название у других народов, например, во Франции: fleur de Pomeranie.

12

Человек войны, женщина войны (лат.).

Content

Елена Арсеньевна Арсеньева
Ключ к сердцу императрицы
(Артефакт-детектив)

Глава 1. Клиент с ключом

Глава 2. Ключ от двери

Глава 3. Прогулка

Глава 4. Новые наряды

Глава 5. Поцелуй с незнакомцем

Глава 6. Попутчики

Глава 7. Старый дом

Глава 8. Первая ссора

Глава 9. Крест на тарелке

Глава 10. Лошадка для домового

Глава 11. Все открою

Глава 12. Говорящий перстень и белые лоскутки

Глава 13. И опять домовой…

Глава 14. И опять не повезло…

Глава 15. Мнимоумершие

Глава 16. Похищение

Глава 17. «Умерла… умерла!»

Глава 18. Мечты и их крушение

Глава 19. Жозеф Марше

Глава 20. Выбор

Глава 21. «Не возвращайся!»

Глава 22. Пистолет Флоранс

Глава 23. Авантюристка

Эпилог

Примечания